Фриц Лейбер

Мечи против колдовства. Сага о Фафхрде и Сером Мышелове. Книга 1

Fritz Leiber

SWORDS AND DEVILTRY

Copyright © 1970 by Fritz Leiber

SWORDS AGAINST DEATH

Copyright © 1970 by Fritz Leiber

SWORDS IN THE MIST

Copyright © 1968 by Fritz Leiber

SWORDS AGAINST WIZARDRY

Copyright © 1968 by Fritz Leiber

© И. Г. Русецкий (наследник), перевод, 2001

© И. А. Кравцова, перевод, 2001

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Мечи и черная магия

Краткое содержание

1. ВСТУПЛЕНИЕ

Об иных мирах, а также о том, как, повстречавшись, два незнакомца нашли, что их что-то связывает.

2. СНЕЖНЫЕ ЖЕНЩИНЫ

О ледовой магии женщин и холодной войне между полами, с изложением затруднительного положения, в коем оказался некий предприимчивый молодой человек, окруженный тремя властными женщинами; кроме того, относящиеся к данному предмету сведения касательно любви между отцом и сыном, отваги артистов и смелости безумцев.

3. ГРААЛЬ СКВЕРНЫ

Беллетристические рассуждения об отношениях между неким белым магом и его последователями обоих полов, подкрепленные рассмотрением ненависти как движущей силы, а также правдивейший рассказ о том, как Мышонок превратился в Серого Мышелова.

4. РАДУШИЕ ПО-ЛАНКМАРСКИ

Вторая и решающая встреча Фафхрда и Серого Мышелова; попутно кое-что о вреде, приносимом нескончаемым ночным смогом и организованным воровством, равно как опьянением и суетностью влюбленных мужчин и женщин, а также о лабиринте чудес и ужасов Города Ста Сорока Тысяч Дымов.

1

Вступление

Отдаленная от нас глубинами времени и неведомых измерений, спит древняя страна Невон, спят ее башни, черепа и драгоценные каменья, спят ее мечи и чары. Изведанные территории Невона сгрудились вокруг Внутреннего моря: на севере – это девственные леса Земли Восьми Городов, на востоке – степь, где кочуют всадники-минголы, и пустыня, по которой медленно идут караваны из Восточных земель и с реки Тилт. На юге же, соединенные с пустыней лишь Зыбучими землями и защищенные Большой Дамбой и Голодными горами, лежат тучные нивы и обнесенные высокими стенами города страны Ланкмар, самой старой и наиболее важной части Невона. А в укромном уголке между нивами, Великой Соленой топью и Внутренним морем, прилепившись к илистому устью реки Хлал, возвышаются толстые стены, скрывающие лабиринты улиц и переулков самого Ланкмара – столицы всей области, кишащей ворами и бритоголовыми жрецами, изможденными магами и дородными купцами, – Ланкмара Непобедимого, Города Черной Тоги. Если верить рунам Шильбы Безглазоликого, однажды ненастной ночью в Ланкмаре сошлись пути двух подозрительных типов, двух затейников-лиходеев – Фафхрда и Серого Мышелова. О месте рождения Фафхрда было нетрудно догадаться по его почти семифутовому росту, гибкому поджарому телу, а также по украшениям из кованого металла и громадному мечу – он явно был варваром из Стылых пустошей, лежащих к северу от Восьми Городов и гор Пляшущих Троллей. О предках же Мышелова вряд ли можно было сказать что-то определенное, глядя на его почти детскую фигуру, серую одежду, клобук из мышиных шкурок, надвинутый на плоское смуглое лицо, и обманчиво-изящную шпагу; однако что-то при взгляде на него наводило на мысль о южных городах, темных улицах и вместе с тем о залитых солнцем просторах. Некоторое время молодые люди с вызовом рассматривали друг друга сквозь черный туман, едва подсвеченный далекими факелами, и вскоре смутно почувствовали, что они – долго искавшие друг друга половинки великого героя и что каждый нашел себе друга, с которым пройдет через тысячи приключений и проживет рука об руку всю жизнь, а может, и множество жизней.

Никому тогда и в голову бы не пришло, что совсем недавно Серого Мышелова звали Мышонком, а Фафхрд учился петь фальцетом, носил только белые меха и, несмотря на полные восемнадцать лет, все еще спал в одном шатре с матерью.

2

Снежные женщины

В самый разгар зимы женщины Снежного клана опять развязали холодную войну против своих мужчин. Похожие в своих белых мехах на привидения, бродили они, почти неразличимые на фоне свежевыпавшего снега, сбивались в кучки, молчали или, в крайнем случае, шипели, как разъяренные призраки. Однако к Залу Богов, колоннами которому служили стволы деревьев, стенами – привязанные между ними звериные шкуры, а потолком – сосновые лапы, они приближаться избегали.

Собирались женщины в большом овальном шатре и там без устали читали нараспев заговоры, грозно выли или молча колдовали, чтобы привязать своих мужей к Мерзлому Стану, заледенить им чресла и наградить жестоким насморком с надсадным кашлем и зимней трясучкой в перспективе. Любой мужчина, по неосторожности вышедший среди бела дня погулять, рисковал быть обстрелянным снежками, а в случае поимки даже получить взбучку – будь он даже скальд или могучий охотник.

А попасть под обстрел женщин Снежного клана было испытанием далеко не шуточным. Швыряли они снежки из-за головы, неумело – это верно, но зато их мускулы были тверды как сталь благодаря постоянной колке дров, обрубке сучьев и мятью кож, даже таких жестких, как кожа снежного бегемота. Кроме того, они иногда предварительно обливали снежки водой и замораживали.

Жилистые, задубевшие от холодов мужчины сносили все это необычайно достойно, вышагивали, словно короли, разряженные в издалека заметные черные, коричневатые или окрашенные во все цвета радуги парадные шубы, пили мертвецки, но зато втихомолку и не хуже илтхмарцев торговали янтарем, серой амброй, видимыми лишь ночью снежными алмазами, блестящими мехами и снежными травами, получая взамен ткани, пряности, вороненое железо, мед, восковые свечи, порох для фейерверков, с ревом сгоравший разноцветным огнем, и другие прелести цивилизованного юга. И все же мужчины старались держаться группками, поскольку многие уже шмыгали носом.

Нет, против торговли женщины не возражали. Их мужчины торговали вполне успешно, и они, то есть женщины, были тут главной заинтересованной стороной. Женщины предпочитали этот род деятельности пиратским набегам, в которые пускались время от времени их здоровяки, удаляясь вдоль восточного побережья Крайнего моря за пределы их женской досягаемости и даже, как порою опасались достойные жены, вырываясь из-под действия их могучего колдовства. Мерзлый Стан был самой южной точкой, до которой когда-либо добирался Снежный клан, проводивший большую часть жизни на Стылых пустошах, в отрогах Великаньего плоскогорья и расположенный еще севернее гряды Бренных Останков, и, таким образом, это зимнее становище давало единственную возможность в году поторговать с предприимчивыми минголами, сархеенмарцами, ланкмарцами, а порой и с каким-нибудь замотанным одеждами по самые глаза жителем пустыни, в громадном тюрбане и чудовищных размеров перчатках и сапогах.

Не возражали женщины и против бражничанья. Их мужья всегда были не дураки хлебнуть медку, эля и даже местного самогона из снежной картошки, гораздо более крепкого, чем все вина и прочие напитки, которые могли предложить им торговцы.

Нет, снежные женщины ярились и ежегодно затевали холодную войну, без всякого удержу применяя физическое и магическое насилие, из-за театрального представления, отважные участники которого с потрескавшимся лицом и заледеневшими конечностями, дрожащие от холода, но с сердцами, учащенно бившимися в предвкушении легкого северного золота и заводной до неистовства публики, всегда приезжали на север вместе с торговцами. Для этого кощунственного и непотребного спектакля мужчины предоставляли Зал Богов (последних, впрочем, это ничуть не смущало) и не пускали на него женщин и подростков; занятые в представлении лицедеи, по мнению женщин, были или грязные старикашки, или еще более грязные, тощие девки с юга, распущенные, как шнуровки их скудных одеяний, когда таковые вообще присутствовали. Снежным женщинам не приходило в голову, что грязная, голая, тощая девка, вся лиловая от гулявших в Зале Богов ледяных сквозняков, вряд ли может стать предметом вожделения, не говоря уж о том, что артистки постоянно рисковали отморозить себе что-нибудь.

Поэтому ежегодно в самый разгар зимы снежные женщины затевали войну с избегающими их величественными мужчинами, прибегая к наговорам, колдовству, слежке и снайперским обстрелам снежками, а нередко даже брали в плен какого-нибудь немощного калеку или неосмотрительного подвыпившего мужа и делали ему хорошую выволочку.

Эта борьба, на первый взгляд комичная, имела и зловещую сторону. Собравшись вместе, снежные женщины приобретали могучую магическую силу, особенно во всем, что было связано с морозом и его проявлениями: гололедицей, внезапными обморожениями, прилипанием кожи к металлу, повышенной хрупкостью разных предметов, угрожающе большими массами снега на ветвях и деревьях, а также чудовищными снежными лавинами. И не было в клане мужчины, который совсем не боялся бы гипнотической силы их голубых, как ледышки, глаз.

Каждая снежная женщина, обычно с помощью товарок, старалась держать своего мужа в узде, внешне предоставляя ему полную свободу; ходили слухи, что иногда непокорных мужей настигало увечье или даже смерть, обычно по какой-либо причине, непременно связанной с холодом. В то же время ведьмовские группировки и колдуньи-одиночки вели между собой жестокую борьбу за власть, в которой самые закаленные и отважные мужчины, даже вожди и жрецы, были всего лишь пешками.

В течение двух торговых недель, а также двух дней, когда давались представления, женский шатер со всех сторон охраняли старые карги и рослые, сильные девушки, а изнутри просачивалось то благоухание, то мерзкая вонь, по ночам в шатре то вспыхивал яркий свет, то было видно лишь прерывистое мерцание и беспрестанно слышалось полязгивание, позвякивание, потрескивание, похрустывание, сопровождавшиеся бесконечными заклинаниями и бормотаниями.

В то утро можно было подумать, что снежные женщины заколдовали все вокруг; погода стояла пасмурная и безветренная, клочья тумана парили во влажном холодном воздухе, постепенно покрывая льдом все, что попадалось им на пути, – кусты и деревья, сучья и ветви и в первую очередь кончики чего угодно – от мужских усов до ушей прирученных рысей. Сосульки были голубые и сверкающие, как глаза снежных женщин, а человек с воображением мог заметить, что и формой своей они напоминали высоких, одетых в белые шубы с капюшонами колдуний, поскольку тянулись вверх, словно языки алмазного пламени.

Этим утром снежные женщины захватили, вернее, чуть было не захватили добычу, о какой можно было только мечтать. Дело в том, что одна из участниц представления то ли по неведению, то ли в порыве безрассудной отваги, а может, прельстившись мягким искрящимся воздухом, покинула безопасный актерский шатер, прошла по хрустящему снежку мимо Зала Богов к пропасти и оттуда, между двумя купами гигантских вечнозеленых деревьев, покрытых снеговыми шапками, двинулась к естественному каменному мосту, от которого некогда начиналась старая дорога на Гнампф-Нар, пока более полувека назад не обрушилась средняя его часть длиною в пять человеческих ростов.

Немного не дойдя до загибающегося вверх края опасного обрыва, она остановилась и долго смотрела на юг сквозь клочья тумана, который вдали выглядел более плотным и походил на шерстяные очески. Далеко внизу заснеженные верхушки сосен на дне каньона Пляшущих Троллей казались совсем крошечными, словно шатры ледовых гномов. Взгляд девушки неспешно скользнул по каньону, от его устья на востоке, мимо самого узкого места у нее под ногами и дальше, туда, где он, расширяясь, поворачивал на юг и скрывался из виду за остатками бывшего каменного моста на противоположной стороне. Затем она окинула внимательным взглядом новую дорогу – та начиналась прямо за актерскими шатрами и, сильно петляя, в отличие от гораздо более прямой и короткой старой дороги, спускалась в каньон и пропадала среди тянувшихся к югу зарослей сосен.

По тоске, сквозившей во взоре девушки, можно было бы подумать, что это глупенькая, скучающая по дому субретка, которая уже сама не рада, что согласилась поехать в это турне, от которого кровь стынет в жилах, и мечтает теперь лишь о жарком, кишащем блохами актерском пристанище где-нибудь поюжнее Земли Восьми Городов и Внутреннего моря – если бы не спокойная уверенность ее движений, гордый разворот плеч да не опасное место, выбранное ею для созерцания пейзажа. А место это было опасным, и не только в прямом смысле, но и своею близостью к женскому шатру, да и вообще на него было наложено табу: когда в свое время часть моста обрушилась, здесь нашли свою смерть вождь племени с детьми, а лет сорок назад временный и уже деревянный мост провалился под тяжестью повозки торговца спиртным. Спиртное он вез крепчайшее – потеря достаточно серьезная, чтобы объяснить строгость наложенного табу, которое включало запрет отстраивать мост заново.

И словно всех этих трагедий оказалось недостаточно, чтобы умилостивить ненасытных богов и сделать табу абсолютным, всего два года назад искуснейший лыжник, каких в Снежном клане не рождалось уже много лет, некий Скиф, разгоряченный изрядным количеством выпитой снеговухи и ослепленный гордыней, решил попробовать перепрыгнуть каньон со стороны Мерзлого Стана. Разогнавшись до невероятной скорости и изо всех сил оттолкнувшись палками, он взмыл в воздух, словно ястреб, однако не долетел до противоположного заснеженного склона буквально на локоть, врезался носками лыж в скалу и канул в каменистые пучины каньона.

Погруженная в мечты актриса была одета в длинную шубу из рыжих лис и подпоясана легкой позолоченной бронзовой цепочкой. Ее зачесанные кверху прекрасные каштановые волосы успели уже покрыться изморозью.

Судя по тому, что девушка выглядела стройной даже в шубе, телом она была тоща или, во всяком случае, достаточно худа и мускулиста, чтобы соответствовать представлениям снежных женщин об актрисах, но зато росту в ней было около шести футов, а поскольку таких высоких актрис не бывает, это обстоятельство было еще одним оскорблением в адрес рослых снежных женщин, которые молчаливой белой шеренгой приближались к девушке сзади.

Но тут под чьей-то неосторожной ногой скрипнул промерзший снег.

Актриса обернулась и, не раздумывая, побежала туда, откуда пришла. Вначале наст начал ломаться у нее под ногами, и она замешкалась, но потом быстро сообразила, что по нему нужно не бежать, а скользить.

Девушка высоко подобрала полы своей рыжей шубы. Под нею оказались высокие меховые сапожки и ярко-алые чулки.

Снежные женщины понеслись за нею, на ходу обстреливая актрису своими твердыми как камень снежками.

Один из них угодил девушке в плечо, и она обернулась. Это была ошибка.

Тут же один снежок угодил ей в подбородок, прямо под ярко накрашенную нижнюю губу, и другой – в лоб, над самой бровью.

Актриса обернулась лицом к преследовательницам, и еще один снежок с силою вылетевшего из пращи камня врезался ей в живот, отчего она, с сипом выпустив воздух из легких, согнулась в три погибели.

Через секунду девушка рухнула в снег. Грозя голубыми очами, женщины в белом ринулись к ней.

В этот момент высокий человек, худощавый и черноусый, в коричневатой стеганой куртке и небольшом черном тюрбане, отделился от заиндевелой, покрытой шершавой корой живой колонны Зала Богов и бросился к упавшей женщине. Наст ломался под ним, но сильные ноги быстро несли незнакомца вперед.

Внезапно он от изумления резко сбавил ход: мимо него пронеслась какая-то высокая белая фигура, да так быстро, словно сам он стоял на месте; на секунду незнакомцу показалось, что эта фигура бежит на лыжах. Затем у него промелькнула мысль, что это одна из снежных женщин, однако, увидев, что одета фигура не в шубу, а в короткую меховую куртку, мужчина в тюрбане решил, что это все же представитель мужской половины Снежного клана, хотя никогда раньше не видел их одетыми в белое.

Необычная проворная фигура продолжала скользить, опустив подбородок и стараясь не смотреть в сторону снежных женщин, словно опасаясь встретиться с их гневными голубыми глазами. Когда фигура поспешно присела подле упавшей актрисы, из-под капюшона высыпалась копна длинных рыжевато-белокурых волос. По ним, равно как по стройной осанке их обладателя, человек в черном тюрбане на секунду подумал, что это одна из снежных девушек, горящая желанием нанести первый удар.

Но тут его взгляд упал на твердый мужской подбородок и два массивных серебряных браслета – из тех, что мужчины Снежного клана привозили из пиратских набегов. Подхватив актрису на руки, юнец заскользил с нею прочь от снежных женщин, которым оставалось лишь лицезреть обтянутые алыми чулками ноги их несостоявшейся жертвы. По спине спасителя застучал град снежков. Он чуть покачнулся, но тут же снова заспешил вперед, так и не поднимая головы.

Самая высокая из снежных женщин, с осанкой королевы, красивым, но изможденным лицом и седыми разметавшимися волосами, резко остановилась и воскликнула низким голосом:

– Вернись, сын мой! Слышишь, Фафхрд, вернись немедленно!

Юнец чуть заметно кивнул понуренной головой, но бега не замедлил. Не оборачиваясь, он прокричал в ответ довольно высоким фальцетом:

– Я вернусь, досточтимая матушка моя Мора, но позже!

Остальные женщины заголосили:

– Вернись немедленно!

Причем кое-кто добавлял:

– Распутный юнец! Бич доброй матушки Моры! Бабник!

Коротким жестом руки, обращенной ладонью вниз, Мора остановила их и властно объявила:

– Мы подождем здесь.

Помедлив, человек в черном тюрбане направился за скрывшейся из вида парой, время от времени настороженно поглядывая в сторону снежных женщин. Как правило, на торговцев они не нападали, но ведь кто там разберет этих варваров?

Фафхрд добрался до актерских шатров, раскинутых вокруг утоптанной площадки, которая находилась за алтарной частью Зала Богов. На ее дальнем от пропасти краю стоял высокий конусообразный шатер владельца театра. За ним – шатры самой труппы, формой несколько напоминающие рыбин и разделенные на мужскую и женскую половины. У самого каньона Пляшущих Троллей находился средних размеров шатер, полукруглая крыша которого была натянута на дугах. Прямо над шатром протянулась могучая заиндевелая ветвь вечнозеленого снежного платана, которую с другой стороны уравновешивали ветки поменьше. В передней стенке шатра располагалась зашнурованная дверь, которую Фафхрду никак не удавалось развязать, поскольку он держал на руках безжизненное тело актрисы.

К Фафхрду уже спешил пузатый старикашка, двигавшийся, как ни странно, по-юношески упруго. Он весь был увешан дешевыми позолоченными побрякушками, даже его длинные усы и козлиная бородка, обрамлявшие грязнозубый рот, посверкивали золотыми искорками. Воспаленные черные глазки с большими мешками под ними слезились, однако смотрели весьма пронзительно. На голове у старикашки покоился громадный фиолетовый тюрбан, увенчанный золоченой короной, которая была усеяна кусочками горного хрусталя, которые должны были изображать бриллианты.

За ним шел тощий однорукий мингол, далее жирный восточный человек с громадной черной бородой, от которой несло паленым, и завершали шествие две костлявые девицы; несмотря на раздираемые зевотой рты и плотные одеяла, в которые они были завернуты, актрисы явно были все время начеку, словно подзаборные кошки.

– Ну что тут еще? – осведомился предводитель, окинув своими бегающими глазками Фафхрда и его ношу. – Влана убита? Изнасилована и убита, не так ли? Так учти же, злодейский недоросль, ты жестоко поплатишься за свои забавы. Возможно, ты не знаешь, кто я такой, но скоро узнаешь. Уж будь уверен, я потребую от ваших вождей возмещения убытков! И солидного! Я пользуюсь большим влиянием, можешь не сомневаться. Быть тебе без этих твоих пиратских браслетов и цепи, что болтается у тебя на шее! Семья твоя пойдет по миру, да и все родственники тоже. А вот что они с тобой сделают…

– Вы – Эссединекс, хозяин театра, – авторитетно прервал его Фафхрд, фальцет которого, словно труба, прорезал хриплый баритон старика. – А я – Фафхрд, сын Моры и Нальгрона – Разрушителя Легенд. Танцовщица Влана не изнасилована и не мертва, ее просто оглушили снежками. Это ее шатер. Откройте его.

– Мы сами позаботимся о ней, варвар, – заявил Эссединекс, но уже более спокойно, несколько удивленный и устрашенный педантической точностью, с которой молодой человек разложил по полочкам, кто есть кто и что есть что. – Давай ее сюда и проваливай.

– Я сам уложу ее, – не сдавался Фафхрд. – Откройте шатер!

Эссединекс пожал плечами и кивнул минголу, который, с язвительной ухмылкой развязав шнуровку входа с помощью пяти пальцев и локтя, откинул полог. Из шатра пахну́ло сандаловым деревом и благовониями. Пригнув голову, Фафхрд вошел. Посреди шатра он увидел ложе в виде груды мехов и низенький столик с зеркальцем, стоявшим среди каких-то баночек и бутылочек. В дальнем конце шатра располагалась вешалка с костюмами.

Обойдя жаровню, из которой тянулся легкий белесый дымок, Фафхрд осторожно встал на колени и нежно уложил свою ношу на ложе. Затем он пощупал пульс Вланы под ухом и на запястье, потом, отогнув девушке веки, заглянул в глаза и мягко ощупал кончиками пальцев внушительные шишки, выскочившие на подбородке и лбу. После этого он ущипнул актрису за мочку левого уха, но, не дождавшись никакой реакции, распахнул лисью шубу и принялся расстегивать оказавшееся под нею красное платье.

Эссединекс, вместе с остальными оторопело наблюдавший за происходящим, воскликнул:

– Ну, знаешь… Немедленно прекрати, похотливый юнец!

– Тихо! – скомандовал Фафхрд, продолжая расстегивать платье.

Закутанные в одеяла девицы захихикали и тут же прикрыли рот ладошками, весело поглядывая на Эссединекса и прочих.

Заложив свои длинные волосы за правое ухо, Фафхрд нагнулся к Влане и приложил его к коже между двумя маленькими, словно половинки граната, грудями с розовато-бронзовыми сосками. Лицо его при этом сохраняло выражение торжественности. Девицы снова захихикали. Эссединекс сипло откашлялся, готовясь к очередной речи.

Фафхрд выпрямился и сказал:

– Душа ее скоро вернется в тело. К синякам следует прикладывать снеговые компрессы, меняя снег по мере его таяния. А теперь мне нужен кубок вашего лучшего бренди.

– Моего лучшего бренди! – завопил возмущенный Эссединекс. – Это уже слишком. Сперва ты без спроса раздеваешь девушку, теперь тебе выпить захотелось! Убирайся немедленно, бесцеремонный юнец!

– Я просто хотел… – начал было объяснять Фафхрд, в голосе которого появились угрожающие нотки.

Спор прекратила сама болящая: она открыла глаза, покачала головой, поморщилась и решительно села на постели, но тут же сильно побледнела, а взгляд ее несколько затуманился. Фафхрд снова уложил ее и подсунул ей под ноги подушку. Затем он посмотрел ей в глаза. Девушка с любопытством разглядывала его.

Ее скуластенькое личико было миниатюрным, уже не юным, но, несмотря на шишки, отличалось какой-то кошачьей прелестью. Большие карие глаза с длинными ресницами должны были, по идее, таять от умиления, но почему-то не таяли. Это были глаза одинокого и решительного человека, который внимательно оценивает то, что видит перед собой.

Девушка же увидела красивого светлокожего парня зим восемнадцати от роду, большеголового и с вытянутой нижней челюстью, словно он еще не перестал расти. Прекрасные золотисто-рыжие волосы падали ему на щеки. Зеленые и загадочные глаза смотрели пристально, как у кота. Полные губы были чуть сжаты, словно служили для слов дверью, которая открывалась только по команде загадочных глаз.

Взяв бутылку с низкого столика, одна из девиц налила полкубка бренди. Фафхрд взял его и, приподняв Влане голову, помог ей сделать несколько маленьких глотков. Другая девица принесла немного снега в двух шерстяных тряпках. Став на колени по другую сторону ложа, она наложила компрессы.

Спросив у Фафхрда, как его зовут, и подтвердив, что он спас ее от снежных женщин, Влана поинтересовалась:

– Почему у тебя такой высокий голос?

– Я беру уроки у поющего скальда, – ответил тот. – Они пользуются только фальцетом, это подлинные скальды, в отличие от тех, что рычат хриплым басом.

– Какой награды ты хочешь за мое спасение? – без обиняков спросила Влана.

– Никакой, – ответил Фафхрд.

Девицы снова захихикали, но Влана взглядом заставила их замолчать.

Фафхрд добавил:

– Я счел своим долгом спасти тебя, потому что у снежных женщин верховодит моя мать. Я обязан не только уважать ее желания, но и удерживать ее от дурных поступков.

– Вот как. А почему ты ведешь себя словно какой-нибудь жрец или знахарь? – продолжала расспросы Влана. – Это одно из желаний твоей матери?

Влана и не подумала прикрыть грудь, однако Фафхрд не отрывал глаз от губ и глаз актрисы.

– Врачевание – одно из искусств, необходимых поющему скальду, – ответил он. – А что касается моей матери, то я лишь исполняю свой долг по отношению к ней – и только.

– Влана, вести подобные разговоры с этим юнцом неблагоразумно, – робко вмешался Эссединекс. – Он должен…

– Заткнись! – бросила девушка и вновь обратилась к Фафхрду: – А почему ты ходишь в белом?

– Все снежные люди должны носить только белое. Мне не нравится новый обычай, когда мужчины ходят в темных или крашеных мехах. Мой отец всегда носил белое.

– Он умер?

– Да. Когда пытался взобраться на запретную гору Белый Зуб.

– И твоя мать хочет, чтобы ты ходил в белом, словно ты – вернувшийся отец?

Услышав столь коварный вопрос, Фафхрд не ответил, а неожиданно спросил сам:

– На скольких языках ты умеешь разговаривать, не считая этого ломаного ланкмарского?

Актриса наконец улыбнулась:

– Ну и вопросик! Ну что ж, я говорю, хотя и не безукоризненно, на мингольском, кварчишском, верхне- и нижнеланкмарском, квармаллийском, староупырском, на пустынном наречии и еще на трех восточных языках.

– Это здорово, – одобрил Фафхрд.

– Но что же в этом такого?

– Это означает, что ты цивилизованная женщина.

– И почему же это здорово? – с кислой улыбкой осведомилась Влана.

– Ты сама должна знать, ты ведь танцуешь в театре. Словом, меня очень интересует цивилизация.

– Идет! – зашипел Эссединекс, стоявший у входа. – Влана, этот юнец должен…

– Ничего он не должен!

– Но мне и в самом деле пора, – вставая, проговорил Фафхрд. – Не снимай компрессы, – посоветовал он Влане. – Отдохни до заката, потом выпей еще бренди с горячим бульоном.

– Почему тебе нужно идти? – приподнимаясь на локте, спросила Влана.

– Я пообещал матери, – не оборачиваясь, объяснил Фафхрд.

– Ох уж эта твоя мать!

Нагнув голову, чтобы выйти, Фафхрд остановился и обернулся.

– Перед матерью у меня много обязательств, – сказал он. – Перед тобой пока ни одного.

– Влана, он должен уйти. Сюда идет… – хриплым драматическим шепотом начал Эссединекс, одновременно плечом выжимая из шатра Фафхрда, однако, несмотря на стройность молодого человека, старик с таким же успехом мог бы пытаться вырвать с корнями дерево.

– Ты что, боишься того, кто сюда идет? – поинтересовалась Влана, застегивая платье.

Фафхрд задумчиво посмотрел на нее. Затем, так и не ответив на вопрос, нырнул в низкую дверь, выпрямился и стал поджидать человека с разгневанным лицом, который сквозь туман приближался к шатру.

Ростом этот человек был с Фафхрда, но раза в два корпулентнее и старше, в котиковой шубе, увешанный украшениями из аметистов в серебре, с массивными золотыми браслетами на запястьях и золотой цепью на шее – отличительным знаком вождя пиратов.

Фафхрд почувствовал укол страха – но вызвал его не приближающийся человек, а изморозь на шатре, слой которой стал заметно толще, чем раньше. Мора и другие ведьмы прекрасно умели повелевать холодом, они могли без особого труда заморозить человеку суп или чресла, могли заставить сломаться от холода меч или лопнуть веревку для горных восхождений. Фафхрд часто задавался вопросом: не Мора ли и не ее ли магия сделали таким холодным его сердце? А теперь холод приближался к танцовщице. Нужно ее предупредить, только ведь она девушка цивилизованная и поднимет его на смех.

Рослый мужчина приблизился.

– Досточтимый Хрингорл, – в знак приветствия мягко сказал Фафхрд.

Вместо ответа тот смазал его тыльной стороной ладони по лицу.

Фафхрд отпрянул, и удар пришелся вскользь. Ни слова не говоря, молодой человек пошел прочь.

Тяжело дыша, Хрингорл еще несколько ударов сердца смотрел ему вслед, потом нагнулся и вошел в полукруглый шатер.

Хрингорл, без сомнения, самый могущественный человек Снежного клана, думал Фафхрд, хотя и не входит в число вождей из-за своей задиристости и пренебрежения к обычаям. Снежные женщины ненавидели Хрингорла, но ничего не могли с ним поделать, потому что мать его давно умерла, а сам он так и не женился, довольствуясь наложницами, привозимыми из пиратских набегов.

Фафхрд даже не заметил, как к нему откуда-то подошел темноусый человек в черном тюрбане.

– Вы молодец, друг мой. И молодец, что спасли танцовщицу.

Фафхрд бесстрастно проговорил:

– Вы – Велликс-Хват.

Черноусый кивнул:

– Привез сюда из Клелг-Нара бренди на продажу. Может, отведаете со мной моего самого лучшего?

– Мне очень жаль, – ответил Фафхрд, – но я уже договорился встретиться с матерью.

– Тогда в другой раз, – не стал возражать Велликс.

– Фафхрд!

Это был голос Хрингорла, но уже беззлобный. Фафхрд обернулся. Здоровяк постоял у шатра и, видя, что Фафхрд не шелохнулся, широкими шагами сам направился к нему. Тем временем Велликс исчез с тою же непринужденностью, с какою вел разговор.

– Извини, Фафхрд, – ворчливо проговорил Хрингорл, – я не знал, что ты спас танцовщице жизнь. Ты оказал мне большую услугу. Держи!

Расстегнув один из своих тяжелых браслетов, он протянул его Фафхрду.

Фафхрд все так же держал руки по швам.

– Никакая это не услуга, – ответил он. – Просто я не дал матери совершить дурной поступок.

– Да ты же плавал со мной! – внезапно заревел Хрингорл, багровея, но все еще стараясь улыбаться. – И будешь брать от меня подарки точно так же, как раньше выполнял мои приказы!

Он схватил Фафхрда за руку, положил ему в ладонь массивное украшение, сомкнул расслабленные пальцы молодого человека и отступил назад.

Фафхрд внезапно встал на одно колено и быстро проговорил:

– Прости, но я не могу взять то, чего не заслужил. А теперь мне пора к матери.

Он поспешно встал, повернулся и пошел прочь. Золотой браслет лежал, сверкая на снежном насте.

Фафхрд слышал рев Хрингорла и сдавленное проклятие, но не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, подобрал ли тот столь надменно отвергнутый дар, однако с большим трудом удержался от того, чтобы не втянуть голову в плечи и не пойти зигзагом на случай, если Хрингорлу вздумается метнуть тяжеленный браслет ему в голову.

Вскоре юноша уже подходил к матери, сидевшей в окружении семи снежных женщин. При его появлении они встали. Не доходя примерно ярда до них, Фафхрд понурил голову и, глядя в сторону, произнес:

– Я пришел, Мора.

– Долго же ты шел, – ответила та, – даже слишком долго.

Шесть голов торжественно закивали. Но краем глаза Фафхрд заметил, что седьмая снежная женщина начала неслышно отходить назад.

– Но я же пришел, – настаивал Фафхрд.

– Ты не выполнил моего приказания, – холодно проговорила Мора.

Ее осунувшееся и когда-то красивое лицо выглядело бы опечаленным, не будь в нем столько гордыни и властности.

– Но теперь-то выполнил, – возразил Фафхрд.

Он видел, что седьмая снежная женщина бесшумно бежит в развевающейся белой шубе между жилыми шатрами в сторону дремучего леса, который прижимал Мерзлый Стан к каньону Пляшущих Троллей.

– Очень хорошо, – сказала Мора. – А теперь ты без возражений отправишься со мной в шатер сна для ритуального очищения.

– А я ничем не осквернен, – заявил Фафхрд. – К тому же я очищаюсь иным способом, который тоже угоден богам.

Ведьмы Моры неодобрительно закудахтали. Фафхрд вел смелые речи, но голову так и не поднял, чтобы видеть не их лица с завораживающими глазами, а лишь нижние части длинных белых шуб, похожие на березовые пни.

– Посмотри мне в глаза, – велела Мора.

– Я выполняю все общепринятые обязанности взрослого сына, – ответил Фафхрд, – от добывания пищи до вооруженной охраны. Но насколько мне известно, смотреть в глаза матери в число этих обязанностей не входит.

– Твой отец всегда меня слушался, – зловеще проговорила Мора.

– Стоило ему завидеть высокую гору, как он взбирался на нее, слушаясь при этом лишь самого себя, – возразил Фафхрд.

– Вот именно, оттого-то и погиб! – воскликнула Мора, благодаря властности сдерживая печаль и злость, но не пряча их.

– А откуда на Белом Зубе взялся тот лютый мороз, из-за которого лопнула его веревка? – твердо спросил Фафхрд.

У ведьм, как по команде, от возмущения занялся дух, а Мора звучно отчеканила:

– Налагаю на тебя материнское проклятие, Фафхрд, за неповиновение и дурные мысли!

С необычайной готовностью Фафхрд ответил:

– Покорнейше принимаю твое проклятие, матушка.

– Проклятие относится не к тебе, а к твоим злобным измышлениям, – пояснила Мора.

– Все равно я сохраню его в сердце навеки, – отозвался Фафхрд. – А теперь, подчиняясь своему разуму, я ухожу до тех пор, пока демон гнева не оставит тебя.

С этими словами, так и не поднимая головы и глядя в сторону, он повернулся и быстро пошел к лесу, взяв немного восточнее жилых шатров и западнее широкой полосы деревьев, простирающейся почти до Зала Богов. У себя за спиною он слышал злобное шипение ведьм, однако его мать не произнесла ни звука. Уж лучше бы она что-нибудь сказала, подумалось Фафхрду.

У молодых людей раны заживают быстро. К тому времени, как Фафхрд, не задев ни одной заиндевелой веточки, вошел в свой любимый лес, все его чувства вновь приобрели былую остроту, к шее вернулась подвижность и сам он снова был чист, как нетронутый снег, и открыт для новых впечатлений. Фафхрд выбрал самую легкую дорогу, миновав покрытые изморозью заросли колючего кустарника слева и громадные, скрытые за соснами гранитные скалы справа.

Он видел следы птиц и белок, суточной давности следы медведя; снежные птицы щелкали черными клювами в поисках красных снежных ягод, покрытая мехом снежная змея зашипела на него, и он не удивился бы, появись перед ним даже дракон с заиндевелым хребтом.

Поэтому Фафхрд остался совершенно невозмутим, когда от ствола огромной сосны отделился кусок коры и в дупле появилась дриада лет семнадцати – улыбающаяся, голубоглазая и белокурая. Он, собственно говоря, даже ждал ее появления с тех пор, как увидел убегавшую седьмую снежную женщину.

Однако в течение двух ударов сердца он притворялся изумленным. Затем с криком «Мара, ведьмочка моя!» бросился вперед, оторвал девушку от ее маскировочного фона и обнял обеими руками; они стояли, словно одна белая колонна, капюшон к капюшону, губы к губам, на протяжении самое малое двадцати ударов сердца, ударов весьма громких и восхитительных.

Затем Фафхрд залез ей рукой под шубу и, отыскав разрез в длинном платье, прижал ладонь к ее курчавому лобку.

– Догадайся, – шепнула девушка, лизнув ему ухо.

– Это нечто, принадлежащее девушке. Я думаю, что это… – начал Фафхрд очень жизнерадостно, хотя его мысли уже бешено неслись в совершенно ином направлении.

– Да нет, дурачок, там кое-что принадлежит и тебе, – поправил влажный шепот.

Путь, которым неслись мысли Фафхрда, превратился в обледенелый склон, ведший к печальной уверенности. Тем не менее молодой человек отважно проговорил:

– Я и надеюсь, что с другими ты не проделывала это, хотя имеешь полное право. Должен сказать, что я польщен…

– Глупая ты скотина! Я имела в виду, что там кое-что принадлежит нам обоим.

Путь превратился в черный ледяной тоннель с пропастью в конце. В соответствии с важностью момента сердце Фафхрда забилось чаще, и он машинально пробормотал:

– Не может быть!

– Я в этом уверена, чудовище ты этакое! У меня уже два месяца ничего не было.

Губы Фафхрда сжались, выполнив свою задачу преграждать путь словам лучше, чем когда бы то ни было раньше. Когда же рот его раскрылся, то и он, и язык уже находились в полном подчинении у больших зеленых глаз. Посыпались радостные слова:

– О боги! Как здорово! Я – отец! Ну и умница же ты, Мара!

– Еще бы не умница, – согласилась девушка. – Думаешь, мне было просто сотворить такую тонкую штуку после всех твоих грубостей? А теперь мне придется отплатить тебе за твое постыдное предположение, что я могла проделывать это с другими.

Задрав сзади юбку, она положила его руки на веревки, завязанные замысловатым узлом на крестце. (Снежные женщины носили шубы, меховые сапожки, меховые чулки, прикреплявшиеся к поясу на талии, и одно или несколько меховых платьев – одежда эта была не менее практичной, чем у мужчин Снежного клана, если не брать в расчет длинных платьев.)

Ощупав узел, от которого шли три туго натянутые бечевки, Фафхрд заметил:

– Мара, милая, не нравятся мне эти пояса целомудрия. Это так нецивилизованно. И, кроме того, они мешают правильному кровообращению.

– Опять ты с этой твоей цивилизацией! Ну, ничего, я буду любить тебя так, что ты и думать о ней забудешь. Давай развязывай узел – сам увидишь, что завязан он твоей рукой.

Фафхрд подчинился и был вынужден признать, что узел и впрямь завязан им. Все это заняло известное время, которое Мара провела очень недурно, если судить по ее вскрикам, постанываниям, ласковым щипкам и покусываниям. В конце концов и у Фафхрда возник интерес к процессу. Когда же он завершился, Фафхрд получил награду, какую получает всякий учтивый лжец: Мара любила его, потому что он лгал ей именно так, как это принято в таких случаях, и, любя, завлекала так, что он приходил во все большее и большее возбуждение.

После объятий и прочих знаков приязни молодые люди упали в снег, причем матрасом и одеялом им служили их меховые одежды.

Какой-нибудь случайный прохожий мог бы подумать, что это оживший сугроб извивается в судорогах, давая рождение новому снежному человеку, эльфу или демону.

Через какое-то время сугроб затих, и тому же самому прохожему пришлось бы наклониться очень низко, чтобы разобрать доносящиеся из-под снега голоса.

Мара: Угадай, о чем я думаю?

Фафхрд: О том, что ты – королева сладострастия. Ай!

Мара: Вот тебе и ай! А ты – король скотов! Нет, дурачок, послушай. Я радовалась тому, что ты покончил со своими скитаниями по югу еще до нашей свадьбы. Я уверена, что ты изнасиловал десятки южных женщин и даже занимался с ними всякими извращениями, – оттого-то у тебя и появился этот бзик насчет цивилизации. Но я не в обиде. Я буду так любить тебя, что ты позабудешь обо всем этом.

Фафхрд: Мара, у тебя блестящий ум, но ты явно преувеличиваешь все, что касается единственного пиратского набега, в котором я участвовал под началом Хрингорла, и особенно возможности, какие у меня были в смысле любовных приключений. Прежде всего, жители прибрежных городов, которые мы грабили, и в первую очередь все молодые женщины убегали в горы еще до того, как мы высаживались на сушу. А если каких-то женщин и насиловали, то я, как самый младший, был последним в списке насильников и даже не пытался заниматься этим. По правде говоря, единственными интересными людьми, которых я встретил за все это скучнейшее путешествие, были два старика, захваченные нами, чтобы получить выкуп, – от них я научился немного квармаллийскому и верхнеланкмарскому языку – да еще один тощий парень, ходивший в подмастерьях у чародея. Он очень ловко управлялся с кинжалом и любил разрушать легенды – в точности как я и мой отец.

Мара: Не печалься. Когда мы поженимся, жизнь станет куда более увлекательной.

Фафхрд: А вот тут ты не права, милая Мара. Подожди, дай мне объяснить! Стоит нам пожениться, как Мора переложит на тебя всю готовку и работу по шатру. Она будет обращаться с тобой на семь восьмых как с рабыней и на одну восьмую – в лучшем случае – как с моей наложницей.

Мара: Вот еще! Ну нет, Фафхрд, тебе еще предстоит научиться держать собственную мать в повиновении. Но не бойся, дорогой мой. Ты, понятное дело, еще не знаешь, каким оружием располагает молодая и неутомимая жена против старой свекрови. Я поставлю ее на место, даже если мне придется ее отравить – не до смерти, конечно, а просто чтобы она стала послабее. Не пройдет и трех лун, как она будет трепетать от одного моего взгляда, а ты зато почувствуешь себя мужчиной. Я знаю, ты у нее единственный ребенок, твой бешеный отец погиб молодым, поэтому она и получила безграничную власть над тобой, однако…

Фафхрд: Имей в виду, распутная и ядовитая ведьмочка, ледовая моя тигрица, что я чувствую себя вполне мужчиной и намерен доказать это без промедления. Защищайся! А ну-ка!

Сугроб снова задергался, словно извивающийся в корчах гигантский белый медведь. Вскоре он медленно издох под звуки систров и треугольников – это звенели сверкающие кристаллики льда, в невероятном количестве наросшие на одеждах Мары и Фафхрда за время их диалога.

* * *

Короткий день стремительно приближался к ночи, словно сами боги, управляющие солнцем и звездами, хотели поскорее посмотреть представление.

Хрингорл совещался со своими приспешниками Хором, Харраксом и Хреем. Они хмурили брови, многозначительно кивали и один раз даже упомянули имя Фафхрда.

Самый молодой муж из всех мужчин Снежного клана, этакий тщеславный и бессмысленный петушок, попал в засаду и был забит снежками до потери сознания дозором снежных жен, заставшим его за бесстыдными разговорами с актрисой-минголкой. Его супруга, которая азартнее прочих закидывала его снежками, принялась нежно, но очень медленно возвращать его к жизни, желая иметь душевный покой в течение двух дней, пока давалось представление.

Мара, счастливая, словно снежная голубка, забежала к ним в шатер, чтобы помочь по хозяйству. Однако, когда она понаблюдала за беспомощным мужем и ласковой женой, ее улыбки и чуть задумчивая грация куда-то исчезли. Девушка сделалась напряженной и при всей ее уравновешенности суетливой. Трижды она открывала рот, желая что-то сказать, но в конце концов ушла, так и не проронив ни слова.

В женском шатре Мара с остальными ведьмами поколдовали немного, чтобы вернуть Фафхрда домой и заморозить ему чресла, после чего принялись обсуждать более серьезные меры, направленные против всех сыновей, мужей и актрис вообще.

Второй заговор никак не подействовал на Фафхрда, вероятнее всего, потому что как раз в это время он принимал снежную ванну, – ведь любому известно, что колдовство практически бессильно против тех, кто сам подвергает себя воздействиям, на достижение которых направлены чары. Расставшись с Марой, он разделся, нырнул в сугроб и растерся с ног до головы сухим обжигающим снегом. Затем он воспользовался колючей сосновой лапой, чтобы стряхнуть с тела снег и получше разогнать кровь по жилам. Одевшись, он почувствовал, что начинает действовать другое заклинание, но не поддался, а, тайком пройдя в шатер двух старых торговцев-минголов Закса и Эффендрита, которые водили дружбу еще с его отцом, лег и проспал там на шкурах до самого вечера. Там материнские заговоры достать его не могли, поскольку согласно обычаю шатер считался мингольской территорией. Правда, его крыша вскоре покрылась неестественно толстым слоем кристалликов льда, и старые минголы, сморщенные и проворные как обезьяны, принялись со звоном сбивать их длинными шестами. Этот звук исподволь проникал в сновидения Фафхрда, но не будил его, что страшно раздражило бы Мору, узнай она об этом, – колдунья считала, что наслаждения и отдых мужчинам вредны. А снилось Фафхрду, что Влана плавно изгибается в танце, одетая в платье из тонкой серебряной сетки, украшенной мириадами крошечных серебряных колокольчиков, – это видение раздражило бы Мору сверх всякой меры, но в данный момент она, по счастью, не пустила в ход свой дар читать мысли на расстоянии.

Сама Влана дремала, а одна из девушек-минголок, которой актриса заранее заплатила целый смердук, меняла снеговые компрессы, а когда губы Вланы становились сухими, вливала в них несколько капель сладкого вина. В голове у актрисы роились всевозможные предположения и планы, однако, просыпаясь, она всякий раз успокаивала себя с помощью кольцевого восточного заклинания, которое звучало приблизительно так: «Баю-знаю, спать-опять, дрема-дома-сон-солома, гарь-янтарь-встарь-пескарь, труп – не люб, легла-дала, сладки-взятки-гладки, пять-отдать, чаю – с краю, баю-знаю», – и так далее до бесконечности. Влана знала, что морщины у женщины могут появиться не только на коже, но и в мозгу. Знала она и то, что лишь незамужняя женщина станет ухаживать за незамужней. И наконец, она знала, что актер на выезде, как солдат, должен спать при любой возможности.

Слоняясь по Стану, Велликс-Хват подслушал разглагольствования Хрингорла о кое-каких его замыслах, заметил, как Фафхрд входит в свое убежище, обратил внимание, что Эссединекс пьет больше обычного, и решил немного послушать его речи.

А Эссединекс, стоя в женской части актерского шатра, спорил с двумя близняшками-минголками и совсем юной илтхмаркой относительно толщины слоя жира, которым они намеревались смазать свои бритые тела для вечернего представления

– Клянусь прахом, вы пустите меня по миру! – жалобно причитал он. – И будете выглядеть не соблазнительнее, чем три шматка сала.

– Насколько я знаю северян, они любят, чтоб их женщины были с жирком, так почему бы ему быть только внутри, а не снаружи тоже? – спросила одна из минголок.

– К тому же, – добавила ее сестрица, – если ты думаешь, что ради развлечения этих пентюхов мы готовы отморозить себе зад и сиськи, значит ты и вовсе рехнулся.

– Не беспокойся, Седди, – проговорила илтхмарка, потрепав старика по вспыхнувшей щеке и редким волосенкам, – я выступаю гораздо удачнее, когда вся лоснюсь от жира. Эти мужланы полезут из-за нас на стены, а мы будем выскальзывать у них из рук, словно мокрые арбузные семечки.

– Полезут на стены? – Эссединекс схватил илтхмарку за худое плечо. – Чтобы сегодня вечером никаких оргий, слышите? Подразнить людей – дело другое. Но никаких оргий. Вопрос в том…

– Да мы прекрасно знаем, папашка, до какого предела их можно дразнить, – перебила одна из минголок.

– Мы умеем держать их в руках, – подтвердила ее сестрица.

– А если мы не совладаем, то уж Влана всяко управится, – заключила илтхмарка.

По мере того как чуть заметные тени удлинялись, а туманный воздух темнел, вездесущие кристаллики льда, казалось, росли все быстрее. Гомон в купеческих шатрах, отрезанных полосой заснеженного леса от жилых шатров, стал тише, а потом и вовсе умолк. Нескончаемые тихие заклинания в женском шатре сделались слышнее и визгливее. С севера налетел ветер, кристаллики льда зазвенели. Но тут песнопения превратились в хриплый клекот, после чего ветер и звон льда, как по команде, стихли. С востока и запада снова поползли клочья тумана, и снова слой изморози стал расти. Женские голоса снизились до неясного бормотания. Весь Мерзлый Стан молчаливо и напряженно стал дожидаться наступления ночи.

День катился за обледенелый западный горизонт, словно спасаясь бегством от темноты.

В узком пространстве между шатрами актеров и Залом Богов вдруг началось какое-то движение, затеплился тусклый огонек, разгоравшийся постепенно в яркую точку – девять, десять, одиннадцать ударов сердца, – и все вокруг осветилось яркой вспышкой, которая блистающей кометой, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее, стала подниматься в ночное небо, разметывая искры со своего хвоста. Высоко над соснами, почти у самого края небес – двадцать один, двадцать два, двадцать три – хвост кометы погас, и она, оглушительно взорвавшись, разлетелась на девять ослепительно-белых звезд.

Это была ракета, возвещавшая о начале первого представления.

Внутри Зал Богов напоминал высокий нелепый драккар, холод и мрак которого едва разгоняли свечи, поставленные дугой в носовой части: весь год она использовалась в качестве алтаря, а теперь была превращена в сцену. Мачтами драккара служили девять живых сосен, вздымавшиеся к небу в носу, корме и по бортам судна. Паруса, а говоря более приземленно, стены были сделаны из звериных шкур, туго пришнурованных к мачтам. Взамен неба над головами зрителей было густое переплетение сосновых ветвей, припорошенных снегом и росших на высоте в пять человеческих ростов над палубой.

Среднюю и кормовую часть этого фантастического корабля, плававшего лишь на ветрах воображения, заполняли мужчины Снежного клана, разряженные в разноцветные и темные меха и сидевшие на пеньках или скатанных одеялах. Они смеялись хмельным смешком, перебрасывались замечаниями и шуточками, однако не слишком громко. Религиозный трепет и благоговение охватили их при входе в Зал или, вернее, Корабль Богов, несмотря даже на его столь кощунственное использование, а скорее всего, именно из-за него.

В зале послышался ритмичный рокот барабана, зловещий, как поступь снежного леопарда, и поначалу такой тихий, что никто толком не мог сказать, когда он начался: еще секунду назад зал двигался и разговаривал, и вдруг все стихло, только ладони мужчин вжались в колени и глаза устремились на освещенную сцену, по бокам которой стояли две ширмы, расписанные черными и серыми завитушками.

Рокот барабана стал громче, ускорился, разорвался в причудливый ритм и вдруг снова вернулся к поступи леопарда.

Следуя барабанному ритму, на сцену выскочила серебристая, стройная и длинноногая самка леопарда с длинными настороженными ушами, длинными усами и длинными белыми клыками. Двигалась она на четвереньках. Человеческим в ней была лишь копна блестящих темных волос, перекинутых через правое плечо.

Она трижды обошла сцену, ворча и нагнув голову, словно принюхиваясь к чему-то.

Потом вдруг, заметив зрителей, с визгом отпрянула и присела на задние лапы, грозно взмахнув передними, которые заканчивались длинными блестящими когтями.

Двое каких-то зрителей были настолько захвачены происходящим, что соседям пришлось схватить их за руки, чтобы те не бросили нож или топор с короткой ручкой в существо, которое они сочли самым настоящим и опасным зверем.

А зверь уставился на них, скаля острые зубы с двумя торчащими громадными клыками. Он вертел мордой из стороны в сторону, изучая их своими большими карими глазами и колотя по сцене хвостом, поросшим короткой шерстью.

Затем начался танец леопарда, танец жизни, любви и смерти, который исполнялся то на задних лапах, то на всех четырех. Зверь прыгал и что-то вынюхивал, угрожал и отступал, бросался в атаку и обращался в бегство, мяукал и сладострастно извивался.

Несмотря на длинные волосы, зрителям было трудно поверить, что перед ними женщина в облегающем меховом одеянии. К тому же передние лапы зверя были такой же длины, что и задние, и, казалось, имели дополнительный сустав.

Тут из-за ширмы с клекотом выпорхнула какая-то белая тень. Большая серебристая кошка, подпрыгнув, сбила белую тень лапой и набросилась на нее.

Все сидевшие в Зале Богов узнали крик снежного голубя и услышали хруст его шейных позвонков.

Поднеся мертвую птицу к своей пасти, громадная кошка, стоя уже совсем по-женски, заставила зрителей испустить долгий вздох, в котором смешались отвращение и предвкушение, желание узнать, что будет дальше, и не пропустить ничего из того, что происходит в этот миг.

Фафхрд, однако, не вздохнул. Во-первых, малейшее движение могло выдать место, где он прятался. А во-вторых, ему было прекрасно видно все, что делалось за ширмами с завитушками.

Не имея возможности попасть на представление по возрасту, не говоря уже о желаниях и заговорах Моры, он за полчаса до начала вскарабкался на одну из сосен Зала Богов со стороны пропасти, где его никто не мог заметить. Благодаря веревкам, которыми были пришнурованы шкуры, залезть туда было проще простого. Затем он осторожно прополз по двум толстым ветвям, нависшим над залом, стараясь не потревожить их коричневые иголки и нанесенный сверху снег, пока не нашел место, откуда ему была видна вся сцена, а сам он был скрыт от чьих-либо взглядов. После этого ему оставалось лишь спокойно лежать, чтобы иголки или снег не посыпались вниз. Он надеялся, что если кто-то и глянет вверх, то примет в полутьме его белые одежды за снег.

Теперь он наблюдал, как две минголки поспешно стаскивали с рук Вланы тесные меховые рукава, заканчивавшиеся дополнительными жесткими суставами с когтями, которыми актриса управляла, ухватившись за них изнутри. Затем они стянули у нее с ног меховые чулки, а Влана, сидя на табурете, сняла с зубов клыки, быстро отстегнула маску леопарда и меховой жилет.

Несколько секунд спустя она, ссутулившись, уже медленно шла по сцене – пещерная женщина в короткой набедренной повязке из серебристого меха, лениво глодавшая внушительных размеров мосол. Началась пантомима, изображавшая день первобытной женщины: она поддерживала огонь, кормила младенца, шлепала ребенка постарше, мяла шкуры, что-то прилежно шила. Действие несколько оживилось с приходом ее супруга, невидимое присутствие которого мастерски изобразила актриса.

Зрители без труда следили за развитием событий, ухмылялись, когда женщина поинтересовалась, какое мясо принес муж, фыркнула при виде скудной добычи и отказалась его поцеловать. Когда она попыталась огреть его костью, которую глодала, и, получив в ответ затрещину, распласталась прямо на куче своих детей, зал разразился хохотом.

Так она и уползла со сцены за другую ширму, где скрывался вход для актеров (в обычное время – для Снежного Жреца) и сидел однорукий мингол, виртуозно игравший имевшимися у него пальцами на зажатом между колен барабане. Влана скинула с себя остатки мехов, четырьмя уверенными мазками гримировального карандаша изменила разрез глаз, одним движением накинула на себя длинный серый плащ с капюшоном и вернулась на сцену в образе минголки, обитательницы степей.

После очередной короткой пантомимы она изящно присела перед приподнятой авансценой, которая была уставлена разнообразными баночками, и начала причесываться и наносить на лицо косметику, пользуясь зрительным залом как зеркалом. Скинув плащ с капюшоном, она осталась в коротком алом платье. Было удивительно наблюдать, как она накладывает на губы, веки и щеки разноцветные румяна, пудры и блестки, как скручивает свои темные волосы в высокую прическу, скрепляя ее длинными булавками, украшенными драгоценными камнями.

И тут выдержка Фафхрда подверглась серьезнейшему испытанию: кто-то с размаху залепил ему глаза пригоршней снега.

На протяжении трех ударов сердца он оставался в полной неподвижности. Затем нащупал чью-то довольно тонкую кисть и немного отодвинул ее вниз, тихонько тряся головой и стараясь проморгаться.

Пойманная кисть высвободилась, и комок снега упал за ворот волчьей шубы одного из людей Хрингорла, Хора, который сидел как раз под Фафхрдом. Странно крякнув, Хор посмотрел было вверх, но, к счастью, именно в этот миг Влана сняла свое алое платье и принялась умащивать соски бальзамом кораллового цвета.

Фафхрд оглянулся и увидел, что рядом с ним, чуть сзади, тоже устроившись на двух ветвях, яростно скалится Мара.

– Будь я ледовым гномом, ты был бы уже покойником! – прошипела она. – Или если бы я напустила на тебя своих четырех братьев! Зря я этого не сделала. Ты же совсем оглох, только пожирал глазами эту тощую шлюху! Я слышала, как ты сцепился из-за нее с самим Хрингорлом! И не взял в подарок золотые браслеты!

– Должен признать, дорогая, что ты подкралась ко мне очень ловко и бесшумно, – задышал ей в ухо Фафхрд, – и что ты видишь и слышишь все, что происходит в Мерзлом Стане, и даже то, что не происходит. Но должен тебе сказать, Мара…

– Ну-ну! Теперь ты будешь говорить, что я, как женщина, не должна находиться здесь. Привилегия мужчин, кощунственное отношение к сексу и прочее и прочее. Так вот, ты тоже не должен здесь находиться.

После серьезных размышлений Фафхрд ответил:

– Нет, я думаю, на представление должны приходить все женщины. Они могут научиться тут кое-чему полезному.

– Скакать, как кошка в жару? Пресмыкаться, как глупая рабыня? Я тоже видела все это, пока ты был нем и глух и только пускал слюни. Вы, мужчины, готовы смеяться над чем угодно, особенно когда какая-нибудь бесстыжая сука выставляет напоказ свои костлявые телеса и делает вас краснорожими задыхающимися похотливыми козлами!

Жаркий шепот Мары становился опасно громким и мог привлечь внимание Хора и его соседей, однако удача вмешалась и на сей раз: под барабанную дробь Влана упорхнула со сцены, и зазвучала дикая, тонкая, какая-то подпрыгивающая мелодия – это к однорукому минголу пришла на помощь юная илтхмарка, игравшая на флейте с ноздревым звукоизвлечением.

– Я не смеюсь, дорогая моя, – немного снисходительно зашептал Фафхрд, – не пускаю слюни, не багровею и не задыхаюсь, как ты, надеюсь, заметила. Нет, Мара, я здесь только потому, что хочу побольше узнать о цивилизации.

Девушка посмотрела на Фафхрда, и ее ухмылка вдруг перешла в нежную улыбку.

– Знаешь, мне кажется, ты действительно веришь в то, что говоришь, невероятное ты мое дитя, – задумчиво шепнула она. – Если, конечно, считать, что упадок, называемый цивилизацией, может для кого-то представлять интерес, а скачущая девка может быть выразительницей ее откровений или, вернее, отсутствия таковых.

– Я не верю, я просто знаю это, – ответил Фафхрд, не обращая внимания на остальные слова Мары. – Весь мир считает так, а мы должны сидеть, тупо уставившись в свой Мерзлый Стан? Смотри вместе со мною, Мара, и набирайся мудрости. В танцах этой актрисы – культура всех стран и времен. Сейчас она изображает женщину Земли Восьми Городов.

Возможно, Мара начала понемногу сдавать свои позиции. А может, дело было в том, что все ее внимание привлек новый костюм Вланы – узкая зеленая блузка с длинными рукавами, свободная голубая юбка, красные чулки и желтые туфельки, – а также то обстоятельство, что от быстрого танца на шее у актрисы вздулись жилы и участилось дыхание. Во всяком случае снежная девушка пожала плечами и, снисходительно улыбнувшись, прошептала:

– Что ж, должна признать, что во всем этом есть некий отталкивающий интерес.

– Я так и знал, что ты поймешь, дорогая. Ты ведь в два раза умнее любой женщины нашего племени, да и мужчины тоже, – заворковал Фафхрд, нежно, но несколько рассеянно поглаживая девушку и устремив взгляд на сцену.

Затем, все так же молниеносно переодеваясь, Влана изобразила гурию Востока, чопорную квармаллийскую королеву, томную наложницу Царя Царей, надменную ланкмарскую даму в черной тоге. Последнее было сценической вольностью: тогу в Ланкмаре носили только мужчины, однако этот род одежды был во всем Невоне как бы символом Ланкмара.

Между тем Мара лезла вон из кожи, пытаясь разделить причуду своего нареченного. Сначала она была искренне увлечена и мысленно отмечала подробности нарядов Вланы, штрихи ее поведения, которые она могла бы перенять не без пользы для себя. Но затем у нее постепенно появилось ощущение, что эта старая по сравнению с ней женщина неизмеримо выше ее в смысле подготовки, знаний и опыта. Научиться играть и танцевать так, как это делала Влана, можно лишь путем долгих и усиленных занятий. И как, а главное, где может снежная девушка носить такие наряды? Чувство собственной неполноценности уступило место зависти, а потом и злобе.

Цивилизация отвратительна, Влану следует прогнать плеткой из Мерзлого Стана, а Фафхрду нужна женщина, которая устроила бы ему нормальную жизнь и не давала бы разгуляться его воображению. Не мать, разумеется, – эта ужасная, со склонностью к кровосмешению женщина, поедом евшая собственного сына, а роскошная и практичная молодая жена. Например, она, Мара.

Она начала внимательно наблюдать за Фафхрдом. Он вовсе не походил на потерявшего голову самца, напротив, выглядел холодным как лед, однако при этом не отрывал глаз от сцены. Мара напомнила себе, что некоторые мужчины умеют ловко скрывать свои чувства.

Влана сбросила тогу и осталась в сетчатой тунике из тонюсеньких серебряных проволочек. В месте каждого их пересечения висел маленький серебряный колокольчик. Актриса качнулась, и колокольчики зазвенели, словно серебряные птички, сидящие на дереве и поющие гимн телу Вланы. Теперь она казалась по-девичьи стройной, ее большие глаза сверкали сквозь пряди волос таинственными намеками и призывами.

Несмотря на всю выдержку Фафхрда, дыхание его участилось. Выходит, его сон в палатке у минголов был вещим! Его внимание, которое до этого улетело в страны и века, которые изображала в танце Влана, теперь сосредоточилось на ней и превратилось в желание.

На сей раз его самообладание подверглось еще более тяжкому испытанию: Мара без всякого предупреждения схватила его за промежность.

Но продемонстрировать свое самообладание во всем блеске он не успел, так как Мара отдернула руку и, воскликнув: «Грязная скотина! Ты ее хочешь!» – саданула его кулаком в бок, прямо под ребро.

Балансируя на ветках, Фафхрд попытался поймать ее за кисти. Мара пробовала ударить его еще и еще. Сосновые ветви затрещали, вниз посыпались иголки и снег.

Отвесив Фафхрду очередную затрещину по уху, Мара соскользнула грудью с веток, продолжая цепляться за них ногами.

Пробормотав: «Чтоб тебя приморозило, сука!» – Фафхрд схватился рукой за самую толстую ветку и свесился вниз, пытаясь поймать Мару за предплечье.

Те, кто смотрел на них снизу, – а такие уже нашлись, несмотря на большую соблазнительность происходящего на сцене, – видели две сцепившиеся фигуры в белом и две светловолосые головы, свесившиеся с ветвистого потолка, словно их обладатели собирались нырнуть вниз ласточкой. Через несколько секунд, не переставая бороться, фигуры скрылись за ветвями. Старейший мужчина Снежного клана заорал:

– Святотатство!

Другой, помоложе, поддержал:

– Они подглядывают! Выбросить их отсюда!

Его призыв несомненно был бы поддержан, так как четверть зрительного зала была уже на ногах, если бы не Эссединекс, наблюдавший за публикой через дырочку в ширме и умевший, как никто, справляться с беспорядками в зале. Он ткнул пальцем в стоявшего у него за спиной мингола и выбросил над головой руку ладонью вверх.

Музыка заиграла громче. Раздался медный звон тарелок. Совершенно голые сестры-минголки и илтхмарка выскочили на сцену и принялись скакать вокруг Вланы. К ним тут же подковылял толстый восточный человек и поджег свою бороду. Все лицо его мгновенно оказалось в ореоле голубого пламени. Он не гасил его – с помощью мокрого полотенца, которое было у него с собой, – пока Эссединекс громко не прошептал в дырочку:

– Достаточно. Они снова у нас в руках.

Черная борода укоротилась наполовину. Артистам нередко приходится идти на большие жертвы, которых не только всякие мужланы, но даже их собратья по ремеслу не могут оценить по достоинству.

Пролетев последнюю дюжину футов по воздуху, Фафхрд приземлился в высокий сугроб, наметенный у Зала Богов, и в ту же секунду Мара тоже оказалась внизу. Они стояли друг против друга, провалившись по щиколотку в наст, на котором горбатая луна рисовала узоры из света и тени.

Фафхрд спросил:

– Мара, кто тебе наплел, что я сцепился с Хрингорлом из-за актрисы?

– Вероломный развратник! – воскликнула в ответ девушка и, саданув Фафхрда в глаз, бросилась стремглав к женскому шатру, захлебываясь в рыданиях и крича: – Все скажу братьям! Вот увидишь!

Фафхрд попрыгал немного от боли, бросился было за Марой, но шага через три остановился как вкопанный, приложил пригоршню снега к горящему глазу и, когда боль немного успокоилась, начал думать.

Осмотревшись вокруг с помощью здорового глаза и никого не обнаружив, он дошел до купы вечнозеленых деревьев у края пропасти, спрятался в их гуще и продолжил размышления.

Слух говорил ему, что представление в Зале Богов идет полным ходом. До него доносились смех и ликующие возгласы, порой заглушавшие даже неистовую музыку барабана и флейты. Зрение – второй глаз уже вернулся в строй – говорило, что поблизости никого нет. Фафхрд взглянул на актерские шатры, стоявшие у того конца Зала Богов, где начиналась новая дорога на юг, потом перевел взгляд на конюшни позади шатров, затем на шатры торговцев за конюшнями. После этого взор Фафхрда вернулся к ближайшему шатру – тому самому, в котором жила Влана. Он был покрыт толстым слоем изморози, посверкивавшей в лунном свете; казалось, что по его крыше, как раз под веткой вечнозеленого платана, ползет гигантский ледянистый червь.

Фафхрд заскользил к шатру по искрящемуся насту. Узел, которым была завязана шнуровка на входе, не был освещен и казался на ощупь незнакомым. Тогда Фафхрд обошел палатку, выдернул из земли два колышка, змеей прополз под низом шатра и, оказавшись под висевшей на вешалках одеждой Вланы, сунул колышки назад, встал, отряхнулся и, пройдя несколько шагов, улегся на ложе актрисы. Тлеющие уголья в жаровне струили легкое тепло. Немного полежав, Фафхрд нагнулся к столику и налил себе кубок бренди.

Наконец он услышал голоса. Они приближались. Пока снаружи кто-то расшнуровывал вход, Фафхрд нащупал нож и приготовился натянуть на себя большой ковер.

Со смехом, но решительно проговорив: «Нет-нет», Влана поспешно вступила в шатер спиною вперед, закрыла клапан и, стянув шнуровку, оглянулась.

Едва Фафхрд успел заметить на ее лице изумление, как оно сменилось приязненной улыбкой, из-за которой нос девушки забавно сморщился. Отвернувшись от Фафхрда, она тщательно подтянула шнуровку входа и завязала узел. Затем подошла к ложу и встала на колени перед Фафхрдом. Перестав улыбаться, она устремила на молодого человека таинственный задумчивый взгляд, он попытался ответить ей тем же. На актрисе был надет мингольский плащ с капюшоном.

– Итак, насчет награды ты все же передумал, – спокойно, даже суховато проговорила она. – А вдруг я тоже передумала – откуда ты знаешь?

В ответ на первую фразу девушки Фафхрд молча покачал головой. Затем, помолчав, добавил:

– Тем не менее я выяснил, что хочу тебя.

– Я видела, как ты наблюдал за представлением с… с галерки, – сообщила Влана. – Ловко придумано. А что это за девушка была с тобой? Или это был парень? Я толком не разглядела.

Слова Вланы Фафхрд оставил без внимания и вместо ответа спросил:

– И еще я хочу задать тебе кое-какие вопросы относительно твоих искуснейших танцев и игры на сцене в одиночестве.

– Пантомимы? – подсказала Влана.

– Ну да, пантомимы. И мне нужно поговорить с тобою о цивилизации.

– Да, верно, утром ты спрашивал меня, сколько языков я знаю, – проговорила Влана, глядя на стенку шатра мимо Фафхрда.

Было ясно, что она тоже любит поразмышлять. Взяв у него кубок с бренди, она отпила половину и вернула кубок Фафхрду.

– Ну хорошо, – все с тем же выражением наконец проговорила она. – Я сделаю все, как ты хочешь, милый мальчик. Но сейчас не время. Уходи и возвращайся, когда зайдет звезда Шадах. Разбудишь меня, если я задремлю.

– Но ведь это будет всего за час до рассвета, – ответил Фафхрд. – Мне будет холодновато так долго ждать в снегу,

– Не надо ждать в снегу, – поспешно отозвалась Влана. – Закоченевший ты мне не нужен. Иди туда, где тепло. Чтобы не уснуть, думай обо мне. И не пей слишком много вина. А теперь ступай.

Фафхрд встал и попытался было обнять девушку. Та отпрянула со словами:

– Потом. Потом – что угодно. – Фафхрд направился к двери, но девушка покачала головой и сказала: – Тебя могут увидеть. Уходи тем же путем, каким вошел.

Вновь проходя мимо Вланы, Фафхрд задел за что-то головой. Потолок шатра между двумя средними дугами прогнулся внутрь, а сами дуги искривились от давившего на них сверху веса. На мгновение Фафхрд съежился, готовый схватить Влану и отскочить в сторону, но потом принялся методически наносить удары по вздутиям на потолке. Послышался громкий треск и звон: наросшие на крыше шатра кристаллы льда, напомнившие ему гигантского червя – теперь они, должно быть, походили уже на гигантскую снежную змею! – ломаясь, скатывались вниз.

Фафхрд заметил:

– Не любят тебя снежные женщины. Да и моей матушке Море ты не приглянулась.

– Неужто они думают, что я испугаюсь какого-то льда? – презрительно осведомилась Влана. – Мне ведь доводилось видеть восточную огненную ворожбу, перед которой эти жалкие потуги…

– Но сейчас ты находишься на их территории и во власти их стихии, а она более жестока и таинственна, чем огонь, – перебил актрису Фафхрд, сбивая последние вздутия, так что дуги шатра снова встали как надо и кожа между ними натянулась. – Не следует недооценивать их могущество.

– Спасибо, что не дал моему шатру обрушиться. А теперь ступай, и поскорее.

Влана говорила вполне непринужденно, но ее большие глаза были задумчивы.

Перед тем как нырнуть под заднюю стенку, Фафхрд оглянулся. Влана снова сидела, уставившись перед собою и держа в руке пустой кубок, однако, заметив его движение, ласково улыбнулась и послала Фафхрду воздушный поцелуй.

Снаружи тем временем стало еще холоднее. Тем не менее Фафхрд снова направился в свои любимые вечнозеленые заросли, поплотнее завернулся в шубу, надвинул на лоб капюшон, стянул его тесемкой и уселся лицом к шатру Вланы.

Когда холод начал забираться под его меховые одежды, он стал думать о Влане.

Внезапно он резко сел на корточки, готовясь вытащить из ножен кинжал.

Держась по возможности в тени, к палатке Вланы крался какой-то человек. Одет он был во все черное.

Фафхрд неслышно приблизился.

В неподвижном воздухе послышалось тихое царапанье ногтя о кожу шатра.

Из открывшегося входа блеснул тусклый луч света.

Этого было достаточно, чтобы Фафхрд узнал Велликса-Хвата, который вошел в шатер, после чего раздался шорох затягиваемой шнуровки.

Отойдя шагов на десять от шатра, Фафхрд остановился и замер дюжины на две вдохов, затем начал осторожно обходить шатер, держась на том же расстоянии.

Через вход высокого конусообразного шатра Эссединекса пробивался слабый свет. Чуть дальше, в конюшне, дважды заржала лошадь.

Фафхрд присел и заглянул в низкий освещенный вход шатра, находившийся от него на расстоянии брошенного ножа. Покрутив головой вправо и влево, он различил напротив входа стол, заставленный кувшинами и кружками.

По одну сторону стола сидел Эссединекс, по другую – Хрингорл.

Поглядывая, не сторожит ли где-нибудь поблизости Хор, Харракс или Хрей, Фафхрд обошел шатер и приблизился к задней стенке, на которой слабо вырисовывались силуэты двух мужчин. Высвободив из-под капюшона ухо, он приложил его к коже шатра.

– Три золотых слитка, больше не дам, – прозвучал уверенный голос Хрингорла, гулко отдававшийся в натянутой коже.

– Пять, – отозвался Эссединекс, и тут же булькнуло льющееся в глотку вино.

– Послушай, старик, – хрипло и грозно проговорил Хрингорл. – Ты мне, вообще-то, не нужен. Я могу сам умыкнуть девицу и не заплатить тебе ни гроша.

– Ну нет, капитан Хрингорл, так дело не пойдет, – прозвучал веселый голос Эссединекса. – Ведь в таком случае мой театр никогда больше не приедет в Мерзлый Стан, и вашим соплеменникам это может не понравиться. И девушек от меня вы больше не получите.

– Ну и что? – беспечно ответил пират. Его слова прозвучали неотчетливо, поскольку сопровождались хорошим глотком вина, однако Фафхрд все же уловил в них некоторую напряженность. – У меня есть мой корабль. Я могу прямо сейчас перерезать тебе глотку и похитить девицу.

– Милости прошу, – радостно согласился Эссединекс. – Только позвольте мне глотнуть еще разок.

– Ну ладно, старый скупердяй. Четыре слитка.

– Пять.

Хрингорл цветисто выругался.

– Когда-нибудь ты доведешь меня, старый сводник. К тому же девица уже не первой молодости.

– И тем большее удовольствие она может доставить. Я вам рассказывал, что она была в обучении у колдунов Азорки? Они хотели сделать ее наложницей Царя Царей и своей шпионкой при дворе Горбориксов. Ну вот, она научилась всевозможным эротическим премудростям, а потом очень ловко смылась от этих мерзких некромантов.

Хрингорл расхохотался с деланой беспечностью:

– Да я и серебряного слитка не заплачу за девку, которой до меня владели дюжины. Она ж просто забава для мужиков.

– Не дюжины, а сотни, – поправил Эссединекс. – Сами знаете, искусство приходит лишь с опытом. И чем обширнее опыт, тем больше искусство. Но эта девушка вовсе не забава. Она наставница и педагог, она играет с мужчиной ради его удовольствия и способна заставить его почувствовать себя королем вселенной, а быть может, – кто знает? – и стать таковым. Разве существует невозможное для девушки, которая посвящена в наслаждения богов – да-да, богов и архидемонов? А между тем – вы можете не верить, но это правда, – между тем она в известном смысле осталась девственницей. Ни один мужчина не подчинил ее себе.

– Ну это мы еще посмотрим! – расхохотавшись, воскликнул Хрингорл. Снова забулькало вино. Пират заговорил потише: – Ладно, ростовщик, пять золотых слитков. Доставишь мне ее завтра, после представления. Золото по получении.

– Через три часа после представления, когда девушка уснет и все будет тихо. Не нужно понапрасну вызывать ревность ваших соплеменников.

– Лучше через два часа. Договорились? А теперь о наших делах на будущий год. Мне понадобится чернокожая девица, чистокровная клешитка. Но уже не за пять слитков. Никаких колдовских чудес мне больше не нужно, только молодость и красота.

– Поверьте, – отозвался Эссединекс, – узнав и – да сопутствует вам удача! – покорив Влану, вы других женщин и видеть не захотите. Нет, конечно, я полагаю…

Фафхрд отбежал на несколько шагов от шатра и встал, широко расставив ноги: он чувствовал какое-то странное головокружение – а может, это был хмель? Он давно уже догадался, что разговор шел о Влане, однако, когда ее имя было произнесено вслух, расстроился гораздо сильнее, чем ожидал.

Два открытия, последовавшие одно за другим, наполнили его смешанным чувством, какого раньше он никогда не испытывал: всесокрушающей яростью и желанием расхохотаться во все горло. Ему захотелось иметь длиннющий меч, которым он мог бы вспороть небеса и выгнать обитателей рая из их постелей. Ему захотелось отыскать зажигаемые перед представлением ракеты и выстрелить ими в шатер Эссединекса. Ему захотелось обрушить Зал Богов со всеми его соснами и протащить его по актерским шатрам. Ему захотелось…

Фафхрд повернулся и быстро зашагал к конюшне. Единственный конюх храпел на охапке соломы рядом с легкими санками Эссединекса; подле него стоял пустой кувшин. Фафхрд скверно ухмыльнулся, обратив внимание на то, что лошадь, которую он знает лучше других, принадлежит Хрингорлу. Он отыскал хомут и свернутую кольцами легкую, прочную веревку. Затем, что-то тихонько приговаривая, чтобы лошадь не тревожилась, вывел ее из стойла. Конюх лишь захрапел еще громче.

Тут Фафхрду на глаза снова попались легкие санки. В него вдруг вселился бес риска, и он принялся отвязывать задубевший просмоленный брезент, которым было прикрыто место для груза за сиденьями. Среди прочего там находился запас ракет для представления. Фафхрд отобрал три самые большие – они были длиной с лыжную палку – и не спеша водворил брезент на место. Он все еще ощущал дикую тягу к разрушению, но теперь по крайней мере мог ею управлять.

У конюшни Фафхрд надел на лошадь хомут и крепко привязал к нему конец веревки. На другом ее конце он сделал большую скользящую петлю. Затем, свернув веревку и сунув ракеты под мышку, он неуклюже сел на кобылу и пустил ее шагом к шатру Эссединекса. На его стенке все еще смутно вырисовывались силуэты двух мужчин, сидящих за столом.

Фафхрд раскрутил петлю над головой и бросил. Она опустилась на верхушку шатра совершенно бесшумно, так как Фафхрд сразу выбрал слабину и веревка не успела стукнуть о крышу.

Петля затянулась на верхушке среднего столба, подпирающего шатер. Сдерживая возбуждение, Фафхрд направил лошадь по искрящемуся снегу в сторону леса, на ходу вытравливая веревку. Когда в руке у него осталось всего четыре витка, Фафхрд пустил кобылу рысцой. Он сидел, вцепившись руками в хомут и крепко сжимая ногами бока лошади. Веревка натянулась, но кобыла уперлась и пошла дальше. Позади послышался ласкающий душу приглушенный треск. Фафхрд победно расхохотался. Лошадь рывками двигалась вперед. Оглянувшись, Фафхрд увидел, что шатер ползет за ними по снегу, блеснул огонь, раздались крики гнева и удивления. Фафхрд снова расхохотался.

На опушке леса он вытащил нож и хватил им по веревке. Затем, спрыгнув на землю, он одобрительно прогудел что-то в ухо лошади, шлепнул ее по крупу, и она потрусила в сторону конюшни. Фафхрд подумал было выстрелить ракетами по упавшему шатру, однако нашел, что это испортит всю картину. Зажав их под мышкой, он краем леса направился домой. Он шел легко, заметая следы сосновой лапой, а где мог, ступал по камням.

Фафхрд не ощущал больше ни подъема, ни ярости, настроение его стало подавленным. Он не испытывал больше ненависти к Велликсу или даже Влане, но цивилизация стала теперь казаться ему безвкусицей, недостойной его внимания. Нет слов, приятно, что он опрокинул шатер на Хрингорла и Эссединекса, но это ведь жалкие мокрицы. А сам он – одинокий призрак, осужденный скитаться по Стылым пустошам.

Быть может, ему следует двинуться лесами на север, пока он не найдет новую жизнь или не замерзнет, или надеть лыжи и попытаться перепрыгнуть через запретный провал, где нашел свою гибель Скиф, или достать меч и вызвать на поединок сразу всех приспешников Хрингорла, – эти и сотни иных способов испытать судьбу роились у него в голове.

В неистовом свете луны шатры Снежного клана напоминали бледные поганки. Одни имели цилиндрическую форму с конусообразной крышей, другие очертаниями напоминали репу. Как и грибы, они не касались самыми краями земли. Пол в каждом шатре был сделан из толстого слоя лапника, покрытого шкурами и лежавшего на толстых ветвях, которые, в свою очередь, покоились на врытых в землю коротких столбах, благодаря чему снег внизу не таял от тепла шатра.

Громадный древний снежный дуб с серебристым стволом, расщепленный когда-то ударом молнии и давно уже мертвый, словно палец с корявым ногтем, указывал в небо рядом с шатром Моры и Фафхрда, а также рядом с могилой его отца, над которой стоял шатер. Его ставили там из года в год.

В нескольких жилых шатрах и большом женском шатре в стороне Зала Богов еще виднелся свет, однако Фафхрд не встретил ни одной живой души. Удрученно ворча, он направился к своему жилью, но, вспомнив про ракеты, свернул к мертвому дубу. Ствол его лоснился, коры уже давно не было и в помине. Оставшиеся ветви были тоже голы, коротко обломаны и начинались высоко над землей.

За несколько шагов до дерева Фафхрд снова остановился и осмотрелся по сторонам. Убедившись в отсутствии соглядатаев, он разбежался и, в достойном леопарда прыжке, схватившись свободной рукой за нижнюю ветвь, мощным махом забросил на нее свое тело.

Легко стоя на ветви и чуть придерживаясь за ствол, он еще раз удостоверился, что вокруг никого нет, и с помощью пальцев, а главное, ногтей открыл в гладком, на первый взгляд, стволе дверцу высотою с него самого, но раза в два у́же. За лыжами и палками он нащупал длинный узкий предмет, трижды обернутый в чуть промасленную тюленью кожу. Это был мощный лук и колчан с длинными стрелами. Фафхрд присовокупил к ним ракеты и, снова завернув все в тюленью кожу, сунул сверток в дупло, закрыл потайную дверцу, спрыгнул на снег и тщательно замел все следы.

Входя к себе в шатер, он снова почувствовал себя призраком, тем более что перемещался совершенно бесшумно. Запахи дома показались Фафхрду неприятными, однако невольно успокоили его: пахло мясом, стряпней, застарелым дымом, шкурами, пóтом, ночным горшком, кисло-сладким запахом самой Моры. Пройдя по пружинящему под ногами полу, он, не раздеваясь, улегся на свое меховое ложе. Он чувствовал, что вконец выбился из сил. Вокруг стояла мертвая тишина, даже дыхания Моры не было слышно. Перед глазами у Фафхрда возник отец – такой, каким он видел его в последний раз: посиневший, с закрытыми глазами, переломанные руки и ноги выпрямлены, пальцы с посеревшими ногтями сжимают рукоять лежащего рядом обнаженного меча, самого лучшего. Фафхрд подумал, что сейчас Нальгрон лежит в земле под шатром: тело обглодано червями до костей, меч заржавел, глаза открыты – пустые глазницы вперились в мерзлую землю. Эту картину сменил образ живого отца: он бежит, длинная волчья шуба развевается, а Мора изрыгает ему вслед предостережения и угрозы. Но скоро перед глазами у Фафхрда снова появился обглоданный скелет. Это была ночь призраков.

– Фафхрд? – тихонько окликнула Мора с другого конца шатра.

Фафхрд застыл и даже задержал дыхание. Когда же стало невмоготу, он начал медленно и бесшумно дышать через открытый рот.

– Фафхрд? – Голос прозвучал чуть громче, но все равно напомнил всхлип призрака. – Я слышала, как ты вошел. Ты не спишь.

Молчать дальше не имело смысла.

– Ты тоже не спала, матушка?

– Старики спят мало.

Это неправда, подумал Фафхрд. Мора не была старухой даже по безжалостным меркам Стылых пустошей. И в то же время это была правда. Мора была стара, как племя, как сами Пустоши, стара как смерть.

Мора сдержанно заговорила – Фафхрд знал, что она лежит на спине, уставясь в потолок.

– Я хочу, чтобы ты взял Мару в жены. Без особой радости, но хочу. В доме не помешает еще одна пара сильных рук – ведь ты вечно грезишь наяву, и мысли твои витают в облаках, словно стрелы, наугад выпущенные в небо, ты постоянно слоняешься неизвестно где или бегаешь за актрисами и тому подобной раззолоченной дрянью. К тому же у Мары будет от тебя ребенок, а ее семья пользуется известным влиянием.

– Мара сегодня беседовала с тобой? – спросил Фафхрд.

Он старался говорить бесстрастно, но его голос звучал придушенно.

– Как и пристало любой девушке Снежного клана. Правда, ей следовало бы сделать это раньше. А тебе – еще раньше. Но ты унаследовал в троекратном размере скрытность своего отца вместе с его пренебрежительным отношением к семье и тягой ко всяческим бессмысленным авантюрам. В тебе, однако, эта болезнь приняла просто отталкивающую форму. Любовницами отца были ледяные вершины, а тебя тянет к цивилизации, этому вонючему гноищу жаркого юга, где нет морозов, чтобы наказывать тех, кто предается безумствам и роскоши, не соблюдая никаких приличий. Но ты еще увидишь: существует ведовской холод, который может достать тебя в любом уголке Невона. Когда-то лед сполз вниз и накрыл собою все жаркие страны в наказание за процветавшие там зло и разврат. А туда, где лед побывал хоть раз, его с помощью колдовства можно наслать снова. Тебе придется поверить в это и избавиться от своей болезни, иначе ты почувствуешь правоту моих слов на своей шкуре, как почувствовал ее твой отец.

Фафхрд хотел было обвинить мать в убийстве мужа, на что он утром только слегка намекнул, однако слова застряли у него – не в горле, а прямо в мозгу, в который вторглось нечто постороннее. Мора уже давно заледенила его сердце. А вот теперь она добралась и до мозга, внедряя в его самые сокровенные мысли мельчайшие кристаллики, которые искажали все вокруг и не давали Фафхрду пользоваться единственным имеющимся у него против матери оружием: хладнокровным исполнением долга, подкрепленным трезвым рассудком, позволявшим ему еще как-то держаться. Фафхрд почувствовал себя так, словно его навеки замкнули в мир стужи, где лед, нравы и мысли были одинаково жесткими.

И, будто чувствуя свою победу и желая немного насладиться ею, Мора проговорила тем же мертвым рассудочным голосом:

– Да, твой отец теперь горько сожалеет о Гран-Ханаке, Белом Зубе, Ледяной Королеве и прочих своих высокогорных пассиях. Они ему уже ничем не помогут. Они забыли о нем. А он смотрит и смотрит безглазыми глазницами на дом, который он презирал и к которому теперь так стремится, – такой близкий и такой невообразимо далекий дом. Костями пальцев он слабо скребет мерзлую землю, тщетно пытаясь выскользнуть из-под ее гнета…

И тут Фафхрд услышал тихое царапанье – должно быть, заледенелая ветка терлась о кожу шатра, – но волосы его встали дыбом. Он попытался подняться, но обнаружил, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Тьма вокруг него придавила его к постели. Он подумал, что Мора уже заколдовала его и он сам уже лежит под землей рядом с отцом. Но на него давил груз гораздо больший, чем просто вес восьми футов мерзлой земли. Это был гнет всех убийственных Стылых пустошей, всех табу и высокомерной ограниченности Снежного клана, гнет пиратской алчбы и грубой похоти Хрингорла, гнет веселой самовлюбленности и живого, но ограниченного ума Мары, и все это было придавлено весом Моры, которая, плетя сети ворожбы, быстро шевелила пальцами, и на их кончиках при этом вырастали кристаллики льда.

И тут Фафхрд подумал о Влане.

Быть может, ему помогла вовсе и не мысль о Влане. Быть может, какая-то звезда, оказавшись над узким дымовым отверстием шатра, попала своей крошечной серебряной стрелой прямо в зрачок Фафхрда. Быть может, он так долго лежал затаив дыхание, что оно внезапно вырвалось у него из груди и легкие механически вдохнули новую порцию воздуха, благодаря чему Фафхрд понял, что его мускулы все же способны двигаться.

Как бы то ни было, он вскочил и бросился к выходу. Почти физически ощущая на себе ледяные и острые пальцы Моры, он не стал терять время и развязывать шнуровку, а просто рванул закостеневшей правой рукой старую кожу и буквально выпрыгнул наружу, так как объеденные червями руки Нальгрона уже тянулись к нему из узкого пространства между мерзлой землей и приподнятым полом шатра.

И тут Фафхрд побежал, как не бегал никогда прежде. Он бежал так, будто на пятки ему наступали все призраки Стылых пустошей, и в каком-то смысле так оно и было. Миновав последние темные жилые шатры и чуть позванивающий женский шатер, он устремился вверх по пологому косогору, посеребренному лунным светом и ведущему к обрыву перед каньоном Пляшущих Троллей. Он чувствовал жажду броситься в пропасть – и будь что будет: возможно, воздух подхватит его и унесет на юг, а возможно, швырнет в мрак забытья; несколько секунд Фафхрду казалось, что третьего не дано.

Он не столько убегал от холода и его морозящих кровь в жилах сверхъестественных ужасов, сколько стремился к цивилизации, мечта о которой опять сияла у него в мозгу ярким символом, ответом на любую ограниченность.

Потом Фафхрд побежал уже немного медленнее, и к нему стал постепенно возвращаться рассудок: он стал озираться, опасаясь не только демонов и привидений, но и запоздалых прохожих.

На западе, над верхушками деревьев, он увидел звезду Шадах.

К Залу Богов Фафхрд приблизился уже шагом. Он прошел между ним и кромкой каньона, который больше уже не манил его в свои бездны.

Он обратил внимание, что шатер Эссединекса снова стоит на месте и в нем опять горит свет. Снежный червь над шатром Вланы исчез. Ветка платана над ним искрилась в лунном свете от инея.

В шатер он проник с заднего входа и без предупреждения: молча вытащил расшатанные клинья и полез под стенку и вешалку с одеждой, держа наготове в правой руке кинжал.

Влана спала в одиночестве, лежа навзничь на своем ложе; красное шерстяное одеяло закрывало ее до подмышек. Светильник едва теплился тусклым желтоватым светом, однако достаточно, чтобы понять, что в шатре больше никого нет. От недавно разожженной жаровни струилось тепло.

Фафхрд спрятал нож и остановился, глядя на актрису. Руки у нее казались очень тонкими, пальцы были длинными, ладони – чуть широковаты. Ее лицо с закрытыми глазами выглядело совсем маленьким на фоне копны разметавшихся каштановых волос. Однако оно сохраняло выражение благородства и мудрости; большие влажные губы, недавно и тщательно накрашенные, возбуждали и манили Фафхрда. Кожа девушки лоснилась от притираний. В воздухе витал аромат ее духов.

На какой-то миг поза Вланы напомнила Фафхрду о Море и Нальгроне, но эта мысль тут же растворилась в тепле раскалившейся жаровни, напоминавшей маленькое кованое солнышко, в богатстве тканей и изяществе всевозможных достижений цивилизации вокруг него, в самой красоте и милой грации Вланы, о которой девушка помнила, казалось, даже во сне. Влана была символом цивилизации.

Фафхрд отошел к вешалке, разделся и аккуратно сложил свое платье. Влана не проснулась, по крайней мере глаз так и не открыла.

* * *

Немного спустя Фафхрд вылез из-под красного одеяла, чтобы помочиться, а залезая назад, проговорил:

– Теперь расскажи мне о цивилизации и о твоей роли в ней.

Влана отхлебнула вина, принесенного ей на обратном пути Фафхрдом, сладко потянулась и положила ладони под затылок.

– Ну, начнем с того, что я не принцесса, хотя одно время и любила, чтобы меня так называли, – непринужденно заговорила она. – Должна тебе сообщить, милый мальчик, что ты овладел даже не дамой. Что же касается цивилизации, то она смердит.

– Верно, – согласился Фафхрд, – я овладел самой искусной и замечательной актрисой во всем Невоне. Но почему ты считаешь, что от цивилизации дурно пахнет?

– Полагаю, что разочарую тебя еще сильнее, миленький, – сказала Влана и машинально потерлась о его бок. – Иначе ты вобьешь себе в голову невесть что и станешь строить на мой счет всякие дурацкие планы.

– Если ты говоришь о том, что притворялась шлюхой, чтобы обучиться эротическим искусствам и прочим премудростям… – начал Фафхрд.

Девушка удивленно взглянула на него и довольно резко перебила:

– По известным меркам я даже хуже шлюхи. Я воровка. Да, я среза́ла кошельки и обчищала карманы, обирала пьяных, грабила и перерезала глотки. Родилась я на ферме, поэтому по происхождению даже ниже охотника, который живет, убивая зверей, не пачкает руки в земле и собирает урожай только с помощью меча. Когда из-за крючкотворства законников у родителей отобрали их клочок земли, чтобы присоединить его к одной из гигантских принадлежащих Ланкмару ферм, на которых трудились рабы, и родители в результате умерли с голода, я решила, что возьму свое с торговцев зерном. Город Ланкмар будет меня кормить, и хорошо кормить, а взамен получать шишки да царапины. Ну, я и отправилась в Ланкмар. Там встретилась с одной умненькой девочкой, которая думала примерно как я и была довольно опытной. В течение двух лун или даже больше все шло замечательно. Мы работали во всем черном и называли себя «Черным дуэтом».

Для прикрытия мы танцевали, главным образом на закате, пока не появятся серьезные клиенты. Потом стали также показывать пантомимы; нас обучал некий Хинерио, спившийся, но когда-то знаменитый актер, – самый милый и обаятельный из старикашек, что клянчат на выпивку с утра и ухитряются приголубить девушку вчетверо моложе себя по вечерам. Короче, как я уже сказала, все шло хорошо, пока я нос к носу не столкнулась с законом, примерно так же, как мои родители. Нет, милый мальчик, я имею в виду не суд сюзерена, не его тюрьмы, дыбы, плахи и топоры, хотя это и вопиющий стыд. Нет, я преступила закон, который старше самого Ланкмара, и столкнулась с еще более безжалостным судом. Словом, нас с подругой в конце концов разоблачил Цех Воров – древнейшая организация, имеющая свои отделения в каждом городе цивилизованного мира, которая принципиально не принимает в свои ряды женщин и очень не любит воров-одиночек. Еще на ферме я слышала об этом Цехе и в своей невинности полагала, что удостоюсь чести войти в него, однако потом услышала их любимое изречение: «Лучше подарить поцелуй кобре, чем секрет женщине». Да будет тебе известно, милый мой ученик школы цивилизации, что, если Цеху нужны женщины в качестве приманки, для отвлечения внимания и тому подобного, он нанимает их за почасовую оплату в Цехе Шлюх.

Мне повезло. В тот час, когда меня намеревались медленно задушить на какой-то улочке, я заскочила домой, чтобы взять забытый ключ, и споткнулась о труп своей подруги. Я зажгла светильник в нашей комнатке с закрытыми наглухо ставнями и увидела искаженное болью лицо Вайлис и врезавшийся ей глубоко в шею красный шнурок. Но самая дикая ярость и самая ледяная злоба – о страхе, из-за которого у меня подгибались колени, я уж не говорю – нахлынули на меня, когда я увидела, что они задушили и старика Хинерио. Мы с Вайлис, по крайней мере, были для них конкурентками, поэтому по вонючим меркам цивилизации тут все в порядке, но Хинерио даже не подозревал, что мы воровки. Он просто полагал, что у нас есть другие любовники или, скажем так, клиенты.

Из Ланкмара меня словно ветром сдуло, и я все время опасалась погони и в Илтхмаре встретилась с труппой Эссединекса, направлявшейся на гастроли на север. По счастью, ей нужен был ведущий мим, а мое искусство вполне удовлетворило Седди.

Тогда же я поклялась утренней звездой, что отомщу за гибель Вайлис и Хинерио. И рано или поздно я это сделаю! Все как следует обдумаю, найду себе помощников и новое прикрытие. Вот тогда многие крупные шишки из Цеха Воров узнают не только, как чувствует себя человек, которому медленно стискивают глотку, но и кое-что похуже!

Но это скверная тема для такого приятного утра, любовничек, и я затронула ее только для того, чтобы ты понял, почему тебе не стоит связываться с такой грязной и порочной особой, как я.

Прижавшись к Фафхрду, Влана легко поцеловала его в мочку уха, тот уже собрался было отплатить сторицей за эту ласку, но девушка отвела его жадные руки, обняла, так что он не мог пошевелиться, и, глядя на него своим загадочным взором, проговорила:

– Милый мальчик, небо уже стало серым, скоро оно зарозовеет, поэтому тебе следует немедленно уйти отсюда самое позднее после того, как мы обнимемся еще разок. Ступай-ка домой, женись на этой веселой и шустрой девчонке – теперь я уверена, что это был не парень, – и живи своею собственной, прямой как стрела жизнью, подальше от мерзостей и ловушек цивилизации. Послезавтра утром труппа уезжает, и я отправлюсь дальше по своей кривой дорожке. Когда ты немножко поостынешь, то будешь испытывать ко мне лишь презрение. И не спорь, я знаю мужчин. Хотя не исключено, что именно ты станешь вспоминать меня не без удовольствия. На этот случай мой тебе совет: ни слова жене!

В свою очередь придав загадочность взгляду, Фафхрд ответил:

– Принцесса, я был пиратом, то есть морским вором, и грабил людей таких же бедных, как твои родители. А варварство ничем не лучше цивилизации. Каждый шаг нашей одеревеневшей от мороза жизни ограничен бредовыми законами богов, которые мы называем обычаями, и всяческими зловещими нелепицами, от которых никуда не деться. Моему отцу переломало все кости – это был приговор суда, который я даже назвать не смею. А обвинен он был в том, что полез на гору. У нас и убивают, и воруют, и сводничают – я могу порассказать тебе такого…

Он умолк, нежно приподнял девушку, так что она повисла у него на руках, и с жаром продолжал:

– Позволь мне уйти с тобою на юг, Влана, вместе с труппой или одному. Хотя я и поющий скальд, но знаю пляску с мечом, умею жонглировать четырьмя кинжалами, с десяти шагов попадаю ножом в цель величиною с ноготь. А когда мы доберемся до Ланкмара, возможно, переодевшись северянами, рост у тебя подходящий, я стану твоей правой рукой, несущей месть. На суше я тоже умею воровать, поверь мне, и красться за жертвой переулками так же незаметно и неслышно, как и в лесу. Я умею…

Вися у Фафхрда на руках, Влана приложила пальцы к его губам, рассеянно теребя другой рукой длинные волосы на затылке.

– Милый, – проговорила она, – я не сомневаюсь, что для восемнадцатилетнего парня ты очень смел, верен и искусен. И для своего возраста ты вполне прилично занимаешься любовью, вполне достаточно для того, чтобы удержать свою невесту, разодетую в белые меха, и даже еще нескольких девиц, если захочешь. Но, несмотря на свирепость твоих речей, я – прости уж за откровенность – чувствую в тебе честность, даже благородство, порядочность и некоторую мягкость. Сподручник, который нужен мне для мести, должен быть жестоким и вероломным, как змея, и знать не хуже моего все тайны больших городов и древних Цехов. И, говоря без обиняков, он должен быть моего возраста, а ты моложе меня почти на столько же лет, сколько пальцев на обеих руках. Так что поцелуй меня, милый мальчик, давай насладимся еще раз и…

Внезапно Фафхрд сел, посадил девушку боком себе на колени и обнял за плечи.

– Нет, – твердо сказал он. – Не вижу смысла еще раз подвергать тебя своим неумелым ласкам. Однако…

– Вот этого-то я и боялась, – удрученно ответила Влана. – Я вовсе не имела в виду…

– Однако, – с холодной властностью продолжал Фафхрд, – я хочу задать тебе один вопрос. Ты уже выбрала себе сподручника?

– На этот вопрос я тебе не отвечу, – отозвалась девушка, с неменьшей холодностью всматриваясь в Фафхрда.

– Его зовут?.. – начал он и осекся, вовремя удержавшись, чтобы не произнести имя Велликса.

С нескрываемым любопытством Влана ждала, что он сделает дальше.

– Ладно, – проговорил он, размыкая объятия и опираясь на руки. – Насколько я понимаю, ты пытаешься действовать в моих интересах, и я отвечу тебе тем же. То, что я тебе расскажу, является обвинением и варварству, и цивилизации.

И Фафхрд поведал девушке о том, как решили поступить с ней Эссединекс и Хрингорл.

Когда он закончил, Влана от души рассмеялась, хотя, как показалось Фафхрду, немного побледнела.

– Да, я совершила промашку, – заметила она. – Стало быть, вот почему мое в известном смысле довольно изысканное искусство сразу удовлетворило грубым вкусам Седди, вот почему для меня нашлось место в труппе, вот почему он не настаивал, чтобы я после представлений торговала своим телом в его пользу, как обязаны делать другие девушки. – Пристально взглянув на Фафхрда, Влана продолжала: – Ночью какие-то шутники опрокинули шатер Седди. Часом, уж не ты ли?

Фафхрд кивнул:

– Ночью у меня было необычное настроение, веселое и в то же время отчаянное.

Девушка радостно рассмеялась и вновь пристально посмотрела на него:

– Выходит, ты не пошел домой, когда я отправила тебя отсюда после представления?

– Пошел, но не сразу, – ответил Фафхрд. – Я остался и решил понаблюдать.

Влана взглянула на него нежно, немного насмешливо и как бы спрашивая: «И что же ты увидел?» Но на этот раз не упомянуть имя Велликса уже не составило для Фафхрда никакого труда.

– Значит, ты к тому же и рыцарь, – пошутила она. – Но почему ж ты сразу не рассказал мне о замысле Хрингорла? Решил, что я испугаюсь и не смогу любить тебя как следует?

– Было немножко, – признался Фафхрд, – но главное в том, что предупредить тебя я решил только сейчас. По правде сказать, я вернулся сюда, потому что боялся призраков, но потом нашлись и другие веские причины. Знаешь, перед тем как я залез к тебе в шатер, страх и одиночество – и ревность в какой-то мере тоже – пробудили во мне искушение броситься в каньон Пляшущих Троллей или надеть лыжи и попытаться совершить почти невозможный прыжок, о котором я мечтаю уже много лет…

Влана впилась пальцами в его предплечье.

– Никогда и не думай об этом, – очень серьезно проговорила она. – Цепляйся всеми силами за жизнь. Думай только о себе. После плохих времен всегда наступают лучшие – или забвение.

– Ну да, вот мне и захотелось доверить воздуху над каньоном решить мою участь. Подхватит он меня или швырнет оземь? Однако самолюбие, которого во мне хоть отбавляй, что бы ты там ни думала, и подозрительное отношение ко всяческим чудесам подавили во мне эту дурь. А до этого я чуть было не перевернул твой шатер, прежде чем занялся шатром Эссединекса. Как видишь, во мне тоже живет зло. И скрытность, и двуличность тоже.

Влана не засмеялась, а стала задумчиво вглядываться в его лицо. В глазах у нее снова появилось загадочное выражение. Пытаясь разгадать, что за ним кроется, Фафхрд встревожился: ему показалось, что за этими большими темными зрачками он увидел не пророчицу, обозревающую вселенную с горной вершины, а купца с весами, на которых он тщательно взвешивает свой товар, время от времени помечая в книжечке старые долги, новые взятки и другие средства получить барыш.

Но это длилось всего лишь миг, и Фафхрд возрадовался, когда Влана, которую он все еще держал на руках, улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и сказала:

– Вот теперь я отвечу тебе на вопрос, на который не хотела, да и не могла ответить раньше. Сейчас я решила, что моим сподручником будешь ты! Ну-ка, обними меня покрепче!

Фафхрд горячо и с такой силой обхватил ее, что она вскрикнула, но не успел он основательно распалиться, как Влана оттолкнула его и, задыхаясь, прошептала:

– Подожди же! Прежде нам нужно все хорошенько обдумать.

– Потом, любовь моя, потом, – принялся умолять Фафхрд, пытаясь опрокинуть девушку на ложе.

– Нет! – резко воскликнула она. – Из-за этого «потом» слишком много битв проигрывается великому и грозному «слишком поздно». Если ты сподручник, то я – главарь, и ты должен меня слушаться.

– Слушаюсь и повинуюсь, – сдался Фафхрд. – Только давай поскорее.

– Когда наступит время моего похищения, мы должны быть уже далеко от Мерзлого Стана, – начала девушка. – Сегодня мне нужно будет собрать свои вещи, запастись санями, быстрыми лошадьми и провизией. Предоставь все это мне. Ты же должен сегодня вести себя как обычно, держаться от меня подальше на случай, если наши враги приставят к тебе соглядатаев, что Седди и Хрингорл, скорее всего, и сделают.

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился Фафхрд. – А теперь, моя нежная…

– Наберись терпения и помолчи! На всякий случай заберись на крышу Зала Богов задолго до представления, как вчера. Меня могут попытаться похитить во время спектакля – не утерпит Хрингорл или кто-нибудь из его головорезов, либо этот пират попытается надуть Седди, чтобы не заплатить обещанного золота, – а мне будет спокойнее, если ты окажешься под рукой. Когда же я уйду со сцены в тоге и серебряных колокольчиках, быстро спускайся и встречай меня у конюшни. Мы скроемся в антракте между двумя отделениями, когда все будут с нетерпением ждать продолжения и не обратят на нас внимания. Ты все понял? Ты держишься от меня подальше, прячешься на крыше, встречаемся в антракте – так? Отлично! А вот теперь, дорогой мой сподручник, к черту всякую дисциплину! Забудь начисто об уважении, которое ты испытываешь к своему главарю, и…

Но теперь уже Фафхрд решил помедлить. Пока Влана говорила, в нем самом проснулась тревога, и он отстранил девушку, хотя та обвила его за шею и попыталась притянуть к себе.

– Я сделаю все в точности, как ты сказала, – проговорил он. – Но я хочу предупредить тебя кое о чем, это крайне важно. Как можно меньше думай сегодня о нашей затее, даже когда будешь к ней готовиться. Старайся спрятать ее за своими обычными мыслями. Я поступлю так же, будь уверена. Дело в том, что моя мать Мора прекрасно умеет читать мысли.

– Опять эта Мора! Твоя милая матушка до такой степени запугала тебя, мой дорогой, что меня так и подмывает послать все это к черту… да не отталкивай же ты меня, погоди! Ты говоришь так, словно она – королева ведьм.

– А она и есть королева ведьм, можешь не сомневаться, – угрюмо подтвердил Фафхрд. – Она – громадный белый паук, а Стылые пустоши, как на земле, так и под землей, – ее паутина, по которой мы, маленькие мушки, должны ходить очень осторожно, чтобы к ней не приклеиться. Так я нужен тебе?

– Нужен, нужен! А сейчас…

Фафхрд медленно привлек девушку к себе: так мужчина неторопливо подносит к губам мех с вином, стараясь продлить сладкую муку предвкушения. Тела возлюбленных соприкоснулись. Губы приоткрылись и замерли.

Внезапно Фафхрда буквально пронзила мертвая тишина – наверху, внизу, везде, как будто сама земля затаила дыхание. Это ему не понравилось.

Возлюбленные поцеловались, они пили друг друга взахлеб, и страх Фафхрда исчез.

Наконец губы их разъединились. Фафхрд протянул руку и пальцами загасил фитиль светильника; в темноте сразу стало видно, как холодное серебро рассвета сочится в щели шатра. Пальцы Фафхрда горели. Он удивился: зачем ему надо было гасить светильник – ведь прежде они любили друг друга при свете? Снова пришел страх.

Но он стиснул Влану в крепком объятии, где для страха уже не оставалось места.

И тут, внезапно – Фафхрд даже сам не сумел бы объяснить почему, – они оба покатились к задней стенке шатра. Вцепившись в плечи девушки и обхватив ногами ее ноги, он перекатывал ее через себя, мгновенно перекатывался через нее сам – тела их так и мелькали.

Раздался громовой треск: можно было подумать, что какой-то великан ударил с размаху кулаком по промерзшей земле, и тут же потолок посередине шатра рухнул на пол, а дуги угрожающе прогнулись, туго натянув кожу.

Фафхрд с Вланой докатились до вешалки, с которой посыпалась одежда. Снова раздался страшный треск, потом что-то захрустело, как будто какое-то немыслимое чудовище отгрызало голову бегемоту. Вздрогнула земля.

Затем вдруг стало тихо, и только в ушах любовников гудело от изумления и страха. Они прижались друг к дружке, словно перепуганные дети.

Первым опомнился Фафхрд.

– Одевайся! – крикнул он Влане, прополз под стенкой шатра и, совершенно обнаженный, вылез под розовеющее небо на трескучий мороз.

На крыше шатра, прижимая ее и находившееся под нею ложе к стылой земле, лежала громадная ветка снежного платана, накрытая кучей осыпавшихся кристаллов льда.

Само дерево, лишившееся ветви-противовеса, упало в другую сторону и тоже было погребено под горою льда. Его черные, мохнатые, обломанные корни выглядели неприлично голыми.

Поднимающееся солнце окрасило кристаллы льда в розовато-телесный цвет.

Вокруг было тихо, ни над одним из шатров даже не вился дымок готовящегося завтрака. Никто будто и не заметил чудовищного чародейского удара, кроме предполагаемых жертв.

Начиная трястись от холода, Фафхрд снова скользнул в шатер. Влана послушно одевалась с присущей актерам стремительностью. Фафхрд бросился к своей одежде, так предусмотрительно сложенной в этом конце шатра. Он решил, что его действиями, должно быть, руководили боги, когда он оставлял здесь свою одежду и гасил светильник, – в противном случае шатер уже загорелся бы.

Одежда показалась ему холоднее ледяного воздуха, но он знал, что это скоро пройдет.

Вместе с Вланой он снова выполз наружу. Когда они выпрямились, Фафхрд повернул девушку лицом к упавшей ветви, лежавшей среди кучи ледяных кристаллов, и проговорил:

– Теперь можешь посмеяться над колдовским могуществом моей матери, ее ведьм и всех снежных женщин вообще.

– Я вижу только ветку, которая обломилась под тяжестью льда, – с сомнением в голосе ответила Влана.

– А ты сравни, сколько льда и снега было на этой ветви и сколько на любой другой, – посоветовал Фафхрд. – И не забудь спрятать эти мысли подальше!

Влана промолчала.

Они увидели, что со стороны торговых шатров к ним быстро приближается какая-то черная фигура. Забавно подпрыгивая, она становилась все больше и больше.

Велликс-Хват, задыхаясь, остановился и схватил Влану за руку. Едва переводя дух, он проговорил:

– Мне приснилось, что ты упала и тебя чем-то придавило. А потом я проснулся от грохота.

– Тебе приснилась почти правда, но в таком деле «почти» означает очень много, – ответила Влана.

И тут Велликс увидел Фафхрда. Гримаса гнева и ревности исказила его лицо, рука потянулась к кинжалу на поясе.

– Погоди! – резко выкрикнула Влана. – От меня и впрямь могло остаться лишь мокрое место, но этот молодой человек по каким-то признакам почувствовал, что ветка вот-вот сломается, и в последний момент выдернул меня из лап у смерти. Его зовут Фафхрд.

Откинув другую руку в сторону, Велликс превратил начатое было движение в учтивый поклон.

– Я перед вами в долгу, молодой человек, – тепло проговорил он и после небольшой паузы добавил: – За то, что вы спасли жизнь знаменитой актрисе.

Из актерских шатров к ним уже спешили люди; вдалеке, у шатров Снежного клана, тоже появились фигуры, однако эти стояли неподвижно.

Прижавшись щекой к щеке Фафхрда – якобы в виде благодарности, – Влана торопливо зашептала:

– Не забудь о наших планах на вечер и, главное о побеге. Делай все в точности, как я сказала. А теперь смывайся.

Фафхрд успел вставить лишь две короткие фразы:

– Остерегайся льда и снега. Действуй не размышляя.

Влана повернулась к Велликсу и немного сдержанно, однако вполне любезно проговорила:

– Благодарю вас, сударь, за вашу заботу обо мне – как во сне, так и наяву.

Из недр поднятого воротника толстой шубы раздался ироничный голос подошедшего Эссединекса:

– Трудная нынче выдалась ночка для шатров.

Влана пожала плечами.

Окружив девушку, женская часть труппы забросала ее вопросами; все вместе, тихонько беседуя, они подошли к актерскому шатру и скрылись в нем.

Глядя вслед Влане, Велликс нахмурился и стал теребить себя за черный ус.

Актеры-мужчины разглядывали то, что осталось от шатра Вланы, и качали головой.

Тепло и дружелюбно Велликс обратился к Фафхрду:

– Я уже предлагал вам выпить бренди, а теперь мне кажется, что оно пошло бы вам на пользу. Еще со вчерашнего утра я очень хочу побеседовать с вами.

– Прошу меня простить, но стоит мне сейчас сесть, и я не услышу уже ни слова, пусть даже каждое из них будет отмечено совиной мудростью, а о глотке бренди и говорить не приходится, – вежливо ответил Фафхрд, прикрывая ладонью зевок, который был притворным лишь отчасти. – Но все равно благодарю вас.

– По-видимому, так уж мне суждено – приглашать вас в неподходящий момент, – пожав плечами, заметил Велликс. – Тогда, быть может, в полдень? Или ближе к вечеру?

– Если можно, ближе к вечеру, – ответил Фафхрд и широким шагом направился к шатрам торговцев.

Велликс остался на месте.

Такого удовлетворения Фафхрд не испытывал еще никогда в жизни. Мысль о том, что уже сегодня вечером он навсегда покинет этот опротивевший снежный мир с его властными женщинами, теперь заставляла его испытывать к Мерзлому Стану чуть ли не нежность. Поосторожнее с мыслями! – одернул он себя. То ли из-за ощущения смутной угрозы, то ли из-за того, что ему страшно хотелось спать, все вокруг сделалось нереальным, словно он наблюдал какую-то сцену из далекого детства.

Осушив высокую фарфоровую кружку вина, врученную ему друзьями-минголами Заксом и Эффендритом, он позволил им отвести себя на ложе из блестящих шкур и мгновенно уснул крепчайшим сном.

После бесконечной и податливой тьмы Фафхрд наконец увидел слабый свет. Он сидел рядом со своим отцом Нальгроном за обильным пиршественным столом, уставленным соблазнительно дымящимися яствами и креплеными винами в кувшинах из глины, камня, серебра, хрусталя и золота. За столом были и другие сотрапезники, но Фафхрд различал лишь их темные силуэты и слышал наводящий сон гул разговоров, слишком тихих, чтобы разобрать что-либо, и напоминавших журчание воды, которое время от времени переходило во взрывы смеха – словно волны прибоя накатывали на галечный берег. А звяканье ножей и ложек о тарелки походило на стук переворачиваемых волнами камешков.

Нальгрон был одет в белоснежную шубу с капюшоном из меха белого медведя и увешан булавками, цепочками, браслетами и кольцами из чистого серебра; серебро поблескивало и в его волосах, что огорчило Фафхрда. В левой руке Нальгрон держал серебряный кубок, который время от времени подносил к губам, а правую руку почему-то прятал под шубой.

Нальгрон говорил о многом, говорил мудро, спокойно, почти нежно. То и дело он поглядывал на сотрапезников, однако речь его лилась так тихо, что Фафхрд понимал, что обращается он лишь к нему.

Фафхрд понимал также, что должен внимательно прислушиваться к каждому слову и стараться запомнить каждое высказывание отца, потому что Нальгрон говорил о мужестве, чести, рассудительности, о том, что нужно с осторожностью давать и крепко держать данное слово, прислушиваться к своему сердцу, ставить перед собою высокую, романтическую цель и неукоснительно стремиться к ее достижению, о честности перед самим собой, особенно в отношении своих симпатий и антипатий, о том, что надо пропускать мимо ушей страхи и придирки женщин, но охотно прощать им ревность, создаваемые ими помехи и даже самые дурные поступки, поскольку проистекают они от их безудержной любви к тебе и другим, а также о многих других вещах, весьма полезных для молодого человека, находящегося на пороге зрелости.

Но, понимая все это, Фафхрд слушал отца лишь урывками, так как его очень тревожили ввалившиеся щеки Нальгрона, когда-то сильные, а теперь худые пальцы, едва державшие серебряный кубок, серебряные нити в волосах и губы, сделавшиеся из красных чуть синеватыми, несмотря на то что говорил и жестикулировал Нальгрон весьма оживленно, и поэтому Фафхрд выискивал на столе самые соблазнительные блюда и то и дело подкладывал отцу лакомый кусочек, дабы возбудить его аппетит.

Нальгрон же всякий раз любовно кивал и улыбался сыну, подносил кубок к губам и снова начинал говорить, так и не вынимая правой руки из-под шубы.

Пир шел своим чередом, Нальгрон начал говорить о еще более важных предметах, но Фафхрд не слышал уже почти ничего из столь ценных для него слов – так озабочен был он здоровьем отца. Теперь ему казалось, что кожа вот-вот лопнет на выступающих скулах, что светлые глаза отца запали еще глубже и под ними появились сероватые круги, что на руке, легко держащей кубок, голубоватые жилы вздулись еще сильнее; Фафхрд начал подозревать, что Нальгрон так и не выпил ни капли вина, хотя и подносил его непрестанно к губам.

– Ешь, отец, – просил Фафхрд тихим и хрипловатым от беспокойства голосом. – Хотя бы выпей немного.

И снова улыбчивый взор, кивок, еще больше любви в глазах, кубок у плотно сжатых губ, взгляд в сторону и продолжение спокойного монолога.

И тут Фафхрда объял страх: свет вокруг сделался голубым, и молодой человек понял, что никто из одетых в темное с неразличимыми лицами сотрапезников ничего, кроме кубков с вином, не подносил ко рту, хотя звон посуды не умолкал. Его тревога за отца переросла в ужас; не понимая толком, что делает, он, отогнув полу отцовской шубы, схватил его за предплечье и кисть правой руки и стал тыкать ею в сторону тарелки, полной еды.

На сей раз Нальгрон не кивнул и не улыбнулся: набычившись на Фафхрда, он ощерился так, что стали видны его зубы цвета старой слоновой кости, а из глаз его струился холод, холод, холод…

Рука, которую держал Фафхрд, была на ощупь, на вид… просто была коричневой рукою скелета.

Внезапно и страшно задрожав всем телом – особенно сильно у него затряслись пальцы, – Фафхрд с проворностью змеи отпрянул от отца.

И вот он уже не дрожал, а его трясли за плечи чьи-то сильные руки из плоти и крови, вокруг была не тьма, а полупрозрачный свет, заливавший шатер минголов, а вместо отцовского лица со впалыми щеками перед Фафхрдом было усатое, мрачное и озабоченное лицо Велликса-Хвата.

Фафхрд сонно уставился на него, потом тряхнул головой и повел плечами, чтобы поскорее очнуться и сбросить с себя руки Велликса.

Но Велликс уже сам отпустил его и присел на лежащую рядом груду мехов.

– Прошу прощения, юный воин, – серьезно проговорил он, – но мне показалось, что вам снится сон, который любой человек с радостью бы прервал.

Его тон и манера, с какой он произнес эти слова, напомнила Фафхрду его отца из недавнего кошмара. Он приподнялся на локте, зевнул и, скривившись, снова встряхнулся.

– У вас застыло тело или разум, а может, и то и другое, – заметил Велликс. – Так что нет никакого резона отказываться от обещанного мною бренди.

Он взял в одну руку две серебряные кружечки, стоявшие рядом, в другую коричневый кувшин с бренди и ловко откупорил его большим и указательным пальцами.

Фафхрд в душе помрачнел, увидев темный налет внутри кружек, – кто его знает, что там может быть у них на дне или по крайней мере в одной из них. С невольной тревогой он напомнил себе, что этот человек – его соперник и тоже добивается благосклонности Вланы.

– Подождите, – остановил он Велликса, уже собравшегося было наполнить кружки. – В моем сне серебряный кубок играл скверную роль. Закс! – окликнул он мингола, стоявшего у входа в шатер. – Будь добр, дай мне фарфоровую кружку.

– Вы расцениваете свой сон как предупреждение против серебра? – с неясной улыбкой мягко осведомился Велликс.

– Нет, – ответил Фафхрд, – но он внушил мне отвращение к этому металлу, которое еще не прошло.

Его немного удивило то обстоятельство, что минголы так легко пропустили к нему Велликса. Возможно, все трое были старыми знакомцами по торговым стоянкам. А может, дело не обошлось без подкупа. Велликс хмыкнул и немного расслабился.

– Верно, ни слуги, ни жены у меня нет, вот я и зарос в грязи. Эффендрит! Изобрази-ка две фарфоровые кружки, чистенькие, как только что ободранные от коры березки!

Второго мингола, тоже стоявшего у двери, Велликс явно знал гораздо лучше, чем Фафхрд. Хват протянул молодому человеку одну из мгновенно появившихся у него в руках сияющих фарфоровых кружек, налил немного душистого напитка себе, щедро плеснул Фафхрду, потом долил свою кружку, словно желая продемонстрировать, что в выпивке Фафхрда не может быть яда или сонного зелья. Фафхрд, внимательно следивший за его движениями, нашел демонстрацию безупречной. Собутыльники чокнулись кружками, и, когда Велликс отпил, Фафхрд сделал большой, но осторожный и медленный глоток. Бренди приятно обожгло горло.

– Это мой последний кувшин, – весело объяснил Велликс. – Я выменял весь запас на янтарь, драгоценные камешки и прочую мелочь, и свой шатер с повозкой тоже, оставил себе лишь двух лошадей, одежду и еду.

– Я слышал, что ваши лошади самые быстрые и выносливые во всей степи, – заметил Фафхрд.

– Во всей не во всей, но для здешних мест они хороши, это точно.

– Ну, для здешних мест… – презрительно процедил Фафхрд.

Велликс посмотрел на него, как смотрел Нальгрон в первой части сна. Затем сказал:

– Фафхрд, я могу называть тебя на «ты»? А ты зови меня Велликс. Можно я сделаю тебе предложение? Дам совет, который дал бы своему сыну?

– Разумеется, – отозвался Фафхрд, чувствуя не только неловкость, но и тревогу.

– Здесь, в Мерзлом Стане, тебе все неймется, ты чувствуешь неудовлетворенность. Как, впрочем, и любой другой человек твоего возраста, где бы он ни жил. Тебя зовут просторы огромного мира. Тебе не сидится на месте. Но вот что я тебе скажу: чтобы выстоять в мире цивилизации и найти в нем радость, нужны не только смекалка, осторожность и мудрость. Тут потребуется коварство, остаться с чистыми руками тебе не удастся, потому что сама цивилизация – вещь грязная. Ты не сможешь взобраться на вершины успеха, как взбираешься на гору, пусть даже сплошь покрытую льдом и опасную. Взбираясь на гору, ты должен показать себя с наилучшей стороны, а добиваясь успеха – с наихудшей, тебе придется пробудить в себе самые низменные чувства, а зачем? Я родился предателем. Мой отец жил в Земле Восьми Городов, но вечно скитался с минголами. Как я теперь жалею, что сам не остался в степях, суровых, но не поддающихся растлевающим душу соблазнам Ланкмара и Восточных земель.

Да, я знаю, люди здесь ограниченны, живут в тисках своих обычаев. Но по сравнению с теми, кто искорежен цивилизацией, они прямы, как сосны. С твоими способностями ты легко выбьешься здесь в вожди, причем в крупные вожди, объединишь десяток кланов и сделаешь северян мощью, с которой придется считаться другим народам. А вот тогда, если захочешь, ты сможешь помериться силами и с цивилизацией. Но уже на своих условиях.

Мысли и чувства Фафхрда напоминали в этот миг зыбь на море, хотя внешне он был невероятно спокоен. Он даже ощущал известное ликование: Велликс расценивает его шансы у Вланы достаточно высоко, раз пытается обойти его с помощью лести, не говоря уж о бренди.

Но сильнее всех этих подводных течений было довольно ясное впечатление, что Хват не во всем ходит вокруг да около, что он и вправду испытывает к Фафхрду отцовские чувства и хочет оградить его от несчастий, что в его словах о цивилизации есть правдивое зерно. Конечно, могло быть и другое: Велликс так уверен во Влане, что может позволить себе быть добрым к сопернику. И все же…

И все же Фафхрд снова почувствовал необъяснимую тревогу, которая затмила в нем все остальные ощущения.

Допив бренди, он проговорил:

– Ваш, то есть твой совет, Велликс, стоит обдумать. Я поразмыслю над ним.

Отрицательно покачав головой и улыбнувшись в ответ на предложение выпить еще, он встал и оправил свою одежду.

– Я надеялся, что мы побеседуем подольше, – оставаясь сидеть, сказал Велликс.

– У меня есть кое-какие дела, – ответил Фафхрд. – Сердечно благодарю.

Велликс с задумчивой улыбкой посмотрел ему вслед.

На утоптанном снегу между шатрами торговцев колыхалась и гомонила толпа. Пока Фафхрд спал, там собрались практически все мужчины Ледового племени и добрая половина мужчин Морозного Братства, и теперь многие из них стояли вокруг двух солнечных костров – их прозвали так за величину и жарко полыхающие языки пламени, – жевали дымящееся мясо, смеялись и задирали друг друга. То тут, то там возникали оазисы, где бойко шла торговля; одни из них были окружены шумными кучками гуляк, в других дела проворачивались тихо – в зависимости от положения людей, занятых в операциях купли-продажи. Старые приятели, завидев друг друга, с криками протискивались сквозь толпу, непременно желая обняться. Вино лилось рекой, еда шла нарасхват, предложения делались и принимались, а еще чаще просто высмеивались. Кое-где вопили и ревели скальды.

Суета раздражала Фафхрда: ему была необходима тишина, чтобы отделить в своих мыслях Велликса от Нальгрона, победить смутные сомнения относительно Вланы и оправдать цивилизацию. Он шел, как растревоженный мечтатель, хмурился и не замечал, что его то и дело задевали и толкали.

Внезапно он вздрогнул и насторожился: сквозь толпу к нему не спеша пробирались Хор и Харракс, и в глазах у них читалась решимость. Позволив толпе развернуть себя, Фафхрд заметил неподалеку Хрея – еще одного из приспешников Хрингорла.

Цель этой троицы была вполне понятна: под видом дружеской потасовки измолотить его до полусмерти, если не что-нибудь похуже.

Из-за мрачных мыслей, связанных с Велликсом, Фафхрд совсем позабыл о гораздо более явном враге и сопернике: любящем идти напролом, но вместе с тем и хитром Хрингорле.

Троица медленно окружала его. Фафхрду потребовалось лишь несколько секунд, чтобы разглядеть, что Хор держит в руках небольшую дубинку, а кулаки Харракса неестественно велики, словно он сжимает в них по камню или свинчатке для пущей внушительности ударов.

Фафхрд ринулся назад, словно желая проскочить между первой парочкой головорезов и Хреем, потом вдруг резко изменил направление и с душераздирающим ревом бросился в сторону костра. Все головы повернулись на крик, кое-кто из оказавшихся на его пути успел отскочить в сторону. Но люди Ледового племени и Морозного Братства успели сообразить, что происходит: за высоким парнем гонятся три каких-то здоровяка. Назревало развлечение. Мужчины сгруппировались по обеим сторонам костра, чтобы Фафхрд не смог его обогнуть. Он метнулся сперва влево, потом вправо. Мужчины, ухмыляясь, сгрудились еще теснее.

Задержав дыхание и прикрыв рукою глаза, Фафхрд прыгнул сквозь пламя. Поток горячего воздуха высоко задрал шубу у него на спине. Он почувствовал, как огонь лизнул ему руку и шею.

Когда Фафхрд приземлился, шуба его уже тлела, по длинным волосам бежало голубоватое пламя. Народу перед ним стало еще больше, если не считать выметенного и покрытого коврами места под навесом между двумя шатрами, где вокруг низкого стола сидели вожди и жрецы, внимательно наблюдавшие, как купец взвешивает на весах золотой песок.

Позади раздался глухой стук, вопль, разноголосые крики:

– Беги, трус! А ну, дай им!

Где-то впереди Фафхрд разглядел красное, возбужденное лицо Мары.

И тут будущий верховный вождь Северной страны – а в этот миг он почему-то видел себя именно в этой роли – изо всех сил оттолкнулся и ласточкой пролетел над стоящим под навесом столом, сбив по пути купца и двух вождей и опрокинув весы, так что золотой песок рассеялся на ветру, после чего с шипением погрузился в большой сугроб.

Прокатившись несколько раз по снегу, чтобы сбить остатки огня, он вскочил на ноги и молодым оленем кинулся в лес, сопровождаемый проклятиями и взрывами хохота.

Миновав с полсотни деревьев, Фафхрд резко остановился в снежной мгле и, задержав дыхание, прислушался. Мягко стучала кровь в жилах, но звуков погони слышно не было. С удрученным видом он провел пятерней по ставшим значительно короче и отдающим паленым кудрям, потом пригладил мех шубы – тоже вонючий и весь в проплешинах.

Затем он постоял немного, чтобы успокоить дыхание и вообще прийти в чувство, и во время этой паузы сделал нерадостное открытие. В первый раз в жизни лес, всегда служивший ему убежищем, шатром, комнатой с потолком из сосновых ветвей, показался ему враждебным, словно сами деревья и холодная снаружи, но горячая внутри мать-земля, в которую они вросли корнями, знали о его отступничестве, обмане, о его отречении от родных краев.

И дело было не в какой-то необычной тишине, не в том, что стали вдруг зловещими и подозрительными тихие шорохи, которые он различал в этой тишине: царапанье коготка о кору, тихие шаги мягких лап, предвещающее ночь уханье далекого филина. Все это были следствия, в крайнем случае сопутствующие обстоятельства. Дело было в чем-то непередаваемом, неощутимом, однако очень серьезном, словно насупленные брови бога. А быть может, и богини.

Фафхрд почувствовал себя безмерно подавленным. И вместе с тем его сердце никогда еще не было таким твердым.

Наконец он снова, по обыкновению бесшумно, двинулся в путь, но если прежде он шел по лесу очень легко, без всяких усилий подмечая все, что делается вокруг, то теперь, казалось, чувствовал окружающее каждым обнаженным нервом и был похож на туго натянутый лук, словно разведчик в неприятельском стане.

И благо ему, потому что иначе он не успел бы увернуться ни от беззвучно упавшей сосульки – длинной, острой и тяжелой, словно снаряд осадной катапульты, ни от громадной, облепленной снегом высохшей ветки, обломившейся с оглушительным треском, ни от броска ядовитой снежной гадюки, кольца которой были неразличимы на белом снегу, ни от удара длинных и острых когтей снежного леопарда, что, казалось, материализовался в прыжке прямо из морозного воздуха и неизвестно куда исчез, когда Фафхрд, отскочив в сторону, выхватил из ножен кинжал. Не заметил бы он и громадную западню со скользящей петлей, которая, против всякого обыкновения, оказалась расставленной в этой части леса и могла придушить не зайца, а целого медведя.

Фафхрд подумал: интересно, где сейчас Мора и что она там бормочет или напевает? Неужели сон о Нальгроне был вещим? Несмотря на ее вчерашнее проклятие – и еще другие, что были до этого, – а также неприкрытые угрозы, произнесенные матерью прошлой ночью, Фафхрду и в голову не могло прийти, что она хочет убить его. Но теперь волосы у него на голове встали дыбом от страшного прозрения, настороженные глаза дико и лихорадочно блестели, а из щеки, задетой гигантской сосулькой, потихоньку сочилась кровь.

Фафхрд с таким усердием высматривал везде возможные опасности, что даже немного удивился, когда обнаружил, что стоит на прогалине, где он еще вчера обнимался с Марой, прямо на тропинке, ведущей к жилым шатрам. Тут он немного расслабился, спрятал в ножны кинжал и приложил пригоршню снега к ранке на щеке – но ненадолго, потому что, даже еще не слыша звука шагов, почувствовал чье-то приближение.

Ему удалось вписаться в заснеженный пейзаж так бесшумно и основательно, что Мара заметила его лишь с трех шагов.

– Они тебя ранили! – воскликнула она.

– Нет, – коротко ответил Фафхрд, все еще внимательно следя за лесом.

– Но у тебя на щеке красный снег. Ты подрался?

– Успел спрятаться в лесу. Я убежал от них.

Озабоченность на лице девушки исчезла.

– Впервые вижу, что ты уходишь от потасовки.

– У меня не было настроения драться сразу с тремя, тем более что их, возможно, было и больше, – тускло отозвался Фафхрд.

– Почему ты все время оглядываешься? Они выслеживают тебя?

– Нет.

Выражение ее лица сделалось жестким.

– Старики возмущены. Молодые обзывают тебя трусом. И мои братья в том числе. Я не знала, что им ответить.

– Ах, твои братья! – взорвался Фафхрд. – Пусть этот вонючий Снежный клан называет меня как угодно. Мне плевать.

Мара уперла кулаки в бедра:

– Что-то в последнее время ты слишком легко разбрасываешь оскорбления. Я не позволю тебе поносить своих родичей, понял? И хамить мне, между прочим, тоже. – Дыхание девушки участилось. – Сегодня ночью ты приходил к этой костлявой шлюхе-танцовщице. Пробыл у нее в шатре несколько часов.

– Неправда! – возразил Фафхрд и подумал: «От силы полтора».

Перебранка немного разогрела ему кровь и помогла улечься его сверхъестественному страху.

– Врешь! Весь Стан говорит об этом. Любая другая девушка уже натравила бы на тебя за это своих братьев.

И тут Фафхрд внезапно вспомнил о придуманном им плане. Сегодня вечером осложнения ему не нужны, а то, чего доброго, он может стать калекой или вообще погибнуть.

«Тактика и еще раз тактика», – сказал он себе и бросился к Маре, проговорив вслух слащавым, обиженным тоном:

– Мара, королева моя, ну как ты можешь поверить в такое, ведь я люблю тебя больше…

– Отойди от меня, лжец и обманщик!

– Ты ведь носишь в чреве моего сына, – настаивал он, пытаясь обнять девушку. – Как поживает наш малютка?

– Плюется, слыша своего отца. Отойди, говорю тебе.

– Но ведь мне так хочется прикоснуться к твоей нежной коже, и нет для меня лучшего бальзама по эту сторону ада, о моя красавица, которую материнство сделало еще прекраснее!

– Вот и убирайся в свой ад. И прекрати эту болтовню, меня от нее тошнит. Своим притворством ты не обманешь даже кухонную девку. Паяц!

Уязвленный так, что кровь мгновенно вскипела у него в жилах, Фафхрд ответил:

– А как насчет твоего вранья? Вчера ты хвасталась, будто приструнишь мою мать. И тут же побежала и сообщила ей, что у нас будет ребенок.

– Только после того, как узнала, что ты положил глаз на эту актерку. Разве это неправда? Ну и лгун же ты!

Отступив на шаг назад и скрестив руки на груди, Фафхрд проговорил:

– Моя супруга должна быть мне верна, должна доверять мне, должна спрашивать моего совета, прежде чем действовать, должна вести себя как подруга будущего верховного вождя. До этой роли, как мне кажется, ты еще недотягиваешь.

– Верна тебе? И об этом говоришь мне ты? – Лицо девушки неприятно побагровело и налилось гневом. – Верховный вождь! Ты бы лучше позаботился о том, чтобы Снежный клан назвал тебя мужчиной, чего ты пока не можешь добиться. Послушай, что я тебе скажу, подхалим и лицемер! Ты немедленно на коленях вымолишь у меня прощение и отправишься со мною к моей матери и теткам просить моей руки, или…

– Да я лучше стану на колени перед змеей! Или женюсь на медведице! – возопил Фафхрд, начисто позабыв о такте.

– А я напущу на тебя моих братьев! – завизжала в ответ девушка. – Трусливая деревенщина!

Фафхрд замахнулся, но тут же опустил кулак и, схватившись руками за голову, в отчаянии затряс ею, после чего стрелою пустился к становищу.

– Я напущу на тебя все племя! Обо всем расскажу в женском шатре! Скажу твоей матери, что… – кричала Мара ему вдогонку, но толстые ветви, снег и расстояние делали ее голос все тише и тише.

Отметив мимоходом, что у шатров Снежного клана никого нет – люди были то ли еще на торжище, то ли готовили в шатрах ужин, – Фафхрд взлетел на дерево, где хранились его сокровища, и открыл дверцу дупла. Чертыхнувшись из-за сломанного при этом ногтя, он достал завернутые в тюленью кожу лук со стрелами и ракеты, затем свою лучшую пару лыж с палками, взял более короткий сверток с хорошо смазанным вторым мечом отца и мешочек со всякой мелочью. Соскочив на снег, он проворно связал все длинные предметы в один сверток и положил его на плечо.

Поколебавшись немного, он зашел в шатер Моры, извлек из мешочка небольшой горшок для углей из пористого камня, наполнил его раскаленными угольками из очага, присыпал сверху пеплом, крепко завязал горшок и сунул назад в мешочек.

Поспешно подбежав к двери, он остановился как вкопанный: у входа стояла Мора – высокий силуэт в белом, лицо которого было скрыто в тени.

– Итак, ты оставляешь меня и пустоши. Навсегда. Подумай как следует.

От неожиданности и страха Фафхрд онемел.

– Но ты вернешься. И если ты хочешь сделать это не на четвереньках и не на носилках из копий, оцени как можно скорее, кто ты и в чем твой долг.

Фафхрд уже придумал злобный ответ, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он молча шагнул к Море.

– Дай мне пройти, матушка, – выдавил он из себя.

Мора не шелохнулась.

Стиснув челюсти в страшной гримасе, Фафхрд взял мать под мышки – по телу его пробежали мурашки – и отставил ее в сторону. На ощупь она казалась твердой и холодной как лед. Мора не протестовала. Фафхрд так и не смог заставить себя посмотреть ей в лицо.

Выйдя из шатра, он быстрым шагом направился в сторону Зала Богов, но ему навстречу уже шли четверо неуклюжих светловолосых парней, а с ними еще человек десять.

Мара привела с ярмарки не только братьев, но и всех оказавшихся под рукой родичей.

Однако сейчас девушка, похоже, уже раскаивалась в своем поступке: она тянула старшего брата за рукав и, судя по выражению ее лица и движениям губ, что-то горячо ему втолковывала.

Но старший брат вышагивал, как будто сестры рядом и вовсе не было. Завидя Фафхрда, он издал радостный клич, вырвался от сестры и бросился вперед, сопровождаемый всей компанией. Парни размахивали дубинками и вложенными в ножны мечами.

Фафхрд среагировал на два удара сердца раньше, чем услышал ее душераздирающий крик: «Беги, любимый!» Он повернулся и побежал в сторону леса; длинный твердый сверток бил его по спине. Добежав до своих старых следов, оставленных им, когда он выходил из леса, он, не снижая скорости, помчался прямо по ним.

Позади послышались крики: «Трус! Трус!» Фафхрд прибавил ходу.

Добравшись до плоских гранитных глыб, он резко свернул вправо и, прыгая с камня на камень, добежал до невысокого утеса, двумя бросками вскарабкался на него и бросился дальше, пока край утеса не скрыл его от тех, кто был внизу.

Тут он услышал, что погоня вошла в лес; люди беспорядочно бегали между деревьями, натыкаясь друг на друга, пока чей-то властный голос не призвал их к молчанию.

Фафхрд прицелился и бросил три камня так, что они упали на его фальшивый след в месте, куда гончие Мары еще не дошли. За стуком камней и шелестом задетых ими веток последовали крики: «Он где-то там!» – а за ними снова зазвучал голос, требовавший тишины.

Подняв камень побольше, Фафхрд двумя руками метнул его в ствол толстенного дерева, стоявшего рядом с цепочкой следов; снег и льдинки с ветвей потоком посыпались вниз. До Фафхрда донеслись крики удивления, замешательства и ярости, по всей видимости, наполовину засыпанных людей. Фафхрд ухмыльнулся, однако тут же прогнал улыбку и, настороженно оглядываясь по сторонам, углубился в темнеющий лес.

Но на этот раз он не ощущал никакого враждебного присутствия, ничто, ни живое ни мертвое, будь то привидение или скала, на него не покушалось. Возможно, Мора, посчитав, что он получил достаточную выволочку от родичей Мары, ослабила интенсивность своей ворожбы. А может… но тут Фафхрд бросил бесплодные умствования и целиком отдался быстрой ходьбе. Впереди были Влана и цивилизация. Мать и варварство оставались позади, но он изо всех сил старался не думать о Море.

Когда Фафхрд вышел из леса, уже смеркалось. Сделав большой круг, он оказался подле обрыва каньона. Веревка тяжелого свертка больно врезалась в плечо.

У шатров торговцев горели огни и слышался праздничный гул. Зал Богов и актерские шатры были погружены во тьму. Перед ними вырисовывался темный контур конюшни.

Фафхрд бесшумно перешел через изрытую заледенелыми колеями новую дорогу, ведущую на юг, в сторону каньона.

Тут он заметил, что в конюшне мерцает призрачный свет. Осторожно подойдя поближе, Фафхрд увидел Хора, заглядывающего внутрь конюшни. Беззвучный, как сама тишина, Фафхрд приблизился и заглянул ему через плечо.

Влана и Велликс запрягали лошадей Хвата в санки Эссединекса, из которых Фафхрд похитил три ракеты.

Хор запрокинул голову и поднес руку ко рту, явно собираясь ухнуть филином и завыть по-волчьи.

Фафхрд выхватил нож и уже собрался было перерезать ему горло, но передумал и изо всех сил хватил Хора рукоятью кинжала по голове. Тот осел на снег, и Фафхрд оттащил его в сторону от входа.

Влана и Велликс вскочили в сани, Хват тронул поводья, и лошади, оскальзываясь, вынесли сани из конюшни. Фафхрд крепко сжал в руке нож… потом вложил его в ножны и исчез во мраке.

Сани покатили по новой дороге. Фафхрд смотрел им вслед, и руки его болтались вдоль туловища, словно у трупа, поставленного вертикально, однако кулаки были крепко сжаты.

Внезапно он повернулся и побежал к Залу Богов.

Из-за конюшни донеслось уханье филина. Проскользив немного по снегу, Фафхрд остановился и обернулся; пальцы его были все еще сжаты в кулаки.

Из тьмы вынырнули две фигуры с факелом и побежали в сторону каньона Пляшущих Троллей. В более высоком человеке Фафхрд узнал Хрингорла. Оба остановились у пропасти, и Хрингорл описал факелом круг в воздухе. В его свете Фафхрд разглядел Харракса. Один круг, два, три – явно сигнал кому-то, находящемуся южнее, в самом каньоне. Затем пираты бросились к конюшне.

Фафхрд устремился к Залу Богов, но тут за его спиной раздался хриплый крик, и он снова обернулся. Из конюшни, сидя верхом на крупной лошади, выскочил Хрингорл, за ним, на буксире, выехал Харракс на лыжах. Взметнув на крутом повороте снежный вихрь, всадник и лыжник устремились вниз по новой дороге.

Фафхрд пробежал мимо Зала Богов и еще немного по склону, ведущему к женскому шатру. Там он сбросил на землю сверток, достал из него лыжи и надел их. Затем взял отцовский меч и прикрепил его к поясу слева, а справа повесил мешок.

После этого Фафхрд развернулся в сторону каньона Пляшущих Троллей, где была когда-то старая дорога. Взяв лыжные палки, он присел и глубоко воткнул их в снег. Лицо его стало похоже на мертвую маску, это было лицо человека, решившего сыграть в кости со смертью.

В этот миг возле Зала Богов, там, откуда он пришел, появился маленький сноп желтоватых искр. Сам не зная почему, Фафхрд не мог оторвать от него глаз, считая удары сердца.

Девять, десять, одиннадцать – и яркая вспышка. Ракета взмыла в небо, возвещая о начале представления. Двадцать один, двадцать два, двадцать три – и ее огненный хвост рассыпался девятью белыми звездами.

Фафхрд бросил палки, взял одну из украденных ракет и вытащил из ее торца запал – осторожно, чтобы не повредить.

Нежно зажав зубами тонкий, длиною с палец смолистый цилиндр, он достал из мешка горшочек с углями. Снаружи камень был чуть теплым. Фафхрд развязал горшочек и стал разгребать золу, пока не увидел – и не ощутил – красный жар.

Вынув изо рта запал, он сунул его одним концом в тлеющие угли. Запал начал плеваться искрами. Семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать – и вспыхнувшее яркое пламя тут же погасло.

Поставив горшок с жаром в снег, Фафхрд взял две оставшиеся ракеты, прижал их толстые части локтями к бокам, а хвосты упер в снег, пробуя, насколько они прочны. Оказалось, что по прочности и твердости они не уступают лыжным палкам.

Держа ракеты параллельно в одной руке, он раздул тлеющие угли и поднес горшочек к запалам.

Внезапно из тьмы выбежала Мара:

– Милый, я так рада, что мои родичи не поймали тебя!

В льющемся от угольев красноватом полусвете ее лицо было очень красиво.

Взглянув поверх углей на Мару, Фафхрд сказал:

– Я ухожу из Мерзлого Стана. Ухожу из Ледового племени. Ухожу от тебя.

– Нет, ты не можешь! – воскликнула Мара.

Фафхрд поставил горшок и ракеты на снег. Мара протянула к нему руки. Фафхрд снял со своих запястьев серебряные браслеты и положил их ей в ладони.

Стиснув их пальцами, Мара вскричала:

– Я этого у тебя не просила! Я вообще ничего у тебя не прошу! Ты отец моего ребенка. Ты мой!

Фафхрд сорвал с шеи тяжелую серебряную цепь, положил ее на протянутые руки Мары и сказал:

– Да, ты моя навеки, а я – твой. Сын в твоем чреве – мой сын. У меня никогда не будет другой жены из Снежного клана. Мы – муж и жена.

С этими словами он снова поднял ракеты и поднес их запалы к горшку с угольями. Они одновременно забрызгали искрами. Он отложил их, завязал горшочек и сунул его в мешок. Три, четыре…

Из-за плеча Мары выглянула Мора и сказала:

– Я засвидетельствую твои слова, сын мой. Остановись!

Фафхрд схватил ракеты, воткнул лыжные палки в снег и, сильно оттолкнувшись, заскользил по склону. Шесть, семь…

Мара завопила:

– Фафхрд! Мой муж!

Мора подхватила:

– Ты не сын мне!

Фафхрд снова оттолкнулся от снега искрящимися ракетами. Студеный воздух хлестал его по лицу, но он почти не замечал этого. Залитый лунным светом край обрыва был уже совсем близко. Фафхрд почувствовал, как склон чуть загибается кверху. А за ним тьма. Восемь, девять…

Крепко прижав ракеты к бокам, он вылетел в темноту. Одиннадцать, двенадцать…

Вспышки все не было. В лунном свете была видна противоположная стена каньона, стремительно надвигавшаяся на Фафхрда. Его лыжи смотрели в точку под гребнем стены, и эта точка опускалась все ниже и ниже. Фафхрд опустил ракеты концами вниз и еще сильнее прижал их к телу.

И тут ракеты вспыхнули. У Фафхрда появилось ощущение, будто чьи-то сильные руки тащат его вверх. Его локти и бока сразу стали теплыми. Яркая вспышка осветила отвесную скалу, но она была уже под ним. Шестнадцать, семнадцать…

Плавно приземлившись на нетронутый снежный наст старой дороги, Фафхрд отбросил ракеты в стороны. Грохнули два взрыва, и белые звезды взвились в воздух. Одна прилипла к щеке Фафхрда, ужалила его и погасла. Ликующая мысль успела промелькнуть у него в голове: «Я ухожу в сиянии славы».

Потом было уже не до мыслей: все внимание Фафхрда поглотил спуск по круто уходившей вниз старой дороге, то ярко освещенной луной, то совершенно черной после очередного поворота, огражденной скалами справа и обрывающейся в пропасть слева. Присев и стараясь держать лыжи параллельно, Фафхрд маневрировал, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Лицо и руки у него онемели. Чувствовал он лишь одно – летящую ему навстречу старую дорогу. Ее выбоины становились все ощутимее. Лыжи несли Фафхрда все ближе к белой кайме над обрывом. С другой стороны грозно чернели скалы.

И тем не менее глубоко в подсознании мысли бежали своим чередом. Даже когда Фафхрд отдал все внимание спуску, они не исчезли. «Идиот, нужно было вместе с ракетами взять пару палок. Но ведь ракеты-то пришлось выбросить. Сунуть заранее в сверток за спиной? Много бы сейчас было от них пользы. Может, горшок с углями в мешке окажется более полезным. Лучше было остаться с Марой. Такой красавицы больше не встретишь. Но что делать, если мне нужна Влана? В самом деле нужна? Даже вместе с Велликсом? Не будь я столь хладнокровен и добр, то убил бы Велликса в конюшне, вместо того чтобы лететь в… Неужто я в самом деле хотел покончить с собой? А что я хочу сейчас? Способна ли ворожба Моры догнать меня, когда я на лыжах? А может, когда вспыхнули ракеты, это Нальгрон поддержал меня из ада? А это еще что такое?»

Из-за выступающей скалы дорога резко сузилась. Фафхрд наклонил корпус вправо. Пронесло. На противоположной стороне расширяющегося каньона он увидел тонкую огненную черточку. Хрингорл скачет по новой дороге с факелом в руке и тащит за собой Харракса? Еще один крутой поворот, и снова Фафхрд наклонился вправо. Небо опрокинулось на сторону. Жизнь требовала, чтобы Фафхрд начал тормозить. Но в этой игре жизнь играла наравне со смертью. Впереди было место пересечения старой и новой дорог. Он должен оказаться там не позже Вланы с Велликсом. Зачем? Этого Фафхрд точно не знал. Впереди замаячил новый поворот.

Постепенно, незаметно для глаз, уклон стал более пологим. Из мрачных глубин слева выступили заснеженные вершины, потом такие же выросли и с другой стороны. Спуск кончился, и Фафхрд въехал в черный тоннель, летя беззвучно, как призрак. Остановился он у самого конца тоннеля. Онемевшими пальцами слегка коснулся ранки на щеке, выжженной звездой. Там чуть слышно похрустывали кристаллики льда.

Вокруг было совершенно тихо, если не считать тоненького позванивания льдинок, которые в неподвижном влажном воздухе нарастали на всем вокруг.

В нескольких шагах впереди, под крутым склоном, Фафхрд увидел большой круглый куст, облепленный снегом. За ним на корточках сидел Хрей – главный подручный Хрингорла: Фафхрд узнал его по козлиной бородке, которая в лунном свете из рыжей сделалась серой. В руке у него был лук.

Шагах в двадцати ниже по склону встречались новая и старая дороги. Тоннель между деревьями был перегорожен двумя громадными, в человеческий рост, кустами перекати-поля. Перед ними стояли сани Вланы и Велликса, лошади казались громадными серыми тенями. Их гривы и оба куста чуть серебрились в лунном свете. Влана, надвинув на лоб капюшон, сидела, сгорбившись, в санях. Велликс пытался убрать с дороги кусты.

Яркий свет факела прочертил новую дорогу со стороны Мерзлого Стана. Велликс отошел от кустов и обнажил меч. Влана оглянулась через плечо.

С победным смехом ворвавшись на поляну, Хрингорл швырнул факел высоко в воздух и осадил коня перед санями. Ехавший за ним на лыжах Харракс пролетел мимо и по инерции въехал на середину склона. Там он остановился и, нагнувшись, начал отвязывать лыжи. Факел упал в снег и зашипел.

Держа боевой топор наготове, Хрингорл соскочил с коня.

Велликс бросился к нему. Он явно понимал, что должен разделаться с могучим пиратом прежде, чем Харракс освободится от лыж, или ему придется биться сразу с двоими. Следя за ним, Влана приподнялась на сиденье; лицо ее в свете луны казалось маленькой белой маской. Капюшон сполз у нее с головы.

Фафхрд мог бы помочь Велликсу, однако даже не пошевелился, чтобы снять лыжи. Внезапно с болью – или это было облегчение? – он вспомнил, что не взял с собой свой лук и стрелы. Он стоял и твердил себе, что должен помочь Велликсу. Разве он спускался сюда сломя голову не затем, чтобы спасти Влану и Велликса или хотя бы предупредить их о засаде, о которой догадался еще тогда, когда увидел, как Хрингорл подает факелом условный знак с края пропасти? И разве Велликс не напоминал ему Нальгрона, особенно теперь, в миг безрассудной отваги? Но призрак смерти все еще стоял подле Фафхрда, не давая ему ни во что вмешиваться.

К тому же Фафхрд чувствовал, что поляна заговорена и любые действия в ее пределах будут бессмысленны. Казалось, гигантский, обросший белым мехом паук оплел ее своей паутиной, отрезал от остального мира и сделал на ней надпись: «Это пространство принадлежит Белому Пауку Смерти». И не важно, что вместо паутины он пользовался кристалликами льда, – результат был один и тот же.

Хрингорл с размаху обрушил топор на Велликса. Хват уклонился от удара и тут же пронзил мечом предплечье великана. Яростно взревев, тот перебросил топор в левую руку, бросился вперед и ударил снова.

Захваченный врасплох, Велликс в последний миг отскочил от сверкнувшего в лунном свете лезвия, и оно просвистело мимо. Однако он тут же встал в оборонительную позицию, наблюдая, как Хрингорл уже более осторожно приближается к нему, держа топор чуть впереди над головой и намереваясь действовать короткими ударами.

Влана встала в санях во весь рост, в руке у нее сверкнула сталь. Уже собравшись метнуть кинжал, она почему-то вдруг заколебалась.

Хрей встал из-за куста: стрела уже лежала на тетиве.

Фафхрд мог бы прикончить лучника, хотя бы метнув меч на манер копья. Но присутствие рядом смерти все еще сковывало его, так же как и ощущение, что он находится в самой сердцевине ловушки Белого Ледяного Паука. Да и что он на самом деле чувствовал к Велликсу и даже к Нальгрону?

Зазвенела тетива. Меч Велликса замер в воздухе. Стрела пронзила ему спину и вышла чуть пониже грудной кости.

Велликс начал оседать, и Хрингорл коротким ударом топора выбил меч из руки умирающего. Хрипло и громко расхохотавшись, он повернулся к саням.

Влана вскрикнула.

Еще не осознавая, что он делает, Фафхрд бесшумно вытащил меч из хорошо смазанных ножен и, оттолкнувшись им, как лыжной палкой, покатился вниз по белому склону. Лыжи тихо и очень тонко запели на твердом насте.

Смерть больше уже не стояла рядом с Фафхрдом. Она вступила в него. К лыжам были привязаны ноги смерти. Смерть чувствовала себя как дома в ловушке Белого Паука.

Хрей повернулся, словно специально помогая Фафхрду, и тот косым ударом меча рассек ему глотку вместе с яремной веной. Он успел вытащить меч из раны даже раньше, чем черная в лунном свете кровь залила его, раньше, чем Хрей поднял свои большие руки в бесплодной попытке остановить ее поток. Все произошло очень просто. На врага его толкнули лыжи, убеждал себя Фафхрд, он тут ни при чем. Лыжи жили своею собственной жизнью, жизнью смерти, и несли его самой роковой из дорог.

Харракс, как будто и он был марионеткой в руках богов, отвязал наконец лыжи, выпрямился и повернулся как раз в тот миг, когда Фафхрд подъехал к нему и, присев, нанес удар снизу в верхнюю часть живота – примерно так же, как был пронзен стрелою Велликс, только в противоположном направлении.

Меч скрипнул о позвоночник Харракса, однако назад вышел без труда. Фафхрд, почти не управляя лыжами, несся вниз по склону. Широко раскрыв глаза, Харракс удивленно смотрел ему вслед. Большой рот разбойника был широко распахнут, однако из него не вырвалось ни звука. Скорее всего, меч пронзил и легкое и сердце или же рассек какой-то важный кровеносный сосуд.

Теперь меч Фафхрда был направлен прямо в спину Хрингорла, который уже залезал в сани; лыжи несли смертоносный клинок все быстрее и быстрее.

Влана уставилась на Фафхрда поверх плеча Хрингорла, словно увидела саму смерть, и закричала.

Хрингорл резко обернулся и мгновенно поднял топор, чтобы отразить удар Фафхрда. На его широкой роже было внимательное, но немного сонное выражение человека, который не раз смотрел в лицо смерти и не удивляется внезапному появлению Погубительницы всего сущего.

Фафхрд притормозил и, развернувшись, проехал мимо задка саней. Он попытался достать мечом Хрингорла, но не сумел. Хрингорл нанес короткий удар топором, но Фафхрд вовремя убрал меч.

И тут прямо перед собой Фафхрд увидел распростертое тело Велликса. Притормаживая, он резко развернулся под прямым утлом и, чтобы не свалиться на труп, всадил меч в снег, так что даже высек искры из присыпанной им скалы.

Развернувшись всем телом назад, насколько ему позволяли лыжи, Фафхрд сквозь поднятую ими снежную пыль увидел, что Хрингорл, занеся над головой топор, устремился прямо на него.

Фафхрд мечом парировал удар. Держи он меч под прямым углом, клинок непременно сломался бы, но Фафхрд подставил его так, что топор, лязгнув, скользнул по стали и просвистел у него над головой.

Хрингорл по инерции пронесся мимо.

Фафхрд снова развернулся всем телом, кляня на чем свет стоит лыжи, которые буквально пригвоздили его к земле. Запоздалый выпад не принес Хрингорлу ни малейшего вреда.

Дородный пират развернулся и с топором над головой бросился назад. На сей раз, чтобы уйти от удара, Фафхрду пришлось кинуться ничком на снег.

Падая, он заметил, как в лунном свете дважды сверкнула сталь. Опершись о меч, он вскочил на ноги, готовый отразить новый удар Хрингорла или, если успеет, снова увернуться.

Но гигант, уронив топор, обеими руками держался за лицо.

Неуклюже развернувшись на своих лыжах – тут уж не до стиля! – Фафхрд метнулся вперед и всадил ему меч прямо в сердце.

Хрингорл качнулся назад, руки его упали вдоль туловища. Из его правой глазницы торчала черная ручка кинжала с серебряным навершием. Фафхрд выдернул меч у него из груди. Подняв облако снежной пыли, Хрингорл с глухим стуком рухнул на землю, раза два конвульсивно дернулся и затих.

Держа меч наготове, Фафхрд огляделся вокруг. Он был готов к новой атаке, откуда бы она ни исходила.

Но все пять человеческих тел были неподвижны: двое лежали у его ног, еще двое на склоне, Влана застыла во весь рост в санях. С некоторым удивлением Фафхрд обнаружил, что сип, который он слышит, – не что иное, как его собственное дыхание. Кроме этого, в воздухе слышалось лишь тихое позванивание, на которое он решил пока не обращать внимания. Даже запряженные в сани лошади Велликса и крупная кобыла Хрингорла, стоявшая чуть дальше, на старой дороге, вели себя на удивление смирно.

Фафхрд прислонился спиною к саням и положил левую руку на задубевший брезент, закрывавший ракеты и все прочее. В правой он все еще держал меч – уже несколько небрежно, но наготове.

Он снова оглядел все тела, закончив осмотр на Влане. Все они продолжали пребывать в неподвижности. Вокруг первых четырех снег был забрызган кровью – рядом с Хреем, Харраксом и Хрингорлом обильно, подле пронзенного стрелою Велликса – чуть-чуть.

Фафхрд взглянул в неподвижные, обведенные белыми кругами глаза Вланы. Стараясь дышать ровно, он проговорил:

– Приношу свои благодарности за убийство Хрингорла. Надеюсь, что я прав. Вряд ли мне удалось бы с ним справиться – он стоял на ногах, а я валялся на земле. Но куда был нацелен твой нож – в Хрингорла или мне в спину? Может, упав, я избежал смерти и нож поразил не того, кого следовало?

Влана молчала и лишь прижала ладони к лицу. Теперь уже сквозь пальцы она продолжала смотреть на Фафхрда.

А он, стараясь говорить как можно небрежнее, продолжал:

– Ты дала обещание мне, а предпочла Велликса. Так почему бы тебе не предпочесть Хрингорла Велликсу и мне, когда Хрингорл был ближе всех к победе? Почему твой кинжал не помог Велликсу, когда он столь отважно пытался остановить Хрингорла? Почему, увидев меня, ты закричала и не дала мне покончить с Хрингорлом одним бесшумным ударом?

Каждый вопрос Фафхрд как бы подчеркивал, лениво тыкая мечом в сторону Вланы. Дышал он уже легко, усталость покинула его тело, несмотря даже на то, что сам Фафхрд был крайне подавлен.

Влана медленно отняла руки от лица и дважды сглотнула. Затем хрипловато и негромко, но вполне отчетливо заговорила:

– Женщина должна всегда держать все дороги открытыми, неужели ты не понимаешь? Только будучи готовой объединиться с любым мужчиной, отринуть одного ради другого, следуя за гримасами судьбы, она может хоть как-то выравнять огромные преимущества мужчин перед женщинами. Я предпочла тебе Велликса потому, что он гораздо опытнее, и еще потому – хочешь верь, хочешь нет, – что моему спутнику не уготована долгая жизнь, а я хотела, чтобы ты жил. Когда нам пришлось остановиться, я не помогла Велликсу потому, что считала нас обоих обреченными. Когда я поняла, что мы попали в засаду, то очень испугалась, хотя Велликс держался молодцом. А закричала я потому, что не узнала тебя, мне показалось, что передо мною встала сама смерть.

– Что же, похоже, так оно и было, – мягко отозвался Фафхрд, в третий раз оглядывая трупы.

Отвязав лыжи, он потопал ногами, наклонился и, вытащив кинжал из глазницы Хрингорла, обтер его о шубу мертвеца.

Тем временем Влана продолжала:

– А смерти я боюсь даже больше, чем ненавидела Хрингорла. Да, я запросто убежала бы с ним, только бы спастись от смерти.

– На этот раз Хрингорл пустился не по той дороге, – заметил Фафхрд, держа на ладони кинжал.

Клинок был одинаково хорошо уравновешен и для ударов, и для метания.

– Разумеется, – сказала Влана, – теперь я твоя. И рада этому всей душой – опять-таки хочешь верь, хочешь нет. Если, конечно, ты согласен, чтобы я была с тобой. Может, ты все еще думаешь, что я хотела убить тебя?

Фафхрд повернулся, бросил девушке кинжал и сказал:

– Лови!

Влана поймала кинжал, Фафхрд рассмеялся и проговорил:

– Нет, актриса, да к тому же бывшая воровка, конечно, умеет обращаться с кинжалом. И я не думаю, что кинжал случайно угодил Хрингорлу в глаз. Ты еще не отказалась от намерения отомстить Цеху Воров?

– Нет, не отказалась.

– Ужасные существа эти женщины, – сказал Фафхрд. – То есть я имею в виду, что они ничем не лучше мужчин. Есть ли на всем белом свете хоть одна, в жилах у которой течет не ледяная вода?

Он снова рассмеялся, но уже громче, словно понимая, что ответа на этот вопрос не будет. Затем вытер свой меч о шубу Хрингорла, сунул его в ножны, прошел, не глядя на Влану, мимо нее и неподвижных лошадей и принялся растаскивать остатки кустов, которыми была завалена дорога. Кусты сильно смерзлись, их приходилось отдирать друг от друга, прилагая для этого гораздо больше усилий, чем прикладывал, как показалось Фафхрду, несколько раньше Велликс.

Влана не взглянула на него, даже когда он проходил мимо. Она пристально смотрела на склон, по которому змеился лыжный след, выходивший из черного тоннеля на старой дороге. Но ее пустой взгляд был устремлен не на Харракса и Хрея и не на устье тоннеля, а выше.

Тихое позванивание в воздухе не прекращалось.

Раздался хруст льда, и Фафхрд отбросил в сторону последний обледенелый куст.

Он посмотрел вдоль дороги, тянущейся на юг. На юг, к цивилизации, чего бы это теперь ни стоило.

Эта дорога тоже представляла собою тоннель между заснеженными соснами.

В лунном свете было видно, что тоннель был заткан паутиной ледяных кристаллов, которым, казалось, нет конца; звенящие гроздья тянулись от сучка к сучку, от ветки к ветке, уходя в ледяную глубину между деревьями.

Фафхрд вспомнил слова матери: «Существует ведовской холод, который может достать тебя в любом уголке Невона. Туда, где лед побывал хоть раз, его с помощью колдовства можно наслать снова. Твой отец теперь горько сожалеет…»

Фафхрд подумал о гигантском пауке, плетущем свою ледяную сеть вокруг поляны.

Ему вспомнилось лицо Моры и рядом лицо его жены – там, над пропастью, у начала большого прыжка.

Интересно, подумал Фафхрд, какие заклинания пущены в ход сейчас в женском шатре и участвует ли в них Мара? Хотелось бы надеяться, что нет.

Вдруг послышался тихий вскрик Вланы:

– Женщины и впрямь ужасны! Смотри, смотри!

В этот миг лошадь Хрингорла заржала и, гулко топая копытами, понеслась вверх по старой дороге.

Секундой позже лошади Велликса попятились и тоже заржали.

Фафхрд похлопал ближайшую лошадь по холке, посмотрел на словно бы прилипшую к лицу Вланы маленькую белую треугольную маску с расширившимися от ужаса глазами и проследил за направлением ее взгляда.

На склоне, ведущем к старой дороге, торчали с полдюжины размытых призрачных фигур, каждая высотою в дерево. С виду они напоминали женщин в надвинутых на лоб капюшонах. Фафхрд не отрывал от них взгляда, а они становились все плотнее и плотнее.

В ужасе он присел на корточки. При этом мешочек оказался у него между животом и бедрами. Фафхрд ощутил слабое тепло.

Мгновенно вскочив на ноги, он бросился к саням и сорвал с их задка брезент. Затем схватил восемь оставшихся ракет и начал втыкать их хвостами в снег, направляя в громадные, все густеющие ледяные фигуры.

Затем он выхватил из мешка горшочек с угольями, развязал его, сдул серую золу, сдвинул краснеющие угли на одну сторону и стал поспешно подносить горшок к запалам ракет.

Под громкое шипение запалов он вскочил в сани.

Влана не шелохнулась, когда он пролетел мимо нее. Но зато зазвенела. Казалось, она надела на себя прозрачное покрывало из кристаллов льда, которое не давало ей двинуться с места. Лунный свет недвижно отражался от ледяного покрывала. Фафхрд понял, что Влана закована льдом.

Он схватил поводья. Они обожгли ему пальцы, словно стылое железо. Фафхрд не мог ими даже пошевелить. Ледяная паутина уже оплела и лошадей. Они слились с нею – большие статуи лошадей, заключенные в еще больший кристалл. Одна лошадь стояла на всех четырех ногах, другая застыла, поднявшись на дыбы. Стены ледяной ловушки понемногу смыкались. «Существует ведовской холод, который может достать тебя…»

Взревела первая ракета, за ней еще одна. Фафхрд почувствовал их тепло, затем услышал громкий звон, когда они угодили в стоящие на склоне цели.

Поводья пришли в движение, хлестнули лошадей по спине. Казалось, раздался звон разбитого стекла, и животные тронулись с места. Фафхрд, набычившись и держа в одной руке поводья, другой схватил Влану и втащил ее в сани. Ее ледяная накидка рассыпалась с громким звоном. Четыре, пять…

Звон не прекращался, пока лошади тащили сани сквозь ледяную паутину. Кристаллики дождем лились на голову Фафхрда и скатывались с нее. Звяканье стало тише. Семь, восемь…

Ледяные оковы опали. Застучали копыта. Поднялся ледяной северный ветер, положив конец тихим дням. Небо зарозовело зарей. Сзади оно было чуть красноватым от подожженных ракетами сосновых ветвей. Фафхрду почудилось, что северный ветер принес с собою ревущее пламя.

Он закричал во все горло:

– Гнампф-Нар, Млург-Нар, великий Кварч-Нар – мы вас увидим! Увидим все города Лесной страны! Всю Землю Восьми Городов!

Фафхрд обнял Влану, она уютно пристроилась у него под мышкой и подхватила:

– Сархеенмар! Илтхмар! Ланкмар! Все южные города! Квармалл! Горборикс! Многобашенный Тизилинилит! Восходящая земля!

Фафхрду почудилось, что на светлеющем горизонте показались миражи всех этих неведомых мест и городов.

– Дорога, любовь, приключения, мир! – заорал он, прижимая к себе Влану правой рукой, а левой нахлестывая лошадей.

На секунду он подумал: его воображение разгорелось, как каньон, который они покинули, – так почему на сердце у него такой холод?

3

Грааль скверны

Три вещи насторожили ученика чародея: во-первых, глубокие отпечатки подков на лесной тропе, которые он почувствовал сквозь башмаки еще до того, как наклонился и нащупал их пальцами в темноте; во-вторых, жутковатое гудение пчелы, почему-то оказавшейся ночью не в улье, и, наконец, слабый и приятный запах горелого. Мышонок бросился вперед, уверенно огибая деревья и перескакивая через скрюченные корни: ему это удавалось благодаря хорошей памяти, а также тому, что он умел, как летучая мышь, улавливать отражение даже едва слышных звуков. Серые штаны в обтяжку, туника и развевающийся плащ с остроконечным клобуком делали этого хрупкого юнца, исхудавшего от вечного аскетизма, похожим на летящую тень.

Возбуждение, которое после удачного завершения своих долгих поисков испытывал Мышонок, с триумфом возвращаясь к своему учителю Главасу Ро, мгновенно улетучилось и уступило место страху. Неужто кто-то причинил зло великому чародею, его наставнику? «Мой Серый Мышонок все еще на полпути между белой магией и черной» – так однажды сказал Главас Ро… Нет, просто невозможно представить, чтобы этому человеку, кладезю мудрости и духовной мощи, кто-то мог причинить зло! Великий чародей (Мышелов с некоторой истеричностью настаивал на слове «великий», тогда как для всех вокруг Главас Ро был рядовым кудесником, ничем не лучше какого-нибудь мингола-некроманта с его пятнистой ясновидящей собакой или нищего фокусника-квармаллийца)… великий чародей, равно как его жилище, был защищен сильным колдовством, преодолеть которое не под силу любому непосвященному, даже (сердце Мышонка на секунду замерло) – даже владельцу этих лесов герцогу Джанарлу, ненавидевшему магию вообще и белую в особенности.

Между тем запах горелого становился все сильнее, а низкий дом Главаса Ро был построен из смолистых пород дерева.

Мышонок выбросил из головы даже девичье лицо – лицо Иврианы, дочери герцога Джанарла, которая тайно училась у Главаса Ро, впитывая, если можно так выразиться, молоко белой магии бок о бок с Мышонком. Молодые люди называли друг друга в разговорах между собой Мышонком и Мышкой, но под туникой Мышонок хранил зеленую перчатку, похищенную им у Иврианы перед выходом в дальнюю дорогу, словно он был закованным в броню и вооруженным до зубов рыцарем, а не безоружным начинающим чародеем.

Когда Мышонок достиг поляны на вершине холма, у него перехватило дыхание, но вовсе не от усталости.

День едва занимался, но Мышонок смог различить истоптанный подковами сад с волшебными травами, опрокинутый соломенный улей и громадное пятно сажи на ровной поверхности гранитной глыбы, защищавшей утлое жилище волшебника.

Но даже не будь этого неверного света, Мышонок увидел бы обглоданные пламенем балки и опоры, среди которых кое-где еще тлели уголья да горели зеленоватым огнем какие-то строптивые волшебные снадобья. Он почуял бы драгоценные ароматы тлеющих зелий и бальзамов, смешанные с до ужаса аппетитным кухонным чадом обгорелого мяса.

Мышелов, на миг съежившись, всем телом рванулся к пепелищу, словно взявшая след гончая.

Чародей лежал сразу за искореженной дверью. Ему самому досталось не меньше, чем дому, скелет обуглился, бесценные соки и нежные субстанции его организма, вскипев, разрушились навсегда или струею брызнули в небо, в ледяной ад, скрытый за луною.

Отовсюду слышалось тихое печальное гудение, словно лишившиеся крова пчелы оплакивали своего хозяина.

Воспоминания нахлынули на объятого ужасом Мышонка: эти сморщенные губы еще недавно выводили нежные песнопения, эти обугленные пальцы указывали на звезды или гладили какого-нибудь лесного зверька.

Задрожав всем телом, Мышонок достал из кожаного кошеля, висевшего у пояса, плоский зеленый камень, на одной стороне которого были вырезаны загадочные иероглифы, а на другой – членистое чудовище в прочном панцире, что-то вроде громадного муравья, величественно ступавшего среди разбегавшихся человеческих фигурок. Этот камень и был целью поиска, в который отправил его Главас Ро. Ради этого камня Мышонок переправлялся на плоту через озера Молльбы, пересекал подножия Голодных гор, прячась от набегов рыжебородых пиратов, надувал тупоголовых рыбаков, льстил и строил куры пожилой, скверно пахнувшей ведьме, ограбил святыню племени и скрылся от гончих, пущенных по его следу. Мышонок добыл зеленый камень, не пролив при этом ни капли крови, а это означало, что он перешел в следующий класс. Он хмуро посмотрел на древний камень и, совладав с дрожью, осторожно положил его на почерневшую ладонь своего учителя. Наклоняясь, Мышонок вдруг обнаружил, что ступни его ног накалились, а башмаки начали тлеть по краям, однако это не заставило его ускорить шаг, когда он двинулся прочь.

Стало немного светлее, и Мышонок уже мог различать такие мелочи, как небольшой муравейник у порога. Наставник изучал черных насекомых не менее внимательно, чем их родственниц пчел. В муравейнике глубоко отпечаталась подошва с полукружием гвоздиков, однако какое-то движение там все же было. Приглядевшись, Мышонок увидел крошечного обожженного муравья-воина, озабоченно тащившего куда-то песчинку. Он вспомнил изображенное на зеленом камне чудовище и пожал плечами: мысль эта ни к чему не вела.

Среди роя печально гудящих пчел Мышонок двинулся в ту сторону, где между деревьями был виден просвет, и вскоре уже стоял, опершись рукою о суковатый пень, у самого косогора. В лесистой долине внизу змеился молочный туман, повторявший извивы реки. Воздух казался тяжелым от рассеивающейся тьмы. Восходящее солнце окрасило правый край горизонта в красный цвет. Мышонок знал, что дальше находится снова лес, а за ним – бесконечные нивы и болота Ланкмара, за которыми лежит сам древний центр мира, город Ланкмар, которого Мышонок никогда не видел, но сюзерен которого теоретически правил и в здешних местах.

А совсем рядом, на красном фоне утреннего неба, вырисовывались иззубренные башни – это была крепость герцога Джанарла. На похожем на маску лице Мышонка появилось выражение настороженности. Он вспомнил об отпечатке подошвы с гвоздями, об истоптанной земле, о следах копыт, ведущих вниз по склону. Все указывало на то, что зверство учинил ненавидящий волшебников герцог Джанарл, если бы не одно обстоятельство: считая своего учителя непревзойденным чародеем, Мышонок никак не мог взять в толк, как герцогу удалось свести на нет колдовство, достаточно сильное, чтобы оглушить самого крепкого лесоруба, – колдовство, много лет охранявшее жилище Главаса Ро.

Мышонок наклонил голову и увидел на пружинистой траве… зеленую перчатку. Он схватил ее, вытащил из-под туники другую – покрытую пятнами и кое-где вылинявшую от пота – и сравнил их. Перчатки были из одной пары.

Мышонок оскалился и перевел взгляд на крепость вдали. Затем отковырнул от дерева, за которое держался, большой кусок корявой коры и по самое плечо запустил руку в открывшееся дупло. Пока он медленно, напряженно и машинально проделывал все эти манипуляции, в голове у него всплыли слова, которые однажды произнес с улыбкой Главас Ро за трапезой, состоявшей из сваренной на воде овсянки.

«Мышонок, – говорил маг, и на его короткой седой бороде плясали отсветы пламени, – когда ты уставишься на что-нибудь и примешься раздувать ноздри, ты становишься слишком похож на кота, чтобы я мог поверить, что ты когда-нибудь станешь сторожевым псом истины. Ты довольно прилежный ученик, но втайне предпочитаешь волшебной палочке меч. Тебя гораздо сильнее искушают жаркие губы черной магии, чем тонкие целомудренные пальцы белой, даже несмотря на то, что последняя привлекла к себе хорошенькую мышку, – нет, не надо спорить! Тебя сильнее привлекают обманчивые извивы левого пути, чем прямизна правого. Боюсь, что в конце концов ты из мышонка превратишься в мышелова. И не в белого, а серого – впрочем, это все лучше, чем в черного. А теперь ступай, вымой миски и подыши с часок на молоденькую травку от лихорадки, сегодня ночью что-то прохладно, да не забудь поласковее поговорить с боярышником».

Пришедшие на память слова стали тише, но еще звучали, когда Мышонок извлек из дупла покрывшийся зеленым мхом кожаный пояс с болтающимися на нем заплесневелыми ножнами, из которых, в свою очередь, достал за обвитую кожаным ремешком рукоятку длинный и тонкий бронзовый меч, весь в налетах патины. Мышонок подставил зеленоватое лезвие с коричневыми кромками под красный луч восходящего солнца и широко раскрыл глаза с сузившимися зрачками.

Далеко в долине послышался высокий и чистый звук рога, сзывающего людей на охоту.

Мышонок вскочил и побежал вниз по косогору, держась следов копыт; он бежал широко, но немного скованно, словно пьяный, застегивая на ходу замшелый пояс с мечом.

* * *

Черная четвероногая тень промелькнула через испещренную солнечными пятнами прогалину, подминая невысокие деревца своей мощной грудью и топча их узкими раздвоенными копытами. Позади слышались звуки рога и хриплые мужские голоса. Добежав до дальнего края прогалины, кабан обернулся. Он едва держался на ногах, дыхание со свистом вырывалось у него из ноздрей. Тусклые глазки животного остановились на выскочившем из леса всаднике. Он повернулся к нему, и по какой-то причуде освещения шкура его сделалась совсем черной. И тут зверь бросился в атаку. Но прежде чем его страшные, загнутые кверху клыки встретились с живой плотью, копье с массивным наконечником ударилось ему в лопатку, согнулось, словно лук, и отскочило, разбрызгивая по траве кровь.

На прогалине появились одетые в зеленое и коричневое егеря: одни окружили упавшего кабана частоколом копий, другие поспешили к всаднику, одетому в богатый желто-коричневый наряд. Всадник рассмеялся, бросил одному из егерей копье с залитым кровью наконечником и взял у другого отделанную серебром кожаную флягу с вином.

На прогалине появился второй всадник, и маленькие желтоватые глазки герцога, спрятанные под кустистыми бровями, потемнели. Он отхлебнул вина и утер губы рукавом. Егеря осторожно смыкали стену из копий вокруг кабана, который лежал неподвижно, чуть приподняв голову над землей, и лишь глазки его бегали из стороны в сторону да светло-алая кровь толчками брызгала из лопатки. Стена копий уже готова была сомкнуться, но тут Джанарл дал знак егерям остановиться.

– Ивриана! – хрипло обратился он к вновь прибывшей. – Тебе дважды предоставлялась возможность расправиться со зверем, но ты все увиливаешь. Твоя покойница-мать, будь она проклята, уже успела бы разрезать на мелкие кусочки и отведать сырое кабанье сердце.

Дочь с несчастным видом уставилась на отца. Одета она была так же, как и егеря, и сидела в седле по-мужски; на боку у нее болтался меч, в руке было зажато копье, и от этого она казалась совсем девчонкой, узколицей и тонкорукой.

– Тряпка ты, заячья душонка, влюбленная в колдуна! – продолжал Джанарл. – Твоя омерзительная мамаша встретила бы кабана, стоя на земле, и смеялась бы, если б его кровь брызнула ей в лицо. Послушай, этому кабану уже крышка, поранить тебя он не может. Заколи его копьем, немедленно! Я тебе приказываю!

Разорвав стену из копий, егеря расступились, давая девушке подойти к зверю. Они хихикали ей прямо в лицо, а герцог лишь одобрительно ухмылялся. Прикусив нижнюю губу, девушка колебалась; со страхом и восторгом смотрела она на зверя, который, все так же чуть приподняв голову, уставился на нее.

– Всади в него копье! – повторил Джанарл и поспешно отхлебнул из фляги. – Давай, а не то я отстегаю тебя хлыстом прямо сейчас.

Девушка тронула каблуками бока лошади и, согнувшись и нацелив копье в кабана, легким галопом поскакала к нему. Однако в последний момент копье вильнуло и угодило острием в землю. Кабан не шелохнулся. Егеря сипло загоготали.

Джанарл побагровел от гнева и неожиданно схватил дочь за руку.

– Твоя окаянная мамаша перереза́ла мужчинам глотки глазом не моргнув. Ты немедленно всадишь копье в эту тварь или попляшешь у меня снова – как прошлой ночью, когда я заставил тебя выдать заклятие колдуна и сказать, где отыскать его курятник. – Он нагнулся к ней и проговорил почти шепотом: – Знаешь, котеночек, я давно уже подозреваю, что твоя мать при всей ее лютости, как и ты, была влюблена в колдуна – правда, ее, наверно, приворожили – и что ты – отродье этого сгоревшего чародея.

Глаза девушки округлились, она попыталась вырваться, но отец притянул ее к себе:

– Не бойся, котеночек, дурь-то я из тебя вышибу, хоть так, хоть этак. А для начала заколи-ка этого кабанчика.

Девушка словно окаменела. Ее белое лицо напоминало маску ужаса.

Герцог замахнулся, однако ударить дочь не успел.

В том месте прогалины, где кабан повернулся, чтобы ринуться в последнюю атаку, появился худощавый юноша, одетый во все серое. Словно человек, находящийся под действием какого-то зелья или впавший в транс, он шел прямо на Джанарла. Трое егерей, стоявшие рядом с герцогом, вытащили мечи и лениво двинулись ему навстречу.

Лицо юноши было бледным и напряженным, на лбу, под чуть сдвинутым назад клобуком, виднелись капли пота. Не спуская глаз с герцога, он прищурился, как будто смотрел на слепящее солнце.

Губы юноши широко раздвинулись, обнажив белые зубы.

– Убийца Главаса Ро! Погубитель волшебников!

В ту же секунду бронзовый меч вылетел из замшелых ножен. Два егеря бросились к парню, один из них, увидев зеленоватый клинок, закричал:

– Осторожно! Яд!

Держа меч, словно это был молот, юноша обрушил на него страшный удар, но егерь с легкостью его парировал, так что клинок просвистел у него над головой, а юноша потерял равновесие и чуть не упал. Шагнув вперед, егерь молниеносно ударил по клинку парня около рукоятки, желая обезоружить его, и бой, еще не начавшись, казалось, уже завершился – но не совсем. Туман внезапно исчез из глаз у юноши, он ощерился, как кот, с новой силой сжав в руке меч, сделал быстрый выпад, крутанул кистью, и меч вылетел у изумленного егеря из руки. Юноша сделал еще один выпад, целясь в сердце его сотоварища, и тому удалось уклониться от удара, только упав на спину.

Джанарл напряженно привстал на стременах и пробормотал: «Щенок показывает клыки», но тут третий егерь, зайдя сзади, хватил юношу рукоятью меча по затылку. Тот выронил меч, покачнулся и стал оседать, но первый егерь, схватив его за ворот туники, толкнул на своих товарищей. Решив позабавиться, те взяли его в толчки и принялись бить наотмашь по лицу и телу спрятанными в ножны кинжалами, а когда юноша рухнул на землю, продолжали пинать его ногами и терзать, словно свора собак.

Джанарл сидел неподвижно и наблюдал за дочерью. Когда юноша появился на поляне, от герцога не ускользнул испуг девушки – она явно знала парня. Теперь она сидела, подавшись вперед, губы ее подергивались. Дважды герцог хотел было заговорить с нею, но передумывал. Лошадь Иврианы неспокойно перебирала ногами и ржала. В конце концов девушка съежилась в седле, едва сдерживая рыдания. Джанарл удовлетворенно хмыкнул и приказал:

– Ну, пока хватит! Тащите его сюда.

Двое егерей подхватили едва живого парня, серая одежда которого была испещрена красными пятнами.

– Ты трус, – проговорил Джанарл. – От этой забавы ты не умрешь. Ребята просто немного обработали тебя перед другой забавой. Но я забыл, что ты – хитрый колдунишка, который бормочет свои заклинания и проклятия в темноте, за спинами у людей, трусливый негодяй, который гладит всяких зверушек и вообще разводит в лесах сладенькие сантименты. Тьфу, гадость! Меня тошнит от этого! А между тем ты пытаешься сбить с пути истинного мою дочь и… Да слушай же, колдунишка несчастный!

С этими словами герцог нагнулся и дернул за волосы болтающуюся голову юноши. Тот закатил глаза и судорожно дернулся: егеря от неожиданности не сумели его удержать, и Джанарл чуть было не выпал из седла.

Внезапно послышался громкий треск сучьев и топот копыт. Кто-то закричал:

– Осторожней, хозяин! О боги, да помогите кто-нибудь герцогу!

Поднявшийся на ноги раненый кабан летел к кучке людей во весь опор, целясь в лошадь Джанарла.

Схватившись за оружие, егеря бросились врассыпную.

Лошадь Джанарла попятилась и чуть не выбросила из седла своего всадника. Кабан пролетел мимо, словно черная ночь в красных сполохах. Еще немного, и Джанарл рухнул бы ему на спину. Кабан резко развернулся и снова бросился в атаку; три копья вонзились в землю рядом с ним. Джанарл попытался выпрямиться в седле, но зацепился ногой за стремя, и лошадь, дернув, повалила его.

Кабан приближался, но тут раздался топот копыт. Мимо Джанарла пролетела лошадь, и направленное уверенною рукою копье глубоко вонзилось зверю в лопатку. Черный кабан дернулся, попытался ударить клыком по копью, завалился набок и замер.

Ивриана выпустила из рук древко копья. Ее пальцы дрожали крупной дрожью. Девушка тяжело осела в седле и другой рукой схватилась за луку.

Джанарл поднялся на ноги, посмотрел на дочь, на кабана, затем обвел взглядом всю прогалину.

Ученик Главаса Ро исчез.

* * *

– Север – в юг, а лево – вправо, стань пустынею, дубрава, сон, повсюду ставь заставы, помогайте, лес и травы.

Опухшими губами Мышонок бормотал заклинание; казалось, он обращался к земле, на которой лежал. Сложив пальцы в кабалистический знак, он достал из крошечного мешочка щепоть зеленого порошка и бросил его в воздух движением кисти, которое заставило его поморщиться.

– Пес, от волка ты рожден, враг бичу и сворке он. Чти единорога, конь, он свободен, как огонь. Помогайте, ночь и сонь!

Договорив заклинание, Мышонок затих; боль в истерзанном теле стала не такой мучительной. Он лежал и прислушивался к чуть различимым звукам погони.

Прямо перед его лицом оказался пучок травы. Мышонок смотрел, как трудолюбивый муравей карабкается по стебельку, падает и снова лезет вверх. На какую-то секунду он почувствовал сродство между собой и крошечным насекомым. Потом вспомнил черного кабана, чья неожиданная атака дала ему возможность скрыться, и на миг почему-то связал его с муравьем.

Ему пришли на память пираты, угрожавшие его жизни, когда он странствовал по западу. Однако их веселая жестокость в корне отличалась от намеренного зверства герцогских егерей, которое явно доставляло им удовольствие.

Постепенно в Мышонке стали закипать гнев и ненависть. Перед его мысленным взором предстали боги Главаса Ро, их обычно бесстрастные лица стали белыми и насмешливыми. Он слышал слова древних заклинаний, но теперь они наполнились новым смыслом. Вскоре видения смешались в круговерть ухмыляющихся рож и жестоких рук. Где-то в глубине – бледное виноватое лицо девушки. Мечи, палки, бичи. Все кружится и кружится. А в центре, как ступица колеса, на котором людям ломают кости, мощная фигура герцога.

Разве могло справиться учение Главаса Ро с этим колесом? Оно прокатилось и раздавило его. Чем была белая магия для Джанарла и его егерей? Ничего не стоящим пергаментом, который легко можно загадить. Втоптать волшебные камни в грязь. Превратить в кашу мудрейшие мысли своими железными мозгами.

Но была и другая магия. Та, пользоваться которой запрещал Главас Ро – порой с улыбкой, но всегда твердо. Магия, о которой Мышонок узнал лишь из недомолвок и предостережений. Магия, возникшая из смерти и ненависти, боли и гниения, магия ядов и ночных вскриков, сочившаяся из черных межзвездных пространств и – как правильно сказал сам Джанарл – бросавшая из темноты проклятия в спину людям.

Мышелову казалось, что все приобретенные им прежде знания о крошечных существах, звездах, добром колдовстве и правилах обходительности природы – все это сгорело в каком-то внезапном огненном вихре. И черный пепел ожил, зашевелился, и из него потянулся сонм ночных теней, похожих на те, что сгорели, но изуродованных. Крадущихся, прячущихся, трусливо убегающих теней. Бессердечных, исполненных ненависти и ужаса, но красивых, словно черные пауки, раскачивающиеся в своих геометрически правильных тенетах.

Протрубить над ними в охотничий рог? Напустить их на Джанарла?

Глубоко в мозгу Мышонка злобный голос зашептал: «Герцог должен умереть. Герцог должен умереть». И Мышонок понял, что будет всегда слышать этот голос, пока не сбудется то, чего он требует.

Он с трудом поднялся на ноги, ощущая в сломанных ребрах пронизывающую боль и удивляясь, как ему удалось убежать так далеко. Стиснув зубы, он поплелся через поляну, а когда добрался до деревьев на другом краю, боль заставила его упасть на четвереньки. Он прополз еще немного и потерял сознание.

* * *

К вечеру третьего после охоты дня Ивриана, выскользнув из своей комнаты в башне, велела глупо ухмыляющемуся конюху привести ее лошадь и, миновав долину, перейдя через реку и взобравшись на противоположную сторону холма, оказалась у скалы, за которой когда-то был дом Главаса Ро. От представшего глазам девушки разора ее напряженное бледное лицо стало еще несчастнее. Спешившись, она подошла к пожарищу, трясясь при мысли о том, что наткнется на труп Главаса Ро. Но его нигде не было. Она обратила внимание, что пепел весь разворошен, словно кто-то искал в нем уцелевшие от огня предметы. Над пепелищем стояла тишина.

Внимание девушки привлек холмик на краю поляны, и она подошла к нему. Это была свежая могила, вместо надгробной плиты на ней лежал небольшой плоский зеленоватый камень с вырезанными на нем странными изображениями и обрамленный серыми голышами.

Внезапно донесшийся из леса шорох заставил Ивриану вздрогнуть: она поняла, что очень напугана, но до сих пор из-за сильного горя не ощущала страха. Она посмотрела в сторону леса и вскрикнула: из просвета между листьями на нее смотрело чье-то лицо. Дикое лицо, измазанное грязью и зеленью травы, в засохших кровоподтеках, с начавшейся пробиваться бородкой. И тут она узнала его.

– Мышонок! – неуверенно окликнула девушка.

Голос, который ей ответил, она узнала с трудом.

– Итак, ты вернулась, дабы насладиться разрушением, виною которому – твое предательство.

– Нет, Мышонок, да нет же! – воскликнула Ивриана. – Я этого не хотела, можешь мне поверить!

– Ты лжешь! Это ведь люди твоего отца убили его и сожгли дом.

– Но я не думала, что они осмелятся!

– Не думала, что осмелятся, – словно это тебя извиняет. Ты так боишься своего отца, что готова выдать ему что угодно. Ты живешь одним страхом.

– Не всегда, Мышонок. В конце концов я же убила кабана.

– Тем хуже – ты убила зверя, посланного богами на погибель твоему отцу.

– Но на самом деле я не убивала кабана. Я только хвасталась, когда говорила об этом, думала, что тебе понравится моя смелость. Я не помню, как его убивала. Ум мой что-то затмило. Мне кажется, моя покойная мать вошла в меня и направила мою руку с копьем.

– Ты бросаешься из одной лжи в другую! Я скажу точнее: ты живешь только страхом, за исключением тех случаев, когда отец кнутом заставляет тебя быть смелой. Мне следовало подумать об этом раньше и предупредить Главаса Ро относительно тебя. Но я-то думал, что ты не такая.

– Ты ведь звал меня Мышкой, – чуть слышно проговорила девушка.

– Да, мы играли в мышей, забыв, что кошки существуют на самом деле. И вот, когда меня не было, тебя простым кнутом запугали до того, что ты выдала Главаса Ро своему отцу!

– Мышонок, не осуждай меня. – Ивриана уже плакала. – Я знаю, что в моей жизни не было ничего, кроме страха. С детских лет отец старался внушить мне, что жестокость и ненависть правят миром. Он истязал и мучил меня. Мне некуда было деться, пока я не встретила Главаса Ро и не узнала, что в мире есть законы сочувствия и любви, которым подчиняется даже смерть и кажущаяся ненависть. Но теперь Главас Ро мертв, и я напугана и одинока еще больше, чем раньше. Мне нужна твоя помощь, Мышонок. Ты учился у Главаса Ро. Ты не забыл его уроки. Помоги же мне.

Юноша язвительно рассмеялся:

– Помочь, а потом ты меня предашь? Они будут бить меня плетью, а ты станешь любоваться? Я должен слушать твой сладкий лживый голосок, а тем временем егеря твоего отца окружат меня? Нет, у меня другие замыслы.

– Замыслы? – переспросила девушка. В ее голосе слышалась тревога. – Мышонок, пока ты здесь бродишь, твоя жизнь в опасности. Люди моего отца поклялись убить тебя, как только обнаружат. Поверь, я умру, если они тебя поймают. Уходи отсюда немедля. Только скажи прежде, что ты не питаешь ко мне ненависти.

Юноша снова ехидно рассмеялся.

– Ты недостойна моей ненависти, – прозвучали жгучие слова. – Я презираю тебя за твою трусость и слабость. Главас Ро слишком много говорил о любви. В мире существуют законы ненависти, которым подчиняется даже любовь, и теперь настало время заставить их поработать на меня. Не подходи! Я не собираюсь рассказывать тебе о своих замыслах и выдавать норы, в которых я прячусь. Но одно я тебе скажу, слушай меня внимательно. Через неделю начнутся мучения твоего отца.

– Мучения моего отца?.. Мышонок, Мышонок, послушай. Я хочу расспросить тебя об учении Главаса Ро. Я хочу расспросить тебя о самом Главасе Ро. Отец намекнул, что он знал мою мать и что она, возможно, родила меня от него.

На сей раз последовало молчание, и только потом язвительный смех зазвучал с удвоенной силой.

– Прекрасно! Чудесно! Я с радостью думаю, что седобородый старик взял кое-что от жизни, прежде чем стал таким мудрым-мудрым. Очень хочется верить, что он и впрямь завалил в каком-нибудь уголке твою мать. Тогда было бы понятно все его благородство. Там, где есть столько любви к любому существу, прежде должны были быть похоть и грех. Его белая магия была рождена этой встречей и всей злобой твоей матери. Точно! Грех и белая магия, рука об руку, – и боги никогда не лгут! И в результате дочь Главаса Ро обрекает своего истинного отца на смерть в дыму и копоти.

Лицо исчезло, осталась лишь черная дыра в обрамлении листьев. Девушка бросилась в лес, зовя Мышонка, пытаясь бежать на звук удаляющегося смеха. Но вскоре смех замер; стоя в какой-то сумрачной лощине, Ивриана думала, как злобно звучал смех ученика чародея – как будто он смеялся над смертью всей любви или даже над тем, что она так и не родилась. Паника охватила девушку, и она бросилась назад; колючие кусты цеплялись за ее одежду и ветви царапали ей лицо, пока она не добралась до поляны и не поскакала галопом сквозь сгущающиеся сумерки, преследуемая тысячью страхов и чувствуя боль в сердце оттого, что нет больше на земле человека, который не испытывал бы к ней ненависти и презрения.

Когда Ивриана подскакала к крепости, ей показалось, что та нависла над нею, словно какое-то жуткое чудовище с иззубренным хребтом, а когда она проезжала через большие ворота, ей почудилось, что чудовище навсегда проглотило ее.

* * *

На седьмой день вечером, сидя в просторной зале, где был накрыт обед и раздавались гул голосов и звяканье серебряной посуды, Джанарл внезапно тихо вскрикнул и прижал руку к сердцу.

– Ничего, – через несколько секунд успокоил он сидящего рядом узколицего оруженосца. – Налей-ка мне вина! Выпью, оно и полегчает.

Однако герцог оставался бледным и, явно чувствуя себя не в своей тарелке, почти не ел мяса, поданного большими дымящимися ломтями. Взгляд его, перебегая по лицам сотрапезников, наконец остановился на дочери.

– Перестань так угрюмо пялиться на меня! – воскликнул он. – Можно подумать, что ты отравила мне вино и теперь ждешь, пока я пойду зелеными пятнами. Или красными с черной каемочкой.

Взрыв хохота, казалось, порадовал герцога: он оторвал крылышко курицы и жадно впился в него зубами, однако тут же снова вскрикнул, уже громче, чем в первый раз, качаясь, встал, судорожно прижал руку к груди и опрокинулся на стол, рыча и корчась от боли.

– У герцога удар, – сообщил узколицый оруженосец, с важным видом наклонившись над хозяином, хотя это и так было ясно. – Отнесите его в постель. И расстегните кто-нибудь герцогу ворот, ему не хватает воздуха.

Над столом пролетел шепоток. Когда двери покоев герцога распахнулись, в столовую ворвался холодный воздух, от которого пламя факелов замигало и поголубело, а в залу вползли тени. Внезапно один из факелов вспыхнул яркой звездой и осветил лицо девушки. Ивриана увидела, что люди стали отодвигаться от нее, бросая подозрительные взгляды и что-то бормоча, как будто шутка герцога была недалека от истины. Она продолжала сидеть, потупя взор. Через несколько минут к ней подошел человек и объявил, что герцог зовет ее к себе. Ивриана встала и молча пошла за ним.

Исказившееся от боли лицо герцога было серым, но он держал себя в руках, и только его пальцы с каждым вдохом судорожно сжимались на краю кровати, так что костяшки становились белыми. Он сидел, обложенный подушками и плотно завернутый в меховой плащ; вокруг постели стояли жаровни на высоких треножниках, но герцога, несмотря на это, бил озноб.

– Подойди сюда, дочь, – велел он тихим усталым голосом, со свистом вырывавшимся из горла вместе с дыханием. – Ты знаешь, что произошло. Сердце у меня горит, словно под ним разожгли костер, а тело будто сковано льдом. В суставах такая боль, точно в каждую кость воткнули по игле. Это работа колдуна.

– Работа колдуна, тут сомнений быть не может, – подтвердил Джискорл, узколицый оруженосец, стоявший подле кровати. – И нет нужды гадать, что это за колдун. Говорят, он бродит по окрестным лесам и ведет беседы с… кое с кем, – добавил он, пристально и подозрительно глядя на Ивриану.

Волна боли захлестнула герцога.

– Нужно было прибить звереныша на месте, – прохрипел он и взглянул на Ивриану. – Послушай, дочь, тебя видели в лесу недалеко от места, где был убит старый колдун. Люди считают, что ты разговаривала с этим молокососом.

Облизнув губы, Ивриана попыталась что-то сказать, но лишь отрицательно покачала головой. Она ощущала на себе испытующий взгляд отца. Внезапно он поднял руку и схватил девушку за волосы.

– Я уверен, что ты с ним в сговоре! – Его шепот прорезал тишину, как ржавый нож. – Ты помогла ему напустить на меня порчу. Признавайся! Признавайся немедленно! – Герцог сунул дочь щекой в ближайшую жаровню, так что у девушки задымились волосы и ее «нет!» прозвучало дрожащим воплем. Жаровня покачнулась, но Джискорл поправил ее. Сквозь крик Иврианы послышался рык герцога: – Твоя мать однажды держала в руке горячие уголья, чтобы доказать свою невиновность.

Призрачное голубое пламя побежало по волосам Иврианы. Герцог оттолкнул ее от жаровни и упал на подушки.

– Уберите ее отсюда, – в конце концов с усилием, едва слышно прошептал он. – Она трусиха и не осмелится причинить вред даже мне. А ты, Джискорл, пошли побольше людей на лесную охоту. Они должны отыскать его логовище до рассвета, или мое сердце разорвется, пока я терплю эту боль.

Джискорл грубо подтолкнул Ивриану к двери. Она съежилась и, едва сдерживая слезы, выскользнула из комнаты. Ее щека горела от боли. Она не заметила странной задумчивой улыбки, с которой наблюдал за ней узколицый оруженосец.

* * *

Ивриана стояла в своей комнате подле узкого окошка и наблюдала за снующими туда и сюда кучками всадников, факелы которых мерцали, как блуждающие огоньки в лесу. В замке царило таинственное оживление. Ожили, казалось, даже его камни, чтобы разделить страдания хозяина.

Ивриану неудержимо тянуло к одному месту, находящемуся где-то там, в темноте. Она снова и снова вспоминала, как однажды Главас Ро показал ей маленькую пещеру на круче холма и сказал, что когда-то там совершались запретные колдовские обряды.

Наконец ее тревога и стремление убежать в ночь сделались нестерпимыми. Не зажигая огня, девушка оделась и приоткрыла дверь спальни. В коридоре, похоже, никого не было. Вжимаясь в стены, она добралась до лестницы и побежала вниз по взгорбленным каменным ступеням. Чьи-то шаги заставили ее спрятаться в нишу: мимо с угрюмыми лицами в спальню герцога прошли два егеря. Они были все в пыли и после долгой езды двигались неуверенно.

– В такой тьме его не найти, – пробормотал один из них. – Это все равно что охотиться в погребе на муравьев.

Второй кивнул:

– А колдуны умеют переставлять ориентиры и скручивать в кольцо лесные тропинки, так что погоня ходит по кругу.

Как только они прошли, Ивриана бросилась в большую залу, темную и пустую, а из нее – в кухню с высокими кирпичными печами и сверкающими в полумраке громадными медными котлами.

Во дворе повсюду горели факелы и царило оживление: конюхи приводили свежих лошадей и уводили уставших, однако Ивриана надеялась, что благодаря охотничьему костюму ее никто не узнает. Держась в тени, она стала пробираться к конюшням. Когда девушка вошла в стойло, ее лошадь тревожно заржала, но Ивриана тихим шепотом успокоила ее. Через несколько минут она уже вела оседланную лошадь к полям позади замка. Всадников вокруг видно не было, и девушка, вскочив в седло, понеслась в сторону леса.

В душе у нее бушевало смятение. Почему ей достало смелости зайти так далеко, она могла объяснить себе только волшебным и неумолимым притяжением заветного места в ночи – пещеры, относительно которой ее предостерегал Главас Ро.

Углубившись в лес, Ивриана внезапно осознала, что отдается на милость тьмы и навсегда оставляет мрачный замок и его обитателей. За густой листвой звезд почти не было видно. Она отпустила поводья, надеясь, что лошадь сама привезет ее куда нужно, и не ошиблась: через полчаса перед нею открылась неглубокая ложбина, по которой можно было доехать до пещеры.

И тут ее лошадь впервые забеспокоилась. Она начала то и дело артачиться и всхрапывать от страха, не желая бежать по ложбине. Вскоре она сменила рысь на шаг, а еще через несколько минут остановилась как вкопанная. Прижав уши, животное дрожало всем телом.

Ивриана спешилась и пошла дальше. В лесу стояла торжественная тишина, как будто все животные, птицы и даже насекомые покинули его. Тьма впереди была почти осязаемой, казалось, протяни руку – и наткнешься на стену из черных кирпичей.

И тут Ивриана различила зеленоватый свет – слабый, едва заметный, как при рождении утренней зари. Постепенно он стал ярче и начал мерцать, поскольку завеса листьев перед ним становилась все реже. Внезапно девушка обнаружила, что смотрит прямо на источник света – широкие коптящие языки пламени, которое не плясало как обычно, а странно корчилось. Если бы зеленый ил сделался огнем, он выглядел бы точно так же. Пламя горело у входа в неглубокую пещеру.

Вскоре рядом с пламенем Ивриана увидела лицо ученика Главаса Ро, и в тот же миг ее пронзил ужас и сочувствие.

Лицо юноши казалось нечеловеческим – зеленая маска страдания без каких-либо признаков жизни. Впалые щеки, дико горящие глаза, бледная кожа вся в капельках ледяного пота, выступившего от неимоверного внутреннего напряжения. На лице было написано страдание и вместе с тем воля – воля повелевать извивающимися тенями, толпившимися вокруг зеленого пламени, и таившимися в них силами ненависти. Через определенные промежутки времени губы юноши приходили в движение, руки поднимались в одних и тех же жестах.

Ивриане почудилось, что она слышит бархатистый голос Главаса Ро, который повторяет слова, сказанные им когда-то Мышонку и ей: «Никто не может пользоваться черной магией без того, чтобы не истерзать свою душу и не запятнать ее сделкой. Никто не может заставить другого страдать, не страдая сам. Никто не может с помощью чар и заклинаний наслать на человека смерть и не оказаться при этом на краю смертной пропасти и не уронить в нее хотя бы несколько капель собственной крови. Силы, пробуждаемые черной магией, похожи на обоюдоострые отравленные мечи, рукояти которых утыканы жалами скорпионов. Только могучий человек с задубевшими ладонями, в котором прочно обосновались ненависть и злоба, может держать их в руках, да и то недолго».

В лице Мышонка Ивриана увидела подтверждение этих слов. Шаг за шагом она стала приближаться к нему, не в силах более управлять своим телом, как это бывает в кошмарном сне. Она начала ощущать присутствие теней, словно прокладывала себе путь сквозь сотканную ими паутину. Девушка так близко подошла к Мышонку, что могла дотронуться до него рукой, но он не замечал ее, как будто его дух носился где-то среди звезд в стремлении обхватить собою мрак.

Под ногой Иврианы хрустнула ветка, и Мышонок вскочил с устрашающей быстротой, высвобождая энергию каждого напряженного мускула. Выхватив меч, он бросился на пришелицу, и, лишь когда зеленое лезвие уже было на расстоянии ладони от горла девушки, молодой человек с трудом задержал его полет. Оскалившись, он свирепо смотрел на нее; хотя удар и не был нанесен, Мышонок, казалось, с трудом узнал девушку.

В этот миг на Ивриану налетел порыв ветра из пещеры, странного ветра, в котором кружились тени. Быстро перебегая по сучьям, зеленое пламя стало меньше, почти погасло.

Потом ветер стих, и все окружила липкая темнота, на смену которой уже шел тусклый серый свет, возвещавший о приходе зари. Пламя из зеленого стало желтым. Ученик чародея покачнулся, и меч выпал у него из руки.

– Зачем ты пришла сюда? – заплетающимся языком спросил он.

Девушка увидела, что лицо его исхудало от голода и ненависти, а на одежду легли следы многих ночей, проведенных под открытым небом в лесу. И тут она вдруг поняла, что знает, как ответить на его вопрос.

– Ах, Мышонок, – прошептала она, – давай уйдем отсюда. Здесь вокруг один ужас. – Он снова покачнулся, и она поддержала его. – Возьми меня с собой, – добавила она.

Нахмурившись, он смотрел ей прямо в глаза.

– Выходит, ты не испытываешь ко мне ненависти за то, что я сделал с твоим отцом? И за то, как я поступил с заветами Главаса Ро? – озадаченно спросил Мышонок. – Ты не боишься меня?

– Я всего боюсь, – прижавшись к нему, прошептала девушка. – И тебя, даже очень. Но от этого страха можно отвыкнуть. О Мышонок, ты заберешь меня отсюда? В Ланкмар или даже на край земли?

Он обхватил ее за плечи и медленно произнес:

– Я давно мечтаю об этом. Но ты?..

– Ученик Главаса Ро? – вдруг загремел резкий торжествующий голос. – Именем герцога Джанарла ты арестован за то, что наслал на него порчу!

Из кустов выскочили четверо егерей с мечами наголо, за ними – Джискорл. Мышонок бросился к ним навстречу. На сей раз они быстро обнаружили, что имеют дело не с ослепшим от ярости юнцом, а с холодным и расчетливым фехтовальщиком. Его старый клинок был словно заколдованным. Точным выпадом Мышонок распорол руку первого нападающего, неожиданным поворотом кисти обезоружил второго и стал хладнокровно отражать удары остальных, медленно отступая назад. Но тут набежали другие егеря и окружили сражающихся. Продолжая неистово отвечать ударом на удар, Мышонок все же уступил натиску превосходящих сил и упал на землю. Схватив его за руки, егеря подняли юношу на ноги. Из раны на щеке у него струилась кровь, но он высоко держал свою лохматую, как у зверя, голову. Налитыми кровью глазами он искал Ивриану.

– Мне следовало бы догадаться, – спокойно проговорил он, – что, предав Главаса Ро, ты не остановишься, пока не предашь и меня. Ты справилась отлично, любезнейшая. Надеюсь, моя смерть доставит тебе удовольствие.

Джискорл расхохотался. Слова Мышонка бичом ударили Ивриану. Она была не в силах встретиться с ним взглядом. Но тут за спиной у Джискорла она заметила всадника и, вглядевшись, узнала в нем своего отца. Он сидел в седле, скрючившись от боли, лицо его походило на смертную маску. Казалось чудом, что ему удается не упасть с лошади.

– Скорее, Джискорл! – прошипел он.

Но узколицый оруженосец уже что-то вынюхивал у входа в пещеру, словно хорошо натасканный хорек. Издав удовлетворенный возглас, он поднял маленькую фигурку, лежавшую на доске над огнем, и тут же затоптал костер. Фигурку он держал бережно, словно она была сделана из паутины. Когда он проходил мимо, Ивриана разглядела у него в руках глиняную куклу, очень толстую, одетую в коричневые и желтые листья и карикатурно похожую на ее отца. В нескольких местах из нее торчали длинные костяные иглы.

– Вот она, хозяин, – подняв куклу, проговорил Джискорл, но герцог лишь повторил:

– Скорее!

Оруженосец начал вытаскивать самую длинную иглу, торчащую в груди куклы; герцог охнул от боли и воскликнул:

– Не забудь бальзам!

Вытащив зубами пробку из пузатой склянки, Джискорл облил куклу тягучей жидкостью, и герцог немного перевел дух. Тогда Джискорл принялся одну за одной вытаскивать иглы, и всякий раз герцог начинал дышать чаще и прикладывал руку то к плечу, то к бедру, как будто иглы выходили из его тела. Когда все было кончено, он обвис в седле и долго сидел, не произнося ни звука. Когда же он наконец поднял голову, все увидели, как удивительно преобразился их хозяин: лицо порозовело, вызванные болью морщины исчезли, голос стал громким и звучным.

– Отведите пленника в замок – там он будет ждать нашего суда! – воскликнул он. – И пусть судьба его будет предостережением всем, кто захочет заниматься колдовством на наших землях. Джискорл, ты доказал свою преданность. – Взгляд герцога упал на Ивриану. – А ты слишком долго играла в ворожею, дочь, я сам займусь твоим воспитанием. Для начала ты будешь присутствовать при наказании этого мерзкого колдунишки.

– Да ведь это для нее награда, герцог! – воскликнул Мышонок. Его посадили в седло и связали ноги под брюхом у лошади. – Убери с моих глаз свою дочь, эту гнусную шпионку! И не позволяй ей видеть мои мучения.

– Эй, там, заткните-ка ему рот! – велел герцог. – А ты, Ивриана, поедешь сразу за ним, это приказ.

В разгорающемся свете дня небольшая кавалькада медленно двинулась к замку. Ивриане привели ее лошадь, и девушка, сломленная горем и поражением, заняла свое место, как ей велел отец. Ивриане казалось, что перед нею развернулась вся ее жизнь – прошлое, настоящее и будущее, – которая состояла из страха, одиночества и боли. Воспоминания о матери, умершей, когда она была совсем маленькой, до сих пор заставляли биться сердце Иврианы чаще: это была отважная, красивая женщина, всегда с бичом в руке, которую побаивался даже отец. Ивриана вспомнила, что, когда слуга принес весть о том, что мать упала с лошади и сломала шею, ее единственным чувством был страх: а вдруг ей солгали, вдруг это очередная уловка матери, чтобы усыпить ее бдительность, и вскоре последует какое-то новое наказание?

А после смерти матери она не видела от отца ничего, кроме извращенной жестокости. Возможно, из огорчения, что у него родилась дочь, а не сын, герцог обращался с нею как с трусливым мальчиком, а не как с девочкой и всячески поощрял самых подлых из своих слуг к тому, чтобы они третировали ее, – от горничных, которые изображали привидения у ее постели, до кухонных девок, которые клали ей в молоко лягушек и жгучую крапиву в салат.

Порою же ей казалось, что злостью по поводу рождения дочери в полной мере объяснить жестокость отца нельзя, что он отыгрывается на ней за страх, который испытывал перед покойной женой, до сих пор оказывающей влияние на его поступки: герцог так и не женился вторично и даже не держал любовниц, по крайней мере в открытую. А вдруг то, что он сказал насчет ее матери и Главаса Ро, – правда? Но нет, это дикие выдумки, порожденные его злобой. А может, – как он сам порою ей признавался – герцог хотел вырастить дочь по образу и подобию ее жестокой и кровожадной матери, пытаясь воссоздать свою ненавидимую и вместе с тем обожаемую жену в личности дочери и находя противоестественное удовольствие в преодолении неподатливого материала, с которым работал, и в нелепости всей затеи.

И вот Ивриана нашла спасение у Главаса Ро. Когда она, скитаясь в одиночестве по лесам, впервые натолкнулась на этого седобородого старика, он лечил олененку сломанную ногу и сразу тихим голосом стал рассказывать ей о доброте и братстве между всеми живыми существами, людьми и животными. И она изо дня в день стала приходить к нему, чтобы услышать истину, о которой сама смутно догадывалась, чтобы спрятаться за его неизменной добротой… и чтобы поддержать робкую дружбу с его маленьким, но сметливым учеником. Но теперь Главас Ро погиб, а Мышонок вступил на паучью дорогу, змеиный путь, кошачью тропу, как старый чародей называл порой эту гибельную магию.

Девушка подняла глаза и увидела Мышонка: со связанными за спиной руками, согнувшись, он ехал впереди, чуть сбоку от нее. Она почувствовала угрызения совести, потому что была виновной в поимке Мышонка. Но еще сильнее была боль из-за утраченной возможности: впереди ехал человек, который мог спасти Ивриану, вырвать ее из этой жизни, и этот человек был обречен.

Тропа сузилась, и девушка оказалась рядом с Мышонком. Торопливо, стыдясь самой себя, она проговорила:

– Если я могу сделать что-то, чтобы ты простил меня…

Юноша бросил на нее снизу вверх острый, одобрительный и на удивление живой взгляд.

– Вероятно, можешь, – тихо, чтобы не услышал ехавший впереди егерь, прошептал он. – Ты прекрасно понимаешь, что твой отец замучает меня до смерти. Ты будешь при этом присутствовать. Сделай вот что. Ни на секунду не спускай с меня глаз. Сядь рядом с отцом. Положи ладонь ему на руку и поцелуй его. Главное, не показывай, что тебе страшно или противно. Будь словно мраморная статуя. И просиди так до конца. Да, и еще одно: надень, если удастся, платье матери или какую-нибудь другую ее вещь. – Мышонок слабо улыбнулся. – Сделай так, и я хоть немного утешусь, видя, как ты дрожишь, дрожишь, дрожишь!

– Эй, хватит там бормотать всякие заклятья! – закричал внезапно егерь и дернул лошадь Мышонка за повод.

Ивриана пошатнулась, как будто ее ударили по лицу. Ей казалось, что она так несчастна, что дальше некуда. Однако слова Мышонка довели ее до последней черты. В этот миг кавалькада выехала из леса, и вдали появился замок – черное зазубренное пятно на фоне восходящего солнца. Никогда еще замок не казался девушке столь чудовищным. Его высокие ворота были для Иврианы железными челюстями смерти.

* * *

Спускаясь в находящуюся глубоко в подземелье камеру пыток, Джанарл испытывал ликование, какое всегда охватывало его, когда он со своими егерями затравливал зверя. Однако захлестнувшая его волна радости была покрыта пеной страха. Он чувствовал себя как изголодавшийся человек, приглашенный на роскошный ужин, но предупрежденный прорицателем, что яства могут быть отравлены. Герцога преследовало воспоминание об искаженном испугом лице егеря, раненного в руку позеленевшим мечом юного колдуна. Джанарл встретился взглядом с учеником Главаса Ро, чье полуобнаженное тело уже было растянуто на дыбе – к пытке, правда, еще не приступали, – и его страх усилился. Глаза Мышонка были такие испытующие, такие холодные и грозные, так явно чувствовалось в них колдовское могущество…

Герцог сердито оборвал поток этих мыслей и в душе сказал себе, что немного боли – и взгляд этих глаз станет затравленным, испуганным. Он подумал, что до сих пор не пришел в себя после вчерашних ужасов, когда его чуть было не вколотили в гроб с помощью мерзкого колдовства. Но в глубине сердца он знал, что страх всегда жил в нем – страх, что однажды кто-то или что-то окажется сильнее его и заставит его страдать, как он сам заставлял страдать других, страх перед мертвыми, которых он погубил и перед которыми теперь бессилен, страх перед своей покойной женой, которая была сильнее и бессердечнее, чем он, и унижала его тысячью способами, о чем помнил он один.

Но герцог знал и другое: скоро сюда придет его дочь, и он сможет переложить свой страх на нее, заставить ее бояться и тем самым вернуть себе мужество, как он уже делал бессчетное число раз.

Поэтому Джанарл уверенно занял свое место и велел приступать к пыткам.

Когда большое колесо заскрипело и кожаные браслеты на руках и ногах немного натянулись, Мышонок почувствовал, как его захлестывает волна беспомощности и паника. Она сконцентрировалась в его суставах – этих глубоко спрятанных сочленениях, обычно не подвергающихся опасности. Боли пока не было. Просто его тело немного напряглось, словно он зевнул и потянулся.

Прямо перед собой он видел низкий потолок. Неверное пламя факелов освещало швы между камнями и пыльную паутину. У своих ног Мышонок видел верхнюю часть колеса и две большие руки, которые легко и очень медленно проворачивали его, делая остановки в двадцать ударов сердца. Повернув голову набок и скосив глаза, он видел внушительную фигуру герцога – не такую толстую, какой была кукла, но достаточно массивную, – который сидел в резном деревянном кресле, а за его спиной стояли два вооруженных воина. Унизанные сверкающими перстнями смуглые пальцы герцога крепко сжимали подлокотники кресла. Ноги его твердо упирались в пол. Лицо выражало упрямство. И только в его глазах проскальзывала не то тревога, не то чувство беззащитности. Они бегали из стороны в сторону, суетливо и непрестанно, словно подвешенные на шарнирах глазки куклы.

– Моя дочь должна быть здесь, – глухо и отрывисто проговорил герцог. – Поторопите ее. Нечего ей там копаться.

Один из стражников немедленно вышел.

И тут появилась боль: она вспыхивала то в предплечье, то в спине, то в колене. Усилием воли Мышонок сделал бесстрастное лицо. Он сосредоточил все свое внимание на окружавших его физиономиях, подробно рассматривал их, словно перед ним была картина, отмечая блики света на щеках и глазах, созерцая колеблющиеся в свете факелов тени на низких стенах.

И вскоре эти низкие стены стали медленно таять, и перед Мышонком открылись невиданные им доселе просторы, словно расстояния вовсе перестали существовать: он увидел громадные леса, залитые светом янтарные пустыни и бирюзовые моря, увидел озеро Чудовищ, город Упырей, великолепный Ланкмар, Землю Восьми Городов, горы Пляшущих Троллей, сказочные Стылые пустоши и там – спешащего куда-то рыжеволосого и высокого юнца с открытым лицом, которого он приметил когда-то среди пиратов и с которым потом разговаривал, – увидел чужие места и чужих людей, но так ясно, словно перед ним была гравюра, сделанная художником-миниатюристом.

Боль вернулась внезапно и сделалась ощутимее. Коварная длинная игла зашевелилась у него внутри, сильные пальцы поползли по рукам и ногам к позвоночнику, словно пытаясь раздвинуть бедра. Мышонок отчаянно напряг все свои мускулы.

И тут послышался голос герцога:

– Не так быстро. Погодите немного.

Мышонку показалось, что он уловил в голосе герцога панику. Несмотря на острую боль, он повернул голову и посмотрел на беспокойные глаза Джанарла. Они продолжали бегать туда и сюда, словно крошечные маятники.

Внезапно, словно время перестало существовать, Мышонок увидел сцену, происходившую в этом подземелье когда-то раньше. Герцог так же сидел в своем кресле, глазки у него бегали, как и сейчас, но выглядел он моложе, и на лице его была нескрываемая паника и ужас. Рядом с ним сидела вызывающе красивая женщина в темно-красном платье с низким вырезом и вставками из желтого шелка. На месте Мышонка, на дыбе, лежала здоровая и привлекательная, но жалобно стонущая девушка, которую женщина в красном невозмутимо и подробно расспрашивала относительно любовных свиданий с герцогом и попытки отравить ее, супругу герцога.

Зазвучали шаги, и сцена исчезла – как будто в воду с отражающимся в ней пейзажем бросили камень, прошлое уступило место настоящему. Послышался чей-то голос:

– Твоя дочь, о герцог.

Мышонок собрал в кулак все свое мужество. Только сейчас, несмотря даже на боль, он понял, как боится этой встречи. С горькой уверенностью он осознал, что Ивриана не выполнит его просьбу. Она не злая, он знал это, и не хотела его предать, но была начисто лишена мужества. Она начнет хныкать, своими страданиями лишит его остатков самообладания и развеет по ветру его последний невероятный замысел.

Послышались легкие шаги – шаги Иврианы. Звучали они с несвойственной им размеренностью.

Повернуть голову так, чтобы увидеть дверь, означало для Мышонка новую боль, но он пошел на это и стал ждать, когда девушка вступит в полосу красноватого света факелов.

И тут он увидел ее глаза. Они были широко раскрыты и пристально смотрели прямо на него. И не убегали в сторону. Лицо девушки было бледным, но совершенно спокойным.

Мышонок увидел, что она одета в темно-красное платье с низким вырезом и вставками из желтого шелка.

Душа Мышонка возликовала: Ивриана все-таки выполнила его просьбу. Однажды Главас Ро сказал: «Жертва может перекинуть боль на своего мучителя, если того удастся обманом заставить открыть канал для ненависти». И теперь такой канал был открыт и вел к самой сути Джанарла.

Мышонок жадно вперил взгляд в немигающие глаза Иврианы, словно это были заводи черной магии, мерцавшие в холодном свете луны. Он знал: эти глаза вберут в себя то, что он им пошлет.

Мышонок смотрел, как девушка села подле герцога, как тот искоса взглянул на дочь и подскочил, как будто увидел привидение. Однако Ивриана, не глядя на отца, сжала пальцами его запястье, и он, дрожа, рухнул в свое кресло.

– Продолжайте! – велел герцог палачам, и Мышонок по его голосу понял, что паника Джанарла вот-вот прорвется наружу.

Колесо повернулось еще немного. Мышонок услышал свой жалобный стон. Но теперь в нем самом пробудилось нечто, что было выше боли и не имело отношения к стону. Он почувствовал, что между его глазами и глазами Иврианы пролегла связующая нить – канал со стенами из камня, по которому силы человеческого духа и даже другие, более могущественные силы могут нестись, словно сокрушительный горящий поток. И между тем Ивриана не отводила взгляда. Когда он застонал, на ее лице не дрогнул ни один мускул, и только глаза стали темнее и сама она побледнела. Мышонок почувствовал, как преобразуются ощущения в его теле. Из кипящих пучин боли на поверхность стала всплывать ненависть. Он толкнул ее вдоль по каналу с каменными стенами и увидел, что она достигла Иврианы: лицо девушки стало еще сильнее походить на смертную маску, пальцы сжались еще крепче на руке отца, который уже не мог побороть бившей его дрожи.

Колесо повернулось еще немного. Откуда-то издалека Мышонок услышал ровный, душераздирающий стон. Но теперь часть его существа находилась за пределами подземелья – высоко, в леденящей пустоте над миром. Он увидел под собою ночную панораму лесистых холмов и долин. На вершине одного из холмов сгрудились крошечные каменные башенки. И, словно наделенный волшебным ястребиным зрением, Мышонок, глядя сквозь крыши и стены этих башенок, увидел в самом низу мрачную комнату, в которой, съежившись, копошились крохотные человечки. Кое-кто из них что-то делал с механизмом, причинявшим боль существу, похожему на белого корчащегося муравья. И боль этого существа, слабые крики которого едва проникали в сознание Мышонка, на этой высоте странно влияла на него: внутренние силы росли, а с глаз как бы спала пелена, скрывавшая до этих пор всю черноту вселенной.

Мышонок услышал вокруг громкий шепот. В бесплодной черноте раздавалось биение каменных крыл. Стальные лучи звезд, словно ножи, без боли врезались в его мозг. Он почувствовал, как мрачный смерч зла стаей мчащихся черных тигров обрушился на него из вышины, но юноша знал, что способен повелевать ими. Он подождал, пока смерч прокатится по телу, и затем швырнул его в две точки мрака, горевшие в маленькой комнатке, – в широко раскрытые глаза Иврианы, дочери герцога Джанарла. Он увидел, как черная сердцевина вихря чернильным пятном расползается по лицу девушки, вливается в ее руки, окрашивает пальцы. Он увидел, как они судорожно сжались на руке отца. Увидел, как она протягивает к герцогу руку и полуоткрытыми губами прикасается к его щеке.

И тогда, в тот миг, когда пламя факелов сделалось голубым и затрепетало в порыве самого настоящего ветра, обрушившегося на старые камни подземелья… в миг, когда палачи и стража побросали свои инструменты и оружие… в неизгладимый миг ненависти, которая нашла наконец выход, в миг свершившегося отмщения Мышонок увидел, как сильное, квадратное лицо герцога Джанарла исказилось от невыразимого ужаса, черты его сморщились, словно невидимые руки выжали его как тряпку, – и тут же обвисли: это было поражение, это была смерть.

Нить, которая поддерживала Мышонка, лопнула. Душа его камнем рухнула в подземелье.

Он почувствовал нестерпимую боль, но она предвещала не смерть, а жизнь. Над собою он снова увидел низкий каменный потолок. Руки на колесе были белые и тонкие. И тут он понял: ему больно оттого, что дыба больше уже не растягивает его члены.

Очень медленно Ивриана отстегнула кожаные браслеты на руках и ногах юноши. Так же медленно она помогла ему встать на пол, изо всех сил поддерживая его, и они поковыляли через комнату, откуда все уже давно убежали, охваченные ужасом, за исключением человека в драгоценных каменьях, съежившегося в резном кресле. Они немного постояли у кресла: Мышонок разглядывал мертвеца холодным, сытым и безразличным взглядом кота. А затем они двинулись прочь, Ивриана и Серый Мышонок, – двинулись по опустошенным паникой коридорам, прямо в ночную тьму.

4

Радушие по-ланкмарски

Беззвучно, как привидения, два вора, долговязый и толстый, проскользнув мимо задушенного удавкой сторожевого леопарда в отпертую отмычкой дверь лавки Дженгао, торговца драгоценными камнями, двинулись сквозь редкий ночной туман на восток по Чистоганной улице Ланкмара, Города Ста Сорока Тысяч Дымов.

И правильно сделали: немного западнее, на перекрестке Чистоганной и Серебряной, постоянно дежурили неподкупные стражники в кирасах и шлемах из вороненой стали, непрерывно постукивающие по земле своими пиками, а дом Дженгао не имел черного хода и ни одного окна в стенах в три пяди толщиною, и, кроме того, в его крыше и полу, почти таких же прочных, не было ни одного люка.

Но длинный, с плотно сжатыми губами Слевьяс, соискатель степени магистра в своей профессии, и быстроглазый Фиссиф, вор второго класса, которого ожидало за эту операцию присвоение первого класса и ранга «талантливый шильник», ни в коей мере не беспокоились. Все шло в соответствии с планом. У каждого в кошеле лежал перевязанный ремешком маленький мешочек с камнями только чистой воды, поскольку Дженгао, который валялся сейчас оглушенный у себя на полу и хрипло дышал, нужно было позволить и даже помочь вновь развернуть свое дело, чтобы дать ему созреть для нового сбора урожая. Чуть ли не первой заповедью Цеха Воров было не убивать курочку, которая несет коричневые яички с рубинами вместо желтка или белые, но с алмазным белком.

Помимо удовлетворения от хорошо выполненной работы, воры испытывали радость, что идут прямо домой, причем не к женам – избави Аарт! – и не к родителям и детям – упаси от этого боги! – а в Дом Вора, штаб-квартиру и казарму всемогущего Цеха, который был им отцом и матерью в одном лице, поскольку женщинам было запрещено входить во всегда открытые высокие ворота на Грошовой улице.

Несмотря на то что вооружение каждого состояло лишь из предписанного правилами воровского ножа с серебряной рукояткой – это оружие использовалось лишь в междоусобных разборках и являлось скорее символом принадлежности к Цеху, – оба вора чувствовали себя в безопасности: их сопровождали трое надежных профессиональных убийц, нанятых на вечер в Братстве Душегубов, причем один следовал далеко впереди в качестве головного дозора, а двое других двигались сзади, составляя арьергард и главную ударную силу; все трое перемещались, понятное дело, почти незаметно, ведь эскорт подобного рода не должен бросаться в глаза – так, по крайней мере, считал Кровас, великий магистр Цеха Воров.

И словно всего этого было недостаточно, чтобы Слевьяс и Фиссиф чувствовали себя в полной безопасности, рядом с ними, в тени у домов бесшумно скользило если и не вполне уродливое, то во всяком случае какое-то большеголовое существо, которое могло быть или крошечной собачонкой, или котом-недомерком, или гигантской крысой. Порою оно довольно бесцеремонно, словно желая ободрить воров, подбегало к их осторожным, обутым в войлочные туфли ногам, но тут же снова пряталось в самую густую тень.

Да и нельзя сказать, что спутники были в полном восторге от этого последнего стража. Отойдя шагов на сорок от лавки Дженгао, Фиссиф, продолжая идти на цыпочках, изогнул свои пухлые губы и тихонько шепнул в принадлежащее Слевьясу ухо с крупной мочкой:

– Будь я проклят, если мне нравится этот выкормыш Христомило, который болтается у нас под ногами, – не важно, охраняет он нас или нет. Плохо, что Кровас взял на работу или вынужден был взять чародея весьма сомнительной, если не сказать сильнее, репутации и внешности, но…

– Заткни хлебало! – еще тише прошипел Слевьяс.

Пожав плечами, Фиссиф умолк и стал с еще большей настороженностью озираться, особое внимание обращая на дорогу впереди.

В той стороне, куда они направлялись, у перекрестка с Золотой улицей, Чистоганную пересекала закрытая галерея, располагавшаяся на уровне второго этажа и соединявшая два дома, в которых помещались мастерские знаменитых каменотесов и скульпторов Роккермаса и Слаарга. Фронтоны обоих домов были украшены неглубокими портиками с непропорционально большими колоннами разнообразных ордеров, выполнявшими скорее рекламную, нежели конструктивную функцию.

Из-под галереи послышались два тихих коротких свистка, которыми шедший впереди наемник возвещал: засады или чего-либо подозрительного нет, на улице Желтого Дьявола тоже чисто.

Фиссиф вовсе не обрадовался этому сигналу. Сказать по правде, толстому вору нравилось чувство настороженности и даже страха, во всяком случае до известных пределов. С трудом сдерживаемая внутренняя паника заставляла его сердце биться чаще и ощущать всю полноту жизни даже острее, чем забавы с женщинами, которые он время от времени себе позволял. Поэтому он пристально уставился сквозь редкий, отдававший сажей смог на фронтоны и галерею домов Роккермаса и Слаарга, приближаясь к ним вместе со Слевьясом с виду ленивым, но довольно быстрым шагом.

В стене закрытой галереи были прорезаны четыре небольших оконца, а между ними в нишах стояли – тоже в качестве рекламы – три гипсовые статуи в натуральную величину, несколько изъеденные многолетней непогодой и окрашенные в различные оттенки серого цвета таким же многолетним смогом. Проходя перед ограблением мимо этих домов, Фиссиф успел рассмотреть статуи, бросив на них через плечо быстрый, но проницательный взгляд. И теперь ему показалось, что правая статуя претерпела какие-то неуловимые изменения. Она представляла среднего роста в плаще с капюшоном человека, который задумчиво стоял, скрестив руки на груди. Впрочем, нет, происшедшие изменения не были такими уж неуловимыми: теперь, как показалось Фиссифу, плащ, капюшон и лицо статуи приобрели более ровный темно-серый оттенок, черты ее лица стали более резкими, менее изъеденными временем и – толстый вор готов был поклясться в этом – сама статуя сделалась ниже ростом!

Более того, прямо под нишей появилась груда серых и белых камней, которых прежде тут вроде не было. Фиссиф попытался припомнить: не слышал ли он среди суматохи налета, среди всего этого оживления, когда они душили леопарда, оглоушивали хозяина лавки, и среди всего прочего – не слышал ли он какого-нибудь отдаленного грохота, и теперь ему казалось, что так оно и было. Живое воображение помогло ему представить дыру или даже дверь позади статуи, откуда последняя могла получить сильный толчок и обрушиться на какого-нибудь прохожего, к примеру на него или Слевьяса; он подумал, что правая статуя была разбита в процессе испытания ловушки и потом заменена ей подобной.

Когда они со Слевьясом будут проходить под галереей, нужно не спускать глаз со всех трех статуй. Если он увидит, что одна из них покачнулась, отпрыгнуть в сторону не составит никакого труда. Но если такое случится, следует ли ему столкнуть Слевьяса с опасного места? Это нужно хорошенько обмозговать.

Затем неуемное внимание Фиссифа переключилось на портики с колоннами. Колонны, очень толстые и ярда три высотой, были расставлены через неправильные интервалы и различались между собой формой и расположением каннелюр, поскольку Роккермас и Слаарг слыли авангардистами и придавали большое значение впечатлению незаконченности, беспорядочности и неожиданности своих творений.

Однако Фиссифу, который был уже начеку, показалось, что элемент неожиданности усилился, поскольку под одним из портиков стало на одну колонну больше по сравнению с тем, что было недавно, когда он проходил здесь. Которая из колонн была новой, он с точностью сказать не мог, но был уверен, что таковая появилась.

Поделиться своими подозрениями со Слевьясом? Да, а тот снова зашипит на него, и в его тусклых глазках снова блеснет презрение.

Поперечная галерея была уже совсем близко. Фиссиф бросил взгляд на правую статую и заметил еще кое-какие ее отличия от той, которую запомнил. Несмотря на то что она была ниже ростом, ее осанка сделалась более прямой, а в выражении темно-серого лица теперь присутствовало не столько философское раздумье, сколько презрительная ухмылка, пронырливость и явное самомнение.

Впрочем, когда они со Слевьясом оказались под галереей, ни одна из статуй на них не рухнула. С Фиссифом случилось в этот миг совсем иное.

Одна из колонн подмигнула ему.

Серый Мышелов – так он теперь называл себя в разговорах с Иврианой – повернулся в своей правой нише, подпрыгнув, ухватился за карниз, бесшумно взобрался на плоскую крышу и прошел на ее другой край как раз в тот миг, когда внизу показались оба вора.

Не раздумывая ни секунды, он прыгнул вперед и, держась прямо, как арбалетная стрела, полетел вниз, с соответствующим упреждением целясь подошвами башмаков из крысиной кожи в заплывшие жиром лопатки более приземистого вора.

Когда Серый Мышелов прыгнул, долговязый вор взглянул через плечо наверх и выхватил нож, однако не пошевелил и пальцем, чтобы оттолкнуть или выдернуть Фиссифа из-под живого снаряда. Мышелов на лету пожал плечами. Просто ему придется побыстрее заняться долговязым вором, после того как он собьет с ног толстого.

Но тут Фиссиф гораздо быстрее, чем можно было подозревать, обернулся и пискнул:

– Сливикин!

Башмаки из крысиной кожи угодили ему прямо в брюхо. Мышелов словно приземлился на мягкую подушку. Уклонившись от первого выпада Слевьяса, он сделал сальто вперед и в тот миг, когда голова толстого вора с глухим стуком пришла в соприкосновение с мостовой, приземлился на него с кинжалом в руке, готовый встретить долговязого.

Но нужды в этом уже не было. Слевьяс с остекленевшим взглядом лежал на земле.

А произошло вот что. Пока Мышелов делал сальто, одна из колонн прыгнула вперед, волоча за собой просторный плащ. Большой капюшон откинулся назад, открыв юное лицо, обрамленное длинными волосами. Из широченных рукавов, образовывавших верхнюю часть колонны, вынырнули мускулистые руки, и кулак, которым заканчивалась одна из них, хорошо рассчитанным ударом врезался в подбородок Слевьяса.

Фафхрд и Серый Мышелов уставились друг на друга, возвышаясь над поверженными врагами. Оба были готовы к атаке, но на время замерли.

Каждый из них увидел в облике соперника нечто неуловимо знакомое.

– Похоже, мы оба оказались здесь по одной и той же причине, – заметил Фафхрд.

– Похоже? Да так оно и есть, – коротко отозвался Мышелов, впившись взглядом в своего потенциального недруга, который был выше долговязого вора на голову.

– Как ты сказал?

– Я сказал: «Похоже? Да так оно и есть».

– До чего ж это цивилизованно, – с удовлетворением констатировал Фафхрд.

– Цивилизованно? – покрепче сжав кинжал, подозрительно переспросил Мышелов.

– Конечно – даже в пылу схватки следить за своей речью, – пояснил Фафхрд.

Не выпуская Мышелова из поля зрения, он посмотрел вниз. Его взгляд скользнул по кошелю на поясе одного поверженного вора, потом другого. Он поднял глаза и улыбнулся Мышелову широкой, открытой улыбкой.

– Поровну – и шито-крыто, – предложил он.

Мышелов помолчал, спрятал кинжал в ножны и наконец бросил:

– Идет! – Быстро наклонившись, он принялся развязывать кошель Фиссифа и приказал: – Займись-ка Сливикином.

Было вполне естественно предположить, что толстый вор в минуту опасности позвал по имени своего подельца.

Фафхрд встал на колено и, не поднимая головы, осведомился:

– А этот… хорек, что с ними был, – где он?

– Хорек? – переспросил Мышелов. – Это была мартышка!

– Мартышка, – задумчиво протянул Фафхрд. – Но ведь мартышка – это маленькая тропическая обезьянка, верно? Что же, может, это была и мартышка, но у меня сложилось странное впечатление, что…

Три клинка, устремившиеся из темноты на Фафхрда и Мышелова, отнюдь не застали их врасплох. Каждый ожидал чего-то в этом роде, и ожидание мгновенно сменилось готовностью к немедленным действиям.

Трое наемных убийц бросились на них одновременно – двое с запада и один с востока, все с мечами на изготовку, поскольку предполагали, что налетчики вооружены в лучшем случае ножами и, как это принято в воровских междоусобицах, не слишком-то охотно будут пользоваться своим оружием. Поэтому их охватило удивление и даже замешательство, когда с присущей юности молниеносной быстротой Мышелов и Фафхрд, вскочив на ноги, выхватили длинные грозные мечи и, встав спина к спине, приготовились отразить атаку.

Неуловимым движением Мышелов выполнил отбив квартой, так что клинок нападавшего с востока наемника просвистел на волосок от его бока, и тут же сам сделал выпад. Его противник в очаянном прыжке назад в свою очередь парировал удар из четвертой позиции. Почти не замедлив своего движения, кончик длинного и тонкого меча Мышелова с изяществом делающей реверанс принцессы подался вниз, уходя от отбива, после чего скользнул вперед и чуть вверх, и Мышелов в невообразимо длинном для такого невысокого человека, как он, выпаде пронзил соперника насквозь, словно сдобный бисквит, так что острие его меча, пройдя между двумя пластинками панциря бандита и его ребрами и проткнув сердце, вышло из спины.

Между тем Фафхрд, встречая наемников, нападавших с запада, отбил их выпады широкой секундой и довольно низкой примой, затем резко взмахнул вверх своим мечом, который был так же длинен, как у Мышелова, но тяжелее, и в результате рассек справа шею своего противника, чуть не обезглавив его вовсе. Отскочив назад, он тут же приготовился покончить и с другим.

Но в этом уже не было нужды. Узкая полоса окровавленной стали, направленная рукой в серой перчатке, просвистела из-за спины Фафхрда и поразила последнего наемника таким же манером, каким Мышелов прикончил первого.

Молодые люди вытерли мечи и спрятали их в ножны. Проведя по плащу правой ладонью, Фафхрд протянул ее Мышелову. Тот снял с правой руки серую перчатку и пожал лапищу новоиспеченного приятеля своими мускулистыми пальцами. Не говоря ни слова, они встали на колени и вытащили у лежавших без сознания воров мешочки с драгоценными камнями. Воспользовавшись сперва промасленным, а потом сухим полотенцем, Мышелов наскоро стер с лица смесь пепла с сажей, которой оно было намазано, затем проворно скатал полотенца и сунул их в небольшую сумку у пояса. Затем он вопросительно глянул на восток, и после кивка Фафхрда друзья быстро пошли в том же направлении, в котором двигались воры вместе с эскортом.

Оглядев улицу Желтого Дьявола, они пересекли ее и направились на восток по Чистоганной, как жестом предложил Фафхрд.

– Меня ждет женщина в «Золотой миноге», – пояснил он.

– Давай заберем ее оттуда и пойдем домой, познакомлю с моей, – предложил Мышелов.

– Домой? – учтиво переспросил Фафхрд с едва заметным удивлением.

– Это в Тусклом переулке, – уточнил Мышелов.

– Ты имеешь в виду «Серебряный угорь»?

– Нет, позади него. Посидим, выпьем чего-нибудь.

– Я захвачу еще кувшинчик. Слишком много выпивки никогда не бывает.

– Это точно. Возражений нет.

Пройдя несколько кварталов и бросив на нового приятеля несколько испытующих взглядов, Фафхрд убежденно заявил:

– А мы уже встречались.

Мышелов ухмыльнулся:

– На берегу у Голодных гор?

– Точно. Я тогда был юнгой у пиратов.

– А я – учеником чародея.

Фафхрд остановился, снова вытер ладонь об одежду и протянул ее Мышелову:

– Меня зовут Фафхрд. Эф, а, эф, ха, эр, де.

Мышелов снова пожал протянутую руку.

– Серый Мышелов, – проговорил он несколько вызывающе, словно приглашал посмеяться над своим прозвищем. – Извини, но как произносится твое имя? Фафхорд?

– Просто Фафхрд.

– Благодарю.

Друзья двинулись дальше.

– Серый Мышелов, да? – заметил Фафхрд. – Что же, сегодня ты прикончил пару крыс.

– Да, прикончил. – Мышелов гордо выпятил грудь и откинул назад голову. Затем забавно сморщил нос, чуть ухмыльнулся и признал: – Второго ты мог запросто уложить сам. Я украл его у тебя, чтобы показать свою скорость. Ну и к тому же завелся.

Фафхрд хмыкнул:

– Он еще будет мне говорить! Думаешь, я не завелся?

Через несколько минут, когда они пересекли улицу Сводников, Фафхрд поинтересовался:

– И многому ты научился по части магии?

Мышелов опять откинул голову назад. Ноздри его начали раздуваться, уголки губ опустились: он приготовился держать хвастливую, полную недомолвок речь. Но тут же снова почувствовал, что нос его сморщился, а сам он ухмыляется. Что за чертовщина скрыта в этом дылде, что он, Мышелов, не может вести себя как обычно?

– Достаточно, чтобы понять, что это вещь опасная. Хотя до сих пор иногда занимаюсь ею шутки ради.

Фафхрд задавал себе похожий вопрос. Всю свою жизнь он не доверял низкорослым мужчинам, зная, что его рост мгновенно вызывает у них зависть. Но этот смышленый парнишка был исключением из правил. Быстро соображает и управляется с мечом будь здоров, тут спору нет. Мысленно Фафхрд молил Коса, чтобы он понравился Влане.

На углу Чистоганной и Бардачной медленно горящий факел, защищенный от ветра широким золоченым цилиндром, бросал один сноп света вверх, в густеющий ночной смог, а другой вниз, на мостовую перед дверью в таверну. Из окружающего мрака в нижний конус света вступила Влана, очень эффектная в узком черном бархатном платье и красных чулках; единственными украшениями на ней были висевшие на черном поясе кинжал с серебряной ручкой и в серебряных ножнах и шитый серебром черный кошелек.

Фафхрд представил ей Серого Мышелова, который тут же повел себя чуть ли не с раболепной галантностью. Несколько секунд Влана пристально рассматривала его, после чего в качестве пробы одарила улыбкой.

Под факелом Фафхрд развязал мешочек, взятый им у долговязого вора. Влана заглянула в него, крепко обняла Фафхрда и звонко расцеловала, а затем ссыпала камни себе в кошелек.

Покончив с этим, Фафхрд заявил:

– Послушай, я схожу куплю кувшинчик-другой. А ты, Мышелов, расскажи ей пока, что произошло.

Когда Фафхрд вышел из «Золотой миноги», то левой рукой он обнимал четыре кувшина, а тыльной стороной правой утирал губы. Влана стояла насупившись. Он улыбнулся ей. При виде кувшинов Мышелов аж причмокнул. Компания двинулась на восток по Чистоганной. Фафхрд понял, что за хмуростью Вланы кроется нечто большее, нежели неудовольствие по поводу кувшинов и предстоящей лихой мужской попойки. Мышелов тактично обогнал их, якобы показывая дорогу.

Когда его фигура стала походить в густеющем смоге на кляксу, Влана хрипло зашептала:

– Значит, ты оглоушил двоих из Цеха Воров и не перерезал им глотки?

– Мы прикончили трех наемных убийц, – принялся извиняться Фафхрд.

– Но я-то на ножах не с Братством Душегубов, а с этим мерзким Цехом. Ты же сам поклялся, что при любой возможности…

– Влана! Я не хотел, чтобы Мышелов подумал, что я – напавший на воров любитель, охваченный истерикой и жаждой крови.

– Он для тебя уже царь и бог, не правда ли?

– Сегодня он, похоже, спас мне жизнь.

– А он сказал мне, что перерезал бы им глотки, не раздумывая ни секунды, если б знал, что я этого хочу.

– Он просто был с тобою любезен.

– Может, и так, а может, и нет. Но ты-то ведь знал и не…

– Влана, замолчи!

Хмурый взгляд девушки превратился в яростный, она вдруг дико расхохоталась, на губах у нее появилась кривая улыбка, словно она собиралась заплакать, но вскоре Влана взяла себя в руки и улыбнулась уже нежнее.

– Прости меня, милый, – сказала она. – Временами тебе, должно быть, кажется, что я сошла с ума, да и мне тоже.

– Ну, не надо, – коротко отозвался Фафхрд. – Подумай лучше о камешках, которые мы добыли. И веди себя с нашим новым другом пристойно. Выпей чуть-чуть вина и расслабься. Сегодня вечером мне хочется поразвлечься, я это заслужил.

Влана кивнула и вцепилась ему в руку – в знак согласия, а также для собственного удобства и спокойствия. Они поспешили следом за едва различимой фигурой впереди.

Свернув налево, Мышелов прошел с полквартала на север по Грошовой улице, где от нее отходил на восток узенький переулок. Стоявший в нем черный туман казался твердым.

– Тусклый переулок, – объявил Мышелов.

Фафхрд кивнул – мол, знаю.

– Сегодня вечером название Тусклый слишком слабо для него, слишком прозрачно, – проговорила Влана с резким смешком, в котором еще слышалась истерика и который разрешился приступом сиплого кашля. Переведя дух, она воскликнула: – Будь проклят этот Ланкмар с его ночным смогом! Что за дерьмовый город!

– Здесь он ближе всего подходит к Великой Соленой топи, – объяснил Фафхрд.

В этом-то и была вся суть. Расположенный в низине между Великой Соленой топью, Внутренним морем, рекою Хлал и равнинными пашнями на юге, орошаемыми посредством каналов, протянутых от Хлала, Ланкмар с его бессчетными дымами был жертвой туманов и смогов. Поэтому ничего удивительного, что в качестве официальной одежды горожане выбрали черную тогу. Кое-кто утверждал даже, что первоначально тога была белой или светло-коричневой, но так быстро покрывалась копотью, требуя бесчисленных стирок, что бережливый сюзерен утвердил и сделал официальным такой цвет одежды, которого требовали природа и цивилизация.

На полпути к Извозчицкой улице из темноты на северной стороне дороги показалась таверна. Ее вывеска представляла собою существо змееобразной формы с разинутой пастью, выполненное из светлого металла и довольно сильно закопченное. Внизу помещалась дверь, завешенная почерневшей кожей, из-за которой через щели выплескивались шум, мерцающий свет факелов и запах спиртного.

Сразу за «Серебряным угрем» Мышелов завел своих спутников в темнеющий проход, тянувшийся вдоль восточной стены таверны. Им пришлось двигаться в затылок, держась рукой за склизкую от тумана кирпичную стену.

– Осторожно, здесь лужа, – предупредил Мышелов. – Глубокая, как Крайнее море.

Вскоре проход расширился. В отраженном свете факелов, просачивавшемся сквозь густой туман, можно было разглядеть лишь контуры окружающих зданий. Справа тянулась высокая стена без окон. Слева, у задов «Серебряного угря», поднималось к небу зловещее покосившееся строение из темного кирпича и старого почерневшего дерева. Фафхрду и Влане оно показалось заброшенным, но, задрав голову, они увидели над третьим этажом мансарду под крышей с изъеденными ржавчиной водосточными трубами. Сквозь плотно закрытые ставни мансарды тут и там пробивались желтые лучи. Неподалеку задний двор выходил в узкий переулок.

– Переулок Скелетов, – с некоторою торжественностью объявил Мышелов. – Я называю его Навозным бульваром.

– Да, ароматы тут подходящие, – подтвердила Влана.

Теперь они с Фафхрдом могли разглядеть снаружи дома длинную и узкую деревянную лестницу: из дерева, крутая, без перил и с виду шаткая, она вела в освещенную мансарду. Отобрав у Фафхрда кувшины, Мышелов принялся проворно взбираться по лестнице.

– Пойдешь, когда я буду наверху, – крикнул он Фафхрду. – Думаю, она тебя выдержит, но лучше поднимайтесь по очереди.

Фафхрд легонько подтолкнул Влану к лестнице. Снова несколько истерично рассмеявшись и остановившись на полпути, чтобы унять приступ кашля, она поднялась к Мышелову, стоявшему перед открытой дверью, из которой струился желтый свет, быстро меркнувший в ночном смоге. Он слегка опирался рукой о большой кованый крюк для фонаря, вделанный снаружи в стену. Мышелов посторонился, и Влана вошла внутрь.

Теперь пришла очередь Фафхрда; он полез по лестнице, ставя ноги как можно ближе к стене и готовый в любую минуту за что-нибудь схватиться. Лестница угрожающе трещала, каждая ступенька прогибалась под его весом. У самого верха раздался хруст полусгнившего дерева. Осторожно, как только мог, Фафхрд лег всем телом на ступеньки и витиевато выругался.

– Не беспокойся, кувшины уже в безопасности, – весело прокричал сверху Мышелов.

Остальную часть пути Фафхрд с довольно кислым видом проделал на четвереньках и встал на ноги, только когда преодолел порог. И тут от удивления у него занялся дух.

Ощущение было таким, словно он стер паутину с дешевенького латунного колечка и обнаружил, что в него вправлен сверкающий бриллиант самой чистой воды. Богатые драпировки, кое-где расшитые серебром и золотом, закрывали все стены, за исключением оконных проемов, причем ставни на окнах были позолочены. Низкий потолок был затянут похожими, но более темными тканями, образовавшими роскошный полог, на котором, словно звезды, просверкивали крупинки серебра и золота. Повсюду были разбросаны мягкие подушки, тут и там виднелись низкие столики, уставленные горящими свечами. На стенных полках, как маленькие бревнышки, во множестве лежали запасные свечи, стояли разнообразные манускрипты, кувшины, бутылочки и эмалевые коробки. Небольшой туалетный столик с зеркалом полированного серебра был заставлен баночками с косметикой и шкатулками с драгоценностями. В обширном камине помещалась аккуратно выкрашенная черной краской небольшая металлическая печь с ажурной топочной дверцей. Рядом с печкой находилась пирамида, составленная из тонких длинных щепок с разлохмаченными концами, наструганных из какого-то смолистого дерева, – для разжигания огня, и еще одна пирамида из метел с короткими ручками, небольших поленьев и блестящих кусков угля.

У камина на невысоком помосте стояла широкая кушетка с короткими ножками и удобной спинкой, обитая золотой материей. На ней сидела изящная красивая девушка с бледным лицом, одетая в платье из плотного лилового шелка, украшенного серебряной нитью; вместо пояса у девушки вокруг талии была повязана серебряная цепь. На ее ножках изящно сидели туфельки из белого меха снежной змеи. Черные волосы, уложенные в высокую прическу, были заколоты серебряными булавками с головками из аметистов, на плечах лежала накидка из белого горностая. Грациозно, но несколько напряженно она протянула узкую, белую, чуть дрожащую руку, а Влана, уже стоявшая перед нею на одном колене, склонила голову, отчего ее прямые, блестящие, темно-каштановые волосы почти закрыли ей лицо, осторожно взяла протянутую руку и приложила ее к своим губам.

Фафхрд порадовался, увидев, что его дама ведет себя вполне достойно в этой явно необычной, хотя и очаровательной ситуации. Затем, взглянув на высунувшуюся из-под платья длинную ногу Вланы в красном чулке, он заметил, что пол повсюду устлан – кое-где в два, а кое-где в три и даже четыре слоя – плотными циновками, которые привозились в город из Восточных земель. Не успев опомниться, он указал пальцем на Серого Мышелова и провозгласил:

– Ты – похититель циновок! Ковровый вор! И еще – свечной корсар! – добавил он, имея в виду две серии нераскрытых краж, о которых судачил весь Ланкмар, когда месяц назад они с Вланой появились в городе.

Мышелов невозмутимо пожал плечами, потом вдруг усмехнулся, его узкие глаза заблестели, и он, закружившись по комнате в импровизированном танце, подскочил сзади к Фафхрду, ловко сорвал с его плеч просторный балахон с капюшоном и длинными рукавами, встряхнул его, аккуратно свернул и положил на подушку.

После долгой и чуть неловкой паузы девушка в лиловом нервно похлопала ладонью по кушетке рядом с собою, Влана уселась, но не слишком близко, и дамы повели тихую беседу, исподволь направляемую Вланой.

Мышелов снял свой серый плащ с капюшоном, кое-как свернул его и положил рядом с плащом Фафхрда. Затем молодые люди отстегнули мечи, и Мышелов положил их на свернутую одежду.

Без оружия и неуклюжей одежды оба они сделались вдруг совсем юными: у обоих были чистые, гладко выбритые лица, оба были изящны, даже Фафхрд, несмотря на свои мускулистые руки и ноги; длинные золотисто-рыжие волосы рассыпались у него по спине и плечам, у Мышелова оказались темные кудри с челкой надо лбом; на одном была коричневая кожаная туника, украшенная медной проволокой, на другом – короткая куртка из груботканого серого шелка.

Молодые люди улыбнулись друг другу. Из-за ощущения, что они внезапно превратились в мальчишек, в их улыбках поначалу сквозило смущение. Мышелов откашлялся, отвесил, не спуская глаз с Фафхрда, легкий поклон и, плавно вытянув в сторону золоченой кушетки руку, проговорил, немного запинаясь, но в общем вполне гладко:

– Добрый мой друг Фафхрд, позволь представить тебя моей принцессе. Ивриана, дорогая, будь любезна проявить к Фафхрду благосклонность, потому что сегодня вечером мы бились с ним спина к спине с тремя врагами и победили.

Чуть ссутулившись, Фафхрд шагнул к сверкающей кушетке и, встав на колено, как это чуть раньше сделала Влана, свесил перед Иврианой свои золотисто-рыжие волосы. Нежная ручка, протянутая к нему с виду вполне уверенно, все же чуть дрожала, как обнаружил Фафхрд, едва коснувшись тонких пальцев. Он взял ее осторожно, словно она была соткана белым пауком из шелковой паутинки, едва притронулся к ней губами и пробормотал какие-то любезности, все еще чувствуя себя не в своей тарелке.

До него пока еще не дошло, что Мышелов нервничает не меньше, чем он, и, может, даже больше и молится в душе, чтобы Ивриана не перегнула палку, играя роль принцессы, не унизила чем-либо гостей; и в самом деле: она могла внезапно задрожать, или разрыдаться, или броситься к нему либо в другую комнату, поскольку Фафхрд и Влана были буквально первыми живыми существами из всех зверей и людей – благородных, свободных или рабов, – которых Мышелов допустил в роскошное гнездышко, свитое им для своей аристократической возлюбленной, не считая, правда, двух попугайчиков, щебетавших в серебряной клетке, которая висела по другую сторону камина.

Несмотря на врожденную проницательность и благоприобретенный цинизм, Мышелову и в голову не приходило, что отважная и вполне практичная девушка, четыре луны назад сбежавшая с ним из пыточной камеры своего отца, стала похожа на куклу только из-за того, что он так очаровательно, но нелепо с нею нянчился.

Но наконец Ивриана улыбнулась, Фафхрд, осторожно отпустив ее руку, попятился, и Мышелов, переведя дух, принес два серебряных кубка и две серебряные кружки, шелковым полотенцем смахнул с них несуществующие пылинки, вдумчиво выбрал бутылку лилового вина и вдруг, подмигнув северянину, откупорил один из принесенных им кувшинов и налил до краев все четыре сосуда.

Откашлявшись, он на сей раз без запинки произнес тост:

– За мою самую крупную добычу в Ланкмаре, которую я, хочешь не хочешь, обязан разделить с этим вот здоровым, длинноволосым, неотесанным варваром!

Досказав тост, он осушил четверть кружки бренди.

Отпив залпом половину своей кружки, Фафхрд произнес ответный тост:

– За самого хвастливого, маленького и манерного из всех цивилизованных типов, с которыми мне приходилось делить добычу!

Он одним глотком допил вино и, оскалившись в широченной улыбке, протянул кружку Мышелову.

Тот налил ему еще, осушил свою кружку и, отставив ее, подошел к Ивриане и высыпал ей на колени драгоценные камни, забранные им у Фиссифа. Заняв новое и столь завидное место, они засверкали, словно лужица ртути всех цветов радуги.

Ивриана отпрянула, чуть было не просыпав камни, однако Влана нежно, но твердо взяла ее за руку и, сдержав готовый вырваться крик удивления и восхищения, наклонилась к побледневшей девушке и принялась настойчиво, но с улыбкой что-то ей нашептывать. Фафхрд понял, что Влана играет роль, причем делает это удачно: вскоре Ивриана энергично закивала и принялась, тоже шепотом, что-то отвечать. По ее просьбе Влана принесла шкатулку из голубой эмали, инкрустированную серебром, и девушки переложили камни в ее голубое бархатное чрево. Ивриана поставила шкатулку рядом с собой, и они продолжили беседу.

Потягивая вино, Фафхрд расслабился и стал осматриваться уже более осмысленно. У него прошло первое изумление, которое он испытал при виде этой открывшейся ему среди трущоб тронной залы, яркая пышность которой только усиливалась благодаря темноте и грязи, осклизлым стенам и полусгнившей лестнице, равно как близости Навозного бульвара; за роскошью комнаты северянин стал замечать признаки разрухи и запустения.

Тут и там из-под драпировок выглядывало темное, гнилое или сухое, растрескавшееся дерево, от которого тянуло тоскливым запахом старья. Покрытый циновками пол прогибался, посередине комнаты даже на целую пядь. По золототканой драпировке карабкался крупный таракан, другой полз в сторону кушетки. Ночной туман, сочившийся сквозь щели в ставнях, заволакивал черные арабески на золотом фоне. Камни камина были выскоблены и покрыты лаком, но раствора между ними почти не осталось, и некоторые из них покосились, кое-где их не было вовсе.

Мышелов разжигал печку. Сунув внутрь горящую лучину, он захлопнул дверцу и отошел. Словно читая мысли Фафхрда, он взял несколько конусообразных столбиков благовоний, поджег их концы и расставил по комнате в блестящие неглубокие чаши из красной меди, причем наступил на ходу на одного таракана и ненароком поймал и раздавил в кулаке другого. Затем он заткнул самые широкие щели в ставнях шелковыми тряпками и, подхватив свою серебряную кружку, послал Фафхрду весьма суровый взгляд, словно предупреждая, чтобы тот не вздумал сказать что-нибудь не то насчет восхитительного, но немного смешного кукольного домика, который он устроил для своей принцессы.

Однако через мгновение он улыбнулся Фафхрду и поднял кружку; тот последовал его примеру. Друзья подошли к кувшину, и Мышелов, едва шевеля губами, объяснил sotto voce[1]:

– Отец Иврианы был герцогом. Я убил его, кажется, с помощью черной магии, когда он пытал меня на дыбе. Это был страшно жестокий человек, к своей дочери тоже, но все же герцог, поэтому Ивриана совершенно не привыкла заботиться о себе. Я горжусь тем, что окружил ее таким великолепием, какого она не видела даже у отца со всей его челядью.

Подавив чувство протеста, которое появилось у него по поводу занятой Мышеловом позиции, Фафхрд кивнул и любезно проговорил:

– Да, вы уворовали себе очаровательное гнездышко, вполне достойное ланкмарского сюзерена Карстака Овартомортеса или Царя Царей Тизилинилита.

Тут с кушетки раздалось сипловатое контральто Вланы:

– Серый Мышелов, твоя принцесса хотела бы послушать рассказ о вашем сегодняшнем приключении. И можно еще вина?

– Да, Мышонок, пожалуйста, – поддержала ее Ивриана.

Чуть поморщившись, когда прозвучало его прежнее прозвище, Мышелов взглядом спросил у Фафхрда разрешения и после одобрительного кивка своего друга приступил к рассказу. Однако, не успев толком начать, он тут же осекся: сначала нужно было налить девушкам вина. Но вина в кувшине оставалось уже немного, поэтому Мышелов откупорил еще один, а по минутном размышлении – и все остальные: первый кувшин он поставил у кушетки, другой – рядом с растянувшимся на ковре Фафхрдом, а третий оставил себе. Увидев, что зреет серьезная попойка, Ивриана широко раскрыла глаза, в которых читалась тревога, взгляд Вланы стал циничным и несколько сердитым, однако обе они промолчали.

Мышелов не без блеска рассказал историю об ограблении воров, частично даже представив ее в лицах, причем приукрасил ее только один раз, но зато весьма артистически: перед тем как убежать, полухорек-полумартышка якобы забрался ему на плечи и чуть не выцарапал глаза. Прерван рассказ Мышелова был лишь трижды.

Когда он сказал: «И тут я со свистом обнажил свой Скальпель», Фафхрд заметил:

– Так, значит, ты дал прозвище не только себе, но и своему мечу?

Мышелов взвился:

– Да, а кинжал называется у меня Кошачий Коготь. Есть возражения? Может, скажешь, что это ребячество?

– Вовсе нет. Я назвал свой меч Серым Прутиком. Оружие – вещь в каком-то смысле живая, цивилизованная и достойная носить имя. Продолжай, прошу тебя.

Когда же Мышелов упомянул о неизвестном звере, бежавшем рядом с ворами (и чуть не выцарапавшем ему глаза), Ивриана побледнела и, вздрогнув, проговорила:

– Мышонок! Сдается мне, это выкормыш какой-нибудь ведьмы!

– Не ведьмы, а колдуна, – поправила Влана. – Эти мерзавцы из Цеха избегают иметь дело с женщинами, за исключением случаев, когда те за деньги или по принуждению удовлетворяют их похоть. Но их теперешний принципал Кровас – человек суеверный и славится тем, что старается обезопасить себя со всех сторон. Поэтому он запросто мог взять к себе на службу какого-нибудь чародея.

– Это очень похоже на правду и вселяет в меня ужас, – испуганно оглянувшись по сторонам, зловеще проговорил Мышелов.

На самом деле он ничего такого не думал и не чувствовал и был наполнен ужасом не больше, чем порожний кувшин вином, однако умел тонко улавливать любые колебания атмосферы в процессе повествования.

Когда оно подошло к концу, девушки, сверкая влюбленными очами, провозгласили тост за их с Фафхрдом ловкость и отвагу. Мышелов раскланялся, расточая улыбки, потом с тяжким вздохом растянулся на ковре, утер шелковой тряпкой пот со лба и сделал внушительный глоток из кружки.

Спросив у Вланы разрешения, Фафхрд начал рассказывать о том, с какими приключениями они покинули Мерзлый Стан – он, убегая от своего клана, она – от актерской труппы – и добрались до Ланкмара, где сейчас снимали комнатку в доме для артистов близ площади Тайных Восторгов. Обняв Влану, Ивриана с широко открытыми глазами вздрагивала всякий раз, когда речь заходила о ведьмах, – как от восторга, так и от испуга, вызванного рассказом, как показалось Фафхрду. Он решил, что для такой куколки, как она, вполне естественно любить всякие истории с привидениями, однако не был уверен, что ее удовольствие было бы так же велико, узнай она, что его истории – самые что ни на есть правдивые. Она, казалось, жила в мире грез – по крайней мере наполовину благодаря усилиям Мышелова, снова подумал Фафхрд.

Единственное, что он опустил в своем рассказе, – это упрямое желание Вланы устроить Цеху Воров страшную месть за то, что Цех умертвил ее сообщников и выгнал ее саму из Ланкмара, когда она пыталась по собственному почину заниматься воровством, а в качестве прикрытия выступала с мимическими сценами. Не упомянул он, естественно, и о своем обещании – дурацком, как ему казалось теперь, – помочь девушке в ее кровавом начинании.

Закончив рассказ и собрав заслуженные аплодисменты, Фафхрд почувствовал, что, несмотря на скальдовский навык, у него пересохло в горле, однако с горечью обнаружил, что его кружка и кувшин пусты, хотя никакого опьянения он не ощущал, – похоже, он выговорил из себя все спиртное, которое, казалось, покидало его тело с каждым произнесенным им великолепным словом.

В таком же состоянии пребывал и Мышелов – несмотря даже на то, что время от времени, прежде чем ответить на вопрос или сделать какое-нибудь замечание, он таинственно замолкал и взгляд его устремлялся в бесконечность. После очередного, особенно долгого, созерцания запредельных миров он вдруг предложил Фафхрду вместе с ним сходить в «Угорь» за добавкой.

– Но в нашем кувшине еще много вина, – возразила Ивриана и, проверив, тут же поправилась: – Во всяком случае, еще чуть-чуть есть. К тому же у нас тут сколько угодно всяких вин.

– Но только не этого сорта, дорогая, а первая заповедь, когда выпиваешь, – это не смешивать, – пояснил Мышелов. – В противном случае тебя ждут болезни – да-да – и безумие.

– Послушай, милочка, – приязненно сказала Влана, похлопав Ивриану по руке, – на любой вечеринке наступает момент, когда истинным мужчинам просто хочется куда-нибудь выйти. Это страшно глупо, но такова их природа, тут уже ничего не попишешь, поверь мне.

– Но, Мышелов, мне страшно. Рассказ Фафхрда напугал меня. И твой тоже: я уверена, что, когда вы уйдете, мне будет слышаться, как эта большеголовая черная не то крыса, не то не знаю что скребется в наши ставни.

Фафхрду показалось, что девушка нисколечки не боится, а просто пугает себя для собственного развлечения и хочет показать свою власть над возлюбленным.

– Дражайшая моя, – чуть слышно икнув, ответил Мышелов, – все Внутреннее море, вся Земля Восьми Городов, все горы Пляшущих Троллей, достигающие вершинами неба, лежат между тобой и заиндевелыми призраками Фафхрда, которые, быть может – прости меня, друг мой, но это не исключено, – не что иное, как галлюцинации или просто результат стечения обстоятельств. Что же до всяких прирученных зверей, то это тьфу! Всегда, во все времена это были лишь безобидные и самые обычные домашние твари, которых держали при себе вонючие старухи да обабившиеся старики.

– «Угорь» в двух шагах отсюда, леди Ивриана, – вмешался Фафхрд, – и к тому же с вами будет моя милая Влана, убившая моего самого заклятого врага одним броском кинжала, что висит сейчас у нее на поясе.

Метнув на Фафхрда короткий взгляд, словно говоря: «Ничего себе успокоил испуганную девушку!» – Влана весело воскликнула:

– Да пусть эти балбесы идут, милочка. У нас хоть будет возможность поболтать наедине и разобрать их по косточкам, от их хмельных голов до неугомонных ног.

Словом, Ивриана дала себя убедить, и Мышелов с Фафхрдом, быстренько выскользнув за дверь, поскорее притворили ее за собой, чтобы не впустить в комнату ночной смог. Их стремительные шаги простучали по лестнице, старое дерево легонько поскрипывало и постанывало, однако никакие зловещие звуки не возвещали об очередной сломанной ступеньке или еще о чем-нибудь в том же роде.

В ожидании, пока из подвала будут принесены четыре кувшина, приятели заказали по кружке такого же или почти такого же крепленого вина и уселись в тихий уголок за длинной стойкой шумной таверны. По пути Мышелов ловко пришиб черную крысу, которая имела неосторожность высунуться из норы.

После того как друзья обменялись восторженными комплиментами относительно возлюбленных, Фафхрд неуверенно спросил:

– Как ты думаешь – между нами, разумеется, – может, твоя прелестная Ивриана не так уж не права, когда говорит, что эта маленькая черная тварь, бежавшая рядом со Сливикином и другим вором, какой-то домашний дух чародея или его хитрый прирученный зверек, натасканный в качестве связного и сообщающий о неприятностях своему хозяину, или Кровасу, или им обоим?

Мышелов усмехнулся:

– Ты придумываешь себе головную боль на пустом месте, в твоих рассуждениях нет никакой логики, брат мой варвар, если позволишь мне так выразиться. Imprimus[2], мы даже не знаем, имел ли этот зверь какое-либо отношение к ворам. Это мог быть бездомный котяра или большая наглая крыса, вот вроде этой! – Он снова пнул ногой выглянувшего из норы грызуна. – А secundus[3], если это и была какая-то обученная колдуном Кроваса тварь, то как она может что-либо сообщить? Я не верю, что животные могут разговаривать, если не считать попугаев и подобных им птиц, которые умеют лишь нести всякую чушь, не верю в животных, изъясняющихся знаками, доступными пониманию человека. Или ты можешь себе представить зверя, который макает свою лапу в горшок с чернилами и пишет свое сообщение на расстеленном на полу пергаменте? Эй, ты там, за стойкой! – обратился он к подавальщику. – Где мои кувшины? Парнишка ушел за ними несколько дней назад – его что, сожрали крысы? Или он просто помер с голоду, пока бродил там в погребе? Поторопи-ка его, а нам покамест налей еще!.. Нет, Фафхрд, даже если считать, что та зверюга имела какое-то отношение к Кровасу и вернулась в Дом Вора после нашего налета, то что она могла сообщить? Только что с ограблением лавки Дженгао вышло что-то не то. Так они и без этого догадались бы, увидев, что воры и охрана задерживаются.

Фафхрд нахмурился и упрямо возразил:

– Этот волосатый заморыш мог, однако, как-то передать наши приметы в Цех, а они выследят и нападут на нас дома. То же самое могли сделать Сливикин и его жирный приятель, придя в себя после нашей взбучки.

– Мой почтенный друг, – с жалостью в голосе отвечал Мышелов, – боюсь, что крепкое вино, извини, ударило тебе в башку. Если бы в Цехе знали, как мы выглядим и где живем, они достали бы нас несколько дней, недель, даже месяцев назад. Похоже, ты не знаешь, что за сделанную на свой страх и риск или не согласованную с ними кражу у них одно наказание – смерть, причем по возможности после пыток.

– Да все я знаю, а мое положение еще хуже твоего, – ответил Фафхрд и, попросив Мышелова держать язык за зубами, поведал ему историю о том, что Влана задумала вендетту и имеет весьма серьезные намерения отомстить.

Тем временем из погреба появились кувшины, но Мышелов лишь велел еще раз наполнить глиняные кружки.

– И вот, – закончил Фафхрд, – в результате обещания, данного влюбленным до безумия и невежественным юнцом на самом юге Стылых пустошей, я теперь оказался в положении вполне трезвомыслящего – когда не пью, понятное дело, – человека, которого постоянно просят вступить в войну против силы не менее могущественной, чем сам Карстак Овартомортес, поскольку, как ты, наверно, знаешь, у Цеха есть филиалы во всех более или менее крупных городах страны, не говоря уж о соглашениях с воровскими и бандитскими организациями других стран о выдаче нарушителей закона. Я искренне люблю Влану, уж будь уверен, она сама опытная воровка, и без ее советов я вряд ли уцелел бы в свою первую неделю в Ланкмаре, но на этом вопросе она немного сдвинулась, у нее случился бзик, который не вышибить из нее ни логикой, ни убеждениями. И через месяц пребывания здесь я понял: единственный способ выжить в этой цивилизации – это придерживаться ее неписаных законов – они гораздо важнее, чем вырубленные на камне ее скрижали, – и нарушать их, только когда тебе угрожает опасность, причем делать это в глубокой тайне и со всеми возможными предосторожностями. Как я сегодня и поступил – это, кстати, не первый мой налет.

– Воистину, выступать против Цеха в открытую – это безумие, тут ты совершенно прав, – заметил Мышелов. – Если ты не можешь силой или уговорами заставить свою очаровательную девушку отказаться от этой дикой затеи, а я вижу, что Влана бесстрашна и своенравна, значит ты должен твердо отказывать ей всякий раз, когда она лишь заикнется об этом.

– Воистину должен, – согласился Фафхрд и с легким упреком в голосе добавил: – Хотя, как я понимаю, ты заявил ей, что охотно перерезал бы глотки типам, которых мы уложили.

– Да это ж простая любезность, приятель! Неужто я должен был вести себя неучтиво с твоей девушкой? Просто я хотел подчеркнуть и твое и мое рвение. Но не соглашаться с женщиной имеет право только ее мужчина. И в этом случае ты должен быть тверд.

– Воистину должен, – с чувством повторил Фафхрд. – Я был бы болваном, если б выступил против Цеха. Конечно, попадись я им в руки, они убили бы меня за самоуправство и бандитизм. Но без всякой нужды открыто нападать на Цех, бессмысленно убивать его воров или даже стремиться к этому – чистейшей воды сумасшествие!

– Ты был бы не только пьяным болваном с длинным языком, ты самое большее через три дня уже вонял бы после посещения королевы болезней – Смерти. За злоумышления против него, за удары, нанесенные организации, Цех карает вдесятеро строже, чем за нарушение других правил. Все запланированные ограбления и прочие акции были бы отменены, и Цех всею своею мощью и мощью своих союзников обрушился бы на тебя одного. Ты с бóльшими шансами на успех мог бы схватиться в одиночку с воинством Царя Царей, чем с самыми захудалыми клевретами Цеха Воров. Благодаря своему росту, силе и уму ты стóишь, быть может, военного отряда, но не армии. Так что не поддавайся Влане.

– Не буду! – провозгласил Фафхрд, сжимая в сокрушительном рукопожатии жилистую ладонь Мышелова.

– А теперь пора возвращаться к нашим дамам, – сказал Мышелов.

– Пора.

Мышелов полез за кошельком, чтобы расплатиться, но Фафхрд бурно запротестовал. В результате им пришлось бросить монетку, и Фафхрд, выиграв, зазвенел серебряными смердуками по измызганной и замусоленной стойке, которая благодаря бесчисленным мокрым следам от донышек кружек напоминала чертежную доску безумного геометра. Наконец друзья встали и двинулись к выходу, причем Мышелов и тут не преминул сделать выпад ногою в сторону крысиной норы – на счастье.

Тут мысли Фафхрда повернулись вспять, и он проговорил:

– Даже если предположить, что эта зверюга не умеет писать лапой и говорить с помощью языка или еще чего-нибудь, она могла выследить нас, запомнить, где ты живешь, и, вернувшись в Дом Вора, словно гончая, навести своих хозяев на наш след.

– Дело говоришь, – похвалил Мышелов. – Эй, парень, тащи-ка сюда ведро пива! Да пошевеливайся! – Заметив недоуменный взгляд Фафхрда, он пояснил: – Разолью его вокруг «Угря» и в проходе, чтобы отбить наш запах. И стены обрызгаю тоже.

Фафхрд понимающе кивнул:

– А я уж думал, что ты надрался до зеленого змия.

* * *

Оживленно беседовавшие Влана и Ивриана вдруг подскочили: на лестнице загрохотали шаги. Большего шума не сумело бы произвести даже стадо несущихся во весь опор бегемотов. Деревянная лестница скрипела и стонала вовсю, но тяжелые шаги приближались. Дверь распахнулась, и молодые люди, влетев в комнату под громадным черным грибом ночного смога, ловко перерезали его ножку дверной створкой.

– Я ж говорил, что мы обернемся в один миг, – радостно закричал Мышелов Ивриане, тогда как Фафхрд, не обращая внимания на жалобно скрипевший под ним пол, протопал к Влане и воскликнул:

– Сердце мое, я так по тебе соскучился!

С этими словами, несмотря на протесты и сопротивление своей возлюбленной, он схватил ее в охапку и поцеловал, после чего снова водрузил на кушетку.

Странное дело: на северянина рассердилась Ивриана, а не Влана, которая лишь нежно и отчасти мечтательно улыбалась.

– Господин Фафхрд, – с вызовом проговорила хрупкая девушка, уперев кулачки в узкие бедра, высоко задрав точеный подбородок и сверкая черными глазами, – любезнейшая Влана рассказала мне о том, насколько жестоко поступил Цех Воров с нею и ее близкими друзьями. Прошу извинить, что я, не успев как следует с вами познакомиться, высказываюсь столь откровенно, но мне кажется, что с вашей стороны просто недостойно отказывать ей в справедливой и столь желанной ею мести. Это относится и к тебе, Мышонок, тоже – ты ведь хвастался Влане относительно того, что сделал бы с ворами, если б знал ее историю, ведь ты без малейших угрызений совести убил моего отца – или предполагаемого отца – за его зверства!

Фафхрду было совершенно ясно: пока они с Серым Мышеловом преспокойно бражничали себе в «Угре», Влана, не жалея красок, расписала свои обиды на Цех и безжалостно воспользовалась книжными представлениями наивной девушки о рыцарской чести. Ясно было и другое: Ивриана была уже немного на взводе, поскольку на низком столике рядом с дамами стояла на три четверти опорожненная бутылка с фиолетовым вином из Дальнего Кираая.

Под суровым взглядом Иврианы, которой теперь пришла на помощь и Влана, великан лишь беспомощно развел длинными руками и склонил голову даже ниже, чем вынуждал его к этому низкий потолок. В конце концов, девушки были правы. Он дал обещание.

Поэтому первым попробовал отразить атаку Мышелов.

– Да успокойся ты, крошка, – непринужденно воскликнул он, не прекращая вихрем летать по комнате, затыкать шелком щели от ночного смога, шуровать в печке и подбрасывать в нее дрова, – и вы тоже, прекраснейшая леди Влана. За последний месяц Фафхрд не раз попадал Цеху в самое больное место – болтающиеся у них между ног кошельки. То, что он отнимал у воров награбленное, можно сравнить с жестокими ударами в пах. Поверьте, это гораздо больнее, чем отнять у них жизнь с помощью меча – быстро и безболезненно. А сегодня и я помог ему в этом ценном начинании и с радостью буду помогать и впредь. Давайте-ка лучше выпьем.

Он схватил один из кувшинов, мигом вышиб из него пробку и наполнил серебряные кубки и кружки.

– Месть торгаша! – презрительно отозвалась Ивриана, которую слова Мышелова не утешили, а разозлили еще сильнее. – Я знаю, что, в сущности, вы оба – верные и благородные рыцари, несмотря на то что порою оступаетесь. Самое малое, что от вас требуется, – это принести Влане голову Кроваса!

– И что она с ней станет делать? Какой в ней прок? Только ковры перепачкает! – жалобно заметил Мышелов.

Фафхрд же наконец собрался немного с мыслями, встал на колено и медленно заговорил:

– Почтеннейшая леди Ивриана! Я и впрямь торжественно пообещал моей возлюбленной Влане, что помогу ей отомстить. Но ведь это произошло, когда я находился в далеком и варварском Мерзлом Стане, где кровная месть дело обычное, освященное традициями и практикуемое всеми кланами, племенами и братствами диких северян Стылых пустошей. В своей наивности я полагал, что и месть Вланы будет того же рода. Но, оказавшись в самом средоточии цивилизации, я обнаружил, что правила и обычаи перевернуты здесь с ног на голову. Однако же и в Ланкмаре, и в Мерзлом Стане, чтобы выжить, следует соблюдать правила и обычаи. Здесь самый могущественный, самый почитаемый идол – деньги, и люди ради них готовы горбатиться, воровать или притеснять других. Кровная месть здесь не входит ни в какие правила и наказывается суровее, чем буйное помешательство. Подумайте, леди Ивриана: принеси мы с Мышеловом голову Кроваса, нам с Вланой в тот же миг пришлось бы бежать из Ланкмара, поскольку все ополчились бы против нас, а вы неминуемо потеряли бы этот сказочный уголок, созданный для вас любящим Мышонком, и были бы вынуждены весь остаток жизни нищенствовать и находиться в бегах.

Речь была изящно аргументирована и построена, но… не оказала ни малейшего воздействия. Пока Фафхрд ораторствовал, Ивриана успела осушить свой кубок. Когда же он умолк, она вскочила с горящим лицом, встала прямо, словно солдатик, и уничтожающе едко бросила стоящему перед нею на одном колене Фафхрду:

– Вы говорите мне о цене! Говорите о вещах, – она обвела руками окружающее их разноцветное великолепие, – о каком-то имуществе, пусть даже дорогом, когда на карту поставлена честь. Вы ведь дали Влане слово. О, неужели рыцарство погибло окончательно? И к тебе, Мышонок, это тоже относится – разве ты не поклялся перерезать глотки двум отвратительным ворам из Цеха?

– Я не клялся, – слабо возразил Мышелов после внушительного глотка, – я просто сказал, что мог бы перерезать…

Фафхрд лишь пожал плечами и, корчась внутри от стыда, принялся искать утешения в серебряной кружке. Дело в том, что Ивриана говорила тем же не терпящим возражений тоном и использовала те же не совсем честные, но раздирающие сердце женские доводы, что и его мать Мора или же Мара, возлюбленная Фафхрда из брошенного им Снежного клана, супруга, брюхатая его ребенком.

Завершила разгром приятелей мастерским ударом Влана, которая, мягко потянув Ивриану обратно на золотую кушетку, с мольбою в голосе проговорила:

– Да полно тебе, моя милая. С каким благородством ты встала на мою сторону! Поверь, я крайне тебе признательна. Твои слова возродили во мне чудные, прекрасные чувства, которые уже много лет были мертвы. Но из всех нас только ты подлинная аристократка, приверженная высоким идеалам. А мы трое – просто воры. Так что же удивительного в том, что кое-кто из нас ставит собственную безопасность выше чести и способности держать данное слово и весьма благоразумно не желает рисковать жизнью? Да, мы трое воры, и я оказалась в меньшинстве. Так что прошу тебя не упоминать больше о чести, душевных порывах и безрассудной отваге. Лучше сядь рядом и…

– Ты хочешь сказать, что они просто боятся бросить вызов Цеху Воров, не так ли? – широко раскрыв глаза, сказала Ивриана, и лицо ее исказилось от отвращения. – Я всегда полагала, что мой Мышонок – в первую очередь благородный человек, а потом уже вор. Воровство – это чепуха. Мой отец жил за счет того, что жестоко грабил богатых путников и более слабых соседей и притом оставался аристократом. Выходит, оба вы – малодушные ничтожества! Трусы! – закончила она, переводя гневный взор с Мышелова на Фафхрда.

Такого северянин вытерпеть не мог. Лицо его вспыхнуло, руки сжались в кулаки, и он вскочил, не обращая внимания, что его кружка громко стукнула о стол, а прогнувшиеся половицы громко затрещали.

– Я не трус! – вскричал он. – Я нападу на Дом Вора, принесу сюда голову Кроваса и брошу ее, окровавленную, к ногам Вланы. Клянусь Косом, богом судьбы, клянусь почерневшими костями моего отца Нальгрона, клянусь висящим у меня на поясе его мечом, Серым Прутиком!

Он хлопнул себя ладонью по левому бедру и, не обнаружив там ничего, кроме туники, довольствовался тем, что указал дрожащей рукой на лежащие поверх аккуратно сложенного балахона пояс и меч в ножнах, после чего схватил свою кружку, плеснул в нее вина и залпом выпил.

Тут Серый Мышелов звонко и заливисто расхохотался. Все удивленно уставились на него. Танцующей походкой он приблизился к Фафхрду и, не переставая улыбаться, спросил:

– А почему бы и нет? Кто тут говорит о страхе перед ворами Цеха? Кто может тревожиться в предвидении этого до смешного простого дела – ведь нам всем известно, что Кровас и вся его правящая клика – пигмеи по уму и искусству по сравнению со мной или Фафхрдом? Мне как раз пришел в голову на удивление простой и безотказный план, с помощью которого мы можем добраться до самой потаенной щели этого Дома Вора. Мы с храбрецом Фафхрдом приведем его в исполнение тотчас же. Северянин, ты готов?

– Конечно готов, – хрипло ответил Фафхрд, лихорадочно пытаясь сообразить, что еще намерен учудить его маленький приятель.

– За несколько ударов сердца я соберу все, что нужно, и идем! – воскликнул тот.

Схватив с полки внушительных размеров мешок, он принялся бегать по комнате и швырять в него мотки веревки и матерчатой ленты, тряпки, склянки с благовониями и мазями и прочие мелочи.

– Но вы не можете идти прямо сейчас, – неуверенно запротестовала Ивриана, которая вдруг сделалась очень бледной. – Вы оба… ну, не в состоянии.

– Вы оба пьяны, – хрипло поддержала ее Влана. – Пьяны до безобразия, и ничего, кроме гибели, в Доме Вора не найдете. Фафхрд, где твой холодный рассудок, благодаря которому ты убил несколько могущественных соперников, так что у остальных кровь застыла в жилах, и добыл меня – там, в Мерзлом Стане и в ледяных, опутанных колдовством глубинах каньона Пляшущих Троллей? Пусть он вернется к тебе! И вдохни его в своего непоседливого серого друга.

– Ну нет, – ответил Фафхрд, надевая пояс с мечом. – Ты хотела, чтобы у тебя перед ногами лежала голова Кроваса в луже крови, и ты ее получишь, нравится тебе это или нет!

– Полегче, Фафхрд, – остановил его Мышелов, который наконец перестал носиться по комнате и теперь завязывал мешок. – И вы, леди Влана и моя дорогая принцесса, тоже полегче. Сегодня я собираюсь только на разведку. Никакого риска, я лишь добуду сведения, необходимые для подготовки смертельного удара, который мы нанесем завтра или послезавтра. Так что сегодня никаких отрубленных голов – слышишь, Фафхрд? Что бы ни случилось. И облачись в свой балахон с клобуком.

Фафхрд пожал плечами, кивнул и стал одеваться.

Ивриана немного успокоилась. Влана тоже, хотя и не преминула заметить:

– Все равно вы оба на хорошем взводе.

– Оно и к лучшему! – с шальной улыбкой заверил ее Мышелов. – Хмель может замедлить руку с мечом и немного ослабить удары, зато заставляет шевелиться мозги и распаляет воображение, а это как раз то, что нам понадобится сегодня ночью. К тому же, – поспешно добавил он, чтобы Ивриана не успела ничего возразить, – подвыпившие люди невероятно осторожны. Разве не доводилось вам наблюдать, как какой-нибудь гуляка, у которого ноги заплетаются, при виде стражи берет себя в руки и осторожненько идет мимо?

– Доводилось, – подтвердила Влана, – особенно как он падает мордой в грязь, едва поравнявшись со стражниками.

– Вот еще! – отозвался Мышелов и, запрокинув голову, торжественно двинулся в сторону девушки, пытаясь придерживаться воображаемой прямой линии.

Внезапно, зацепившись за собственную ногу, он начал было падать вперед, но тут же выполнил невообразимое переднее сальто и четко приземлился на чуть согнутые для смягчения удара ноги прямо перед девушками. Пол даже не скрипнул.

– Видели? – осведомился он, но вдруг качнулся назад, наступил на подушку, где лежали его плащ и меч, однако, ловко изогнувшись вбок, устоял на ногах и принялся поспешно одеваться.

Тем временем Фафхрд под шумок проворно налил еще по одной себе и Мышелову, но Влана, заметив это, одарила его таким взглядом, что он поставил кружки и откупоренный кувшин на место столь поспешно, что даже чуть не запутался в своем балахоне, и отошел от столика, покорно пожав плечами и состроив Влане рожу.

Мышелов закинул мешок за спину и отворил дверь. Молча помахав девушкам рукой, Фафхрд вышел на крошечную площадку. Смог стал таким густым, что северянин почти пропал из виду. Мышелов махнул Ивриане и, тихо проговорив: «Пока, Мышка!» – последовал за Фафхрдом.

– Да сопутствует вам удача! – от всего сердца воскликнула Влана.

– Будь осторожен, Мышонок, – пискнула Ивриана.

Мышелов, казавшийся маленьким на фоне смутных очертаний фигуры Фафхрда, прикрыл за собой дверь.

Машинально обняв друг дружку, девушки стали ждать неизбежного скрипа и стона лестницы, однако все вокруг было тихо. Уже рассеялись клубы смога, проникшего через дверь, а старые ступени так ни разу и не скрипнули.

– Что они там делают? – шепнула Ивриана. – Прокладывают курс?

Влана нахмурилась, сердито покачала головой, потом встала с кушетки, подошла на цыпочках к двери и, отворив ее, спустилась на несколько ступенек, которые жалобно застонали под ее тяжестью, после чего вернулась в комнату и закрыла дверь.

– Они ушли, – широко раскрыв от изумления глаза, проговорила она и развела руками.

– Я боюсь! – выдохнула Ивриана и бросилась через всю комнату к своей рослой подруге.

Влана крепко прижала ее к себе, потом высвободила руку, чтобы запереть дверь на три массивных засова.

* * *

Стоя в переулке Скелетов, Мышелов засунул назад в мешок веревку с узлами, по которой друзья спустились, зацепив ее за фонарный крюк, и предложил:

– В «Серебряный Угорь» зайдем?

– Ты имеешь в виду, что мы просто скажем им, будто побывали в Доме Вора? – без особого возмущения осведомился Фафхрд.

– Ну что ты, – возразил Мышелов. – Но ведь наверху ты не сумел выпить стременную, и я тоже.

При слове «стременная» Мышелов взглянул на свои башмаки из крысиной кожи, чуть присел и принялся подскакивать на одном месте, мягко шлепая подошвами по камням. Тряхнув воображаемыми поводьями, он крикнул: «Вперед!» – и ускорил галоп, потом резко откинулся назад с возгласом «Стоп!», но тут Фафхрд с коварной улыбкой извлек из складок своего балахона два кувшина:

– Захватил, когда ставил на стол кружки. Влана видит многое, но далеко не все.

– Ты предусмотрительный и дальновидный тип, не говоря уж о том, что неплохо научился махать мечом, – с восхищением промолвил Мышелов. – Я горжусь таким другом.

Приятели откупорили кувшины и от души глотнули. Потом Мышелов направился в сторону запада; приятели почти не пошатывались и не спотыкались. Не доходя до Грошовой улицы, они свернули на север и оказались в еще более узком и вонючем переулке.

– Чумное Подворье, – заметил Мышелов.

Фафхрд кивнул.

Предварительно заглянув за угол, они быстро пересекли Ремесленническую и снова нырнули в Чумное Подворье. Почему-то стало немного светлее. Взглянув наверх, приятели увидели звезды. Но северного ветра не было. Воздух был совершенно неподвижен.

В пьянственной озабоченности предстоящей задачей, да и просто перемещением в пространстве, друзья шли не оглядываясь. А смог за их спинами все густел. Какой-нибудь круживший в вышине козодой увидел бы, как черный туман стекается из всех частей Ланкмара, с севера, востока, юга и запада, с Внутреннего моря, Великой Соленой топи, прорезанных оросительными каналами полей и реки Хлал, соединяется в быстрые черные реки и ручьи, разливается, клубится и кружится, как вбирает в себя темный и копотный дух Ланкмара, испускаемый его желéзами для клеймения, жаровнями, кострами праздничными и погребальными, кухонными очагами, печами для обжига, кузнями, пивоварнями, винокурнями, бесчисленным горящим мусором, коптящими тиглями алхимиков и чародеев, крематориями, дымящими грудами древесного угля и многим, многим другим, – и весь этот дым стекается к Тусклому переулку, точнее, к «Серебряному угрю» и в особенности к покосившемуся дому за ним, дому нежилому, если не считать мансарды. Чем ближе к этому месту, тем плотнее становился смог, полосы и клубы которого прилипали, словно черная паутина, к кирпичным стенам и шершавым камням на углах.

Но Мышелов и Фафхрд лишь тихонько вскрикнули от удивления, увидев звезды, вполголоса обсудили, насколько их свет увеличит риск, связанный с вылазкой, и, осторожно перейдя улицу Мыслителей, которую моралисты прозвали проспектом Безбожников, дошли до развилки Чумного Подворья.

Мышелов выбрал левую дорогу, ведущую на северо-запад:

– Гибельный переулок.

Фафхрд кивнул.

Друзья попетляли по нему немного и вскоре шагах в тридцати узрели Грошовую улицу. Остановившись как вкопанный, Мышелов положил ладонь Фафхрду на грудь.

На той стороне Грошовой виднелись широкие, распахнутые настежь двери, обрамленные закопченной каменной кладкой. К дверям вели две ступени, наполовину истертые за долгие века. Факелы, укрепленные по бокам дверного проема, струили оранжево-желтый свет. Что делалось в глубине проема, друзья не видели, поскольку Гибельный переулок выходил на Грошовую несколько под углом. Однако, насколько они могли разглядеть, нигде не было ни привратников, ни стражи – вообще никого, даже пса на цепи. Выглядело это зловеще.

– Ну и как мы проберемся внутрь? – хриплым шепотом поинтересовался Фафхрд. – Поищем сзади, в Убийственном проулке, какое-нибудь запертое окно? У тебя в мешке, я полагаю, найдется медвежья лапа? А может, попробуем через крышу? Я уже знаю, ты в этом деле мастер. Научи меня! Я умею лазать по деревьям, и горам – заснеженным, обледенелым, и по голому камню. Видишь стену?

Фафхрд отступил, готовясь с разбега взлететь на нее.

– Угомонись, Фафхрд, – сказал Мышелов, снова положив ладонь на широкую грудь северянина. – Крышу мы оставим про запас. И стены тоже. Я готов принять на веру, что ты отлично лазаешь по горам. А внутрь мы просто войдем через дверь. – Он нахмурился. – Постукивая палочками и прихрамывая. Пошли, я по дороге все приготовлю.

Он потащил скептически скривившегося Фафхрда назад по Гибельному переулку и, когда Грошовая скрылась из виду, объяснил:

– Мы прикинемся попрошайками, членами Цеха Нищих, который входит в Цех Воров и, кажется, размещается в том же доме, – во всяком случае попрошайки приходят с докладом в Дом Вора к нищмейстерам. Сделаем вид, что мы новенькие, ушли на промысел днем, поэтому ночной нищмейстер или стража не обязаны знать нас в лицо.

– Но мы вовсе не похожи на попрошаек, – возразил Фафхрд. – У них всегда жуткие язвы или скрюченные конечности, а то и вовсе нет рук или ног.

– Вот этим-то я сейчас и займусь, – хмыкнул Мышелов, вытаскивая свой Скальпель.

Фафхрд насторожился и попятился, однако Мышелов, не обращая на него внимания, задумчиво уставился на длинный узкий клинок, потом, радостно закивав, отстегнул от пояса ножны из крысиной кожи, вложил в них меч и проворно обмотал все это широкой матерчатой лентой, извлеченной из мешка.

– Ну вот! – проговорил он, завязывая концы ленты узлом. – Теперь у меня есть клюка.

– Что это? – удивился Фафхрд. – И зачем?

– Затем, что я буду изображать слепого. – Шаркающей походкой он сделал несколько шагов, постукивая перед собой обернутым в ленту мечом, который держал за крестовину, так что вся рукоятка с навершием оказалась скрытой у него в рукаве, и выставив вперед другую руку. – Ну как, похоже? – спросил он Фафхрда. – По-моему, неплохо. Слепой как крот, ведь верно? Не волнуйся, Фафхрд, повязка на глазах у меня будет из реденькой ткани, я прекрасно все увижу. К тому же в Доме Вора мне не придется никого убеждать, что я действительно слепой. Сам знаешь, большинство попрошаек только прикидываются незрячими. Так, а что же мы будем делать с тобой? Изображать слепого тебе нельзя – это может вызвать подозрения.

Мышелов откупорил свой кувшин и для вдохновения глотнул. Фафхрд из принципа последовал его примеру. Мышелов причмокнул и заявил:

– Есть! Ну-ка, Фафхрд, встань на правую ногу, а левую согни в колене назад. Держись! Не падай! Да легче ты, держись за мое плечо! Вот так. Подтяни левую ногу повыше. А из твоего меча мы сделаем костыль – по размерам он вполне годится. Будешь себе прыгать, держась за мое плечо, – хромой ведет слепого, очень трогательно, театр, да и только! Да подтяни же повыше левую ногу! Нет, так не пойдет, придется ее привязать. Но сперва сними меч.

Вскоре Серый Прутик стал похож на Скальпель, и Мышелов принялся привязывать левую лодыжку Фафхрда к бедру, причем затянул веревку страшно туго, однако Фафхрд, благодаря анестезирующему действию вина, этого не заметил. Опершись на свой костыль со стальной сердцевиной, он, пока Мышелов работал, хлебнул из кувшина и задумался. Когда он познакомился с Вланой, его очень заинтересовал театр, а сам дух актерского дома разжег этот интерес еще сильнее, так что теперь северянин радовался случаю сыграть роль. Однако, как ни блестящ был замысел Мышелова, в нем были и изъяны. Фафхрд попытался их сформулировать:

– Мышелов, мне не слишком-то по душе, что наши мечи обмотаны лентой, – в случае чего мы не сможем вытащить их из ножен.

– Будем пользоваться ими как дубинками, – отозвался Мышелов, затягивая изо всех сил последний узел и тяжело дыша. – Кроме того, у нас ведь есть кинжалы. Да, поверни пояс так, чтобы твой кинжал оказался за спиной и его не было бы видно под балахоном. А я спрячу Кошачий Коготь. Нищие не носят оружие, по крайней мере открыто, а мы в каждой подробности нашего представления должны сохранять правдоподобие. И хватит пить, тебе уже довольно. Я сам сделаю лишь пару глотков, чтобы окончательно войти в форму.

– Уж и не знаю, как я поковыляю в этот притон головорезов. Я скачу на одной ноге удивительно быстро, но бегаю все же быстрее. Думаешь, мы поступаем разумно?

– Можешь отвязать ногу хоть сейчас, – раздраженно и немного злобно прошипел Мышелов. – Неужто ты не можешь пожертвовать хоть чем-нибудь ради искусства?

– Ну ладно-ладно, – проговорил Фафхрд, допив кувшин и отшвырнув его в сторону. – Разумеется, могу.

– Что-то уж больно здоровый у тебя цвет лица, – критически оглядев товарища, заметил Мышелов, после чего тронул ему щеки и руки серым гримом и навел морщины. – И одет ты слишком опрятно.

Наковыряв между камнями грязи, он измазал балахон Фафхрда, потом попробовал немного разорвать его, однако материя оказалась слишком прочной. Он пожал плечами и засунул похудевший мешок за пояс.

– Ты тоже, – заметил Фафхрд и, нагнувшись, зачерпнул полную пригоршню грязи, основным компонентом которой, судя по запаху, были испражнения.

С усилием разогнувшись, он размазал жижу по плащу Мышелова и его серой шелковой куртке.

Коротышка учуял вонь и выругался, однако Фафхрд напомнил ему о правдоподобии спектакля.

– Это хорошо, что от нас воняет, – добавил он. – От попрошаек всегда смердит, потому-то люди им и подают – чтобы поскорей отвязаться. Вот и в Доме Вора никому не захочется нас обнюхивать. Ну, пошли, пока мы еще в форме.

Он вцепился Мышелову в плечо и гигантскими прыжками поскакал в сторону Грошовой, ставя далеко перед собой обернутый материей меч.

– Да не спеши ты, остолоп, – вполголоса воскликнул Мышелов, которому приходилось трусить рядом со скоростью конькобежца и выбивать бешеную дробь по камням своею тростью, сделанной из меча. – Калека всегда немощен, этим-то и вызывает сочувствие.

Глубокомысленно кивнув, Фафхрд поскакал чуть медленнее. Из-за угла снова показался зияющий пустотой жуткий дверной проем. Запрокинув кувшин над головой, Мышелов принялся допивать вино, но вдруг шумно закашлялся. Фафхрд выхватил у него кувшин, допил содержимое и отшвырнул сосуд через плечо: тот с грохотом покатился по булыжнику.

Едва – один подпрыгивая, другой семеня – они вышли на Грошовую, как им пришлось остановиться. чтобы пропустить шикарную парочку. Мужчина был одет богато, но не вызываюше, выглядел пожилым и несколько грузным, лицо его казалось весьма суровым. Без сомнения, купец, причем вложивший деньги в Цех Воров – по крайней мере, для защиты, – раз может в столь поздний час ходить этой дорогой.

Ярко, но не кричаще одетая женщина была красива и довольно молода, а выглядела еще моложе своего возраста. Почти наверняка опытная куртизанка.

Отведя взгляд, мужчина начал огибать зловонную и чумазую пару, но тут девушка бросилась к Мышелову: в ее глазах быстро, словно цветок в теплице, росла озабоченность.

– Бедный мальчик! Слепой! Что за трагедия! – воскликнула она. – Подай ему что-нибудь, любимый.

– Отойди от этих вонючек, Мизра, и пойдем скорее, – отозвался тот, произнеся последние слова крайне неразборчиво, поскольку зажал себе пальцами нос.

Не удостоив спутника ответом, девушка запустила руку в его отделанный горностаем кошель, сунула монетку в ладонь Мышелова и согнула его пальцы в кулак, после чего взяла его ладонями за виски и успела нежно поцеловать, прежде чем мужчина оттащил ее прочь.

– Хорошенько следи за своим маленьким приятелем, старина, – ласково крикнула она Фафхрду, в то время как ее спутник что-то там такое брюзжал; приятели сумели различить лишь слова «извращенная курва».

Мышелов глянул на монетку, лежавшую у него на ладони, и долго смотрел вслед своей благодетельнице. Мечтательно и задумчиво он шепнул Фафхрду:

– Смотри: золото. Золотая монета и сочувствие красивой женщины. Как ты думаешь, может, нам бросить свои дикие затеи и пойти в побирушки?

– Тогда уж скорее в поблядушки! – злобно прошипел Фафхрд. Он взбеленился, когда девица назвала его стариной. – Ну, вперед, не дрейфь!

Поднявшись по истертым ступеням, друзья вошли в дверь, обратив внимание на исключительную толщину стен. Перед ними тянулся длинный прямой коридор с высоким потолком, заканчивавшийся лестницей; из дверей по обе его стороны лился слабый свет, который сливался с сиянием укрепленных на стенах факелов. Коридор был пуст.

Едва они перешагнули через порог, как оба почувствовали на шее холодок стали и укол в плечо. Откуда-то сверху два голоса в унисон скомандовали:

– Стой!

Несмотря на горячительное и опьяняющее воздействие крепленого вина, друзьям хватило разума замереть на месте и осторожно посмотреть наверх.

Из глубокой ниши над дверью – потому-то она и была такая низкая – на друзей смотрели две мрачные, изборожденные шрамами и неописуемо мерзкие рожи, увенчанные кричащими платками, стягивающими волосы. В кривых и узловатых руках было зажато по мечу, каждый из которых упирался острием новоявленному нищему в плечо.

– Из дневной смены попрошаек, а? – заметил один из стражей. – Имейте в виду: если выручка у вас плевая, вам придется попотеть, чтобы объяснить такое позднее возвращение. Ночной нищмейстер отпросился сбегать на Бардачную, так что доложитесь Кровасу. Боги милостивые, ну и воняет от вас! Лучше почиститесь, а не то Кровас велит обдать вас парком. Ступайте!

Мышелов зашаркал ногами, Фафхрд поскакал – оба очень похоже. Один из стражников крикнул им вслед:

– Хватит, ребята! Здесь вам прикидываться ни к чему.

– Практика и еще раз практика! – не без дрожи в голосе отозвался Мышелов.

Фафхрд в качестве предостережения впился пальцами ему в плечо. Дальше они пошли более естественно, насколько это позволяла подвязанная нога Фафхрда.

– Тьфу, пропасть, у этих нищих не жизнь, а малина! – заметил второй страж своему напарнику. – Никакой дисциплины, квалификация из рук вон! Практика, разрази меня гром! Да их выведет на чистую воду даже ребенок!

– Некоторые дети и выводят, – отозвался второй. – Но их мамочки и папочки уронят слезинку и подадут, в худшем случае ногой пнут. Взрослые слепы, погружены в свои заботы или мечты, если только не имеют профессии вроде воровства, которая заставляет их держать ушки на макушке.

Подавив в себе желание поразмыслить над столь философическими умозаключениями и радуясь, что им не придется предстать пред проницательные очи ночного нищмейстера, – ей-же-ей, подумал Фафхрд, сам Кос, бог судьбы, ведет их прямо к Кровасу, и очень возможно, что сегодня ночью им все же не обойтись без отрубленной головы, – друзья медленно и осторожно двинулись дальше. До них уже стали доноситься приглушенные обрывки разговоров и другие звуки.

Они шли мимо дверей и у некоторых с удовольствием задержались бы, чтобы посмотреть, что делается внутри, однако из осмотрительности только кое-где замедляли шаг. По счастью, большинство дверей были распахнуты настежь и позволяли составить мнение о происходящей за ними деятельности.

А деятельность эта была весьма любопытна. В одной из комнат мальчиков учили залезать в карманы и срезать кошельки. Школяр приближался сзади к учителю, и, если тот слышал шарканье босой подошвы или чувствовал прикосновение пальцев, не говоря уж о звоне учебных свинцовых монет, мальчика ждала порка. Другие постигали практику группового воровства: надавить спереди, выхватить сзади и мгновенно передать похищенное собрату.

В другой комнате, откуда тянуло нагретым металлом и маслом, старшеклассники делали лабораторную работу по взламыванию замков. Одна группа занималась с седобородым старцем, который грязнющими руками разбирал по частям сложнейший замок. Другие тренировались в умении работать сноровисто, быстро и беззвучно – тонкими отмычками они ковырялись в замках полудюжины дверей, прорезанных в специальной переборке, а рядом с ними стоял с песочными часами наставник и внимательно наблюдал.

В третьей комнате воры ели, сидя за длинными столами. Ароматы оттуда неслись весьма соблазнительные, даже для накачавшихся вином людей. Цех неплохо кормил своих членов.

В четвертой комнате часть пола была устлана матами: там ученики тренировались выскальзывать из рук, увертываться, уклоняться, делать на бегу кувырок, ставить подножки и иным способом уходить от погони. Здесь тоже занимались старшеклассники. Человек с голосом унтера скрипел:

– Нет, нет, нет! Так ты не убежишь даже от своей парализованной бабушки. Я сказал тебе сделать нырок, а не встать на колени перед святым Аартом. Ну-ка еще раз…

– Гриф намазался жиром, – крикнул кто-то из учеников.

– Ах вот как? Выйди вперед, Гриф! – послышался скрипучий голос; Мышелов и Фафхрд не без сожаления уже отошли от двери, хотя понимали, что могли бы научиться тут многому, а кое-какие уловки пригодились бы им даже этой ночью. – Все слушайте меня внимательно! – продолжал скрипучий голос, на удивление далеко разносившийся по коридору. – Жир очень неплох для ночной работы, но днем блестит так, что всему Невону ясно, кто им намазался. Но в любом случае жир делает человека слишком уверенным в себе. Человек слишком уж полагается на него, а попади он в переплет, и жира под рукой может не оказаться. К тому же его может выдать запах. Мы здесь все работаем всухую – о поте я не говорю, – о чем вам было сообщено с самого начала. Наклонись, Гриф. Возьмись руками за щиколотки. Выпрями колени.

Свист розги и крики прозвучали приглушенно: Мышелов и Фафхрд уже дошли до середины лестницы, причем последний с усилием прыгал со ступеньки на ступеньку, держась за перила и опираясь на свой посох-меч.

Второй этаж представлял собою копию первого, но если коридор на первом этаже был гол, то во втором сверкал великолепием. Свисавшие с потолка лампы и филигранные кадильницы распространяли мягкий свет и терпкие ароматы. На стенах висели богатые драпировки, пол был устлан пушистым ковром. Но и в этом коридоре было пусто и к тому же совершенно тихо. Друзья переглянулись и отважно двинулись вперед.

За распахнутой первой дверью открывалась комната, уставленная вешалками с одеждой – роскошной и бедной, чистой и измызганной; были там и болванки с надетыми на них париками, полки с накладными бородами и усами, равно как несколько висевших на стенах зеркал, перед которыми стояли столики со всяческой косметикой и небольшие табуретки. Без сомнения, комната для переодеваний.

Прислушавшись и бросив взгляд в обе стороны коридора, Мышелов нырнул в комнату и тут же вернулся с большим зеленым флаконом, прихваченным с ближайшего стола. Он открыл пробку и понюхал: сладковатый, чуть отдающий гнилью аромат гардении и острый запах спирта. Недолго думая, Мышелов плеснул этими подозрительными духами на себя и Фафхрда.

– Чтобы перебить вонь, – затыкая флакон пробкой, объяснил он торжественным тоном врача. – Не желаю, чтобы Кровас обварил нас паром. Только не это.

В дальнем конце коридора появились два человека и направились к ним. Мышелов сунул флакон под мышку, и они с Фафхрдом двинулись дальше – повернуть назад означало бы вызвать подозрение, решили хмельные друзья.

Следующие три двери были плотно закрыты. Подходя к пятой, друзья уже смогли разглядеть приближающихся к ним двух мужчин, которые шли под руку, но при этом довольно быстро. Одеты они были как люди благородные, но лица выдавали в них мошенников. Не спуская глаз с Фафхрда и Мышелова, они подозрительно и негодующе хмурили брови.

Внезапно из-за какой-то двери, находящейся между двумя сближающимися парами, послышался голос, который пел что-то на незнакомом языке быстрым речитативом, – так отбарабанивают каждодневную службу жрецы и произносят заклинания некоторые чародеи.

Два богато одетых вора замедлили у седьмой двери шаг и, заглянув в нее, остановились как вкопанные. Их шеи напряглись, глаза расширились. Оба явно побледнели. Через мгновение они вдруг рванули вперед чуть ли не бегом и пролетели мимо Фафхрда и Мышелова, словно те были шкафами или стульями. Голос все так же продолжал выводить заклинания.

Пятая дверь оказалась запертой, но шестая была отворена. Мышелов, приплюснув нос к косяку, заглянул. Затем, как завороженный, он шагнул вперед и уставился на комнату, сдвинув свою черную повязку на лоб, чтобы лучше видеть. Фафхрд последовал его примеру.

Комната оказалась просторная и пустая – в ней не было людей или животных, но зато было множество интересных вещей. Почти всю дальнюю стену от пола до потолка занимала карта Ланкмара и его ближайших окрестностей. На ней были изображены каждая улица, каждый дом, до самого убогого дворика и самой захудалой лачуги. Во многих местах виднелись следы недавних подтирок и новые линии, кое-где стояли разноцветные значки непонятного смысла.

Пол в комнате был мраморный, потолок – лазурно-голубой, на боковых стенах в запертых на замки кольцах висели самые разнообразные предметы. На одной были представлены воровские инструменты всех видов – от громадного лома, которым, казалось, можно сдвинуть с места вселенную или, по крайней мере, взломать сокровищницу сюзерена, до столь тонкого прутика, что он мог бы служить волшебной палочкой королеве эльфов и явно был предназначен для того, чтобы подцеплять издалека драгоценные безделушки, лежавшие на тонконогом, инкрустированном слоновой костью туалете какой-нибудь дамы; на другой стене сверкали золотом и драгоценными камнями всякие причудливые вещи, явно отобранные на память из добычи, взятой при наиболее выдающихся ограблениях, – от женской маски из тонкого листового золота, такой прекрасной, что дух захватывало, но при этом густо усеянной рубинами, долженствующими изображать гнойники, выступающие на человеческом теле при второй стадии сифилиса, до кинжала, чей клинок был сделан из скрепленных друг с другом алмазов клинообразной формы и казался острым как бритва.

В комнате повсюду стояли столы с подробнейшими макетами жилых домов и прочих зданий; на них не были упущены даже такие мелочи, как трещины в стенах или отдушины под сточным желобом на крыше либо под низом водосточной трубы. Многие макеты были сделаны частично или полностью в разрезе, чтобы было видно расположение комнат, стенных шкафов, сейфов, дверей, коридоров, потайных проходов, дымоходов и вентиляционных шахт.

Посреди комнаты располагался голый круглый стол, выложенный черным деревом и слоновой костью. Вокруг него стояли семь мягких кресел с прямыми спинками; одно из них, развернутое к карте и находившееся дальше других от Фафхрда и Мышелова, было шире прочих и имело более высокую спинку – кресло какого-то главаря, быть может, даже Кроваса.

Не в силах удержаться, Мышелов вошел было на цыпочках в комнату, однако левая рука Фафхрда стиснула его плечо не хуже железной рукавицы мингольского латника и оттащила назад.

Грозно взглянув на приятеля, северянин сдвинул ему на глаза повязку и указал костылем вперед, после чего запрыгал хорошо рассчитанными бесшумными скачками. Разочарованно пожав плечами, Мышелов засеменил следом.

Они еще не отошли от двери, когда из-за спинки самого большого кресла выползла, словно змея, чернобородая и коротко остриженная голова, которая уставилась своими глубоко запавшими, но сверкающими глазами в спины приятелям. Длинная, по-змеиному гибкая рука последовала за головой, змеевидный палец прикоснулся к тонким губам, призывая к молчанию, а затем поманил две пары людей в черных туниках, стоявших по обе стороны двери спиной к стене, выходившей в коридор; каждый из стражников сжимал в одной руке кривой нож, в другой – обшитую темной кожей дубинку, залитую свинцом.

Когда Фафхрд был на полпути к седьмой двери, за которой продолжали раздаваться мрачные монотонные песнопения, оттуда выскочил тощий юнец с позеленевшим лицом; узкими ладонями он зажимал рот, словно пытаясь сдержать вопли или рвоту, а под мышкой у него была зажата метла, в результате чего он немного напоминал чародея, отправляющегося в полет. Он промчался мимо Фафхрда и Мышелова и скрылся из виду; его шаги, глухо простучав по ковру и гулко прогремев по лестнице, замерли вдалеке.

Скроив рожу и пожав плечами, Фафхрд взглянул на Мышелова, затем присел, так что колено его подвязанной ноги коснулось пола, и осторожно выглянул из-за дверного косяка. Через несколько секунд, не меняя положения, он подозвал к себе Мышелова. Тот тоже осторожно заглянул за угол.

Перед друзьями предстала комната несколько меньше той, в которой находилась карта; она освещалась свисающими с потолка лампами, горевшими не желтым, как обычно, а голубовато-белым светом. На темном мраморном полу виднелся сложнейший узор из завитков. Темные стены были увешаны астрологическими и антропомантическими картами, всяческими колдовскими приспособлениями, а также полками, на которых стояли фарфоровые банки с загадочными надписями, стеклянные флаконы и лежали прозрачные трубки самых причудливых форм: одни были заполнены разноцветными жидкостями, другие – пустые и блестящие. У стен, где тень была самая глубокая, грудами валялась всякая поломанная дрянь, словно ее вымели с прохода и забыли; тут и там зияли большие крысиные норы.

Посреди комнаты стоял ярко освещенный – по сравнению с углами – длинный стол с массивной столешницей на множестве толстых ножек. У Мышелова промелькнула мысль сперва о сороконожке, потом – о стойке в «Угре», поскольку крышка стола была испещрена пятнами от пролитых снадобий и во многих местах прожжена огнем или кислотой, а может, и тем и другим.

Посреди стола работал перегонный куб. Пламя горелки – на сей раз темно-синее – вовсю полыхало под пузатой хрустальной ретортой, в которой кипела какая-то вязкая жидкость, то и дело посверкивающая алмазными искорками. Темный пар, испускаемый бурлящим зельем, устремлялся через узкое горло реторты в прозрачную шарообразную головку, окрашивая ее почему-то в ярко-алый цвет, и оттуда черным потоком струился через узкую трубку в хрустальный резервуар, размерами превосходящий саму реторту, где извивался и клубился, напоминая не то петли черного живого шнура, не то бесконечную тонкую змею.

У левого конца стола, сильно сутуля спину, стоял высокий человек в черной мантии с капюшоном, бросавшим тень на его лицо, наиболее выдающейся чертою которого был длинный, мясистый, заостренный на конце нос, нависавший над скошенным назад подбородком. Кожа его своим желтовато-серым цветом напоминала глину, широкие щеки сплошь заросли короткой с проседью щетиной. Широко посаженные глаза внимательно смотрели из-под покатого лба и кустистых бровей на пожелтевший от времени пергамент, который мужчина беспрестанно то разворачивал, то сворачивал своими отвратительно маленькими, поросшими седым волосом пальцами с узловатыми костяшками. Глаза его все время скользили по строчкам, которые он читал вслух, изредка бросая косой взгляд на реторту.

На другом конце стола, переводя глаза-бусинки с реторты на колдуна и обратно, примостилась маленькая черная тварь, при виде которой Фафхрд впился пальцами в плечо Мышелова, а у того занялся дух, причем вовсе не от боли. Более всего тварь походила на крысу, только лоб у нее был выше, а глаза поставлены ближе; ее передние лапки, которыми она, словно чему-то радуясь, беспрестанно потирала друг о дружку, удивительно напоминали ладони самого колдуна в миниатюре.

Фафхрд и Мышелов, не сговариваясь, поняли, что это и была та самая тварь, которая сопровождала издали Сливикина и его приятеля, а потом сбежала; оба припомнили слова Иврианы о питомце чародея и предположение Вланы, что Кровас нанял на работу колдуна.

Уродливый человек со скрюченными руками, мерзкая тварь и между ними реторта с шаром наверху, в котором извивались тягучие черные испарения, напоминавшие кольца пуповины, – все это представляло жуткое зрелище. А от сходства между двумя живыми существами волосы вставали дыбом.

Заклинания зазвучали быстрее, голубовато-белое пламя сделалось ярче и зашипело, жидкость в реторте стала густой, как лава, в ней появились большие пузыри, лопавшиеся с громким чавканьем, черные кольца в резервуаре зашевелились, словно потревоженный змеюшник; Фафхрд с Мышеловом, все сильнее ощущая чье-то невидимое присутствие, уже едва выдерживали невыносимое напряжение: им с огромным трудом удавалось бесшумно дышать через открытые рты, и казалось, что биение их сердец слышно за много локтей.

Внезапно заклинания барабанной дробью зарокотали на высокой ноте и тут же оборвались, когда чародей вытянул руку с растопыренными пальцами над головкой реторты. Внутри ее что-то вспыхнуло, раздался приглушенный взрыв, хрустальные стенки покрылись множеством трещин и сделались матово-белыми, но сама реторта не рассыпалась. Ее головка чуть приподнялась, повисела в воздухе и упала на место. В хрустальном резервуаре среди клубов дыма появились две черные петли, которые в мгновение ока сузились и превратились в большие узлы.

Усмехнувшись, чародей отпустил конец пергамента, так что тот свернулся в трубку, и перевел взгляд с резервуара на своего питомца, который что-то пронзительно чирикал и подпрыгивал от восторга.

– Тише, Сливикин! Пора тебе бежать и выполнить тяжкую работу! – воскликнул колдун на ломаном ланкмарском, но так быстро и визгливо, что Фафхрд и Мышелов с трудом его поняли.

Зато они сразу поняли другое: Сливикин был вовсе не тот, на кого они думали. В тяжкую минуту пузатый вор позвал на помощь не сотоварища, а чародейского выкормыша.

– Слушаюсь, хозяин, – отчетливо пропищал Сливикин, и Мышелову тут же пришлось пересмотреть свое мнение относительно говорящих животных. Голосом флейты на высоких тонах тварь льстиво добавила: – Слушаю и повинуюсь, Христомило.

Теперь друзья знали, как зовут и колдуна.

Пронзительно-высоким голосом Христомило отрывисто бросил:

– Приступай к делу! И чтобы сотрапезники были отделаны как надо! Тела должны быть обглоданы до костей, дабы не осталось кровоподтеков от зачарованного смога и других признаков удушения. И не забудь про добычу! А теперь за дело – ступай!

Сливикин, который при каждом распоряжении подпрыгивал и тряс головой, проскрипел:

– Будет исполнено!

Серой молнией он спрыгнул на пол и скрылся в чернильно-черной крысиной норе.

Потирая свои мерзкие скрюченные ручки, как это только что делал Сливикин, Христомило ухмыльнулся и воскликнул:

– То, что потерял Слевьяс, вернет моя магия!

Фафхрд и Мышелов тихонько отползли от двери: во-первых, они решили, что теперь, когда внимание Христомило не занято ни заклинаниями, ни ретортой, ни мерзкой тварью, он легко может их заметить; а во-вторых, от всего увиденного и услышанного их охватило отвращение и жгучая, но бессильная жалость к Слевьясу, кто бы там он ни был, а также к другим безвестным жертвам гибельных заклинаний этого крысоподобного чародея, к несчастным мертвецам, чьим костям суждено быть обглоданными.

Фафхрд выхватил у Мышелова зеленый флакон и, давясь от тухлого цветочного запаха, сделал внушительный глоток. Мышелов не смог заставить себя последовать его примеру и довольствовался парами спирта, которые ему удалось при этом вдохнуть.

И тут позади Фафхрда он увидел стоявшего у дверей комнаты с картой богато одетого человека, на боку которого висел кинжал с золотой рукояткой, усеянной драгоценными камнями. Его лицо с глубоко запавшими глазами, обрамленное аккуратно подстриженными черными волосами и бородкой, было изборождено преждевременными морщинами, что явно свидетельствовало о бремени ответственности, тяжкой работы и власти. Улыбнувшись, он подозвал друзей.

Приближаясь к незнакомцу, Фафхрд вернул зеленый флакон Мышелову, который заткнул его пробкой и с хорошо скрываемым раздражением сунул себе под мышку.

Друзья догадались, что перед ним стоял Кровас, Великий Магистр Цеха. Отрыгиваясь и пошатываясь, Фафхрд прыгал на одной ноге и снова думал, что сам Кос, бог судьбы, ведет их сегодня к цели. Более настороженный и сметливый Мышелов напомнил себе, что стражи велели им доложиться Кровасу, так что их затея если и не идет в соответствии с его туманными планами, то по крайней мере еще не рухнула окончательно.

Однако ни осторожность Мышелова, ни первобытные инстинкты Фафхрда ни о чем не предупредили друзей, когда те входили в комнату с картой.

Не успели они пройти и несколько шагов, как четыре головореза с заткнутыми за пояс ножами скрутили им руки и занесли над головами дубинки.

Приятели сочли за лучшее не сопротивляться, дабы хоть этим подтвердить справедливость слов Мышелова о крайней осторожности подвыпивших людей.

– Все в порядке, великий магистр! – рявкнул один из головорезов.

Кровас повернул самое большое кресло и уселся, испытующе и холодно глядя на друзей.

– Что привело двух вонючих и пьяных нищих в место, куда вход дозволен только магистрам? – спокойно осведомился он.

Мышелов почувствовал, как от облегчения на лбу у него выступил пот. Его блистательная маскировка все еще работает, на нее клюнул сам принципал, хотя и заметил, что Фафхрд под мухой. Продолжая прикидываться слепцом, он заговорил дрожащим голосом:

– Страж, что дежурит над дверью, выходящей на Грошовую, велел нам доложиться тебе лично, о великий Кровас, поскольку ночной нищмейстер отпросился с целью соблюдения половой гигиены. Сегодня мы поживились очень недурно!

Порывшись в кошеле и по возможности не обращая внимания на пальцы, сжимавшие его плечи, Мышелов извлек золотой, который дала ему чувствительная куртизанка, и на дрожащей ладони протянул его Кровасу.

– Избавь меня от своего неумелого лицедейства, – резко сказал Кровас.

Мышелов послушно выпрямился, насколько позволяли ему руки державших его головорезов, и, чувствуя растущую неуверенность, беззаботно улыбнулся. Похоже, он играет все же не так блистательно, как ему казалось.

Наклонившись вперед, Кровас спокойно, но с нажимом спросил:

– Даже если вам так велели – и напрасно, страж еще поплатится за свою глупость! – то почему я застал вас за тем, как вы что-то вынюхивали в соседней комнате?

– Мы увидели, как из нее сбежали отважные воры, – ловко вывернулся Мышелов. – Опасаясь, что Цеху грозит опасность, мы с товарищем решили выяснить, в чем дело, и, если надо, защитить Цех.

– Но увиденное привело нас в смущение, господин, – к месту ввернул Фафхрд.

– А тебя я не спрашивал, болван! Будешь говорить, когда к тебе обратятся, – оборвал его Кровас и повернулся к Мышелову. – А ты – бесцеремонный жулик, слишком самоуверенный для своего положения.

Мышелов мгновенно сообразил, что теперь требуется не раболепство, а побольше наглости.

– Так оно и есть, господин, – самодовольно отозвался он. – У меня, к примеру, есть гениальный план, благодаря которому ты и твой Цех за три месяца обретут больше богатства и власти, нежели твои предшественники скопили за три тысячелетия.

Лицо Кроваса потемнело, и он окликнул:

– Мальчик!

Мгновенно из-за шторы, закрывающей внутреннюю дверь, выскочил темнокожий парнишка-клешит, одетый лишь в черную набедренную повязку, и стал на колени перед Кровасом.

– Позови моего чародея, потом воров Слевьяса и Фиссифа, – приказал тот, и мальчик бросился в коридор. Кровас, к которому вернулась его обычная бледность, откинулся на спинку кресла, положил жилистые руки на мягкие подлокотники и с улыбкой предложил Мышелову: – Ну, говори. Расскажи о своем гениальном плане.

Заставляя себя не удивляться тому, что Слевьяс оказался не жертвой, а вором, причем не убитым, а живым и невредимым, – зачем же он все же понадобился Кровасу? – Мышелов откинул голову и, изобразив на губах легкую насмешливую улыбочку, начал:

– Можешь смеяться надо мною сколько тебе угодно, о великий магистр, но я ручаюсь, что не успеет твое сердце отстучать два десятка ударов, как ты перестанешь улыбаться и будешь внимательно вслушиваться в мои слова. Истинный разум способен, словно молния, осветить любой предмет, а даже вы, лучшие люди Ланкмара, не замечаете у себя под носом освященных веками белых пятен, которые нам, пришельцам из иных краев, очевидны. Мой гениальный план заключается в следующем: Цех Воров под твоим твердым руководством должен захватить высшую власть сначала в городе Ланкмаре, потом во всей ланкмарской земле, потом по всему Невону, после чего, кто знает, какие недосягаемые области узнают сладость твоего правления?

В одном Мышелов оказался прав: Кровас больше не улыбался. Он опять немного подался вперед, его лицо снова потемнело, но от любопытства или от гнева, сказать пока было трудно.

Мышелов тем временем продолжал:

– В течение веков у Цеха было вполне достаточно власти и ума, чтобы совершить почти наверняка удачный coup d’etat[4], сегодня же шансов на провал переворота ровно столько же, сколько волос на абсолютно лысом черепе. Воры должны править людьми, это совершенно очевидно. Природа просто вопиет об этом. И вовсе незачем лишать жизни старого Карстака Овартомортеса, его нужно прибрать к рукам, подчинить и управлять страною через его посредство. У тебя уже есть платные осведомители в каждом благородном и зажиточном доме. Твое положение прочнее, чем у самого Царя Царей. При нужде ты в любой момент можешь взять сколько угодно наемников в Братстве Душегубов. Мы, члены Цеха Нищих, твои лазутчики. О великий Кровас, массы знают, что именно воровство правит Невоном, – да что там Невоном, всей вселенной, даже обиталищем высших богов! И массы согласны с этим, им не по душе лицемерие нынешнего строя, столпы коего утверждают, что дело обстоит иначе. Удовлетвори же справедливое желание масс, великий Кровас! Сделай так, чтобы все было честно и открыто, чтобы воры правили не только фактически, но и официально!

Речь Мышелова звучала страстно, он сам верил во все, что говорил, даже не замечая явных противоречий. Четыре головореза пожирали его глазами с восхищением и не без страха. Руки их непроизвольно немного разжались.

Однако Кровас, откинувшись в кресле и улыбаясь тонко и зловеще, холодно произнес:

– В нашем Цехе опьянение является не извинением глупости, а лишь поводом для более сурового наказания. Но мне прекрасно известно, что у вас, нищих, дисциплина хромает. Поэтому я снизойду до того, чтобы объяснить тебе, ничтожный фантазер, следующее: мы, воры, очень хорошо понимаем, что, находясь за кулисами, держим в своих руках Ланкмар, Невон, да и вообще всю жизнь – ведь что она такое, если не алчность в действии? Однако, если мы признаем это в открытую, нам придется взять на себя тысячу скучных обязанностей, которые сейчас выполняют за нас другие, и, кроме того, будет нарушен еще один глубинный закон жизни – закон иллюзии. Разве уличный торговец сластями показывает тебе свою кухню? Разве блудница позволяет обычному клиенту смотреть, как она штукатурит свои морщины и подтягивает отвисшие груди с помощью хитроумных приспособлений из прозрачной ткани? Разве фокусник выворачивает перед тобой свои потайные карманы? Природа действует тонко и незаметно для глаза, у нее на вооружении и крошечное мужское семя, и укус паука, и мельчайшие споры безумства и смерти, и камни, рожденные в неведомых недрах земли, и молчаливые звезды на небесах – а мы, воры, следуем ее примеру.

– Это все весьма поэтично, сударь, – перебил Фафхрд со скрытой злой насмешкой: гениальный план Мышелова произвел на него очень сильное впечатление, и теперь ему было больно, что Кровас так легко отмахнулся от него и тем самым оскорбил его друга. – Теневое правление имеет свои положительные стороны, но, – тут Фафхрд сделал хорошо рассчитанную паузу, – удержится ли оно, когда Цех Воров встанет перед лицом врага, намеренного расправиться с ним, перед лицом заговора, имеющего целью смести Цех с лица земли?

– Это еще что за пьяное блекотание? – выпрямившись, осведомился Кровас. – Какой заговор?

– Самый что ни на есть тайный, – ухмыльнувшись, ответил Фафхрд, очень довольный тем, что может отплатить этому спесивцу его же монетой, и решивший, что будет вполне справедливо, если король воров попотеет немного, прежде чем Влана получит его голову. – Мне ничего о нем не известно, кроме того, что многих магистров Цеха ждет нож, а тебе не сносить головы в первую очередь!

Фафхрд ощерился и сложил руки на груди, поскольку стражники едва держали его; в одной из ладоней он легко сжимал свой длинный костыль (он же меч), который свободно висел вдоль тела. Однако северянин тут же помрачнел: острая боль пронзила его подвязанную ногу – она затекла и теперь напоминала о себе.

Подняв кулак, Кровас привстал с кресла, словно собираясь отдать какую-то жуткую команду – к примеру, растянуть Фафхрда на дыбе. Мышелов тут же затараторил:

– Невидимая Семерка – так называют их главарей. Никто из рядовых заговорщиков не знает, как их зовут, однако поговаривают, что в Семерку входит по одному предателю из отделений Цеха в Уул-Хруспе, Кварч-Наре, Илтхмаре, Горбориксе, Тизилинилите, Дальнем Кираае и самом Ланкмаре. Их вроде бы снабжают деньгами восточные купцы, жрецы Вана, степные волшебники и половина мингольских главарей, легендарный Квармалл, Ааартские Убийцы из Сархеенмара и ни больше ни меньше как сам Царь Царей.

Несмотря на презрительные, а чуть позже злобные замечания Кроваса, головорезы, стоявшие рядом с Мышеловом, прислушивались к словам своего пленника с любопытством и уважением и по-прежнему лишь слегка придерживали его. Красочные разоблачения и мелодраматическая манера Мышелова приковали все их внимание, тогда как сухие, циничные, философские слова Кроваса пролетали мимо ушей.

Тут в комнату влетел Христомило, – по всей вероятности, он двигался быстрыми мелкими шажками, так как его мантия совершенно не колыхалась.

При его появлении находившиеся в комнате воры в той или иной степени испытали потрясение. Все, затаив дыхание, не сводили с него глаз, а Мышелов и Фафхрд почувствовали, как задрожали державшие их грубые руки. Даже выражение самоуверенности и вселенской скуки на лице Кроваса сменилось с трудом сдерживаемой тревогой. Цехового колдуна явно скорее боялись, чем любили, – как его работодатель, так и те, кто извлекал выгоду из его искусства.

Не обращая ни малейшего внимания на реакцию, вызванную его появлением, Христомило, изобразив на своих тонких губах улыбку, остановился у кресла Кроваса и склонил затененное клобуком крысиное лицо в едва заметном приветствии.

Кровас протянул руку к Мышелову, призывая его к молчанию.

Потом, нервно облизнув губы, резко спросил у Христомило:

– Ты знаешь этих двоих?

Тот решительно кивнул:

– Они только что исподтишка таращились на меня, пока я занимался делом, о котором мы говорили. Я бы их шуганул и сказал бы кому надо об их появлении, но не мог прервать заклинания, пока кипела реторта. Один из них северянин, другой, судя по лицу, откуда-то с юга – из Товилийса или его окрестностей, скорее всего. Оба моложе, чем сейчас выглядят. По-моему, это внештатные наемные убийцы, из тех, что нанимает Братство, когда у них наваливается много работы по охране и сопровождению. Очень неуклюже изображают из себя попрошаек.

Фафхрд зевнул, Мышелов с сожалением покачал головой, стараясь убедить присутствующих, что чародей попал пальцем в небо.

– Это все, что я могу о них сказать, не прочтя их мыслей, – заключил Христомило. – Может, принести лампы и зеркала?

– Пока не надо. – Кровас ткнул указательным пальцем в сторону Мышелова. – Откуда тебе стало известно все, о чем ты тут трепался – о Невидимой Семерке и прочем? Отвечать быстро, прямо и без словоблудия!

Мышелов бойко затараторил:

– На Бардачной поселилась новая куртизанка, зовут Тьярья – высокая, хороша собой, но горбатая, что, как ни странно, нравится многим клиентам. Недавно она ко мне воспылала – то ли потому, что мы оба увечные, то ли из жалости, что я такой молодой, а уже слепой – она-то в это верит! – а может, это сочетание заводит красотку, точно так же как ее кривая спина возбуждает некоторых клиентов. Ну вот, а один из ее покровителей, торговец по имени Мурф, недавно приехавший из Клелг-Нара, обратил внимание на мой ум, смелость и тактичность, а также на те же качества моего приятеля. Он принялся нас прощупывать и в конце концов заявил, что мы, должно быть, ненавидим Цех Воров за то, что он держит в руках Цех Нищих. Чувствуя, что у нас появился шанс помочь вам, мы ему подыграли, и неделю назад он записал нас в ячейку из трех человек, которая находится на периферии заговорщицкой сети, сплетенной Семеркой.

– И вы намеревались действовать на свой страх и риск? – ледяным тоном спросил Кровас, выпрямившись и крепко сжав подлокотники.

– Ну нет, – без тени коварства возразил Мышелов. – Мы сообщали о каждом нашем шаге дневному нищмейстеру, он нас хвалил, велел вылезти вон из кожи, но собрать как можно больше сведений и слухов о заговоре Семерки.

– А мне он не сказал ни слова! – возмутился Кровас. – Если вы говорите правду, Баннат поплатится головой! Но вы ведь лжете, не так ли?

Мышелов с обиженным видом уставился на Кроваса, готовя в уме возражение подостойнее, но тут, опираясь на золоченый посох, в дверном проеме показался осанистый мужчина, шедший по коридору. Несмотря на хромоту, двигался он бесшумно и уверенно, однако Кровас сразу же его заметил.

– Ночной нищмейстер! – резко окликнул он. Хромой остановился, развернулся и величественно переступил через порог. Указав пальцем сначала на Мышелова, затем на Фафхрда, Кровас спросил: – Флим, ты знаешь эту парочку?

Ночной нищмейстер не спеша оглядел обоих и отрицательно покачал головой, увенчанной тюрбаном из золотой материи:

– Не встречал. Кто они? Стукачи из нищих?

– Но Флим и не может нас знать, – принялся оправдываться Мышелов, в отчаянии чувствуя, что им с Фафхрдом пришел конец. – Мы держали связь только с Баннатом.

Флим безмятежно произнес:

– Последние десять дней Баннат валяется в приступе болотной лихорадки. Все это время обязанности дневного нищмейстера выполнял я.

В этот миг в комнату влетели Слевьяс и Фиссиф. На подбородке у долговязого вора голубела шишка. Голова толстяка была перевязана. Он тут же указал на Фафхрда и Мышелова и завопил:

– Это они напали на нас, забрали добычу из лавки Дженгао и перебили охрану.

Мышелов чуть приподнял локоть, и зеленый флакон разбился вдребезги о мраморный пол. В воздухе тошнотворно запахло гарденией.

Мгновенно вырвавшись из рук изумленного головореза, Мышелов бросился к Кровасу, занеся над головой обернутый тряпками меч, словно дубинку. Если ему удастся захватить главного вора врасплох и приставить ему к горлу Кошачий Коготь, появится возможность выторговать жизнь себе и Фафхрду. Разве что воры сами хотят, чтобы их главаря прикончили, чему Мышелов не удивился бы.

С поразительным проворством Флим выставил вперед свой золоченый посох, и Мышелов полетел вверх тормашками, успев, впрочем, превратить в полете вынужденное сальто в умышленное.

Тем временем Фафхрд, отшвырнув стоявшего слева стражника, заехал ручкой Серого Прутика прямехонько в челюсть второму головорезу. Мощным усилием удержавшись на одной ноге, он поскакал к стенке, на которой висели образчики воровской добычи.

Слевьяс кинулся к стене с инструментами и, напрягшись, так что хрустнули мускулы, вырвал из запертых на висячий замок колец чудовищных размеров лом.

Вскочив на ноги после не слишком удачного приземления перед Кровасом, Мышелов обнаружил, что царь воров присел за креслом, сжимая в руке кинжал с золоченой рукояткой и яростно сверкая ледяными глазами. Мышелов обернулся и увидел, что один из стражей Фафхрда лежит бездыханный на полу, другой начинает потихоньку приподниматься, а сам могучий северянин, прислонившись спиной к стене с причудливыми драгоценностями, размахивает Серым Прутиком и длинным кинжалом, который он уже успел выхватить из-за спины.

Вытащив Кошачий Коготь, Мышелов зычным, как боевая труба, голосом возопил:

– Все назад! Он сошел с ума! Я сейчас подрежу ему сухожилия на здоровой ноге!

Бросившись между двумя своими стражами, которые до сих пор поглядывали на него с известной опаской, Мышелов со сверкающим кинжалом в руке оказался перед Фафхрдом, молясь в душе, чтобы тот, несмотря на опьянение битвой, равно как вином и ядовитыми духами, узнал его и разгадал только что придуманную уловку.

Мышелов пригнулся, и Серый Прутик просвистел у него над головой. Новый друг не только все понял, но и подыгрывал – Мышелов надеялся, что промазал он не случайно. Низко склонившись, он разрезал веревку, которой была притянута к бедру левая лодыжка Фафхрда. Серый Прутик и длинный нож северянина продолжали мелькать перед ним. Вскочив, Мышелов бросился в коридор и крикнул через плечо Фафхрду:

– Смываемся!

Христомило стоял поодаль, невозмутимо наблюдая за происходящим. Фиссиф трусливо удрал в безопасный уголок. Кровас сидел на корточках за креслом и вопил:

– Догнать их! Схватить!

Три еще не выведенных из строя головореза, к которым наконец вернулся боевой дух, двинулись на Мышелова. Но он, ловко размахивая кинжалом, остановил стражей, проскочил между ними и в мгновение ока сшиб с ног мощным боковым ударом Скальпеля. Между тем Флим снова попытался зацепить его своим золоченым посохом.

Подоспевший тем временем Слевьяс замахнулся на Мышелова сорванным со стены страшным ломом. Но не успел он нанести удар, как вылетевший из-за плеча Мышелова длиннющий меч, зажатый в не менее длинной руке, шарахнул Слевьяса прямо в грудь; тот отлетел назад, и лом в его руках лишь слегка дернулся, не нанеся никому вреда.

Мышелов выскочил в коридор, Фафхрд бросился за ним, по какой-то таинственной причине все еще прыгая на одной ноге. Мышелов ткнул пальцем в сторону лестницы. Фафхрд кивнул, но задержался на секунду, чтобы сорвать со стены с десяток локтей тяжелой драпировки и бросить ее под ноги преследователям.

Добежав до лестницы, они бросились вверх. Мышелов несся впереди. За спинами друзей слышались приглушенные крики.

– Хватит тебе скакать, Фафхрд! – сварливо приказал Мышелов. – У тебя снова две ноги.

– Да, и одна из них одеревенела, – жалобно ответил Фафхрд. – Брр! Вроде бы начинает отходить.

Между ними просвистел нож, глухо ударился острием в стену и выбил облачко каменной пыли. Приятели нырнули за поворот лестницы.

Еще два пустынных коридора, еще два пролета – и они увидели на верхней площадке прочную лестницу, приставленную к черной квадратной дыре в крыше. Какой-то вор с убранными под яркий платок волосами – похоже, это был опознавательный знак ночной стражи – выхватил меч и попытался преградить Мышелову путь, но, увидев, что на него наступают двое со сверкающими кинжалами и странного вида то ли палками, то ли дубинками в руках, бросился наутек в последний пустынный коридор.

Мышелов, преследуемый по пятам Фафхрдом, проворно вскарабкался по лестнице и, не замедляя темпа, выскочил через люк в звездную ночь.

Он оказался на неогражденном краю шиферной крыши, достаточно покатой, чтобы внушить страх новичку, но для человека бывалого совершенно безопасной.

На коньке крыши Мышелов увидел еще одного вора в платке, державшего потайной фонарь. Он быстро закрывал и снова открывал окошко фонаря, сигнализируя слабым зеленым лучом кому-то в северной стороне, где в ответ мигала еле заметная красная точка – то ли на дамбе, то ли на верхушке мачты корабля, стоящего на рейде во Внутреннем море. Контрабанда?

Завидя Мышелова, вор выхватил меч и, чуть покачивая фонарем, стал приближаться с угрожающим видом. Мышелов не спускал с него глаз: потайной фонарь с пламенем внутри и резервуаром горючего мог при необходимости стать опасным оружием.

Но тут из люка выкарабкался Фафхрд и встал рядом с Мышеловом, наконец-то на двух ногах. Противник начал медленно отступать к северному концу конька. У Мышелова промелькнула мысль, что там, вероятно, есть еще один люк.

Услышав стук, он обернулся: осмотрительный Фафхрд вытаскивал из люка лестницу. Едва он поднял ее, как из люка вылетел нож. Следя за его полетом, Мышелов нахмурился, невольно восхищаясь ловкостью, которая требовалась для того, чтобы метнуть нож вверх более или менее точно.

Нож упал рядом с ними и заскользил вниз по шиферу. Мышелов большими скачками понесся к южному концу крыши; когда он был на полпути к находившемуся там люку, слабый звон возвестил о том, что нож приземлился на камни Убийственного проулка.

Фафхрд едва поспевал за товарищем: у него не было опыта в лазании по крышам, его левая нога еще не совсем отошла, и к тому же он нес на правом плече тяжелую лестницу.

– Не нужна она нам, – крикнул через плечо Мышелов.

Недолго думая, Фафхрд с удовольствием скинул лестницу с крыши. К тому моменту, когда она достигла Убийственного проулка, Мышелов уже успел пролететь два ярда, отделявшие его от соседней крыши – менее покатой и с наклоном в другую сторону. Фафхрд приземлился рядом с ним.

Почти бегом Мышелов повел его сквозь прокопченный лес труб с колпаками и без оных, вентиляционных раструбов, которые благодаря хвостовому оперению всегда были повернуты в сторону ветра, водяных баков на черных ножках, крышек люков, голубятен и ловушек на птиц. Так они проскочили через пять крыш, четыре из которых опускали их все ниже и ниже, а пятая снова подняла на фут; расстояния между крышами были невелики, не больше трех ярдов, так что прыгать было нетрудно, друзья легко обошлись без лестницы-мостика, и только одна крыша оказалась более покатой, чем на Доме Вора. Таким манером Мышелов и Фафхрд добрались до улицы Мыслителей и оказались как раз в том месте, где над нею проходила крытая галерея, похожая на ту, что связывала дома мастерской Роккермаса и Слаарга.

Когда друзья, пригнувшись, бежали по ней, мимо них просвистела какая-то штука и упала впереди. Друзья спрыгнули с крыши галереи, и тут над их головами просвистели еще три такие же штуки, одна из которых отскочила от трубы и упала к ногам Мышелова. Он поднял ее, думая, что это камень, и очень удивился, когда увидел в руке тяжелый свинцовый шарик, размером почти с куриное яйцо.

– Быстро они выгнали своих пращников на крышу, – заметил он, указывая большим пальцем себе за спину. – Ребята работают неплохо, стоит их только поднять по тревоге.

И снова друзья побежали сквозь черный лес труб в сторону Грошовой, в то место, где верхние этажи почти смыкались над улицей и перепрыгнуть разделяющий их промежуток было проще простого. И тут волна ночного смога, да такого густого, что друзья принялись кашлять и отплевываться, накатила на них; Мышелову пришлось сбавить темп и двигаться чуть ли не ощупью, а Фафхрд шел сзади, положив ему руку на плечо. У самой Грошовой улицы туман внезапно кончился, и друзья вновь увидели звезды, а черная волна покатилась дальше на север.

– Что за дьявольщина? – спросил Фафхрд, но Мышелов лишь пожал плечами.

А козодой увидел бы сверху, как толстое кольцо черного ночного смога расползается из точки где-то неподалеку от «Серебряного угря», становясь все шире и шире.

Немного восточнее Грошовой друзья наконец спустились на землю – это было на Чумном Подворье, за узким домиком портного по имени Джох Ловкие Пальцы.

И тут они наконец посмотрели друг на друга, увидели свои спеленутые мечи, чумазые лица, выпачканную сажей одежду и принялись неудержимо хохотать; не переставая ржать, Фафхрд стал массировать себе левую ногу от голени до бедра. Друзья продолжали давиться от смеха и подтрунивать друг над другом и когда освобождали от ленты мечи – Мышелов делал это с видом, словно держал в руках сверток с сюрпризом, – и когда пристегивали их на место. Напряжение последних часов до капельки выжгло из них хмель от крепкого вина и еще более крепкие вонючие духи, но пить им больше не хотелось: друзья чувствовали настоятельную потребность оказаться дома, поесть в три горла, запивая пищу горьким обжигающим вздрогом, и рассказать возлюбленным о своем невероятном приключении.

Они быстро шли рядом, время от времени переглядываясь, ухмыляясь и посматривая, нет ли погони или засады, хотя были почти уверены, что ничего такого быть не должно.

Теперь, когда ночной смог исчез и все вокруг было залито светом звезд, узкие улочки казались им не такими зловонными и мрачными, как по пути к Дому Вора. Даже Навозный бульвар дышал какой-то свежестью.

И только на несколько секунд разговор их принял серьезное направление.

Фафхрд сказал:

– Сегодня ты был пьяным гением, но все же и идиотом тоже, а я – просто пьяным пентюхом. Это же надо – подвязать мне ногу! Обмотать тряпками мечи, так что мы могли пользоваться ими лишь как дубинками!

Мышелов пожал плечами:

– Но в противном случае мы порешили бы сегодня не одного человека.

Не без некоторой горячности Фафхрд возразил:

– Когда лишаешь человека жизни в бою – это не убийство.

Мышелов снова пожал плечами:

– Убийство есть убийство, как его ни назови. Точно так же, как еда есть еда, а пьянство есть пьянство. О всемогущие боги, как я устал, как я хочу жрать и пить! Ничего мне не нужно – только мягкие подушки, еда и дымящийся вздрог!

Друзья беззаботно взбежали по скрипучей лестнице со сломанными ступеньками, и Мышелов резко толкнул дверь, чтобы та распахнулась быстро и неожиданно.

Но дверь не шелохнулась.

– Заперто, – лаконично сообщил Мышелов. В щели под дверью и за ставнями было заметно лишь какое-то оранжево-красное мерцание. С нежной улыбкой Мышелов ласково проговорил, хотя в его голосе сквозила тревога: – Наши девицы безмятежно спят! – Он трижды постучал в дверь и, приложив ладони рупором к щелке, тихонько позвал: – Эй, Ивриана! Я уже дома. Влана! Ты должна гордиться своим мужчиной – он поразил бесчисленное множество воров Цеха, стоя на одной ноге!

За дверью не раздалось ни звука – если не считать шороха, столь слабого, что друзья не были уверены, что он им не померещился.

Фафхрд наморщил нос:

– Откуда-то тянет дымом.

Мышелов снова ударил кулаком в дверь. Безрезультатно.

Фафхрд отодвинул приятеля в сторону, намереваясь вышибить дверь своим могучим плечом.

Но Мышелов покачал головой и несколькими ловкими движениями вытащил кирпич, который, казалось, весьма прочно сидел в стене рядом с дверью. Затем он просунул в отверстие руку, послышался скрежет одной задвижки, потом второй, потом третьей. Мышелов вытащил руку, и дверь распахнулась от легкого толчка.

Но они с Фафхрдом не бросились внутрь, как только что намеревались: вместе с дымом, чуть тошнотворным ароматом чего-то женского, но только не духов, и прокисшим звериным запахом из комнаты потянуло чем-то неизвестным и крайне опасным.

Комната была освещена лишь оранжевым мерцанием, исходящим из приоткрытой дверцы печки, однако дверца была неестественно перекошена: печку явно кто-то опрокинул к задней стенке камина.

Одна маленькая деталь несла в себе весь ужас перевернутой вверх дном вселенной.

В оранжевом мерцании виднелись странно вздыбившиеся ковры с черными кругами с ладонь величиной, разбросанные под полками свечи, кувшинчики и шкатулки и прежде всего – две непонятные черные бесформенные груды, одна у камина, вторая частью на кушетке, частью на полу.

Из каждой груды на Мышелова и Фафхрда смотрело множество пар крошечных, широко посаженных красных глазок.

На ковре по другую сторону камина серебряной паутинкой блестела клетка, но попугайчики в ней больше не чирикали.

Внезапно послышался тихий металлический скрежет: Фафхрд проверял, свободно ли выходит из ножен Серый Прутик.

И словно этот тихий звук был условным сигналом к атаке, друзья одновременно выхватили мечи и, осторожно пробуя перед собою пол, вошли в комнату.

При звуке вынимаемых мечей горевшие красным огнем глазки замигали, забегали, а когда друзья начали приближаться, рассыпались на пары, каждая из которых находилась в передней части небольшого длинного безволосого туловища с длинным хвостом, – и скрылись в черных дырах, зиявших в коврах.

Дыры эти были, без сомнения, крысиными норами, прогрызенными совсем недавно, а красноглазые существа – черными крысами.

Рыча и сыпля проклятиями, Фафхрд с Мышеловом бросились вперед и принялись рубить и колоть направо и налево.

Но атака оказалась почти бесплодной. Крысы разбегались со сверхъестественной быстротой, и большинству из них удалось юркнуть в норы у стен перед камином.

К тому же после первого яростного удара Фафхрда пол проломился под его мечом, а на третьем шагу он и сам с оглушительным треском провалился чуть ли не по пояс. Мышелов хладнокровно пролетел мимо него.

Не обращая внимания на царапины, Фафхрд вытащил застрявшую в полу ногу; он тоже не замечал, что половицы продолжают потрескивать. Крысы исчезли. Северянин подошел к товарищу, который бросал в печь растопку, чтобы в комнате стало хоть немного светлее.

Самое ужасное было то, что, хотя крысы и разбежались, две продолговатые груды остались лежать, став, впрочем, гораздо меньше. В желтом свете пламени, прыгавшего за перекошенной черной дверцей, груды эти изменили свой цвет: они не были больше черными и усеянными огненными точками, а представляли собою смесь множества цветов – блестящего черного, темно-коричневого, тошнотворного пурпурно-синего, фиолетового, бархатисто-черного и белоснежного – груды окровавленной плоти и костей, алевшие пятнами крови и красных чулок.

Руки и ноги девушек были обглоданы до костей, тела прогрызены до сердец, но лица остались нетронутыми. И это было страшное зрелище: сине-фиолетовые трупные пятна, зубы оскалены, глаза вылезли из орбит, все черты искажены дикой болью. Только все так же сияли черные и каштановые волосы, да зубы, ослепительно-белые зубы.

Не в силах отвести глаз от возлюбленных, друзья, несмотря на вздымающиеся в них волны ужаса, горя и ярости, заметили вокруг горла каждой из девушек черную петлю, конец которой, редея, скрывался в распахнутой двери, – две петли ночного смога.

Внезапно пол посреди комнаты с треском просел еще пяди на три, однако тут же вновь на какое-то время обрел устойчивость.

В воспаленном мозгу каждого из друзей запечатлевались отмеченные краем глаза подробности: кинжал Вланы с серебряной рукояткой, пригвоздивший к полу крысу, – хищник, очевидно, подошел слишком близко, прежде чем черный туман сделал свое страшное дело. Кошелек и пояс Вланы исчезли. Шкатулки из голубой эмали, инкрустированной серебром, куда Ивриана положила причитающуюся Мышелову долю похищенных драгоценностей, тоже не было.

Мышелов и Фафхрд подняли друг на друга белые перекошенные лица: кроме дикой ярости, на них были написаны понимание происшедшего и решимость. Не было нужды обсуждать с другом, что произошло, когда в резервуаре Христомило затянулись две черные дымные петли, или почему Сливикин подскакивал от радости, или что означали слова «чтобы сотрапезники были отделаны как надо», «не забудь про добычу» и «дело, о котором мы говорили». Фафхрду не было нужды объяснять, зачем он снял с себя балахон с клобуком или зачем выдернул из пола кинжал Вланы, стряхнул с него крысу и сунул его за пояс. Мышелову не было нужды говорить, зачем он отыскал с полдюжины горшочков с лампадным маслом, разбил три из них перед пылающей печью, потом подумал и засунул остальные в мешок у пояса вместе с оставшейся растопкой и горшком с плотно завязанным горлом и полным тлеющих угольев.

Затем, все так же молча, Мышелов обернул руку тряпкой и, сунув ее в камин, опрокинул печурку вперед, так что та упала дверцей прямо на пропитанный маслом ковер. Перед камином тут же запрыгали желтые языки пламени.

Друзья повернулись и бросились к двери. И тут с оглушительным треском под ними стал проваливаться пол. Отчаянно карабкаясь по вздыбившимся и заскользившим вниз коврам, друзья добрались до двери, и тут вся комната – с печью, пылающими циновками, дровами, свечами, золоченой кушеткой, со всеми столиками, шкатулками и баночками, с немыслимо изуродованными телами их первых возлюбленных – все это рухнуло в пыльную и затканную паутиной комнату этажом ниже, и пламя не то очистительного, не то погребального костра взметнулось к небесам.

Друзья кинулись вниз по лестнице, которая оторвалась от стены и разлетелась в темноте на кусочки, как только они оказались на земле. В переулок Скелетов им пришлось пробираться через обломки.

Теперь уже узкие, как у ящерицы, языки пламени лизали тьму, вырываясь из-за ставен мансарды и через забитые окна нижнего этажа. Когда друзья, несясь во весь дух, добежали до Чумного Подворья, в «Серебряном угре» уже вовсю били пожарную тревогу.

Как камни из пращи, друзья влетели в Гибельный переулок, и тут Мышелов схватил Фафхрда за руку и силой заставил остановиться. Бранясь на чем свет стоит, бледный гигант с озверевшим лицом уступил только тогда, когда Мышелов, задыхаясь, крикнул:

– Ударов на десять сердца – только чтобы приготовить оружие!

Он выхватил из-за пояса мешок и, крепко держа его за горловину, изо всех сил ахнул о булыжник мостовой, так что разбились не только бутылки с маслом, но и горшок с угольями, и через несколько секунд в самом низу мешка показалось пламя.

Выхватив Скальпель и Серый Прутик, Мышелов с Фафхрдом понеслись дальше, при этом человечек в сером крутил мешком над головой, чтобы получше раздуть пламя. Когда друзья перебежали Грошовую и ворвались в Дом Вора, мешок уже успел превратиться в огненный шар, и Мышелов, высоко подпрыгнув, зашвырнул его в нишу над дверью.

Находившиеся там стражи заверещали от испуга и боли, оказавшись жертвами этого столь пламенного вторжения, и никак не сумели помешать двум нежданным посетителям.

Из дверей в коридор высыпали воры-ученики, которые услышали визг и топот, но тут же всыпались назад, завидя полыхающее пламя и двух незнакомцев с лицами демонов, размахивающих длинными блестящими мечами.

Но один тощий подмастерье – лет десяти от роду, не больше, – замешкался. Не знающий жалости Серый Прутик пронзил его насквозь, и парнишка так и остался лежать с выпученными глазами и ртом, раскрывшимся в немом крике ужаса и мольбы.

Где-то вдалеке раздался гулкий вой, заунывный и таинственный, от которого волосы у друзей встали дыбом, и мгновенно все двери в коридоре захлопнулись, хотя Фафхрд и Мышелов страстно желали, чтобы из них выбежали стражники, коих они могли бы пощекотать своими мечами. Несмотря на новые длинные факелы на стенах, которыми были заменены догоревшие, в коридоре царил полумрак.

Друзья поняли, в чем тут дело, когда бросились вверх по лестнице. Возникая не то из пустоты, не то из воздуха, по ней ползли струи ночного смога.

С каждой секундой они становились длиннее, многочисленнее и плотнее и прилипали к телу, вызывая мерзкое ощущение. В коридоре наверху из них образовалось нечто вроде гигантской паутины – от стены до стены и от пола до потолка, – и Фафхрду, и Мышелову приходилось буквально полосовать ее на куски, чтобы продвигаться вперед, что, впрочем, могло быть и плодом их больного воображения. Черная паутина немного приглушила раздавшийся снова жуткий, заунывный вой, который доносился из седьмой по счету двери и на сей раз завершился ликующим кудахтаньем, таким же безумным, как и охватившая друзей ярость.

И здесь двери стали захлопываться одна за другой. В один из мимолетных проблесков рассудка Мышелову пришло в голову, что воры боятся не его и Фафхрда – они их еще даже не видели, – а Христомило и его магии, хотя волшебник и защищал Дом Вора.

Даже комната с картой, откуда, вероятнее всего, можно было ожидать контратаки, была плотно закрыта громадной дубовой дверью, обитой железом.

Теперь, чтобы сделать хоть шаг, друзьям приходилось прорубаться сквозь черную липкую паутину, словно сотканную из веревок. Между комнатой с картой и лабораторией, посреди чернильного цвета паутины стал вырисовываться паук размером с матерого волка, который с каждой секундой становился все плотнее и плотнее.

Мышелов рассек висевшую перед ним паутину, отступил на два шага и в мощном прыжке бросился на паука. Скальпель вонзился точно посередине между восьмью только что появившимися злобными черными глазками, и тело паука, испуская мерзкую вонь, скукожилось, словно проткнутый ножом рыбий пузырь.

Мышелов и Фафхрд осторожно заглянули в лабораторию алхимика. Там практически ничего не изменилось, если не считать того, что некоторые вещи удвоились, если не удесятерились в числе.

На длинном столе бурлили уже две реторты, выпуская из себя жесткую извивающуюся веревку гораздо быстрее, чем умеет ползать черная болотная кобра, которая, как известно, может догнать человека, причем веревка эта выползала не в резервуары, а прямо на воздух (если, конечно, субстанцию, заполнявшую Дом Вора, можно было назвать воздухом) и сплеталась в преграду между мечами друзей и Христомило. Чародей, как и в тот раз, стоял сгорбившись над своим желтым колдовским пергаментом, глядя, правда, не столько в текст заклинания, который он монотонно бубнил, сколько на Фафхрда и Мышелова.

На другом конце стола, где не было и следов паутины, подпрыгивал не только Сливикин, но еще и громадная крыса, похожая на него во всем, кроме головы.

Из нор у подножия стен светились и мерцали пары красных глазок.

С гневным рыком Фафхрд принялся крушить черную сеть, но веревка выползала из реторт даже быстрее, чем он ее кромсал, а обрезанные концы не повисали безжизненно, а тянулись теперь к нему, словно боа-констрикторы или побеги какого-то ползучего растения.

Внезапно перекинув Серый Прутик в левую руку, он выхватил свой длинный кинжал и метнул его в чародея. Сверкнув в воздухе, кинжал рассек три пряди, слегка замедлил свой полет на четвертой и пятой, почти остановился на шестой и бессильно повис в обвившем его кольце седьмой.

Христомило захихикал, обнажив свои длиннющие верхние резцы, а Сливикин в восторге заверещал и стал подпрыгивать еще выше.

Мышелов метнул Кошачий Коготь не более успешно – даже менее, поскольку тем временем две струи дыма обвились вокруг его правой руки и шеи, грозя скорым удушьем. Черные крысы повыскакивали из своих многочисленных нор.

Тем временем другие пряди черного дыма стиснули лодыжки, колени и левую руку Фафхрда и чуть не опрокинули его на пол. Пытаясь удержать равновесие, тот выхватил из-за пояса кинжал Вланы и замахнулся клинком с серебряной рукояткой, покрытым пятнами засохшей крысиной крови.

Улыбка Христомило тут же увяла. Издав странный скрипучий возглас, чародей отскочил от лежавшего на столе пергамента и поднял свои скрюченные ручонки, словно желая заслониться от рока.

Кинжал Вланы легко прошил черную паутину – казалось, она даже расступилась, пропуская его, – и, пройдя между пальцами чародея, вонзился ему в правый глаз по самую рукоятку.

От страшной боли колдун тихо взвизгнул и схватился руками за лицо.

Черная паутина начала извиваться, как будто в смертной агонии.

Обе реторты с треском раскололись, лава из них хлынула на изрезанный стол и залила голубой огонь, а у ее кромки дерево стола начало чуть дымиться. Капли лавы застучали о темный мрамор пола.

С последним тихим всхлипом Христомило рухнул ничком, продолжая прижимать к лицу ладони, из-под которых торчал его длинный нос, а чуть выше – серебряная рукоятка кинжала.

Паутина поредела, словно в чернила плеснули воды.

Мышелов бросился вперед и одним ударом Скальпеля покончил со Сливикином и огромной крысой – те так и не успели сообразить, что с ними произошло. Тихо пискнув, обе твари околели, а другие крысы черными молниями метнулись в свои норы.

Наконец остатки ночного, вернее, колдовского тумана рассеялись, и Фафхрд с Мышеловом обнаружили, что стоят среди трех трупов в полной тишине, которая, казалось, наполняла не только комнату, но и весь дом. Даже лава из реторт начала застывать, а стол перестал дымиться.

Их безумие и ярость исчезли – испарились до последней красной искорки в глазах, насытившись даже сверх меры. Убивать Кроваса или кого-нибудь еще из воров им уже хотелось не больше, чем прихлопнуть муху. Внутренне ужаснувшись, Фафхрд вспомнил жалкое личико мальчугана, которого он убил в приступе неистовой ярости.

Души друзей переполняло горе, которое не только не утихло, но стало даже глубже, – горе да еще растущее отвращение ко всему, что их окружало, – к мертвецам, перевернутой вверх дном лаборатории мага, к Дому Вора, ко всему Ланкмару до последнего зловонного закоулка и окутанной туманом верхушки крыши.

Зашипев от гадливости, Мышелов выдернул Скальпель из трупов обоих грызунов, вытер его о первую попавшуюся тряпку и вложил в ножны. Фафхрд тоже наскоро обтер Серый Прутик и последовал примеру Мышелова. Затем друзья подобрали свои кинжалы, когда рассеялась паутина, но лишь мельком взглянули в место, откуда торчал нож Вланы. Однако на столе они увидели ее отделанный серебром кошелек из черного бархата и пояс, наполовину залитый лавой, а также принадлежавшую Ивриане шкатулку из голубой эмали, инкрустированной серебром. Друзья высыпали из них камни Дженгао и забрали их с собой.

Не проронив ни звука, как и в те минуты, когда огонь пожирал уютное гнездышко Мышелова позади «Угря», но чувствуя еще большее родство душ, еще более сильную привязанность друг к другу, друзья, понурившись, медленными, усталыми, чуть ускоряющимися шагами вышли из лаборатории мага и двинулись по устланному толстыми коврами коридору, мимо дубовой, обитой железом двери комнаты с картой, мимо других запертых молчавших дверей – весь Цех явно находился в ужасе от Христомило, его заклинаний и крыс, – еще немного быстрее спустились по гулкой лестнице, прошли по нижнему коридору с голым полом мимо закрытых, мирных дверей, стараясь ступать помягче, но все равно почему-то громко топоча, затем под опустевшей, выжженной нишей над дверью и, оказавшись на Грошовой, повернули налево, к северу, поскольку так было ближе всего до улицы Богов, а там свернули направо, к востоку, не встретив на широкой улице ни одной живой души, кроме тощего, сутулого мальчишки, который уныло мел землю перед винным подвальчиком в тусклом розоватом свете зари, неспешно сочившемся с востока, да нескольких храпящих и сопящих фигур, валявшихся в канавах и под темными портиками, – да, они свернули по улице Богов направо, к востоку, потому что путь этот вел к Болотной заставе, откуда начиналась Насыпная дорога через Великую Соленую топь, и, значит, через Болотную заставу друзья могли быстрее всего уйти из великого и славного города, который стал им теперь настолько отвратителен, что они не могли оставаться в нем ни на один пронзительный, свинцовый удар сердца дольше, чем нужно, – города их возлюбленных призраков, с которыми им уже не суждено было свидеться.

Мечи против смерти

Краткое содержание

1. КРУГОВОЕ ЗАКЛЯТИЕ

Почему жизнь – это вечная игра со смертью. Что делают герои, когда теряют своих первых и единственных возлюбленных – в данном случае изысканную Ивриану и стойкую Влану. О долгих странствиях по Невону и первой встрече несравненных мастеров меча Фафхрда и Серого Мышелова с несравненными волшебниками Шильбой Безглазоликим и Нингоблем Семиоким.

2. ДРАГОЦЕННОСТИ В ЛЕСУ

Об удивительных и волнующих поисках сокровищ на юге Ланкмара. О долговязой девочке лет четырнадцати и четырехсотлетнем мужчине. О черепах, самоцветах, коже, камнях и металле. Здесь же ответ на загадку: как может быть так, что внутри большого каменного здания нет ничего опасного, ничто никому не угрожает снаружи и все же страшная опасность налицо? Где она?

3. ДОМ ВОРА

Вновь о самоцветах, золоте и черепах, даже целых скелетах. Повествуется о третьем посещении Фафхрдом и Серым Мышеловом главного вертепа беззакония в Невоне, да и в других местах тоже, расположенного на западной стороне Грошовой улицы, между улицами Богов и Мыслителей (называемой богословами проспектом Безбожников), и выходящего задами на Убийственный проулок, – громадного здания безупречно организованного Цеха Воров Ланкмара, объединяющего несравненных домушников, искуснейших карманников, бесподобных скокарей, замечательных взломщиков, изумительных медвежатников и при необходимости опытнейших убийц, которые, впрочем, предпочитают нанимать для такого рода работы людей из Братства Душегубов (еще одной организации, ненавидимой Фафхрдом и Мышеловом). О рыжеволосой прелестнице по имени Ивлис и ее служанке. О прахе и смерти.

4. ЧЕРНЫЙ БЕРЕГ

Об опасности скуки, дерзком вызове и очень долгом странствии. Добавить к рассказу мингола Урфа об этом приключении больше нечего.

5. ВОЮЩАЯ БАШНЯ

Приключение на Дальнем Западе Невона, или, иными словами, на дальневосточном побережье его восточной части. Рассказывается, как мало-помалу страх может превратить мягчайшего человека в грязного убийцу.

6. ЗАТОНУВШАЯ ЗЕМЛЯ

О невонской Атлантиде – Симоргии. Сказка неприютного Крайнего моря. Об ужении рыбы и драгоценностей. О светловолосом воплощении истинного безумия. Громадные волны. С некоторыми подробностями относительно того, как неудобные толстые плащи могут прийтись впору рослым и крепким воинам.

7. СЕМЬ ЧЕРНЫХ ЖРЕЦОВ

Снова о тьме и ночи, а также о том, как Серый Мышелов (воплощение равновесия между черным и белым) и рыжеволосый Фафхрд сражались. Известные опасности, неизбежно подстерегающие при похищении глаза у идола, будь он размером с куклу или гору. Лед, снега, вулканы, лава – и семь чрезвычайно грозных убийц.

8. КОГТИ ИЗ ТЬМЫ

Еще одна старая тема: угроза, исходящая от пернатых, то бишь птиц. Ланкмар вверх тормашками: соколы на свободе, а самые прекрасные женщины прячут лица в золотые или серебряные клетки. Странная расстановка – и перестановка – сил в семействе жирного купца Муулша и его невыносимой молодой жены Атьи, а также об их служанке.

9. ЦЕНА ЗАБВЕНИЯ

Каким образом Фафхрд и Серый Мышелов окончательно и крайне неудачно избавились от призраков Иврианы и Вланы и попали в вечное услужение, правда до некоторой степени и на неполный рабочий день, к Шильбе Безглазоликому и Нингоблю Семиокому. О совершеннейшем безумце и его совершенно блистательных планах. О скверно расположенном жилище близ Тусклого переулка, стране теней и ее мрачной владычице. Опять о прахе и смерти. Но также и о возрождении или, по крайней мере, о возжелании.

10. СКЛАД СТРАННЫХ УСЛАД

Об одной из самых первых услуг, оказанных Фафхрдом и Мышеловом их колдунам-работодателям Нингоблю и Шильбе. О паразитировании на жизни. О самой броской и прихотливой лавке во многих вселенных. Об ужасных Пожирателях, их гнусной тактике и о том, как Серому Мышелову и Фафхрду по чистой случайности удалось в конце концов одержать над ними верх. О том, что восхитительные девушки вполне резонно остаются на десерт. Но, к сожалению, и пауки тоже.

1

Круговое заклятие

Два воина, высокий и низкорослый, миновали Болотную заставу Ланкмара и двинулись на восток по Насыпной дороге. Свежая кожа и гибкие упругие тела выдавали в них юнцов, однако на лицах спутников была написана чисто мужская горечь и железная решимость.

Сонные охранники в вороненых кирасах не стали приставать к ним с расспросами. Только сумасшедшие да недоумки по своей воле покидают величайший город Невона, тем более пешком и на заре. К тому же эти двое выглядели весьма устрашающе.

Небесный свод стал уже бледно-розовым, словно шапка пены на хрустальном кубке, наполненном, на радость богам, искрометным красным вином, и это сияние, продвигаясь к западу, гасило звезды одну за другой. Но не успело солнце окрасить горизонт в алый цвет, как с севера на Внутреннее море налетела черная буря и покатилась в сторону суши. Стало почти так же темно, как ночью, и только молнии пронзали небо да гром потрясал своим железным щитом. Штормовой ветер нес с моря запах соли, который смешивался с гнилостной вонью болот. Ураган гнул до земли лезвия морской травы и потом бросался в объятия корявых ветвей терновника и ястребиных деревьев. Нагнанная им болотная вода поднялась на целый ярд с северной стороны узкого, извилистого и сверху плоского гребня Насыпной дороги. Вскоре полил проливной дождь.

Воины продолжали идти, не проронив ни слова, лишь расправили плечи и обратили к северу лица, словно приветствуя очистительные ожоги шторма, которые позволяли им хоть немного отвлечься от мучительной боли, терзавшей их мысли и сердца.

– Эй, Фафхрд! – проскрежетал чей-то низкий голос сквозь грохот грома, завывание ветра и стук дождя.

Высокий воин резко повернул голову к югу:

– Эгей, Серый Мышелов!

Низкорослый воин последовал примеру своего спутника.

Подле южного откоса дороги на пяти тонких столбиках стояла довольно большая хижина округлой формы. По всей видимости, столбики эти были довольно длинные, поскольку дорога в этом месте проходила высоко над уровнем воды, а между тем низ полукруглой двери хижины приходился как раз вровень с головой рослого воина.

Ничего странного во всем этом не было, кроме одного: всем на свете известно, что среди отравленных испарений Великой Соленой топи могут жить лишь гигантские черви, ядовитые угри, водяные кобры, бледные длинноногие болотные крысы и тому подобная нечисть.

Яркая голубая молния на мгновение осветила фигуру в капюшоне, скрючившуюся в низком дверном проеме. Каждая складочка ее облачения вырисовывалась четко, словно на рассматриваемой с близкого расстояния гравюре.

Однако даже при свете молнии внутри капюшона не было видно ничего, кроме плотной черноты.

Снова загрохотал гром.

Вслед за ним из капюшона раздался скрипучий голос, хрипло и без тени юмора чеканивший следующие строки, в результате чего пустячный стишок прозвучал как зловещее и роковое заклинание:

Ты, Фафхрд, здоров?

Ты в себе, Мышелов?

Ах, зачем дивный город

Покидать, братцы, вам?

Ведь сердца свои скоро

Вы истреплете в хлам

И на пятках мозоли набьете,

Пройдя сто дорог

Средь бурь и тревог,

А в Ланкмар непременно придете.

Возвращайтесь сейчас же назад!

Когда отзвучали уже три четверти этой печальной песенки, воины обнаружили, что хоть и продолжают мерно вышагивать по дороге, но тем не менее с хижиной еще даже не поравнялись. Получалось, что она тоже шла на своих столбиках, а вернее, ногах. Сообразив это, друзья сразу разглядели, как тонкие деревянные ножки хижины машут туда-сюда, сгибаясь в коленях.

Когда скрипучий голос проговорил последнее громкое «назад!», Фафхрд остановился.

Остановился и Мышелов.

И хижина тоже.

Оба воина, повернувшись к ней, уставились прямо в низкую дверь.

И немедленно совсем рядом с ними ударила чудовищной величины молния, сопровождаемая оглушительным громовым раскатом. Воинов тряхануло, проняло до самых костей, хижину с ее обитателем стало видно лучше, чем днем, и все равно внутри капюшона ничего не было.

Но если б капюшон был просто пуст, то можно было бы разглядеть хотя бы складки у него внутри. Но нет, все тот же черный овал, непроницаемый даже для вспышки молнии.

Не обращая внимания ни на это чудо, ни на удар грома, Фафхрд, стараясь перекричать бурю, завопил прямо в дверь, и собственный голос показался ему очень тихим, потому что он уже почти оглох от грома:

– Эй ты, колдун, чародей, ведьмак или кто ты там есть, слушай! Никогда в жизни не войду я больше в этот проклятый город, отнявший у меня мою единственную любовь, несравненную и неповторимую Влану, которую я буду оплакивать всегда и вина за страшную смерть которой пребудет во мне навек. Цех Воров убил ее за то, что она была воровка-одиночка, и мы расправились с ее убийцами, хотя ничего от этого и не выиграли.

– И моей ноги никогда больше не будет в Ланкмаре, – трубным голосом гневно подхватил стоявший рядом Серый Мышелов, – в этой отвратительной столице, лишившей меня моей возлюбленной Иврианы и, так же как и Фафхрда, придавившей меня гнетом печали и стыда, терпеть который я осужден навек, даже после смерти. – Подхваченный шквалом, у самого уха Мышелова пролетел соляной паук размером с блюдо и, дрыгая толстыми, трупного оттенка ногами, скрылся за хижиной, но низкорослый воин, ничуть не испугавшись, продолжал: – Знай же, исчадие черноты, сумеречный призрак, что мы умерщвили гнусного колдуна, погубившего наших возлюбленных, прикончили его двух ручных грызунов и задали хорошую трепку его нанимателям в Доме Вора. Но месть бесплодна. Она не может оживить умерших. Ни на йоту не способна она смягчить горе и загладить вину, которые навек поселились в наших сердцах.

– Воистину не способна, – громогласно поддержал Фафхрд, – потому что, когда наши возлюбленные погибали, мы были пьяны, и нет этому прощения. Мы отобрали кое-какие драгоценные камни у воров Цеха, но потеряли два несравненных и бесценных сокровища. И мы никогда не вернемся в Ланкмар!

Рядом с хижиной вспыхнула молния, грохнул гром. Буря продвигалась к суше, на юг от дороги.

Наполненный чернотой капюшон чуть сдвинулся назад и несколько раз качнулся из стороны в сторону. Сквозь канонаду удалявшейся грозы оглушенные Фафхрд и Мышелов расслышали хриплый голос:

«Никогда» и «навек» – не мужские два слова.

Возвращаться вы будете снова и снова.

И хижина тоже двинулась к суше. Отвернувшись от друзей, она припустила почти бегом, проворно, как таракан, перебирая ножками, и вскоре скрылась в зарослях терновника и ястребиных деревьев.

Так завершилась первая встреча Мышелова и его друга Фафхрда с Шильбой Безглазоликим.

В тот же день, ближе к вечеру, два воина, напав из засады на купца, который ехал в Ланкмар, не позаботившись о надлежащей охране, отобрали у него двух лучших из четырех запряженных в повозку лошадей – воровство было второй натурой приятелей – и на этих неуклюжих скакунах поехали через Великую Соленую топь и Зыбучие земли до мрачного большого города Илтхмара, известного своими небезопасными постоялыми дворами, а также бесчисленными статуями, барельефами и другими изображениями крысоподобного божества. Сменив там своих кобыл на верблюдов, они вскоре уже медленно двигались через пустыню на юг, следуя вдоль берега бирюзового Восточного моря. Переправившись через сильно обмелевшую в это время года реку Тилт, они продолжили свой путь по пескам, направляясь в Восточные земли, где ни один из них раньше не бывал. Желая хоть немного отвлечься от горестных дум в новых для себя местах, молодые люди намеревались прежде всего посетить Горборикс, цитадель Царя Царей и второй после Ланкмара город по величине, древности и причудливому великолепию.

* * *

В течение трех следующих лет, а это были год Левиафана, год Птицы Рух и год Дракона, они изъездили весь Невон вдоль и поперек, тщетно ища забвения своей первой большой любви и первого серьезного греха. Они отважились даже забраться на восток от таинственного Тизилинилита, чьи стройные переливчатые шпили, казалось, только что выкристаллизовались из влажного жемчужного неба, – в земли, о которых ходили легенды не только в Ланкмаре, но даже в Горбориксе. Среди прочих, они побывали и в почти исчезнувшей Ивамаренсийской империи, стране столь развращенной и так далеко вросшей в будущее, что не только все мужчины и крысы в ней были лысыми, но даже у собак и кошек не росла шерсть.

Возвращаясь оттуда северным путем через Великие степи, друзья едва не попали в плен и рабство к безжалостным минголам. В Стылых пустошах, пытаясь отыскать Снежный клан Фафхрда, они узнали, что год назад туда, словно громадная стая леммингов, нахлынули ледовые гномы и, по слухам, перебили весь клан до последнего человека, а значит, погибли и мать Фафхрда Мора, и брошенная им невеста Мара, и его наследник, если, конечно, таковой появился на свет.

Какое-то время друзья служили у Литквила, полоумного герцога Уул-Хруспа, где инсценировали для него поединки, убийства и тому подобные развлечения. Затем, сев на сархеенмарское торговое судно, они добрались вдоль берега Крайнего моря на юг, в тропический Клеш, и побродили некоторое время в поисках приключений по джунглям, впрочем далеко в них не углубляясь. Потом вновь направились на север, обойдя стороной в высшей степени загадочный Квармалл, это царство теней, и оказались у озер Молльбы, где берет истоки река Хлал, а потом и в городе попрошаек Товилийсе – Серый Мышелов полагал, что родился именно там, но не был в этом уверен, и, когда друзья покидали сей непритязательный городок, уверенности у Мышелова не прибавилось. Затем, перейдя Восточное море на зерновой барже, друзья принялись искать золото в горах Предков, поскольку уже давно продали и продули последние драгоценные камни, похищенные у воров. Не добившись успеха, они снова направили стопы на запад – к Внутреннему морю и Илтхмару.

Чтобы заработать на жизнь, друзья воровали, грабили, выступали в качестве телохранителей, гонцов, курьеров и посредников – поручения они всегда или почти всегда выполняли с неукоснительной точностью, – а также лицедействовали: Мышелов выступал в роли фокусника, жонглера и клоуна, а Фафхрд, имевший способности к языкам и обучавшийся на поющего скальда, – в роли менестреля, исполняя баллады своей суровой родины на многих языках. Ни разу не унизились они до работы поваров, чиновников, плотников, лесорубов или обычных слуг и никогда – повторяем, никогда – не нанимались в солдаты (их служба у Литквила носила более специфический характер).

Они приобрели новые шрамы и новые знания, стали более рассудительными и сострадательными, более циничными и сдержанными, слегка высмеивая и, благодаря выдержке, храня глубоко внутри свои горести; почти никогда в Фафхрде не пробуждался варвар, а в Мышелове – дитя трущоб. Со стороны они выглядели веселыми, беззаботными и спокойными, но печаль и чувство вины не оставляли их ни на миг, призраки Иврианы и Вланы преследовали их во сне и наяву, поэтому друзья очень редко проводили время с девушками, а когда такое случалось, то ощущали скорее неловкость, чем радость. Их дружба стала тверже камня, прочнее стали, остальные же человеческие чувства были мимолетны. Обычным их настроением была грусть, которую они, как правило, скрывали даже друг от друга.

Это случилось в год Дракона, месяц Льва и день Мыши. Друзья отдыхали в прохладной пещере неподалеку от Илтхмара. Полуденное солнце немилосердно припекало выжженную землю и чахлую пожелтевшую траву, но внутри было хорошо. Их лошади, серая кобыла и гнедой мерин, укрылись от солнца у входа в пещеру. Фафхрд в поисках змей наскоро осмотрел пещеру, но ничего опасного не обнаружил. Он не выносил холодных, чешуйчатых южных гадов, которые не шли ни в какое сравнение с теплокровными, покрытыми мехом змеями Стылых пустошей. Пройдя немного по узкому скалистому коридору, который вел вглубь горы, он вскоре вернулся: в проходе стало совершенно темно и отыскать его конец или разглядеть пресмыкающихся было невозможно.

Друзья развернули одеяла и с удобством расположились на них. Сон не шел, поэтому они лениво беседовали. Постепенно беседа приняла вполне серьезное направление. В конце концов Мышелов решил подытожить последние три года:

– Мы прошли весь мир вдоль и поперек, но забвения так и не обрели.

– Не согласен, – возразил Фафхрд. – Но не с последней частью твоего утверждения – призрак терзает меня не меньше твоего, а с первой: мы ведь еще не пересекли Крайнее море и не побывали на громадном континенте, который, согласно легенде, существует на западе.

– По-моему, это не так, – не согласился Мышелов. – То есть насчет призрака ты сказал все верно, и какой смысл искать что-либо в море? Но когда мы добрались до самой восточной точки и стояли на берегу огромного океана, оглушенные его могучим прибоем, мне казалось, что мы находимся на западном побережье Крайнего моря и нас отделяет от Ланкмара лишь вода.

– Какого огромного океана? – осведомился Фафхрд. – Что за могучий прибой? Это же было просто озеро, небольшая лужица с легкой рябью. Я даже видел противоположный берег.

– В таком случае это был мираж, друг мой, ты изнывал от тоски – такой тоски, когда весь Невон кажется лишь мыльным пузырем, который лопается от легкого прикосновения.

– Возможно, – согласился Фафхрд. – О, как я устал от этой жизни!

В темноте позади них послышалось легкое покашливание, как будто кто-то прочищал горло. Друзья застыли, и только волосы зашевелились у них на голове; звук раздался совсем рядом и явно исходил не от животного, а какого-то разумного существа, которое, казалось, хотело ненавязчиво привлечь к себе внимание.

Друзья разом обернулись и посмотрели в сторону черневшего позади них скального прохода. Через несколько мгновений каждому из них показалось, что он различает в темноте семь крошечных зеленоватых огоньков: словно светляки, они медленно плавали в воздухе, но, в отличие от этих насекомых, свет их не мерцал и казался более рассеянным, словно каждый светляк был одет в плащ из нескольких слоев кисеи.

И тут между тусклыми огоньками зазвучал голос – елейный, старческий, но несколько язвительный, похожий на дрожащий звук флейты:

– О мои сыновья, оставляя в стороне вопрос о гипотетическом Западном континенте, рассматривать который не входит в мои намерения, я хочу заметить, что есть в Невоне еще одно место, где вы не искали забвения после жестокой гибели своих возлюбленных.

– И что же это за место? – после долгой паузы, тихо и чуть заикаясь, спросил Мышелов.

– Город Ланкмар, сыновья мои. А кто я такой – если не считать того, что я ваш духовный отец, – это уже частности.

– Мы поклялись страшной клятвой никогда больше не возвращаться в Ланкмар, – помолчав, проворчал Фафхрд, но негромко, покорно и словно в чем-то оправдываясь.

– Клятвы следует держать лишь до тех пор, пока цель их не будет достигнута, – отозвался голосок-флейта. – Любой зарок в конце концов берется назад, от любого установленного для себя правила человек в конце концов отказывается. В противном случае подчинение законам начинает ограничивать развитие, дисциплина превращается в оковы, целостность – в путы и зло. В смысле знаний вы взяли от мира все, что могли. Вы закончили школу, объехав громадную часть Невона. Теперь вам остается лишь продолжить обучение в Ланкмаре, этом университете цивилизованной жизни.

Семь огоньков немного потускнели и приблизились друг к другу, словно удаляясь по коридору.

– Нет, мы не вернемся в Ланкмар, – в один голос ответили Фафхрд и Серый Мышелов.

Семь огоньков померкли окончательно. Так тихо, что друзья едва расслышали, однако все же расслышали, они в этом не сомневались, голосок-флейта спросил:

– Боитесь?

Затем они услышали скрежет камня о камень, едва различимый, но вместе с тем почему-то внушительный.

Так закончилась первая встреча Фафхрда и его друга с Нингоблем Семиоким.

Через дюжину ударов сердца Серый Мышелов выхватил свой тонкий, в полторы руки величиной, меч Скальпель, которым он привык с хирургической точностью отворять людям кровь, и устремился вслед за его посверкивающим кончиком в скальный проход. Ступал он неторопливо, но решительно. Фафхрд двинулся следом, но не без колебаний и еще более осторожно, держа свой Серый Прутик почти у самой земли и, несмотря на его увесистость, легко поводя им из стороны в сторону. Семь лениво покачивающихся огоньков очень напоминали ему головы громадных кобр, изготовившихся к прыжку. Он решил, что пещерные кобры, если таковые существуют, могут фосфоресцировать точно так же, как глубоководные угри.

Они продвинулись вглубь прохода немного дальше, чем сумел Фафхрд в первый раз, – благодаря медленному шагу глаза их лучше приспосабливались к полутьме, – когда кончик Скальпеля вдруг тонко взвизгнул, упершись в скалу. Молча выждав, пока их глаза еще лучше освоятся с полумраком, друзья убедились, не прибегая к помощи меча, что коридор тут и кончается; в гладкой стене не было ни одной дыры, в которую могла бы проскользнуть говорящая змея, не говоря уж о существах, действительно наделенных даром речи. Мышелов в нескольких местах нажал на каменную стену, а Фафхрд раз и другой бросился на нее всем телом, но она даже не шелохнулась, как и подобает скале в недрах горы. На обратном пути друзья осматривались с удвоенным вниманием, пытаясь обнаружить какой-нибудь боковой ход, пусть даже самый узкий, колодец или отверстие в потолке, но не нашли ничего подобного.

Убедившись, что их лошади продолжают мирно пощипывать жухлую травку у входа в пещеру, друзья вновь растянулись на одеялах, и Фафхрд внезапно заявил:

– Это мы слышали эхо.

– Откуда возьмется эхо без голоса? – раздраженно поинтересовался Мышелов. – Это все равно что хвост без кошки. Живой хвост.

– Маленькая снежная змея очень напоминает оживший хвост белой домашней кошки, – невозмутимо ответил Фафхрд. – И она тоже кричит тонким дрожащим голосом.

– Ты хочешь сказать?..

– Разумеется, нет. Так же как, по-моему, и ты, я полагаю, что в скале есть дверь, пригнанная так плотно, что мы не смогли отыскать ни одной щели. Мы же слышали, как она закрывалась. А значит, он, или она, или оно воспользовалось ею.

– Тогда к чему эта болтовня насчет эха и снежных змей?

– Следует рассмотреть все возможности.

– Он или она – и так далее – назвала нас сыновьями, – задумчиво проговорил Мышелов.

– Некоторые считают змею самым мудрым и древним созданием, даже отцом всего сущего, – рассудительно заметил Фафхрд.

– Опять ты о пресмыкающихся! Ну ладно, ясно только одно: слушаться советов змеи, не говоря уже о семи змеях, – чистой воды безумие.

– И тем не менее он – считай, что остальные местоимения я тоже сказал, – был в чем-то прав. За исключением этого непонятного Западного континента, мы объездили весь Невон вдоль и поперек. Что же остается, если не Ланкмар?

– Пропади ты пропадом со своими местоимениями! Мы поклялись туда не возвращаться – или ты забыл, Фафхрд?

– Не забыл, но я умираю от скуки. А сколько раз я клялся больше не пить вина!

– Но Ланкмар меня задушит! Его дым, ночной смог, крысы, грязь!

– Сейчас, Мышелов, мне плевать, жив я или умер и где, и когда, и как.

– А, в ход уже пошли глаголы и союзы! Слушай, тебе надо выпить!

– Мы ищем полного забвения. Говорят, чтобы утихомирить призрака, нужно отправиться на место его смерти.

– Вот-вот, и он станет являться к тебе еще чаще.

– Чаще, чем сейчас, уже невозможно.

– Какой стыд! Позволить змее спросить, не боимся ли мы!

– А может, так оно и есть?

Спор продолжался недолго и закончился – это нетрудно было предвидеть – тем, что Фафхрд и Мышелов, минуя Илтхмар, доскакали до каменистого берега, который заканчивался причудливо истертым невысоким обрывом. Там они прождали сутки, пока из вод, соединяющих Восточное и Внутреннее моря, взволновав их, не показались Зыбучие земли. Друзья быстро, но осторожно пересекли их кремнистую дымящуюся – стоял жаркий солнечный день – поверхность и снова поехали по Насыпной дороге, но на сей раз в сторону Ланкмара.

На севере, над Внутренним морем, и на юге, над Великой Соленой топью, бушевали далекие грозы, когда Фафхрд и Серый Мышелов приближались к этому чудовищному городу и перед ними начали вырисовываться из громадной шапки смога его башни, шпили, храмы и высокие зубчатые стены, чуть освещаемые лучами заходящего солнца, которое из-за дыма и тумана превратилось в тусклый серебряный диск.

В какой-то момент Мышелову и Фафхрду почудилось, что среди ястребиных деревьев они видят закругленный сверху и плоский снизу предмет на длинных невидимых ногах и слышат хриплый голос: «Говорил я вам! Говорил! Говорил!» – но волшебная хижина Шильбы и его голос, если это были и впрямь они, оставались вдалеке, как и обе грозы.

Вот так Фафхрд и Серый Мышелов, вопреки данной клятве, снова очутились в городе, который презирали и по которому тосковали. Забвения они там не нашли, призраки Иврианы и Вланы не успокоились, однако, поскольку какое-то время все же прошло, уже меньше докучали обоим героям. Их ненависть к Цеху Воров не разгорелась с новой силой, а скорее поутихла. В любом случае Ланкмар показался им не хуже других мест Невона и значительно интереснее, чем большинство из них. Поэтому, осев там на какое-то время, они снова сделали его штаб-квартирой своих похождений.

2

Драгоценности в лесу

Был год Бегемота, месяц Дикобраза, день Жабы. Горячее солнце шедшего на убыль лета клонилось к закату над унылыми и обильными нивами Ланкмара. Трудившиеся на бескрайних полях крестьяне подняли от земли перепачканные лица и отметили, что пора приниматься за подсобные работы на фермах. Пасшийся на стерне скот начал понемногу тянуться к дому. Потные купцы и лавочники решили подождать еще чуть-чуть, прежде чем предаться прелестям ванны. Воры и астрологи беспокойно заворочались во сне, чувствуя приближение вечера, а значит, и работы.

У южной границы страны Ланкмар, в сутках езды от деревушки Сорив, там, где пашни уступали место буйным кленовым и дубовым лесам, по узкой пыльной дороге лениво ехали два всадника. Они были совершенно не похожи друг на друга. Более дородный был одет в тунику из небеленого полотна, туго перепоясанную широким кожаным поясом. От солнца его голову защищал полотняный клобук. На боку у него болтался длинный меч с золоченым навершием в форме граната. На правом плече висел колчан со стрелами, из седельной сумки торчал мощный тисовый лук со спущенной тетивой. По сильным удлиненным мускулам, белой коже, медно-рыжим волосам, зеленым глазам и, прежде всего, по приятному, но диковатому крупному лицу в нем можно было признать уроженца страны более холодной, суровой и варварской, нежели Ланкмар.

Если весь облик здоровяка напоминал о девственной природе, то вид его менее рослого спутника, а он был значительно ниже, наводил на мысль о городе. Его смуглое лицо невольно напоминало лицо шута: пронзительные черные глаза, вздернутый нос, пальцы фокусника, у рта – иронические складки. Ладная жилистая фигура свидетельствовала о том, что ее обладатель весьма опытен в уличных потасовках и кабацких драках. Он был с головы до ног одет в мягкий редкотканый серый шелк. Тонкий меч, покоившийся в ножнах из мышиных шкурок, на конце чуть-чуть загибался. У пояса висела праща и мешочек со снарядами для нее.

Несмотря на столь многочисленные различия, было очевидно, что всадники – добрые друзья, что их объединяют узы тонкого взаимопонимания, сплетенные из грусти, чувства юмора и многих других нитей. Коротышка ехал верхом на серой в яблоках кобыле, верзила – на гнедом мерине.

Они приближались к месту, где подъем узкой дороги заканчивался и она, после небольшого поворота, сбегала в следующую долину. С обеих сторон дорогу обступали стены зеленой листвы. Жара была довольно сильной, но не чрезмерной. Она наводила на мысль о дремлющих на укромных полянах сатирах и кентаврах.

Внезапно серая кобыла, которая шла чуть впереди, заржала. Натянув поводья, коротышка быстро и встревоженно оглядел лес по обе стороны дороги. Послышался тихий скрип, словно дерево терлось о дерево.

Не сговариваясь, всадники пригнулись и, мгновенно съехав с седел набок, вцепились в подпруги. И тут же, словно прелюдия к какому-то лесному концерту, мелодично зазвенели спущенные тетивы, и несколько стрел сердито прожужжали там, где секунду назад были тела всадников. А еще через секунду кобыла и мерин, обогнув поворот, уже неслись как ветер, вздымая копытами клубы пыли.

Позади послышались возбужденные возгласы: началась погоня. В засаде оказалось человек семь-восемь приземистых, крепко сбитых головорезов, одетых в кольчуги и железные шишаки. Не успели кобыла и мерин оторваться от них на полет камня, как те уже неслись следом; возглавлял их человек на вороной лошади, за ним летел чернобородый всадник.

Однако преследуемые не теряли времени зря. Привстав в стременах, великан выхватил из сумки тисовый лук. Уперев его в стремя левой рукой, правой он накинул петлю тетивы на место. Затем его левая рука сжала лук посередине, а правая потянулась за спину, к колчану. Продолжая управлять лошадью с помощью коленей, он привстал еще выше, обернулся и выпустил назад стрелу с оперением из орлиных перьев. Тем временем его приятель вложил в пращу небольшой свинцовый шарик, раскрутил ее над головой, так что она пронзительно зажужжала, и выпустил снаряд.

Стрела и шарик поразили свои цели одновременно. Стрела пронзила плечо первого из всадников, а шарик, угодив второму прямо по шишаку, выбил его из седла. Задние лошади налетели на пятящихся передних, и погоня остановилась. Вызвавшая это замешательство парочка друзей тоже остановилась у следующего поворота дороги и оглянулась назад.

– Клянусь Дикобразом, – мерзко ухмыльнувшись, проговорил коротышка, – что теперь они хорошенько подумают, прежде чем снова станут играть в засаду.

– Неуклюжие полудурки, – отозвался великан. – Неужто они никогда не научатся стрелять на скаку? Говорю тебе, Серый Мышелов: только варвары умеют как следует воевать верхом.

– Если не считать меня да еще кое-кого, – отозвался его приятель, носивший кошачье прозвище Серый Мышелов. – Гляди-ка, Фафхрд, эти мошенники уходят и забирают с собою раненых, а один ускакал уже далеко вперед. Ха! Неплохо я залепил чернобородому по кумполу! Болтается на своей кляче, словно куль соломы. Знай он, кто мы такие, так лихо в погоню он не помчался бы.

В этом хвастовстве была и доля истины. Имена Серого Мышелова и северянина Фафхрда были довольно известны в окрестностях Ланкмара, да и в самом высокомерном Ланкмаре. Их пристрастие к необычайным приключениям, таинственные исчезновения и возвращения, а также своеобразное чувство юмора ставили в тупик многих.

Фафхрд ловко спустил с лука тетиву и повернулся.

– Должно быть, это и есть долина, которую мы ищем, – заявил он. – Смотри, вон два двугорбых холма, все, как там сказано. Давай-ка прочтем еще раз, чтобы проверить.

Серый Мышелов сунул руку в свой объемистый кожаный мешок и извлек оттуда лист толстого пергамента, причудливо позеленевшего от времени. Три края листа были сильно обтрепаны, четвертый край свидетельствовал о том, что лист этот совсем недавно вырезала откуда-то чья-то твердая рука. Он был испещрен замысловатыми ланкмарскими иероглифами, написанными чернильной жидкостью каракатицы. Однако Мышелов начал читать не их, а несколько выцветших строчек, написанных на полях крошечными буквами:

«Пусть короли набивают свои сокровищницы до потолка, пусть сундуки купца ломятся от накопленных денег, и пусть глупцы завидуют им. Мое сокровище намного ценнее всего, чем они владеют. Это бриллиант величиною с человеческий череп. Двенадцать рубинов размером с кошачий череп. Семнадцать изумрудов величиною с череп крота. А также множество кристаллов хрусталя и слитков желтой меди. Пусть правители расхаживают с головы до ног в драгоценностях, пусть королевы увешивают себя самоцветами, и пусть глупцы восхищаются ими. Мое сокровище будет долговечнее, чем все их драгоценности. Я построил для него надежное хранилище в далеком южном лесу, где, словно спящие верблюды, горбятся два холма, в сутках пути от деревни Сорив.

Эта громадная сокровищница с высокой башней достойна быть обиталищем королей, однако ни один король не будет в ней жить. Прямо под замковым камнем главного купола спрятано мое сокровище, вечное, как сверкающие на небесах звезды. Оно переживет меня и мое имя, имя Ургаана Ангарнджийского. В нем моя власть над будущим. Пусть глупцы ищут его. Но они его не получат. Пусть кажется башня моя пустою, и нет рядом будки с пантерой цепною, ни грозного стража под каждой стеною, пусть нет в башне люков с кипящей смолою, ловушек с пружиною нет потайною, не пляшут в ней трупы зловонной гурьбою, не скалится череп улыбкою злою, не брызжет змея ядовитой слюною, – все ж башню я стражей снабдил колдовскою. Пусть мудрый поймет: в башне скрыто такое, что лучше оставить ее в покое».

– Этого типа, похоже, заклинило на черепах, – пробормотал Мышелов. – Должно быть, он был гробовщиком или некромантом.

– А может, архитектором, – задумчиво добавил Фафхрд. – В давние времена храмы украшались резными изображениями человеческих и звериных черепов.

– Может быть, – согласился Мышелов. – Во всяком случае начертание букв и чернила достаточно древние. Надпись сделана по крайней мере во времена Столетней войны с Востоком, это пять человеческих поколений.

Мышелов был крупным специалистом в подделывании как почерков, так и предметов искусства. Он знал, что говорит.

Довольные, что цель их поисков уже близка, друзья принялись рассматривать долину через просвет в листве. Формой она напоминала раскрытый гороховый стручок – неглубокая, длинная и узкая. Друзья стояли в одном из ее концов. По бокам долины возвышались два холма причудливой формы, а вся она была сплошь зеленой от буйной листвы дубов и кленов, если не считать небольшой прогалины посередине. Должно быть, там стоит лачуга какого-нибудь крестьянина, а вокруг расчищено немного места под огороды, подумал Мышелов.

Позади прогалины над верхушками деревьев виднелось что-то квадратное и темное. Мышелов обратил внимание спутника на это пятно, но они так и не смогли решить, действительно ли это упомянутая в документе башня или просто странная тень, а может, и вовсе гигантский ствол высохшего и лишенного ветвей дуба. Было слишком уж далеко.

– Прошло уже достаточно времени, – сказал после паузы Фафхрд, – чтобы один из этих поганцев сумел подкрасться к нам по лесу снова. Скоро вечер.

Друзья шепнули что-то своим лошадям и не спеша тронулись в путь. Они старались не упустить из виду похожее на башню темное пятно, однако едва дорога пошла под гору, как оно тут же скрылось за верхушками деревьев. Теперь, чтобы увидеть его снова, нужно было подъехать к нему совсем близко.

Мышелов чувствовал, как его понемногу охватывает легкое возбуждение. Скоро они выяснят, есть там какие-то сокровища или нет. Бриллиант величиною с человеческий череп… рубины… изумруды… Он наслаждался предвкушением, ему хотелось продлить эту последнюю и неторопливую стадию их поисков. А недавняя засада послужила лишь острой приправой к приключению.

Мышелов ехал и вспоминал о том, как ему удалось вырезать заинтересовавшую его страницу из древней книги по архитектуре, которая находилась в библиотеке алчного и властного лорда Раннарша. О том, как он отыскал и расспросил полушутя нескольких мелких торговцев с юга, как нашел одного, который недавно проезжал через деревушку Сорив. О том, как тот рассказал ему о каменном строении в лесу к югу от Сорива, которое крестьяне называют домом Ангарнджи и считают, что он давным-давно заброшен. Торговец сам видел высокую башню, торчащую над верхушками деревьев. Мышелов вспомнил хитрое морщинистое лицо торговца и усмехнулся. Всплывшее затем у него перед глазами желтовато-бледное, дышавшее жадностью лицо лорда Раннарша навело Мышелова на новую мысль.

– Фафхрд, – обратился он к приятелю, – как ты думаешь, кто эти головорезы, с которыми мы только что столкнулись?

Насмешливо и презрительно северянин проворчал:

– Оголодавшие разбойники из тех, что нападают в лесу на толстомясых купцов. Мелкой руки убийцы на подножном корму. Деревенщина.

– А между тем все они были хорошо вооружены, причем одинаково – как будто находятся на службе у какого-нибудь богатея. И еще меня тревожит тот тип, что сразу ускакал. Может, он спешил сообщить о неудаче своему хозяину?

– Что ты имеешь в виду?

Мышелов помолчал, потом заговорил снова:

– Я подумал, что лорд Раннарш человек богатый и алчный, у которого при одной мысли о драгоценностях слюнки текут. И еще я подумал, что он, быть может, когда-то прочел эти написанные красными чернилами выцветшие строчки и переписал их, а кража оригинала лишь подогрела его интерес.

Северянин покачал головой:

– Сомневаюсь. Ты, похоже, перемудрил. Но если все обстоит так, как ты сказал, и он наш соперник в поиске этих сокровищ, тогда я бы на его месте был крайне осторожен и выбрал бы слуг, которые умеют драться верхом.

Друзья ехали так медленно, что кобыла и мерин почти не поднимали пыли. Нападения сзади они не боялись. Их могла застать врасплох хорошо устроенная засада, но уж никак не человек, движущийся пешком или на коне. Узкая дорога все петляла и петляла. Порой они задевали лицом за листву, иногда им приходилось уклоняться от какой-нибудь вылезшей прямо на дорогу ветки. Внизу, в долине, запахи позднего лета стали ощутимее. К ним примешивались ароматы лесных кустов и ягод. Тени постепенно становились длиннее.

– Девять шансов из десяти, – сонно пробормотал Мышелов, – что сокровищницу Ургаана Ангарнджийского ограбили несколько сот лет назад, и воры давно уже превратились в прах.

– Может быть и так, – не стал возражать Фафхрд. – В отличие от людей, рубинам и изумрудам в могилах не лежится.

Такую возможность они обсуждали уже не первый раз, и теперь она их не тревожила и не раздражала, а скорее вносила в их поиски приятную грусть по утраченной надежде. Друзья с наслаждением вдыхали живительный воздух и не сердились на лошадей, когда те принимались пощипывать листья. Над их головами пронзительно прокричала сойка, в лесу засвистал дрозд; их резкие голоса нарушили мерное гудение насекомых. Приближалась ночь. Солнечные лучи скользили по верхушкам деревьев. И тут чуткое ухо Фафхрда уловило далекое мычание коровы.

Еще несколько поворотов, и друзья оказались на поляне, которую углядели сверху. Как они и предполагали, здесь оказалось жилище крестьянина – аккуратный домик из посеревших от непогоды бревен и с низко свисающей крышей, стоящий посреди акра пашни. По одну его сторону был небольшой участок, на котором росли бобы, по другую – поленница дров чуть ли не выше самого домика. У входа стоял жилистый старик, чье обветренное лицо цветом могло соперничать с его домотканой туникой. По-видимому, он только что услышал стук подков и обернулся.

– Добрый вечер, отец, – поздоровался Мышелов. – Хороший денек для путешествий, и домик у тебя тоже хороший.

Немного поразмыслив над сказанным, крестьянин утвердительно кивнул.

– А мы – два усталых путешественника, – продолжал Мышелов.

Крестьянин опять важно кивнул.

– Ты позволишь нам переночевать у тебя за пару серебряных монет?

Крестьянин потер подбородок и поднял вверх три пальца.

– Ладно, получишь три монеты, – согласился Мышелов, спрыгивая с лошади.

Фафхрд тоже спешился.

Выдав крестьянину монету для закрепления сделки, Мышелов как бы ненароком осведомился:

– Говорят, тут у вас неподалеку есть старое заброшенное место, которое называют домом Ангарнджи?

Крестьянин кивнул.

– И что оно собой представляет?

Крестьянин пожал плечами.

– Не знаешь?

Крестьянин отрицательно покачал головой.

– Но ты хоть видел его когда-нибудь? – В голосе Мышелова звучало удивление, которое он даже и не пытался скрыть.

Снова отрицательный жест.

– Но, отец, туда ведь всего несколько минут ходьбы, верно?

Крестьянин спокойно кивнул, словно удивляться тут было нечему.

Тут в разговор вмешался мускулистый парень, вышедший из-за дома, чтобы заняться лошадьми путников:

– Башню видно с той стороны дома. Могу показать.

Тут старик решил продемонстрировать, что он не лишен начисто дара речи, и проговорил сухим, равнодушным тоном:

– Пожалуйста. Смотрите на нее, сколько вам угодно.

С этими словами он вошел в дом. Через открытую дверь Фафхрд и Мышелов успели заметить любопытное личико ребенка, старуху, что-то мешавшую в горшке, и еще одного человека, который, ссутулившись, сидел в кресле перед небольшим очагом.

Через просвет между деревьями верхняя часть башни была хорошо видна. Последние лучи солнца окрасили ее в темно-красный цвет. На глаз до нее было несколько полетов стрелы. Пока друзья рассматривали башню, солнце закатилось, и она превратилась просто в прямоугольный кусок черного камня.

– Она очень старая, – нерешительно проговорил парень. – Я подходил к ней. А отец – тот даже не удосужился хоть раз посмотреть.

– А внутри ты был? – осведомился Мышелов.

Парень поскреб в затылке:

– Не-а. Это ж просто старая развалина. На что она мне?

– Сумерки обещают быть довольно долгими, – заметил Фафхрд; башня, словно магнит, притягивала взгляд его больших зеленых глаз. – Мы успели бы взглянуть на нее поближе.

– Я могу показать дорогу, – предложил парень, – да только мне надо прежде наносить воды.

– Не нужно, мы сами, – ответил Фафхрд. – Ужин скоро?

– Когда взойдут первые звезды.

Оставив на парня лошадей, друзья углубились в лес. Сразу стало гораздо темнее, как будто сумерки уже кончились. Лес оказался несколько гуще, чем они предполагали. Друзьям пришлось обходить заросли дикого винограда и терновника. Над головой то появлялись, то снова исчезали лоскуты бледного неба.

Мышелов позволил Фафхрду идти первым, поскольку его самого начали одолевать всякие странные мысли насчет крестьян. Его воображение никак не могло смириться с тем, что они, поколение за поколением, равнодушно жили своей многотрудной жизнью всего в нескольких шагах от места, которое могло оказаться богатейшей сокровищницей на земле. Это было невероятно. Как могут люди спать рядом с драгоценностями и не мечтать о них? Похоже, они вообще никогда не мечтают.

Словом, двигаясь через лес, Мышелов внезапно и ясно осознал кое-что – и среди прочего, что Фафхрд как-то не слишком торопится; это казалось странным, поскольку варвар обычно чувствовал себя в лесу как дома.

Но наконец за деревьями показалась более плотная тень, и вскоре друзья уже стояли на краю небольшой, усеянной валунами поляны, большую часть которой занимала неуклюжая постройка, так волновавшая их умы. И сразу, даже прежде, чем Мышелов успел подробно рассмотреть башню, в голове у него, один за другим, замелькали вроде бы мелкие, но неприятные вопросы. Не совершили ли они ошибку, оставив лошадей у этих странных крестьян? А вдруг напавшие на них бандиты выследили их и здесь? И не опасно ли входить в заброшенные дома в день Жабы? Может, нужно было взять с собой короткое копье – на случай, если им повстречается леопард? И как знать, возможно козодой, что прокричал где-то слева, предвещает беду?

Сокровищница Ургаана Ангарнджийского выглядела весьма необычно. Главенствовал над нею громадный, немного сплюснутый свод, покоившийся на стенах, образующих восьмигранник. Спереди к ним примыкали два ризалита с куполами поменьше. Между ними темнела высокая прямоугольная дверь. Сама башня как бы росла из задней части главного купола, но не посередине, а несколько сбоку. Стоя в сгущавшихся сумерках, Мышелов лихорадочно пытался сообразить, в чем же заключается необычность здания, и в конце концов решил, что виною всему – его крайняя простота. Никаких колонн, выступающих карнизов или фризов – никаких архитектурных излишеств, ни украшенных черепами, ни без таковых. Если не считать двери да несколько небольших окошек, прорезанных в самых неожиданных местах, дом Ангарнджи представлял собой махину из плотно сбитых темно-серых камней.

Но Фафхрд уже направился вверх по ступенькам, ведущим к двери, и Мышелову ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, хотя на самом деле хотелось получше осмотреться вокруг. Он шел неохотно, и каждый шаг давался ему все с бóльшим трудом. Его прежнее чувство приятного предвкушения исчезло, словно он вдруг провалился в зыбучий песок. Ему показалось, что черный дверной проем раззявился, как громадный беззубый рот. Внезапно Мышелов вздрогнул, увидев, что один зуб во рту все же есть – торчащий из пола кусок чего-то призрачно-белого. Фафхрд наклонился к озадачившему Мышелова предмету.

– Интересно, чей это череп? – безмятежно осведомился северянин.

Мышелов взглянул на череп, на разбросанные вокруг кости, на их обломки. Его тревога стремительно росла, внутри появилось неприятное ощущение, что, когда она достигнет кульминации, что-то произойдет. Как он мог ответить на вопрос Фафхрда? Какою смертью погиб пришедший сюда когда-то человек? Внутри сокровищницы было очень темно. Кажется, в рукописи говорится что-то насчет стражи? Представить трехсотлетнего стражника из плоти и крови было трудновато, однако существуют же на свете вещи бессмертные или почти бессмертные. Мышелов видел, что Фафхрд ни в коей мере не чувствовал предвестий беды и был готов приступить к поискам сокровищ немедленно. Этого следовало избежать любой ценой. Мышелов вспомнил, что северянин терпеть не может змей.

– Камни здесь холодные, сырые, – невинно заметил он. – Самое место для всяких пресмыкающихся.

– Ничего подобного, – сердито огрызнулся Фафхрд. – Готов биться об заклад, что тут нет ни одной змеи. Ведь в записке Ургаана сказано: «Нет грозного стража под каждой стеною» и даже более того: «Не брызжет змея ядовитой слюною».

– Я вовсе не имел в виду, что Ургаан мог оставить здесь сторожевых змей, – пояснил Мышелов, – но заползти сюда какая-нибудь вполне могла. И череп у тебя в руках самый обычный, ведь Ургаан говорит: «Не скалится череп улыбкою злою». Простое вместилище мозгов какого-то путника, имевшего несчастье здесь погибнуть.

– А кто его знает, – разглядывая череп, спокойно проговорил Фафхрд.

– Впрочем, в полной темноте его челюсти вполне могут фосфоресцировать.

Не прошло и минуты, как северянин согласился отложить поиски до рассвета, тем более что сокровищница обнаружена. Череп он аккуратно положил на место.

На обратном пути Мышелов явственно услышал, как внутренний голос шепнул ему: «Очень вовремя. Очень». Ощущение тревоги покинуло его так же внезапно, как пришло, и Мышелов почувствовал себя немного неловко. В результате он запел непристойную балладу собственного сочинения, в которой демоны и прочие сверхъестественные силы высмеивались самым непотребным образом. Фафхрд добродушно подпевал.

Когда друзья добрались до дома, было еще не так темно, как они предполагали. Заглянув к лошадям и убедившись, что о них позаботились, приятели принялись за аппетитную смесь бобов, овсянки и зелени, которую жена крестьянина навалила им в дубовые миски. Запивали все это они молоком из резных, дубовых же кубков. Еда оказалась вполне приличной, домик внутри был чистым и опрятным, несмотря на земляной пол и низкие потолочные балки, под которые Фафхрду все время приходилось подныривать.

Семейство в общей сложности состояло из шести человек – отца, его такой же тощей и высохшей жены, двух сыновей, дочери и все время бормотавшего что-то деда, из-за крайне преклонных лет прикованного к креслу перед очагом. Наибольшее любопытство друзей вызвали двое последних.

Девочка была нескладная, как все подростки, однако в движениях ее голенастых ног и худеньких рук с острыми локтями чувствовалась какая-то дикая жеребячья грация. Она была очень застенчива и, казалось, в любую секунду может выскочить за дверь и кинуться в лес.

Чтобы немного развеселить девочку и завоевать ее доверие, Мышелов принялся показывать фокусы, доставая медяки из ушей изумленного крестьянина и костяные иглы из носа его хихикающей супруги. Он превратил бобы в пуговицы, а те – обратно в бобы, проглотил внушительных размеров вилку, заставил крошечного деревянного человечка отколоть джигу у себя на ладони и вконец смутил кошку, достав у нее изо рта нечто напоминающее мышь.

Старики смотрели во все глаза и улыбались. Маленький мальчуган прямо трясся от восторга. Его сестра тоже внимательно наблюдала за представлением и даже улыбнулась, когда Мышелов преподнес ей добытый из воздуха отличный зеленый платок, однако говорить все еще стеснялась.

Затем Фафхрд проревел несколько матросских песен, чуть не снеся при этом крышу, после чего перешел к еще более соленому репертуару, и старик загукал от удовольствия. Тем временем Мышелов принес из седельной сумки небольшой бурдюк с вином, спрятал его под плащом, а потом волшебным образом наполнил дубовые кубки. Непривычные к столь крепким напиткам крестьяне быстро захмелели, и к тому времени, когда Фафхрд кончил рассказывать ужасающую историю из жизни Крайнего Севера, все уже клевали носом, за исключением девочки и дедули.

Последний посмотрел на веселых искателей приключений – в его по-стариковски водянистых глазах вспыхнул озорной огонек – и пробормотал:

– Вы ребята не промах. Может, и обхитрите зверя.

Но не успели друзья вытянуть из старика хоть какие-нибудь подробности, как взгляд его снова стал пустым, и он захрапел.

Вскоре весь дом уже спал. Фафхрд и Мышелов положили оружие рядом, однако тишину нарушали лишь разнообразные храпы да редкие пощелкивания догорающих углей.

В день Кошки рассвет выдался ясным и свежим. Мышелов сладко, по-кошачьи, потянулся и вдохнул сладкий, напоенный росою воздух. Он чувствовал необычайный прилив радости и готовность действовать. Разве это не его день – день Серого Мышелова, когда ему во всем должна сопутствовать удача?

Его возня разбудила Фафхрда, и они бесшумно выскользнули из домика, стараясь не потревожить крестьян, которые из-за выпитого накануне немного проспали. Друзья освежили лицо и руки росистой травой и навестили лошадей. Затем они пожевали хлеба, запили его холодной колодезной водой, имевшей привкус вина, и стали готовиться к вылазке в башню.

На этот раз они все тщательно продумали. Мышелов запасся молотком и массивным железным ломом – на случай, если придется иметь дело с каменной кладкой, а также проверил, лежат ли в мешке свечи, огниво, клинья, долота и прочие нужные мелочи. Фафхрд позаимствовал из хозяйских инструментов кирку и привесил к поясу свернутую в кольца тонкую прочную веревку. Кроме того, он взял с собой лук со стрелами.

В этот ранний час лес был восхитителен. Над головой у друзей не умолкало птичье пение и щебет; на ветке мелькнул какой-то черный зверек, похожий на белку. Под кустом, усыпанным красными ягодами, суетилась пара бурундуков. То, что вечером казалось тенями, превратилось в прекрасную листву всех оттенков зелени. Приятели не спеша продвигались к цели.

Не успели они углубиться в лес и на полет стрелы, как позади раздался слабый шорох. Он быстро приближался, и вскоре друзья увидели дочь крестьянина. Тяжело дыша, она застыла, одной рукой касаясь ствола дерева, в другой сжимая несколько листочков, готовая убежать при первом же резком движении. Фафхрд и Мышелов стояли совершенно неподвижно, словно перед ними была лань или дриада. Наконец девочка справилась с застенчивостью.

– Вы идете туда? – спросила она, коротко кивнув в направлении сокровищницы. Темно-карие глаза смотрели серьезно.

– Да, туда, – улыбаясь, ответил Фафхрд.

– Не надо. – Девочка быстро покачала головой.

– Но почему, девочка?

Голос Фафхрда звучал нежно и звучно, казался неотъемлемой частью шумов леса. Похоже, он задел какую-то пружинку внутри у его собеседницы, и она почувствовала себя свободнее.

– Потому что я часто наблюдаю за этим домом с опушки, но близко не подхожу. Никогда-никогда. Я говорю себе, что там есть магический круг и я не должна через него переступать. И еще, что внутри дома сидит великан. Странный и страшный великан. – Слова девочки уже лились безудержным потоком. – Он весь серый, как камни, из которых построен дом. Весь серый – и глаза, и волосы, и ногти. И еще у него есть дубинка, большая, как дерево. – Девочка кивнула Фафхрду. – И он ей убивает, всех убивает. Но только если подойдешь близко. Почти каждый день я играю с ним в игру. Делаю вид, что собираюсь переступить через магический круг. А он следит за мной из двери, но так, что мне его не видно, и думает, что я вот-вот переступлю. А я танцую в лесу вокруг дома, и он смотрит на меня через окошки. И я подхожу к кругу все ближе и ближе, все ближе и ближе. Но никогда не переступаю через него. А он страшно сердится и скрежещет зубами, словно камень трется о камень, и весь дом трясется. И тогда я убегаю, далеко-далеко. Но внутрь вы не должны заходить. Ни за что.

Девочка остановилась, словно испугавшись собственной смелости. Глаза ее тревожно устремились на Фафхрда. Казалось, ее тянет к нему. Северянин ответил серьезно, даже без тени насмешки:

– Но ты ведь ни разу не видела серого великана, правда?

– Нет. Он слишком хитрый. Но я говорю себе, что он там, внутри. Я знаю, что он там. Но это ведь не важно, верно? Дедушка тоже знает про него. Когда я была маленькая, мы разговаривали с ним о великане. Дедушка называет его зверем. Но остальные только смеются надо мной, и я молчу.

«Еще один парадокс с этими крестьянами, – внутренне усмехнувшись, подумал Мышелов. – Воображение для них такая редкость, что девочка не колеблясь принимает его за реальность».

– Не беспокойся за нас, девочка. Мы будем следить за твоим серым великаном, – заговорил он, однако голос его прозвучал не столь естественно, как у Фафхрда, а может, просто хуже вписывался в обстановку леса.

– Пожалуйста, не входите внутрь, – еще раз предупредила девочка и стрелой понеслась прочь.

Друзья переглянулись, и на лицах у них заиграли улыбки. Эта неожиданная сказка с непременным великаном-людоедом и очаровательно-наивная рассказчица придали росистому утру новую прелесть. Не проронив ни звука, друзья осторожно зашагали дальше. Оказалось, что они старались двигаться как можно тише не зря: подойдя к поляне на полет брошенного камня, они услышали приглушенные голоса, которые, казалось, о чем-то спорили. Мгновенно спрятав кирку, лом и молоток в кусты, приятели под прикрытием деревьев стали подкрадываться к поляне, всякий раз тщательно выбирая место, куда поставить ногу.

На самом краю поляны стояло с полдюжины коренастых молодцов в черных кольчугах, с луками за спиной и короткими мечами у пояса. В них нетрудно было признать воинов из засады. Двое двинулись в сторону сокровищницы, но их тут же позвали назад. Спор вспыхнул с новой силой.

– Могу поклясться, – неспешно оглядев незнакомцев, зашептал Мышелов, – что вон того рыжего я видел в конюшнях лорда Раннарша. Словом, я угадал. У нас появился соперник.

– Почему они стоят и только показывают на дом? – шепнул Фафхрд. – Может, кто-то из них уже вовсю трудится внутри?

Мышелов покачал головой:

– Вряд ли. Видишь, их ломы, лопаты и прочий инструмент разбросан вокруг? Нет, скорее всего, они ждут кого-то, возможно, главаря. Одни хотят осмотреть дом до его появления, а другие их отговаривают. И я готов поставить собственную голову против кегельного шара, что их главарь – сам Раннарш. Слишком он алчен и подозрителен, чтобы поручить поиск сокровищ своим приспешникам.

– И что нам делать? – шепотом поинтересовался Фафхрд. – Мы не можем проникнуть в дом незаметно, даже если бы это было наилучшим решением. Но оно не из лучших: войдя в дом, мы окажемся в ловушке.

– Меня так и подмывает пустить в дело пращу прямо сейчас и поучить их искусству засады, – угрюмо прищурившись, ответил Мышелов. – Но только в этом случае оставшиеся в живых займут дом и будут сидеть там, пока не подоспеет Раннарш, причем, скорее всего, с подкреплением.

– Мы можем обойти поляну лесом, – немного подумав, проговорил Фафхрд. – Тогда нам удастся незаметно спрятаться за одним из меньших куполов. Таким образом, мы сможем следить за дверью и помешаем им укрыться внутри. А потом я внезапно заговорю с ними и попытаюсь припугнуть, а ты, оставаясь в укрытии, наделаешь шуму, как будто тут с нами еще человек десять.

План показался обоим друзьям вполне приемлемым, и его первую часть они исполнили без запинки. Мышелов присел за малым куполом и разложил вокруг меч, пращу, кинжалы и несколько деревянных палок, приготовившись таким образом поднять шум или вступить в сражение. Затем Фафхрд внезапно вышел вперед, беспечно помахивая луком со стрелой, уже лежавшей на тетиве. Сделал он это настолько непринужденно, что сподвижники Раннарша даже не сразу обратили на него внимание. А когда обратили, то сперва схватились за луки, но тут же передумали, увидев, что этот детина имеет перед ними явное преимущество. Они лишь стояли, бросая на него сердитые, раздраженные взгляды.

– Привет, паршивцы! – начал Фафхрд. – Мы даем вам время только на то, чтобы вы успели испугаться, не больше. Не вздумайте сопротивляться или пробовать скрыться в лесу. Вокруг поляны мои люди. Стоит мне дать знак, и они утыкают вас стрелами.

Тем временем Мышелов принялся артистически изображать тихий разговор нескольких человек, который становился все громче и громче. Мгновенно меняя высоту и тембр своего голоса и заставляя его отражаться эхом то от стены дома, то от леса, он создавал полную иллюзию, что неподалеку расположилась целая группа кровожадных лучников. Грозные возгласы: «Ну что, стреляем?» – «Ты берешь рыжего». – «Целься в живот, это самое верное» – и им подобные раздавались то из одного места, то из другого, и в результате Фафхрду с большим трудом удавалось сдержать смех, глядя на удрученных головорезов, которые лишь испуганно озирались. Но тут всю его веселость как рукой сняло: только присмиревшие разбойники начали медленно отходить, как выпущенная из леса стрела просвистела у него над головой.

– Проклятая ветка! – гортанно воскликнул кто-то, и Мышелов узнал голос лорда Раннарша, который немедленно стал отдавать приказания: – Хватайте их, остолопы! Вас надули! Их только двое! Хватайте же!

Фафхрд проворно повернулся и выстрелил на голос, но не попал. Тогда он нырнул за купол, и они с Мышеловом бросились к лесу.

Шестеро головорезов, мудро рассудив, что атака с мечами наголо была бы проявлением чрезмерного героизма, последовали их примеру, на бегу доставая из-за спины луки. Один из них, не добежав до укрытия, обернулся и натянул тетиву. Это была ошибка. Шарик из пращи Мышелова угодил ему прямо в лоб, лучник рухнул на землю и больше уже не двигался.

После его падения на поляне долгое время слышались лишь крики птиц – порою настоящие, порою сымитированные Фафхрдом и Мышеловом, которые таким манером переговаривались друг с другом. Условия этого смертельного состязания были вполне очевидны. Как только оно началось, никто из его участников не мог осмелиться выйти на поляну, чтобы не стать превосходной мишенью, причем Мышелов был уверен, что ни один из оставшихся в живых пятерых разбойников не укрылся в доме. Кроме того, ни одна из противоборствующих сторон не хотела терять из виду дверь, чтобы не позволить противнику занять выгодное положение на верхушке башни, если внутри, разумеется, имелась хоть какая-то лестница. Поэтому все боевые действия свелись к тому, что и те и другие перемещались у края поляны, часто присаживаясь в подходящем местечке и выжидая, что враг обнаружит себя и в него можно будет выстрелить.

Покружив шагах в двадцати от места, где скрылись вражеские лучники, Фафхрд и Мышелов решили придерживаться выжидательной тактики. Оказалось, что терпением они превосходят своих противников. После десяти минут напряженнейшего ожидания, когда каждый стручок вдруг стал удивительно напоминать наконечник стрелы, Фафхрду удалось прострелить рыжеволосому негодяю горло – как раз в тот миг, когда тот уже натягивал лук, целясь в Мышелова. Теперь у Раннарша осталось четверо подручных. Двое друзей тут же изменили тактику и разделились: Мышелов стал поспешно обходить сокровищницу кругом, а Фафхрд подался глубже в лес, насколько позволяла обстановка.

Люди Раннарша, по-видимому, решили действовать так же, потому что вскоре Мышелов чуть ли не нос к носу столкнулся с бандитом со шрамом на лице, который передвигался тоже совершенно бесшумно. На таком близком расстоянии и лук и праща были бесполезны – если их применять по прямому назначению. Поэтому человек со шрамом, недолго думая, решил ткнуть зазубренной стрелой Мышелову в глаз. Тот уклонился и, перехватив пращу, оглушил противника ее роговой ручкой, так что тот свалился без чувств. Затем он отошел на несколько шагов и, воздав благодарность дню Кошки за то, что врагов оказалось не двое, избрал деревья как более безопасный, хоть и медленный способ передвижения. Держась на средней высоте, он с уверенностью канатоходца побежал по ветвям, прыгая, только когда это было необходимо, и выбирая дорогу таким образом, чтобы иметь несколько путей к отступлению.

Он уже на три четверти обошел таким манером поляну, как вдруг услышал впереди звон мечей. Поспешив на этот звук, он вскоре уже наблюдал сверху за разыгравшейся внизу весьма милой баталией. Прислонясь спиной к толстому дубу, Фафхрд размахивал своим громадным мечом, сдерживая натиск двух подручных Раннарша, мечи у которых были короче. Северянин попал в хороший переплет и понимал это. Он знал древние саги о героях, которые с помощью одного меча могли одолеть четверых противников, а то и больше. Знал он и то, что все это вранье, если противники героя умели сносно владеть оружием.

А люди Раннарша были опытными бойцами. Они нападали осторожно, но зато непрерывно, держа мечи перед собой и широко ими не размахивая. Дыхание уже со свистом вырывалось у них из глотки, но держались они уверенно, зная, что северянин не решится броситься на одного из них, потому что подставит себя в таком случае под удар второго. Они маневрировали, чтобы напасть на него одновременно с двух сторон.

Фафхрду оставалось лишь молниеносно менять позицию и нападать на ближайшего соперника, пока второй не приблизился. Таким образом, ему удавалось удерживать их друг подле друга и отражать атаки быстрыми ложными выпадами и широкими поперечными ударами. На лице у северянина выступил пот, из царапины на левом бедре сочилась кровь. Из оскаленного в жуткой улыбке рта время от времени вырывались грязные ругательства.

Мгновенно оценив ситуацию, Мышелов быстро спустился на нижнюю ветку и застыл, целясь кинжалом в спину одного из противников Фафхрда. Стоял он, однако, очень близко к толстому стволу, из-за которого вдруг мелькнула мозолистая рука, вооруженная коротким мечом. Оказывается, одному из людей Раннарша тоже пришло в голову перемещаться вокруг поляны по деревьям. К счастью для Мышелова, его противник не уперся как следует ногами в ветку, и поэтому его удар был хоть и точен, но недостаточно быстр. Человечку в сером удалось уйти от него, спрыгнув вниз.

И тут он удивил противника незамысловатым акробатическим трюком. До земли он не долетел, понимая, что, стоя на ней, окажется беззащитным перед человеком на дереве. Вместо этого он схватился руками за ветку, на которой за секунду до этого стоял, ловко взлетел на нее снова и схватился с противником врукопашную. Придерживаясь за дерево то одной рукой, то другой, враги пытались пронзить сопернику горло, одновременно нанося удары локтями и коленями, как только для этого представлялась малейшая возможность. При первой же ошибке они уронили и меч и кинжал, причем первый воткнулся в землю точно между двумя разбойниками, которые так удивились, что очередная атака Фафхрда чуть было не достигла цели.

Раскачиваясь почти на самом конце ветки, Мышелов и его противник почти не причиняли друг другу вреда, потому что главной их заботой было сохранить равновесие. В конце концов оба соскользнули с ветки и повисли, вцепившись в нее руками. Тяжело пыхтящий бандит яростно пнул Мышелова, однако тот увернулся и обеими ногами изо всех сил заехал ему под дых. Неудачливый вассал Раннарша рухнул на землю и от встряски окончательно лишился чувств.

Между тем один из противников Фафхрда прибегнул к уловке, которая вполне могла увенчаться успехом. Когда его сотоварищ стал в очередной раз яростно наступать на Фафхрда, он бросился к торчащему из земли мечу, намереваясь метнуть его в северянина как дротик. Но Фафхрд, чья невероятная выносливость давала ему преимущество в скорости, разгадал маневр и провел блистательную контратаку на первого соперника. Молниеносно сделав ложный выпад в живот, он режущим ударом раскроил ему грудь от глотки до пупа. Затем, крутанувшись, он выбил оба меча из рук второго противника, который лишь изумленно взглянул на него, сел, задыхаясь, на землю и выдавил лишь одно слово: «Пощади!»

И тут Мышелов легко спрыгнул вниз – словно с неба свалился. Фафхрд по инерции занес меч для бокового удара, потом уставился на Мышелова и смотрел на него так долго, что сидящий на земле боец успел трижды глотнуть ртом воздух. Затем северянин начал смеяться, и постепенно судорожное хихиканье превратилось в громовые раскаты хохота. Это был смех, в котором Фафхрд дал выход и яростному безумию битвы, и облегчению оттого, что неминуемая гибель прошла стороной.

– Клянусь Глаггерком и Косом! – ревел Фафхрд. – Клянусь Бегемотом! Клянусь Стылыми пустошами и кишками Красного божества! Ой, не могу! – И снова неистовый хохот огласил лес. – Клянусь Китом-Убийцей, Ледовой Женщиной и ее отродьем!

Но все же постепенно смех его стал стихать. Фафхрд потер ладонью лоб, и лицо его вдруг стало совершенно серьезным. Опустившись на колени перед только что убитым им человеком, он выпрямил ему руки и ноги, закрыл глаза и разрыдался с таким достоинством, что это выглядело бы нелепостью и лицемерием у кого угодно, но только не у варвара.

Реакция же Мышелова была далеко не такой однозначной. С некоторой иронией прислушавшись к себе, он ощутил тревогу; кроме того, его слегка подташнивало. Он понимал Фафхрда, но знал, что сам он прочувствует все до конца далеко не сразу, а пока его ощущения будут приглушенными, вроде как мертвыми. Мышелов с беспокойством оглянулся, опасаясь, что чья-нибудь атака, пусть даже слабая, застанет друга врасплох. Затем пересчитал противников. Да, с шестерыми соратниками Раннарша все ясно. Но где же сам Раннарш? Мышелов запустил руку в мешок, чтобы убедиться, что все его талисманы и амулеты при нем. Губы его быстро зашевелились: он решил прочесть несколько молитв и заговоров. Но праща тем не менее была у него наготове, а глаза зорко смотрели по сторонам.

Из густых зарослей кустарника послышалось тяжелое дыхание – это начал приходить в чувство человек, которого Мышелов столкнул с дерева. Обезоруженный Фафхрдом боец, пепельно-бледный не столько от страха, сколько от усталости, сидя повернулся в сторону леса. Мышелов беспечно взглянул на него и мимоходом отметил, что железный шишак забавно съехал парню на самый нос. Между тем человек в кустах задышал ровнее. Почти одновременно оба поднялись на ноги и заковыляли вглубь чащи.

Мышелов слушал, как они идут, оступаясь и натыкаясь на деревья. Он был уверен, что теперь их опасаться нечего. Эти – не вернутся. И тут лицо его озарилось легкой улыбкой: он услышал, что к уходящим присоединился третий. Это Раннарш, подумал Мышелов, человек с малодушным сердцем, неспособный выстоять в одиночку. Ему не пришло в голову, что третьим мог быть разбойник, которого он оглушил ручкой пращи.

Предпочитая, как правило, доделывать все до конца, Мышелов лениво прошел вслед за ними на два полета стрелы. Потерять их след было невозможно: тут сломанные кусты, там обрывки одежды на колючках терновника. След кратчайшим путем удалялся от поляны. Удовлетворившись увиденным, Мышелов вернулся, прихватив по пути молоток, кирку и лом.

Когда он подошел, Фафхрд перевязывал поцарапанное бедро. Исчерпав весь диапазон чувств, северянин вновь стал самим собой. Покойник, которого он только что так трогательно оплакивал, теперь стал для него просто-напросто пищей для жуков и птиц. Для Мышелова же он продолжал оставаться чем-то пугающим и крайне неприятным.

– Ну что, вернемся к нашим прерванным занятиям? – осведомился Мышелов.

Фафхрд деловито кивнул и поднялся на ноги. Друзья вместе вступили на усеянную камнями поляну и удивились, как мало времени заняла схватка. Солнце, правда, поднялось немного выше, но в воздухе еще пахло утром. Роса до сих пор не высохла. Массивная, безликая сокровищница Ургаана Ангарнджийского выглядела нелепо, но внушительно.

– Дочь крестьянина, сама того не подозревая, дала нам правильные наставления, – с улыбкой заметил Мышелов. – Мы же играли в ее игру – ходили вокруг поляны, не заступая за магический круг, верно?

Сегодня сокровищница не страшила его. Он вспомнил свое вчерашнее смятение, но понять его причины был не в силах. Сама мысль о каком-то страже казалась ему смешной. Присутствию в дверях скелета можно найти тысячу объяснений.

Поэтому теперь Мышелов проскользнул в сокровищницу перед Фафхрдом и разочарованно осмотрелся: никакой мебели, стены такие же голые и лишенные каких бы то ни было украшений, как и снаружи. Просто большая, низкая комната. Двери в боковых стенах вели под меньшие купола, впереди угадывался коридор и лестница в верхнюю часть главного свода.

Мельком взглянув на череп и обломки скелета, Мышелов направился к лестнице.

– Наш документ, – обратился он к Фафхрду, который уже успел его нагнать, – гласит, что сокровище лежит под замковым камнем главного купола. Стало быть, надо искать в комнате или комнатах второго этажа.

– Правильно, – оглядываясь по сторонам, согласился Фафхрд. – Но мне интересно, Мышелов, для чего первоначально служил весь этот дом? Странно, ведь выходит, что человек, построивший здание только для того, чтобы спрятать в нем сокровища, сам же трубит об этом на весь мир. Как ты полагаешь, может, здесь был храм?

Внезапно Мышелов, издав какой-то шипящий звук, отпрянул назад. На нижних ступеньках лестницы лежал еще один скелет, почти целый, только верхняя половина черепа была снесена и белела обломанными краями.

– Хозяева дома крайне стары и неприлично голы, – прошипел Мышелов, сердясь на себя за собственный испуг.

Взбежав по ступеням, он принялся рассматривать страшную находку. Своим острым взглядом он разглядел кое-что, кроме костей: ржавый кинжал, потускневшее золотое кольцо на пальцевой кости, пригоршню роговых пуговиц и тонкий, позеленевший от времени медный цилиндр. Последняя находка заинтересовала его. Он вырвал цилиндр из скрюченных пальцев, и кости с сухим стуком посыпались на ступеньку. Подцепив крышку цилиндра кончиком кинжала, Мышелов вытряхнул из него свернутый в трубочку листок древнего пергамента, осторожно развернул его, и они с Фафхрдом, повернувшись к свету, проникавшему с лестничной площадки, принялись читать написанные красными чернилами убористые строчки.

«Мне принадлежит тайное сокровище. Есть у меня и медь, и хрусталь, и кроваво-красный янтарь. Изумруды и рубины, за которые даже демоны затеяли бы между собой войну, и бриллиант величиною с человеческий череп. Но никто не видел их, кроме меня. Я, Ургаан Ангарнджийский, презираю лесть и зависть глупцов. Для своих драгоценностей построил я в укромном месте достойную сокровищницу. Там, спрятанные под замковым камнем, они могут мирно спать, пока не исчезнут и земля, и небо. В сутках езды от деревни Сорив, в долине с двумя двугорбыми холмами стоит этот дом, увенчанный тремя куполами и башней. Он пуст. Любой глупец может войти в него. Пусть попробует. Мне до него нет дела».

– Кое-какие различия в подробностях есть, – пробормотал Мышелов, – но текст звучит примерно так же, как и в нашем описании.

– Нет, это явно писал какой-то сумасшедший, – нахмурился Фафхрд. – А если нет, то почему же он надежно запрятал свои сокровища, а потом оставил подробные указания, где их найти?

– Мы с тобой думали, что наш документ оставлен на всякий случай или по оплошности, – задумчиво проговорил Мышелов. – Но откуда тогда появился второй?

Погруженный в размышления, он сделал шаг вверх по лестнице и увидел еще один череп, скалящийся из темного угла. На сей раз Мышелов не оторопел, но зато почувствовал себя как муха, которая запуталась в паутине и видит вокруг высосанные до последней капельки качающиеся тела своих товарок. Он затараторил:

– Если бы мы были правы, то не было бы трех, четырех, а может, и дюжины подобных писем. Но, как мы видим, здесь побывали и другие искатели сокровищ, значит и у них были какие-то письменные указания? Пусть Ургаан Ангарнджийский был сумасшедшим, но он намеренно заманивал сюда людей. Очевидно одно: в этом доме скрыта – или была скрыта – какая-то смертельная ловушка. Или какой-то страж, гигантский зверь к примеру. Не исключено, что сами эти камни источают яд. А может, стоит задеть за незаметную пружину, и из прорезей в стенах вылетят смертоносные мечи, а потом спрячутся назад.

– Вряд ли, – возразил Фафхрд. – Эти люди погибли от ударов чудовищной силы. Ребра и позвоночник первого буквально размозжены. Второму снесли полчерепа. А там лежит и третий. Смотри! У него раздроблены кости ног!

Мышелов хотел было что-то ответить, но неожиданно расплылся в улыбке. Он понял, к какому выводу непроизвольно вели умозаключения Фафхрда, и вывод этот был просто смехотворен. Кто может наносить удары чудовищной силы? Кто, если не серый великан, о котором рассказала им крестьянская девчушка? Серый великан, вдвое выше обычного человека, вооруженный громадной каменной дубинкой, великан, место которому лишь в сказках и фантазиях.

Фафхрд улыбнулся Мышелову в ответ. Похоже, они напридумывали черт-те что на пустом месте. Конечно, скелеты наводят на размышления, но разве это не просто останки людей, умерших много-много лет и даже веков назад? Какой страж будет ждать три столетия? Да за такой срок даже демон выйдет из терпения! К тому же демонов не бывает вовсе. И нечего раньше времени перебирать всякие замшелые страхи и ужасы, которые давно превратились в прах. На самом деле, решил Фафхрд, все достаточно просто. Они пришли в заброшенный дом, чтобы выяснить, спрятаны в нем сокровища или нет.

Сойдясь на этом, друзья начали подниматься по лестнице, которая вела в менее освещенную часть дома Ангарнджи. Несмотря на уверенность, они двигались весьма осторожно, пристально вглядываясь в тени, темневшие впереди. И правильно.

Едва они встали на верхнюю ступеньку, как из мрака вылетела стальная молния. Она задела Мышелова по плечу, и он резко обернулся. Тут же раздался звон стали о каменный пол. Охваченный одновременно гневом и страхом, Мышелов пригнулся и бросился в дверь, откуда был брошен клинок, прямо навстречу опасности, от кого бы та ни исходила.

– Ах ты, склизкопузый червяк! Так ты еще кидаешься в темноте кинжалами? – услышал Фафхрд гневный голос Мышелова и тоже бросился в дверь.

У стены, съежившись, стоял лорд Раннарш: его пышный охотничий наряд был растрепан и весь в пыли, черные волнистые волосы откинуты назад, жестокое, но красивое лицо превратилось в бледную маску ненависти и крайнего ужаса. На несколько мгновений это последнее чувство, похоже, взяло верх, но, как ни странно, направлено оно было не на людей, которых он только что пытался убить, а на что-то другое, невидимое.

– О боги! – вскричал он. – Дайте мне выйти отсюда! Сокровище ваше, только выпустите меня, иначе я обречен. Оно играет со мной, как кошка с мышью. Это невыносимо, невыносимо!

– Ах, теперь мы запели по-другому? – рявкнул Мышелов. – Сперва мечем кинжалы, потом в панике умоляем?

– Это все грязные трусливые увертки, – добавил Фафхрд. – Сам спрятался в безопасное местечко, а его вассалы храбро погибли.

– Безопасное? Ты говоришь, безопасное? О боги!

Раннарш уже почти визжал. И тут выражение его искаженного лица немного изменилось. Нет, ужаса в нем было не меньше, если даже не больше. Но сквозь этот ужас проступил стыд – стыд оттого, что он так низко пал в глазах этих двух мошенников. Губы лорда скривились, обнажив стиснутые зубы. Левая рука вытянулась в жесте мольбы.

– О пощадите, пощадите меня! – жалобно воскликнул он, выхватил правой рукой из-за пояса второй кинжал и снизу метнул его в Фафхрда.

Северянин отбил клинок неуловимым движением ладони и решительно заявил:

– Он твой, Мышелов. Убей его.

Это было похоже на сцену, которая разыгрывается, когда кот загоняет мышь в угол. Лорд Раннарш выхватил из золоченых ножен сверкающий меч и кинулся вперед, размахивая им как одержимый. Мышелов чуть отступил, и его тонкий клинок замелькал в контратаке, с виду не слишком решительной, но на самом деле смертоносной. Раннаршу пришлось сдержать свое рвение и остановиться. Меч Мышелова двигался столь стремительно, что, казалось, ткал вокруг противника паутину из стали. Затем Мышелов сделал три выпада подряд. От первого удара его меч согнулся чуть ли не пополам, угодив в спрятанную под одеждой Раннарша кольчугу. Вторым ударом Мышелов пронзил ему живот, третьим – шею. Задыхаясь и давясь кровью, лорд Раннарш рухнул на пол, судорожно вцепился пальцами в горло и испустил дух.

– Бесславный конец, – мрачно заметил Фафхрд, – хотя с ним обошлись по чести, чего он не заслуживал; правда, мечом мерзавец владел неплохо. Мышелов, не нравится мне это убийство, хотя Раннарш, бесспорно, сам во всем виноват.

Вытирая свой меч о бедро поверженного противника, Мышелов догадался, что имел в виду Фафхрд. От победы он ощущал не радость, а лишь холодное, тошнотворное омерзение. Еще миг назад он был вне себя от ярости, но теперь гнев покинул его. Стянув с себя серую куртку, Мышелов осмотрел рану на плече. Из нее еще сочилась кровь, сбегая вниз по руке.

– Лорд Раннарш не был трусом, – медленно проговорил он. – Он убил себя, вернее, дал убить, потому что мы видели его испуг и слышали, как он вопил от страха.

Едва Мышелов произнес эти слова, как невероятный ужас ледяным панцирем сковал сердца обоих друзей. Казалось, страх перешел к ним в наследство от лорда Раннарша. И что-то сверхъестественное было в том, что у друзей не было и тени предчувствия, ни намека на его приближение. Страх не возник, как обычно это бывает, в виде слабых ростков, которые постепенно становились все больше и больше. Он нахлынул внезапно, мгновенно парализовал и ошеломил друзей. Хуже того, для него не было никакой видимой причины. Еще секунду назад друзья равнодушно смотрели на скрюченный труп лорда Раннарша, и вдруг ноги у них подкосились, внутри все похолодело, по спине побежали мурашки, зубы застучали, сердца неистово заколотились, а волосы поднялись дыбом.

Фафхрд чувствовал себя так, словно неожиданно попал в отверстую пасть гигантской змеи. Его разум варвара был потрясен до самых глубин. В голову ему пришли мысли о мрачном боге Косе, скитающемся среди ледяного молчания Стылых пустошей, о тайном могуществе Судьбы и Случая и об их играх, ставка в которых – кровь человека и его разум. Он гнал от себя эти мысли, но леденящий ужас словно выкристаллизовывал их, и они снежными хлопьями заносили его сознание.

Постепенно ему все же удалось справиться с дрожью в ногах и сведенными судорогой мышцами. Он медленно, словно в кошмарном сне, огляделся, внимательно рассматривая каждую подробность окружения. Комната, в которой они находились, имела полукруглую форму и занимала половинку главного купола. Свет в нее проникал через два маленьких окошка, прорезанные высоко в потолке.

Внутренний голос непрерывно твердил: «Не делай резких движений. Осторожно. И главное, не беги. Другие побежали, оттого-то их и настигла столь быстрая смерть. Не спеши. Не спеши».

И тут Фафхрд обратил внимание на лицо Мышелова. На нем был написан точно такой же ужас. Интересно, подумал Фафхрд, сколько это еще продлится, как долго он сумеет держать себя в руках, чтобы не убежать отсюда сломя голову, как долго он сумеет бороться с ощущением, что какая-то громадная невидимая лапа тянется к нему неумолимо, пядь за пядью.

В нижней комнате послышался тихий звук шагов. Размеренных, неторопливых шагов. Вот кто-то прошел по коридору. Вот начал подниматься по лестнице. Вот миновал площадку и теперь двинулся дальше, вверх по ступеням.

Вошедший в комнату человек был высок, худощав, стар и тщедушен. На высокий лоб свисали редкие пряди иссиня-черных волос. Над впалыми щеками торчали высокие скулы, восковая кожа туго обтягивала короткий нос. В глубоко запавших глазах горел огонь фанатизма. Одет он был в простой монашеский балахон без рукавов. На веревке, которой он был перепоясан, висел кошель.

Устремив взор на Фафхрда и Серого Мышелова, человек проговорил замогильным голосом:

– Приветствую вас, жестокие люди.

Затем он с неудовольствием посмотрел на труп Раннарша:

– Здесь снова пролилась кровь. Это скверно.

С этими словами костлявым пальцем левой руки он нарисовал в воздухе причудливый тройной квадрат, священный знак Великого Божества.

– Молчите, – бесстрастно и монотонно продолжал он, – цель ваша мне известна. Вы явились, чтобы взять спрятанные в этом доме сокровища. Многие пытались сделать это. Но их постигла неудача. Постигнет она и вас. А мне никакие сокровища не нужны. Сорок лет я живу на черством хлебе и воде, посвятив свой дух Великому Божеству. – Старик опять начертал замысловатый знак. – Самоцветы и украшения этого мира, равно как драгоценности и безделушки мира демонов, не способны ввести меня во искушение или совратить. А цель моего прихода сюда – уничтожение зла. Я, – тут он прикоснулся рукою к груди, – Арвлан Ангарнджийский, девятый прямой потомок Ургаана Ангарнджийского. Я всегда это знал и сокрушался об этом, ибо Ургаан Ангарнджийский был злой человек. Но лишь две недели назад, в день Паука, я обнаружил в древних документах, что Ургаан построил этот дом, дабы он вечно служил ловушкой для неблагоразумных и дерзких. Он оставил здесь стража, и страж этот до сих пор на посту. Хитроумен был мой проклятый предок Ургаан, хитроумен и злобен. Самым искусным архитектором во всем Ланкмаре был Ургаан, человек, умудренный в обработке камня и геометрических науках. Но он насмехался над Великим Божеством. Он стремился войти в сношение со злыми силами. Он совершил сделку с демонами и получил от них неслыханные сокровища. Но они оказались ни к чему. В стремлении к богатству, знаниям и могуществу он утратил способность к радости и даже вожделению. Поэтому он спрятал свои сокровища, однако сделал это таким образом, чтобы они непрестанно несли миру зло, – точно так же как, по его мнению, многие мужчины и одна гордая и высокомерная женщина, жестокая и бездушная, как этот храм, причинили зло ему самому. Моя цель и мое право – уничтожить зло, порожденное Ургааном. Не пытайтесь разубедить меня, иначе проклятие падет на ваши головы. А причинить вред мне не может никто. Великое Божество простерло надо мною свою длань, готовую отвести любую опасность, которая будет угрожать его преданному слуге. Молчите, жестокие люди! Я пришел, чтобы уничтожить сокровища Ургаана Ангарнджийского.

С этими словами изможденный монах размеренной поступью, словно привидение, двинулся вперед и скрылся за узкой дверью, которая вела в переднюю часть главного купола.

Фафхрд смотрел ему вслед своими широко раскрытыми зеленоватыми глазами, не испытывая ни малейшего желания пойти за ним или хоть как-то вмешаться. Ужас не оставил его, но принял несколько иное направление, Фафхрд по-прежнему ощущал страшную опасность, но, казалось, теперь она угрожает не лично ему.

Тем временем в голову Мышелову пришла забавная мысль. Ему показалось, что только что он видел не почтенного старца святой жизни, а смутное отражение умершего столетия назад Ургаана Ангарнджийского. Несомненно, Ургаан имел такой же высокий лоб, отличался такой же затаенной гордостью и повелительными манерами. И эти пряди по-юношески черных волос, которые так плохо сочетались с изможденным лицом старца, тоже казались деталью портрета, всплывшего из прошлого. Портрета туманного и искаженного временем, однако сохранившего в себе кое-что от силы и индивидуальности оригинала.

Друзья услышали, как монах прошел по соседней комнате. Потом на дюжину ударов сердца наступила мертвая тишина. Затем пол у них под ногами слегка задрожал, как будто началось землетрясение или к дому подошел какой-то великан. В соседней комнате послышался прерывистый крик, оборвавшийся после сильнейшего удара, от которого друзья даже пошатнулись. И вновь наступила мертвая тишина.

Фафхрд и Мышелов в полнейшем изумлении переглянулись: их поразило не столько услышанное, сколько то обстоятельство, что сразу после удара весь их ужас как рукой сняло. Выхватив мечи, они бросились в соседнюю комнату.

Она представляла собой точную копию той, в которой они только что находились, только здесь в куполе было прорезано не два окошка, а три, одно у самого пола. И дверь в ней была лишь одна – та, через которую они вошли, а кроме нее, лишь плотно подогнанные друг к другу камни – пол, стены и полукруглый потолок.

У центральной стены, разделявшей купол на две половинки, лежало тело монаха. Только вот слово «лежало» тут было не совсем уместно. Его левое плечо и грудь были превращены буквально в кашу. Мертвец плавал в луже крови.

Фафхрд и Мышелов принялись лихорадочно искать взглядом еще кого-нибудь, кто, кроме них самих и убитого, находился бы в комнате, – но тщетно: никого, даже мельчайшей мошки не было видно в облаке пыли, висевшей в узких солнечных лучах, проникавших через окна. Напрасно их разгулявшееся воображение пыталось нарисовать существо, нанесшее столь сокрушительный удар и скрывшееся через одно из крошечных окошек. Быть может, гигантская змея с головой из гранита?..

Рядом с покойником из стены чуть выдавался камень фута два в поперечнике. Древнеланкмарскими иероглифами на нем было ясно выгравировано: «Здесь лежит сокровище Ургаана Ангарнджийского».

Увидев этот камень, двое искателей приключений словно получили пощечину. В них вновь всколыхнулись их упрямство и безрассудная решимость. Рядом лежит размозженный труп старика? Ну и что? У них есть мечи! Они получили доказательство, что в сокровищнице таится какой-то безжалостный страж? Ну и что? Они могут за себя постоять! Убежать и оставить нетронутым этот камень со столь оскорбительно вызывающей надписью? Ну нет! Лучше они попадут прямиком в невонский ад – Кос и Бегемот тому свидетелями!

Фафхрд побежал за киркой и другими инструментами, брошенными на лестнице, когда лорд Раннарш в первый раз метнул кинжал. Мышелов тем временем принялся внимательно осматривать выступающий камень. Вокруг него виднелись довольно широкие щели, заполненные каким-то темным смолистым составом. Постучав по камню навершием меча, Мышелов услышал глухой звук. Он прикинул, что в этом месте стена имеет толщину футов шесть – вполне достаточно, чтобы устроить в ней тайник. Мышелов для пробы стал простукивать стену по обеим сторонам от камня, но глухой звук довольно скоро пропадал. Очевидно, полость была не такой уж большой. Он обратил внимание, что швы между другими камнями были совсем тонкие, без каких-либо следов раствора. Он даже не был уверен, что они настоящие, – может, просто канавки, выдолбленные в гладком камне. Но все же это казалось маловероятным. Мышелов слышал, что Фафхрд вернулся, однако продолжал осмотр.

Мышелов чувствовал себя странно. Непреклонная решимость добраться до сокровищ заглушала все другие чувства. Необъяснимое и столь внезапное исчезновение страха парализовало какую-то часть его рассудка, словно для того, чтобы не давать волю мыслям, пока он не увидит содержимого тайника с сокровищами. Он старался занять ум конкретными подробностями, но никаких выводов не делал.

Спокойствие создало иллюзию безопасности, по крайней мере кратковременной. Опыт смутно подсказывал ему, что страж, кем бы он ни был, который раздавил монаха и играл в кошки-мышки с Раннаршем и с ними самими, не нанесет удар, предварительно не вселив ужас в свои жертвы.

Фафхрд ощущал примерно то же самое, только был настроен еще решительнее и хотел разгадать загадку камня с надписью во что бы то ни стало.

С помощью долота и молотка приятели набросились на широкие пазы, обрамляющие камень. Темное смолистое вещество извлекалось довольно легко – сперва твердыми кусками, потом слегка тягучими полосками. Когда они углубились на палец, Фафхрд вставил в трещину лом и чуть сдвинул камень с места. Это позволило Мышелову проковырять трещину с одной стороны поглубже. Затем Фафхрд сдвинул камень в другую сторону. Так они и трудились – то сдвигая камень ломом, то углубляя щель.

Работая, друзья старались сосредоточиться на каждой малейшей детали, гоня от себя призрак человека, умершего более двух веков назад. Человека с высоким лбом, запавшими щеками и коротким носом – если, конечно, погибший был типичным представителем рода Ангарнджи. Человека, добывшего несметные богатства, спрятавшего их от людей и не искавшего в них славы или выгоды. Того, кто заявил, что презирает завистливых глупцов, но тем не менее написал вызывающе убористые красные строчки, чтобы сообщить глупцам о сокровище и пробудить в них зависть. Того, кто, казалось, тянулся к ним из пропыленных веков, словно паук из потустороннего мира, ткущий паутину, чтобы поймать муху.

А между тем, как сказал монах, он был искусным архитектором. Был ли способен этот архитектор создать каменный автомат в два человеческих роста? Автомат из серого камня с громадной дубинкой? Мог ли он создать для него потайное укрытие, из которого тот выходил бы, убивал и возвращался назад? Нет, все это ребячество, нечего об этом и думать! Нужно сосредоточиться на работе. Посмотреть, что лежит за камнем с надписью. А раздумья оставить на потом.

Камень все лучше и лучше поддавался давлению лома. Скоро его можно будет зацепить как следует и вытащить из стены.

Между тем у Мышелова начало появляться новое чувство, и это был не страх, а чисто физическое отвращение. Воздух, которым он дышал, начал казаться ему густым и мерзким. Ему стала противна липкая смесь, извлекаемая из трещин и теперь напоминавшая чисто воображаемые вещества, такие как драконий навоз или застывшая рвота бегемота. Он старался не прикасаться к ней пальцами и отшвыривал ногой падавшие на пол кусочки. Отвратительное, тошнотворное ощущение стало невыносимым.

Мышелов пытался ему сопротивляться, но с таким же успехом он мог бы пытаться подавить приступ морской болезни, на которую, кстати сказать, новое ощущение было чем-то похоже. У него появилась неприятная дурнота. Рот был полон слюны. На лбу выступили капельки пота, предшественника тошноты. Фафхрд, похоже, ничего не испытывал, и Мышелову не хотелось говорить ему о своих ощущениях – они были нелепы и неуместны, тем более что не сопровождались страхом или испугом. В конце концов те же чувства стал вызывать в нем и камень, наполняя его, казалось, беспричинным, но тем не менее нестерпимым отвращением. Больше он вынести не мог. С извиняющимся видом слегка кивнув Фафхрду, Мышелов подошел к низкому окну глотнуть свежего воздуха.

Это мало чему помогло. Мышелов высунул голову из окошка и глубоко вдохнул. Из-за невероятной дурноты его разум воспринимал все отстраненно, окружающее казалось ему очень далеким. Поэтому, когда Мышелов увидел стоящую посреди поляны крестьянскую девочку, до него далеко не сразу дошло, насколько это важно. А когда он осознал это, дурнота частично прошла, во всяком случае он сумел подавить ее и с растущим любопытством стал смотреть на девочку.

Лицо ее было белым, кулачки сжаты, руки висели вдоль тела. Даже с такого расстояния Мышелов смог различить ужас и вместе с тем решимость, с которыми она уставилась на дверь сокровищницы. Она явно заставляла себя приблизиться к ней, делая один судорожный шажок за другим, словно ей всякий раз приходилось собираться с духом. Внезапно Мышелов испугался, но не за себя, а за девчушку. Она явно испытывала невыразимый ужас и все же шла, бросая вызов ее «непонятному страшному серому великану», – и все это ради него и Фафхрда. Любой ценой, подумал Мышелов, ей нужно помешать приблизиться к сокровищнице. Нельзя, чтобы девочка еще хоть миг испытывала столь сильный страх.

От невероятной дурноты голова у Мышелова работала неважно, но он знал, что должен сделать. На трясущихся ногах он бросился к лестнице, махнув Фафхрду рукой. Покидая комнату, он случайно поднял взгляд и отметил, что с потолком происходит нечто необычное. Но что это такое, понял далеко не сразу.

Фафхрд не обращал внимания ни на перемещения Мышелова, ни тем более на его жесты. Камень постепенно поддавался его усилиям. Чуть раньше Фафхрд тоже почувствовал легкую дурноту, но, по-видимому, благодаря его сосредоточенности она ему особенно не докучала. А теперь все свое внимание он сконцентрировал на камне. Непрестанно работая ломом, он уже вытащил его из стены на ширину ладони. Потом, сжав камень своими мощными руками, он принялся раскачивать его из стороны в сторону и одновременно тянуть на себя. Темное липкое вещество держало крепко, однако с каждым рывком камень немного подавался.

Борясь с головокружением, Мышелов бросился вниз по лестнице. На бегу задел ногой кости скелета, и они отлетели к стене. Что же все-таки он заметил на потолке? Похоже, это имеет какое-то значение. Но он должен увести девочку с поляны. Ей нельзя подходить ближе. Нельзя входить в дом.

Фафхрд уже начал ощущать вес камня и понял, что дело движется к концу. Камень был страшно тяжелый – примерно в фут толщиной. Два осторожных движения довершили дело. Камень начал падать. Фафхрд проворно отскочил назад, и камень с грохотом рухнул на пол. Пустота за ним засверкала всеми цветами радуги. Фафхрд нетерпеливо сунул голову в отверстие.

Мышелов, пошатываясь, шел к входной двери. Он вспомнил: на потолке была кровавая полоса. И как раз над трупом монаха. Но почему? Старика ведь размозжило об пол, разве не так? Неужели кровь после удара брызнула на потолок? Но почему тогда полоса, а не капли? Не важно. Главное, девочка. Он должен добраться до девочки. Обязан. Вот она, уже почти у входа. Он ее уже видит. Мышелов почувствовал, что каменный пол чуть дрожит у него под ногами. Но это, должно быть, головокружение, что ж еще?

Фафхрд тоже ощутил, что пол подрагивает. Но все, что он мог бы по этому поводу подумать, растворилось в изумлении перед увиденным. Тайник почти вровень с краями был заполнен тяжелой металлического вида жидкостью, напоминавшей ртуть, но только совершенно черной. А на поверхности жидкости покоились самые удивительные драгоценные камни, о каких Фафхрд мог только мечтать.

В центре лежал громадный бриллиант, сверкавший множеством граней причудливой формы. Его как бы опоясывали две неправильные окружности; внутренняя была выложена из двенадцати десятигранных рубинов, внешняя – из семнадцати изумрудов, каждый в форме неправильного восьмигранника. Между ними были беспорядочно разбросаны тонкие и хрупкие на вид брусочки хрусталя, янтаря, зеленоватого турмалина и желтой меди. Все они не плавали в металлической жидкости, а скорее лежали на ней, выдавливая своим весом углубления на гладкой поверхности – одни круглые, другие продолговатые. Брусочки слабо мерцали, а камни искрились светом, который Фафхрду почему-то показался похожим на отраженный свет звезд.

Переведя взгляд на тяжелую жидкость, вспучившуюся между драгоценностями, Фафхрд увидел искаженные отражения знакомых звезд и созвездий, которые, если бы не яркое солнце, были бы видны сейчас на небе. Его охватило трепетное изумление, и он снова взглянул на драгоценности. В их замысловатом расположении явно скрывался какой-то важный смысл, какие-то неведомые символы, выражающие ослепительную истину. Более того, казалось, что в них происходит внутреннее движение, что-то вроде неторопливого мыслительного процесса. С виду это напоминало картину, какую видишь, когда ночью закроешь глаза, – не абсолютный мрак, а множество разноцветных движущихся точек. Чувствуя, что он совершает святотатство и вторгается в самую сердцевину мыслящего мозга, Фафхрд схватил правой рукой бриллиант величиною с человеческий череп.

Мышелов чуть ли не на ощупь отыскал дверь и вышел из дома.

Теперь никаких сомнений не оставалось. Плотно пригнанные камни дрожали. А кровавая полоса – это или потолок упал на старика и раздавил его, или пол подскочил вверх. Но совсем недалеко стоит девочка, ее широко раскрытые от ужаса глаза прикованы к нему, она хочет что-то крикнуть, но не может. Он должен утащить ее с поляны.

Но почему ему кажется, будто теперь страшная опасность нависла и над ним самим? Будто над его головой что-то угрожающе застыло? Еле двигаясь вниз по широким ступеням, Мышелов оглянулся через плечо наверх. Башня. Башня! Она явно падала. Падала прямо на него через купол. Однако на ней нет ни единой трещины! Она не сломалась! Башня просто наклонялась!

Фафхрд отдернул руку, сжимая необычно ограненный камень, такой тяжелый, что он чуть его не уронил. И сразу поверхность металлической жидкости с отраженными в ней звездами заволновалась. По ней пошла быстрая рябь. Несомненно, теперь уже трясется весь дом. Другие камни засновали по поверхности жидкости, словно жуки-плавунцы в пруду. Брусочки стали вращаться, касаясь концом то одного камня, то другого, словно те были магнитами, а сами бруски – железными стрелками. Теперь вся поверхность жидкости волновалась и дергалась, напоминая поврежденный мозг, который сошел с ума из-за отсутствия главной управляющей всем доли.

Несколько мучительных мгновений Мышелов оторопело смотрел на похожую на дубинку верхушку башни, которая всей тяжестью надвигалась на него. Затем он нагнулся, бросился к девочке и, схватив ее в охапку, покатился вместе с нею по поляне. И тут, всего в длине меча от них, верхушка башни ухнула о землю с такой силой, что Мышелов с девочкой подлетели вверх. Затем башня выпрямилась, оставив в земле глубокую яму.

Фафхрд наконец оторвал взгляд от тайника с беспорядочно снующими в нем драгоценностями, который притягивал своей невыразимой, но чуждой красотой. Его правая рука горела. Бриллиант был раскаленный. Но нет, оказывается, он был невероятно холодный. А комната стремительно меняла форму – Кос тому свидетель! Потолок начал выпучиваться в сторону пола. Фафхрд бросился к двери, но тут же остановился как вкопанный. Словно каменная пасть, дверь медленно закрылась. Фафхрд повернулся и сделал несколько шагов к низкому окошку по трясущемуся полу. Окошко мгновенно захлопнулось, как будто приведенное в движение мышцей-сжимателем. Фафхрд попытался выбросить бриллиант, но тот словно прилип к ладони, причиняя страшную боль. Резким движением кисти Фафхрд все же скинул его. Он упал на пол и покатился, сверкая, словно ожившая звезда.

Мышелов с девочкой были уже у края поляны. Башня нанесла еще два сокрушительных удара, но они пришлись уже довольно далеко, словно бил какой-то полоумный слепец. Мышелов и девочка уже были вне ее досягаемости. Лежа на боку, Мышелов наблюдал за домом, который выгибал спину, будто дикий зверь, а башня, нанося удар за ударом, оставляла в земле ямы глубиной с добрую могилу. Вот она врезалась в кучу камней, и ее верхушка обломилась, однако зазубренный конец продолжал в бессмысленной ярости крушить валуны. Мышелов почувствовал непреодолимое желание выхватить кинжал и вонзить его себе в сердце. Человек, увидевший такое, должен умереть.

Фафхрду удавалось не сойти с ума только потому, что каждый миг перед ним вставала новая угроза; к тому же он все время твердил себе: «Я знаю, знаю. Дом – это зверь, а драгоценности – его мозг. Теперь этот мозг сошел с ума. Я это знаю, знаю». Стены, пол и потолок вздымались и оседали, но их движения не были направлены конкретно на Фафхрда. Грохот почти оглушил его. Он качался на каменных волнах, уклонялся от неожиданно появляющихся вздутий, но это не были полновесные удары, им не хватало скорости и точности, с какою башня в первый раз попыталась прибить Мышелова. Труп монаха, словно ожив, нелепо прыгал по комнате.

Казалось, только гигантский бриллиант знает о присутствии Фафхрда. Демонстрируя сообразительность и капризность, он яростно налетал на северянина, порою поднимаясь до уровня его головы. Сам того не желая, он оставил Фафхрду дверь как последнюю надежду. А та то судорожно распахивалась, то снова захлопывалась. Улучив очередной момент, когда она начала открываться, Фафхрд бросился вперед и протиснулся наружу. Бриллиант не отставал, колотя его по ногам. На пути у Фафхрда оказался труп Раннарша. Он перескочил через него, поскользнулся, пытаясь удержаться на ногах, накренился вбок, но споткнулся и покатился вниз по трясущейся лестнице, на которой плясали высохшие кости. Зверь явно вот-вот умрет, дом обрушится и раздавит его. Бриллиант вновь подпрыгнул, метя северянину в голову, но промазал и, на всей скорости врезавшись в стену, рассыпался радужной пылью.

И сразу же дом стало колотить все быстрее и быстрее. Пронесшись по разламывающемуся полу, Фафхрд в последний миг выскользнул из смертоносных объятий широкой двери, бросился через поляну – пробежав футов в двенадцати от места, где башня раскрошила кучу валунов, – и перепрыгнул через обе ямы. Лицо его было неподвижным и белым, взгляд остекленел. Словно бык, налетел он на одно дерево, потом на другое и, врезавшись в третье, рухнул на землю.

Дом прекратил беспорядочно дергаться и теперь колыхался, как громадный кусок темного желе. Внезапно он как бы поднялся на дыбы, словно бегемот в смертной агонии. Оба ризалита с куполами, будто две лапы, тяжело опустились на землю в дюжине футов от дома. Башня конвульсивно взметнулась вверх. Главный купол резко скукожился, словно огромное легкое, на миг застыл и, с грохотом обрушившись вниз, превратился в груду каменных обломков. Вздрогнула земля. Лес отозвался эхом. Поток воздуха хлестнул по ветвям и листьям, и все успокоилось. Только из разломов в камне медленно сочилась смолистая черная жидкость да тут и там вспыхивали облачка пыли, в которую превратились драгоценные камни.

* * *

У южной границы страны Ланкмар по узкой пыльной дороге ехали в сторону деревушки Сорив два всадника. Вид у них был весьма плачевный. На руках и ногах более высокого, сидевшего на гнедом мерине, виднелись кровоподтеки, а бедро и правая ладонь были перевязаны. Низкорослый всадник, ехавший на серой кобыле, тоже был изрядно потрепан.

– Ты знаешь, куда мы направляемся? – нарушил долгое молчание последний. – В город, вот куда. А в городе масса каменных домов, бесчисленное множество каменных башен, каменные мостовые, купола, арки, лестницы. Ха, если я и дальше буду чувствовать себя как сейчас, то не подойду к стенам Ланкмара и на полет стрелы.

– Да что с тобой, малыш? – улыбнулся его рослый спутник. – Никак, ты стал бояться землетрясений?

3

Дом вора

– Ну для чего мне знать имя черепа? Случая поболтать с ним у меня все равно не будет, – громко заявил толстомясый вор. – Меня интересуют только рубины, которые у него вместо глаз.

– И все же тут написано, что его имя – Омфал, – авторитетно и спокойно отозвался вор с черной бородой.

– Дай-ка я посмотрю, – вмешалась наглая рыжая девица, выглядывая у него из-за плеча.

Она была вынуждена держаться нагло: с незапамятных времен женщин в Дом Вора не пускали. Все трое принялись вместе разбирать затейливые иероглифы:

«Предмет: череп Омфал магистра воровских дел Омфала с глазами из крупных рубинов, а также пара рук, усеянных драгоценными камнями. История предмета: череп Омфал был похищен у Цеха Воров жрецами Вотишаля и укрыт в крипте их проклятого богами храма.

Инструкции: череп Омфал при первой же возможности должен быть возвращен и с надлежащими почестями помещен в Усыпальницу Воров.

Трудности: замок, на который запирается дверь крипты, считается недоступным даже для самого умелого взломщика.

Предупреждение: по слухам, в крипте находится сторожевой зверь невероятной свирепости».

– Эти каракули дьявольски трудно читать, – нахмурилась рыжая девица.

– Ничего удивительного, они написаны несколько столетий назад, – заметил чернобородый.

Толстый вор заявил:

– Никогда не слышал ни о какой Усыпальнице Воров, если, конечно, речь не идет о свалке, печах для сжигания мусора или о Внутреннем море.

– Времена и обычаи меняются, – принялся философствовать чернобородый вор. – Вслед за поклонением идет период более реалистического отношения к жизни.

– Но почему его называют череп Омфал? – выразил недоумение толстяк. – Почему не череп Омфала?

Чернобородый только пожал плечами.

– Где ты раздобыл этот пергамент? – поинтересовалась рыжая.

– У нас в кладовке, в потайном отделении полуразвалившегося сундука, – ответил тот.

– Клянусь богами, которых нет, – продолжая рассматривать пергамент, умехнулся толстяк, – очень уж суеверным был Цех Воров в давние времена. Подумать только – тратить драгоценные камни для украшения какого-то черепа. Вот попадись магистр Омфал нам в руки, уж мы воздадим ему должные почести – вытащим рубиновые глаза и обратим их в денежки!

– Вот-вот, – согласился чернобородый вор. – Об этом-то я и хотел поговорить с тобой, Фиссиф, – как нам раздобыть Омфал.

– Да, магистр Кровас, но вы же сами знаете, что тут есть известные трудности, – сразу испугался толстый вор. – Даже сегодня, по прошествии веков, люди содрогаются, когда упоминают о крипте Вотишаля с ее замком и чудовищем. В Цехе Воров никто…

– В Цехе Воров никто, это верно, – перебил чернобородый. – Однако, – тут он заговорил заметно тише, – вне Цеха есть люди, которые могут это сделать. Ты слышал, что в Ланкмар недавно вернулся один жулик и взломщик, известный под прозвищем Серый Мышелов? И с ним высоченный варвар по имени Фафхрд, которого иногда называют также Умерщвитель Чудовищ? Как тебе известно, нам нужно свести с ними обоими кое-какие счеты. Они прикончили нашего чародея Христомило. Эта парочка обычно работает только вдвоем, однако если бы ты попытался обратиться к ним с заманчивым предложением…

– Но, магистр, – прервал дородный вор, – в этом случае они запросят самое малое две трети барыша.

– Вот именно! – подтвердил чернобородый с ледяным сарказмом. Рыжая девица поняла, что он имеет в виду, и громко рассмеялась. – Вот именно! Потому-то я и выбрал для этого дела тебя, пройдоху из пройдох.

* * *

После описанной выше встречи прошли десять оставшихся дней месяца Змеи, затем первые пятнадцать дней месяца Совы. И пятнадцатый день превратился в ночь. Темной пеленой холодный туман окутал древние камни города Ланкмара, главного города всей ланкмарской земли. Этой ночью туман появился раньше обычного и растекся по лабиринту улочек и переулков. И с каждой минутой он становился все гуще.

На одной из улиц, которая была у́же и безлюднее многих других и называлась Грошовой, из широкого дверного проема большого и неуклюжего каменного здания струился желтый свет факелов. Эта единственная на улице открытая дверь выглядела несколько зловеще, поскольку все остальные двери были плотно заперты, преграждая путь мраку и сырости. Ночью по Грошовой улице люди старались не ходить, и причины для этого были – дом пользовался дурной славой. Люди говорили, что это притон, где ланкмарские воры строят новые козни, болтают и сводят личные счеты, штаб-квартира, из которой Кровас, по слухам, великий магистр Цеха Воров, отдает свои распоряжения, – словом, это был дом могущественного ланкмарского Цеха Воров.

Но сейчас по улице торопливо шел человек, то и дело опасливо оглядываясь через плечо. Он был дороден и слегка прихрамывал, словно только что после долгого и трудного пути слез с лошади. В руках он держал потускневшую от времени медную шкатулку, в которую вполне могла поместиться человеческая голова. Остановившись у открытой двери, он сказал пароль – на первый взгляд в пустоту, поскольку длинный коридор перед ним был пуст. Однако голос, раздавшийся откуда-то сверху, проговорил:

– Проходи, Фиссиф. Кровас ждет тебя в своей комнате.

Толстяк ответил:

– Они идут за мной следом – ты знаешь, о ком я говорю.

И голос отозвался:

– Мы готовы их встретить.

Толстяк торопливо пошел по коридору.

Затем в течение довольно долгого времени все вокруг было тихо, и только густел липкий туман. Но вот в конце улицы раздался условный свист. Он повторился уже ближе к дому, а потом и за открытой дверью.

И вскоре оттуда, где раздался первый свист, послышались приближающиеся шаги. Казалось, что идет только один человек, однако на освещенной дорожке у двери рядом с первым показался мягко ступавший коротышка – невысокого роста человек в серой, плотно прилегающей одежде – тунике, куртке, шапочке из мышиных шкурок и плаще.

Его внушительной комплекции спутник был медноволос и внешностью напоминал варвара из далеких Стылых пустошей. Туника на нем была ярко-коричневая, плащ – зеленый. Он явно был неравнодушен к изделиям из кожи – из нее были сделаны ремешки на его запястьях и голове, сапоги и широкий, туго затянутый пояс. От тумана кожа намокла, а украшавшие ее медные детали запотели. Когда спутники вошли в прямоугольник света перед дверью, широкий лоб гиганта прорезали морщины, а зеленые глаза озабоченно забегали из стороны в сторону. Положив руку на плечо маленького человечка, он зашептал:

– Не нравится мне все это, Серый Мышелов!

– Ха! Сам знаешь, этот дом всегда так выглядит, – резко отозвался Серый Мышелов, кривя губы в ухмылке и сверкая темными глазами. – Нарочно, чтобы пугать людей. Пошли, Фафхрд! Не позволим же мы этому ублюдку и проходимцу Фиссифу уйти, после того как он надул нас.

– Это все понятно, горностай ты мой сердитый, – ответил варвар, тяня Мышелова назад. – И мысль о том, что Фиссиф может улизнуть, мне крайне неприятна. Но совать голову в ловушку мне нравится еще меньше. Не забудь, они подавали друг другу знаки условным свистом.

– Ха! Они всегда свистят. Им нравится всякая таинственность. Знаю я этих воров, Фафхрд. Прекрасно знаю. И тебе самому уже дважды удавалось сбежать из Дома Вора. Пошли!

– Но весь Дом Вора я не знаю, – продолжал возражать Фафхрд. – Некоторая опасность все же есть.

– Некоторая! Да они сами не знают как следует свой Дом Вора! Это же лабиринт неизведанного, лабиринт забытой истории. Пошли же!

– Подожди… Он пробуждает во мне недобрые воспоминания, связанные с моею утраченной навек Вланой.

– А у меня – с Иврианой! Что ж, поэтому мы должны позволить им одержать верх?

Гигант пожал плечами и шагнул вперед.

– Впрочем, если хорошенько все взвесить, – шепнул Мышелов, – в том, что ты сказал, что-то есть.

С этими словами он вытащил из-за пояса кинжал.

Продемонстрировав белозубую улыбку, Фафхрд медленно вытащил из хорошо смазанных ножен длинный меч с массивным навершием.

– Никудышное оружие, когда приходится драться в помещении, – шепотом по-дружески заметил Мышелов.

Теперь уже осторожно, плотно вжимаясь в стены, друзья приблизились с двух сторон к двери. Держа меч в опущенной руке острием вверх, Фафхрд вошел в дверь, готовый нанести удар в любом направлении. Мышелов был чуть впереди. Краем глаза Фафхрд заметил, как нечто змееподобное падает сверху прямо Мышелову на голову, и мгновенно вскинул меч. Змея на лету качнулась в его сторону, и он поймал ее свободной рукой. Это была удавка. Фафхрд резко и сильно рванул, и человек, державший другой конец, вывалился из ниши над дверью. На какой-то миг он словно повис в воздухе: смуглокожий головорез с длинными черными волосами и в засаленной тунике из красной кожи, расшитой золотом. Занеся над ним меч, Фафхрд вдруг увидел, что Мышелов с кинжалом в руке бросился на него самого. У северянина мелькнула мысль, что его друг спятил. Но рука Мышелова с зажатым в ней кинжалом пролетела на волосок от Фафхрда, и какой-то другой клинок зазвенел у него за спиной.

Оказывается, Мышелов заметил, как в полу за Фафхрдом открылся люк и оттуда выскочил лысый вор с мечом наготове. Отразив направленный в друга удар, Мышелов ногой пнул крышку люка и с удовлетворением увидел, что она прищемила клинок и два пальца левой руки прыгнувшего вниз вора. И клинок, и пальцы сломались, и сдавленный вой из-под пола прозвучал весьма впечатляюще. Насаженный на меч противник Фафхрда был уже мертв.

На улице раздался свист и топот ног.

– Они нас отрезали! – бросил Мышелов. – Теперь только вперед! Доберемся до комнаты Кроваса. Фиссиф должен быть там. За мной!

И он припустил по коридору, потом вверх по лестнице; Фафхрд не отставал. Добравшись до второго этажа, друзья устремились к двери, из которой струился желтоватый свет.

Мышелова озадачило то обстоятельство, что им никто не пытался помешать. Его острый слух не улавливал ни малейших звуков погони. На пороге он так резко остановился, что Фафхрд по инерции налетел на него.

Перед ними была просторная комната с несколькими альковами. Как и во всем здании, пол и стены в ней были выложены гладким темным камнем без каких бы то ни было украшений. Освещалась она четырьмя глиняными светильниками, расставленными как попало на массивном кипарисовом столе. За столом сидел богато одетый чернобородый человек, который, вцепившись пальцами в край стола, с выражением крайнего изумления на лице смотрел на медную шкатулку и разбросанные вокруг нее какие-то мелкие предметы. Но друзья не успели заметить его странную неподвижность и еще более странный цвет лица, поскольку сразу же уставились на рыжеволосую девицу, стоявшую рядом со столом.

Она отпрыгнула в сторону, как перепуганная кошка, и Фафхрд, указывая на предмет, зажатый у нее под мышкой, воскликнул:

– Смотри, Мышелов, череп! Череп и руки!

А девица и впрямь прижимала к себе коричневатый, очень древний на вид череп, причудливо стянутый золотыми обручами; в его глазницах сверкали рубины, а вместо зубов мерцали бриллианты и черные жемчужины. А в побелевших пальцах девица стискивала две аккуратные связки коричневых костей, искрящихся золотыми и красными брызгами. Когда Фафхрд заговорил, она бросилась к самому широкому алькову; ее стройные ноги на бегу четко вырисовывались под шелком. Фафхрд и Мышелов кинулись за нею и увидели, что она направляется к неширокой низкой двери. Вбежав в альков, девица схватилась свободной рукой за свисавший с потолка шнур и, не останавливаясь, а только слегка присев, дернула за него. И сразу толстая портьера из тяжелого бархата скрыла ее от преследователей. Мышелов и Фафхрд налетели на портьеру и мгновенно в ней запутались. Первым освободился Мышелов, который прополз под складками бархата. Он увидел сужающуюся полоску слабого света, бросился туда и схватился за каменную глыбу, которая медленно вдвигалась в дверной проем, но тут же с проклятием отдернул руку и принялся слизывать кровь с исцарапанных пальцев. С легким скрежетом каменная панель встала на место.

Фафхрд распрямился, все еще держа на плечах тяжелый бархат, словно это был просторный плащ. В свете, который проникал в альков из комнаты, была видна лишь гладкая каменная стена. Мышелов попытался вставить острие кинжала в чуть заметную щель, но быстро отказался от своего намерения.

– Тьфу, дьявол! Знаю я эти двери! Они открываются или с той стороны, или на расстоянии, с помощью специальных рычагов. Словом, она смылась и унесла череп с собой.

Продолжая посасывать пальцы, которые чуть было не оказались раздавленными, Мышелов суеверно подумал: а вдруг сломанные крышкой люка пальцы вора – это дурной знак?

– Мы совсем забыли о Кровасе, – внезапно сказал Фафхрд, приподняв штору и оглянувшись.

Но чернобородый человек не обращал на суматоху ни малейшего внимания. Медленно приблизившись к нему, друзья увидели, что его лицо из смуглого сделалось фиолетовым, а глаза были выпучены не от изумления, а оттого, что он был задушен. Приподняв его умащенную, аккуратно расчесанную бороду, Фафхрд увидел у него на горле страшные метины, оставленные, казалось, не пальцами, а скорее когтями. Мышелов тем временем рассматривал разбросанные по столу предметы. Это были преимущественно ювелирные инструменты, их ручки слоновой кости от долгого употребления пожелтели. Между делом он сгреб кое-что из лежавшего на столе.

– Кровас успел вытащить драгоценности из трех пальцев, а также выломать несколько зубов, – заметил он, протягивая Фафхрду ладонь, на которой сверкали три рубина и несколько жемчужин и бриллиантов.

Фафхрд кивнул и, снова приподняв бороду Кроваса, хмуро уставился на отметины, которые уже начали темнеть.

– Интересно, кто эта девица? – заметил Мышелов. – Ворам под страхом смерти запрещено приводить сюда женщин. Но магистр облечен особой властью и, наверное, может рискнуть.

– На этот раз риск оказался слишком велик, – пробормотал Фафхрд.

Наконец Мышелов вспомнил о положении, в котором они оказались. Он рассчитывал выбраться из Дома Вора, взяв Кроваса в плен и пустив в ход кое-какие угрозы. Но брать в плен мертвеца особого смысла не имело. Только они с Фафхрдом начали обсуждать это, как невдалеке послышались голоса и приближающиеся шаги. Без долгих размышлений друзья спрятались в алькове, предварительно прорезав в шторе щелки для глаз.

Кто-то проговорил:

– Да, этим двоим удалось скрыться, дьявол их раздери! Боковая дверь была открыта.

Первым в комнату вошел толстобрюхий, белолицый и явно напуганный вор. Серый Мышелов и Фафхрд сразу же узнали в нем Фиссифа. Довольно грубо подталкивая его в спину, за ним шел долговязый, без всякого выражения на лице тип с могучими руками и крупными ладонями. Мышелов знал и его: это был Слевьяс-Молчун, недавно назначенный первым заместителем Кроваса. За ними в комнату вошли еще около дюжины воров и встали у стен. Все они были ветераны, густо покрытые шрамами, оспинами и щеголявшие многими другими увечьями, включая по вытекшему глазу, закрытому черной повязкой у двоих из них. Держались все настороженно и чувствовали себя явно не в своей тарелке, сжимая в руках кинжалы и короткие мечи и пристально глядя на задушенного.

– Значит, Кровас и впрямь мертв, – проговорил Слевьяс, выталкивая Фиссифа на середину комнаты. – По крайней мере в этом ты нас не обманул.

– Мертвее не бывает, – отозвался один из воров, подошедший к столу. – Теперь у нас будет хороший магистр. Хватит с нас чернобородого и его рыжей девки.

– Заткни пасть, крыса, или я вобью зубы тебе в глотку! – ледяным тоном бросил Слевьяс.

– Но ты же теперь наш магистр! – удивленно воскликнул вор.

– Да, теперь я ваш магистр, ваш хозяин, и вот вам мой первый совет: не надо порочить умершего вора – это если не дерзость, то, во всяком случае, пустая трата времени. А теперь, Фиссиф, скажи: где украшенный самоцветами череп? Всем нам известно, что он один ценнее всего, что можно накопить за целый год воровства, а Цеху нужно золото. Так что без глупостей!

Осторожно прильнувши к щелке, Мышелов усмехнулся, увидев страх на заплывшем жиром лице Фиссифа.

– Череп, о магистр? – переспросил он похоронным дрожащим голосом. – Как где? Улетел назад в могилу, из которой мы его похитили. Раз уж эти костлявые пальцы сумели задушить Кроваса – а это я видел собственными глазами, – то почему бы черепу не уметь летать?

Слевьяс отвесил Фиссифу увесистую пощечину:

– Лжешь, толстобрюхий трус! Я сейчас расскажу тебе, что произошло. Ты вступил в сговор с этими негодяями Фафхрдом и Серым Мышеловом. Ты решил, что никому и в голову не придет подозревать тебя в чем-то, поскольку ты, согласно указаниям, оставил их с носом. Но на самом деле ты замыслил двойное мошенничество. Ты помог им избежать подстроенной нами ловушки, позволил этим мерзавцам убить Кроваса и обеспечил им бегство, подняв панику своей сказочкой о мертвых пальцах, которые якобы задушили Кроваса. Рано ты решил, что тебе удастся выйти сухим из воды.

– Но, магистр, – взмолился Фиссиф, – я своими глазами видел, как эти кости вцепились ему в глотку. Они разозлились на него, потому что он начал отковыривать драгоценные камни, которые были у них вместо ногтей, и…

Очередная пощечина превратила его речь в неразборчивый писк.

– Дурацкая выдумка, – ощерился сухопарый вор. – Как могли эти кости держаться вместе?

– Они были связаны медной проволочкой, – кротко пояснил Фиссиф.

– Вот как? И, задушив Кроваса, руки взяли череп и унесли его с собой? – предположил другой вор.

Кое-кто захихикал. Взглядом велев всем замолчать, Слевьяс указал большим пальцем на Фиссифа.

– Взять его, – приказал он.

Два вора подскочили к толстяку и заломили ему руки за спину. Тот не сопротивлялся.

– Мы поступим по-честному, – заявил Слевьяс, усаживаясь прямо на стол. – Воровской суд. Все по правилам. На рассмотрение воровского суда присяжных выносится следующее дело. Фиссифу, вору первого разряда, было поручено обчистить священную гробницу в храме Вотишаля и забрать оттуда один череп и две руки. В связи с возникшими сложностями Фиссифу было приказано объединиться для этой цели с двумя посторонними специалистами, а именно варваром с севера Фафхрдом и печально известным Серым Мышеловом.

Стоя за портьерой, Мышелов изобразил учтивый церемонный поклон и снова прилип глазом к прорези.

– После похищения Фиссиф должен был украсть добычу у этих двоих, и как можно раньше, дабы помешать им сделать то же самое.

Мышелову показалось, что Фафхрд тихо выругался и заскрипел зубами.

– По возможности Фиссиф должен был также умертвить их, – продолжал Слевьяс. – В любом случае он был обязан доставить добычу непосредственно Кровасу. Таково было задание Фиссифу, как изложил его мне сам Кровас. А теперь расскажи свою версию, Фиссиф, но никаких бабушкиных сказок, имей в виду.

– Братья воры, – угрюмо и сурово начал тот. Слова его были встречены ироническими возгласами. Слевьяс небрежно призвал судей к порядку. – Я в точности следовал данным мне инструкциям, – продолжал Фиссиф. – Я разыскал Фафхрда и Серого Мышелова и заинтересовал их этим замыслом. Добычу мы согласились разделить на три части, по трети на каждого.

Недружелюбно разглядывая Фиссифа через щелку в шторе, Фафхрд торжественно кивнул. Затем Фиссиф сделал несколько не слишком лестных замечаний относительно Фафхрда и Мышелова, видимо надеясь тем самым убедить слушателей, что не вступал с ними в сговор. Воры лишь мрачно ухмылялись.

– И когда дело дошло до похищения добычи из храма, – продолжал Фиссиф, постепенно обретая уверенность от звуков собственного голоса, – оказалось, что я действительно немного нуждаюсь в их помощи.

Фафхрд снова потихоньку чертыхнулся. Ему было невмоготу молча слушать такую возмутительную ложь. Однако Мышелова это даже как-то развлекало.

– Для хвастовства сейчас не время, – перебил Слевьяс. – Тебе прекрасно известно, что для того, чтобы взломать большой тройной замок, потребовалось все умение Мышелова, а без северянина тебе бы ни в жизнь не справиться с чудовищем.

Фафхрд немного смягчился. Фиссиф снова присмирел и покорно склонил голову. Воры начали медленно приближаться к нему.

– И вот, – чуть ли не в панике закончил он рассказ, – я забрал добычу, когда они спали, и поспешил в Ланкмар. Убить я их не решился из боязни, что, пока буду расправляться с одним, второй проснется. Добычу я вручил лично Кровасу, который поблагодарил меня и сразу начал выковыривать камни. Вот медная шкатулка, в которой лежали череп и руки. – Он указал на стол. – А насчет того, что случилось потом… – Он умолк, облизал губы, с испугом огляделся вокруг и проговорил тихо, с отчаянием в голосе: – Все произошло так, как я рассказал.

Недоверчиво ворча, воры сгрудились вокруг Фиссифа, но Слевьяс остановил их, властно постучав по столу. Казалось, он что-то обдумывал.

Тут в комнату ворвался еще один вор, поклонился Слевьясу и, задыхаясь, проговорил:

– Муулш, дежуривший на крыше напротив боковой двери, только что сообщил, о магистр, что через нее никто не входил и не выходил, хотя она все время была открыта. Двое чужаков должны быть еще здесь!

Если Слевьяс и удивился этой новости, то виду почти не показал. Окинув вестника долгим взглядом, он медленно, как будто движимый инстинктом, повернул бесстрастное лицо в сторону алькова и уставился маленькими глазками на тяжелую штору. Он уже собрался было отдать какой-то приказ, как вдруг штора надулась, словно от сильного порыва ветра. Потом она подлетела почти до потолка, и два человека ринулись в комнату. Меч высокого медноволосого варвара был направлен на Слевьяса.

С гибкостью, которой было трудно ожидать от его крупного тела, Слевьяс, пригнувшись, бросился на пол, и длинный меч глубоко вонзился в стол, у которого только что стоял новоиспеченный магистр. С пола он увидел, как его подчиненные в замешательстве отпрянули назад, а один покачнулся от удара. Фиссиф, оказавшийся быстрее других, поскольку знал, что его жизнь подвергается двойной опасности, выхватил кинжал из-за пояса и метнул его в Фафхрда. Бросок вышел неудачный – кинжал полетел рукояткой вперед, – но зато точный. Слевьяс видел, как кинжал угодил бросившемуся к двери гиганту прямо в висок и слегка ошеломил его. Слевьяс тут же вскочил на ноги, выхватил меч и крикнул ворам, чтобы они догнали беглецов. Через несколько мгновений комната опустела, и только мертвый Кровас с каким-то издевательским удивлением продолжал смотреть на пустую шкатулку.

Мышелов знал планировку Дома Вора – конечно, хуже, чем свои пять пальцев, но все же неплохо – и теперь бежал впереди Фафхрда по запутанным переходам. Они огибали каменные углы, взбегали вверх или спускались на сколько-то ступенек и вскоре уже не знали толком, на каком этаже находятся. Только сейчас Мышелов обнажил свой тонкий меч Скальпель и пользовался им, чтобы на ходу сшибать свечи и укрепленные на стенах факелы, надеясь тем самым сбить со следа погоню, пересвисты которой резко звучали где-то сзади. Фафхрд дважды споткнулся, но удержал равновесие и не упал.

Два полуодетых ученика воровской школы высунули головы из двери. Шарахнув дверью по их недоуменным физиономиям, Мышелов ринулся вниз по винтовой лестнице. Он хотел попасть еще к одному выходу, который, по его расчетам, охранялся неважно.

– Если придется разделиться, встретимся в «Серебряном угре», – бросил он Фафхрду, имея в виду таверну, в которую они частенько захаживали.

Северянин кивнул. Голова у него кружилась уже меньше, хотя еще болела. Однако, находясь уже где-то внизу, он, не разглядев толком низкую арку, в которую нырнул Мышелов, и треснувшись об нее головой, ощутил звон в ушах, такой же сильный, что и после того, как Фиссиф запустил в него кинжалом. В глазах у него все закружилось и потемнело. Он услышал, как Мышелов сказал: «Теперь сюда! Держись левой стороны!» – и, собрав все силы, чтобы не потерять сознание, вбежал в узкий коридор, на который указывал его приятель. Фафхрд был в полной уверенности, что тот последует за ним.

Однако Мышелов замешкался чуть дольше, чем следовало. Погоня, правда, была еще далеко, но страж, охранявший этот проход, услышал свист и оторвался от мирной игры в кости. Мышелов увильнул от мастерски брошенной удавки, однако недостаточно проворно. Вместо шеи петля сильно сдавила ему ухо, щеку и челюсть, и Мышелов упал. В следующий миг Скальпель рассек веревку, но стражник успел тем временем обнажить меч. В течение нескольких страшных секунд Мышелов сражался лежа на полу, отбивая сверкающий клинок почти у самого носа и рискуя при этом заработать косоглазие. Улучив подходящий момент, он все же вскочил на ноги и обрушил на противника ураганную атаку: Скальпель, казалось, троился и четверился у него в руке и в конце концов заставил стража замолчать, вонзившись сбоку ему в горло.

Задержка оказалась непозволительно долгой. Освободившись от петли, которая чуть не задушила его во время схватки, Мышелов увидел, что под аркой уже показались люди Слевьяса. Он резко повернулся и бросился в главный коридор, уводя погоню от Фафхрда. В голове у него один за другим мелькали планы бегства. Послышались радостные крики – приспешники Слевьяса заметили его, а откуда-то спереди их соратники ответили свистом. Мышелов решил, что лучше всего попытаться выбраться на крышу, и свернул в поперечный коридор. Он надеялся, что Фафхрду уже удалось скрыться, хотя состояние друга и внушало известные опасения. Сам же Серый Мышелов ничуть не сомневался, что сумеет уйти от погони даже в десять раз более многочисленной, чем та, что мчалась сейчас по запутанным переходам Дома Вора. Он понесся громадными скачками, едва касаясь мягкими подошвами истоптанного каменного пола.

Фафхрд, уже неизвестно сколько времени двигавшийся в кромешной тьме, наконец остановился, наткнувшись на что-то вроде стола, и попытался сообразить, каким образом он так позорно заблудился. Но голова его пульсировала от боли, эпизоды бегства перепутались и не были связаны друг с другом. Он помнил, как растянулся на какой-то лестнице, как толкнул резную каменную стену и она вдруг бесшумно подалась вперед, отчего он буквально ввалился в образовавшийся проем. В какой-то момент его охватил дикий приступ дурноты, в другой – он явно потерял сознание, потому что теперь в памяти у него всплыло, как он лежит, потом становится на четвереньки и пробирается между какими-то бочонками и тюками с полусгнившей одеждой. Кроме того, он по меньшей мере еще один раз ударился головой, потому что теперь нащупал в своих спутанных потных волосах целых три шишки. Главным ощущением Фафхрда в этот миг была мрачная и стойкая злоба на окружающие его бесконечные камни. Его примитивное воображение уже готово было обвинить их в том, что они сознательно оказывают ему сопротивление и преграждают путь, куда бы он ни повернул. Фафхрд понимал, что почему-то перепутал такие простые указания Мышелова. Какой стороны велел ему держаться человечек в сером? И где он сам? Наверняка попал в какую-нибудь ужасную передрягу.

Не будь воздух таким сухим и горячим, Фафхрд соображал бы много лучше. А так концы с концами не сходились. У него было впечатление, что он почти все время спускался в какой-то глубокий подвал. Однако тогда здесь должно бы быть холодно и сыро, а было сухо и тепло. Фафхрд провел ладонью по деревянной поверхности, на которой сидел, и почувствовал под пальцами мягкую пыль. Пыль, кромешная тьма и полная тишина вроде указывали на то, что эта часть дома давно не посещается. Фафхрду припомнилась каменная крипта, из которой они с Мышеловом и Фиссифом похитили украшенный драгоценностями череп. Надышавшись поднявшейся пылью, северянин чихнул и двинулся дальше. Вскоре рука его уткнулась в стену. Фафхрд попытался вспомнить, с какой стороны он подошел к столу, но не смог, и тогда решил идти наугад. Двигался он медленно, нащупывая дорогу то ногой, то рукой.

Эта осторожность и спасла его. Один из камней чуть подался под ступней Фафхрда, и он мгновенно отдернул ее. Послышался скрежет, затем лязг и два глухих удара. Воздух перед ним слегка колыхнулся. Фафхрд подождал немного, потом принялся осторожно шарить перед собой. На уровне плеча его рука наткнулась на полосу ржавого металла. Осторожно проведя вдоль нее ладонью, северянин обнаружил, что она начинается из трещины в стене и заканчивается острием в нескольких дюймах от противоположной стенки. Вскоре Фафхрд нащупал немного ниже еще одно такое же лезвие. Теперь он догадался, что глухой стук издали – противовесы: когда он нажал ногой на камень, они автоматически вытолкнули клинки из трещины. Еще один шаг вперед, и он оказался бы насаженным на мечи. Северянин потянулся за своим мечом и, обнаружив, что в ножнах его нет, взял ножны и обломал ими оба лезвия у самой стены. Затем повернулся и медленно прошел назад к пыльному столу.

Однако, неторопливо двигаясь вдоль стены позади стола, он снова оказался в коридоре с мечами. Фафхрд потряс головой и злобно выругался: зажечь огонь ему было нечем. Что же получается? Выходит, он попал сюда через тот же самый коридор и по чистому везению не наступил на смертоносный камень? Это было единственным разумным объяснением. Ворча, Фафхрд снова стал медленно и осторожно продвигаться по злополучному коридору, касаясь руками сразу обеих стен, чтобы не пропустить поперечный проход. Немного спустя ему пришло в голову, что в комнату со столом он мог ввалиться через какой-нибудь коридор, расположенный выше уровня пола, однако он продолжал упрямо идти вперед, решив вторично не возвращаться.

Вскоре, в очередной раз со всей осторожностью опустив на пол ногу, Фафхрд ощутил под ней пустоту, которая оказалась всего лишь началом ведущей вниз лестницы. Тут северянин окончательно отказался от попыток вспомнить, как он сюда попал. Пройдя ступенек двадцать, он уловил идущий снизу сухой запах плесени. Еще двадцать ступенек, и у него возникли ассоциации с запахом, стоящим в некоторых древних гробницах, в которых он бывал, странствуя по пустынным Восточным землям. Запах этот казался чуть пряным, но только мертвенно-пряным. Фафхрду вдруг сделалось жарко. Он вытащил из-за пояса длинный кинжал и бесшумно, осторожно двинулся дальше.

На пятьдесят третьей ступеньке лестница закончилась, а стены словно раздвинулись в стороны. По общему ощущению Фафхрд решил, что находится в довольно просторном помещении. Он осторожно прошел немного вперед, ступая по толстому слою пыли. Внезапно у него над головой послышалось сухое хлопанье крыльев и легкое бренчание. Дважды что-то маленькое и твердое коснулось его щеки. Фафхрд вспомнил о кишащих летучими мышами пещерах, в которых он бывал прежде, но эти слабые звуки чем-то отличались от тех, что издавали летучие мыши. Волосы на его затылке встали дыбом. Он изо всех сил вглядывался во тьму, однако не видел ничего, кроме бессмысленных цветных точек и узоров, какие бывают всегда, когда закроешь глаза.

Опять что-то твердое задело его по лицу, но на сей раз Фафхрд был к этому готов. Он молниеносно вскинул руки и чуть было не выпустил то, что схватили его пальцы, – нечто сухое и почти невесомое, маленький скелетик, хрустнувший у него в руках. Его большой и указательный пальцы сомкнулись на крошечном черепе какого-то зверька.

Почти сразу Фафхрд отверг мысль о том, что в этой большой, напоминавшей гробницу комнате летают скелеты летучих мышей. Скорее всего, это существо давно скончалось, вися где-то под потолком, а когда он вошел, движением воздуха его сорвало с места. Однако тихого бренчания он больше не слышал.

Зато вскоре он начал различать другие звуки – едва уловимое попискивание, почти неразличимое для человеческого уха. Было ли оно на самом деле или ему только померещилось, Фафхрд не знал, но его вдруг охватила паника, и он сам не заметил, как заорал:

– Скажите же что-нибудь! Что вы там все пищите и повизгиваете! Где вы?

Его слова отразились далеким эхом, и теперь он знал уже наверняка, что находится в очень большом помещении. Затем наступила тишина, не было слышно ни единого звука. А ударов через двадцать бешено стучавшего сердца Фафхрда тишина нарушилась, причем весьма неприятным образом.

Где-то впереди тоненький и скучный голосок пропищал:

– Братья мои, это северянин, длинноволосый и неотесанный варвар из Стылых пустошей.

Другой голосок откуда-то сбоку ответил:

– В свое время в порту мы часто встречали людей из их племени. Помнится, накачивали их до потери сознания, а потом высыпа́ли золотой песок у них из кошелей. Мы были тогда великие воры, непревзойденные по ловкости и хитрости.

Третий голосок ответил:

– Смотрите-ка, братья, он потерял свой меч и держит в руке раздавленную летучую мышь.

Фафхрд хотел было крикнуть, что все это чушь и фиглярство, но слова замерли у него на губах, поскольку его вдруг охватило невероятное удивление: откуда эти существа знают, как он выглядит и что у него в руке, ведь вокруг темно, хоть глаз выколи? Он прекрасно знал, что в такой кромешной тьме ничего не видят даже кошки и совы. В сердце его начал вползать ужас.

– Но череп летучей мыши – это не человеческий череп, – продолжал, кажется, первый голосок. – Этот северянин – один из тех, кто забрал череп нашего брата из храма Вотишаля. Однако сюда он почему-то его не принес.

– Долгие века украшенный драгоценностями череп нашего брата чах в одиночестве в проклятом храме Вотишаля, – подал голос четвертый. – А теперь эти люди там, наверху, похитили его и вовсе не желают возвращать нам. Они предпочитают вырвать его сверкающие глаза и обменять их на грязные монеты. Они все ничтожества, безбожные и алчные воры. Они забыли нас, своих древних братьев, и зло насквозь пропитало их.

Голоса казались мертвыми и страшно далекими, словно их издавала сама пустота. Они звучали бесстрастно, но вместе с тем удивительно печально и даже грозно – не то слабые, безнадежные вздохи, не то чуть слышный леденящий смех. Фафхрд непроизвольно сжал кулаки, и от хрупкого скелетика остались одни мелкие косточки, которые он с отвращением отбросил в сторону. Ему очень хотелось собраться с духом и шагнуть вперед, но он не мог.

– Не дело, чтобы нашего брата постигла столь постыдная участь, – снова раздался первый голосок, в котором чувствовалось едва заметное превосходство. – Слушай, северянин, что мы тебе скажем, и слушай внимательно.

– Смотрите, братья, – вмешался второй, – северянин напуган, он утирает губы своей широкой ладонью и покусывает костяшки пальцев от неуверенности и страха.

Фафхрд задрожал, услышав столь точное описание своих унизительных действий. В душе зашевелились, казалось, давно забытые страхи. Он вспомнил свои первые мысли о смерти, вспомнил, как еще мальчиком он в первый раз присутствовал на жутком похоронном обряде в Стылых пустошах и тихо молился вместе с другими Косу и безымянному богу рока. Внезапно ему показалось, что он начинает что-то различать в окружающей его тьме. Конечно, это могло быть просто причудливое сочетание каких-то тусклых огоньков, но он видел на уровне своего лица множество мерцающих точек, которые размещались попарно, на расстоянии примерно в палец одна от другой. Одни были темно-красными, другие зелеными, а кое-какие – светло-голубыми, как сапфиры. Фафхрду живо припомнились рубиновые глаза черепа, похищенного в храме Вотишаля, который, по утверждению Фиссифа, задушил своими костлявыми руками магистра Кроваса. Точки постепенно сближались и как будто очень медленно начали двигаться в его сторону.

– Северянин, – продолжал первый голосок, – знай, что мы – бывшие магистры ланкмарского Цеха Воров и нам непременно нужен утраченный мозг, то есть череп нашего брата Омфала. Ты должен принести его нам, прежде чем полуночные звезды вновь засверкают на небе. В противном случае ты будешь найден и лишен жизни.

Пары разноцветных огоньков все приближались, и теперь Фафхрду почудилось, что он слышит сухое шарканье ног, ступающих по пыли. Он вспомнил о фиолетовых отметинах на шее Кроваса.

– Ты обязательно должен принести череп, – повторил второй голос.

– Завтра, до полуночи, – вставил третий. – Все драгоценные камни должны быть на месте, не вздумай утаить хоть один.

– Брат наш Омфал должен вернуться.

– Если ты нас обманешь, – прошептал первый голос, – мы сами придем за черепом – и за тобою тоже.

И тут они словно окружили Фафхрда, выкрикивая: «Омфал! Омфал!» – своими гнусными голосами, которые, однако, не стали ни на йоту громче или ближе. Фафхрд судорожно вытянул вперед руки, и они коснулись чего-то твердого, гладкого и сухого. Словно испуганный конь, северянин встрепенулся, со всех ног бросился назад, больно ударился ногой о первую ступеньку и понесся вверх огромными скачками, спотыкаясь и обдирая локти о шершавые стены.

* * *

Толстый вор Фиссиф безутешно бродил по большому низкому подвалу, слабо освещенному и заваленному пустыми бочонками, ворохами истрепанной одежды и прочей дрянью. Он жевал орех, слегка дурманящий сок которого окрасил его губы в голубой цвет и стекал по дряблому подбородку; через равные промежутки времени Фиссиф тяжело вздыхал от жалости к самому себе. Он понимал, что его перспективы в Цехе Воров весьма и весьма сомнительны – даже несмотря на то, что Слевьяс даровал ему отсрочку в исполнении приговора. Вспомнив тусклый взгляд глаз Слевьяса, он вздрогнул. Ему было тошно в одиночестве сидеть в подвале, но это все же лучше, чем выдерживать презрительные и грозные взоры братьев воров.

Шарканье ног по каменному полу заставило его проглотить очередной унылый вздох, вместе с ним жвачку и спрятаться за стол. Из мрака показалось потрясающее видение. Фиссиф сразу узнал в видении северянина, Фафхрда, – но в каком же плачевном виде он был! Лицо бледное и перепачканное, одежда и волосы растерзаны и покрыты слоем сероватой пыли. Двигался он, как сбитый с толку или глубоко погруженный в мысли человек. Сообразив, что ему представилась редкая возможность, Фиссиф схватил лежавший неподалеку увесистый груз для оттяжки гобеленов и стал подкрадываться к задумавшемуся Фафхрду.

А тот уже почти убедил себя в том, что странные голоса, от которых он убежал, – лишь плод его воображения, растревоженного жаром и головной болью. В конце концов, рассуждал он, после удара по голове человек часто видит разноцветные круги и слышит звон в ушах; должно быть, он совсем одурел, раз с такой легкостью заблудился в потемках, – ведь обратную дорогу он нашел без всяких усилий. Теперь нужно собраться как следует, чтобы вырваться из этого заплесневелого притона. Хватит мечтать. Дом полон воров, которые его ищут, и он может натолкнуться на одного из них за любым поворотом.

Едва Фафхрд, тряхнув головой, начал бдительно осматриваться по сторонам, как на его прочный череп обрушился четвертый удар за эту ночь. Он оказался посильнее предыдущих.

* * *

На сообщение, что Фафхрд схвачен, Слевьяс отреагировал не совсем так, как ожидал Фиссиф. Он не расплылся в улыбке и даже не поднял голову от блюда с холодным мясом, стоявшего перед ним. Он просто сделал еще глоточек бледно-желтого вина и продолжал есть.

– Что с черепом? – осведомился он, проглотив один кусок и принимаясь за следующий.

Фиссиф объяснил, что, по его мнению, северянин либо спрятал его, либо потерял где-то внизу, в подвалах. Тщательные поиски прояснят этот вопрос.

– А может, его унес Серый Мышелов… – добавил он.

– Ты убил северянина? – помолчав, поинтересовался Слевьяс.

– Не совсем, – гордо ответил Фиссиф. – Но я хорошенько встряхнул ему мозги.

Фиссиф ожидал благодарности или хотя бы дружелюбного кивка, однако вместо этого был вознагражден холодным оценивающим взглядом, смысл которого понять было непросто. Слевьяс тщательно прожевал большой кусок мяса, проглотил его и неторопливо запил вином. Все это время он пристально смотрел на Фиссифа.

Наконец он сказал:

– Если бы ты его убил, тебя сию же секунду подвергли бы пытке. Запомни, толстопузый: я тебе не верю. Слишком многое указывает на то, что ты их сообщник. Если бы ты был с ними в сговоре, то мог бы убить Фафхрда, чтобы твое предательство осталось в тайне. Кто знает, быть может, ты и попытался убить его. К счастью для тебя, его череп оказался слишком прочным.

Бесстрастный тон, которым все это было сказано, отбил у Фиссифа охоту возражать. Слевьяс допил вино, откинулся на спинку кресла и сделал знак подмастерьям убрать со стола.

– Северянин уже оклемался? – коротко спросил он.

Фиссиф кивнул и добавил:

– Похоже, его лихорадит. Пытается вырваться и все время бормочет. Что-то вроде: «Завтра в полночь». Он повторил это трижды. Остальное он говорил на каком-то непонятном языке.

В комнату вошел сухопарый вор с ушами, как у крысы.

– Магистр, – раболепно поклонившись, объявил он, – мы отыскали Серого Мышелова. Он сидит в таверне «Серебряный угорь». За ним наблюдают несколько человек. Схватить его или лучше убить?

– Череп у него с собой? Или, скажем, подходящая по размерам коробка?

– Нет, магистр, – скорбно ответил вор, склоняясь еще ниже.

Несколько мгновений Слевьяс сидел, погруженный в раздумья, потом велел подмастерью принести пергамент и чернильную жидкость каракатицы. Написав несколько строк, он коротко осведомился у Фиссифа:

– Какие слова бормотал северянин?

– «Завтра в полночь», магистр, – ответил Фиссиф, тоже не без раболепия.

– Годится, – сказал Слевьяс, тонко улыбнувшись с понятной одному ему иронией.

Его перо снова забегало по жесткому пергаменту.

* * *

Прислонившись спиной к стене, Серый Мышелов сидел в «Серебряном угре» за столом, залитым вином и покрытым разводами от донышек кружек, и нервно катал между пальцами один из рубинов, взятых им у мертвого Кроваса. В его небольшом кубке с вином, приправленным горькими травами, оставалась еще добрая половина. Мышелов то беспокойно осматривал полупустую комнату, то бросал взгляд на прорезанные высоко в стене четыре маленьких оконца, через которые внутрь тянуло холодным туманом. Несколько мгновений он пристально рассматривал толстого хозяина таверны в кожаном фартуке, уныло похрапывающего на табурете подле нескольких ступенек, ведших на улицу. Потом послушал вполуха бессвязное сонное бормотание двух солдат, сидевших у противоположной стены: вцепившись в объемистые кружки и чуть не упираясь друг в друга лбами, они в приступе хмельной откровенности толковали о разных древних военных хитростях и знаменитых походах.

Куда подевался Фафхрд? Верзила не должен был так опаздывать, да и с приходом Мышелова в «Серебряный угорь» свечи сгорели уже на полдюйма. Мышелов уже не веселился, припоминая наиболее опасные эпизоды своего бегства из Дома Вора: как он ринулся вверх по лестнице, как прыгал с крыши на крышу, как выиграл короткую схватку среди дымовых труб. Неужто ему придется снова отправляться в этот притон, где теперь полно ножей и открытых глаз, чтобы выручать своего товарища? Он прищелкнул пальцами, и зажатый между ними камень, высоко взлетев к прокопченному потолку, описал красную дугу, а Мышелов, словно ящерица муху, схватил его другой рукой. После этого он снова подозрительно уставился на расплывшуюся тушу трактирщика, спавшего с открытым ртом.

И тут краем глаза Мышелов увидел, что из туманного окошка к нему стремительно летит маленький стальной посланец. Он инстинктивно отскочил, но в этом не было нужды. Кинжал вонзился в стол в локте от Мышелова с другой стороны. Несколько долгих мгновений Мышелов стоял, готовый отпрыгнуть снова. Глухой стук воткнувшегося в стол кинжала не разбудил трактирщика и не потревожил солдат, один из которых тоже уже храпел. Протянув левую руку к кинжалу, Мышелов вытащил его из стола. Продолжая поглядывать на окна, он снял насаженную на клинок пергаментную трубочку и в несколько приемов прочитал корявые ланкмарские иероглифы. Послание гласило:

* * *

«Если завтра до полуночи ты не принесешь украшенный драгоценностями череп в комнату, которая принадлежала Кровасу, а теперь принадлежит Слевьясу, мы начнем убивать северянина».

* * *

И снова ночной туман вполз в Ланкмар. Все звуки стали приглушенными, вокруг горящих факелов появились дымные ореолы. Хотя полночь приближалась, город еще не спал: по улицам спешили домой лавочники и ремесленники, пьяницы радовались первому кубку, только что сошедшие на берег матросы строили глазки барышням у прилавков.

На улице, параллельной той, на которой стоял Дом Вора, и носившей название улицы Торговцев Шелком, толпа понемногу редела. Купцы уже закрывали свои лавки. Время от времени они обменивались шумными приветствиями, достойными деловых соперников, и задавали друг другу заковыристые вопросы относительно состояния дел. Некоторые с любопытством поглядывали на узкое каменное здание, над которым темной махиной нависал Дом Вора и из удлиненных верхних окон которого лился теплый свет. В этом доме жила со своею челядью и наемной охраной некая Ивлис, красивая рыжеволосая девица, иногда танцевавшая для сюзерена и пользующаяся всеобщим уважением, но вовсе не поэтому, а потому, что в городе поговаривали, будто она – любовница магистра Цеха Воров, которому торговцы шелком платили положенную дань. Однако в этот день пронесся слух, что прежний магистр умер и его место уже занял другой. Вот торговцы шелком и предполагали: не вышла ли Ивлис из фавора и не заперлась ли от страха у себя дома.

На улице появилась крошечная старушонка и медленно заковыляла от дома к дому, ощупывая кривой клюкой выбоины между склизкими булыжниками. Поскольку одета она была в черный плащ с капюшоном и почти сливалась с темным туманом, один из купцов чуть было не налетел на нее в потемках. Он помог ей обойти зловонную лужу и сочувственно заулыбался, когда она дрожащим голосом принялась сетовать на состояние улиц и на многочисленные опасности, подстерегающие старую женщину. Распрощавшись с купцом, она двинулась дальше, глуповато приговаривая: «Ну, пошли дальше, осталось уже немного, совсем немного. Но осторожно. Хрупки старые косточки, ой хрупки!»

Какой-то неотесанный подмастерье красильщика, проходя мимо, грубо толкнул старушку и, даже не взглянув, упала она или нет, пошел дальше. Но не успел он сделать и двух шагов, как получил прицельный и увесистый пинок пониже спины. Подмастерье неуклюже обернулся, но увидел лишь сгорбленную фигурку, которая семенила прочь, неуверенно постукивая палочкой по мостовой. С выпученными глазами и отвисшей челюстью подмастерье попятился, в замешательстве и не без суеверного изумления скребя в затылке. Позже, этим же вечером, он отдал половину жалованья своей престарелой матушке.

А старушка, остановившись у дома Ивлис, несколько раз глянула на освещенные окна, словно пребывая в сомнении и не доверяя слабому зрению, затем с трудом вскарабкалась по ступенькам к двери и тихонько поскреблась в нее клюкой. Подождав немного, она постучалась снова и крикнула капризным фальцетом:

– Впустите меня! Впустите же! Я принесла весть от богов обитательнице этого дома. Эй, вы там, впустите меня!

В конце концов в двери отворилось окошечко, и грубый низкий голос отозвался:

– Ступай своей дорогой, старая ведьма. Сегодня сюда не пускают.

Но старушка, не обращая на эти слова никакого внимания, упрямо твердила:

– Впустите меня, слышите? Я предсказываю будущее. На улице холодно, моя старая глотка вконец простыла от этого тумана. Впустите меня. Сегодня в полдень ко мне прилетела летучая мышь и поведала о том, что ждет обитательницу этого дома. Мои старые глаза видят тени еще не свершившегося. Впустите меня, слышите?

В окне над дверью показалась стройная женская фигурка и через несколько мгновений исчезла.

Перебранка между старушкой и стражником продолжалась. Внезапно с верхней площадки лестницы раздался мягкий хрипловатый голос:

– Можешь впустить вещунью в дом. Она ведь одна, да? Я поговорю с ней.

Дверь отворилась, хотя и не слишком широко, и фигурка в черном плаще проковыляла внутрь. Дверь была немедленно закрыта и заперта на засов.

Серый Мышелов оглядел стоявших в полумраке передней трех телохранителей – дюжих лбов, каждый из которых был вооружен двумя короткими мечами. Они явно не принадлежали к Цеху Воров и чувствовали себя не в своей тарелке. Держась за левый бок и не забывая изображать астматическое дыхание с присвистом, Мышелов с глупой косой ухмылкой поблагодарил стража, открывшего ему дверь.

Тот с плохо скрываемым отвращением отошел. Мышелов и впрямь представлял собою премерзкое зрелище: лицо его было покрыто удачно подобранной смесью жира с пеплом, усеяно чудовищными восковыми бородавками, а из-под капюшона свисали серые космы волос с напяленного на макушку высушенного скальпа настоящей ведьмы – так, по крайней мере, утверждал Лаавьян, торговец париками.

Мышелов начал медленно подниматься по лестнице, тяжело опираясь на клюку и через каждые несколько ступенек останавливаясь, чтобы перевести дух. Ему было нелегко двигаться таким черепашьим шагом – ведь полночь приближалась. Но три его попытки проникнуть в этот хорошо охраняемый дом уже провалились, и он знал, что любой, даже самый незначительный промах может его выдать. Не успел он добраться до середины лестницы, как снова послышался хрипловатый голос, отдавший какое-то распоряжение, и к Мышелову, неслышно ступая босыми ногами, сбежала темноволосая служанка в черной шелковой тунике.

– Ты очень добра к старухе, – просипел он, похлопывая по гладкой ручке, подхватившей его под локоть.

Вдвоем дело пошло немного быстрее. Мысли Мышелова сосредоточились на украшенном драгоценностями черепе. Он буквально маячил у него перед глазами: светло-коричневый овал в полумраке лестницы. Череп был ключом к Дому Вора и спасению Фафхрда. Маловероятно, что Слевьяс отпустит северянина, получив череп. Но, добыв его, Мышелов сможет поторговаться. А без черепа ему придется брать штурмом логово Слевьяса, где каждый вор уже ждет не дождется его. Прошлой ночью обстоятельства и удача оказались на его стороне. Но вряд ли это повторится. Размышляя таким образом, Мышелов не забывал ворчать и сетовать на высоту лестницы и негнущиеся старые ноги.

Служанка ввела его в комнату, устланную толстыми коврами и увешанную шелковыми гобеленами. С потолка на толстых бронзовых цепях свисала незажженная большая медная лампа, покрытая затейливыми узорами. Комната была наполнена мягким светом и нежным ароматом – это горели бледно-зеленые свечи на низких столиках, расставленные среди склянок с духами, пузатых баночек с благовонными притираниями и тому подобным.

Посреди комнаты стояла рыжеволосая девица, унесшая череп из Дома Вора. На ней было белое шелковое платье, в ярко-рыжих волосах, собранных в высокую прическу, торчали булавки с золотыми головками. Рассмотрев как следует ее лицо, Мышелов обратил внимание на жесткое выражение желто-зеленых глаз и плотно сжатые челюсти, как-то не сочетавшиеся с мягкими полными губами и кремовой кожей. В позе девицы угадывалась напряженность.

– Ты предсказываешь будущее, ведьма? – Вопрос прозвучал почти как приказ.

– По руке и волосам, – ответил Мышелов, придав своему фальцету жутковатое звучание. – По ладони, сердцу и глазам. – Он проковылял поближе. – Да-да, крошечные существа разговаривают со мною и рассказывают всякие секреты.

С этими словами он внезапно выхватил из-под плаща маленького черного котенка и сунул его под нос девице. Та от неожиданности попятилась и вскрикнула, однако этот маневр еще прочнее утвердил ее в уверенности, что перед нею самая настоящая колдунья.

Ивлис отпустила служанку, и Мышелов поспешил воспользоваться созданным впечатлением, пока у девицы не прошел страх. Он заговорил о судьбе и роке, о знаках и предзнаменованиях, о деньгах, любви и путешествиях по воде. Он играл на суевериях, которые, как ему было известно, бытуют в среде ланкмарских танцовщиц. На девицу сильно подействовали его слова о «темном чернобородом человеке, который недавно умер или находится на пороге смерти», хотя имени Кроваса он не упоминал, опасаясь вызвать подозрение. Перед Ивлис сплеталась хитроумная паутина из фактов, догадок и впечатляющих общих мест.

Девица вся предалась болезненному очарованию, которым веяло от запретного будущего, она наклонилась к Мышелову, сплела тонкие пальцы и прикусила нижнюю губу, дыхание участилось. Ее торопливые вопросы касались в основном «жестокого, бесстрастного, рослого мужчины», в котором Мышелов узнал Слевьяса, а также того, следует ли ей уехать из Ланкмара.

Мышелов продолжал безостановочно говорить, делал время от времени паузы лишь затем, чтобы для пущего правдоподобия откашляться, перевести дыхание или фыркнуть. Временами ему казалось, что он и в самом деле колдун и его пророчества – грязная, нечестивая правда.

Однако на первом плане были все же мысли о черепе и Фафхрде – Мышелов не забывал, что полночь приближается. Он успел узнать об Ивлис многое и в первую очередь то, что она ненавидит Слевьяса даже сильнее, чем боится. Однако заполучить самые нужные сведения никак не удавалось.

И тут Мышелов заметил нечто, придавшее ему новые силы. За спиной у Ивлис, в просвете между шелковыми драпировками, виднелся кусок стены, и Мышелов обратил внимание, что один из камней облицовки вроде немного сдвинут с места. Внезапно его осенило: по размеру, форме и отделке этот камень – точное подобие другого, находящегося в комнате Кроваса. Стало быть, здесь, радостно подумал Мышелов, и заканчивается потайной ход, которым сбежала Ивлис. Он решил, что воспользуется им, чтобы проникнуть в Дом Вора – хоть с черепом, хоть без оного.

Не желая тратить больше времени, Мышелов решил ускорить события. Оборвав речь на полуслове, он прищемил котенку хвост, чтобы тот мяукнул, затем несколько раз повел носом, сделал ужасное лицо и заявил:

– Кости! Чую кости мертвеца!

Ивлис затаила дыхание и быстро взглянула на большую незажженную лампу, свисавшую с потолка. Мышелов понял, что его трюк удался.

Однако то ли он чем-то выдал свое удовлетворение, то ли Ивлис сама догадалась, что невольно попалась в ловушку: она пристально посмотрела на него, ее суеверного возбуждения как не бывало, а глаза снова сделались жесткими.

– Ты – мужчина! – внезапно бросила она. – Тебя подослал Слевьяс!

С этими словами Ивлис выдернула из волос длиннющую булавку и, метя ею в глаз Мышелову, бросилась на него. Он левой рукой схватил ее за кисть, а правой зажал рот. Схватка оказалась краткой и практически бесшумной благодаря толстому ковру, по которому катались соперники. Тщательно связав девицу длинными лоскутами шелковых драпировок и вставив ей в рот кляп, Мышелов притворил дверь на лестницу и открыл каменную панель, за которой, как он и ожидал, оказался узкий проход. Ивлис в неописуемой злобе сверкала глазами, тщетно пытаясь освободиться. Но пускаться в объяснения Мышелову было некогда. Подоткнув свои нелепые одежды, он подпрыгнул и схватился за верхний край лампы. Цепи выдержали. Мышелов подтянулся и заглянул внутрь лампы. В ней лежали светло-коричневый, усеянный самоцветами череп и косточки с драгоценными камнями на концах.

* * *

Верхняя чаша хрустальных водяных часов была уже почти пуста. Фафхрд флегматично наблюдал за сверкающими каплями, которые, наливаясь, падали в нижнюю чашу. Он сидел на полу спиной к стене. Его ноги были обмотаны веревкой от коленей до щиколоток, руки связаны за спиной с такой же излишней тщательностью, так что все тело у него онемело. С обеих сторон северянина сторожили сидевшие на корточках вооруженные воры.

Когда верхняя чаша часов опустеет, наступит полночь.

Время от времени он бросал взгляд на темные, смутно различимые лица, окружавшие стол, на котором стояли часы и были разбросаны замысловатые инструменты для пыток. Это были лица аристократов Цеха Воров, людей с лукавыми глазами и впалыми щеками, которые соперничали друг с другом в богатстве и замусоленности своих нарядов. Мерцающий свет факелов выхватывал из темноты грязновато-красные и лиловые пятна, потускневшее серебро и позолоту. Однако за этими бесстрастными масками Фафхрд ощущал неуверенность. Только Слевьяс, сидевший в кресле покойного Кроваса, казался действительно спокойным и владеющим собой. Небрежным тоном он расспрашивал какого-то мелкого воришку, униженно стоявшего перед ним на коленях.

– Неужто ты и в самом деле такой трус, каким пытаешься казаться? – осведомился он. – Ты хочешь, чтобы мы поверили, что ты испугался пустого подвала?

– Магистр, я не трус, – с мольбой в голосе ответил вор. – Я прошел по следам, которые оставил в пыли северянин, по узкому коридору и спустился по старой, давно забытой лестнице. Но никто не может слышать без ужаса эти странные, тонкие голоса, этот перестук костей. У меня перехватило дыхание от сухого воздуха, порыв ветра загасил мой факел. Они начали хихикать мне в лицо. Магистр, я скорее попытаюсь украсть драгоценный камень, бдительно охраняемый коброй, если ты прикажешь. Но снова спускаться в эту тьму я не в силах.

Фафхрд увидел, как сжались губы Слевьяса, и уже готов был услышать приговор, вынесенный несчастному воришке, но тут зашумела сидевшая вокруг стола знать.

– Быть может, в этом что-то и есть, – проговорил один. – В конце концов, кто знает, что может быть в этих подвалах, которые случайно обнаружил северянин?

– До прошлой ночи мы и не ведали об их существовании, – поддержал другой. – В девственной вековой пыли могут таиться странные вещи.

– Прошлой ночью, – добавил третий, – мы лишь посмеялись над рассказом Фиссифа.

Однако на шее у Кроваса были следы не то когтей, не то костей.

Казалось, из подвала далеко внизу поднимаются миазмы ужаса. Голоса аристократов звучали угрюмо. Рядовые воры, стоявшие у стен с факелами и оружием, были явно охвачены суеверным страхом. И опять Слевьяс заколебался, хотя в отличие от остальных он казался скорее смущенным, чем испуганным. В наступившем молчании гулко звенели падающие капли. Фафхрд решил половить немного рыбку в мутной воде.

– Я могу поведать вам о том, что обнаружил в подвале, – низким голосом проговорил он. – Но сначала скажите: где вы хороните своих покойников?

Сидевшие в комнате уставились на него оценивающими взглядами. Это были первые слова варвара после того, как он пришел в чувство. Его вопрос остался без ответа, но говорить ему разрешили. Даже Слевьяс, который, вертя в руках тиски для расплющивания больших пальцев, нахмурился при словах Фафхрда, не возражал. А послушать Фафхрда стоило. Речь его звучала глухо, напоминая о севере и Стылых пустошах, со свойственными скальдам драматическими акцентами. Он подробно рассказал о том, как побывал в глубоких темных подвалах. Конечно, он кое-что приукрасил для пущего эффекта, отчего все приключение приобрело оттенок мрачной эпопеи. Рядовые воры, непривычные к такой манере изложения, смотрели на него открыв рот. Люди вокруг стола сидели совершенно неподвижно. Чтобы выиграть время, Фафхрд старался рассказывать как можно дольше.

Во время пауз стука капель в водяных часах уже не было слышно. Но зато чуткий слух Фафхрда уловил скрежет, словно терся камень о камень. Его слушатели, похоже, этого не заметили, но Фафхрд понял, что это открывается каменная панель в алькове, все еще закрытом черными шторами.

Его рассказ как раз достиг апогея.

– Там, в этих забытых подвалах, – тоном ниже зазвучал его голос, – обитают живые скелеты древних ланкмарских воров. Давным-давно лежат они там, источая ненависть за то, что вы о них забыли. Украшенный драгоценностями череп принадлежал их брату Омфалу. Разве Кровас не говорил вам, что план его похищения был передан из туманного прошлого? Омфал должен был вернуться к своим братьям. Вместо этого Кровас осквернил его, выломав несколько драгоценных камней. Из-за этого оскорбления кости, которые когда-то были руками, приобрели сверхъестественную силу и умертвили его. Где сейчас череп, мне неизвестно. Но если он еще не возвращен на место, те, что внизу, явятся за ним этой же ночью. И тогда уж пощады не ждите.

И тут слова застряли у Фафхрда в горле. Его решающий довод, который, по мысли Фафхрда, должен был привести его к освобождению, так и остался невысказанным. Дело в том, что перед черной шторой алькова прямо в воздухе повис череп Омфал, сверкая своими самоцветными глазами, причем свет в них был явно не только отраженный. Воры проследили за взглядом Фафхрда, и тишину прорезал сип втягиваемого в легкие воздуха – это был вздох страха, страха столь всеобъемлющего и цепенящего, что паника стихла, так и не успев разразиться. Он был сродни страху, который они испытывали к своему магистру, только усиленный во много раз.

И затем из черепа раздался высокий жалобный голос:

– Не двигайтесь, о нынешние малодушные воры! Трепещите и молчите! С вами говорит ваш древний магистр. Смотрите на меня, перед вами Омфал!

Эффект получился поразительный. Большинство воров съежились, скрипя зубами и сжимая пальцы в кулаки, чтобы унять дрожь. Однако на лбу у Фафхрда от облегчения выступил пот: он узнал Мышелова. Жирное лицо Фиссифа выражало оторопь вперемешку со страхом.

– Прежде всего, – продолжал голос из черепа, – в назидание вам я задушу северянина. Разрежьте ему путы и подведите ко мне. И поскорее, а не то я и мои братья убьем вас всех!

Дрожащими руками стражи Фафхрда перерезали веревки у него на руках и ногах. Он напряг свои могучие мышцы, чтобы побыстрее разогнать кровь по онемевшим членам. Стражи подняли его на ноги и толкнули в сторону черепа, так что северянин чуть не упал.

Внезапно черная штора заколыхалась: за ней началась какая-то возня. Раздался пронзительный, почти звериный крик ярости. Соскользнув с черного бархата, череп Омфал покатился по комнате; воры с визгом отскакивали у него с пути, словно боялись, что он станет цапать их за лодыжки отравленными зубами. Из отверстия в самом низу черепа вылетела свеча и погасла. Штора сдвинулась к стене, и в комнату вкатились две сцепившиеся фигуры. На какой-то миг Фафхрду показалось, что он сходит с ума, когда он увидел столь неожиданное зрелище: схватку между старой ведьмой в черной юбке, подоткнутой так, что были видны крепкие ляжки, и рыжеволосой девицей с кинжалом в руке. Но тут капюшон и парик слетели у ведьмы с головы, и Фафхрд под слоем жира и золы узнал лицо Мышелова. Мимо северянина пронесся Фиссиф, сжимая в руке кинжал. Но Фафхрд наконец пришел в себя и, схватив его за плечо, швырнул о стену, после чего выхватил меч из вялых пальцев ближайшего вора и пошатываясь ринулся вперед, преодолевая боль в онемевших мускулах.

Между тем Ивлис, обнаружив, что она находится среди воров, внезапно оставила попытки продырявить Мышелова. Фафхрд и Мышелов бросились к спасительному алькову, но их чуть не сбили с ног выскочившие из прохода телохранители Ивлис, подоспевшие хозяйке на помощь. Они первым делом налетели на Фафхрда с Мышеловом, поскольку те находились ближе остальных, и погнали их через всю комнату, попутно колотя воров своими короткими мечами.

Это вторжение еще сильнее озадачило воров, однако позволило им чуть-чуть опомниться от сверхъестественного страха. Слевьяс, уловив суть происходящего, велел кучке соратников преградить доступ в альков и принялся поднимать в них боевой дух, тузя плашмя своим мечом. Начался всеобщий хаос и столпотворение. Звенели и скрежетали мечи. Сверкали кинжалы. Головы гудели, обливаясь кровью. Многие пользовались факелами в качестве дубинок, те падали на пол, и уже поверженные бойцы вскрикивали от ожогов. В суматохе порой вор схватывался с вором, сидевшие за столом аристократы сформировали отряд самообороны. Слевьяс собрал небольшую штурмовую группу и бросил ее на Фафхрда. Мышелов поставил Слевьясу подножку, но тот, крутанувшсь на коленях, ткнул мечом в его черный плащ, чуть было не пронзив своего невысокого соперника. Фафхрд вполне удачно отбивался стулом, потом опрокинул стол и разбил при этом водяные часы.

Постепенно Слевьясу удалось хоть как-то организовать своих приспешников. Он понимал, что в этой сумятице они теряют преимущество, поэтому собрал их вместе и разделил на две группы, одну из которых поставил в алькове, наконец-то окончательно лишившемся штор, а другую к двери. Фафхрд и Мышелов скрючились за перевернутым столом в противоположном углу комнаты, пользуясь его толстой столешницей как щитом. Мышелов несколько удивился, когда увидел, что рядом с ним сидит на корточках Ивлис.

– Я видела, как ты пытался убить Слевьяса, – угрюмо шепнула она. – В любом случае нам следует действовать заодно.

Рядом с Ивлис находился один из ее телохранителей. Два других лежали мертвые или без сознания где-то среди дюжины распростертых воров и упавших факелов, своим жутковатым мерцанием освещавших снизу всю сцену. Раненые воры стонали и отползали в коридор; кое-кого туда оттаскивали их товарищи. Слевьяс крикнул, чтобы принесли еще факелов и сети.

– Придется прорываться, – шепнул Фафхрд сквозь стиснутые зубы, с помощью которых он затягивал повязку на глубокой ране, зиявшей на его руке.

Внезапно он поднял голову и принюхался. Несмотря на всеобщее замешательство и слабый сладковатый аромат крови, он учуял запах, от которого его тело покрылось мурашками, – запах чуждый и вместе с тем знакомый: слабый, горячий, сухой и пыльный запах. На мгновение воры умолкли, и Фафхрду почудилось, что он слышит далекие шаги, стук костлявых ног.

И вдруг какой-то вор воскликнул:

– Магистр! Магистр! Череп движется! Он щелкает зубами!

Послышался топот расступившихся людей, затем проклятие Слевьяса. Выглянув из-за столешницы, Мышелов увидел, как Слевьяс пнул сверкающий самоцветами череп к середине комнаты.

– Идиоты! – закричал он своим съежившимся от ужаса приспешникам. – Вы что, все еще верите в это вранье, в эти бабушкины сказки? Неужто вы думаете, что кости умеют ходить? Ваш хозяин я, и никто другой! И пусть все мертвые воры будут прокляты навечно!

С этими словами он со свистом выхватил из ножен меч. Череп Омфал разлетелся, как яичная скорлупа. Воры взвыли от ужаса. В комнате стало темнее, словно она наполнилась пылью.

– За мной! – заорал Слевьяс. – Смерть чужакам!

Но воры снова попятились и стали похожи в полумраке на смутные тени. Фафхрд, чувствуя, что нельзя упускать такой случай, и стараясь совладать с собственным страхом, бросился на Слевьяса. Он надеялся прикончить соперника с третьего удара. Сперва боковым отбить меч Слевьяса, затем ложный выпад в сторону и, наконец, наотмашь в голову.

Но Слевьяс оказался слишком умелым фехтовальщиком, чтобы с ним можно было так просто справиться. Отразив третий удар Фафхрда, так что меч северянина пронесся у него над головой, он сам сделал внезапный выпад, целясь сопернику в горло. Этот выпад наконец окончательно вернул к жизни гибкие мышцы Фафхрда: клинок Слевьяса, правда, оцарапал ему шею, но зато, парируя выпад, северянин ударил по мечу противника у самой рукояти, так что кисть магистра мгновенно онемела. Теперь Фафхрд знал, что победа за ним: Слевьяс отступал под его безжалостным и стремительным натиском. Северянин не заметил, что в комнате делалось все темнее. Он не удивлялся, почему призывы Слевьяса о помощи остались без ответа, почему воры столпились в алькове и почему раненые ползли из коридора обратно в комнату. Он заставил Слевьяса отступить к самой двери, и тот стал четко виден на фоне освещенного проема. Когда магистр был уже в дверном проеме, Фафхрд одним ударом выбил у него клинок и приставил острие своего меча ему к горлу.

– Сдавайся! – завопил Фафхрд.

И только тогда он обнаружил, что ноздри ему щиплет от густой пыли, комната погружена в полнейшее молчание, а из коридора дует горячий ветер и слышатся шаги скелетов, бренчащих костями о камни. Он увидел, как Слевьяс оглянулся и на лице у него отразился смертельный ужас. Внезапно сильно потемнело, словно в комнату кто-то вдунул черный дым. Но Фафхрд все же успел заметить, как костлявые пальцы вцепились Слевьясу в глотку, а когда Мышелов уже тянул приятеля назад, северянин увидел в дверях толпу скелетов с глазами, сверкающими рубиновыми, изумрудными и сапфировыми огоньками. И тут наступила кромешная тьма, в которой слышались крики воров, старавшихся как можно скорее проникнуть из алькова в узкий проход. А поверх этих криков верещали тонкие голоса, похожие на голоса летучих мышей, стужи и вечности. Фафхрду удалось расслышать один из возгласов:

– Убийца Омфала, тебе мстят его братья!

Фафхрд почувствовал, что Мышелов снова тащит его, на этот раз к двери в коридор. Когда он окончательно пришел в себя, то обнаружил, что они бегут по опустевшему Дому Вора – он сам, Мышелов, Ивлис и ее теперь единственный телохранитель.

Служанка Ивлис, услышав приближающийся шум, в ужасе забаррикадировала выход в потайной коридор, съежилась рядом на ковре и, дрожа от непреодолимого страха, не в силах убежать, внимала приглушенным воплям и звенящим стонам, в которых слышалась жутковатая триумфальная нотка. Маленький черный котенок выгибал спину со вздыбившейся шерстью, фыркал и шипел. Через какое-то время все стихло.

Впоследствии многие жители Ланкмара обратили внимание, что воров в городе стало меньше. Кроме того, поползли слухи, что Цех Воров проводит каждое полнолуние странные обряды, спускаясь в подвалы и поклоняясь каким-то древним божествам. Поговаривали даже, что воры отдавали этим божествам, кто бы они там ни были, одну треть своей добычи.

Но Фафхрд, бражничая с Мышеловом, Ивлис и еще одной девицей из Товилийса в верхней комнатке «Серебряного угря», жаловался на несправедливость судьбы:

– Столько неприятностей, и все напрасно! Похоже, боги держат на нас зуб.

Улыбнувшись, Мышелов сунул руку в кошель и выложил на стол три рубина.

– Ногти Омфала, – коротко пояснил он.

– Как ты осмелился их взять? – удивилась Ивлис. – Разве ты не боишься коричневых полуночных скелетов?

Она пожала плечами и озабоченно уставилась на Мышелова.

Он выдержал ее взгляд и ответил, чувствуя в душе упрек со стороны призрака Иврианы:

– Я предпочитаю розовенькие скелеты, причем отнюдь не голые.

4

Черный берег

– Значит, ты полагаешь, что человек может обмануть смерть и перехитрить рок? – спросил бледный коротышка в низко надвинутом на выпуклый лоб черном капюшоне.

Серый Мышелов, держащий наготове стаканчик с игральными костями, замер и искоса взглянул на собеседника:

– Я сказал, что ловкий человек может водить за нос смерть довольно долго.

В «Серебряном угре» царило приятное и шумное оживление. Большинство посетителей были людьми военными, и визгливый женский смех то и дело взмывал над стуком кружек и лязганьем доспехов. Разряженные стражники бражничали бок о бок с наглыми телохранителями молодых лордов. Проворно сновали ухмыляющиеся рабы с откупоренными кувшинами вина. В одном углу танцевала девушка-рабыня: ее ноги были украшены браслетами с колокольчиками, но их бренчания среди всеобщего гама не было слышно. На улице, за плотно закрытыми ставнями, пронизывающий южный ветер вздымал с земли пыль, которая кружилась между камнями мостовой и, клубясь, то и дело скрывала звезды. Но в самой таверне стояла радостная суматоха.

Серый Мышелов сидел за игорным столом среди дюжины других посетителей. Одет он был во все серое – куртку, шелковую сорочку и шапочку из мышиных шкурок, – однако благодаря сверкающим темным глазам и загадочной улыбке выглядел оживленнее многих других, если не считать сидевшего рядом с ним громадного медноволосого варвара, который непрерывно хохотал во все горло и пил кислое ланкмарское вино кружками, словно пиво.

– Поговаривают, что ты ловко владеешь мечом и не раз глядел в лицо смерти, – едва шевеля губами, продолжал бледный коротышка в черном балахоне.

Но Мышелов уже бросил необычные ланкмарские кости, которые легли вверх изображениями угря и змеи, и теперь сгребал треугольные золотые монеты. За него ответил варвар:

– Да, этот серячок неплохо управляется с мечом, почти не хуже меня. И еще он очень здорово умеет надувать в кости.

– Стало быть, ты – Фафхрд? – осведомился коротышка. – Неужто ты тоже веришь, что человек может обмануть смерть, даже если он ловко плутует при игре в кости?

Расплывшись в белозубой улыбке, варвар в некотором замешательстве уставился на маленького бледного человечка, чья унылая внешность выглядела особенно странной на фоне толпы гуляк, заполнившей низкую таверну, в которой было не продохнуть от винных паров.

– Ты снова угадал, – ответил варвар слегка насмешливо. – Я северянин Фафхрд, всегда готовый помериться силами с каким угодно роком. – Он подтолкнул локтем своего товарища. – Слышишь, Мышелов, что ты думаешь об этой мыши в черном балахоне, что выползла из какой-то щели и теперь желает побеседовать с нами о смерти?

Человечек в черном, казалось, не обратил ни малейшего внимания на это насмешливое оскорбление. Его бескровные губы снова слегка зашевелились, однако произносимые ими слова необычайно четко долетали до Фафхрда и Мышелова, несмотря на окружающий шум.

– Говорят, вы были близки к смерти в Запретном Городе Черных Идолов, в каменной ловушке Ангарнджи и на туманном острове в доме Монстров. Говорят также, что вы ходили рука об руку с роком по Стылым пустошам и лабиринтам Клеша. Но кто может быть в этом уверен и действительно ли смерть и рок были тогда рядом? А вдруг вы просто бахвалы и лгуны? Когда-то мне рассказывали, что порою смерть зовет человека голосом, который слышит только он один. И тогда человек встает, покидает своих друзей, идет туда, куда позвала его смерть, и там встречает свою судьбу. Вы слышали когда-нибудь такой зов смерти?

Фафхрд собрался было рассмеяться, но ему почему-то расхотелось. У Мышелова на кончике языка уже был остроумный ответ, но вместо этого он вдруг спросил:

– А какими словами зовет смерть?

– Когда как, – отозвался коротышка. – Она может взглянуть на парочку вроде вас и произнести слова: «Черный берег». И все. «Черный берег». А когда она повторит это трижды, вы встанете и пойдете.

На сей раз Фафхрд все же сделал попытку рассмеяться, но смех застрял у него в горле. И он, и его приятель лишь глупо таращились, глядя в ледяные, запавшие глаза человечка с белым выпуклым лбом. Вокруг них вся таверна сотрясалась от смеха – кто-то удачно пошутил. Захмелевшие стражники ревели какую-то песню. Игроки нетерпеливо окликали Мышелова, чтобы он поскорее делал ставку. Хихикающая женщина в чем-то красно-золотом, пошатываясь, прошла мимо бледного человечка, чуть не смахнув черный капюшон, закрывавший его макушку. Но тот даже не шелохнулся. А Фафхрд и Серый Мышелов продолжали смотреть – завороженно, беспомощно – в его пронизывающие черные глаза, которые теперь казались им двумя тоннелями, ведущими в дальние и злобные миры. Нечто более сильное, чем страх, сжало их железными клещами. Таверна помутнела и затихла, словно они рассматривали ее через множество толстых стекол. Они видели лишь глаза и то, что было за ними, – нечто пустынное, жуткое и смертельно опасное.

– Черный берег, – повторил человечек.

И тогда сидевшие в таверне бражники увидели, что Фафхрд и Серый Мышелов встали и, никак не объяснив своего ухода, направились к низкой дубовой двери. Северянин не глядя отстранил с дороги какого-то стражника, и тот выругался. Послышались громкие вопросы и насмешливые комментарии – Мышелов выигрывал в кости, – но они тут же стихли: все заметили, что друзья ведут себя как-то странно и отчужденно. На бледного человечка в черном внимания никто не обращал. Дверь открылась. Гуляки в таверне услышали стоны сухого ветра и гулкие хлопки полотняного навеса. Они увидели, как закружилась на пороге пыль. Затем дверь затворилась: Фафхрд и Мышелов ушли.

Никто не видел, как они пересекли весь Ланкмар и оказались у больших каменных пристаней на восточном берегу реки Хлал. Никто не видел, как одномачтовик Фафхрда с красными парусами и оснасткой по образцу кораблей северян вышел по течению в шквалистое Внутреннее море. Ночь была темна, а пыль заставляла людей сидеть дома. Но на следующий день в городе не было ни их самих, ни судна, ни его мингольской команды – четырех взятых в плен рабов, поклявшихся всю жизнь служить Фафхрду и Серому Мышелову, которые привезли их из неудачного во всех остальных отношениях набега на Запретный Город Черных Идолов.

Недели через две из Последней Земли, небольшого порта, лежащего западнее всех других городов, у самой кромки пустынного Крайнего моря, до Ланкмара донеслась весть о том, как одномачтовик с оснасткой северного типа зашел туда и взял на борт необычно большой запас провизии и воды – необычайно большой для шестерых человек: угрюмого белокожего северного варвара, неулыбчивого маленького человечка в сером и четверых приземистых, бесстрастных, черноволосых минголов. Потом одномачтовик ушел в сторону заката. Люди из Последней Земли до самой ночи следили за красным парусом и качали головой, дивясь столь дерзкой затее. Когда этот рассказ стал ходить по Ланкмару, и там нашлись люди, которые качали головой, а кое-кто многозначительно вспоминал о странном поведении двух товарищей в ночь накануне отъезда. Недели сливались в месяцы, месяцы неторопливо сменяли друг друга, и многие стали говорить о Фафхрде и Сером Мышелове как о покойниках.

Затем появился мингол Урф и рассказал обитателям ланкмарских доков прелюбопытную историю. Относительно ее достоверности мнения разошлись: хотя Урф и владел певучей ланкмарской речью вполне сносно, но все же он был чужак, и к тому же никто не мог подтвердить, что во время своего отсутствия в Ланкмаре он вместе с тремя другими минголами плавал на одномачтовике с северной оснасткой. Более того, в его истории не было ответов на некоторые животрепещущие вопросы, и поэтому многие считали ее враньем.

– Они были безумцы, – рассказывал Урф, – а может, их кто-то заколдовал, этих двух людей, высокого и маленького. Я начал подозревать это еще тогда, когда они сохранили нам жизнь у самых стен Запретного Города. И я знал это уже наверняка, когда они все плыли и плыли на запад, ни разу не взяв рифов, ни разу не сменив курса, так что звезда ледяных пустынь была у нас всегда справа по борту. Они почти не разговаривали, почти не спали и не смеялись вовсе. Как пить дать, над ними тяготело проклятие, да еще какое! Что же до нас четверых – Тивза, Ларлта, Увенийса и меня, – то они не обращали на нас внимания, хотя нас это и оскорбляло. А у нас были с собой амулеты от сглаза. Мы поклялись служить им до смерти. Мы – люди из Запретного Города. И мы не бунтовали.

Много дней длилось наше плавание. Море вокруг нас было спокойным, пустынным и на вид очень маленьким, казалось, оно как бы загибается книзу на севере, и на юге, и на страшном западе, словно за час можно добраться до его конца. А вскоре оно стало таким и на востоке. Но рука высокого северянина лежала на рулевом весле, словно проклятие, и рука человечка в сером была такой же твердой. Мы вчетвером чаще всего сидели на носу – работы с парусами было немного – и бросали кости ночью и утром, чтобы угадать нашу судьбу, и проигрывали друг другу наши амулеты и одежду – не будь мы рабами, мы поставили бы на кон даже собственную кожу и кости.

Чтобы не потерять счет дням, я завязал на большом пальце правой руки веревку и каждый день надевал ее на соседний палец, так что она дошла до правого мизинца, перешла на левый мизинец и в конце концов оказалась на большом пальце левой руки. Тогда я надел это веревочное кольцо Тивзу – тоже на большой палец правой руки. Когда пальцы закончились и у него, он передал веревку Ларлту. Так мы и считали дни. И каждый день небо становилось все более пустым, а море все уменьшалось, пока не стало казаться, что его край находится всего в полете стрелы от нашего носа, бортов и кормы. Тивз утверждал, что мы вошли в заколдованную полосу воды, которая тянется по воздуху к красной звезде, и имя этой звезды – Ад. Похоже, Тивз был прав. Не может быть на западе столько воды. Я пересек Внутреннее море и море Монстров и знаю, что говорю.

Когда веревка была у Ларлта на левом безымянном пальце, на нас налетел с юго-запада страшный шторм. Три дня ветер все крепчал, вздымая воду громадными бурлящими волнами; вокруг нас громоздились покрытые пеной водные утесы высотой в мачту и разверзались пенные провалы такой же глубины. Никто таких волн не видел и не увидит – они не для нас и не для наших океанов. И тут я еще раз убедился в том, что над нашими хозяевами тяготеет проклятие. Они не замечали шторма и позволяли ему самому брать рифы у наших парусов. Они не заметили, как Тивза смыло за борт, не заметили, как корабль наш чуть не затонул, по самый планширь наполнившись водой и пеной, так что ведра, которыми мы вычерпывали воду, казались просто пивными кружками. Они стояли на корме, навалившись на рулевое весло, мокрые до нитки, и глядели прямо перед собой: нам чудилось, будто они переговариваются с существами, которых может слышать лишь одержимый. Они были прокляты, да еще как! Их охраняли злые демоны по какой-то своей непонятной причине. Как же иначе мы пережили бы этот шторм?

А когда веревка была у Ларлта на большом пальце левой руки, громадные волны и соленая пена уступили место черной зыби – ветер покрыл воду рябью, но пены уже не было. Когда на закате мы впервые увидели это, Увенийс закричал, что чье-то колдовство несет нас по морю из черного песка; Ларлт утверждал, что во время шторма мы провалились в океан из адского масла, который, как говорят некоторые, лежит под землей, – а Ларлт, надо сказать, встречал в свое время далеко на востоке черные пузырящиеся озера; я же вспомнил слова Тивза и подумал: быть может, водная полоса уже привела нас в море иного мира? Но человечек в сером, услышав наши разговоры, зачерпнул из-за борта ведро и окатил нас из него, и мы поняли, что корабль наш все еще плывет по воде и вода эта соленая даже здесь, в месте, куда нас занесло.

И потом он попросил нас залатать паруса и придать одномачтовику приличный вид. К полудню мы уже летели на запад даже быстрее, чем шторм, но волны были такими длинными и так быстро двигались вместе с нами, что за весь день мы одолели всего пять или шесть из них. Ну и длинные же были волны, клянусь Черными Идолами!

А веревка уже передвигалась по пальцам Увенийса. Но странное море вокруг нас все зыбилось, а тучи над нами были свинцово-серыми, и мы не знали, чтó это светит над нами – солнце или какая-нибудь чародейская луна, а когда нам удавалось увидеть звезды, они выглядели совсем чужими. Но белая рука северянина продолжала крепко сжимать рулевое весло, и они с человечком в сером все смотрели и смотрели вперед. Однако на третий день нашего полета по черному простору северянин нарушил молчание. Безрадостная, жуткая улыбка исказила его губы, и я услышал, как он тихо проговорил: «Черный берег». И все. Человечек в сером кивнул, словно в этих словах заключалась могущественная магия. Четырежды я слышал, как северянин произносил эти слова, поэтому они врезались мне в память.

Дни становились все темнее и холоднее, тучи грозно опускались все ниже, будто своды огромной пещеры. А когда веревка оказалась на указательном пальце Увенийса, мы увидели впереди свинцовое неподвижное пространство, похожее на черную зыбь, но выступающее из нее, и мы поняли, что подошли к Черному берегу.

Берег поднимался из моря все выше и выше, и вот мы уже могли различить высокие базальтовые утесы, скругленные сверху, словно волны, и усеянные серыми валунами, на которых виднелись белые пятна, напоминавшие птичий помет, а между тем птиц мы нигде не видели, ни больших, ни маленьких. Над утесами чернели тучи, внизу белела полоска песка – и больше ничего. Северянин навалился на рулевое весло и направил судно прямо на берег, как будто желал нашей погибели, но в последний миг он провел нас на расстоянии мачты от округлого рифа, едва заметного среди волн, и мы оказались в бухте. Брошенный якорь надежно зацепился за дно.

Тогда северянин и человечек в сером, двигаясь словно во сне, начали снаряжаться: каждый надел легкую кольчугу и круглый шлем без гребня, которые были белы от соли, попавшей на них с брызгами и пеной. Они опоясались мечами, накинули сверху просторные плащи, взяли немного пищи и воды и попросили нас спустить на воду маленькую шлюпку. Я сел на весла и отвез их на берег; они вышли на песок и зашагали к утесам. Тогда, несмотря на сильный испуг, я крикнул им вдогонку: «Куда вы идете? Нам тоже высаживаться? Что нам делать?» Несколько мгновений ответа не было. Потом человечек в сером, не оборачиваясь, проговорил тихим, хриплым, но хорошо слышным шепотом: «За нами не идите. Мы – мертвецы. Возвращайтесь назад, если сумеете».

Услышав эти слова, я вздрогнул, склонил голову и стал грести к кораблю. Увенийс, Ларлт и я долго смотрели, как они карабкаются по большим круглым утесам. Их фигуры делались все меньше и меньше, и в конце концов северянин стал не больше крошечной мошки, а его серого товарища было видно лишь тогда, когда он пересекал очередное белое пятно. С утесов задул ветер, отогнал зыбь от берега, и мы поняли, что можем плыть. Но мы остались – разве мы не рабы, которые дали клятву? И разве я не мингол?

Когда спустился вечер, ветер задул крепче, и наше желание пуститься в путь – пусть даже чтобы найти смерть в неведомых водах – стало еще сильнее. Нам не нравились круглые базальтовые утесы Черного берега, нам не нравилось, что мы не видим в свинцовом небе чаек, ястребов или других птиц, что на берегу нет никакой растительности. И нам, всем троим, стало казаться, что на вершинах утесов что-то стало поблескивать. Но только в третьем часу ночи мы подняли якорь и оставили Черный берег.

После нескольких дней пути снова разразился ужасный шторм; быть может, он-то и вынес нас в знакомое море. Увенийса смыло волной, Ларлт сошел с ума от жажды, и к концу пути я сам уже не понимал, что происходит. Меня выбросило на южный берег неподалеку от Квармалла, и после многих тягот мне удалось добраться до Ланкмара. Но мне все время снятся эти черные скалы, видятся побелевшие кости моих хозяев, видятся их оскаленные черепа, уставившиеся пустыми глазницами на нечто странное и смертоносное.

* * *

Не отдавая себе отчета в страшной усталости, сковавшей все его тело, Серый Мышелов, цепляясь руками и ногами за едва заметные уступы в граните и черном базальте, прополз мимо последнего валуна и наконец выпрямился на верхушке самого высокого из круглых утесов, окаймлявших Черный берег. Он чувствовал, что Фафхрд стоит рядом – смутно различимая сутулая фигура в побелевшей кольчуге и шлеме. Он различал Фафхрда с трудом, как будто через множество толстых стекол. Единственное, что он видел отчетливо и, казалось, уже целую вечность, – это два запавших, похожих на тоннели черных глаза, а за ними – нечто пустынное и смертельно опасное, что раньше находилось за Крайним морем, а теперь – в двух шагах. Так продолжалось с тех пор, как он встал из-за игорного стола в низкой ланкмарской таверне. Смутно припоминал он удивленные взгляды людей Последней Земли, пену, яростный шторм, покатую черную зыбь и выражение ужаса на лице мингола Урфа: эти воспоминания доходили до него тоже как будто сквозь множество стекол. Он неясно сознавал, что над ним и его товарищем висит проклятие и теперь они оказались у источника этого проклятия.

А простирающийся перед ними ландшафт был лишен каких бы то ни было признаков жизни. Базальтовая скала перед ними спускалась вниз, к широкой ложбине, покрытой черным песком – мельчайшими частичками железной руды. Из песка выглядывало несколько десятков совершенно черных овальных валунов разного размера – так, во всяком случае, показалось Мышелову. Но для валунов они были слишком округлы, слишком правильной формы, и до Мышелова постепенно стало доходить, что это никакие не валуны, а чудовищные черные яйца – некоторые небольшие, другие такой величины, что человеку их было бы не обхватить, а одно размером с шатер.

На песке валялись крупные и мелкие кости. Мышелов узнал кабаний череп с торчащими клыками и два черепа поменьше – волчьих. Чуть дальше валялся скелет какого-то крупного хищника из семейства кошачьих. Рядом лежал лошадиный скелет, за ним грудные кости то ли человека, то ли большой обезьяны. Все они ярко-белой полосой опоясывали громадные черные яйца.

Зазвучавший неизвестно откуда бесцветный и тонкий, но отчетливо слышный голос проговорил:

– Воинам – участь воинов.

Мышелов знал этот голос, он звучал у него в ушах уже несколько недель – с тех пор, как с ними заговорил бледный человечек с выпуклым лбом, одетый в черный балахон и сидевший рядом с ним в ланкмарской таверне. А другой, совсем уже едва слышный голос зазвучал где-то у него внутри: «Он постоянно ищет повторения прошлого опыта, который всегда оказывался для него удачен».

И тут Мышелов увидел, что картина перед его глазами не совсем лишена признаков жизни. На Черном берегу началось какое-то движение. Появилась трещина сначала в одном исполинском черном яйце, потом в другом; трещины змеились, кусочки скорлупы начали падать на черный песок.

Мышелов понимал, что это происходит как бы в ответ на слова первого тоненького голоса. Он знал, что это – конец, к которому тонкий голос призывал его через все Крайнее море. Не в силах двигаться дальше, он угрюмо наблюдал за медленным процессом этого чудовищного рождения. Он видел, как под темнеющим свинцовым небом появляются на свет две смерти – его и Фафхрда.

Первый намек на облик этой смерти появился в виде когтя, который вылез из трещины и сделал ее еще шире. Кусочки скорлупы стали отваливаться быстрее.

Два создания, которые появились в сгущающихся сумерках, показались огромными даже Мышелову с его затуманенным рассудком. Неуклюжие, они стояли прямо, как человек, но были вдвое выше, их черепа рептилий напоминали шлемы, увенчанные гребнями, их задние лапы заканчивались когтями, как у ящериц, на плечах были остроконечные костяные наросты, а на передних конечностях – по одному когтю длиною в ярд. В полутьме они походили на жутких карикатурных рыцарей в латах и с мечами. Мигающие глаза светились желтым огнем.

Снова послышался голос:

– Воинам – участь воинов.

При этих словах словно лопнули оковы, которые опоясывали Мышелова. На миг ему показалось, будто он просыпается после страшного сна. Но тут он увидел, что вылупившиеся существа бегут к нему; из их продолговатых морд вырывался пронзительный скрежещущий вой. Мышелов услышал, как меч Фафхрда со свистом вылетел из ножен. Мышелов последовал примеру друга, и через миг его клинок ударил по казавшемуся стальным когтю, который устремился к его горлу. Одновременно Фафхрд парировал такой же удар второго чудовища.

Потом начался кошмар. Длиннющие когти кололи и рубили. Друзья успевали отражать их удары даже несмотря на то, что на каждый меч приходилось по два смертоносных когтя. Все контратаки разбивались о крепчайшую костяную броню. Внезапно оба чудища развернулись и вдвоем напали на Мышелова, но Фафхрд спас его, налетев на одного из них сбоку. Друзья медленно отступали к краю утеса. Чудовища не знали усталости и, казалось, состояли из кости и металла без малейших признаков плоти. Мышелов уже предвидел конец. Еще какое-то время они с Фафхрдом продержатся, но уже скоро усталость возьмет свое, они будут отбиваться все слабее и медленнее, и в конце концов чудища их прикончат.

И, как бы предвещая близкую гибель, коготь одного из монстров оцарапал Мышелову запястье. И тут ему вспомнились черные запавшие глаза, которые привели его и Фафхрда сюда, за Крайнее море, вспомнился голос, который предрек им роковой конец. Мышелова охватила странная и бешеная ярость, но направлена она была не на чудовищ, а на их хозяина. Ему почудилось, что мертвые темные глаза смотрят на него из черного песка. Он вконец перестал соображать, что делает. Когда чудовища набросились вдвоем на Фафхрда, он вместо того, чтобы поспешить другу на помощь, пронесся мимо и бросился вниз, в ложбину с полузарытыми в песок яйцами.

Оставшись один, Фафхрд продолжал сражаться с чудовищами как безумный; напрягая остатки сил, он заставлял свой меч молниеносно отражать удар за ударом. Одно из чудищ повернулось и бросилось за его товарищем, но Фафхрд этого даже не заметил.

Мышелов стоял среди яиц, устремив взор на одно из них, которое было меньше остальных и казалось более блестящим. Он занес меч, и карающий клинок обрушился на яйцо. Рука Мышелова мгновенно онемела, но яйцо треснуло.

И тут Мышелов понял, что источник зла лежит здесь, на Черном берегу, а дух его витает где-то далеко и посылает людей на гибель. Позади себя он услышал царапанье когтей по песку и пронзительный визг твари, которой было предначертано его убить. Но он не обернулся, а поднял меч и с размаху опустил его на заморыша, злобствующего здесь, в одиночестве, глумящегося над людьми, которых он обрек на смерть, и хрустнул под стальным клинком выпуклый лоб бледного человечка с тонкими губами.

Мышелов распрямился, ожидая, что ему вот-вот будет нанесен последний удар, но удара не последовало. Повернувшись, он увидел распростертое на черном песке чудовище. А вокруг смертоносные яйца медленно рассыпались в пыль. Четко вырисовываясь на фоне более светлого неба, к Мышелову бежал Фафхрд, бежал спотыкаясь и гортанно выкрикивая какие-то бессвязные слова радости и удивления. Смерть покинула Черный берег, проклятие было выкорчевано. В ночи прозвучал ликующий крик какой-то морской птицы, и Фафхрд с Мышеловом подумали о долгой и пока не проторенной обратной дороге в Ланкмар.

5

Воющая башня

Звук был негромким, но, казалось, наполнял собою всю бескрайнюю темнеющую равнину и высокое бледное небо: какой-то стонущий вой, такой тихий и монотонный, что его не было слышно вовсе, если б не равномерные пульсирующие всплески; древний, зловещий звук был под стать дикому ландшафту со скудной растительностью и варварской одежде трех человек, лежавших в крошечной ложбинке вокруг догорающего костра.

– Волки, наверное, – сказал Фафхрд. – Они выли примерно так же, когда я спасался от них в Стылых пустошах. Но от Стылых пустошей нас отделяет целый океан, да и звук тогда был все же немного не такой, Серый Мышелов.

Мышелов закутался поплотнее в шерстяной плащ, и они с Фафхрдом повернулись к третьему спутнику, который продолжал молчать. Это был бедно одетый человек, его плащ явно знавал лучшие времена, ножны короткого меча давно протерлись. Друзья с удивлением увидели, что обведенные белыми кругами глаза на узком продубленном лице расширились, а сам человек задрожал.

– Ты много раз бывал на этих равнинах, – обратился к нему Фафхрд на местном гортанном наречии. – Потому-то мы и попросили тебя быть нашим проводником. Ты должен хорошо знать эти места.

В последних словах звучал скрытый вопрос. Сглотнув слюну, проводник судорожно кивнул.

– Я слышал этот звук и раньше, но не так громко, – неопределенным тоном быстро проговорил он. – Не в эту пору года. Говорят, исчезали люди. Всякое говорят. Например, что человек услышит такой вой во сне и идет, как на приманку. Нехороший вой.

– Хороших волков не бывает, – зычно и весело отозвался Фафхрд.

Было еще достаточно светло, и Мышелов заметил упрямство на лице проводника, когда тот снова нарушил молчание.

– Я никогда не видел в здешних местах волков и не слышал, чтобы кто-нибудь убил хоть одного. – Помолчав, проводник продолжал, как бы между прочим: – Говорят, где-то на этих равнинах есть старая башня. Там вой слышнее. Сам я башню не видел. Говорят…

Проводник осекся. Больше он не дрожал, а, казалось, весь ушел в себя. Мышелов попытался задать ему несколько каверзных вопросов, но в ответ получил лишь неясное хмыканье – ни утвердительное, ни отрицательное.

Сквозь белую золу чуть светились тлеющие угли. Легкий ветерок шелестел редкой травой. Вой прекратился, а может, путешественники так к нему привыкли, что уже не замечали. Сонно глядя на обернутое плащом могучее тело Фафхрда, Мышелов унесся мыслями в далекий, изобилующий тавернами Ланкмар, находящийся во многих лигах отсюда, за чужими землями и неизведанным океаном. Не знающая границ тьма все сгущалась.

Наутро обнаружилось, что проводник ушел. Фафхрд рассмеялся, потом потянулся, вдохнул чистый свежий воздух и заметил:

– Уф! Похоже, не слишком-то нравятся ему эти равнины, хоть он и говорит, что пересекал их семь раз. Все эти суеверия и трусость! Видел, как он затрясся, когда завыли волки? Держу пари, что он сбежал к своим друзьям, с которыми мы расстались у последней воды.

Мышелов, который тщетно всматривался в пустой горизонт, убежденно кивнул и пощупал кошель:

– Хоть не обокрал нас – если не считать двух золотых, которые мы дали ему вперед.

Фафхрд расхохотался и шлепнул ладонью Мышелова по спине. Мышелов поймал друга за кисть, бросил через себя, и они принялись бороться, пока Мышелов не оказался на лопатках.

– Ладно, пошли, – осклабился Фафхрд и вскочил на ноги. – Нам не впервой идти по незнакомым местам без проводника.

За день друзья ушли далеко. Жилистый Мышелов двигался упруго и не отставал от широко шагавшего Фафхрда. Ближе к вечеру жужжащая стрела, выпущенная из лука Фафхрда, настигла небольшую антилопу с изящно изогнутыми рожками. Чуть раньше они обнаружили чистый источник и наполнили водой бурдюки. Когда наступил поздний летний закат, друзья разбили бивак и принялись жевать вкусное вареное мясо и похрустывающий на зубах жир.

Тщательно облизав губы и пальцы, Мышелов взобрался на ближайший пригорок, чтобы наметить дорогу на завтра. Дневная дымка исчезла, воздух посвежел и стал прозрачным, и Мышелову было хорошо видно тянущееся до горизонта море чуть колышащейся травы. Теперь путь в Ланкмар уже не казался таким долгим и утомительным. В той стороне, куда им нужно было идти, острый взгляд Мышелова различил крошечную выпуклость. Для купы деревьев ее очертания были слишком отчетливы, для скалы имели слишком правильную форму, да Мышелов и не встречал в здешних местах ни деревьев, ни скал. Предмет четко вырисовывался на фоне бледного неба. Нет, это было какое-то создание человеческих рук, быть может, башня или что-то в этом роде.

И тут снова послышался тот самый звук. Казалось, он доносится сразу отовсюду, словно чуть слышно подвывает само небо, постанывает сама земля. Теперь вой был немного громче, в нем странно смешивались печаль и угроза, горе и опасность.

Фафхрд вскочил, замахал руками, и Мышелов услышал его громкий веселый крик:

– Давайте, волки, подходите к нашему костру и погрейте свои холодные носы! Я вышлю вам навстречу своих птичек с бронзовыми клювами, а мой друг покажет, что брошенный из пращи камень может жужжать, как пчела. Вы узнаете тайны меча и топора. Добро пожаловать в гости к Фафхрду и Серому Мышелову! Идите сюда – и маленькие и большие!

Раскатистый хохот, завершивший эту тираду, заглушил непонятный звук, который лишь через какое-то время донесся вновь, как будто смех был сильнее его. Мышелов тоже развеселился и с легким сердцем рассказал Фафхрду об увиденном, после чего напомнил слова проводника о башне и жутком вое.

Снова рассмеявшись, Фафхрд предположил:

– Может, у этих косматых печальников там логово. Завтра все выясним – все равно нам идти в ту сторону. А убить волка я не прочь.

Гигант был в веселом расположении духа и не желал говорить с Мышеловом о серьезном или грустном. Он принялся распевать застольные песни и повторять старые кабацкие шуточки, утверждая, что хмелеет от них не хуже, чем от вина. Он производил такой шум, что Мышелов не мог понять, прекратился странный вой или нет, хотя ему казалось, что раз-другой он все же его слышал. Но когда друзья, готовясь ко сну под призрачными звездами, завернулись в плащи, никакого воя не было слышно наверняка.

А наутро пропал Фафхрд. Мышелов принялся звать приятеля и осматриваться по сторонам, однако он уже понял, что его глупый и казавшийся ему самому смешным страх имел под собою почву. Башня все так же стояла на месте, но в ярком желтоватом утреннем свете казалась дальше, как будто стремилась избежать встречи. Мышелову даже почудилось, что он видит крошечную движущуюся фигурку, которая была уже ближе к башне, чем к месту их ночлега. Но он знал, что это лишь игра воображения. Слишком уж велико было расстояние. Тем не менее он поспешно проглотил несколько кусочков холодного мяса, которое оказалось не хуже горячего, сунул еще несколько ломтей в мешок, запил завтрак водой и двинулся вперед длинным пружинистым шагом – он знал, что может идти так долгие часы.

На дне очередной пологой впадины Мышелов увидел землю помягче, осмотрел ее вдоль и поперек в поисках следов Фафхрда и нашел их. Отпечатки находились довольно далеко один от другого, словно оставивший их человек бежал.

К полудню Мышелов наткнулся на источник и расположился рядом, чтобы напиться как следует и немного отдохнуть. Чуть раньше он снова обнаружил следы Фафхрда, а теперь увидел еще одни – они принадлежали не его другу, но шли примерно в том же направлении. По форме и размеру они вполне могли быть оставлены проводником: посередине каждого следа виднелся чуть заметный отпечаток ремешка, которым тот подвязывал сандалии.

Мышелов упрямо шел вперед. Он уже начал ощущать тяжесть мешка, скатанного плаща, бурдюка с водой и оружия. Башня явно приблизилась, хотя яркое солнце скрадывало детали. Мышелов прикинул, что преодолел уже примерно половину пути.

Легкие волны равнинного рельефа казались бесконечными, как во сне. Мышелов замечал их только потому, что идти ему было то легче, то труднее. Небольшие кучки кустарника, по которым он пытался отмечать пройденный путь, походили друг на друга как две капли воды. Редкие узкие лощинки можно было с легкостью перешагнуть. Однажды зеленоватая змея, гревшаяся на камне, подняла свою плоскую головку и уставилась на Мышелова. Время от времени у него из-под ног вылетали кузнечики. Чтобы сберечь силы, Мышелов старался не поднимать ноги высоко над землей, однако шаг его был упруг и широк, потому что он привык подлаживаться под поступь своего рослого товарища. Ноздри Мышелова раздувались, вдыхая и выдыхая воздух. Широкий рот был плотно сжат. Темные глаза над загорелыми щеками смотрели пристально и угрюмо. Мышелов понимал, что при всем старании ему вряд ли удастся сравниться в скорости со своим мощным длинноногим другом.

По небу с севера плыли облака, бросая на равнину громадные, торопливо бегущие тени. Вскоре солнце и вовсе скрылось за ними. Башня стала виднее. На темном фоне стен чернели пятна, возможно, это были окна.

Когда Мышелов остановился на верхушке пологого холма, чтобы перевести дух, снова послышался уже знакомый звук; у захваченного врасплох Мышелова кожа покрылась мурашками. Должно быть, из-за низкой облачности вой теперь был сильнее и отдавался жутковатым эхом. Он показался Мышелову не печальным, а скорее грозным – вероятно, потому, что человечек в сером был один. Но звучал он явно громче, его ритмичные всплески налетали, словно порывы ветра.

Сперва Мышелов рассчитывал добраться до башни к закату. Но зазвучавший так рано вой расстроил все его планы и не предвещал для Фафхрда ничего хорошего. Мышелов прикинул, что теперь ему надо двигаться как можно быстрее. Он мгновенно принял решение. Кинув в заросли кустов объемистый мешок, бурдюк, скатанный плащ, меч и доспехи, Мышелов остался в легкой куртке и взял с собой лишь длинный кинжал и пращу. Облегчив себя таким образом, он стрелой понесся вперед. Низкие тучи потемнели. С неба стали падать редкие капли дождя. Мышелов не отрывал взгляда от земли, избегая неровностей почвы и скользких мест. С каждым не то шагом, не то прыжком Мышелова вой, казалось, усиливался, а звучание его делалось все более грозным.

Если раньше равнина была просто громадной и пустынной, то здесь она оставляла впечатление полной заброшенности. Полуразвалившиеся надворные постройки, заросшие сорняками культурные посевы, ряды чахлых и грозящих рухнуть деревьев, остатки изгородей, тропинок и выбоин от колес – все это говорило о том, что когда-то давно здесь жили люди. А теперь здесь жила только башня, упрямая и массивная, наполняющая пространство жутким воем. Впрочем, возможно, это только так казалось.

Запыхавшийся, но еще не измотанный вконец, Мышелов решил сменить направление, чтобы держаться за узкой полоской деревьев и кустарника. Осторожность была второй его натурой. Все его чувства протестовали против возможности внезапно наткнуться на волка или свору гончих на открытом пространстве.

Частично обойдя таким образом башню, он понял, что незаметно подойти к ней вплотную ему не удастся. Она стояла несколько особняком от окружавших ее руин.

Остановившись за какой-то посеревшей от времени развалюхой, Мышелов пошарил по земле глазами и выбрал пару камней, по весу пригодных для пращи. Его мощная грудь все еще работала как кузнечные мехи, со свистом всасывая воздух. Затем он выглянул из-за угла и, нахмурившись, замер.

Башня оказалась ниже, чем он предполагал, – высотою с пяти-шестиэтажное здание. Узкие окошки были расположены как попало и не давали ни малейшего представления о внутренней планировке. Большие, грубо обтесанные камни были прочно пригнаны друг к другу – везде, кроме зубчатой стены наверху, где кое-какие глыбы, казалось, немного расшатались. Почти прямо напротив Мышелова равнодушно чернел прямоугольник входа.

В голове у Мышелова пронеслось, что о штурме не может идти и речи: зачем штурмовать крепость, защитников которой не видно? Незаметно к ней тоже не подойти, да и наблюдатель на стене, если таковой, конечно, был, уже давно заметил его приближение. Придется просто идти вперед и быть готовым к неожиданному нападению. Так Мышелов и сделал.

Но не успел он пройти и половины расстояния до башни, а все его мышцы уже напряглись. Он был абсолютно уверен, что за ним наблюдает кто-то, настроенный более чем недружелюбно. После целого дня бега голова у него немного кружилась, но чувства были обострены до предела. На фоне нескончаемого гипнотического воя он слышал стук отдельных капель дождя, еще не превратившегося в ливень. Он внимательно осмотрел каждый темный камень вокруг входа. Его нос чуял характерные запахи камня, дерева, земли, однако никакой звериной вони пока не было. В тысячный раз он попытался мысленно вообразить источник воя. Дюжина свор гончих, запертых где-то в подземелье? Похоже, но не совсем то. Что-то от него ускользало. Темные стены были уже совсем близко, и Мышелов напряг зрение, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в черном дверном проеме.

Отдаленный, едва слышный скрежет не мог насторожить его, потому что он был почти в трансе. Скорее всего, случилось так: над головой у него внезапно сделалось чуть темнее и натянутые как тетива, мускулы сами бросили его с кошачьей проворностью внутрь башни – он сделал это инстинктивно, даже не глянув вверх. А ему и впрямь нельзя было терять ни секунды: уже влетая в дверь, он почувствовал, как что-то шероховатое задело его по спине и пяткам. В спину ему ударил поток воздуха, сзади что-то тяжело ухнуло о землю, так что он даже подскочил. Обернувшись, Мышелов увидел, что большой квадратный камень наполовину загородил дверной проем. Несколько мгновений назад он был частью зубчатой стены.

Глядя на глубоко вдавившийся в землю камень, Мышелов в первый раз за весь день улыбнулся, даже чуть не рассмеялся от облегчения.

Вокруг стояла мертвая, пугающая тишина. Мышелов вдруг заметил, что вой прекратился. Оглядев пустое круглое помещение, Мышелов двинулся вверх по каменной лестнице, подымавшейся спиралью вдоль стены. Его усмешка сделалась деловитой и зловещей. На втором этаже башни он обнаружил Фафхрда, да и проводника тоже. Кроме того, он обнаружил там загадку. Как и нижняя, эта комната занимала все пространство башни. В скупом свете, проникавшем через беспорядочно разбросанные окна-щели, смутно виднелись стоящие вдоль стен сундуки и свисавшие с потолка сушеные травы, чучела птиц, мелких млекопитающих и пресмыкающихся, что все вместе напоминало лавку фармацевта. Повсюду валялся мусор, казавшийся каким-то аккуратным, словно он сам улегся в каком-то головоломном, но не лишенном логики порядке. На столе была невообразимая мешанина из закупоренных бутылок и кувшинов, ступок с пестиками, всевозможных инструментов из рога, стекла и кости; посреди всего этого стояла жаровня с тлеющими угольями. Кроме того, там было блюдо с обглоданными костями и фолиант из листов пергамента, переплетенных в медные пластины, на раскрытые страницы которого был положен кинжал.

Фафхрд лежал ничком на постели, сделанной из шкур, пришнурованных к низкой деревянной раме. Он был бледен и тяжело дышал, словно его чем-то опоили. Он не откликнулся ни когда Мышелов легонько потормошил его и шепотом позвал по имени, ни когда стал трясти изо всех сил и орать его имя во все горло. Но более всего озадачило Мышелова то обстоятельство, что конечности, грудь и горло северянина были обмотаны полотняными лентами, хотя пятна крови на них отсутствовали, а под ними – Мышелов немного раздвинул ленты, чтобы понять, в чем дело, – не было и признака каких-либо ран. Движений Фафхрда ленты тоже никак не ограничивали.

Рядом с Фафхрдом лежал его обнаженный меч, на рукоятке которого покоилась ладонь гиганта.

И тут Мышелов заметил проводника, скрючившегося в темном углу за постелью. Он тоже был весь обмотан лентами, но они уже стали заскорузлыми от ржавых пятен. Проводник был мертв.

Мышелов еще раз попытался привести Фафхрда в чувство, но лицо гиганта оставалось похожим на мраморную маску. Мышелов чувствовал, что рассудок Фафхрда витает где-то очень далеко, и это испугало и разозлило его.

Мышелову стало не по себе, он ломал голову над всем увиденным и тут услышал, что сверху кто-то спускается. Шаги медленно приближались. Послышалось размеренное, но тяжелое дыхание. Мышелов присел позади стола и вперился в черное отверстие в потолке, куда уходила лестница.

Появившийся оттуда невысокий скрюченный старик был одет в платье, такое же потрепанное и заплесневелое, как и вся комната. Он был почти лыс, и только над большими ушами торчали клочья спутанных седых волос. Когда Мышелов вскочил и замахнулся на него кинжалом, старик даже не сделал попытки убежать, а мгновенно пришел в какой-то экстатический ужас – тело его затряслось, из горла послышались булькающие звуки, руки бесцельно замолотили по воздуху.

Мышелов зажег от жаровни толстую свечу и поднес ее к лицу старика. Он никогда не видел ни таких выпученных от ужаса глаз, ни такого тонкогубого и жестокого рта.

Первые членораздельные звуки, произнесенные стариком, казались хриплыми и сдавленными – это был голос человека, который очень долго молчал.

– Ты мертв! Мертв! – закудахтал он, трясущимся пальцем указывая на Мышелова. – Ты не можешь быть здесь. Я убил тебя. Для чего ж я так хитроумно уравновесил большой камень, что он сорвался от малейшего прикосновения? Я знал, что тебя заманил сюда не вой. Ты пришел, чтобы причинить мне вред и спасти своего друга. Поэтому я и убил тебя. Я видел, как упал камень. Видел тебя под камнем. Ускользнуть от него ты не мог. Значит, ты мертв.

Он засеменил к Мышелову, размахивая руками, словно хотел рассеять своего гостя, как дым. Но когда пальцы его дотронулись до вполне осязаемого тела, он взвизгнул и попятился.

Делая недвусмысленные движения кинжалом, Мышелов стал наступать на него со словами:

– Ты правильно догадался, почему я здесь. Отдай мне моего друга. Разбуди его.

К его изумлению, старик не съежился от страха, а внезапно решил проявить твердость. Выражение ужаса в его немигающих глазах стало чуть иным. Ужас остался, но к нему добавилось и что-то еще. Замешательство уступало место какому-то другому, еще неясному чувству. Пройдя мимо Мышелова, он уселся на табурет у стола.

– Тебя я не слишком-то боюсь, – искоса глядя на собеседника, заявил он. – Но есть и другие, кого я боюсь в самом деле. А тебя я опасаюсь только потому, что ты захочешь помешать мне защититься от них или принять необходимые меры предосторожности. – Голос его стал жалобным. – Ты не должен мне мешать, не должен!

Мышелов нахмурился. Смешанный еще с чем-то невероятный ужас, исказивший черты старика, казался привычным, а его странные слова не были похожи на ложь.

– И тем не менее ты должен разбудить моего друга.

Вместо ответа старик бросил на Мышелова быстрый взгляд, после чего уставился пустыми глазами на стену и, покачав головой, заговорил:

– Тебя я не боюсь. А между тем мне ведомы глубочайшие пучины страха. Тебе этого не понять. Разве ты жил один на один с этим звуком в течение многих лет и при этом знал, что он означает? Я жил. Страх у меня врожденный. Он был плотью и кровью моей матери. И моего отца, и моих братьев тоже. Слишком уж были сильны чародейство и одиночество в этом нашем доме и его обитателях. Когда я был маленьким, все они боялись и ненавидели меня, даже рабы и громадные гончие, которые пресмыкались передо мной, ворча и огрызаясь.

Но мой ужас был сильнее их ужаса – разве не поумирали они друг за другом, да так, что на меня не упала даже тень подозрения? Мне было понятно, что я один, а их много, поэтому я действовал наверняка. Когда все началось, они всякий раз думали, что следующим буду я! – Старик рассмеялся кудахчущим смехом. – Они думали, что я мал, слаб и глуп. Но разве смерть моих братьев не выглядела так, словно они собственноручно задушили себя? Разве моя мать не зачахла от болезни? Разве отец не бросился с криком с верхушки башни?

Напоследок остались собаки. Они ненавидели меня сильнее всех, даже сильнее отца, а самая маленькая из них легко могла бы перегрызть мне глотку. Они были голодные, потому что не оставалось никого, кто мог бы их покормить. Но я, сделав вид, что убегаю, заманил их в глубокий подвал, а сам выскочил и запер дверь. Много ночей они лаяли и выли, но я знал, что мне ничего не угрожает. По мере того как от голода они перегрызали глотки друг дружке, лай становился все тише, однако оставшиеся в живых обретали новые силы, кормясь своими растерзанными собратьями. Это продолжалось долго. В конце концов до меня стал доноситься злобный вой лишь одной собаки. Каждую ночь я ложился спать, твердя себе: «Завтра наступит тишина», но каждое утро просыпался от воя. Тогда я заставил себя спуститься с факелом вниз и через дверное окошко заглянул в подвал. Смотрел я долго, но не заметил никакого движения – лишь колеблющиеся тени – и разглядел лишь белые кости да обрывки собачьих шкур. И я сказал себе, что вой скоро прекратится.

Губы старика искривились в жалкую гримасу, от которой Мышелова пробрала дрожь.

– Но вой не смолкал, а через какое-то время стал даже громче. Тогда я понял, что уловка моя оказалась напрасной. Мне удалось умертвить их тела, но их тени остались, и скоро они, собравшись с силами, вернутся и убьют меня, как им всегда того хотелось. Я начал тщательно изучать отцовские книги по магии, дабы найти способ полностью уничтожить эти тени или с помощью заклятий заслать их так далеко, откуда они до меня не доберутся. Какое-то время мне казалось, что дело идет успешно, но потом они снова начали брать надо мною верх. Они подходили все ближе и ближе, и порой мне чудилось, что среди их воя я слышу голоса отца и братьев.

Однажды ночью, когда они были совсем близко, в башню вбежал выбившийся из сил путник. В его глазах застыло странное выражение, и я возблагодарил милостивых богов, которые направили его ко мне, потому что я понял, как мне нужно действовать. Я накормил и напоил путника, а в его питье подмешал сонное зелье и заставил дух вылететь из его тела. Должно быть, они поймали его и растерзали, потому что путник вскоре истек кровью и умер. Но они на какое-то время насытились, вой стал еле слышен и только спустя долгий срок снова начал приближаться. После этого боги не оставляли меня своей милостью и всегда посылали мне гостя, прежде чем вой начинал слышаться совсем уж близко. Я научился перевязывать усыпленных мною людей, чтобы они подольше не умирали и радовали воющих духов.

Старик замолчал, с сомнением покачал головой и как-то укоризненно прищелкнул языком.

– Но теперь меня беспокоит, – продолжал он, – что они стали ненасытнее, а может, просто разгадали мою хитрость. Их теперь труднее удовлетворить, они воют все ближе и далеко не уходят. Порой я просыпаюсь ночью, слышу, как они принюхиваются совсем рядом, чувствуя их морды у самой шеи. Мне нужно больше людей, которые сражались бы с ними. Очень нужно. Вот этот, – старик показал на застывший труп проводника, – был для них просто тьфу. Они обратили на него не больше внимания, чем на высохшую кость. Но вот этот, – он ткнул пальцем в сторону Фафхрда, – могуч и силен. Он сможет долго сдерживать их натиск.

Снаружи совсем стемнело, и теперь комната освещалась лишь оплывшей свечой. Мышелов смотрел на старика, сидевшего на табурете и похожего на какую-то нелепую ощипанную птицу. Затем перевел взгляд на Фафхрда: грудь северянина тяжело вздымалась, мертвенно-бледный подбородок торчал поверх повязки. Мышелова внезапно охватила страшная ярость, какой-то безудержный гнев, и он бросился на старика.

Но едва он замахнулся кинжалом, как в комнату снова ворвался вой. Изливаясь из каких-то мрачных глубин, он, казалось, заполнил собою всю башню и равнину, так что задрожали стены и посыпалась пыль со свисающих с потолка чучел.

Мышелов задержал клинок в ладони от горла старика, голова которого откинулась назад и тряслась от ужаса. Страшное завывание послышалось снова, и теперь возникал вопрос: может ли кто-нибудь, кроме старика, спасти Фафхрда? Заколебавшись, Мышелов оттолкнул свою жертву, встал рядом с Фафхрдом на колени. Он тормошил его, звал по имени, но тщетно. Затем послышался голос старика. Он дрожал и был едва слышен из-за воя, но в нем явственно звучало злорадное торжество.

– Тело твоего друга сейчас на грани смерти. Если ты будешь так сильно его тормошить, оно сорвется в гибельную пучину. А если снимешь повязки, это лишь ускорит его смерть. Ты не в силах ему помочь. – Угадав молчаливый вопрос Мышелова, он продолжал: – Нет, противоядия не существует. – Потом, словно не желая отнимать последнюю надежду, торопливо добавил: – Но он не будет беззащитен перед ними. Он силен. Значит, и дух его тоже силен. Возможно, ему удастся их вымотать. Если он продержится до полуночи, то, быть может, и вернется.

Мышелов повернулся и взглянул на старика. Тот опять, словно прочитав что-то в безжалостных глазах Мышелова, проговорил:

– Моя смерть от твоей руки не насытит тех, кто там завывает. Убив меня, ты не спасешь своего друга, а обречешь его на гибель. Лишившись моего духа, они прикончат дух твоего друга.

Сухонькое тело старика задрожало от возбуждения и ужаса. Руки затрепетали в воздухе. Голова затряслась, как у паралитика. Прочитать что-либо по его дергающемуся лицу с выпученными глазами было трудно. Мышелов медленно поднялся на ноги.

– Может быть, и не прикончат, – сказал он. – А может, как ты говоришь, твоя смерть станет и его гибелью. – Мышелов говорил медленно и размеренно. – Тем не менее я рискну убить тебя прямо сейчас, если ты не предложишь иного выхода.

– Подожди, – ответил старик. Он попытался оттолкнуть от себя кинжал Мышелова, но напоролся на острие и отдернул руку. – Подожди. Есть способ помочь твоему другу. Где-то там, – старик неопределенно взмахнул рукою вверх, – его дух сражается с ними. У меня еще осталось немного зелья. Я дам тебе его выпить. Тогда ты сможешь сражаться рука об руку со своим другом. Вместе вы сможете их победить. Но нужно торопиться. Смотри! Они уже напали на него!

Старик показал на Фафхрда. Повязка на левой руке Фафхрда была уже не белой. На левой кисти – именно там, куда вполне могла вцепиться собака, – расплывалось красное пятно. Глядя на него, Мышелов почувствовал, что внутри у него все похолодело, а к горлу стала подступать тошнота. Старик вложил что-то ему в ладонь.

– Выпей это. Выпей прямо сейчас, – настаивал он.

Мышелов взглянул на свою руку. В ней была зажата небольшая склянка с жидкостью темно-багрового цвета – в точности такого же, как и засохшая капля в уголке рта Фафхрда, которую он заметил раньше. Как зачарованный, он вытащил пробку из склянки, медленно поднес к губам и замер.

– Скорее! Скорее! – торопил старик, приплясывая от нетерпения. – Половины будет достаточно, чтобы ты оказался рядом с другом. Время не ждет! Пей же! Ну, пей!

Но Мышелов пить не стал. Пораженный внезапной мыслью, он пристально посмотрел на старика, так и не опустив руку со склянкой. А тот, мгновенно уловив мысль Мышелова, схватил лежавший на книге кинжал и с неожиданным проворством накинулся на человечка в сером. Удар едва не достиг цели, но Мышелов в последний миг опомнился и свободной рукой выбил клинок из пальцев старика. Кинжал звякнул об пол. Затем быстрым, но осторожным движением Мышелов поставил склянку на пол. Бросившись вперед, старик попытался было ее опрокинуть, но железные пальцы Мышелова сжали его запястья. Не ослабляя хватки, Мышелов заставил старика лечь на пол и запрокинуть голову.

– Хорошо, – проговорил Мышелов, – я выпью. На сей счет можешь не сомневаться. Но и ты выпьешь тоже.

Сдавленно взвизгнув, старик начал вырываться.

– Нет! Нет! – вопил он. – Убей меня! Заколи своим кинжалом! Но только не заставляй пить! Только не это! – Прижав коленями кисти старика к полу, Мышелов принялся разжимать ему рот. Внезапно старик затих, и его обведенные белыми кругами глаза со зрачками-точками прояснились. – Я отдал последнее зелье твоему другу. А в склянке – яд. Мы оба просто умрем, а он будет обречен.

Но, увидев, что Мышелов не поймался и на этот крючок, старик снова принялся извиваться как безумный. Но человечек в сером был неумолим. Несмотря на то что старик прокусил ему большой палец, он разжал ему челюсти, схватил двумя пальцами за нос и влил в открытый рот багровую жидкость. Лицо старика сразу сделалось ярко-красным, на лбу выступили жилы. Глоток прозвучал, словно предсмертный хрип. Тогда Мышелов допил остаток жидкости – она была солоноватая, как кровь, и имела тошнотворный сладковатый запах – и стал ждать.

То, что он сделал, было ему отвратительно. Никогда в жизни он еще не заставлял мужчину или женщину испытывать такой ужас. Мышелов предпочел бы убить. А физиономия старика до нелепости напоминала личико ребенка, которого мучают. Только он, эта старая развалина, думал Мышелов, понимал до конца, что означает этот вой, до сих пор гудевший у них в ушах. Мышелов чуть было не позволил старику схватить кинжал, к которому тот из последних сил протягивал руку. Но мысль о Фафхрде заставила его крепко схватить старика за кисть.

Постепенно комната наполнилась дымкой, закачалась и стала медленно вращаться. У Мышелова закружилась голова. Казалось, что из-за воя стены начали медленно растворяться. Какая-то сила стала выкручивать ему тело и ввинчиваться в мозг. Затем на комнату обрушился кромешный мрак, раздираемый на части жутким воем.

Однако на бескрайней и чужой равнине, перед которой вдруг раздвинулся мрак, было тихо. Только равнина и зверский холод. С безоблачного неба лился лунный свет – хотя самой луны не было, – падавший на ровные гряды черных скал; вдали резко вырисовывался бесцветный горизонт.

Мышелов осознал, что рядом стоит нечто, пытающееся спрятаться за его спину. Затем он разглядел невдалеке бледную фигуру и понял, что это Фафхрд. Вокруг него все кипело от черных звериных теней; они, нападая, прыгали вперед и отбегали, глаза их сверкали ярче лунного света, длинные морды издавали беззвучное рычание. Нечто рядом с Мышеловом прижалось к нему плотнее. И тогда Мышелов ринулся на помощь другу.

Свора теней мгновенно бросилась к нему, и Мышелов напряг все силы, чтобы достойно встретить их натиск. Однако первая тень прыгнула мимо его плеча, а остальные, разделившись на две группы, потекли черным потоком, обходя его с обеих сторон. И тут Мышелов ощутил, что нечто прятавшееся за ним исчезло. Он обернулся и увидел, что черные тени преследуют какую-то другую бледную фигурку.

Она бежала быстро, но звериные тени ее настигали. Погоня миновала скалистый пригорок, за ним другой, третий. Мышелову показалось, что среди своры духов животных он разглядел более высокие, человеческого вида тени. Они медленно сокращались в размерах, становились крошечными, почти неразличимыми. А между тем Мышелов ощущал излучаемые ими ненависть и страх.

Затем лунный свет померк, остался лишь холод, который тоже рассеялся без следа, и больше уже не было ничего.

Придя в себя, Мышелов увидел перед собою лицо Фафхрда и услышал его голос:

– Лежи тихо, малыш. Лежи тихо. Нет, я ранен не сильно. Всего лишь разодранная рука. Со мною все неплохо. Не хуже, чем с тобой.

Но Мышелов нетерпеливо покачал головой и попытался привстать, опираясь на ноющую руку. В пронзительных лучах солнечного света сквозь узкие окошки плавала пыль. И тут Мышелов увидел труп старика.

– Да, – проговорил Фафхрд, и Мышелов, почувствовав слабость, опустился на ложе. – Страхи его кончились. Они расправились с ним. Мне бы надо испытывать к нему ненависть, но кто может ненавидеть такой ветхий кусок плоти? Когда я вошел в башню, он подал мне какое-то питье. С головой у меня было явно не все в порядке. Я поверил каждому его слову. Он сказал, что питье сделает меня божеством. Я выпил и оказался в ледяной адской пустыне. Но теперь все кончено, мы снова в Невоне.

Рассматривая безусловно и окончательно мертвые чучела, болтавшиеся под потолком, Мышелов испытывал удовлетворение.

6

Затонувшая земля

– Нет, все же я родился в сорочке! – радостно завопил Фафхрд и принялся так скакать по палубе, что раскачал одномачтовик, даже несмотря на аутригеры. – Посреди океана я поймал рыбу, вспорол ей брюхо, и смотри, малыш, что нашел!

Серый Мышелов отодвинул лицо от вымазанной рыбьей кровью руки, брезгливо сморщил нос, поднял левую бровь и посмотрел. Штуковина не казалась совсем уж крошечной даже на широкой ладони Фафхрда и, несмотря на покрывающий ее тонкий слой ила, была несомненно золотая. Она представляла собою кольцо с припаянным к нему ключом, который располагался вдоль пальца, когда кольцо надевали. Сквозь ил смутно проглядывал резной орнамент. Штуковина как-то сразу не приглянулась Мышелову. В ней почему-то сосредоточилось то неясное беспокойство, которое он ощущал последние несколько дней.

Прежде всего ему не нравилось громадное и соленое Крайнее море, и только безудержный энтузиазм Фафхрда да его собственная тоска по ланкмарской земле заставили Мышелова пуститься в это долгое и, надо сказать, опасное плавание по неизведанным глубинам. Не по душе ему было и то обстоятельство, что вода так далеко от суши буквально кипела от большого косяка рыбы. Даже стоявшая все время хорошая погода и благоприятные ветры раздражали его, – казалось, они, словно зарождающаяся в чистом небе грозовая туча, сулят на будущее большие неприятности. Слишком удачное стечение обстоятельств – это всегда опасно. А теперь еще и это кольцо, доставшееся им безо всякого труда, по чистой случайности.

Пока Фафхрд медленно вертел кольцо в пальцах, друзья присмотрелись к нему повнимательнее. Насколько им удалось разглядеть, на кольце был выгравирован морской дракон, который тащит корабль на дно. Изображение, однако, было стилизованным и без каких бы то ни было подробностей. Возможно, они и ошиблись. Но Мышелова, бывавшего в самых разных краях, озадачило более всего одно: он не мог определить стиль, в котором было выполнено изображение.

А вот у Фафхрда кольцо пробудило странные воспоминания. Какие-то легенды, звучавшие долгими северными ночами у сложенного из плавника костра; сказки о великих походах и дальних набегах прежних дней; освещенные неверными отблесками пламени предметы, захваченные далекими предками и давно приобретшие для всех такое значение, что их ни в коем случае нельзя было обменять на что-нибудь, продать или даже просто подарить; зловещие и неопределенные угрозы, к которым прибегали, чтобы мальчишки не заплывали сами и не ходили под парусом слишком далеко. На миг зеленоватые глаза северянина затуманились, а задубевшее лицо стало серьезным – но лишь на миг.

– Хорошенькая штучка, верно? – с улыбкой проговорил он. – Интересно, чью дверь отпирает этот ключ? По-моему, какой-нибудь королевской любовницы. Колечко по размеру как раз для королевского пальца.

Фафхрд подбросил его в воздух, поймал и вытер о свою грубую тунику.

– Я бы не стал его надевать, – заметил Мышелов. – Скорее всего, рыбка проглотила его вместе с пальцем какого-нибудь утопленника, и оно впитало в себя яд из морского ила. Выброси-ка ты его.

– И попробовать выловить побольше? – ухмыльнулся Фафхрд. – Нет, мне и это в самый раз. – Он надел кольцо на средний палец левой руки, сжал кулак и принялся критически его рассматривать. – К тому же им можно действовать как кастетом, – добавил он.

Увидев, что крупная рыба выскочила из воды и чуть было не шлепнулась прямо в кокпит, Фафхрд схватил лук, положил на тетиву стрелу без оперения, но с зазубренным утяжеленным наконечником и, опершись одной ногой в аутригер, стал пристально вглядываться за борт. К стреле была привязана легкая просмоленная бечева.

Мышелов не без зависти наблюдал за ним. Оказавшись на борту судна, высокий и поджарый Фафхрд, казалось, становился еще проворнее и увереннее – таким же ловким, каким был Мышелов на суше. Сам Мышелов отнюдь не был сухопутной крысой и плавал не хуже Фафхрда, но чувствовал себя немного не в своей тарелке, когда день за днем вокруг него была одна вода, – точно так же как Фафхрд ощущал неуверенность, оказавшись в городе, хотя не имел ничего против таверн и уличных потасовок. На борту Мышелов становился осторожным и опасливым: он бдительно следил, не появилась ли где-нибудь течь или слабый дымок, не начала ли портиться пища и не стал ли подгнивать такелаж. Он не одобрял стремлений Фафхрда при любом удобном случае испробовать новую оснастку и брать рифы в самый последний момент. Его немного раздражало, что он не может с полным основанием квалифицировать поведение друга как безрассудство.

Фафхрд продолжал напряженно всматриваться в бегущую, чуть зыблющуюся воду. Его длинные медно-красные волосы были убраны за уши и завязаны на затылке узлом. Одет он был в груботканую коричневатую тунику и штаны, на ногах – кожаные шлепанцы, которые можно сбросить одним движением. Пояс, меч и прочее оружие были, понятное дело, завернуты от ржавчины в промасленную материю и убраны. Никаких драгоценностей или украшений северянин теперь не носил, если не считать найденного кольца.

Взгляд Мышелова скользнул на небо: у горизонта, справа по курсу, собирались облака. Чуть ли не с облегчением он подумал, что они, быть может, предвещают скверную погоду. Поплотнее стянув на шее свою тонкую серую тунику, он чуть повернул румпель. Низкое солнце отбрасывало скрюченную тень Мышелова на парус из небеленого полотна.

Зазвенела тетива, и тяжелая стрела ушла под воду. Засвистела бечева, которая сматывалась с катушки, – ее Фафхрд держал в той же руке, что и лук, и чуть придерживал большим пальцем. На миг бечева немного ослабла, потом дернулась в сторону кормы. Нога Фафхрда скользнула вдоль поперечины и уперлась в поплавок, локтях в трех от борта. Фафхрд позволил другой ноге соскользнуть вслед за нею и оказался распростертым на поперечине почти по колени в воде; он осторожно вываживал рыбу, посмеиваясь и что-то довольно бормоча.

– Ну что, тебе повезло и на этот раз? – немного спустя осведомился Мышелов, когда Фафхрд подал ему дымящийся белый кусок рыбы, сваренной на плите в уютной каютке на носу судна. – Может, к своему кольцу ты раздобыл еще и браслет с ожерельем?

Фафхрд ухмыльнулся с набитым ртом и ничего не ответил, как будто в этот миг в мире не существовало ничего, кроме еды. Но когда позже они растянулись на палубе под звездным небом, по которому гнал редкие облака свежий ветер, дувший с правого борта их летящего все быстрее суденышка, северянин заговорил:

– Кажется, где-то здесь была земля, которая называлась Симоргия. Она ушла под воду много веков назад. Но еще до этого мой народ совершал на нее набеги, хотя путь был неблизким, а обратная дорога изнурительной. Я плохо помню подробности – слышал лишь какие-то обрывки разговоров, когда был совсем маленьким. Но я видел несколько безделушек с примерно такой же резьбой, как на кольце, их было совсем немного. В легендах вроде говорилось о том, что люди, жившие в далекой Симоргии, были могущественными волшебниками, которые повелевали ветрами, морями и всеми подводными обитателями. Но за это океан поглотил их. И теперь они под водой. – Развернув ладонь, Фафхрд уперся большим пальцем в палубу. – В легенде говорится, что однажды летом мой народ решил напасть на них, но домой вернулось лишь одно судно, когда все уже потеряли надежду, а его команда была полумертвой от жажды. Они говорили, что плыли очень долго, но так и не добрались до Симоргии, не увидели ее скалистого берега и приземистых башен со множеством окон. Только пустынное море. Они пробовали повторить набег на следующее лето и еще на следующее, но Симоргии так больше и не нашли.

– Но в таком случае, – оживился Мышелов, – откуда нам знать, что мы идем сейчас над затонувшей землей? Может, эта рыба, что ты поймал, и близко не подплывала к ее башням?

– Кто знает? – чуть сонно ответил Фафхрд. – Океан велик. Если мы находимся сейчас там, где, по нашим расчетам, должны быть, то есть почти дома, то, возможно, так оно и есть. А может, и нет. Я не знаю, существовала ли Симоргия на самом деле. Эти сказители любят приврать. Как бы то ни было, эта рыба не так уж стара и никак не могла поживиться плотью какого-нибудь жителя Симоргии.

– И тем не менее, – тихо и равнодушно проговорил Мышелов, – я бы все же выбросил это кольцо.

Фафхрд усмехнулся. Его воображение разгулялось, и он в красках представил себе сказочную Симоргию – не безжизненную и заросшую илом, а такую, какой она была когда-то: богатую своими ремеслами и торговлей, могущественную неведомыми чародейскими силами. Потом это видение сменила другая картина: длинная и узкая двадцативесельная галера – такая, какие строили его соплеменники, – рассекающая волны бурного моря. Одежда капитана, стоящего на корме, поблескивает золотом и сталью, кормчий, напрягая все мускулы, навалился на рулевое весло. Лица сидящих на веслах воинов нетерпеливы и возбуждены желанием покорить неизведанное, а весь корабль похож на устремленное вперед копье. Фафхрд подивился живости представшего перед ним видения. Внутри у него зазвенели давно забытые желания. Он нащупал кольцо, провел пальцем по изображениям корабля и чудовища и снова усмехнулся.

Мышелов принес из каюты оплывшую свечу с толстым фитилем и вставил ее в защищенный от ветра небольшой фонарь из рога. Он был укреплен на корме и хоть немного рассеивал окружающий мрак. До полуночи на вахте стоял Мышелов. Вскоре Фафхрд погрузился в сон.

Проснулся он от ощущения, что погода переменилась и требуется его помощь. Мышелов звал его. Одномачтовик накренился так, что правый поплавок лишь касался гребней волн. Ветер бил в лицо студеной водяной пылью. Фонарь раскачивался. Звезды были видны лишь за кормой. Мышелов привел суденышко к ветру, Фафхрд взял три рифа, а волны бились прямо о нос одномачтовика, порою перехлестывая через планширь.

Когда друзьям удалось выправить курс, северянин не сразу присоединился к Мышелову, а постоял немного, впервые засомневавшись, выдержит ли его одномачтовик крепкий шторм. У себя на севере он не стал бы строить такое судно, но это было лучшее, что он сумел сделать при сложившихся обстоятельствах. Еще на берегу Фафхрд тщательнейшим образом проконопатил и просмолил все швы, заменил все слабые детали деревянного набора, вместо прямого поставил треугольный парус и сделал форштевень немного выше. Для придания судну большей остойчивости он снабдил его аутригерами, поставив их чуть в корму от мачты, а длинные поперечные связи тщательно вытесал из самого прочного дерева, какое смог раздобыть. Он знал, что потрудился на славу, однако у суденышка все равно остался довольно неуклюжий набор и множество скрытых изъянов. Принюхиваясь к резкому соленому воздуху, Фафхрд стоял и сузившимися глазами всматривался в наветренную сторону, пытаясь оценить, что станет с погодой. Тут до него дошло, что Мышелов что-то говорит ему, и он повернул голову.

– Выброси кольцо, пока оно не накликало нам ураган!

Улыбнувшись, Фафхрд отрицательно помахал рукой и снова вперился взглядом в дикий мерцающий хаос мрака и волн с наветренного борта. Он уже не думал о судне и погоде, а просто наслаждался внушающей ужас и повторяющейся из века в век картиной, покачиваясь, чтобы удержать равновесие, ощущая каждое движение судна и вместе с тем безудержную, но родную для него силу стихии.

И тут произошло нечто, заставившее его недвижно застыть, словно он оказался во власти могущественных чар. Из вздымающейся к небесам стены мрака вынырнул увенчанный драконьей головой нос галеры. Фафхрд увидел черное дерево бортов, светлые весла, блеск влажного металла. Все это так походило на картину, нарисованную его воображением, что от изумления он лишился дара речи: то ли перед ним еще одно видение, то ли он каким-то внутренним чутьем предвидел появление черной галеры, то ли мысленно вызвал ее из океанских глубин. А галера вздымалась все выше и выше.

Мышелов что-то крикнул и навалился на румпель, изгибаясь всем телом от неимоверного напряжения. Одномачтовик буквально в последнюю секунду выскользнул из-под форштевня с драконьей головой. А Фафхрд все смотрел на галеру, как будто она была видением. Он не слышал, как Мышелов кричал ему, что их парус заполоскал и перекидывается на другой борт. Гик врезался северянину под коленки и столкнул его за борт, однако он упал не в воду, а приземлился на узкий поплавок, с трудом сохраняя равновесие. В этот миг, увидев, что ему на голову стремительно опускается весло галеры, он рванулся в сторону и инстинктивно ухватился за лопасть. Волны завертели, закрутили Фафхрда, но он, крепко вцепившись в весло, начал медленно карабкаться по нему.

Ноги его онемели от нанесенного гиком удара, он даже испугался, что не сможет плыть. К тому же он все еще был словно околдован увиденным. О Мышелове и одномачтовике он забыл начисто. Вырвавшись из алчных объятий волн, северянин добрался до борта галеры и вцепился в край отверстия для весла. Оглянувшись назад, он с каким-то тупым удивлением увидел удаляющуюся корму его суденышка и в свете качающегося фонаря – лицо Мышелова с совершенно беспомощными глазами под серым капюшоном.

То, что произошло за этим, вмиг разбило сковывавшие Фафхрда чары. Из-за борта вылетела рука с зажатым в ней кинжалом. Увильнув от удара, Фафхрд схватил ее за кисть, вцепился в борт галеры, поставил ногу в отверстие прямо на весло и изо всех сил дернул руку с кинжалом на себя. Его противник выпустил кинжал слишком поздно и, не успев как следует уцепиться за борт, полетел в воду, в запоздалой панике брызжа слюной и стуча зубами. Инстинктивно перейдя в наступление, Фафхрд спрыгнул на скамью для гребцов, оказавшуюся последней из полутора десятков, расположенных под палубой юта. Мгновенно углядев стойку с мечами, он схватил один из них, чтобы встретить две спешащие к нему темные фигуры – одну с носовых скамей, другую – с кормы. Они набросились на него стремительно, но молча, что показалось Фафхрду странным. Замелькали искрящиеся от водяных брызг клинки.

Фафхрд сражался осмотрительно, соразмеряя свои выпады с качкой галеры и все время ожидая нападения сверху. Ему удалось уклониться от сокрушительного выпада и парировать неожиданный удар наотмашь, сделанный тем же оружием. В лицо ему хлестнул запах винного перегара. Кто-то вытащил весло и швырнул его, словно огромное копье; оно пролетело между Фафхрдом и его противниками и врезалось в стойку с мечами. Фафхрд разглядел крысиного вида лицо с глазками-бусинками, ощерившееся на него из тьмы под палубой юта. Один из его противников сделал бешеный бросок вперед, но поскользнулся и упал. Другой отступил, чтобы собрать силы для очередной атаки, но так и застыл с поднятым мечом, глядя Фафхрду за спину, словно оттуда исходила новая угроза. Громадная волна ударила ему в грудь, и он скрылся в кипящем водовороте.

Почувствовав на плечах тяжесть огромной массы воды, Фафхрд вцепился в борт. Палуба угрожающе накренилась. Вода хлынула в отверстие для весел в противоположном борту. В замешательстве Фафхрд понял, что галера попала на подошву волны и зачерпывает воду всем бортом. Такого ей не выдержать. Увернувшись от следующего вала, он бросился на помощь кормчему, в одиночестве боровшемуся на юте со стихией. Они вдвоем навалились на громадное рулевое весло, которое казалось погруженным не в воду, а в камень. Дюйм за дюймом они медленно двигались по узкой палубе. И тем не менее галера, похоже, была обречена.

Но дело решил случай – то ли на миг ослабел напор волн и ветра, то ли вовремя навалились на весла сидевшие на носу гребцы. Как бы то ни было, но полузатопленное судно медленно и неуклюже встало на ровный киль и начало постепенно спрямлять курс. Фафхрд с кормчим прилагали неимоверные усилия, чтобы удержать каждый завоеванный фут. И только когда галера благополучно двинулась полным ветром, они подняли голову и осмотрелись. Фафхрд обнаружил, что в грудь ему направлены два меча. Прикинув свои шансы, он решил пока не сопротивляться.

Было трудно поверить, что в такой страшной сырости можно сохранить хоть какой-то огонь, но один из воинов держал в руке плюющийся искрами смоляной факел. В его свете Фафхрд разглядел, что оба они были, так же как и он, северянами. Высокие костлявые парни, такие светловолосые, что бровей почти не было видно. На них были боевые доспехи с металлическими заклепками и небольшие бронзовые шлемы. Лица их выражали нечто среднее между свирепостью и ухмылкой. Фафхрд снова ощутил запах перегара. Взглянув на нос галеры, он увидел, как трое гребцов вычерпывают из трюма воду с помощью ведра, прикрепленного к чему-то вроде ручной лебедки.

В сторону юта широкими шагами двигался какой-то человек – скорее всего, главарь, если судить по его уверенному виду и одежде, украшенной золотом и драгоценными камнями. Гибким, кошачьим движением он взлетел по короткому трапу. Он казался моложе других, а черты его лица отличались изяществом. Белокурые волосы, тонкие и шелковистые, прилипли к мокрым щекам. Однако плотно сжатые, искривленные в улыбке губы говорили о кровожадности, а в ярко блестевших голубых глазах таилось безумие. Под их взглядом лицо Фафхрда посуровело. Впрочем, северянину не давал покоя один вопрос. Почему даже среди суматохи он не слышал ни криков, ни воплей, ни громогласных команд? С тех пор как он появился на борту, никто не произнес ни единого слова.

Похоже, юный главарь принял относительно Фафхрда какое-то решение: чуть раздвинув тонкие улыбающиеся губы, он указал рукою на скамьи для гребцов. Наконец Фафхрд решил нарушить молчание и хриплым неестественным голосом спросил:

– Что вы задумали? Не забывайте, что я спас ваш корабль.

Он весь напрягся, с удовлетворением отметив, что кормчий держится рядом с ним, словно общая работа сковала их незримой цепью. Главарь перестал улыбаться. Приложив палец к губам, он раздраженно повторил свой первый жест. На этот раз Фафхрд понял. Он должен заменить гребца, которого сбросил за борт. Иронизируя над собою в душе, Фафхрд признал, что это по-своему справедливо. Ему пришло на ум, что, если он вновь ввяжется в столь невыгодное для себя сражение, его ждет быстрая смерть, а если бросится за борт в безумной надежде отыскать одномачтовик в этой завывающей и бушующей тьме, то смерть будет медленной. Руки воинов, державших мечи, напряглись. Коротким кивком Фафхрд дал им понять, что готов подчиниться. По крайней мере все они – его соплеменники.

Когда Фафхрд ощутил под лопастью своего весла тяжелую, неподатливую воду, его охватило новое, причем давно знакомое чувство. Он сразу стал как бы частью судна и стремился к той же, что и оно, цели – какова бы она ни была, проникся древним духом единения с гребной скамьей. А когда его мышцы разогрелись и настроились на ритм гребли, Фафхрд обнаружил, что поглядывает на окружающих его людей как на старых знакомых, стремясь разгадать упрямое, каменное выражение их лиц.

Из глубокой норы под палубой юта вылезло какое-то существо, закутанное в невообразимые лохмотья, и поднесло кожаную флягу к губам гребца, сидевшего перед Фафхрдом. Среди всех этих гигантов существо казалось до нелепости крошечным. Оно повернулось, и Фафхрд узнал глазки-бусинки, которые уже видел раньше, а когда существо подошло ближе, разглядел под высоким клобуком желтоватое лицо старика-мингола, морщинистое и умное.

– Стало быть, ты новичок, – насмешливо проквакал мингол. – Мне понравилось, как ты размахивал там своим мечом. А теперь напейся как следует, потому что Лавас Лерк может решить принести тебя в жертву морским богам еще до рассвета. Но только осторожнее, не пролей.

Фафхрд жадно припал губами к фляге и чуть было не закашлялся, когда поток крепкого вина обжег ему гортань. Через несколько мгновений мингол отобрал флягу.

– Теперь ты знаешь, чем Лавас Лерк кормит своих гребцов. В этом мире, да и в других тоже, найдется немного команд, которые держатся на вине. – Он усмехнулся и заговорил снова: – Ты, наверно, удивляешься, почему я говорю вслух. Что же, молодой Лавас Лерк мог заставить своих людей дать обет молчания, но со мною этот номер не прошел, потому что я всего лишь раб. Я поддерживаю огонь – и неплохо, как ты уже убедился, – подаю им вино, и готовлю мясо, и заговариваю корабль от дурного глаза. Поэтому есть вещи, которых не могут требовать от меня ни Лавас Лерк, ни какой другой человек или даже демон.

– Но что же Лавас Лерк?..

Задубевшая ладонь мингола зажала Фафхрду рот и прервала его шепот.

– Тсс! Тебе что, не дорога жизнь? Не забывай, что теперь ты – человек Лаваса Лерка. Но я расскажу тебе все, что ты хочешь узнать. – Мингол уселся рядом с Фафхрдом на мокрую скамью и теперь стал похож на груду небрежно сваленной черной одежды. – Поклявшись совершить набег на Симоргию, Лавас Лерк принял сам и заставил своих людей принять обет молчания, пока они не увидят берег. Тсс! Я знаю, что говорят, будто Симоргия скрыта под толщей воды или будто такой земли никогда и не было. Но Лавас Лерк дал торжественную клятву своей матери, которую он ненавидит даже больше, чем своих друзей, и убил человека, который осмелился поставить под сомнение эту его затею. Вот мы и блуждаем в поисках Симоргии, хотя там, быть может, и делать-то нечего – разве что воровать жемчужины из раковин да грабить рыб. Наклонись-ка пониже да не греби столь усердно, и я поведаю тебе тайну, которая вовсе не тайна, и сделаю предсказание, которое вовсе не предсказание. – Мингол пододвинулся поближе. – Лавас Лерк ненавидит всех, кто не пьян, потому что считает – и не без основания, – что лишь пьяные хоть чем-то на него похожи. Этой ночью команда будет грести хорошо, хотя у них в желудках не было мяса уже более суток. Этой ночью, благодаря вину, они увидят хотя бы отблеск видений, которые видит Лавас Лерк. Но завтра утром у них будет ныть спина, разламываться от боли череп и подведет живот. И тогда вспыхнет мятеж, и Лаваса Лерка не спасет даже его безумие.

Фафхрд удивился: мингол внезапно вздрогнул, слабо кашлянул, а в горле у него забулькало. Северянин дотронулся до него рукой, и по его ладони потекла теплая жидкость. Лавас Лерк выдернул кинжал из горла мингола, и старик скатился со скамьи.

Все это произошло без единого слова, однако весть о том, что произошло нечто гнусное, переходя в штормовой мгле от гребца к гребцу, вскоре достигла передней скамьи. Команду охватило с трудом сдерживаемое волнение, которое стало усиливаться по мере того, как люди узнавали, что совершилось нечто действительно ужасное – убит раб, поддерживавший огонь, раб, чья чародейская сила, хоть и подвергалась нередко насмешкам, была неразрывно связана с участью всего судна. Повсюду стала слышаться если не членораздельная речь, то тихое ворчание и шепотки, скрип вытаскиваемых из воды весел – словом, набирающий силу ропот, в котором смешались страх и угроза; он прокатывался взад и вперед по судну, как волна в лохани с водой. Отчасти поддавшись всеобщему возбуждению, Фафхрд приготовился прыгнуть, только еще не решил куда – то ли на неподвижного, но уже насторожившегося Лаваса Лерка, то ли в сравнительно безопасную дыру под палубой юта. Лавас Лерк был явно обречен, вернее, был бы обречен, не раздайся с юта громкий и дрожащий голос кормчего:

– Земля! Симоргия! Симоргия!

Этот дикий крик, словно костлявая рука скелета, схватил матросов за горло и довел их возбуждение до высшей точки. Все как один задрожали и полной грудью вдохнули соленый воздух. Послышались крики изумления и ужаса, зазвучали проклятия, напоминавшие мольбу. Два гребца сцепились друг с другом только затем, чтобы дать выход болезненному взрыву чувств. Другие принялись судорожно табанить и криками призывать остальных последовать их примеру, чтобы развернуть галеру и уплыть подальше от острова. Фафхрд вскочил на скамью и стал всматриваться вперед.

В опасной близости от галеры из моря громадной горою вздымался остров. Огромное черное пятно, смутно вырисовывавшееся на фоне чуть более бледного ночного неба; несмотря на дождь и клочья тумана, кое-где виднелись квадраты тусклого света, которые, судя по их правильному расположению, могли быть только окнами. А рев прибоя и грохот обрушивающихся на берег волн становились все громче.

Катастрофа застала всех врасплох. Фафхрд вдруг увидел движущийся мимо громадный утес, да так близко, что сломалось последнее весло на другом борту. Галера поднялась на волне, и он в благоговейном ужасе уставился на три окна, прорезанные в утесе – если, конечно, это был утес, а не торчащая из воды башня, – однако не узрел ничего, кроме призрачного желтоватого свечения. Затем Фафхрд услышал, как Лавас Лерк высоким и хриплым голосом отдает какие-то команды. Несколько человек яростно заработали веслами, но было уже слишком поздно, хотя галера и зашла в этот миг за скалу, в более спокойную воду. Вдоль всего киля пробежал душераздирающий скрежет. Балки набора стонали и трещали. Еще одна волна приподняла галеру, и от страшного удара люди кувырком покатились по палубе. Затем судно застыло, и слышался лишь рев прибоя, пока Лавас Лерк ликующим голосом не возопил:

– Доставать оружие и вино! Готовиться к высадке!

В столь опаснейшем положении, когда галера села на камни и буквально переломилась пополам, эта команда прозвучала нелепо. Однако матросы немного пришли в себя и, казалось, даже заразились диким нетерпением от своего главаря, который только что доказал им, что мир так же ненормален, как и он сам.

Фафхрд смотрел, как они выносят из каморки под ютом факел за факелом, пока вся корма разбитой галеры не оказалась в дыму и пламени. Он смотрел, как они, хватая бурдюки, жадно присасываются к ним, как разбирают мечи и кинжалы, примеривают их к руке и для пробы рассекают ими воздух. Кто-то из них схватил его за руку и толкнул к стойке с мечами, приговаривая:

– Давай, Рыжеволосый, давай! Выбери и ты себе оружие.

Фафхрд беспрепятственно двинулся вдоль стойки, чувствуя, однако, что ему, еще так недавно бывшему их врагом, вооружиться не дадут. И точно: Лавас Лерк остановил одного из своих подручных, который как раз протянул Фафхрду меч, и с любопытством уставился на левую руку северянина.

Озадаченный Фафхрд поднял ее, и тут Лавас Лерк вскричал:

– Хватайте его!

С этими словами он сдернул что-то у Фафхрда со среднего пальца. И тут Фафхрд вспомнил: кольцо.

– Такую работу ни с чем не спутаешь, – проговорил Лавас Лерк, хитро и несколько странно поглядывая на северянина: казалось, его светло-голубые глаза то ли смотрят чуть в сторону, то ли просто косят. – Этот человек – симоргийский шпион, а может, симоргийский демон, принявший облик северянина, чтобы усыпить наши подозрения. Он вылез к нам из моря, несмотря на бушующий шторм, разве не так? Кто-нибудь из вас видел судно?

– Я видел судно, – поспешно отозвался кормчий. – Странный одномачтовик с треугольным парусом…

Но Лавас Лерк искоса глянул на кормчего, и тот осекся.

Фафхрд почувствовал спиной острие кинжала и расслабил напрягшиеся было мускулы.

– Убить нам его, что ли? – Вопрос прозвучал прямо над ухом у Фафхрда.

Лавас Лерк криво ухмыльнулся в полумраке и замер, словно прислушиваясь к совету какого-то невидимого духа бури. Затем покачал головой:

– Пусть пока живет. Покажет нам, где спрятаны сокровища. Сторожите его с мечами наголо.

Тем временем люди уже начали покидать галеру, спускаясь по свисавшим с носа канатам на скалы, куда еще достигали волны прилива. Один или двое со смехом спрыгнули прямо с борта. Выпавший у кого-то из руки факел зашипел в морской пене. Вокруг не прекращались крики и вопли. Кто-то затянул песню – голос был пьяный и скрежетал, как ржавый нож по стеклу. Наконец Лавас Лерк кое-как построил своих приспешников, и они двинулись в путь; половина несла факелы, кое-кто сжимал в объятиях бурдюки с вином. Люди спотыкались и оскальзывались, проклинали острые камни и ракушки, о которые ранились, то и дело падая и выкрикивая чудовищные угрозы темноте, глядевшей на них странными окнами. Позади, раскорячившись веслами, словно мертвое насекомое, лежала галера.

После недолгого пути, когда рев прибоя стал не таким оглушительным, факелы высветили большой портал в черной стене, который был то ли частью замка, то ли вел в громадную пещеру в утесе. Портал был прямоугольный и высотою с весло. К нему вели три истертые ступени, занесенные мокрым песком. На колоннах и тяжелом фризе смутно виднелся орнамент, частично покрытый илом и какой-то коркой, но, судя по непонятной символике, безусловно симоргийский.

Теснясь поближе друг к другу, мореплаватели молча разглядывали портал. Растянувшаяся процессия сбилась в плотную кучу. Лавас Лерк насмешливо воскликнул:

– Где твои стражи, Симоргия? Где твои воины?

С этими словами он смело взошел по ступеням. После недолгого колебания команда последовала за ним.

На массивном пороге Фафхрд невольно задержал шаг, с изумлением увидев, откуда исходит слабое желтоватое свечение, замеченное им раньше в высоких окнах. Фосфоресцировало все – потолок, стены, покрытый илом пол. Светились даже резные поверхности. Северянина охватил трепет и вместе с тем отвращение. Но плотная толпа тут же унесла его дальше. Вино и уверенность главаря притупили чувствительность людей, и они шли по длинному коридору, не отдавая себе отчета в ужасе, которым веяло от всего окружения.

Поначалу кое-кто из них держал оружие наготове на случай внезапного нападения или засады, но вскоре даже самые осмотрительные небрежно опустили мечи, стали прикладываться к бурдюкам с вином и перебрасываться шуточками. Неуклюжий кормчий, с пятнами желтоватой пены на белокурой бороде, затянул матросскую песню, остальные подхватили, и влажные стены задрожали от мощного рева. Все глубже и глубже проникали они в эту пещеру – а может, и замок, – двигаясь по широкому изгибающемуся коридору, устланному ковром из тины.

Фафхрда несло по течению. Когда он замедлял шаг, другие подталкивали его, и он шел быстрее, но все это происходило механически. Ему остались подвластны только глаза, они бегали из стороны в сторону и с неимоверным любопытством впитывали каждую подробность: и многочисленные неразборчивые резные изображения морских чудовищ, отвратительных человекоподобных фигур, скатов и осьминогов, которые, казалось, оживали и двигались в мерцающем свечении; и высоко прорезанные окна или какие-то другие проемы со свисавшими из них темными скользкими водорослями; и лужи морской воды; и еще живые рыбы, хватавшие ртом воздух: люди наступали на них или отбрасывали ногой в сторону; и висевшие по углам гроздья усатых моллюсков; и, как казалось Фафхрду, еще какие-то существа, поспешно удиравшие у них с пути. В голове у него все более отчетливо звучала мысль: остальные явно должны понимать, где они находятся. Должны сообразить, что желтоватое свечение – это морская фосфоресценция. Должны догадаться, что они идут по жилищу самых таинственных обитателей глубин. Они обязательно должны осознать, что Симоргия действительно погрузилась под воду и всплыла только вчера или даже несколько часов назад.

Но люди шли за Лавасом Лерком и все так же пели, кричали и быстрыми глотками вливали в себя вино, поднося на ходу бурдюки к запрокинутым головам. А Фафхрд лишился дара речи. Плечи ему свело, словно море всей тяжестью уже давило на них. Его ум был совершенно подавлен зловещим появлением затонувшей Симоргии. Воспоминания о легендах. Мысли о черных столетиях, в течение которых морская живность медленно влезала, вползала и вплывала сюда, пока не заняла каждую щелочку и трещину и Симоргия не слилась с таинственным океаном. В глубоком гроте, выходившем в коридор, Фафхрд увидел каменный стол и рядом широкое каменное кресло; ему показалось, что он различил даже осьминога, который, словно передразнивая человека, развалился в кресле, обвив щупальцами подлокотники и глядя на пришельцев немигающими блестящими глазками.

Постепенно фосфоресценция становилась все ярче, и дымные факелы побледнели. А когда пение смолкло, прибоя уже не было слышно.

Коридор резко повернул вбок, и Лавас Лерк издал торжествующий вопль. Его приспешники, спотыкаясь, пошатываясь и перекликаясь, поспешили следом.

– Симоргия! – вопил Лавас Лерк. – Мы нашли твою сокровищницу!

Потолок квадратной комнаты, в которую они попали, был значительно ниже, чем в коридоре. В ней стояли черные, пропитавшиеся водой, тяжелые, окованные железом сундуки. Под ногами чавкал густой ил, тут и там виднелись лужи воды. Свечение стало еще ярче.

Пока остальные раздумывали, светлобородый гребец выскочил вперед и дернул за крышку ближайшего сундука. Ее угол остался у него в руках: дерево оказалось мягче сыра, а металл – черным вязким илом. Гребец снова вцепился в сундук и почти целиком сорвал с него крышку: тускло заблестело золото, чуть засверкали покрытые тиной самоцветы. По драгоценностям пробежало похожее на краба существо и юркнуло в дыру в задней стенке.

С алчным воплем матросы набросились на сундуки, принялись их дергать, трясти и даже рубить мечами трухлявое дерево. Двое грабителей, борясь за право открыть сундук, рухнули прямо на него, он разлетелся на кусочки, и они продолжали тузить друг друга, лежа в грязи на груде драгоценностей.

Все это время Лавас Лерк так и не сошел с места, откуда издал недавно язвительный и ликующий крик. Фафхрду, который стоял рядом, забытый всеми, показалось, что Лавас Лерк огорчен тем, что его долгие поиски увенчались успехом, и отчаянно ищет чего-то большего, нежели золото и драгоценные камни, чтобы насытить свой дикий каприз. Затем Фафхрд обратил внимание, что Лавас Лерк что-то внимательно разглядывает, – это была квадратная, заросшая илом, но несомненно золотая дверь в противоположной стене комнаты с изображенным на ней странно изгибающимся и плоским, словно одеяло, морским чудовищем. Послышался гортанный смех Лаваса Лерка, и северянин увидел, что тот твердой поступью направился к двери, зажав что-то в руке. С удивлением Фафхрд сообразил, что это отнятое у него кольцо. Он увидел, как Лавас Лерк толкнул дверь, но та не шелохнулась. Он увидел, как, повозившись немного с кольцом, Лавас Лерк вставил его в золотую дверь и повернул. Увидел, как после очередного толчка дверь чуть приоткрылась.

И тут Фафхрд понял – мгновенно, как будто на него рухнула стена воды, – что все происшедшее не случайно, что с того мига, как его стрела пронзила рыбу, все направлялось кем-то или чем-то, кому было нужно, чтобы эту дверь открыли. И, повернувшись, Фафхрд припустил назад по коридору, словно на пятки ему наступала приливная волна.

Без света факелов коридор казался бледным и переменчивым, словно в ночном кошмаре. Свечение передвигалось как живое, открывая в каждом углублении не замеченных раньше Фафхрдом тварей. Споткнувшись, он растянулся во весь рост, вскочил и бросился дальше. Как ни торопился Фафхрд, ему казалось, что он движется медленно, будто в дурном сне. Он старался смотреть только вперед, но краем глаза все равно замечал виденные уже подробности: свисающие отовсюду водоросли, чудовищные орнаменты, усатых моллюсков, угрюмые и неподвижные глазки осьминога. Он с удивлением отметил, что его ноги и тело светятся в тех местах, где на них попал ил. Наконец среди вездесущего свечения Фафхрд разглядел черный квадрат и со всех ног устремился к нему. Квадрат постепенно увеличивался – это был портал. Фафхрд перескочил через порог и нырнул в ночь, откуда его звал чей-то голос.

Это был голос Серого Мышелова. Он доносился со стороны, противоположной той, где лежала разбитая галера. По предательским скальным уступам Фафхрд ринулся на голос. В свете снова вышедших на небо звезд он увидел под ногами черный провал. Фафхрд прыгнул вниз, сильно ударившись ногами, приземлился на очередную скалу и, к счастью не потеряв равновесия, бросился дальше. Над кромкой черноты он увидел верхушку мачты и буквально скатился на маленькую фигурку, которая пристально смотрела в ту сторону, откуда он появился. Схватив Фафхрда за плечо, Мышелов подтащил его к обрыву и толкнул. Они одновременно коснулись воды и поплыли в сторону одномачтовика, стоявшего на якоре в тихой, защищенной скалами бухточке. Мышелов принялся было выбирать якорь, но Фафхрд, выхватив у него из-за пояса нож, перерезал канат и несколькими молниеносными движениями поднял парус.

Одномачтовик тронулся с места. Рябь на воде постепенно превратилась в небольшие волны, которые с каждой минутой набирали силу. Обогнув черный, покрытый клочьями пены остроконечный утес, они оказались в открытом море. Фафхрд молча собирал все имевшиеся на борту куски парусины и вообще лез вон из кожи, стараясь увеличить ход своего потрепанного суденышка. Озадаченный Мышелов покорно помогал ему.

Они успели пройти совсем немного, как вдруг раздался грохот. Мышелов, смотревший с кормы назад, издал хриплый недоверчивый возглас. На них шла волна, которая была выше мачты. И одномачтовик засасывало назад. Мышелов поднял руки, как бы защищаясь от чего-то. Суденышко начало медленно вскарабкиваться на волну, все выше и выше; наконец оно достигло гребня и скользнуло вниз по противоположному скату. За первой волной последовала вторая, за ней – третья, четвертая, и все такие же громадные. Судно больших размеров неминуемо бы погибло. В конце концов волны уступили место такой пенистой круговерти, в которой потребовались все мыслимые и немыслимые усилия и тысяча молниеносных маневров, чтобы удержать судно на плаву.

Когда предрассветный полумрак начал рассеиваться, Фафхрд и Мышелов уже спокойно плыли, держа курс в сторону дома; маленький временный парус заменил прежний, разорванный в клочья во время шторма, из трюма было выкачано достаточно воды, чтобы одномачтовик обрел хоть какую-то мореходность. Фафхрд сонно наблюдал восход солнца и чувствовал себя слабым, как женщина. До его сознания долетали лишь обрывки рассказа Мышелова о том, как он потерял галеру из виду во время бури, но продолжал двигаться курсом, каким, по его мнению, она должна была идти, пока море не утихло, а потом увидел странный остров и высадился на нем, ошибочно решив, что галера вышла в море именно оттуда.

Потом Мышелов принес горьковатого разбавленного вина и соленой рыбы, но Фафхрд отказался от угощения и проговорил:

– Мне кое-что обязательно нужно знать. Назад я не оглядывался. А ты смотрел во все глаза на что-то у меня за спиной. Что это было?

Мышелов пожал плечами:

– Не знаю. Было слишком далеко, да и освещение подкачало. То, что я видел, выглядело довольно нелепо. Я много бы отдал за то, чтобы быть поближе. – Он нахмурился и снова пожал плечами. – Словом, мне показалось, что я вижу вот что: толпа людей в больших черных плащах – по виду они были похожи на северян – выбежала из какого-то прохода. Во всем этом было нечто странное: свет, который их освещал, словно не имел источника. Потом они принялись вращать в воздухе этими своими черными плащами, словно сражались с ними или отплясывали какой-то танец… Говорю тебе, все это выглядело крайне нелепо… А потом они встали на четвереньки, накрылись плащами и поползли назад – туда, откуда вышли. А теперь можешь сказать, что я врун.

Фафхрд покачал головой.

– Это были не плащи, – заметил он.

Мышелов почувствовал, что за всем этим кроется больше, чем он предполагал.

– А что же это было? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Фафхрд.

– А что это было за место – я имею в виду остров, который чуть было не утянул нас за собой, когда стал тонуть?

– Симоргия, – ответил Фафхрд, поднял голову и, широко раскрыв глаза, ухмыльнулся такой ледяной, жестокой усмешкой, что Мышелов оторопел. – Симоргия, – повторил Фафхрд и, подтянувшись к борту, уставился на бегущую мимо воду. – Симоргия. И теперь она затонула снова. Чтоб ей мокнуть там веки вечные, гнить и разлагаться, пока она вся не превратится в дерьмо!

Фафхрда передернуло от собственного проклятия, и он устало улегся на палубу. На восточной кромке неба уже проступала красноватая полоса.

7

Семь черных жрецов

Глаза на лице цвета остывшей лавы, горя, словно лава раскаленная, пристально всматривались вдоль отвесного склона вниз, в длинный скалистый уступ, пропадавший в ледяной тьме, едва тронутой рассветом. Сердце гулко стучало в груди у черного жреца. За всю его жизнь и за жизнь его отца, тоже жреца, ни один чужак не появлялся на этой узкой тропе, которая шла от Крайнего моря через горы, известные под названием гряды Бренных Останков. Уже трижды наступал и через много лет снова возвращался год Чудовищ, четырежды ходил корабль в тропический Клеш за женами, но за все это время никто, кроме него самого и его собратьев-жрецов, не ставил ногу на эту тропу. Однако он всегда охранял ее так внимательно и самоотверженно, словно в любую ночь по ней могли крадучись пойти на приступ нечестивые копейщики и лучники.

И вот опять – сомнений быть не могло! – кто-то громко запел. Судя по голосу, грудная клетка у этого вокалиста не меньше медвежьей. Привычно, как будто он еженощно упражнялся в этом (а так оно и было), черный жрец, отложив в сторону конусообразную шляпу и сняв меховые сапоги и балахон, обнажил свое поджарое, тщательно намазанное жиром тело.

Отойдя вглубь каменной ниши, жрец выбрал в огороженном от сквозняков костре небольшую палочку и положил ее поперек выдолбленной в скале ямы. Ровное пламя осветило насыпанный в яму и на ладонь не доходивший до ее края тонкий порошок, который сверкал, словно растертые в пыль драгоценные камни. Жрец прикинул, что примерно через тридцать медленных вдохов и выдохов палочка посредине прогорит.

Он молча вернулся к краю ниши над заснеженным уступом, которая была в три нормальных человеческих роста и раз в семь выше его самого. Теперь на самом конце тропы он смутно различил фигуру – нет, даже две. Вытащив из набедренной повязки длинный нож, жрец подался вперед и замер, стоя на четвереньках. Едва слышно он шептал молитву своему странному, невероятному божеству. Где-то наверху чуть потрескивали не то скалы, не то лед – как будто сама гора разминала мышцы в предвкушении убийства.

– Ну-ка давай следующий стих, Фафхрд! – весело воскликнул первый из шедших по снежной тропе. – Чтобы его сочинить, у тебя было тридцать шагов, да и наше приключение длилось не дольше. А может, сова твоей поэзии наконец-то окоченела у тебя в глотке?

Мышелов ухмыльнулся, с кажущейся беспечностью вышагивая по снегу; на боку у него раскачивался его меч Скальпель. Высокий ворот серого плаща и надвинутый на лоб клобук бросали тень на его смуглое лицо, но не могли скрыть написанной на нем известной наглости.

Одежда Фафхрда, которую удалось спасти, после того как их одномачтовик разбился о студеный берег, была сшита сплошь из мехов и шерсти. На груди у него тускло поблескивала большая золотая пряжка, спутанные рыжеватые волосы были кое-как подвязаны золотой лентой. Белокожее лицо с широко расставленными зелеными глазами казалось спокойным и уверенным, однако лоб был задумчиво наморщен. Из-за его правого плеча торчал лук, а над левым горели сапфировые глаза драконьей головы – это было навершие висевшего за спиной меча.

Наконец чело Фафхрда просветлело, и он запел – так запела бы гора, но несколько более добродушная, чем та, по которой они шли:

Лавас Лерк был похож

Своей рожей на нож

И внушал страшный ужас врагам,

И корабль его был

Просмолен и скользил

Лучше всех кораблей по волнам;

Но его все равно

Погрузили на дно

Мышелов, я и сказочный храм,

И теперь Лерк погиб —

Кормит яствами рыб.

Но…

Песня внезапно оборвалась, и Мышелов услышал, как зашуршала по снегу кожа. Резко обернувшись, он увидел, что Фафхрд скользит к краю пропасти; на какую-то секунду Мышелову даже пришло в голову, что северянин, опьяненный собственными виршами, решил продемонстрировать трагическое погружение Лаваса Лерка в бездонную пучину.

В следующий миг Фафхрду уже удалось задержаться с помощью локтей и ладоней у самого обрыва. Одновременно на столь драматически освобожденное северянином место откуда-то сверху влетела черная блестящая фигурка, приземлилась на согнутые руки и, перекувырнувшись, бросилась на Мышелова с ножом, сверкнувшим, как осколок луны. Еще немного, и нож вонзился бы Мышелову в живот, однако Фафхрд, одной рукой держась за край обрыва, дернул другой нападающего за щиколотку. Тихо и страшно зашипев, черный человечек вывернулся и кинулся на Фафхрда. Но тут наконец Мышелов сбросил оцепенение, которое, как впоследствии он сам себя уверял, никогда не охватило бы его в местности менее холодной и мерзкой. Нырнув вперед, он резко толкнул человечка, кинжал которого высек искры из камня совсем рядом с рукою Фафхрда, и намазанная жиром фигурка стремительно заскользила вниз по отвесному склону. Бесшумно, словно летучая мышь, она мгновенно скрылась из виду.

Раскачивая свое могучее тело над пропастью, Фафхрд закончил стишок:

– Но вкуснейшее яство – он сам.

– Тише, Фафхрд! – наклонясь и к чему-то прислушиваясь, прошипел Мышелов. – Кажется, я слышал звук удара.

Фафхрд рассеянно присел на краю обрыва.

– Не мог ты ничего слышать, даже если высота здесь вдвое меньше, чем когда мы в последний раз заглядывали в эту пропасть, – заверил он приятеля.

– Но кто это был? – нахмурившись, спросил Мышелов. – Он похож на уроженца Клеша.

– Ага, особенно если учесть, что до клешских джунглей отсюда как до луны, – ухмыльнувшись, напомнил Фафхрд. – Какой-нибудь обмороженный до черноты полоумный отшельник, наверное. Говорят, в этих горушках встречаются всякие странные типы.

Запрокинув голову, Мышелов принялся изучать головокружительную вершину в милю высотой и заметил нишу над тропой.

– Интересно, есть там еще кто-нибудь? – с тревогой спросил он.

– Тронутые обычно ходят в одиночку, – вставая, успокоил его Фафхрд. – Пошли, ворчунишка, раз тебе нужен горячий завтрак, нам пора идти. Если древние предания не врут, мы к восходу достигнем Стылых пустошей, а там по крайней мере есть хоть какие-то деревья.

В этот миг в нише, откуда спрыгнул их противник, вспыхнуло зарево. Оно пульсировало, становясь то фиолетовым, то зеленым, то желтым, то красным.

– А это еще что? – задумчиво проговорил Фафхрд, в котором наконец пробудился интерес к происходящему. – О том, что в гряде Бренных Останков бывают огненные сполохи, древние предания умалчивают. Если б мне хотелось тебя подзадорить, я предложил бы тебе подняться на этот холмик и самому…

– Ну уж нет, – перебил Мышелов, таща гиганта за рукав и проклиная себя за то, что начал задавать вопросы. – Я хочу, чтобы мой завтрак был приготовлен на нормальном огне. И я буду далеко отсюда, прежде чем это зарево увидят еще чьи-нибудь глаза.

– Да никто его не увидит, – с улыбкой ответил Фафхрд, покорно идя вслед за другом по тропе. – Вот уж любитель тайн на мою голову. Смотри, сияние уже почти погасло.

Но разноцветные сполохи увидел по крайней мере еще один глаз – размером с осьминожий и яркий, как Сириус.

– Гляди-ка, Фафхрд! – несколько часов спустя, уже утром, весело закричал Серый Мышелов. – Это знамение, чтобы отогреть наши замерзшие сердца! Зеленый холм подмигивает окоченевшим путникам, он строит нам глазки, словно умащенная зелеными притираниями смуглая клешская куртизанка!

– Должно быть, он и не менее пылок, чем клешская куртизанка, – в свою очередь, обходя громадный валун, добавил могучий северянин. – Видишь, он растопил весь снег.

Так оно и было. На горизонте снега и ледники Стылых пустошей светились зеленовато-белым сиянием, но совсем рядом виднелось небольшое незамерзающее озерцо. И хотя воздух вокруг был студеным и дыхание путешественников вырывалось изо рта облачками пара, на коричневатой тропе, по которой они шли, снега не было.

У ближайшего берега озерца высился холм, который имел в виду Мышелов, а на склоне холма, отражая лучи утреннего солнца, ослепительно блестела какая-то точка.

– Может быть, – не стал возражать Фафхрд. – Не знаю, клешская это куртизанка или холм, но у него несколько лиц.

Фафхрд попал в самую точку. При богатом воображении бугристые склоны холма можно было принять за какие-то чудовищные лица с закрытыми глазами – кроме одного, который мерцал перед ними. Ближе к подножию холма лица, словно восковые, стекали вниз каменными ручейками – или это были слоновьи хоботы? – впадая в зеркальную, похожую на кислоту воду. Тут и там на фоне зелени краснела небольшая скала; это напоминало то ли о пятнах крови, то ли о красногубых ртах. Округлая вершина холма разительно отличалась по цвету и, казалось, была сделана из розовато-телесного мрамора. И она тоже что-то напоминала – скорее всего, лицо спящего великана. Ее пересекал пласт ярко-красного камня – это могли быть великаньи губы. Из щели в красном пласте поднимался легкий туман.

Холм был явно вулканического происхождения. Словно какая-то дикая, первобытная сила, более необузданная, чем все известные Фафхрду и Мышелову, вынесла земную плоть на поверхность, и та навечно застыла, соприкоснувшись с молодым и еще слабым миром, – застыла в постоянном бдении, ожидании, томлении.

А потом иллюзия исчезла – четыре лица пропали, черты пятого заколыхались и стали нерезкими. Холм снова стал холмом – вулканической причудой Стылых пустошей, зеленым холмом со сверкающей точкой на склоне.

Фафхрд шумно вздохнул и принялся обозревать дальний берег озера. Он был кочковатый, поросший какой-то темной растительностью, которая неприятно напоминала мех. В одном месте из него торчал каменный столб, похожий чем-то на алтарь. А вокруг густого кустарника, расцвеченного кое-где красными листьями, простирались лед и снег, на которых изредка виднелись большие камни да кучки карликовых деревьев.

Однако мысли Мышелова были заняты другим.

– Глаз, Фафхрд! Радостный, сверкающий глаз! – зашептал он очень тихо, словно находился на людной улице и его мог подслушать какой-нибудь осведомитель или соперник. – Только раз я видел такое сверкание, это было при лунном свете, в царской сокровищнице. Тот огромный бриллиант мне унести не удалось. Помешала сторожевая змея. Ее я, конечно, убил, но своим шипением она разбудила других стражей. А сейчас нужно всего лишь взобраться на холм. И если даже на таком расстоянии камень светится столь ярко, – для пущей убедительности Мышелов вцепился пальцами в ногу Фафхрда, в чувствительное место ниже колена, – сам подумай, до чего он громаден!

Северянин, слегка нахмурившись от боли, равно как от дурных опасений и предчувствий, тем не менее алчно вдохнул ледяной воздух.

– И мы, бедные мародеры с разбитого корабля, – восторженно продолжал Мышелов, – сможем рассказать изумленным и завистливым ланкмарским ворам, что не только прошли по гряде Бренных Останков, но и обчистили их по пути.

И Мышелов весело понесся по узкой тропке, переходившей в неширокую скалистую седловину над озером, которая соединяла горный массив с зеленым холмом. Фафхрд двигался не так быстро и не спускал глаз с холма, ожидая, что лица появятся снова или исчезнут вовсе. Но ни того ни другого не случилось. Ему пришло в голову, что холм, пусть даже частично, – дело человеческих рук, да и мысль об идоле с бриллиантовым глазом не казалась такой уж невероятной. Почти добравшись до конца седловины, у самого подножия холма, Фафхрд налетел на Мышелова, рассматривавшего плоский черный камень, испещренный черточками явно искусственного происхождения, как с первого взгляда убедился северянин.

– Руны тропического Клеша! – пробормотал он. – Откуда они взялись здесь, так далеко от джунглей?

– Надо полагать, их вырезал какой-то обмороженный до черноты отшельник, в безумном озарении научившийся клешскому языку, – язвительно заметил Мышелов. – Ты что, забыл нашего ночного гостя с ножом?

Фафхрд лишь коротко кивнул. Друзья склонились над глубоко вырезанными иероглифами, стараясь призвать на помощь свои скудные знания, полученные при изучении древних карт с изображением мест, где спрятаны клады, и чтении перехваченных у шпионов зашифрованных посланий.

– Семь черных… – с трудом прочел Фафхрд.

– …жрецов, – закончил Мышелов. – Это мы прочли правильно, кто бы там ни были эти жрецы. А дальше что-то про бога, зверя или дьявола – вот этот замысловатый иероглиф означает одно из трех, в зависимости от окружающих слов, которых я не понимаю. Это очень древняя надпись. И семь черных жрецов должны не то служить этому замысловатому иероглифу, не то держать его связанным, а может, и то и другое.

– И пока будет длиться это служение, – продолжал разбирать Фафхрд, – этот самый бого-звере-дьявол будет лежать спокойно… или спать… или останется мертвым… или не встанет…

Внезапно Мышелов подскочил, болтая в воздухе ногами.

– А скала-то горячая! – пожаловался он.

Фафхрд кивнул. Даже через толстые подметки своих сапог из моржовой кожи он начал ощущать странное тепло.

– Горячее, чем пол в преисподней, – заметил Мышелов, подпрыгивая то на одной ноге, то на другой. – Ну что, Фафхрд? Полезем или нет?

Внезапно расхохотавшись, Фафхрд отозвался:

– Да ведь ты, малыш, уже давно принял решение! Разве это я завел разговор о громадных бриллиантах?

И они полезли, выбрав место, где конец гигантского хобота или щупальца, а может, и складка оплывшего подбородка выступала из гранитной скалы. Лезть было нелегко с самого начала: зеленые камни имели округлую форму без каких-либо следов долота или топора, что сильно поколебало и без того сомнительную теорию Фафхрда относительно того, что холм – наполовину рукотворный.

Друзья карабкались и карабкались, изо рта у них вырывались облака пара, хотя камень чуть ли не обжигал им руки. Дюйм за дюймом преодолев скользкую поверхность с помощью рук, ног, локтей, коленей и даже обожженных подбородков, они оказались на нижней губе одного из ртов зеленого холма. Похоже, на этом их восхождение и закончилось: громадная щека над ними была совершенно гладкой и выступала вперед на длину копья.

Однако Фафхрд снял со спины у Мышелова веревку, ранее служившую вантой на их разбитом одномачтовике, завязал на конце петлю и бросил ее в сторону лба, из которого торчало нечто вроде рога или короткого щупальца. Петля села на место с первого же раза. Фафхрд, навалившись всем своим весом, натянул веревку, проверяя ее на прочность, после чего вопросительно взглянул на спутника.

– Что ты надумал? – осведомился Мышелов, любовно приникнув к скале. – Эта затея начинает казаться мне дурацкой.

– А как же алмаз? – с добродушной иронией отозвался Фафхрд. – Он ведь такой большой, Мышелов, просто громадный!

– Скорее всего, это кусок кварца, – кисло ответил Мышелов. – У меня что-то пропал к нему аппетит.

– А вот я, – вскричал Фафхрд, – наоборот нагулял аппетит!

И, держась за веревку, он прыгнул в пустоту, плавной дугой огибая щеку в прозрачном, залитом солнечными лучами воздухе.

Несколько мгновений ему казалось, что раскачиваются озеро и зеленый холм, а не он сам. Остановился он как раз напротив чудовищно припухшего века. Забравшись на него и отыскав на припухлости хорошую опору для ног, он швырнул конец веревки Мышелову, который был скрыт от него щекою гигантского лица. После третьего броска конец веревки не вернулся. Фафхрд присел на корточки и надежно закрепился. Веревка у него в руках натянулась. Вскоре и Мышелов уже стоял рядом с ним на выступе.

На лице маленького мошенника снова было написано веселье, но веселье какое-то хрупкое, словно он хотел покончить со всем этим как можно скорее. Пройдя по огромному нижнему веку, приятели остановились прямо под воображаемым зрачком. Он располагался над головой Фафхрда, но Мышелов ловко вскарабкался приятелю на плечи и заглянул в глаз.

Упершись в зеленую стену, Фафхрд нетерпеливо ждал. Казалось, Мышелов будет молчать вечно.

– Ну что там? – в конце концов спросил северянин, у которого уже начали ныть плечи от тяжести приятеля.

– Это и в самом деле алмаз. – Голос Мышелова звучал на удивление равнодушно. – Большой. Я даже не могу обхватить его пальцами в поперечнике. Он сделан в виде гладкого шара – действительно что-то вроде алмазного глаза. Но вот вытащить его отсюда… Он сидит очень глубоко. Попробовать? Да не вопи ты так, Фафхрд, а то мы оба свалимся вниз! Пожалуй, раз уж мы здесь, то его нужно взять. Но это не так-то легко. Моим ножом мне… хотя нет, получилось! Я думал, алмаз вправлен прямо в скалу, но тут что-то вроде смолы. Липкое. Ну вот, готово. Я спускаюсь.

Краем глаза Фафхрд успел заметить, что Мышелов держит в руках нечто шарообразное, гладкое и ослепительное, опоясанное каким-то уродливым и неровным смолистым кольцом, и вдруг почувствовал, что его кто-то словно слегка задел за локоть. Северянин обернулся и посмотрел. На секунду ему почудилось, что он вдруг оказался в душных зеленых джунглях Клеша: из коричневого меха его шубы торчала зловеще зазубренная небольшая стрела, густо намазанная какой-то черной смолистой дрянью, очень похожей на ту, что налипла на алмазный глаз.

Фафхрд молниеносно бросился ничком на уступ и крикнул Мышелову сделать то же самое. Затем осторожно вытащил стрелу и с облегчением убедился, что та лишь пробила толстую меховую шубу, но руку не задела.

– Кажется, я его вижу! – крикнул Мышелов, чуть приподняв голову над краем уступа. – Маленький человечек с длиннющей трубкой для выдувания стрел, одетый в какой-то мех и конусообразную шляпу. Сидит на корточках в темных кустах на том берегу озера. Похоже, такой же черный, как и наш ночной гость с ножом. По-моему, уроженец Клеша – если, конечно, не еще один из твоих обмороженных отшельников. Осторожно, он снова подносит трубку к губам!

Вторая стрела звякнула о скалу у них над головами и упала рядом с рукою Фафхрда. Тот поспешно ее отдернул.

Затем послышалось жужжание и приглушенный щелчок. Это решил вступить в схватку Мышелов. Пользоваться пращой, лежа ничком на узком уступе, нелегко, однако пущенный Мышеловом снаряд врезался в кусты совсем рядом с черным стрелком, и тот моментально исчез.

Разработать дальнейший план операции оказалось делом несложным, потому что возможностей у друзей оставалось не густо. Пока Мышелов с помощью пращи прочесывал кусты на том берегу, Фафхрд спускался по веревке. Несмотря на прикрытие Мышелова, он горячо молился, чтобы его шуба оказалась достаточно толстой. По своему опыту он знал, что клешские стрелы – штука скверная. Северянина немного подбадривало раздававшееся время от времени жужжание пращи.

Достигнув подножия зеленого холма, он натянул на лук тетиву и крикнул Мышелову, что готов прикрывать его отход. Фафхрд не переставая обшаривал взглядом обомшелые скалы на том берегу; дважды он замечал какое-то движение и тут же посылал туда одну из своих драгоценных двадцати стрел. Наконец Мышелов спустился, и они побежали по горячему подножию холма в то место, где загадочно зеленел древний ледник. Не раз оглядывались они на подозрительные кусты на том берегу, кое-где расцвеченные кроваво-красными листьями, и несколько раз им казалось, что видят кого-то, крадущегося за ними вслед. Они всякий раз выпускали в ту сторону стрелу или камень, однако с каким результатом – не знали.

– Семь черных жрецов, – пробормотал Фафхрд.

– Шесть, – поправил Мышелов. – Одного мы прикончили вчера ночью.

– Правильно, тогда шесть, – согласился Фафхрд. – Похоже, они на нас рассердились.

– А почему бы и нет? – отозвался Мышелов. – Мы же похитили единственный глаз их идола. Такие вещи обычно приводят жрецов в невероятное раздражение.

– Кажется, у него есть и другие глаза, – задумчиво предположил Фафхрд, – только он их еще не открыл.

– И слава Аарту! – прошипел Мышелов. – Осторожно, стрела!

Фафхрд мгновенно бросился лицом в землю, вернее, в скалу, и черная стрела зашуршала по льду, рядом с ними.

– Они раскипятились, по-моему, даже слишком, – неторопливо поднимаясь, заметил Фафхрд.

– А жрецы всегда так, – философски ответил Мышелов и вздрогнул, искоса взглянув на острие стрелы с черной коркой.

– По крайней мере мы от них избавились, – с облегчением вымолвил Фафхрд, когда они с Мышеловом запрыгали по льду.

Мышелов язвительно ухмыльнулся, но Фафхрд этого не заметил.

Весь день они быстро двигались по зеленому льду на юг, ориентируясь по солнцу, стоявшему всего на ладонь над горизонтом. Ближе к вечеру Мышелов тремя выпущенными из пращи камнями сшиб двух низко летевших арктических птиц, а остроглазый Фафхрд углядел пещеру, черневшую в обнаженной скале у подножия высокого заснеженного склона. По счастью, у входа в пещеру обнаружилось несколько карликовых деревьев, вырванных с корнями подвижкой льда, и вскоре оба искателя приключений жевали жесткое коричневатое птичье мясо, глядя на маленький костерок, разожженный у входа в пещеру.

Сладко потянувшись, Фафхрд проговорил:

– Прощай, черные жрецы! Одною докукой меньше. – Он ткнул в приятеля своим длинным пальцем. – Дай-ка, Мышелов, я гляну на этот глаз, что ты выковырял из зеленого холма.

Мышелов молча сунул руку в мешок и протянул Фафхрду сверкающий шар со смоляным ободком. Фафхрд взял его обеими руками и принялся задумчиво рассматривать. Пламя костра, отражаясь от алмаза, осветило пещеру зловещим красным сиянием. Фафхрд долго смотрел на него немигающим взглядом, и в конце концов Мышелова буквально пронизало ощущение окружавшей их тишины, которая нарушалась лишь чуть слышным, но частым потрескиванием поленьев в костре и нечастым, но громким потрескиванием льда снаружи. Мышелов чувствовал смертельную усталость, однако почему-то и думать не мог о сне.

И вдруг Фафхрд каким-то тихим, неестественным голосом заговорил:

– Земля, по которой мы теперь ходим, была когда-то огромным живым зверем, выдыхавшим огонь и плевавшимся расплавленными скалами. Она вечно стремилась доплюнуть своей огненной слюною до звезд. Это было еще до людей.

– Ты что? – удивился Мышелов, очнувшись от своей полудремы.

– А когда пришли люди, земля уснула, – не глядя на Мышелова, так же глухо продолжал Фафхрд. – Но в своем сне она думает о жизни, шевелится, пытаясь придать себе человеческое обличье.

– Да что с тобой, Фафхрд? – с тревогой повторил Мышелов.

Но Фафхрд ответил лишь неожиданным храпом. Мышелов осторожно вытащил драгоценный камень из рук приятеля. Смолистый ободок был мягким и склизким – отвратительно мягким и склизким, словно какая-то черная живая ткань. Мышелов сунул камень в мешок. Через несколько часов Мышелов тронул приятеля за меховое плечо. Фафхрд вздрогнул и проснулся.

– В чем дело, малыш? – осведомился он.

– С добрым утром, – кратко ответил Мышелов, указывая на золу догоревшего костра и светлеющее небо.

Когда они, согнувшись, вылезали из пещеры, послышался отдаленный гром. Взглянув на заснеженный склон, Фафхрд увидел, что на них, увеличиваясь на глазах, катился громадный белый шар. Они с Мышеловом едва успели нырнуть назад в пещеру, как от оглушительного грохота содрогнулась земля, и в пещере на секунду стало темно, когда громадный снежный ком прогремел мимо нее. Им пахну́ло в лицо золой из костра, и Мышелов закашлялся.

Однако Фафхрд стремительно выскочил из пещеры, на ходу натягивая лук и кладя на тетиву стрелу длиною в руку. Задрав голову, он взглянул на склон. На самой его вершине копошились с полдюжины фигурок в конусообразных шляпах; они казались рядом с грозно зазубренным наконечником стрелы не больше жуков.

Жуки деловито сновали вокруг белого кома, который был чуть ли не выше их самих.

Фафхрд тихонько выдохнул, замер и спустил стрелу. В течение нескольких вдохов и выдохов крошечные фигурки продолжали копошиться вокруг неподатливого снежного шара. Затем ближняя к шару фигурка судорожно подскочила и распростерлась поверх него. Снежный ком медленно покатился под уклон вместе с пронзенным стрелой черным жрецом, обрастая на ходу новым снегом. Вскоре жрец полностью скрылся под все утолщающейся снежной коркой, но еще до этого его торчащие в разные стороны руки и ноги изменили направление движения грозного снаряда, и тот прокатился правее пещеры на длину копья.

Когда грохот затих, из пещеры осторожно выглянул Мышелов.

– Я выстрелил и пустил лавину стороной, – небрежно заметил Фафхрд. – Давай-ка двигаться дальше.

Мышелов собрался было идти в обход – длинной извилистой тропой, заснеженной и изобиловавшей скользкими участками, но Фафхрд сказал:

– Нет, пойдем прямо к вершине, по дороге, которую очистили для нас эти снежные комья. Жрецы слишком хитры, чтобы предполагать, что мы изберем этот простой путь.

Однако, пока они карабкались по скалистому склону, Фафхрд держал лук наготове и стал двигаться с удвоенной осторожностью, когда они достигли голого гребня горы. Перед друзьями открылся белый простор с зелеными пятнами льда, однако никаких движущихся точек на нем не было видно, да и укрыться поблизости было негде. Фафхрд снял тетиву с лука и рассмеялся.

– Похоже, они удрали, – сказал он. – Должно быть, несутся со всех ног к своему зеленому холму, чтобы обогреться. Как бы то ни было, мы от них избавились.

– Вот-вот, как вчера, – сухо отозвался Мышелов. – Ты полагаешь, падение одного из них со скалы ничуть их не встревожило, а вот когда ты всадил стрелу еще в одного, тут уж они напугались до смерти – так, что ли?

– Ладно, в любом случае, – сухо отозвался Фафхрд, – теперь уже осталось пять черных жрецов из семи.

С этими словами он беззаботно и широко зашагал вниз по противоположному склону. Мышелов шел медленнее, покачивая пращой с камнем и непрестанно оглядываясь по сторонам. Добравшись до заснеженной части склона, Мышелов внимательнейшим образом оглядел ее в поисках следов, но ничего похожего не обнаружил. Когда он спустился к подножию, Фафхрд уже ушел на полет камня вперед. Чтобы нагнать его, Мышелов мягко и легко побежал, не теряя при этом, однако, бдительности. Его внимание тут же привлек приземистый сугроб, стоявший невдалеке, прямо на пути у Фафхрда. Мышелову не удалось определить по тени, не притаился ли кто-нибудь за этим сугробом, так как мешала желтовато-розовая дымка, застилавшая солнце, и он, не отрывая от него взгляда, прибавил шагу. До сугроба он добежал и убедился, что за ним никого нет, как раз в тот миг, когда Фафхрд только что миновал его.

И тут сугроб разломился на тысячу кусков снега, из него выскочила черная фигура и бросилась сзади на Фафхрда, держа в черной руке кинжал и целя им в горло северянина. Почти мгновенно Мышелов кинулся на нее и изо всех сил ударил наотмашь пращой с лежавшим в ней камнем, который угодил нападавшему прямехонько в физиономию. Кривой нож просвистел в нескольких дюймах от шеи Фафхрда. Нападавший рухнул, и северянин, не скрывая легкого удивления, обернулся.

Вмятина во лбу черного человечка была так глубока, что вопросов о его состоянии не возникало, и тем не менее Мышелов долго и пристально смотрел на него.

– И впрямь уроженец Клеша, – задумчиво проговорил он, – но более упитанный, чем обычно. С некоторой, так сказать, защитой от морозов. Странно, что они забрались так далеко, чтобы служить своему божеству.

Мышелов взглянул на Фафхрда и, не поднимая руки, резко крутанул пращой – словно наемный убийца в темном переулке, который хочет припугнуть таящихся в темноте противников.

– Осталось четверо, – подытожил он, и Фафхрд сдержанно кивнул в ответ.

Весь день шли они по Стылым пустошам – шли очень осторожно, но без всяких происшествий. Поднялся ветер, и стало чертовски холодно. Мышелов натянул свой клобук на нос и рот, и даже Фафхрд плотнее завернулся в шубу.

Когда небо стало приобретать оттенки умбры и индиго, Фафхрд внезапно остановился, натянул лук и выстрелил. На какую-то секунду Мышелову, который был встревожен слишком уж задумчивым видом своего друга, показалось, что тот пустил стрелу просто в кучу снега. Однако, когда куча подскочила и задрыгала четырьмя сероватыми копытами, Мышелов догадался, что Фафхрд подстрелил какое-то животное, покрытое белой шерстью. Он алчно облизывал онемевшие от холода губы, пока северянин свежевал тушу и водружал ее себе на плечо.

Чуть позже, пройдя еще немного, друзья наткнулись на обнаженную черную скалу. Рассмотрев ее повнимательнее, Фафхрд достал из-за пояса топор и осторожно ударил по скале обухом. И вскоре Мышелов уже торопливо собирал в полу своего плаща большие и маленькие куски черного камня. Он чувствовал их маслянистость и согревался одною мыслью о том, как жарко они будут гореть.

Сразу за черной скалой обнаружился низкий утес, а в его подножии друзья увидели вход в пещеру, который загораживал торчавший в двух длинах копья от него высокий камень. Мышелов уже предвкушал наслаждение, следуя за другом к гостеприимному темному отверстию. Окоченевший, с ноющим от усталости телом и голодный, он очень боялся, что им придется ночевать на открытом воздухе и довольствоваться косточками вчерашней птицы. И вдруг за удивительно короткий промежуток времени им удалось добыть еду, топливо и укрытие. Как все удачно сложилось…

И тут, когда Фафхрд уже огибал высокий камень, направляясь ко входу в пещеру, Мышелова пронзила мысль: «Слишком удачно!» Он не раздумывая бросился к приятелю и повалил гиганта на снег.

Просвистевшая над их головами стрела чуть звякнула о высокий камень. Опять-таки не раздумывая, Мышелов бросился к пещере, выхватив на ходу из ножен Скальпель. Ворвавшись в пещеру, он сделал выпад влево, потом вправо и прижался к скалистой стене, предусмотрительно полосуя мечом мрак перед собой и пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь.

Наискосок от него и прямо напротив входа пещера, сворачивая вбок, образовывала тупик, в котором, к удивлению Мышелова, слабо пульсировало какое-то свечение – это был не костер и не отблески сумеречного света снаружи. Более всего оно походило на сверхъестественное сияние, которое они видели на гряде Бренных Останков.

Как бы то ни было, но на его фоне был четко виден противник Мышелова. По счастью, приземистый человечек сжимал в руке не духовую трубку, а кривой кинжал. Когда Мышелов бросился на него, он, отступив назад, нырнул за угол, из-за которого исходило свечение. Мышелов двинулся следом и снова удивился, чувствуя в воздухе не только тепло, но и влагу. Он зашел за угол, и черный жрец, притаившийся сбоку у стены, прыгнул на него. Но Мышелов был к этому готов, его Скальпель вонзился противнику точно в грудь, и во влажном воздухе судорожно задергался кривой кинжал.

Фанатик попробовал было насадить себя поглубже на тонкий клинок, чтобы достать Мышелова. Но через миг его ненавидящий взгляд остекленел, жрец осел, а Мышелов с отвращением выдернул из его тела меч.

Едва держась на ногах, жрец отступил в облако сияющего пара, который, как теперь увидел Мышелов, поднимался над ямой в конце тупика. С чудовищным булькающим стоном черный человечек сделал еще шаг назад и рухнул в яму. Послышался глухой удар тела о скалу, пауза и тихий всплеск, после чего все стихло, если не считать отдаленного бульканья и шипения, доносившихся из ямы, под монотонные звуки которых в пещеру наконец ввалился Фафхрд.

– Осталось трое, – небрежно сообщил Мышелов. – Четвертый варится в этой яме. Но на ужин я хочу жаркое, а не отварное мясо, и к тому же у меня нет достаточно длинной вилки. Так что принеси уголь, который я там рассыпал.

Поначалу Фафхрд принялся возражать, не без суеверного страха глядя на кипящее жерло ямы и настаивая на том, что заночевать они должны где-нибудь в другом месте. На это Мышелов вполне справедливо заметил, что провести ночь в пустой пещере, где все прекрасно видно, гораздо лучше, чем рисковать наткнуться в темноте еще на одну засаду. В конце концов Фафхрд, к радости Мышелова, дал себя уговорить – правда, лишь после того, как заглянул в яму и убедился, что ни живому, ни вареному убийце оттуда не выбраться. А у Мышелова не было ни малейшего желания покидать это приятное теплое местечко.

Костер они разожгли у наружной стены, прямо у входа в пещеру, чтобы ни одна живая душа не могла прокрасться в нее незамеченной. Умяв внушительное количество жареной печенки и по несколько жестких, обуглившихся кусков мяса, друзья побросали обглоданные кости в костер, и, пока они весело там потрескивали, Фафхрд прислонился спиной к скале и попросил Мышелова дать ему посмотреть алмазный глаз.

Его просьбу Мышелов выполнил неохотно и снова почувствовал отвращение, когда прикоснулся к вязкому кольцу, опоясывающему сверкающий ледяным блеском алмаз. У него было ощущение, что Фафхрд хочет сделать с камнем что-то не то, но что именно – он не знал. Однако северянин просто осмотрел алмаз – правда, несколько озадаченно – и сунул его себе в сумку. Мышелов было запротестовал, но Фафхрд обрезал его, сказав, что это их общая собственность. Мышелов вынужден был согласиться.

Они решили нести дозор по очереди, Фафхрду выпало не спать первому. Мышелов завернулся в плащ и сунул под голову свой мешок и свернутый плащ. Уголь в костре пылал, странное сияние слабо пульсировало. Мышелову понравилось лежать между жаром первого и влажным теплом второго; порывы ледяного ветра снаружи казались ему приятной приправой. Полузакрытыми глазами он следил за игрой теней на стенах пещеры. Сидевший между ним и костром Фафхрд выглядел весьма надежно – большой, бдительный страж. Уже засыпая, Мышелов порадовался, что отдал Фафхрду алмаз, – голове было гораздо мягче.

Разбудил его какой-то странный тихий голос. Костер уже догорал. На секунду Мышелов испугался – ему почудилось, что в пещеру проник кто-то чужой, возможно усыпив приятеля тихими завораживающими словами. Но, тут же сообразив, что таким же голосом Фафхрд разговаривал прошлой ночью, он увидел, что северянин сидит, уставившись в алмазный глаз, словно созерцая бесконечные видения, и медленно покачивает камень в руках. Движущиеся отблески от алмаза совпадали с мерцающим сиянием, что Мышелову определенно не понравилось.

– Кровь Невона, – бормотал, чуть ли не пел Фафхрд, – еще бьется под его сморщенной скалистой кожей, еще вытекает, горячая и свежая, из ран в горах Невона. Но чтобы принять человеческое обличье, этой земле нужна кровь героев.

Мышелов вскочил и осторожно потряс Фафхрда за плечо.

– Те, кто истинно поклоняется Невону, – зачарованно продолжал Фафхрд, как будто ничего не чувствуя, – стерегут его горные раны, ждут и молятся о приходе великого дня воплощения, когда Невон снова проснется, на этот раз в человеческом обличье, и стряхнет с себя паразитов, которые носят название людей.

Мышелов затряс Фафхрда изо всех сил, тот мгновенно проснулся и объявил, что ни на миг не смыкал глаз, а Мышелову приснился кошмар. Он лишь смеялся на все возражения Мышелова и стоял на своем как скала. Алмаз он тоже не отдал, а, засунув его поглубже к себе в мешок, дважды зевнул во весь рот и уснул под увещевания друга.

Остаток ночи Мышелов провел весьма неуютно. Убежище в скалах уже не казалось таким надежным, как раньше: ему везде чудилась опасность, он то заглядывал в кипящую яму, то вглядывался в темноту ночи, время от времени живо представляя себе, что сваренному жрецу каким-то образом удалось выбраться наружу. А между тем более трезвая часть его ума была занята пугающе правдоподобной теорией относительно того, что внутренние расплавленные слои Невона и впрямь завидуют людям и что зеленый холм – это одно из мест, где они стремятся выбраться из своей каменной одежды и превратиться во всемогущего человекоподобного великана, сделанного из ожившего камня. А черные клешские жрецы – это невонопоклонники, жаждущие уничтожить весь род людской. Алмазный же глаз – это вовсе не ценная, но безопасная добыча, а живое существо, пытающееся охмурить Фафхрда своим блеском и сулящее ему какую-то страшную участь.

Трижды пытался Мышелов забрать у приятеля камень, причем в третий раз попробовал даже разрезать дно его мешка. Однако, несмотря на то, что Мышелов славился как самый ловкий карманник Ланкмара – если даже он и потерял былую сноровку, то совсем чуть-чуть, – Фафхрд всякий раз еще крепче прижимал мешок к себе, что-то брюзжал сквозь сон и решительно отталкивал ловкую руку Мышелова. Мышелов подумывал даже отобрать камень силой, но отказалался от этой затеи, инстинктивно придя к заключению, что лишь разбудит невероятное упрямство северянина. К тому же у него были недобрые предчувствия относительно состояния, в коем пробудится его друг.

Но когда заря осветила вход в пещеру, Фафхрд внезапно проснулся с чудовищным зевком и рыком – столь естественным, что Мышелов, как обычно, поморщился. И вообще, Фафхрд вел себя так радостно и простодушно, что страхи Мышелова рассеялись или, по крайней мере, отошли на второй план. Позавтракав холодным мясом, друзья аккуратно завернули и сложили в мешки жарившиеся всю ночь голяшки и лопатки подстреленного зверя.

Затем Мышелов выскочил из пещеры и укрылся за торчащим перед нею камнем, а Фафхрд прикрывал его, держа свой лук наготове. Выглянув несколько раз из-за камня, Мышелов проверил, нет ли засады на склоне над пещерой. После этого, зарядив пращу, он дал возможность и северянину перебраться к нему. Убедившись, что по крайней мере поблизости никто не затаился, Фафхрд пружинистым шагом двинулся в путь. Мышелов проворно шел следом, однако через какое-то время его стали одолевать сомнения: ему начало казаться, что северянин сильно забирает влево. Впрочем, полной уверенности в этом не было: солнце еще не встало, небо было покрыто длинными клочьями пурпурных и желтоватых облаков, а откуда они вчера пришли, Мышелов точно сказать не мог, поскольку, когда приходишь на какое-то место, оно выглядит совсем не так, как когда с него уходишь.

Тем не менее он решился выразить свои сомнения вслух, на что Фафхрд ответил крайне уверенно и добродушно:

– В Стылых пустошах я провел все детство и знаю их не хуже, чем ты – улочки Ланкмара или тропки Великой Соленой топи.

Мышелов почти успокоился. К тому же день выдался безветренный, и он бесконечно этому радовался, так как очень любил тепло.

Пройдя в хорошем темпе полдня, друзья забрались на очередной заснеженный холм, и тут брови Мышелова удивленно поползли вверх, когда он увидел расстилающийся внизу пейзаж – зеркально-гладкий зеленый ледяной склон. Вершина холма справа от них была вся иззубрена, словно гребень громадной волны. Слева склон резко уходил вниз и терялся в каком-то белесом тумане, а если смотреть прямо, ему просто не было видно конца.

Поверхность склона была такой зеленой, что походила на море, застывшее по приказу могучего чародея, и вызывала головокружение. Мышелов был уверен, что в ясную ночь в ней отражаются звезды.

Он пришел в ужас, хотя и не удивился, когда приятель предложил просто пересечь этот громадный ледяной скат. Своим острым взором северянин разглядел, что прямо под ними есть более пологий участок, после которого вновь начинается крутизна. Заверив, что спуститься по этой пологой ленте ничего не стоит, Фафхрд зашагал вперед, не дожидаясь ответа.

Смирившись с неизбежностью и пожав плечами, Мышелов двинулся следом, ступая сперва с величайшей осторожностью и непрестанно бросая тревожные взгляды на расстилающийся перед ним обширный склон. Вот бы ему сейчас подбитые бронзовыми гвоздями башмаки, пусть даже стоптанные, как у Фафхрда, или какие-нибудь шипы, чтобы не было так скользко идти! Однако мало-помалу Мышелов стал чувствовать себя увереннее и делал все более длинные и быстрые, хотя и осторожные шаги, так что вскоре нагнал Фафхрда.

Пройдя вслед за северянином по бесконечному склону примерно три полета стрелы, Мышелов вдруг краем правого глаза заметил какое-то легкое движение и обернулся.

Выйдя из какого-то укрытия на иззубренной вершине, в их сторону быстро и бесшумно скользили в ряд три оставшихся в живых жреца. Ноги они ставили как опытные лыжники и, похоже, действительно шли на чем-то вроде лыж. Двое держали в руках копья, сделанные из метательных ножей, которые были вставлены в длинные трубки для отравленных стрел, а у шедшего посредине вместо копья была острая сосулька футов восемь длиной.

Хвататься за пращу или лук было уже поздно, а как проткнешь мечом человека, который уже успел проткнуть тебя самого копьем? К тому же скользкий склон – вовсе не место для изысканного позиционного маневрирования. Уверенный, что Фафхрд поступит точно так же и не говоря ему ни слова, Мышелов заскользил вниз по грозному, сворачивающему влево склону.

У него сразу же возникло чувство, что он отдался в руки демону головокружительной скорости. Лед тихо шуршал под его подошвами, недвижный воздух превратился в ветер, который трепал его одежду и морозил щеки.

И все же скорость оказалась недостаточной. Стоявшие на лыжах жрецы уже успели разогнаться. Мышелов надеялся, что на пологом участке им придется туго, однако все трое величественно, несмотря на свой невысокий рост, взмыли с него в воздух и четко приземлились всего в двух длинах копья позади. Кинжалы и сосулька заблестели леденящим блеском.

Мышелов вытащил из ножен Скальпель и после нескольких безуспешных попыток разогнаться, используя его в качестве лыжной палки, присел на корточки, чтобы уменьшить сопротивление воздуха. Но черные жрецы все равно продолжали его настигать. Ехавший рядом Фафхрд оперся на свой длинный меч с драконьей головой, так что лед брызнул фонтаном, и сделал плавную дугу в сторону. Жрец с сосулькой свернул вслед за ним.

Тем временем двое других уже почти догнали Мышелова. Продолжая нестись по льду, он изогнулся и увильнул от одного копья и отбил Скальпелем другое. Затем в течение нескольких ударов сердца он вел весьма странную схватку – словно бы стоя на месте, поскольку все трое двигались с одинаковой скоростью. Какое-то время Мышелов даже скользил задом наперед, с трудом парируя удары самодельных копий своим коротким клинком.

Но двое на одного – расклад всегда непростой, а на сей раз он мог бы оказаться просто фатальным, если бы в последний момент не появился Фафхрд: он заметил где-то небольшой уклон, набрал на нем скорость и теперь летел во весь дух, размахивая над головой мечом. Он пронесся за спинами у жрецов, и две головы продолжали скользить по льду, но уже отдельно от туловищ.

Однако и северянину грозила неизбежная гибель: последний черный жрец, быть может благодаря весу своего ледяного копья, настигал Фафхрда, летя с еще большей скоростью, и неминуемо пронзил бы его, если бы Мышелов не отбил громадную сосульку вверх, держа Скальпель обеими руками, и в результате ее острие лишь взъерошило рыжие развевающиеся волосы Фафхрда.

И в следующее же мгновение все трое влетели в ледяной белый туман. Последнее, что успел увидеть Мышелов, была несущаяся вперед голова Фафхрда – туман приходился северянину в тот миг как раз по шею. А затем и Мышелов полностью погрузился в молочную пелену.

Было очень странно и неприятно нестись в этом белом дыму, чувствовать, как к щекам прилипают кристаллики льда, и не знать, в какую секунду ты налетишь на невидимую преграду. Мышелов слышал, как кто-то хрипло заворчал – кажется, это был Фафхрд, – и одновременно раздался звонкий удар, как будто сломалось копье-сосулька, за которым последовал тихий и скорбный стон. Вслед за этим Мышелов почувствовал, что достиг дна впадины и едет вверх, а еще через секунду он вынырнул из тумана на красновато-желтый дневной свет и, подкатившись к мягкому сугробу, дико расхохотался от внезапного облегчения. Только через несколько мгновений он обнаружил, что Фафхрд, тоже сотрясаясь от смеха, лежит рядом с ним в снегу.

Северянин взглянул на Мышелова, и тот сделал вопросительный жест в сторону оставшегося позади тумана. Фафхрд утвердительно кивнул.

– Последний жрец мертв. Не осталось ни одного! – радостно провозгласил Мышелов, растянувшись на снегу, словно это была пуховая перина.

Теперь он думал лишь о том, чтобы побыстрее найти пещеру – он не сомневался, что какая-нибудь да отыщется, – и как следует отдохнуть.

Но оказалось, что в голове у Фафхрда совсем другое, а сам он так и кипит от избытка энергии. Им следует не расслабляться и непременно идти до самого заката, говорил северянин, рисуя такие заманчивые перспективы выбраться из Стылых пустошей к завтрашнему дню или даже еще раньше, что Мышелов через какое-то время обнаружил следующее: он сам послушно шагает за своим могучим другом и то и дело удивляется, как тому удается держаться нужного направления в этом хаосе льда, снега и кучевых облаков крайне неприятного оттенка. Не могли Стылые пустоши быть местом детских игр Фафхрда, думал Мышелов, внутренне содрогаясь при мысли, что ребенок способен резвиться в подобном месте.

Сумерки спустились прежде, чем они успели добраться до обещанного Фафхрдом леса, и Мышелов настоял на том, чтобы найти место для ночлега. Но на этот раз пещера что-то не попадалась. Было уже почти темно, когда Фафхрд заметил скалистую расщелину с кучкой чахлых деревьев, что обещало по крайней мере топливо и сносное укрытие от ветра.

Однако оказалось, что дерево вряд ли понадобится: совсем рядом друзья обнаружили выход черного угольного пласта, очень похожего на предыдущий.

Но едва Фафхрд радостно занес топор, как черный пласт ожил и бросился на него с кинжалом, метя прямо в живот.

Жизнь Фафхрду спасли его молниеносная реакция и неутомимость. Он втянул живот и увернулся с проворством, поразившим даже Мышелова, после чего обрушил топор на голову нападавшего. Приземистая черная фигурка задергала конечностями и вскоре затихла. Хохот Фафхрда прозвучал словно раскат грома.

– Ну что, Мышелов, будем считать его черным жрецом номер ноль? – поинтересовался он.

Но Мышелов не видел особых причин для веселья. Его опять стала одолевать тревога. Если они просчитались на одного жреца – скажем, на того, который скатился с горы в снежном коме, или на другого, вроде бы убитого в тумане, – то почему они не могли просчитаться и на второго? Да и как они могли быть так уверены, лишь прочитав древнюю надпись, что черных жрецов всего семь? А если признать, что их могло быть и восемь, то почему тогда не девять, десять или даже двадцать?

Но Фафхрд лишь хмыкал в ответ, продолжая рубить дрова и подкладывать их в гудящий костер. И хотя Мышелов понимал, что костер на много миль вокруг объявит об их появлении, он был так благодарен за тепло, что не стал судить Фафхрда очень уж строго. А когда они согрелись и поели оставшегося с утра жареного мяса, на Мышелова навалилась столь приятная усталость, что он завернулся в плащ и вознамерился тут же лечь спать. Однако Фафхрд, как назло, извлек из мешка алмаз и принялся рассматривать его в свете костра, поэтому Мышелову волей-неволей пришлось приоткрыть один глаз.

Но на этот раз Фафхрд, казалось, не собирался входить в транс. Усмехаясь вполне трезво и даже несколько алчно, он так и сяк крутил камень, словно любовался его игрой и одновременно прикидывал, сколько квадратных ланкмарских золотых за него могут дать.

Мышелов успокоился, хотя и почувствовал легкое раздражение.

– Убери ты его, Фафхрд, – бросил он другу.

Фафхрд перестал вертеть камень, и один из лучей сверкнул прямо в глаза Мышелова. Тот вздрогнул: на какое-то мгновение он ясно ощутил, что камень смотрит на него осмысленно и злобно.

Но Фафхрд послушно сунул алмаз обратно в мешок и с полуулыбкой-полузевком тоже завернулся в плащ и лег. Постепенно вид пляшущих языков пламени успокоил как суеверные, так и вполне оправданные страхи Мышелова, и он уснул.

Следующее, что осознал Мышелов, было ощущение, будто его грубо швырнули в густую траву, на ощупь неприятно напоминающую мех. Голова у него раскалывалась, вокруг мерцало желто-багровое сияние, которое пронизывало его ослепительными лучами. До Мышелова не сразу дошло, что это мерцание реально и находится вне его гудящего черепа, а не внутри.

В надежде оглядеться он поднял голову, и ее тут же охватила нестерпимая боль. Однако, сжав зубы, Мышелов все же решил выяснить, где он находится.

Оказалось, что он лежит на бугристом, поросшем темной растительностью берегу озерца с водой, похожей на кислоту, напротив зеленого холма. В ночном небе горело северное сияние, а из похожей на рот щели в склоне холма, теперь широко отверстой, клубами вырывался красный пар, словно это с трудом дышал человек. Разноцветное освещение делало чудовищные лики холма совершенно живыми, их рты кривились, а глаза сверкали, как будто в каждый было вставлено по бриллианту. Всего в нескольких футах от Мышелова, у приземистого каменного столба, который действительно оказался чем-то вроде резного алтаря с чашей наверху, застыл Фафхрд. Северянин пел что-то на каком-то хрюкающем языке – Мышелов такого не знал и никогда не слышал, чтобы приятель им пользовался.

Мышелов с трудом сел. Бережно ощупал голову и над правым ухом обнаружил громадную шишку. Тем временем Фафхрд высек над чашей огонь – очевидно, с помощью камня и кинжала, – и из нее взметнулся к небу столб багрового пламени. Мышелов увидел, что глаза у северянина плотно зажмурены, а в руке он держит алмазный глаз.

И тут Мышелов понял, что глаз этот был гораздо мудрее черных жрецов, служивших холму-идолу. Они, как и многие жрецы, были слишком фанатичны и по уму даже в подметки не годились своему божеству. Пока они пытались вернуть украденный глаз и уничтожить воров, алмазное око прекрасно позаботилось о себе само. Оно заворожило Фафхрда и заставило его пойти круговым путем, который привел его и Мышелова к мстительному зеленому холму. На последнем отрезке пути оно даже ускорило события, вынудив Фафхрда оглушить сильным ударом спящего Мышелова и идти всю ночь, неся его на руках.

К тому же алмазный глаз был гораздо дальновиднее и целеустремленнее своих жрецов. У него явно была более серьезная цель, нежели просто быть возвращенным идолу. Иначе зачем же ему было заставлять Фафхрда сохранить жизнь Мышелову и взять его с собой? Око хотело каким-то образом использовать их обоих. В затуманенном мозгу Мышелова всплыла фраза, которую он слышал из уст Фафхрда позапрошлой ночью: «Но чтобы принять человеческое обличье, этой земле нужна кровь героев».

Тяжко ворочая в отупелом мозгу все эти мысли, Мышелов увидел, что Фафхрд приближается к нему с алмазным глазом в одной руке и обнаженным мечом в другой, однако с обезоруживающей улыбкой на незрячем лице.

– Пошли, Мышелов, – ласково проговорил он, – настало время пересечь озеро, взобраться на холм, ощутить на себе прикосновение высочайших уст и смешать свою кровь с горячей кровью Невона. Тогда мы воплотимся в каменных гигантов, которые только еще должны появиться на свет, и вкусим в их обличье радость, когда будем сокрушать города, попирать ногами армии и вытаптывать посевы.

Услышав эти безумные речи, Мышелов сбросил оцепенение и решил действовать, не обращая внимания на мерцание небес и холма. Он выхватил из ножен Скальпель и, бросившись на Фафхрда, сделал замысловатый выпад с поворотом, благодаря которому меч Фафхрда непременно должен был вылететь у него из пальцев – тем более что глаза северянина были все еще крепко зажмурены.

Однако Фафхрд уклонился от молниеносного выпада с легкостью, с какою взрослый уклоняется от слабенького удара детской ручонки, после чего, печально улыбнувшись, неуловимым движением направил свой клинок прямо в горло Мышелову, и тот избежал гибели лишь благодаря отчаянному и совершенно фантастическому сальто назад.

Прыгнуть ему пришлось в сторону озера. И тут же Фафхрд стал наступать, держась при этом весьма уверенно и нагло. Его светлокожее лицо излучало невыразимое презрение. Гораздо более тяжелый меч северянина двигался так же непринужденно, как Скальпель, выписывая сверкающие арабески выпадов и ударов, которые заставляли Мышелова отступать все дальше, дальше и дальше.

Все это время глаза Фафхрда оставались закрытыми. И, только оказавшись на самом берегу озера, Мышелов все понял. За северянина смотрел алмазный глаз, который тот держал в левой руке. Со змеиной внимательностью он следил за каждым движением Скальпеля.

И вот, продолжая маневрировать на скользком берегу совершенно зеркального озера под желто-багровую пульсацию небес и тяжкое дыхание зеленого холма, Мышелов в очередной раз увернулся от грозного клинка Фафхрда, сделал нырок и неожиданно нанес сильнейший удар по алмазному оку.

Меч северянина просвистел у него прямо над головой.

Алмазный глаз после удара рассыпался в белую пыль.

Черная мохнатая земля под ногами испустила мучительный стон.

Зеленый холм взорвался зловещим алым пламенем и взметнул к ночному небу столб расплавленной каменной породы вдвое выше себя самого, так что Мышелов едва удержался на ногах.

Схватив за руку своего приятеля, который ошеломленно стоял и пялил глаза в пространство, Мышелов понесся с ним прочь от зеленого холма и озера.

Через дюжину ударов сердца расплавленная лава уже затопила алтарь и потекла дальше. Багровые капли долетали даже до бежавших со всех ног Фафхрда и Мышелова, огненными стрелами проносясь над ними. Несколько капель угодили в цель, и Мышелову пришлось срочно гасить небольшой пожар прямо на спине у друга.

Мышелов на бегу оглянулся на холм. Тот еще плевался огнем и истекал багровыми ручейками, но тем не менее казался отяжелевшим, словно жизненные силы покинули его на время, а может, и навсегда.

Когда приятели наконец остановились, Фафхрд с глупым видом взглянул на свою левую руку и заявил:

– Эй, Мышелов, я порезал большой палец. У меня течет кровь.

– У зеленого холма тоже, – глядя назад, заметил Мышелов. – И я рад, что от потери крови он, похоже, умрет.

8

Когти из тьмы

Над залитым лунным светом Ланкмаром навис страх. Словно туман, вползал он на широкие улицы и в извилистые переулки и просочился даже на затейливо петляющую и похожую на щель улочку, где коптящий фонарь освещал вход в таверну «Серебряный угорь».

Это был еще неизвестный, неуловимый страх, совсем не такой, какой может внушить стоящая у ворот города неприятельская армия, или находящиеся в состоянии войны аристократы, или восставшие рабы, или обезумевший сюзерен, охваченный жаждой крови, или вражеский флот, входящий из Внутреннего моря в устье реки Хлал. Но тем не менее страх этот был могущественным. Он стискивал хрупкое горло каждой женщины, которая, щебеча, входила в низкую дверь «Серебряного угря», делая ее смех нервным и пронзительным. Он прикасался и к сопровождавшим дам кавалерам, заставляя их разговаривать громче обычного и без надобности позвякивать оружием.

Это была компания молодых аристократов, которые решили поразвлечься в кабачке, пользующемся дурной славой и порой даже опасном. Одеты все были богато и фантастично, согласно моде упадочнического ланкмарского дворянства. Но одна деталь казалась слишком уж экстравагантной даже для экзотического Ланкмара. Голова каждой из женщин была заключена в небольшую, тонкой работы серебряную клетку для птиц.

Дверь снова отворилась – на сей раз чтобы выпустить двух мужчин, которые быстро зашагали прочь. Один из них был долговяз и крепок и, казалось, прятал что-то под своим широким плащом. Второй был невысок ростом, гибок и с головы до ног одет во что-то мягкое и серое, сливавшееся с рассеянным лунным светом. На плече он нес удочку.

– Кажется, Фафхрд и Серый Мышелов что-то замышляют, – заметил завсегдатай таверны, с любопытством оглядываясь им вслед. Хозяин таверны пожал плечами. – Готов поклясться, что-нибудь скверное, – продолжал завсегдатай. – Я видел, как у Фафхрда под плащом что-то шевелилось, словно живое. Нынче в Ланкмаре все вызывает подозрения. Понимаете, что я имею в виду? И вдобавок эта удочка.

– Угомонись, – отозвался хозяин. – Они честные жулики, хотя и сидят на мели, если только то, что они задолжали мне за вино, что-то значит. И нечего их поносить.

Однако, входя назад в таверну и нетерпеливо подталкивая завсегдатая, хозяин выглядел слегка озадаченным и встревоженным.

Страх явился в Ланкмар три месяца назад и поначалу был совершенно иным, даже и не страхом вовсе. Просто гораздо чаще стали пропадать безделушки и драгоценности, главным образом у женщин. Предпочтение оказывалось ярким блестящим предметам, независимо от того, из чего они были сделаны.

Прошел слух о шайке исключительно ловких и удачливых воров, избравших своей специальностью туалетные комнаты знатных дам, однако жестокая порка горничных и служанок на предмет выявления соучастников так ничего и не дала. Потом кто-то выдвинул предположение, что это все дело рук проказников-детей, которые по молодости лет не могут правильно определить ценность похищаемых предметов.

Однако мало-помалу характер краж стал меняться. Дешевенькие побрякушки пропадали все реже. Стали исчезать действительно ценные украшения, как будто воры научились на практике отличать драгоценности от мишуры.

Горожане уже начали подозревать, что старинный и чуть ли не почтенный Цех Воров Ланкмара изобрел новую хитрость, и подумывали уже было подвергнуть пытке нескольких его наиболее одиозных главарей или же дождаться западного ветра и спалить улицу Торговцев Шелком.

Однако Цех Воров был организацией консервативной, отличавшейся узостью кругозора и приверженной традиционным методам воровства, поэтому вскоре, когда стало совершенно очевидным, что тут действуют люди невероятно находчивые и изобретательные, оказался вне подозрений.

Ценности уже исчезали среди бела дня, даже из запертых и тщательно охраняемых помещений и садов, устроенных на крышах зданий с отвесными стенами. Некая леди, сидя у себя дома, положила браслет на недосягаемый снаружи подоконник, и вещица пропала, пока дама болтала с подругой. Дочь некоего лорда, прогуливаясь в собственном саду, почувствовала, как кто-то, спустившись с густой кроны стоявшего поблизости дерева, выдернул у нее из прически алмазную булавку; проворные слуги тут же взобрались на дерево, но никого не нашли.

В другой раз к даме прибежала служанка в совершенно истерическом состоянии и заявила, будто только что видела, как из окна вылетела большая черная птица с изумрудным кольцом в когтях.

Поначалу эта история была встречена с яростным недоверием. Все решили, что девушка сама украла кольцо. Ее запороли чуть ли не до смерти, что было встречено всеобщим одобрением.

На следующий день большая черная птица налетела на племянницу сюзерена и вырвала у нее из уха серьгу.

И тут хлынули сведения, подтверждающие правдоподобность случившегося. Люди принялись рассказывать о птицах, которых они видели в необычное время и в необычных местах. Все тотчас же сообразили, что любая из краж могла быть совершена с воздуха. Жертвы стали вспоминать подробности, которые прежде казались неуместными: биение крыл, шорох перьев, птичьи следы и помет, парящие тени и тому подобное.

Ланкмар загудел от самых невероятных гипотез. Однако горожане сочли, что теперь, когда виновники известны и необходимые меры приняты, кражи прекратятся. Разорванному уху племянницы сюзерена никто большого значения не придал. Но и то и другое оказалось ошибкой.

Два дня спустя известная куртизанка Лесния была атакована большой черной птицей, когда пересекала широкую площадь. Не растерявшись, Лесния ударила птицу золоченой тросточкой, которую несла в руке, и закричала, чтобы отогнать пернатого грабителя.

К ужасу наблюдавших за сценой, птица, увернувшись от удара, вонзила когти в белое плечо женщины и принялась яростно выклевывать ей правый глаз. Затем с ужасающим клекотом она захлопала крыльями и взмыла в небо облаком черных перьев, держа в когтях нефритовую брошку.

В течение трех следующих дней еще пять женщин подверглись ограблениям такого же рода, причем три из них были покалечены.

Ланкмар перепугался. Ни на что не похожее поведение жутких птиц рождало всяческие суеверные страхи. На крышах домов появились лучники, вооруженные трехзубыми стрелами. Более робкие из женщин сидели дома или надевали плащи с капюшонами, чтобы не было видно их драгоценностей. Несмотря на летнюю жару, ставни по ночам не открывались. Множество ни в чем не повинных голубей и чаек были застрелены или отравлены. Бесстрашные молодые дворяне, призвав на помощь своих сокольничих, выходили на охоту за грабителями.

Однако отыскать пернатых разбойников оказалось делом нелегким; в нескольких случаях, когда это удалось, соколы столкнулись с противником, который летал быстрее их и успешно отражал все атаки. Не в одном доме оплакивалась гибель любимой охотничьей птицы. Все попытки выследить крылатых воров ничего не дали.

Вся эта бурная деятельность привела к одному: теперь все ограбления стали совершаться после захода солнца.

Некая женщина, у которой было расцарапано когтями все горло, умерла, промучившись три часа, и лекари в черных мантиях заявили, что в когтях черных птиц содержится страшный яд.

Паника набирала силу, и вместе с нею на свет стали появляться самые дикие предположения. Жрецы Великого Божества утверждали, что это – кара за суетность женщин, и зловеще предрекали неминуемый бунт всего живого против грешных людей. Астрологи бросали смутные и тревожные намеки. Исступленная толпа сожгла грачовник, принадлежавший зажиточному торговцу зерном, после чего двинулась по улицам, швыряя в птиц камнями; прежде чем ее удалось разогнать, она убила трех священных черных лебедей.

А нападения продолжались. И Ланкмар, с присущей ему способностью восстанавливать душевное равновесие, начал как-то приспосабливаться к этой странной и необъяснимой осаде с неба. Богатые женщины сделали из страха моду и придумали носить на голове серебряные клетки. Остроумцы шутили, что в этом перевернутом вверх тормашками мире птицы летают на свободе, а женщины заточены в клетки. Куртизанка Лесния заказала своему ювелиру новый глаз из дутого золота, который, по мнению мужчин, только подчеркивал ее экзотическую красоту.

И тут в Ланкмаре появились Фафхрд и Серый Мышелов. Мало кому приходило в голову задаться вопросом, откуда прибыли громадный северянин и его низкорослый и ловкий спутник или почему они вернулись именно теперь. Друзья же с объяснениями не спешили.

Они тут же принялись за расспросы – как в «Серебряном угре», так и в других местах, поглощая при этом в больших количествах вино, однако избегая потасовок. Окольными путями Мышелову удалось узнать, что сказочно богатый, но не принятый в обществе ростовщик по имени Муулш купил у Царя Востока – тому срочно понадобились наличные – его знаменитый рубин и собирается подарить камень своей супруге. После этого Мышелов и Фафхрд, разузнав еще кое-что и сделав кое-какие тайные приготовления, вышли из «Серебряного угря» в лунную ночь, неся с собою непонятные предметы, возбудившие тревогу и подозрения хозяина таверны и ее посетителей.

Никто не отрицал, что предмет, который Фафхрд нес под своим широким плащом, двигался как живой и имел размеры крупной птицы.

Лунный свет нимало не смягчил резкие очертания каменного дома, принадлежавшего ростовщику Муулшу. Прямоугольный, трехэтажный, с плоской крышей и узенькими окошками, он, словно пария, стоял в некотором отдалении от таких же домов торговцев зерном.

Неподалеку катил свои воды Хлал, сердито пенясь в этой части города. Над самой водой высилась темная башня – один из проклятых и заброшенных ланкмарских храмов, который давным-давно был закрыт по причинам, известным лишь нескольким жрецам и некромантам.

По другую сторону дома чернели здания складов, стоявших впритык друг к другу. Дом Муулша оставлял впечатление молчаливой мощи, а значит, надежно охраняемых богатств и секретов.

Однако Серый Мышелов, заглянувший через обычное для ланкмарских домов окно на крыше в будуар жены Муулша, увидел совершенно другого ростовщика. Известный своею черствостью процентщик, спасовавший в супружеской перепалке, напоминал сейчас не то ластящуюся к ногам хозяйки собачонку, не то встревоженную и заботливую наседку.

– Ты – червяк! Слизень! Жирная, толстая скотина! – напевно честила Муулша его стройная и юная жена. – Своей вонючей алчностью ты загубил мне всю жизнь! Ни одной благородной даме и в голову не придет заговорить со мной. Ни один лорд или даже купец не осмеливается ухаживать за мной. Меня изгнали из общества. И все потому, что твои мерзкие пальцы грязны от вечного пересчитывания монет!

– Но, Атья, – робко пробормотал супруг, – я думал, у тебя есть друзья, которых ты навещаешь. Почти каждый день ты пропадаешь на долгие часы и никогда не говоришь мне, куда идешь.

– Чурбан бесчувственный! – завопила Атья. – Что удивительного в том, что я ускользаю в какой-нибудь укромный уголок, чтобы поплакать и попытаться найти горькое утешение в уединении? Тебе никогда не понять моих чувств. И зачем только я вышла за тебя? В жизни бы этого не сделала, можешь быть уверен, если бы мой бедный отец не оказался на мели и ты не вынудил бы его отдать меня в жены. Ты купил меня! Только так ты и умеешь добиваться своего! А когда мой бедный отец умер, у тебя хватило наглости купить и этот дом – его дом, дом, в котором я родилась. Ты сделал это, чтобы довершить мое унижение. Тут ведь все вокруг меня знают, и любой может сказать: «Вот идет жена этого скряги-ростовщика!» – если, конечно, он употребит вежливое слово «жена». Тебе нужно лишь мучить и унижать меня, чтобы я скатилась до твоего уровня, ниже которого некуда. Гнусная свинья, вот ты кто!

С этими словами девушка забарабанила золочеными каблучками по сверкающему паркету. Одетая в желтую шелковую тунику и шальвары, она выглядела хрупкой и очень хорошенькой. Ее головка с крошечным подбородком и яркими глазами, увенчанная копною блестящих и гладких черных волос, была необычайно привлекательна. Быстрые движения оставляли впечатление непрерывного трепетания. В этот миг каждый ее жест был полон гнева и невыносимого раздражения, однако в них чувствовалась и привычная непринужденность, благодаря чему Мышелов, наслаждавшийся уморительным зрелищем, сделал вывод, что подобная сцена разыгрывается далеко не впервые.

Комната с шелковыми драпировками и изящной мебелью была под стать хозяйке. Многочисленные низенькие столики были заставлены баночками с косметикой, бонбоньерками и всяческими безделушками. Пламя длинных свечей чуть колыхалось от теплого ветерка, проникавшего через открытое окно.

С потолка на тонких цепочках свисала дюжина клеток с канарейками, соловьями, попугайчиками и другими певчими птичками, из которых одни дремали, другие сонно чирикали. На полу тут и там лежали маленькие пушистые коврики. Словом, довольно уютное и мягкое гнездышко для каменного Ланкмара.

Муулш был примерно таким, каким изобразила его жена, – жирным, уродливым и лет на двадцать старше ее. Кричащих расцветок туника висела на нем как мешок. В его глазах, устремленных на жену, была забавная смесь страха и желания.

– Ну, Атья, голубка моя, не надо на меня сердиться. Я ведь стараюсь угодить тебе изо всех сил, я так тебя люблю! – возопил он, пытаясь накрыть ладонью ее руку.

Она ускользнула. Он неуклюже бросился за ней и тут же налетел на низко висевшую клетку. Супруга с гневом набросилась на него:

– Не смей трогать моих птичек, скотина! Ну-ну, мои миленькие, не бойтесь, это просто старая слониха.

– Да чтоб их разорвало, этих твоих птичек! – держась за лоб, порывисто воскликнул ростовщик, но сразу же опомнился и стал отступать назад, словно боясь, что схлопочет туфлей по физиономии.

– Ах вот как? Тебе мало прежних оскорблений, ты теперь хочешь, чтобы нас разорвало? – проговорила Атья, тон которой внезапно сделался ледяным.

– Ну что ты, возлюбленная моя Атья! Я забылся. Я очень тебя люблю и твоих пернатых крошек тоже. Я не имел в виду ничего плохого.

– Как же, ничего плохого! Ты лишь хочешь замучить нас до смерти. Хочешь унизить и…

– Но, Атья, – умиротворяюще произнес ростовщик, – по-моему, я вовсе тебя не унизил. Вспомни-ка: даже до нашей свадьбы твоя семья не водилась с ланкмарским обществом.

Мышелов, едва сдерживая смех, понял, что последнее замечание было ошибкой. Дошло это и до Муулша: когда Атья, побледнев, потянулась за тяжелой хрустальной бутылкой, он отступил назад и закричал:

– Я принес тебе подарок!

– Могу себе представить, – презрительно скривилась женщина, которая немного успокоилась, но все еще держала бутылку наготове. – Должно быть, какая-нибудь дешевка, какую приличная дама подарила бы своей горничной. Или кричащие тряпки, годные разве что для публичной девки.

– О нет, дорогая, это подарок, достойный императрицы.

– Я тебе не верю. В Ланкмаре меня не принимают только из-за твоего скверного вкуса и дурных манер. – Тонкие и безвольные губки избалованной женщины надулись, ее прелестная грудь продолжала вздыматься от гнева. – «Она сожительница ростовщика Муулша», – говорят люди и хихикают надо мной. Хихикают, ты понимаешь это?

– Они не должны так делать. Я ведь могу купить их всех вместе! Посмотрим, что они запоют, когда ты наденешь мой подарок. Да за такую драгоценность жена сюзерена отдаст что угодно!

Когда прозвучало слово «драгоценность», Мышелов буквально почувствовал, как по комнате пробежала дрожь предвкушения. Более того, он заметил, что одна из шелковых драпировок колыхнулась, причем это сделал явно не ленивый ветерок.

Осторожно продвинувшись вперед, Мышелов изогнул шею и заглянул вниз, в промежуток между драпировками и стеной. На его некрупном и задорном лице появилось выражение ехидного веселья.

За драпировкой, освещенные янтарным светом, просачивающимся сквозь желтую материю, скрючились два сухопарых человека, единственную одежду которых составляли набедренные повязки. У каждого в руках был мешок, достаточно большой, чтобы его можно было накинуть кому-нибудь на голову. Из мешков доносился запах какого-то сонного зелья, который Мышелов уловил еще раньше, но никак не мог определить, откуда он исходит.

Улыбка Мышелова сделалась шире. Он бесшумно пододвинул к себе удочку и еще раз проверил леску, на конце которой вместо крючка были привязаны когти, намазанные чем-то липким.

– Ну, показывай свой подарок! – велела Атья.

– Сейчас, дорогая, – ответил Муулш. – Но, по-моему, прежде нам надо закрыть все окна, включая и то, что выходит на крышу.

– Вот еще! – возмутилась Атья. – Стану я задыхаться только из-за того, что какие-то старухи навыдумывали всяких глупых страхов!

– Но, голубка моя, это вовсе не глупые страхи. Весь Ланкмар трепещет, и не без оснований.

Он собрался было кликнуть раба, но Атья капризно топнула ножкой:

– Не смей, жирный трус! Я не хочу поддаваться детским испугам. И не верю ни в одну из этих фантастических историй, какие бы знатные дамы их ни рассказывали, выдавая за чистую правду. И не вздумай затворять окна. Немедленно показывай подарок, а не то… а не то я никогда больше не буду с тобою мила.

Казалось, женщина вот-вот забьется в истерике. Муулш вздохнул и сдался:

– Как скажешь, моя прелесть.

Неуклюже подныривая под птичьи клетки, он подошел к стоявшему у двери инкрустированному столу и принялся шарить в небольшом ларце. Четыре пары глаз внимательно следили за ним. Когда он подошел к жене, в руке у него было что-то сверкающее. Он положил предмет на середину стола и, отойдя назад, проговорил:

– Вот он. Я говорил, что подарок достоин императрицы, и так оно и есть.

На какое-то мгновение все в комнате затаили дыхание. Воры за драпировкой, мягко ступая по натертому полу босыми ногами, подались вперед и принялись развязывать шнурки, которыми были стянуты мешки.

Мышелов просунул тонкое удилище в окно и стал опускать его, стараясь не задеть серебряные цепочки клеток, пока когти на конце лески не оказались над центром стола, словно паук, приготовившийся упасть на ничего не подозревающего большого красного жука.

Атья смотрела на рубин завороженным взглядом. В выражении лица Муулша появился оттенок достоинства и самоуважения. Рубин сиял, словно жирная, прозрачная и чуть дрожащая капля крови.

Оба вора приготовились к прыжку. Мышелов чуть тряхнул удочкой, чтобы получше прицелиться перед броском. Нетерпеливо вытянув руку, Атья устремилась к столу.

Но все эти действия были прерваны в самом зародыше.

Раздалось хлопанье и свист могучих крыльев. Черная птица размером чуть больше вороны, влетев в отворенное окно, устремилась в комнату, похожая на вырванный из ночи кусок мрака. Приземлившись на стол, она проехалась по нему когтями и оставила царапины в локоть длиной. Затем, выгнув шею, она страшно заклекотала и бросилась на Атью.

В комнате все завертелось. Намазанные клеем когти застыли, не долетев до стола. Воры неуклюже барахтались, пытаясь удержать равновесие и не быть увиденными. Муулш, размахивая руками, завопил:

– Кыш! Кыш!

Атья рухнула на пол.

Пронесшись над нею, черная птица, задевая крыльями клетки, вылетела в ночь.

И снова в комнате на секунду воцарилось молчание. Нежные певчие птички замолкли, ошеломленные вторжением своего хищного собрата. Удочка исчезла в верхнем окне. Воры за драпировкой бесшумно продвигались к двери. Изумление и испуг на их лицах уступили место разочарованию профессионалов.

Атья поднялась на колени, прижимая изящные ладони к лицу. По мясистой шее Муулша пробежала судорога, и он двинулся к ней:

– Она… она не сделала тебе больно? Она ударила тебя по лицу?!

Атья опустила руки: лицо ее было цело и невредимо. Она уставилась на мужа, и через секунду взгляд ее засверкал – так, как внезапно закипает висящий над огнем горшок.

– Толстая, никому не нужная курица! – завопила она. – Еще немного, и она выклевала бы мне глаза! Почему ты ничего не сделал? Вопил только свое «кыш», пока она на меня налетала! А камень испарился! Каплун несчастный!

Она встала на ноги и с отчаянной решимостью сняла туфлю. Муулш обратился в бегство и мгновенно запутался в птичьих клетках.

* * *

Небрежно брошенный плащ Фафхрда еще лежал на том месте, где Мышелов расстался с приятелем. Подбежав к краю крыши, он различил массивную фигуру Фафхрда, который был уже довольно далеко, на кровле одного из складов. Варвар стоял, глядя в залитое лунным светом небо. Мышелов поднял его плащ, перескочил на соседнюю крышу и направился к другу.

Когда Мышелов подошел, Фафхрд довольно ухмылялся, обнажив свои крупные белые зубы. Размеры его гибкого мускулистого тела, а также обилие украшений из кожи, которые он носил на кистях и талии, резали глаз в цивилизованном Ланкмаре точно так же, как и его длинные волосы цвета меди и красивое, но грубоватое лицо с бледной кожей уроженца севера, призрачно светившейся в лунном свете. Крепко вцепившись когтями в охотничью перчатку, на руке у него сидел белоголовый орел; когда Мышелов подошел, он взъерошил перья и издал неприятный горловой звук.

– Попробуй теперь скажи, что я не умею ходить в полнолуние на орлиную охоту! – радостно воскликнул северянин. – Я не знаю, что произошло в комнате и улыбнулась ли тебе удача, но что касается черной птицы, которая туда залетала… Смотри, вот она!

С этими словами он пнул ногой лежавшую рядом кучку черных перьев.

Свистящим шепотом Мышелов перечислил имена нескольких богов и спросил:

– А камень?

– Понятия не имею, – отозвался Фафхрд, не желая обсуждать этот вопрос. – Но видел бы ты, малыш, что это была за битва! – В голосе гиганта вновь зазвучал восторг. – Та птица летела быстро и замысловато, но мой Кускра взмыл в небо, словно северный ветер над перевалом. На какое-то время я потерял их из виду. Они, по-видимому, сцепились, а потом Кускра принес соперника к моим ногам.

Встав на колени, Мышелов тщательно осмотрел добычу Кускры. Затем достал из-за пояса небольшой кинжал.

– Подумать только! – продолжал Фафхрд, надевая на голову орлу кожаный мешочек. – А мне ведь говорили, что это не то демоны, не то свирепые фантомы тьмы. Тьфу! Это ж просто неуклюжие ночные вороны!

– Ты говоришь слишком громко, – предупредил Мышелов, глядя снизу вверх на друга. – Но спору нет: сегодня орел превзошел удочку. Гляди-ка, что я нашел у птицы в глотке. Она так и не отдала его.

Свободной рукой Фафхрд выхватил у Мышелова рубин и протянул к луне ладонь с лежащим на ней камнем.

– Вот это куш! – воскликнул он. – Мышелов, наше будущее обеспечено! Я знаю, как мы сделаем. Станем выслеживать этих пернатых грабителей, а потом Кускра будет отнимать у них добычу.

Фафхрд расхохотался.

На этот раз ничто не предвещало беды – не было ни хлопанья крыльев, ни свиста рассекаемого воздуха. Стремительная тень лишь чиркнула Фафхрда по поднятой ладони и бесшумно скользнула прочь. Чуть задержавшись на краю крыши, она стремительно взмыла в небо.

– Клянусь кровью Коса! – взревел Фафхрд, очнувшись от охватившего его столбняка. – Мышелов, она утащила рубин! – Мгновенно сдернув мешочек с головы орла, северянин рявкнул: – Взять ее, Кускра! Взять!

Однако друзья с первого взгляда поняли: что-то пошло не так. Орел махал крыльями как-то вяло и, казалось, с трудом набирал высоту. Тем не менее ему удалось постепенно нагнать добычу. Черная птица внезапно сделала вираж, нырнула, потом снова взмыла вверх. Орел следовал за нею по пятам, хотя и летел все так же неуверенно.

Фафхрд и Мышелов молча наблюдали за тем, как птицы подлетают к высокой, массивной башне заброшенного храма; вскоре они стали четко видны на фоне древних светлых камней.

Казалось, к Кускре вернулись силы. Он планировал над противником, а тот отчаянно метался и кружился, пытаясь спастись. И тут Кускра камнем рухнул на свою добычу.

– Взял, клянусь Косом! – выдохнул Фафхрд и ударил кулаком по колену.

Но он ошибся. Удар Кускры пришелся по воздуху. В последний миг черная птица увернулась и скрылась в одном из верхних окон башни.

И вот тут стало совершенно ясно, что с Кускрой что-то неблагополучно. Он попытался проникнуть в отверстие, где скрылся его противник, но лишь потерял высоту. Затем внезапно развернулся и полетел прочь от стены. Его крылья двигались судорожно, с трудом. Фафхрд в тревоге сжал плечо Мышелова.

Оказавшись над головами друзей, Кускра издал дикий крик, разрезавший нежную ланкмарскую ночь, и стал падать, кружа, как опавший лист. Он еще раз попытался совладать с крыльями, но тщетно.

Орел тяжело приземлился на крышу неподалеку от приятелей. Когда Фафхрд добежал до него, Кускра был уже мертв.

Варвар опустился на колени и, рассеянно поглаживая перья птицы, уставился на башню. Недоумение, гнев и печаль исказили его лицо.

– Лети на север, птица, – хрипло прошептал он. – Лети в никуда, Кускра. – Затем обратился к Мышелову: – Но он не был ранен. Могу поклясться, что в этот раз никто до него даже не дотронулся.

– Это случилось, когда он принес свою предыдущую добычу, – мрачно ответил Мышелов. – Ты тогда не обратил внимания на когти той мерзкой птицы. Они были вымазаны чем-то зеленым. И через какую-то крошечную царапину это зелье проникло в Кускру. Смерть уже находилась в нем, когда он сидел у тебя на руке, а его полет за черной птицей лишь ускорил дело.

Фафхрд кивнул, не отрывая глаз от башни.

– Сегодня мы потеряли целое состояние и верного охотника. Однако ночь еще не кончилась. Меня очень заинтересовали эти смертоносные тени.

– Что ты хочешь сказать? – удивился Мышелов.

– Что за угол этой башни нетрудно зацепить кошку с привязанной к ней веревкой, и как раз такая веревка обмотана у меня вокруг пояса. С ее помощью мы поднялись на крышу Муулша, и я хочу опять ею воспользоваться. Не трать лишних слов, малыш. Муулш? Нам нечего его опасаться. Он видел, что камень унесла птица. Зачем же ему посылать стражников, чтобы те обыскали крышу? Я знаю, что при моем появлении птица улетит. Но она может уронить камень, или тебе удастся сбить ее пращой. К тому же у меня свое мнение насчет всех этих дел. Отравленные когти? На мне будут перчатки и плащ с капюшоном, а в руке кинжал. Вот что, малыш, не спорь. Нам подойдет вон тот угол башни, на противоположной стороне от дома Муулша и реки. Вон тот, с маленьким обломанным шпилем. Берегись, башня, мы идем!

И он потряс кулаком.

Натягивая веревку, по которой Фафхрд лез на стену башни, Мышелов мурлыкал что-то под нос и настороженно поглядывал по сторонам. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке: ему не нравилась и дурацкая затея Фафхрда, и молчаливый, заброшенный древний храм, и то, что, судя по всему, этой ночью удача отвернулась от них.

Заходить в подобные места было запрещено под страхом смерти, никто не знал, какое зло может там таиться, копя в одиночестве свой яд. Кроме того, луна светила слишком уж ярко: Мышелов даже поморщился, когда подумал, какие прекрасные мишени представляют собой они с Фафхрдом на фоне светлой каменной кладки.

В ушах у него гудело от низкого и мощного рева, издаваемого водами Хлала, которые неслись и бурлили у основания противоположной стены. В какой-то миг Мышелову даже показалось, что весь храм вибрирует, словно Хлал вгрызается в его внутренности. У ног Мышелова чернела тьма – пропасть шириною футов шесть, отделяющая склад от башни. Внизу можно было разглядеть обнесенный стеной сад храма, заросший какими-то бледными полусгнившими травами. Но, посмотрев туда, Мышелов увидел нечто, из-за чего его брови поползли вверх, а по затылку побежали ледяные мурашки. По залитому лунным светом саду скользила на первый взгляд человеческая, но при этом совершенно бесформенная фигура.

У Мышелова создалось впечатление, что у этой странной фигуры нет утолщений и сужений, свойственных человеческому телу, лицо совсем гладкое и вся она до отвращения напоминает гигантскую лягушку ровного темно-коричневого цвета.

Существо скрылось в направлении храма. Что это было такое, Мышелов и представить не мог.

Желая предупредить Фафхрда, он взглянул вверх: варвар уже втискивался в узкое окно, находившееся на головокружительной высоте. Кричать не хотелось, и Мышелов начал было уже подумывать, чтобы тоже взобраться на стену по веревке. Все это время он продолжал мурлыкать песенку, которую любили напевать воры, полагая, что она навевает сон на обитателей намеченного для ограбления дома. Мышелову страшно хотелось, чтобы луна скрылась наконец за облаком.

Затем, как внезапное воплощение его страхов, какой-то предмет чиркнул его по уху и глухо ударил в стену храма. Мышелов сразу понял, что это было, – выпущенный из пращи глиняный шарик.

Он пригнулся, и еще два снаряда просвистели у него над головой. По силе удара о стену Мышелов понял, что пращник находится где-то неподалеку и стремится его убить, а не просто оглушить. Мышелов окинул взглядом освещенную луной крышу, но никого не заметил. Бросившись на колени, он мгновенно сообразил, что ему надо делать, если он хочет помочь Фафхрду. Был только один быстрый путь к отступлению, и Мышелов его тут же и избрал.

Схватившись покрепче за веревку, он нырнул в пропасть между строениями; еще три глиняных шарика ударились о стену.

* * *

Добравшись до узкого оконного проема и ощутив под ногами твердую почву, Фафхрд понял, почему ему не давали покоя полустертые непогодой древние резные изображения на стенах: каждое из них так или иначе было связано с птицами, главным образом с хищными, и даже в каждой фигурке человека присутствовало что-нибудь птичье – голова с клювом, или крылья, как у летучей мыши, или когти на ногах и руках.

Оконный проем, в котором он стоял, был окаймлен изображениями этих существ, а камень наверху, за который зацепилась кошка, представлял собою искусно вырезанную голову охотничьего сокола. От столь неприятного совпадения мощная преграда внутри Фафхрда, которая сдерживала страх, чуть подалась, и трепет, даже ужас стал просачиваться в его мозг, притупляя гнев, вызванный страшной смертью Кускры. Но в то же время Фафхрд утвердился в кое-каких предположениях, пришедших чуть раньше ему на ум.

Он огляделся. Черная птица, похоже, скрылась внутри башни; в скудном свете луны Фафхрд видел замусоренный чем-то каменный пол и приоткрытую дверь, за которой зияла чернота. Вытащив длинный кинжал, Фафхрд осторожно двинулся вперед, ощупывая ногой каждый камень старинной кладки.

Сначала вокруг было совсем темно, но потом глаза северянина немного привыкли к полумраку. Камни под ногами постепенно становились все более скользкими. И все сильнее бил в ноздри едкий и отдающий плесенью птичий запах.

Кроме того, чуткие уши Фафхрда улавливали какие-то мягкие непрерывные шорохи. Он уговаривал себя, что нет ничего удивительного в том, что птицы, быть может голуби, гнездятся в заброшенной постройке, однако что-то смутно подсказывало, что верны его худшие предположения.

Миновав выступающую каменную панель, Фафхрд вступил в верхнее помещение башни.

В проникавшем через два отверстия в высоком потолке лунном свете слабо вырисовывались стены с нишами, уходившие далеко влево. Рев Хлала звучал приглушенно, словно доносился сюда не по воздуху, а сквозь камень. Постепенно Фафхрд приблизился к полуоткрытой двери.

В ней было прорезано небольшое зарешеченное окошко, словно это была дверь тюремной камеры. В более широкой части помещения у стены высился алтарь, украшенный какими-то резными изображениями. А по обе стороны алтаря, на спускавшихся ступенями уступах, виднелись маленькие черные пятна.

И вдруг Фафхрд услышал пронзительный фальцет:

– Человек! Человек! Убить его! Убить!

Несколько черных пятен снялись со своих мест и, расправив крылья, стали быстро приближаться к нему.

Поскольку Фафхрд опасался именно чего-то в этом роде, он накинул на обнаженную голову капюшон и принялся размахивать перед собою кинжалом. Теперь он мог как следует рассмотреть эти существа: черные птицы с грозными когтями, как две капли воды похожие на тех, с которыми сражался Кускра, с клекотом набрасывались на него, словно научившиеся летать бойцовые петухи.

Поначалу Фафхрд решил, что ему легко удастся отбить их атаку, но на деле это оказалось все равно что сражаться с вихрем теней. Нескольких он вроде бы зацепил, кто его знает, да это и не было важно. Фафхрд почувствовал, как острые когти вонзились ему в левую кисть.

Оставалось одно: Фафхрд бросился в приоткрытую дверь, захлопнул ее за собой и, заколов птицу, мертвой хваткой вцепившуюся ему в руку, отыскал на ощупь ранки от ее когтей и принялся высасывать яд, чтобы тот не проник ему в кровь.

Прижавшись спиною к двери, он слышал, как птицы в бессилии хлопают крыльями и злобно каркают. Убежать отсюда было практически невозможно: внутренняя комнатка и впрямь представляла собою камеру, освещаемую лишь слабыми отблесками луны, падавшими сквозь зарешеченное окошко. Фафхрд никак не мог придумать, каким образом ему добраться до проема в стене и спуститься: когда его руки будут заняты веревкой, он окажется во власти чудовищных птиц.

Он хотел было криком предупредить Мышелова, но передумал: с такого расстояния тот вряд ли разберет слова и может оказаться в точно такой же ловушке. В бессильной ярости Фафхрд пнул ногой убитую птицу.

Но мало-помалу его страх и ярость улеглись. Птиц больше не было слышно, они не бились о дверь и не цеплялись с клекотом за решетку.

Сквозь оконце Фафхрду хорошо был виден темный алтарь и ступенчатые насесты. Черные обитатели башни беспрерывно сновали туда и сюда, собирались в кучки, возбужденно перелетали с места на место. От их вони было трудно дышать.

И тут Фафхрд вновь услышал пронзительный фальцет, причем на этот раз не один:

– Драгоценности! Драгоценности! Яркие! Яркие!

– Искрящиеся! Блестящие!

– Вырвать ухо! Выдрать глаз!

– Щеку исполосовать! Горло разодрать!

На сей раз сомнений быть не могло: говорили сами птицы. Фафхрд остолбенел. Впрочем, ему и раньше доводилось слышать, как разговаривают вороны или бранятся попугаи. И здесь слышалась та же монотонность, та же бессмысленность, те же бранчливые повторы. Ей-ей, он встречал попугаев, которые имитировали человеческую речь гораздо более похоже.

Однако сами фразы были настолько к месту, что Фафхрд испугался, как бы из простой болтовни они не превратились в разумную беседу – с вопросами и вполне осмысленными ответами. К тому же у него не шла из головы весьма недвусмысленная команда: «Человек! Человек! Убить его! Убить!»

Пока он как зачарованный слушал этот злобный хор, мимо окошка к алтарю прошла некая фигура. Она только отдаленно напоминала человеческую и была лишена каких бы то ни было черт, вся коричнево-гладкая, кожистая, словно безволосый медведь с толстой шкурой. Птицы роем набросились на нее и принялись с клекотом клевать толстую кожу.

Но странное существо не обращало на них ни малейшего внимания, как будто вовсе не чувствовало ударов мощных клювов и ядовитых когтей. Чуть подняв голову, оно неспешно проследовало к алтарю. Луч лунного света, падавший через отверстие в крыше уже почти вертикально, образовал на полу перед алтарем бледное пятно, и Фафхрд разглядел, как существо принялось рыться в стоявшем там большом ларце и доставать из него небольшие сверкающие предметы, словно не замечая круживших черной стаей птиц.

Существо немного передвинулось, так что лунный свет упал прямо на него, и тут Фафхрд понял, что это все же человек, одетый в неуклюжий костюм из толстой кожи с двумя узкими прорезями для глаз. Неловко, но тем не менее методично он перекладывал содержимое ларца в кожаный мешок, который был у него с собой. До Фафхрда наконец дошло, что именно в этом ларце птицы хранили украденные ими драгоценности и безделушки.

Тем временем человек в коже завершил свои манипуляции и тем же путем двинулся назад, все еще окруженный тучей озадаченно клекотавших птиц.

Однако, когда он поравнялся с дверью, за которой стоял Фафхрд, птицы внезапно оставили его в покое и устремились назад к алтарю, словно подчиняясь команде, долетевшей до них сквозь гомон, стоявший в башне. Человек в коже остановился как вкопанный и стал осматриваться вокруг; длинные прорези для глаз придавали ему вид загадочный и угрожающий.

Но едва он двинулся снова, как на его защищенной кожей шее затянулась брошенная откуда-то удавка.

Человек покачнулся и, делая отчаянные попытки освободиться от нее, схватился за горло пальцами в кожаных перчатках. Потом он как-то нелепо взмахнул руками, и из его мешка, который он так и не выпустил, посыпались драгоценности. В конце концов ловкий рывок удавки заставил его грохнуться на пол.

Фафхрд решил использовать этот момент и вырваться на свободу. Он надеялся застать птиц врасплох, но просчитался. Возможно, ему в кровь все же попала капелька яда и повлияла на его умственные способности.

Фафхрд уже почти достиг узкого прохода, ведущего к оконному проему, как тут вторая удавка захлестнула ему горло. Пол выскользнул у него из-под ног, и северянин с размаху треснулся головой о каменные плиты. Петля затягивалась все туже, и он почувствовал, что задыхается в море черных перьев, а вокруг него ослепительно сверкают все драгоценности мира.

Когда сознание вернулось в пульсирующую от боли голову, он услышал, как чей-то испуганный голос прокричал:

– Боги милостивые, кто вы такие? Что вы тут делаете?

Ему ответил другой голос: высокий, чирикающий, повелительный и ледяной:

– Я – крылатая жрица, повелительница соколов. Я – королева с когтями, пернатая принцесса, воплощение Той, что правила здесь всегда, несмотря на запреты жрецов и указы сюзерена. Я та, что насылает справедливую кару на высокомерных и сластолюбивых женщин Ланкмара. Я та, что отправляет посланцев за данью, которая когда-то возлагалась на мой алтарь добровольно и трепетно.

Первый голос с опаской, но уже без дрожи произнес:

– Но вы не можете осудить меня на столь страшную гибель. Я буду хорошо хранить ваши секреты. Я ведь только вор.

Второй голос ответил:

– Ты, безусловно, вор, поскольку пытался ограбить алтарную сокровищницу Крылатой Тьяа, а за подобное преступление птицы Тьяа выносят наказание, какое считают нужным. Если они решат, что ты заслуживаешь снисхождения, то не убьют тебя, а лишь выклюют глаз, а быть может, и оба.

Голос был чирикающий и переливчатый, и Фафхрд напрягался что есть силы, пытаясь представить себе какую-то невероятно чудовищную певчую птицу. Он попробовал встать на ноги, но почувствовал, что крепко привязан к креслу. Руки и ноги у него затекли, а левое предплечье вдобавок горело и ныло.

Наконец мягкий лунный свет перестал вызывать у северянина нестерпимую боль, и он увидел, что сидит все в той же камере с зарешеченным окошком, лицом к алтарю. Рядом с ним в таком же кресле сидел связанный человек в кожаных доспехах. Однако кожаный капюшон был снят у него с головы, и по бритому черепу и крупному лицу в оспинах Фафхрд узнал в нем прославленного вора Страваса.

– Тьяа, Тьяа, – курлыкали птицы. – Клюнуть в глаз. Порвать ноздрю.

Между выбритыми бровями и толстыми щеками Страваса двумя безднами ужаса чернели глаза. Он снова заговорил, обращаясь в сторону алтаря:

– Я вор, это верно, но и ты тоже. Боги из этого храма давно изгнаны. Их прокляло само Великое Божество. Они покинули это место много столетий назад. Кто бы ты там ни была, ты прежде всего мошенница. Каким-то образом, наверное с помощью волшебства, ты научила птиц воровать, зная, что многие из них по природе имеют пристрастие к блестящим вещицам. Они крадут, а ты забираешь их добычу себе. Ты ничем не лучше меня, который разгадал твой секрет и, в свою очередь, нашел способ ограбить тебя. Никакая ты не жрица, осуждающая человека на смерть за святотатство. Где люди, поклоняющиеся тебе? Где твои служители? Где твои пожертвования? Ты просто воровка!

Насколько позволяли ему путы, Стравас подался вперед, словно желая добровольно броситься навстречу гибели, которая ждала его за столь смелые слова. И тут Фафхрд увидел стоящую подле Страваса фигуру, которая заставила его усомниться в том, действительно ли к нему вернулся рассудок. Это был еще один человек в кожаном капюшоне.

Однако, проморгавшись и внимательно вглядевшись в фигуру еще раз, он понял, что это не капюшон, а лишь небольшое забрало, а в остальном его обладатель выглядит как сокольничий в толстой куртке и громадных рукавицах. На его широком кожаном поясе висел короткий меч и свернутый аркан. Обернувшись, Фафхрд увидел такую же фигуру, стоящую и подле его кресла.

Тут снова зазвучал голос с алтаря – немного более резкий и пронзительный, но все равно певучий и очень похожий на птичий. Едва он раздался, как птицы хором завопили: «Тьяа! Тьяа!»

– Вот теперь ты и впрямь умрешь, причем будешь разорван в клочья. И тот, что сидит рядом с тобой, чей нечестивый орел убил Кивиса и был им убит, умрет тоже. Но вы умрете, зная, что Тьяа – это Тьяа, а я, ее жрица и воплощение, – не мошенница.

После этих слов Фафхрд наконец взглянул на алтарь: до сих пор он бессознательно избегал этого из сильнейшего суеверного страха и необъяснимого отвращения.

Теперь лунный луч передвинулся на алтарь, освещая две каменные фигуры по его краям, похожие на горгулий. У них были женские лица, однако угрожающе согнутые руки заканчивались когтями, а за спиной виднелись сложенные крылья. Древний скульптор вырезал их с поистине дьявольским мастерством: казалось, они вот-вот расправят свои каменные крылья и взлетят.

А посредине алтаря, держась в углублении между изваяниями и оставаясь в тени, стояла большая черная тень с двумя полукружиями за спиной, которые вполне могли быть крыльями. Облизнув губы, Фафхрд уставился на нее; его отуманенный ядом рассудок отказывался понять, что это может быть.

Но вместе с тем он почти автоматически начал работать своими длинными гибкими пальцами, пытаясь развязать путы на руках.

– Знай же, глупец, – проговорила черная тень, – что божества не умирают, когда на них налагают запрет отступники-жрецы, они никуда не исчезают, когда их проклинает ложное и самонадеянное божество. Жрецы и поклонники уходят, но они остаются. Когда я впервые взобралась сюда, я была мала и не имела крыльев, но я почувствовала присутствие этих божеств в самих камнях. И я сердцем ощущала родство с ними.

В этот миг Фафхрд услышал, как Мышелов позвал его по имени, – голос был очень слабый и приглушенный, но несомненно принадлежал его другу. Он доносился откуда-то из нижней части храма, сливаясь с еле слышным, глухим ревом Хлала. Тень на алтаре что-то резко вскрикнула и вскинула вверх руку, так что качнулось полукружие у нее за спиной.

Одна из черных птиц слетела с насеста, уселась на руку сокольничему, стоявшему рядом со Стравасом, и тот ушел. Вскоре по его шагам стало ясно, что он спускается по лестнице. Другой сокольничий подбежал к окну, через которое Фафхрд проник в башню, и сразу же послышался скрип перерезаемой веревки. Второй сокольничий вернулся на место.

– Похоже, сегодня ночью у Тьяа достаточно поклонников, – прочирикала тень на алтаре. – И придет день, когда все роскошные женщины Ланкмара будут сами, объятые ужасом, подниматься сюда, чтобы принести в жертву Тьяа часть своих украшений.

Фафхрду, который видел теперь гораздо лучше, показалось, что чернота тени слишком гладка для оперения, но наверняка он ничего сказать не мог. Он продолжал дергать путы и вскоре почувствовал, что на правой кисти они немного ослабли.

– Попортить красу. Попортить красу, – хрипло клекотали птицы. – Клювом лобызнуть. Когтем приласкать.

– Когда я была маленькой, – продолжала тень, – я могла лишь мечтать о таком, тайком убегая из отцовского дома в это святое место. Но уже тогда во мне жил дух Тьяа, заставляя людей избегать и бояться меня. Однажды я нашла спрятавшуюся здесь молодую раненую птицу и вылечила ее. Она оказалась прямым потомком древних птиц Тьяа, которые после осквернения храма улетели в горы Тьмы дожидаться того часа, когда Тьяа снова призовет их к себе. Оккультными путями почувствовав, что Тьяа возродилась во мне, птица вернулась в храм. Мы познакомились с нею и медленно – ведь мы были юны и одиноки – стали вспоминать древние ритуалы и обретать способность беседовать друг с другом. Год шел за годом, и птицы одна за одной возвращались из гор Тьмы. Они стали спариваться друг с дружкой. Наши церемонии делались все совершеннее. Мне стало трудно оставаться жрицей Тьяа втайне от всего мира. Нужно было доставать много живой пищи. Нужно было многому учиться. Но я крепилась. Все это время люди, окружавшие меня в миру, испытывали ко мне сильную ненависть, чувствуя мою силу, оскорбляли и старались унизить меня. Тысячу раз на дню честь Тьяа втаптывалась в грязь. Меня лишили привилегий, положенных мне по рождению и положению, и я была вынуждена довольствоваться всем грубым и вульгарным. Но я покорилась и вела себя так, словно была одной из них, а сама в душе насмехалась над их тупостью, легкомыслием и суетностью. Я ожидала своего часа и чувствовала, как с каждым днем крепнет во мне дух Тьяа.

– Тьяа! Тьяа! – подхватили птицы.

– Затем я стала искать помощников и нашла двух потомков древних сокольничих Тьяа, в чьих семьях еще были живы и почитаемы старые традиции. Они узнали меня и отдали мне должное. Теперь они прислуживают мне.

Фафхрд почувствовал, как стоящий рядом с ним сокольничий согнулся в почтительном поклоне. У северянина было такое ощущение, как будто он присутствует на мерзком спектакле театра теней. Опасение за Мышелова свинцовой тяжестью давило на его путающиеся мысли. Однако это не помешало ему заметить на загаженном полу неподалеку от его стула жемчужную брошь и браслет с сапфирами. Драгоценности лежали на том самом месте, куда они вывалились из мешка Страваса.

– Четыре месяца назад, – продолжал голос, – на исходе Совьей Луны, я почувствовала, что Тьяа созрела во мне окончательно и что пришло время ей рассчитаться с Ланкмаром. Поэтому я послала птиц собирать старую дань и наказала им карать тех женщин, которые будут сопротивляться, равно как тех, кто известен своим тщеславием и гордыней. Птицы быстро обрели свою прежнюю ловкость. Алтарь Тьяа был убран подобающим образом. А Ланкмар научился бояться, хотя и не знал, что он боится самой Тьяа. Но так долго продолжаться не будет! – Голос сорвался на пронзительной ноте. – Скоро я во всеуслышание заявлю о Тьяа. Двери храма будут открыты для поклонников и данников. Идолы Великого Божества будут повергнуты, а его храмы разрушены. Богатые и наглые женщины, презирающие во мне Тьяа, будут приведены сюда. И этот алтарь снова ощутит сладость жертвоприношения. – Голос превратился в визг. – И это начнется сейчас же! Еще немного, и два чужака узнают, что такое месть Тьяа!

Стравас хрипло задышал и принялся извиваться, тщетно пытаясь освободиться от пут. Фафхрд отчаянно работал пальцами, стараясь вытащить из веревок правую руку. Несколько черных птиц поднялись по команде с насестов, но тут же нерешительно сели назад, поскольку пронзительный голос оборвался на полуслове.

Это вернулся второй сокольничий: подняв руку в торжественном приветствии, он шел к алтарю. Птицы с ним уже не было. В левой руке он держал короткий окровавленный меч.

Тень на алтаре нетерпеливо наклонилась вперед и теперь оказалась вся в лунном луче, так что Фафхрд впервые сумел рассмотреть ее как следует. Это была не гигантская птица или какой-нибудь чудовищный гибрид, а женщина в черном одеянии с длинными и широкими рукавами. Черный капюшон упал назад, и теперь в лунном свете белело треугольное лицо под копной блестящих черных волос; в его хищном выражении и тусклых светлых глазах было нечто птичье, но вместе с тем оно напоминало и личико злого хорошенького ребенка. Двигалась женщина мелкими, чуть подпрыгивающими шажками.

– Третий за ночь! – воскликнула она. – Ты убил третьего. Неплохо, сокольничий.

Где-то рядом с Фафхрдом послышался хриплый голос Страваса:

– Я тебя знаю. Я тебя знаю.

Сокольничий продолжал приближаться к алтарю, и женщина спокойно осведомилась:

– В чем дело? Что тебе надо?

И тут сокольничий, с кошачьим проворством прыгнув вперед, приставил сверкающий окровавленный меч к черной ткани, покрывавшей ее грудь.

И Фафхрд услышал голос Мышелова:

– Не двигайся, Атья. И не вздумай приказать своим птичкам какую-нибудь глупость, иначе ты умрешь, не успев и глазом моргнуть, как умерли твой сокольничий и его черная тварь.

В течение пяти тяжелых ударов сердца в башне царила мертвая тишина. Затем женщина громко и сипло задышала и принялась издавать короткие хриплые возгласы, напоминающие карканье.

Несколько черных птиц, поднявшись с насестов, неуверенно закружили, то и дело попадая в лунные лучи, однако к алтарю не подлетали. Женщина принялась раскачиваться из стороны в сторону. Меч, словно маятник, неуклонно повторял ее движения.

Фафхрд заметил, что стоявший рядом с ним сокольничий зашевелился, готовясь метнуть свой короткий меч. Вложив все силы в могучий рывок, Фафхрд разорвал оставшиеся путы на правой руке, бросился вперед вместе со стулом и, схватив за кисть сокольничего, который уже занес меч для броска, повалился вместе с ним на пол. Сокольничий взвыл от боли, послышался хруст сломанной кости. Фафхрд всей тяжестью прижал его сверху и, не отрываясь, смотрел на Мышелова в кожаной маске и перчатках, стоявшего перед женщиной.

– Второй сокольничий за ночь, – передразнивая Атью, проговорил Мышелов. – Неплохо, Фафхрд. – И он безжалостно продолжил: – Маскарад кончен, Атья. Ты больше не будешь мстить высокородным женщинам Ланкмара. Ну и подивится жирный Муулш на свою голубку! Украсть свои собственные драгоценности! Весьма хитро, Атья!

Горький страдальческий крик вырвался из груди вконец пораженной женщины, воплощавшей теперь унижение и слабость. Однако она тут же прекратила раскачиваться, и выражение крайнего отчаяния исказило ее мелкие черты.

– В горы Тьмы! – дико завопила она. – В горы Тьмы! Отдайте Тьяа дань в ее последней твердыне!

Вслед за этими словами из горла у нее вырвался странный клекот и свист.

Все птицы как одна поднялись с насестов, но к алтарю не подлетали. Они закружились бешеной стаей, издавая пронзительные крики, на которые женщина время от времени отвечала.

– А ну, Атья, брось эти штучки! – предупредил Мышелов. – Смерть близка.

Тут одна из черных птиц, нырнув к полу, подхватила усеянный изумрудами браслет и вылетела через окно, выходившее на реку Хлал. Остальные одна за другой бросились за ней.

Словно какая-то гротескная ритуальная процессия, они летели в ночи, неся в когтях целое состояние: ожерелья, броши, кольца и булавки из золота, серебра и янтаря, украшенные самыми разными самоцветами, посверкивавшими в лунном свете.

Едва три последние птицы, которым уже не досталось украшений, исчезли, как Атья, воздев руки в черных рукавах к изваяниям крылатых женщин и словно умоляя о чуде, испустила дикий крик, спрыгнула с алтаря и бросилась вслед за ними.

Мышелов не сразил ее, а, держа меч наготове, побежал следом. Они оба скрылись в глубокой нише. Снова послышался крик, и через несколько секунд Мышелов, уже один, подошел к Фафхрду. Он разрезал веревки, поднял стул и помог другу подняться на ноги. Раненый сокольничий лежал неподвижно и только тихонько постанывал.

– Она бросилась в Хлал? – спросил Фафхрд, в горле у которого пересохло.

Мышелов кивнул. Фафхрд сонно потер себе лоб. Яд перестал действовать, и в голове у него немного прояснилось.

– Даже имена у них были похожи, – еле слышно пробормотал он. – Атья и Тьяа.

Подойдя к алтарю, Мышелов принялся освобождать вора от пут.

– Кто-то из ваших, Стравас, обстрелял меня сегодня ночью, – беззаботно заметил он. – Мне было не так-то просто избавиться от них и подняться по этой захламленной лестнице.

– Теперь я сожалею об этом, – ответил Стравас.

– А в дом к Муулшу за драгоценностями приходили тоже ваши?

Стравас кивнул, разминая затекшие члены.

– Но я надеюсь, что сейчас мы союзники, – ответил он, – хотя делить нам уже нечего, если не считать нескольких стеклянных побрякушек. – Он мрачно усмехнулся. – Неужто никак нельзя было избавиться от этих черных дьяволов и не потерять добычу?

– Ты очень алчен, Стравас, особенно для человека, которого вырвали из лап у смерти, – отозвался Мышелов. – Но я полагаю, это у тебя профессиональное. Нет, я очень рад, что птицы улетели. Больше всего я боялся, что они выйдут из повиновения, – а так и случилось бы, прикончи я Атью. Только она могла управлять ими. Малейшая оплошность, и нас ждала бы неминуемая гибель. Смотри, как вспухла рука у Фафхрда.

– А может, птицы принесут сокровища назад? – с надеждой спросил Стравас.

– Не думаю, – ответил Мышелов.

* * *

Две ночи спустя ростовщик Муулш, узнавший кое-что о происшедших событиях от сокольничего со сломанной рукой, который прежде ухаживал за птичками его жены, удобно раскинувшись, лежал на роскошной кровати в комнате своей супруги. В одной пухлой руке он держал кубок с вином, другой сжимал ручку хорошенькой служанки, в обязанности которой раньше входило укладывать волосы его жене.

– Я никогда по-настоящему не любил ее, – проговорил он, привлекая к себе робко улыбающуюся девушку. – Она лишь терзала да пугала меня.

Служанка мягко высвободила руку.

– Я просто хочу накрыть клетки, – объяснила она. – Все эти птицы смотрят, как она.

И девушка чуть вздрогнула под тонкой туникой.

Когда последняя клетка была накрыта куском материи и пение птиц умолкло, она вернулась и села к ростовщику на колени.

* * *

Ланкмар постепенно избавлялся от страха. Но многие состоятельные женщины продолжали носить на голове серебряные клетки, считая эту моду очаровательной. Через какое-то время клетки уступили место мягким маскам из тончайшей серебряной проволоки.

А еще некоторое время спустя Мышелов как-то заявил Фафхрду:

– Я хочу тебе кое-что сказать. Когда Атья бросилась в Хлал, было полнолуние. Но почему-то я потерял ее из виду, пока она падала, и не заметил всплеска, хотя следил очень внимательно. А потом я поднял голову и увидел на фоне луны конец птичьей процессии. Позади, как мне показалось, мощно взмахивая крыльями, летела птица гораздо бóльших размеров.

– Ты хочешь сказать, что… – начал было Фафхрд.

– Ну что ты, Атья утонула в Хлале, – ответил Мышелов.

9

Цена забвения

Громадный варвар Фафхрд, выходец из невонских Стылых пустошей, так и оставшийся чужаком в славном городе Ланкмаре – самом примечательном, кстати сказать, месте Невона, – и небольшой ростом, но грозный боец на мечах Серый Мышелов, личность подозрительная даже в глазах беззаботных и не слишком придирчивых властей этой страны, человек без родины (он во всяком случае не знал, где она), стали закадычными друзьями с первой же минуты, когда они познакомились в Ланкмаре, неподалеку от перекрестка улицы Желтого Дьявола и Чистоганной. Но жить под одной крышей они так и не стали. Во-первых, и это ясно как день, они, несмотря на свою дружбу, были по природе одиночками, а у людей такого склада почти никогда не бывает своего дома. Во-вторых, они беспрестанно ввязывались во всяческие истории, скитались, осваивали неизведанное или же спасались от смертоносных последствий собственных ошибочных действий или умозаключений. В-третьих, их единственные и неповторимые возлюбленные – у Фафхрда таковой была Влана, а у Мышелова – Ивриана – были подло убиты (страшная месть последовала мгновенно, но утешения друзьям не принесла) в первый же вечер их встречи, а дом без любимой женщины – место неприютное. В-четвертых же, все, чем они владели, появлялось у них в результате краж, даже мечи и кинжалы, которые всегда носили одни и те же имена: Серый Прутик и Сердцеед у одного и Скальпель и Кошачий Коготь у другого, независимо от того, как часто молодые люди их лишались и похищали где-нибудь новые взамен, – но вот похитить где-либо дом дело чрезвычайно сложное. Здесь, разумеется, речь не идет о шатрах, комнатах на постоялых дворах, пещерах или даже о дворцах, куда человека всегда может занести по долгу службы или в качестве гостя какой-нибудь принцессы или королевы, не идет речь и о лачуге, которую можно снять ненадолго, что Мышелов и Фафхрд иногда и проделывали: одно из таких временных пристанищ располагалось в переулочке по соседству с площадью Тайных Восторгов.

И все же после первых пеших и конных скитаний по Невону, после второй авантюры в Ланкмаре и за его пределами, когда друзья были практически лишены женского общества, так как память об Ивриане и Влане преследовала их долгие годы, после проделанного под влиянием колдовских чар плавания по Крайнему морю, после встречи с семью черными жрецами, а также с Атьей и Тьяа и второго возвращения в Ланкмар – после всего этого они в течение нескольких недолгих лун все же делили кров, хотя дом у них был небольшой и, понятное дело, краденый, женщины навещали его лишь в виде привидений, да и стояло их жилище в весьма подозрительном и зловещем месте, поскольку настроение у приятелей было в ту пору отвратительное.

* * *

Однажды вечером, будучи уже навеселе, приятели покинули таверну «Золотая минога», что на углу Чистоганной и Бардачной, и, миновав Чумное Подворье и переулок Скелетов, оказались подле веселого, но для них столь трагически памятного трактира «Серебряный угорь», который располагался в Тусклом переулке, между Грошовой и Извозчицкой; за трактиром Мышелов и Фафхрд уже в который раз узрели золу и обугленные руины обители, где их возлюбленные Ивриана и Влана, приняв великие мучения, сгорели дотла, в неверном свете луны еще витали белые пылинки их праха.

Много позже и в состоянии гораздо более основательного подпития они забрели в аристократический квартал к северу от улицы Богов, который тянется вдоль Морской Стены восточнее Радужного Дворца ланкмарского сюзерена Карстака Овартомортеса. В усадьбе герцога Даниуса Мышелов, заглянув в щель утыканной шипами стены, приметил в ярком лунном свете – северный ветерок с моря уже разогнал ночной туман – ладный и симпатичный садовый домик из полированного дерева, с затейливыми загогулинами на концах конькового бруса и балок, и сооружение это до такой степени вдруг пленило его, что он даже уговорил Фафхрда им полюбоваться. Дом стоял на шести коротких кедровых сваях, которые, в свою очередь, покоились на каменной плите. Не в силах совладать с искушением, друзья были просто вынуждены сбегать на Пристенную улицу и к Болотной заставе, нанять четыре десятка вечно шатающихся там по ночам ражих бездельников, сунув каждому по серебряной монете, поставив добрую выпивку и посулив по золотой монете и по еще более внушительной выпивке по окончании работ, отвести их к темному обиталищу Даниуса, отпереть отмычкой замок железных ворот, осторожно провести всех внутрь и велеть поднять садовый домик, причем все это обошлось без особенного шума и неожиданного появления стражи. Наблюдая за работой, Мышелов и Фафхрд успели даже осушить еще один кувшинчик вина. Затем они плотно завязали носильщикам глаза – это оказалось единственной трудной частью операции, потребовавшей от Мышелова всей его ловкости и умения умасливать людей и непринужденного, хотя и настойчивого, порой даже зловещего дружелюбия со стороны Фафхрда, – и сорок импровизированных дрягилей, потея и тяжело сопя, потащили дом, ведомые и понукаемые двумя приятелями. Проследовав на юг безлюдной Извозчицкой улицей, они свернули на запад, в переулок Скелетов (домик, по счастью, оказался довольно узким, поскольку состоял из трех расположенных в ряд комнатушек), и в результате оказались на пустыре позади «Серебряного угря», где и опустили свою ношу на землю, после того как Фафхрд откатил в сторону три мешавшие им каменные глыбы. Теперь оставалось лишь отвести носильщиков, все еще с повязками на глазах, назад к Болотной заставе, расплатиться с ними и поставить обещанную выпивку – по вместительному кувшину на брата, дабы все происшествие стерлось у молодчиков из памяти, – после чего броситься в розоватом свете зари к хозяину таверны Брагги, купить у него этот никудышный пустырь позади «Серебряного угря», скрепя сердце обрубить загогульки от конька и балок с помощью боевого топора Фафхрда, обрызгать водой крышу и стены, в качестве маскировки присыпать их золой (совершенно позабыв при этом о Влане и Ивриане и не подумав, что это дурной знак) и, наконец, заползти внутрь и забыться мертвым сном прямо на голом полу, даже не осмотревшись в новом жилище.

Проснувшись на следующий вечер, друзья обнаружили, что в домике очень мило: обе крайние комнаты представляли собой уютные спальни с толстыми коврами на полу и невероятно эротическими росписями на стенах. Мышелов был озадачен: то ли герцог Даниус делил своих садовых наложниц с приятелем, то ли сам метался из спальни в спальню. Средняя комната оказалась уютной и покойной гостиной; на нескольких полках стояли книги возбуждающего содержания и в дорогих переплетах, а вместительная кладовка была буквально набита кувшинами с изысканной едой и винами. В одной из спален даже оказалась медная ванна – Мышелов тут же занял эту комнату, – и обе были снабжены уборными, содержимое которых можно было легко вынести из-под дома, для каковой цели приятели в тот же вечер наняли приходящую прислугу – мальчишку из «Угря».

Кража сошла приятелям с рук: их не тревожила ни ленивая ланкмарская стража в коричневых кирасах, ни герцог Даниус, – если он даже и нанял сыщиков, чтобы те отыскали дом, то с этой нелегкой работой они не справились. Несколько дней Серый Мышелов и Фафхрд наслаждались счастьем в своем новом жилище: поглощали роскошные яства Даниуса, то и дело бегая в «Угорь», дабы пополнить запасы вина; Мышелов два-три раза на дню подолгу принимал ванны, от души пользуясь всяческими благовониями, мылами и притираниями, Фафхрд же через день ходил в городские парные бани, а большую часть времени посвящал книгам, совершенствуя свои и без того немалые познания в верхнеланкмарском, илтхмарском и квармаллийском языке.

Постепенно в спальне Фафхрда воцарился весьма уютный кавардак, в то время как Мышелов неукоснительно содержал свою комнату в полном порядке и чистоте – так проявлялась натура каждого.

Через несколько дней Фафхрд обнаружил еще одну хитроумно спрятанную библиотеку, которая состояла исключительно из книг, посвященных смерти, и таким образом являла собою полную противоположность подборке эротических произведений. Фафхрд нашел новые книги не менее познавательными, тогда как Мышелов развлекался, представляя себе, как герцог Даниус, перебегая из одной спальни, где лежала девушка (или девушки), в другую, останавливается на минутку, чтобы просмотреть несколько абзацев касательно видов удушения или действия клешских ядов, добываемых в джунглях.

Однако же друзья не приглашали девушек в свой прелестный новый дом и, вероятно, были совершенно правы: не прошло и половины луны, как Мышелову стал являться призрак стройной Иврианы, а Фафхрду – высокорослой Вланы; оба духа, по-видимому, восстали из пепла, который летал вокруг дома и даже прилип снаружи к его стенам. Девушки-призраки не произносили ни слова, даже самым тихим шепотом, не прикасались к своим кавалерам и, проходя мимо, не задевали их хотя бы одним волоском; Фафхрд ничего не говорил Мышелову о Влане, а тот в свою очередь помалкивал о посещениях Иврианы. Обе девушки неизменно оставались невидимыми, неразличимыми для уха, неосязаемыми, но они были.

По секрету друг от друга приятели стали обращаться за советом к ведунам, шаманам, астрологам, магам, некромантам, предсказателям, знаменитым врачам и даже к жрецам, стремясь обрести исцеление от своего недуга (каждый хотел, чтобы подруга являлась ему в каком-нибудь более осязаемом виде или не являлась вовсе) и не находя его.

В течение трех лун Мышелов и Фафхрд – очень любезные друг к другу, очень терпимые, всегда готовые поддерживать шутку, улыбающиеся гораздо чаще, чем обычно, – неуклонно теряли рассудок. Мышелов понял это, когда, проснувшись как-то пасмурным утром, открыл глаза и увидел наконец бледную двухмерную Ивриану, которая печально взглянула на него с потолка и бесследно исчезла.

На лбу и щеках у Мышелова выступили капли пота, в горле запершило, он почувствовал, что задыхается и вот-вот извергнет содержимое своего желудка. Тогда единым взмахом руки он отбросил простыни и, как был, нагишом, ринулся через гостиную в спальню Фафхрда.

Северянина там не было.

Мышелов долго смотрел на пустую измятую постель. Затем одним махом влил в себя полбутылки крепленого вина, после чего сварил котелок обжигающего вздрога тройной крепости. Отхлебнув, он почувствовал, что его начинает трясти. Тогда он накинул шерстяной халат, туго подпоясался, натянул шерстяные носки и, хотя у него все еще зуб на зуб не попадал, допил дымящийся напиток.

Весь день он то мерил шагами гостиную, то валялся в большом кресле и, чередуя крепленое вино со вздрогом, ожидал возвращения Фафхрда, время от времени поеживаясь и кутаясь в теплый халат.

Но северянин так и не появился.

К вечеру, когда окна, в которые были вставлены тонкие сероватые пластинки из рога, пожелтели, мысли Мышелова приняли более практическое направление. Ему пришло в голову, что единственным волшебником, с кем он еще не советовался относительно своего кошмара с Иврианой, висящей на потолке, – Мышелов решил не упускать последний шанс, поскольку считал, что именно этот чародей может оказаться не мошенником и не шарлатаном, – был Шильба Безглазоликий, живший в пятиногой хижине на Великой Соленой топи, что лежала на восток от Ланкмара.

Скинув шерстяные одежды, он поспешно облачился в свою серую тунику из толстого шелка, обул башмаки из крысиной кожи, привесил к поясу тонкий и длинный меч Скальпель и кинжал Кошачий Коготь (еще раньше он обратил внимание, что повседневная одежда Фафхрда и его оружие – меч Серый Прутик и кинжал Сердцеед – отсутствуют), подхватил плащ с капюшоном, сшитый из той же материи, что и туника, и выскочил из жуткого домика, охваченный внезапным страхом, что печальный призрак Иврианы явится ему снова и исчезнет, не сказав ни слова и даже не прикоснувшись к нему.

Солнце уже спустилось к самому краю горизонта. Мальчик из «Угря» чистил отхожие места. Едва сдерживая ярость, Мышелов осведомился:

– Фафхрда сегодня видел?

Парнишка вздрогнул и ответил:

– Ага. Он рано утром ускакал на большой белой лошади.

– Никакой лошади у Фафхрда нет, – хрипло и грозно проговорил Мышелов.

Парнишка снова вздрогнул:

– В жизни не видал такой крупной кобылы. На ней было коричневое седло и украшенная золотом сбруя.

Мышелов зарычал и начал вытаскивать Скальпель из ножен, сшитых из мышиной кожи. Но тут за спиной у мальчишки он увидел поблескивающего в сумраке громадного вороного коня в сбруе из накладного серебра и под черным седлом.

Мышелов рванулся и, стрелою промчавшись мимо парня, который от неожиданного толчка полетел в грязь, взметнулся в седло, схватил поводья, сунул ноги в стремена – по высоте они оказались ему в самый раз, – дал коню шенкеля, и тот, с места в карьер пронесшись Тусклым переулком, свернул на север, на Извозчицкую, затем на запад, на улицу Богов (толпа только шарахалась в стороны), и вылетел из города через Болотную заставу, прежде чем стражники успели занести для броска копья с зазубренными наконечниками или хотя бы преградить ими дорогу.

За спиной у Мышелова было заходящее солнце, впереди – ночь, влажный ветер обвевал разгоряченное лицо, и все это ему нравилось.

* * *

Черный конь проскакал по Насыпной дороге шестьдесят полетов стрелы или около того, то есть примерно триста шестьдесят полетов копья, и внезапно свернул с дороги к югу, да так неожиданно, что Мышелов чуть не вылетел из седла. Однако он усидел и продолжал скакать, уворачиваясь как мог от опасных колючих кустов и ветвей ястребиных деревьев. Не успел он и сотню раз судорожно глотнуть воздух, как конь встал: перед Мышеловом была хижина Шильбы, а в низком дверном проеме, чуть выше головы Мышелова, виднелась раскорячившаяся фигура в черном балахоне, с надетым на голову клобуком. Мышелов громко проговорил:

– Что ты замыслил, лукавый колдун? Я знаю, это ведь ты послал за мною коня.

Шильба не промолвил ни слова и не шелохнулся, хотя его позу вряд ли можно было назвать удобной – разве что вместо ног у него росли, скажем, щупальца.

Через несколько мгновений Мышелов осведомился уже громче:

– Ты посылал сегодня утром за Фафхрдом? Громадную белую лошадь с украшенной золотом коричневой сбруей?

На сей раз Шильба чуть вздрогнул, однако тут же снова застыл, не проронив ни слова: лишь то место, где должно было помещаться его лицо, густо чернело даже на фоне его черных одежд.

Смеркалось. Подождав чуть подольше, Мышелов промолвил тихим, пресекающимся голосом:

– О великий волшебник Шильба, окажи мне благодеяние, или я сойду с ума. Верни мне мою возлюбленную Ивриану, верни всю, целиком, или же избавь меня от нее, но так, как будто ее никогда не было вовсе. Сделай или то, или другое, и я заплачу любую назначенную тобою цену.

Голосом сухим, как шорох гальки, на которую накатила внезапная волна, сидевший в дверях Шильба ответил:

– Будешь ли ты верой и правдой служить мне всю жизнь? Исполнять все мои повеления? Со своей стороны я обязуюсь призывать тебя не чаще раза в год, самое большее дважды, и пользоваться твоими услугами три луны в году из тринадцати. Ты должен мне поклясться костями Фафхрда и своими собственными, что, во-первых, пустишься на любую уловку, как бы постыдна и унизительна она ни была, чтобы добыть для меня из Царства Теней маску Смерти, и, во-вторых, что убьешь любого, кто попытается воспрепятствовать тебе в этом, будь это хоть твоя мать, которой ты не знаешь, хоть само Великое Божество.

После долгого молчания Мышелов едва слышно ответил:

– Обещаю.

– Прекрасно, – проговорил Шильба. – Оставь коня себе. Поскачешь на восток, мимо Илтхмара, города Упырей, моря Монстров и Выжженных гор, пока не доберешься до Царства Теней. Там разыщешь голубой огонь, возьмешь со стоящего рядом с ним трона маску Смерти и привезешь мне. Или же сорвешь ее с лица у Смерти, если та окажется дома. Кстати, в Царстве Теней ты найдешь свою Ивриану. В особенности опасайся некоего герцога Даниуса, чей садовый домик вы недавно стянули – между прочим, вовсе не случайно – и чьи книги о смерти, должно быть, уже обнаружили и просмотрели. Этот самый Даниус боится смерти сильнее, чем любое существо, когда-либо жившее или описанное человеком, демоном либо божеством, поэтому он вознамерился совершить набег на Царство Теней, дабы убить саму Смерть (впрочем, я понятия не имею, какого она рода, так далеко не простираются даже мои знания) и уничтожить все, чем она владеет, включая и маску, которую ты взялся для меня добыть. А теперь отправляйся выполнять задание. Это все.

Оцепеневший, изумленный, но при этом несчастный и полный подозрений Мышелов уставился в темный дверной проем и смотрел в него, пока не поднялась луна и на ее фоне не вырисовались корявые ветви высохшего ястребиного дерева. Шильба больше не проронил ни звука, не шелохнулся, и Мышелов тщетно ломал голову, какой бы не слишком глупый вопрос еще задать. В конце концов он тронул каблуками бока вороного коня, тот сейчас же повернулся, осторожно ступая, взобрался на Насыпную дорогу и неспешным галопом поскакал на восток.

Почти в то же самое время – ведь чтобы добраться через Великую Соленую топь и Зыбучие земли до гор, что позади Илтхмара, города с дурной славой, нужно скакать целый день – и после почти такой же беседы Фафхрд заключил точь-в-точь такое же соглашение с Нингоблем Семиоким, сидевшим в своей обширной, имевшей массу разветвлений пещере, – с тем разве отличием, что Нингобль со своею склонностью к празднословию произнес в тысячу раз больше слов, чем Шильба, но в конечном итоге сообщил столько же.

Словом, оба героя, люди сомнительной репутации и весьма беспринципные, отправились в Царство Теней, причем Мышелов осмотрительно придерживался прибрежной дороги и только севернее Сархеенмара свернул вглубь суши, тогда как Фафхрд безрассудно гнал коня через Отравленную пустыню прямо на северо-запад. Тем не менее обоим удалось в один и тот же день пересечь Выжженные горы – Мышелов двигался северным перевалом, а Фафхрд – южным.

После Выжженных гор небо заволокли густые тучи, которые опускались все ниже и ниже, но ни дождя, ни даже намека на туман не было. Студеный воздух дышал влагой, вероятно испарявшейся из какого-то далекого подземного источника, на фоне густой зеленой травы чернел редкий кедровый лес. Стада черных антилоп и черных северных оленей пощипывали на лужайках траву, однако ни пастуха, ни других людей не было видно. Мало-помалу небо сделалось еще более мрачным, – казалось, вот-вот наступит полярная ночь; вдалеке выросли причудливые низкие холмы, усыпанные грудами черных валунов, горизонт осветился множеством огней всех цветов и оттенков, кроме голубого, которые по мере приближения исчезали, не оставляя после себя ни золы, ни какого-либо иного следа. Тут Мышелов и Фафхрд окончательно поняли, что находятся в Царстве Теней, которого на севере до смерти боялись не знающие жалости минголы, на западе – упыри с толстыми бежеватыми костями и невидимой плотью, на востоке – сам Царь Царей, взявший за непреложное правило предавать смерти любого человека, пусть даже собственного визиря, возлюбленного сына или наидрагоценнейшую из жен, который осмелится хотя бы шепотом произнести запретные слова «Царство Теней», не говоря уже о том, чтобы так или иначе обсуждать столь зловещее место.

Через какое-то время Мышелов увидел черный шатер, подскакал к нему, спешился со своего вороного коня и раздвинул шелковые занавеси у входа: за столиком из черного дерева, равнодушно потягивая из хрустального кубка белое вино, одетая в любимое ими обоими фиолетовое шелковое платье, с накинутым на плечи горностаем, сидела его возлюбленная Ивриана.

Но она отсутствующим взглядом смотрела в пространство, а ее узкие, изящные руки имели мертвенный голубовато-серый оттенок, да и лицо было того же цвета. Только волосы, черные и блестящие, казались такими же живыми, как прежде, хотя, как почудилось Мышелову, немного отросли – так же как и ногти.

Ивриана пристально уставилась на Мышелова – ее глаза, как он теперь заметил, были слегка подернуты матовой белой пленкой, – чуть раздвинула почерневшие губы и монотонно заговорила:

– Я не в силах выразить, Мышелов, как счастлива видеть тебя, любовь моя вечная, ведь ради меня ты не побоялся ужасов Царства Теней и все же остался живым и невредимым, а я вот мертва. Никогда больше не приходи сюда и не тревожь меня, мой ненаглядный. Радуйся жизни. Радуйся.

Мышелов бросился к ней, опрокинув по пути хрупкий черный столик, но Ивриана как-то сразу потускнела и в мгновение ока погрузилась в землю, словно под ней был прозрачный, мягкий и неопасный с виду зыбучий песок, а не плотный дерн, как убедился, вцепившись в него пальцами, Мышелов.

Тем временем, в нескольких ланкмарских лигах к югу, Фафхрд испытывал те же самые ощущения, пребывая в обществе своей драгоценной Вланы, с блестящими каштановыми локонами и тоже синюшными лицом и руками – ах, эти милые длинные сильные пальцы! – и одетой, словно лицедейка, в черную хламиду и красные чулки, – с тою, однако, разницей, что прежде, чем уйти под землю, она, будучи женщиной несколько более резкой, чем Ивриана, голосом безжизненным, монотонным и составлявшим разительный контраст с энергическим содержанием ее речи проговорила:

– А теперь ноги в руки и марш отсюда, олух ты мой обожаемый и единственный в мире живых и Царстве Теней! Постарайся выполнить идиотское поручение Нингобля, хотя это почти что верная смерть, а ты – болван, раз за него взялся. А потом скачи как угорелый на юго-запад. И если ты по дороге все же сыграешь в ящик и повстречаешь меня в Царстве Теней, я плюну тебе в рожу, никогда больше не скажу с тобой ни словечка, и ты больше не увидишь меня в своей черной замшелой постели. Смерть есть смерть, ничего не попишешь.

Вылетев, словно перепуганные мыши, из черных шатров, Мышелов и Фафхрд, хотя и разделенные несколькими лигами, увидели на востоке голубовато-стальное пламя, взметнувшееся в небо длинным блестящим стилетом, гораздо более высокое, чем огни, что они прежде встречали в Царстве Теней, – узкий ярко-голубой язык огня, глубоко вонзившийся в черные тучи. От Мышелова пламя находилось немного к югу, а от Фафхрда – чуть-чуть к северу. Друзья яростно замолотили каблуками по бокам своих лошадей и понеслись во весь опор, причем их дороги постепенно сближались. В этот тяжкий миг, когда сердце каждого еще кровоточило после разговора с любимой, они более всего на свете желали встречи со Смертью, чтобы либо убить это самое ужасное во всей вселенной создание, либо погибнуть самим.

Однако по пути Фафхрд никак не мог избавиться от мысли о том, что Влана, в сущности, старше его лет на десять и в Царстве Теней выглядела уж никак не моложе своего возраста, а Мышелов был не в силах выбросить из головы воспоминания о некотором скудоумии и снобизме Иврианы.

Но они продолжали скакать – упорно, с отчаянной радостью – к голубому пламени, становившемуся все шире и ярче, пока наконец не увидели, что бьет оно из громадной трубы стоявшего на длинном невысоком взгорье замка, все ворота и двери которого распахнуты настежь.

Бок о бок въехали они в широкие ворота, а затем и в двери замка, не замечая друг друга. В черной гранитной стене перед ними зияло отверстие огромного очага, в котором пламя, сиявшее ослепительно, как само солнце, вздымалось по трубе – его-то они и увидели издалека. Перед очагом стояло эбеновое кресло, обтянутое черным бархатом, а на этом изящнейшем из сидений лежала блестящая черная маска на все лицо с широкими отверстиями для глаз.

Погребальным набатом загудели по черным плитам пола восемь железных подков вороной и белой лошадей.

Спешившись, Фафхрд и Мышелов приблизились – один с северной стороны, другой с южной – к эбеновому креслу с черным бархатным сиденьем, на котором лежала усыпанная блестками маска Смерти. Наверное, на их счастье, сама Смерть была где-то далеко – то ли отлучилась по делам, то ли уехала на отдых.

И в этот миг Фафхрд и Мышелов поняли, что согласно клятве, данной ими Нингоблю и Шильбе, каждый из них должен умертвить своего товарища. Мышелов мгновенно извлек из ножен Скальпель. С неменьшим проворством Фафхрд выхватил Серый Прутик. Приятели стояли лицом к лицу, готовые поразить друг друга.

Но тут между ними, быстрый как молния, сверкнул длинный меч, и черная маска Смерти распалась на две равные части – от черного лба до черного подбородка.

В ту же секунду стремительный клинок герцога Даниуса метнулся в сторону Фафхрда. Северянин с трудом парировал удар аристократа, глаза которого пылали бешенством. Сверкающий меч обрушился на Мышелова, и тот тоже насилу отбил его.

Оба героя, скорее всего, погибли бы – ведь в конечном итоге кто может одолеть безумца? – но тут Смерть вернулась к себе домой, в черный замок в Царстве Теней, и, схватив своими черными пальцами герцога Даниуса за горло, задушила его – на это ей потребовалось время, за которое сердце Фафхрда сократилось семнадцать раз, Мышелова – двадцать один раз, а герцога Даниуса – несколько сотен.

Ни один из героев не осмелился взглянуть в лицо Смерти. Не успело это удивительнейшее и жутчайшее из созданий покончить со своим безрассудным недругом Даниусом и на треть, как они схватили по половинке сверкающей маски, взлетели в седла и, словно два умалишенных брата-близнеца, причем из самых буйных, понеслись на своих белой и вороной лошадях через Царство Теней кратчайшей дорогой на юго-запад, но еще быстрее настигал их сам Страх, лучший наездник космоса.

В Ланкмаре и его окрестностях, куда не мешкая вернулись друзья, им пришлось несладко. Нингобль и Шильба страшно рассвирепели, получив только по половине маски, хотя та принадлежала самому могущественному существу во всех известных и неизвестных вселенных. Довольно эгоцентричные, без царя в голове, колдуны, по уши погруженные в свою междоусобицу – хотя они и слыли самыми хитрыми и мудрыми волшебниками из когда-либо живших в стране Невон, – ни в какую не желали принять во внимание четыре весьма веских аргумента, которые Фафхрд и Мышелов приводили в свою защиту. Во-первых, друзья утверждали, что не отступили от условий, навязанных им чародеями, поскольку прежде всего озаботились тем, чтобы вывезти из Царства Теней маску Смерти (в таком объеме, в каком это представилось возможным), даже ценою частичной потери самоуважения. Ведь если бы они вступили между собою в схватку, как того требовало второе условие, то, скорее всего, просто убили бы друг друга, и тогда Шиль и Нинг не получили бы даже клочка маски, а что касается Смерти, то какой же здравомыслящий человек станет рассматривать ее как противника? Герцог Даниус самое убедительное тому доказательство. Во-вторых, половинка волшебной маски все же лучше, чем ничего. В-третьих, чародеи, обладая половинкой маски каждый, будут вынуждены прекратить свою дурацкую войну и начать сотрудничать друг с другом, в результате чего их и без того огромное могущество удвоится. И в-четвертых, вопреки обещанию, чародеи не вернули друзьям их прекрасных возлюбленных живыми и не уничтожили их во времени, так чтобы от них не осталось и воспоминания, а только вытянули из героев все кишки – и, видимо, из девушек тоже – этим страшным последним свиданием. Однако в раздражении, совершенно недостойном столь великих волшебников, Нингобль заколдовал все, что находилось в похищенном Фафхрдом и Мышеловом домике, а Шильба спалил сам домик дотла, так что его пепел невозможно было отличить от пепла обиталища, в коем погибли Влана и Ивриана.

Но это, вероятно, было и к лучшему: мысль поселиться на пустыре за «Серебряным угрем» – так сказать, на кладбище, где покоились возлюбленные героев, – была с самого начала нездоровой.

Впоследствии Шильба и Нингобль, не выказав и тени благодарности и не испытывая ни малейших угрызений совести по поводу своей ребяческой мести, настоятельно домогались от Фафхрда и Мышелова верной службы, как то было обусловлено договором, который они заключили с друзьями.

Тем не менее восхитительные и роскошные Влана и Ивриана перестали являться Фафхрду и Мышелову, а воспоминания о них остались у приятелей самые мирные и благостные. Короче говоря, не прошло и нескольких дней, как Мышелов закрутил бурный роман с еще несовершеннолетней, но весьма обольстительной племянницей Карстака Овартомортеса, тогда как Фафхрд приударил за невероятно похожими сестрами-близнецами, дочерьми герцога Даниуса – девицами в высшей степени привлекательными и богатыми, однако находившимися на грани проституции, поскольку их якобы интересовали сопутствующие ей переживания.

А вот что думали обо всем этом Влана и Ивриана в далеком Царстве Теней, месте своего вечного упокоения, – это касается только их самих да еще Смерти, в чей ужасный лик они могли заглядывать теперь без малейшего трепета.

10

Склад странных услад

Тускловатые и причудливые невонские звезды густо усыпали небо над черневшим крышами городом Ланкмаром, в котором одинаково часто звенят мечи и монеты. Для разнообразия тумана в эту ночь не было.

На площади Тайных Восторгов, что лежит семью кварталами южнее Болотной заставы и простирается от фонтана Запретного Изобилия до часовни Черной Девы, огни, если так можно выразиться, торговых реклам освещали небо не ярче, чем звезды землю. Дело в том, что расположившиеся на площади торговцы всяческими зельями, продавцы раритетов и сводники освещают свои крошечные ларьки и палатки с помощью гнилушек, светляков и горшочков с угольями и ведут дела так же тихо, как и звезды.

В ночном Ланкмаре есть множество шумных мест, ярко освещенных факелами, однако по идущей с незапамятных времен традиции на площади Тайных Восторгов всегда царит приятный полумрак и звучат мягкие шепотки. Философы часто приходят туда поодиночке, чтобы поразмышлять, студенты – помечтать, богословы с фанатично горящими глазами – чтобы плести, словно пауки, свои неудобопонятные новые теории касательно дьявола и других темных сил, правящих вселенной. И если кто-то из них вкусит по пути немножечко от запретных удовольствий, то это, несомненно, лишь идет на пользу их теориям, мечтам и теологическим системам.

Однако в эту ночь обычный полусумрак площади был нарушен ярким светом, который лился из низкой двери со сводом в форме трилистника, недавно пробитой в древней стене. Словно ослепительное солнце, взошедшее над горизонтом тротуара, освещенная дверь практически затмевала тусклые «звезды» остальных торговцев тайнами.

У двери были разложены жутковатые и загадочные товары, а рядом с ними сидел на корточках человечек с алчным взглядом, облаченный в наряд, невиданный доселе ни на суше, ни на морях страны Невон. На нем была красная шапочка в форме ведра, мешковатые штаны и невероятные красные туфли с загнутыми носами. Глаза у него были хищные, как у ястреба, а улыбка – циничная и льстиво-сладострастная, как у древнего сатира.

То и дело человечек вскакивал на ноги и, схватив длинную метлу, принимался в который раз мести мостовую, словно готовясь к приходу некоего фантастического императора. Время от времени он прекращал этот танец и кланялся – низко и подобострастно, но не опуская взгляда – толпе, которая стекалась в полутьме к пятну яркого света, после чего протягивал руку к двери новой лавки, приглашая зайти в нее: жест этот был одновременно грозным и раболепным,

Однако никто из зевак не мог набраться храбрости зайти в ярко освещенное помещение или хотя бы осмотреть редкости, столь небрежно и прельстительно разложенные у входа. А между тем число завороженных ротозеев росло с каждой минутой. В толпе слышался неодобрительный ропот по поводу столь оскорбительного нового метода торговли, в котором выказывалось пренебрежение к обычаю сохранять на площади полумрак, однако эти жалобы тонули в гуле удивления, восхищения и любопытства, разгоравшемся все сильнее.

Серый Мышелов проскользнул на площадь со стороны фонтана так тихо, как будто собирался перерезать кому-то глотку или же следил за шпионами самого сюзерена. Его ноги, обутые в мокасины из крысиной кожи, ступали совершенно бесшумно. Даже меч Скальпель в ножнах из мышиных шкурок не шуршал о тунику и плащ, сшитые из серого груботканого шелка. Взгляды, которые Мышелов кидал по сторонам из-под надвинутого на лоб серого шелкового капюшона, были полны угрозы и ледяного высокомерия.

Но в душе Мышелов чувствовал себя как школьник, в ужасе ожидающий головомойки и труднейшего домашнего задания. В его кошеле из крысиных шкурок лежала записка, нацарапанная чернильной жидкостью каракатицы на серебристой рыбьей коже Шильбой Безглазоликим, в которой тот наказывал Мышелову быть здесь в это время.

Шильба был колдуном-покровителем и – когда ему в голову приходил подобный каприз – опекуном Мышелова, поэтому его приглашениями пренебрегать не следовало, тем более что Шильба мог выследить непокорного где угодно, хотя у него и не было глаз на положенном для них месте.

Однако задания, которые Шильба обычно поручал Мышелову, были на редкость обременительными, а порой и тошнотворными – к примеру, раздобыть девять белых кошек без единого черного волоска, или украсть пять экземпляров одной и той же книги магических рун, разбросанных по библиотекам разных чернокнижников, или достать образцы экскрементов четырех живых и мертвых королей, – поэтому Мышелов пришел пораньше, чтобы поскорее узнать скверные новости, и в одиночестве, поскольку вовсе не хотел, чтобы его друг Фафхрд стоял рядом, давясь от смеха, пока Шильба будет читать свои чародейские нотации послушному Мышелову, а то и выдумает еще какое-нибудь дополнительное поручение.

Записка Шильбы, накрепко запечатлевшаяся в мозгу у Мышелова, гласила:

«Когда звезда Акуль украсит шпиль Рхана, будь подле фонтана Запретного Изобилия».

Вместо подписи внизу был нарисован овал неправильной формы – знак Шильбы.

Мышелов скользнул в темноте к фонтану, представлявшему собой приземистый черный столб с шероховатой скругленной верхушкой, из которой через каждые двадцать ударов слоновьего сердца истекала капля черной жидкости.

Остановившись подле фонтана, Мышелов поднял согнутую руку и прикинул угол возвышения зеленой звезды Акуль. Ей предстояло еще опуститься на семь пальцев, прежде чем она коснется острия шпиля стройного и окруженного звездами далекого минарета Рхана.

Чуть оттолкнувшись, Мышелов легко вскочил на черный столб, чтобы проверить, не изменится ли с этого наблюдательного пункта угол возвышения звезды Акуль. Угол не изменился.

Мышелов поискал во тьме глазами неподвижную фигуру в хламиде с монашеским клобуком, надвинутым так низко, что было непонятно, как его обладатель видит, куда идет. Никаких фигур поблизости не было.

Настроение у Мышелова улучшилось. Раз Шильба не соизволил из любезности прийти пораньше, то и он может проявить некоторую невоспитанность. Приняв такое решение, Мышелов зашагал в сторону ярко освещенной двери новой лавки, чье вызывающее сияние пробудило его любопытство еще за квартал до площади Тайных Восторгов.

* * *

Северянин Фафхрд поднял отяжелевшее от вина веко и, не поворачивая головы, осмотрел половину освещенной огнем очага комнатки, в которой он спал совершенно голый. Затем он закрыл глаз и, открыв другой, осмотрел вторую половину комнатки.

Мышелова нигде не было видно. Тем лучше! Если повезет, он сумеет провернуть сегодня ночью одно неприятное дело, не выслушивая насмешек этого маленького мошенника.

Фафхрд вытащил из-под заросшей бородой щеки квадратик фиолетовой змеиной кожи, испещренной крошечными дырочками. Если смотреть сквозь него на огонь, дырочки превращались в яркие точки, которые при внимательном изучении складывались в слова:

«Когда кинжал Рхана пронзит во тьме сердце Акуль, буду ждать тебя у источника Черных Капель».

Во всю ширину фиолетового квадрата чем-то красновато-коричневым, похожим на засохшую кровь, была нарисована семилучевая свастика – один из знаков Нингобля Семиокого.

Фафхрд без труда догадался, что источник Черных Капель – это фонтан Запретного Изобилия. С подобным туманным поэтическим языком он познакомился еще тогда, когда мальчишкой учился у поющих скальдов.

Нингобль был для Фафхрда примерно тем же, кем Шильба для Мышелова, но с тою разницей, что Семиокий был более требовательным архимагом и чародейские задания, поручаемые Фафхрду, отличались большей широтой и заключались в умерщвлении драконов, потоплении волшебных четырехмачтовых кораблей и похищении зачарованных королев, охраняемых великанами-людоедами.

Кроме того, Нингобль был склонен к не лишенному оснований хвастовству, особенно в отношении необъятности пещеры, в которой он жил, по чьим извилистым каменным проходам можно было, по его словам, пробраться в любое пространство и время, – конечно, если Нингобль предварительно подробно описывал путь по этим кривым скалистым коридорам с низкими потолками.

В отличие от Мышелова, который стремился учиться у Шильбы магическим заклинаниям, Фафхрд был не слишком-то расположен запоминать колдовские формулы Нингобля, однако Семиокий крепко держал северянина в руках благодаря кое-каким слабостям и былым злодеяниям последнего, поэтому Фафхрду часто приходилось терпеливо выслушивать наставления и похвальбу Нингобля, но он любыми мыслимыми и немыслимыми способами старался избежать этого, когда рядом находился насмешливо ухмыляющийся Мышелов.

Стоя у огня, Фафхрд натягивал, нахлобучивал и пристегивал многочисленные одежды, оружие и украшения, которые постепенно закрывали его тело, обильно поросшее завитками коротких красно-рыжих волос. Когда, уже в полном облачении, он открыл дверь и, глянув в темный переулок, увидел на ближайшем углу лишь торговца жареными каштанами, сидящего на корточках у своей жаровни, любой поклялся бы, что продвижение северянина в сторону площади Тайных Восторгов будет сопровождаться звоном и грохотом, какой издает осадная башня, приближающаяся к толстым стенам неприятельского города.

Однако старому торговцу каштанами, который был по совместительству шпионом сюзерена и обладал рысьим слухом, пришлось доставать и водружать на место неожиданно ушедшее в пятки сердце, когда мимо него пронесся Фафхрд – высокий, как сосна, быстрый, как ветер, и бесшумный, как призрак.

* * *

Ловкими тычками локтем под ребро Мышелов растолкал двух зевак и по темным плитам тротуара направился к сверкающей лавке с дверью, похожей на перевернутое сердце. Ему пришло в голову, что каменщики, должно быть, вкалывали как черти, раз успели так быстро пробить и оштукатурить дверной проем с аркой. Еще днем он проходил мимо и ничего, кроме гладкой стены, тут не видел.

Из лавки выскочил немыслимый привратник в красной шапке, туфлях с загнутыми носами и метлой в руках и, пятясь и приседая перед Мышеловом, принялся мести тротуар перед первым покупателем, сопровождая свои действия многочисленными раболепными поклонами и глупыми ухмылками.

Однако лицо Мышелова выражало лишь мрачное и скептическое презрение. Остановившись перед наваленной у двери груды товара, он принялся неодобрительно ее рассматривать. Затем вытащил из тонких серых ножен Скальпель и кончиком тонкого клинка раскрыл переплет самой верхней книги в стопке замшелых томов. Не подходя ни на йоту ближе, он пробежал первую страницу, покачал головой, быстро перевернул тем же Скальпелем еще несколько, пользуясь своим мечом, как учитель, отмечающий некоторые слова указкой – а, судя по выражению лица Мышелова, слова были подобраны скверно, – после чего неожиданно захлопнул книгу быстрым движением.

Затем он, приподняв Скальпелем красную скатерть, свисавшую до земли со стола, который стоял позади стопки книг, подозрительно заглянул под него, пренебрежительно постучал кончиком клинка по стеклянному кувшину, внутри которого плавала человеческая голова, презрительно притронулся еще к нескольким предметам и укоризненно помахал перед носом у совы, прикованной за лапку к высокому насесту и важно ухнувшей ему в лицо.

Проделав все это, Мышелов спрятал Скальпель в ножны и, с кислым видом подняв брови, повернулся к привратнику, как бы спрашивая у него: «И это все, что вы можете предложить? Неужто, по-вашему, весь этот хлам извиняет вас за то, что вы буквально залили светом площадь Тайных Восторгов?»

На самом деле все увиденное Мышеловом заинтересовало его до чрезвычайности. Книга, к примеру, была на языке, которого он не только не понимал, но даже не сумел узнать.

Мышелов уяснил три вещи: во-первых, что весь предложенный на продажу товар привезен даже не из дальних окраин Невона, а неизвестно откуда; во-вторых, что вся эта мура невероятно опасна, хотя он сам не смог бы объяснить почему; и, в-третьих, что он, то есть Мышелов, не сдвинется с места, пока не рассмотрит, не изучит, а если понадобится, и не попробует на вкус каждый из этих загадочных предметов.

При виде кислой гримасы Мышелова привратник буквально задергался в приступе раболепия и услужливости; он явно был раздираем между двумя желаниями: то ли поцеловать ногу Мышелова, то ли, умирая от подобострастия, продемонстрировать каждый предмет, ласково поворачивая его то так, то этак.

В конце концов он согнулся в таком низком поклоне, что коснулся подбородком тротуара, и, протянув по-обезьяньи длинную руку в сторону лавки, затараторил на ужасающем ланкмарском:

– Все для того, чтобы доставить удовольствие плоти, чувствам и воображению человека! Немыслимые чудеса! Очень, очень дешево! Можно сказать, даром! Склад Странных Услад! Благоволите взглянуть, о мой король!

Мышелов зевнул во весь рот, прикрывая его тыльной стороной ладони, огляделся вокруг с усталой, терпеливой и светской улыбкой герцога, который понимает, что должен примириться с несколькими минутами невыносимой скуки, дабы поощрить торговлю в своих владениях, и, слегка пожав плечами, вошел внутрь.

Оставшийся позади привратник пришел в исступленную радость и с ужимками и прыжками принялся снова мести тротуар с видом человека, помешавшегося от восторга.

Оказавшись в лавке, Мышелов прежде всего обратил внимание на кипу тонких книг в переплетах из красной и лиловой шагрени, тисненной золотом.

Затем он увидел полку со сверкающими линзами и тонкими медными трубками, в которые так и подмывало заглянуть.

И наконец, взгляд его остановился на стройной темноволосой девице, таинственно улыбавшейся ему из золотой клетки, свисавшей с потолка.

Рядом с этой клеткой висели другие, их прутья были сделаны из серебра, а также невиданных зеленых, темно-красных, оранжевых, ярко-синих и фиолетовых металлов.

Фафхрд увидел, что Мышелов скрылся в лавке как раз в тот миг, когда его левая рука коснулась шероховатой холодной верхушки фонтана Запретного Изобилия, а звезда Акуль оказалась в точности над шпилем Рхана, который стал похож на тонкий фонарный столб с зеленой лампой.

Северянин мог пойти вслед за Мышеловом, мог не пойти, но непременно обдумал бы увиденное, однако в этот миг у него за спиной послышалось длинное «пс-с-с-т!».

Словно искуснейший танцовщик, Фафхрд крутанулся на каблуках, а его длинный меч Серый Прутик вылетел из ножен стремительно и, пожалуй, даже тише, чем змея выползает из норы.

Локтях в десяти, у входа в переулок, который по царившей в нем тьме давал сто очков вперед самой площади, даже когда на ней еще не взошло новое коммерческое светило, Фафхрд с трудом разглядел две стоявшие рядом фигуры в просторных балахонах и глубоко надвинутых клобуках.

Внутри одного из клобуков чернел непроглядный мрак. Будь там даже физиономия клешского негра, то и в этом случае можно было бы заметить слабые бронзовые блики. Но под клобуком не было даже бликов.

Под другим клобуком слабо мерцали семь зеленоватых огоньков. Они находились в непрестанном движении, кружили, словно выплясывая какой-то замысловатый танец. Порой один из этих семи крошечных тусклых овалов делался чуть ярче, как будто стремился вылезти из-под клобука, порою – немного темнее, словно прячась поглубже.

Фафхрд засунул в ножны меч и направился к двум фигурам, которые, пятясь, стали медленно отступать в переулок.

Северянин двинулся за ними. В нем пробудился интерес… и еще кое-какие чувства. Встреча только с его собственным наставником-чародеем грозила лишь скукой и некоторым нервным напряжением, однако никто не смог бы подавить дрожь благоговейного трепета при встрече одновременно с Нингоблем Семиоким и Шильбой Безглазоликим.

Более того, сам факт, что эти два колдуна, непримиримые соперники, объединили усилия и действуют в дружеском согласии… Несомненно, затевается нечто весьма и весьма серьезное.

* * *

Мышелов между тем испытывал роскошнейшие, изысканнейшие удовольствия, в высшей степени будоражащие ум. Красивые книги в шагреневых переплетах, тисненных золотом, были написаны гораздо более необычными буквами, чем та, которую он листал у входа: эти буквы напоминали скелеты каких-то неведомых животных, кружевные облака и деревья с узловатыми ветвями, но Мышелов, как ни странно, мог читать их без малейшего труда.

В книгах были подробнейшим образом описаны такие предметы, как частная жизнь бесов, тайная история многих кровавых культов, а также – эти томики были с картинками – техника фехтования на мечах с демонами и эротические ухищрения ламий, суккубов, вакханок и лесных нимф.

Сквозь линзы и в медные трубки – некоторые из последних были изогнуты столь фантастично, словно были перископами для заглядывания через стены и сквозь зарешеченные окна иных миров, – сначала были видны лишь дивные разноцветные узоры, однако вскоре Мышелов научился различать в них всяческие интересные места: сокровищницы усопших королей, спальни еще живущих королев, тайные подземелья, где собираются мятежные ангелы, а также стенные шкафы, в которых боги хранят проекты новых миров, слишком ужасных и неимоверных, чтобы их стоило создавать.

Что же касается необычно одетых девушек в веселеньких клетках с широко расставленными прутьями, то на них приятно отдыхал взгляд, утомленный просмотром книг и заглядыванием в трубки.

Время от времени какая-нибудь из девушек привлекала внимание Мышелова тихим свистом, а потом льстиво, умоляюще или со взором, полным неги, указывала на покрытую драгоценными камнями ручку в стене, с помощью которой ее клетка, висящая на сверкающей цепи, проходившей через не менее сверкающие блоки, могла быть опущена на пол.

На эти призывы Мышелов отвечал мягкой и ласковой улыбкой, кивал и отрицательно помахивал ладонью, словно шепча: «Потом… Потом… Потерпи…»

Ведь в конце концов девушки могли запросто смазать впечатление, быть может, от не столь острых, но от этого не менее приятных ощущений. Девушек следовало оставить на десерт.

* * *

Нингобль и Шильба, а за ними и Фафхрд продолжали двигаться по темному переулку, пока северянин не вышел из терпения и, поборов свой невольный трепет, не закричал с раздражением:

– Вы что, так и будете пятиться от меня, пока мы все не угодим в Великую Соленую топь? Чего вы от меня хотите? И вообще, в чем дело?

Но две фигуры в капюшонах уже остановились, насколько мог разглядеть их Фафхрд в свете звезд и сиянии, лившемся из нескольких высоких окон, причем северянину показалось, что сделали они это за миг до того, как он их окликнул. Обычная чародейская штучка, чтобы заставить человека почувствовать неловкость. Фафхрд в темноте прикусил губу. Так вот даже как?!

– О мой нежный сын, – начал Нингобль своим самым медоточивым тоном, и тусклые огоньки его семи глаз внутри клобука остановились и загорелись мягко, словно Плеяды, наблюдаемые летней ночью сквозь зеленоватый туман, который поднимается над озером, наполненным медным купоросом с растворенными в нем едкими газами.

– Я спрашиваю, в чем дело! – хрипло перебил Фафхрд.

Чуть раньше он проявил нетерпение и теперь был готов на все.

– Если позволишь, я попытаюсь выдвинуть одну гипотезу, – невозмутимо отозвался Нингобль. – Предположим, мой нежный сын, что во вселенной есть некий человек; крайне злые силы явились в эту вселенную из другой вселенной или даже скопления вселенных, а этот человек – смельчак, который так хочет защитить свою вселенную, что ни во что не ставит собственную жизнь, и, кроме того, его наставляет весьма мудрый, осторожный и проникнутый общественным сознанием дядюшка, знающий все об этих гипотетических делах…

– Пожиратели угрожают Ланкмару! – бросил Шильба голосом, напоминающим треск ломающегося дерева, причем столь неожиданно, что Фафхрд чуть не подпрыгнул и, насколько нам известно, Нингобль тоже.

Выждав несколько мгновений, дабы не произвести ложного впечатления, Фафхрд перевел взгляд на Шильбу. Глаза северянина уже привыкли к темноте, и он видел гораздо лучше, нежели у входа в переулок, однако и теперь не смог разглядеть внутри клобука Шильбы ничего, кроме абсолютного мрака…

– Что это еще за Пожиратели? – осведомился он.

Ответил ему Нингобль:

– Пожиратели – это самые искусные торговцы во всем множестве вселенных, настолько искусные, что продают лишь всякий хлам. Это совершенно им необходимо, поскольку Пожиратели используют всю свою ловкость лишь для оттачивания способов продажи и не имеют поэтому времени, чтобы задуматься о ценности того, чем они торгуют. Да, они не позволяют себе и помышлять об этом из опасения потерять хоть крупицу своего мастерства, а между тем они так наловчились торговать, что никто не в силах устоять против их товаров, которые, стало быть, самые лучшие во всех вселенных, – ты улавливаешь мою мысль?

Фафхрд с надеждой взглянул на Шильбу, но на сей раз тот не стал кратко резюмировать речь коллеги, и северянин кивнул.

Нингобль продолжал и, судя по движениям семи зеленоватых огоньков, принялся при этом слегка вращать глазами.

– Как ты легко можешь догадаться, Пожирателям доступны все самые могучие чары, собранные по разным вселенным, а их штурмовые отряды возглавляются агрессивнейшими из колдунов, которые в совершенстве владеют любыми методами сражения, будь то с помощью разума, чувств или собственного тела, снабженного оружием. Действуют Пожиратели следующим образом: открывают в новом мире лавку и заманивают туда сперва наиболее склонных к риску людей, обладающих самым гибким умом, – у них так сильно развито воображение, что даже после легкого намека они сами проделывают почти всю работу по продаже товара. Когда подобные люди оказываются в ловушке, Пожиратели продолжают работать с остальным населением, то есть продают, продают, продают – продают хлам, беря за это самые настоящие деньги, а порой и красивые, дорогие вещи.

Нингобль вздохнул – шумно, но с оттенком уважения.

– Все это очень скверно, мой нежный сын, – продолжал он, завораживающе вращая глазами под клобуком, – но вполне естественно для вселенных, которыми правят такие боги, как у нас, – естественно и даже, быть может, терпимо. Однако, – он немного помолчал, – это не все, худшее еще впереди! Пожиратели стремятся не только к тому, чтобы все существа во вселенных покупали только у них, им нужно – без сомнения, потому, что они боятся, как бы в один прекрасный день кто-нибудь не поднял крайне неприятный для них вопрос относительно истинной ценности товара, – им нужно довести всех своих клиентов до состояния рабской покорности и полной внушаемости, чтобы они были способны лишь пялить глаза да покупать хлам, который Пожиратели выставляют на продажу. Естественно, это означает, что в конце концов их клиентам будет нечем платить за этот хлам, но Пожирателей это, похоже, не слишком-то заботит. Возможно, они считают, что всегда найдется новая вселенная, где они смогут развернуться. И скорее всего, они правы!

– Чудовищно! – заметил Фафхрд. – Но что же в конечном итоге Пожиратели получают от своих бешеных коммерческих вылазок, от всей этой безумной торговли? Чего они добиваются?

– Пожиратели стремятся, – ответил Нингобль, – лишь копить деньги и воспитывать потомство, которое сумело бы еще ловчее набивать карман, и, кроме того, они соревнуются друг с другом: у кого карман туже? (Ты, случаем, Фафхрд, не знаешь такого города – Кармантуг?) Пожиратели страшно любят распространяться относительно великой пользы, которую они оказали множеству вселенных, – они утверждают, что раболепные покупатели – это самые послушные подданные для богов, – а также жаловаться, что набивание мошны гнетет их рассудок и расстраивает пищеварение. К тому же каждый Пожиратель втайне собирает и прячет навеки от любых глаз, кроме своих собственных, все наиболее красивые вещи и лучшие мысли, рожденные истинными мужчинами и женщинами (и подлинными чародеями, и демонами тоже) и приобретенные по бросовым ценам в обмен на хлам или же – это они любят больше всего – и вовсе доставшиеся им даром.

– Нет, это в самом деле чудовищно! – повторил Фафхрд. – От купцов всегда припахивало, но от этих, похоже, просто воняет. Но я-то тут при чем?

– О мой нежный сын, – отвечал Нингобль, и к благочестию, звучавшему в его голосе, примешалась нотка тайного разочарования, – ты вынуждаешь меня еще раз удалиться в область гипотетического. Давай вернемся к предположению относительно существования храбреца, чья вселенная оказалась под угрозой и который ни во что не ставит свою жизнь, и к связанному с этим предположению относительно его мудрого дядюшки, чьим советам этот храбрец неуклонно следует…

– Пожиратели открыли лавку на площади Тайных Восторгов! – внезапно перебил Шильба таким скрежещущим голосом, что на этот раз Фафхрд действительно подскочил. – Сегодня ночью ты должен уничтожить этот их форпост!

Фафхрд призадумался, потом, прощупывая почву, сказал:

– Я полагаю, вы оба отправитесь вместе со мной, чтобы обеспечить мне свою колдовскую поддержку в этой, по-моему, крайне опасной операции. Вы будете как бы составлять отряд волшебной артиллерии и лучников, а я стану играть роль штурмовой группы.

– О мой нежный сын… – с еще более глубоким разочарованием в голосе перебил его Нингобль и покачал головой, так что его глаза-огоньки затряслись внутри клобука.

– Ты должен сделать это один! – отрезал Шильба.

– Вообще без всякой помощи! – возмутился Фафхрд. – Нет уж, поищите кого другого. Найдите себе придурковатого смельчака, который следует советам своего дядюшки-интригана так же рабски, как, по вашим словам, клиенты Пожирателей покупают у них всякий хлам. Найдите, попробуйте! Что же касается меня – нет уж, дудки!

– Тогда ступай прочь, трус! – сурово заявил Шильба, однако Нингобль лишь вздохнул и заговорил извиняющимся тоном:

– Мы полагали, что на это предприятие ты отправишься не один, а с товарищем, воином, который поможет тебе одолеть мерзкое зло, – я имею в виду Серого Мышелова. Но, к сожалению, он пришел чуть раньше на свидание с моим коллегой, был завлечен в лавку Пожирателей, и теперь, должно быть, он уже у них в ловушке, если и вовсе не погиб. Так что сам видишь: мы печемся о твоем благе и вовсе не желали обременять тебя сверх меры, заставляя сражаться в одиночку. Однако, мой нежный сын, если ты все еще упорствуешь в своем нежелании…

Фафхрд вздохнул еще глубже, чем Нингобль, и, признавая поражение, ворчливо проговорил:

– Ладно уж, я сделаю это для вас. Кто-то ведь должен вытащить нашего безмозглого серого дурня из славного костерка или миленькой водички, которые его прельстили. Но как мне с этим справиться? – Он погрозил пальцем Нингоблю. – И хватит называть меня нежным сыном!

Помолчав, Нингобль коротко сказал:

– Действуй по своему разумению.

А Шильба добавил:

– Берегись черной стены!

Затем Нингобль обратился к Фафхрду:

– Погоди-ка, у меня есть для тебя подарок.

С этими словами он протянул потрепанную полоску ткани, которая торчала у него прямо из рукава, но самой руки волшебника при этом не было видно. Фыркнув, Фафхрд взял тряпку, смял ее в комок и засунул в кошель.

– Поосторожней с ней, – предупредил Нингобль. – Это шарф-невидимка, правда он несколько поизносился в разных чародейских мероприятиях. Не надевай его, пока не подойдешь к складу Пожирателей. У шарфа есть два небольших изъяна: во-первых, ты не будешь под ним совершенно невидимым для опытного колдуна, если он почувствует твое присутствие и примет определенные меры. И во-вторых, постарайся не проливать собственной крови, потому что кровь он не скрывает.

– У меня тоже есть подарок! – заявил Шильба, вытаскивая из дыры под клобуком – так же, как Нингобль, закрытой рукавом рукой – что-то слабо мерцающее в темноте и похожее на…

На паутину.

Шильба помахал ею в воздухе, словно желая стряхнуть одного-двух пауков.

– Повязка прозрения, – пояснил он и протянул паутинку Фафхрду. – Через нее все вещи видны в их истинном виде. Но не вздумай надевать ее на глаза, пока не зайдешь в лавку. И ни в коем случае, если ты дорожишь своей жизнью и рассудком, не надевай ее сейчас!

Фафхрд осторожнейшим образом взял повязку, чувствуя мурашки в пальцах. У него и в мыслях не было нарушить суровые наставления колдуна. В этот миг ему как-то не хотелось увидеть истинное лицо Шильбы Безглазоликого.

* * *

Мышелов тем временем читал самую интересную из находившихся в лавке книг – объемистый учебник тайных знаний, написанный астрологическими и геомантическими знаками, смысл которых как бы сам перетекал со страниц к нему в голову.

Чтобы дать передохнуть глазам, а вернее, чтобы не проглотить столь занимательную книгу слишком быстро, он заглянул в девятиколенную медную трубку и полюбовался такой картиной: на голубой небесной вершине всей вселенной порхают ангелы, мерцая крыльями, словно стрекозы, а несколько избранных героев отдыхают после труднейшего восхождения и критически посматривают вниз на муравьиную суетню богов, копошащихся на много уровней ниже.

Затем, чтобы глаза отдохнули уже и от этого зрелища, Мышелов посмотрел сквозь алые (из кровавого металла?) прутья самой дальней клетки на необычайно привлекательную, стройную, светловолосую и яркоглазую девушку. На ней была туника из красного бархата, а густейшая лавина золотистых волос прикрывала все лицо, вплоть до пухлых губ. Изящным движением пальчиков одной руки она чуть раздвинула эту шелковистую завесу и игриво посматривала на Мышелова, а в другой руке держала кастаньеты, которыми постукивала в медленном томном ритме, изредка прерывавшемся взрывами стаккато.

Мышелов уже подумывал было повернуть разок-другой торчавшую у его локтя золотую рукоятку, усеянную рубинами, но тут увидел в дальнем конце лавки сияющую стену. Из чего она может быть сделана? Из бесчисленного числа крошечных алмазов, вплавленных в дымчатое стекло? Из черного опала? Черного жемчуга? Затвердевшего черного лунного света?

Как бы то ни было, стена мгновенно заворожила Мышелова, и он, заложив книгу девятиколенной трубкой – кстати сказать, на весьма увлекательном месте, касающемся фехтования, где описывался универсальный отбив с пятью ложными вариантами, а также три истинные разновидности секретного выпада, – и лишь шутливо погрозив пальцем золотоволосой чаровнице в красном бархате, поспешно направился в конец лавки.

Когда он подошел к черной стене, ему на миг показалось, что из нее выходит серебристое привидение, вернее, серебристый скелет, однако Мышелов тут же сообразил, что это всего-навсего его собственное отражение, несколько приукрашенное глянцевитым материалом стены. То, что он принял было за ребра, было просто серебристой шнуровкой его туники.

Глуповато ухмыльнувшись своему отражению, Мышелов протянул палец, желая дотронуться до отражавшегося в стене серебристого пальца, но тут – о чудо! – его рука свободно прошла сквозь стену, и он ощутил при этом лишь приятный холодок, словно от свежих простыней на только что постланной кровати.

Он взглянул на свою руку, находившуюся внутри стены, и – о новое чудо! – увидел, что она сделалась серебристой и как будто покрылась мелкими чешуйками. И хотя это была явно его рука – он убедился в этом, сжав пальцы в кулак, – на ней теперь не осталось ни единого шрама, она сделалась изящнее, пальцы чуть длиннее – словом, стала красивее, чем миг назад.

Мышелов пошевелил пальцами: это было похоже на стайку резвящихся серебристых рыбок.

Ему в голову пришла вдруг причудливая мысль, что здесь, в помещении, устроен пруд, вернее, бассейн с темной свежей жидкостью, стоящей вертикально, так что в нее можно войти непринужденно и грациозно, а не нырять с шумом и брызгами.

А как это дивно, что бассейн наполнен не мокрой холодной водой, а темновато-лунной квинтэссенцией сна! Квинтэссенцией, имеющей косметические и лечебные свойства – что-то вроде грязевых ванн без грязи. Мышелов решил, что должен тотчас же искупаться в чудесном бассейне, но тут взгляд его упал на длинное и высокое черное ложе, стоявшее у другого конца темной жидкой стены; рядом с ложем помещался небольшой столик на высоких ножках, на котором были приготовлены всевозможные яства, а также хрустальный кувшин и кубок.

Мышелов двинулся вдоль стены, чтобы получше рассмотреть все это великолепие, и его прекрасное отражение зашагало рядом.

Несколько шагов он держал руку внутри стены, а потом вытащил: чешуйки тут же исчезли, вновь появились знакомые шрамы.

При ближайшем рассмотрении ложе обернулось узким черным гробом с высокими стенками, обитым изнутри стеганым черным атласом и с горкой подушечек из такого же материала в одном конце. Выглядел гроб заманчиво удобным и покойным – не таким соблазнительным, как черная стена, но все же очень привлекательно; в одной из обитых черным атласом стенок гроба была даже полочка с тонкими черными книжечками для развлечения его обитателя, рядом стояла незажженная черная свеча.

Все закуски на эбеновом столике, стоявшем подле гроба, были черного цвета. Сначала на взгляд, а потом и на вкус Мышелов определил, что это такое: тонкие ломтики очень темного рисового хлеба с маковой корочкой, намазанные черным маслом; куски зажаренного до угольной черноты мяса; тонкие ломтики точно так же зажаренной телячьей печенки в каком-то темном соусе с каперсами; желе из черного винограда; очень тонко нарезанные жареные трюфеля и другие грибы; маринованные каштаны и, разумеется, зрелые маслины и черная икра. Пенящийся черный напиток оказался крепким портером, смешанным с илтхмарским игристым.

Прежде чем погрузиться в черную стену, Мышелов решил освежить себя изнутри, поскольку у него от губ к животу уже прокатывалась мягкая волна голода.

* * *

Фафхрд возвратился на площадь Тайных Восторгов; ступал он очень осторожно, зажав между указательным и большим пальцем левой руки потрепанный шарф-невидимку, а между теми же пальцами правой, только с еще большей опаской, – мерцающую паутинку повязки прозрения. Он не был вполне уверен, что на этом невесомом шестиугольнике не осталось ни одного паука.

На противоположной стороне площади он увидел залитый светом вход в лавку – форпост грозных Пожирателей, как ему сказали, – и около него волнующуюся толпу, над которой плыл хриплый возбужденный шепот.

Единственной принадлежностью лавки, которую Фафхрду удалось разглядеть с такого расстояния, был привратник в красных шапочке и туфлях и пузырящихся штанах: теперь он не скакал, а, опершись на длинную метлу, стоял у сводчатого дверного проема.

Широким движением левой руки Фафхрд накинул шарф-невидимку на шею. Концы потрепанной ленты легли на грудь его куртки из волчьего меха, не доходя до широкого пояса, на котором висел длинный меч и небольшой боевой топор. Насколько северянин видел, тело его никуда не исчезло, поэтому он засомневался, в исправности ли шарф. Как и многие другие чародеи, Нингобль мог без колебаний подсунуть человеку никуда не годный амулет, причем вовсе не обязательно из вероломства, а просто чтобы как-то подбодрить своего подопечного. Тем не менее Фафхрд смело направился к лавке.

Северянин был высок, широкоплеч и выглядел крайне внушительно; в сверхцивилизованном Ланкмаре его варварское одеяние и вооружение лишь подчеркивали это впечатление, поэтому он привык, что горожане обычно расступаются перед ним: не было еще случая, чтобы кто-нибудь не уступил ему дорогу.

На сей раз он был потрясен. Писцы, наемные убийцы с нездоровым цветом лица, судомойки, студенты, рабы, второразрядные купцы и захудалые куртизанки – словом, все, кто обычно мгновенно уходил у него с пути (последние, правда, не преминув призывно вильнуть бедрами), теперь шли прямо на него, так что ему приходилось то и дело отступать в сторону, останавливаться и даже делать шаг назад, чтобы кто-нибудь в него не врезался или не отдавил ногу. А какой-то наглый толстяк с гордо выпяченным пузом чуть даже не унес на себе его паутинку, на которой, как разглядел Фафхрд в ярком свете из дверей лавки, действительно не осталось ни одного паука – если только совсем крохотные.

Внимание Фафхрда было настолько занято тем, чтобы ни с кем не столкнуться, что рассмотреть как следует лавку он смог лишь тогда, когда оказался у самых ее дверей. Но не успел он оглядеться, как обнаружил, что стоит, склонив голову к левому плечу, и надевает на глаза паутинку, подаренную Шильбой.

Фафхрд ощутил на лице прикосновение самой обычной паутины – на такую можно натолкнуться, продираясь на заре сквозь заросли кустов. Все вокруг слегка замерцало, словно он смотрел сквозь тонкую хрустальную сетку. Потом мерцание прекратилось, паутинку на лице он тоже перестал ощущать, и зрение Фафхрда – насколько он мог об этом судить – вновь стало нормальным.

И сразу же оказалось, что у дверей лавки Пожирателей навалена груда мусора, притом самого оскорбительного свойства: старые кости, дохлая рыба, мясные отбросы, полусгнившие саваны, сложенные неровными стопками и напоминавшие скверно переплетенные книги с необрезанными краями, битое стекло и глиняные черепки, ломаные ящики, большие гниющие листья с пятнами оранжевой плесени, окровавленное тряпье, проношенные до дыр набедренные повязки, и во всем этом копошились длинные черви, сновали сороконожки, ползали тараканы и личинки, не говоря уж о еще менее приятных насекомых.

На куче сидел крайне плешивый стервятник, который, казалось, только что скончался от какой-то птичьей экземы. Во всяком случае, Фафхрд решил, что птица издохла, но она вдруг приоткрыла один глаз, подернутый белой пленкой!

Единственным пригодным для продажи предметом, составлявшим резкий контраст со всем остальным, была большая статуя из вороненого железа, изображавшая худого воина – немного больше, чем в натуральную величину, – с грозным и вместе с тем грустным лицом. Стоя у самой двери на своем квадратном пьедестале, воин наклонился вперед, опираясь на длинный двуручный меч, и скорбно глядел на площадь.

Статуя на миг пробудила у Фафхрда какое-то воспоминание, причем совсем недавнее, как ему показалось, однако оно тут же пропало, и северянин не стал больше ломать над ним голову. В таких налетах, какой ему предстоял, прежде всего необходимы быстрота и натиск. Фафхрд высвободил из петли топор, бесшумно вытащил Серый Прутик и, слегка отпрянув от вонючей груды мусора, вошел в Склад Странных Услад.

* * *

Мышелов, ощущая приятную тяжесть в желудке после вкусной черной еды и крепкой, тоже черной, выпивки, подошел к черной стене и сунул в нее правую руку по самое плечо. Затем слегка помахал ею, наслаждаясь приятным текучим холодком, словно бальзамом, и восхищаясь мелкими серебряными чешуйками на руке и ее нечеловеческой красотой. Потом он проделал ту же манипуляцию правой ногой и принялся раскачивать ею, словно танцовщик у станка. И наконец, тихо, но глубоко вдохнул и вступил в стену.

* * *

Фафхрд зашел в лавку и увидел те же самые, что и Мышелов, кипы роскошно переплетенных книг и полки с блестящими зрительными трубками и хрустальными линзами – обстоятельство, на первый взгляд сводившее на нет теорию Нингобля о том, что Пожиратели продают только хлам.

Увидел он и восемь великолепных металлических клеток всех цветов радуги, подвешенных к потолку на сверкающих цепях, которые шли через блоки к усеянным драгоценными камнями рукояткам, расположенным на стене.

В каждой клетке сидел блестящий, роскошной расцветки темношерстный или светлошерстный паук величиной с невысокого человека, время от времени шевелящий суставчатой ногой с клешней на конце или слегка разевающий клыкастые жвалы и пристально глядящий на Фафхрда восьмью внимательными глазками, блестящими, как два ряда самоцветов.

«Науськай паука на паука», – подумал Фафхрд, вспомнив о своей паутинке, и тут же удивился, что это может значить.

Быстро переключившись на более насущные дела, он задал себе вопрос, не стоит ли, прежде чем двигаться дальше, перебить этих очень дорогих на вид пауков, с которыми могла бы охотиться какая-нибудь царица джунглей, – еще одно очко не в пользу теории Нингобля! – но тут услышал в дальнем конце лавки тихий плеск. Это напомнило ему, что Мышелов любит принимать ванны – долгие роскошные ванны, причем в горячей мыльной воде с благовонными маслами, – этакий маленький сибарит! И Фафхрд поспешил в ту сторону, то и дело оглядываясь через плечо на клетки.

Он как раз обходил последнюю клетку из алого металла с самым красивым пауком внутри, когда заметил книгу, заложенную изогнутой зрительной трубкой, в точности так же как Мышелов любил закладывать книги кинжалом.

Фафхрд остановился и раскрыл книгу. Ее глянцевитые белые страницы были пусты. Затем он приставил глаз, прикрытый неощутимой паутинкой, к зрительной трубе. Увиденная им картина представляла собой дымную и красноватую бездну вселенского ада, где черными сороконожками сновали дьяволы, скованные цепями люди с тоской устремляли взгляды наверх, а преданные проклятию корчились в объятиях черных змей, у которых сверкали глаза, с зубов капал яд, а из ноздрей вырывалось пламя.

Отложив в сторону трубку и книгу, Фафхрд услыхал приглушенное бульканье пузырьков, поднимающихся на поверхность воды. Взглянув в полутемный конец лавки, он увидел жемчужно мерцающую черную стену и углубляющийся в нее черный скелет с большими алмазами вместо глаз. Впрочем, одна рука этого дорогостоящего живого костяка – еще раз теория Нингобля оказалась ложной! – еще торчала из стены, и была она не костью серебряного, белого, коричневатого или красноватого цвета, а рукою из плоти, покрытой самой настоящей кожей.

Рука медленно погружалась в стену, но Фафхрд бросился вперед с быстротой, с какой не передвигался еще ни разу в жизни, и успел схватиться за кисть, пока та не исчезла. И тут он понял, что держит руку приятеля, потому что сразу узнал хватку Мышелова, несмотря на всю ее слабость. Северянин стал тащить Мышелова к себе, но того словно затягивало в черный зыбучий песок. Фафхрд положил Серый Прутик на пол, схватился за кисть друга обеими руками, покрепче уперся в шероховатые плиты и дернул изо всех сил.

В черной стене послышался всплеск, и скелет, вылетев из нее, мгновенно преобразился в Серого Мышелова с отсутствующим взглядом, который, даже не посмотрев на своего приятеля и спасителя, нетвердой походкой доплелся до черного гроба и нырнул в него вверх тормашками.

Но не успел Фафхрд выручить друга из этой новой беды, как послышались быстрые шаги и, к некоторому удивлению Фафхрда, в лавку вбежала высокая статуя из вороненого железа. Захватить с собой пьедестал она, по-видимому, не сочла нужным, но зато не позабыла о двуручном мече, которым принялась яростно размахивать, бросая, словно черные стрелы, пытливые взгляды в каждый темный закоулок.

Черные глаза, не останавливаясь, скользнули по Фафхрду, но задержались на лежащем на полу Сером Прутике. Увидев меч, статуя явно удивилась, злобно скривила железные губы и сузила глаза. Бросая по сторонам пронизывающие взгляды, она принялась резкими зигзагами двигаться по лавке, взмахивая блестящим черным мечом, будто косой.

В этот миг из гроба выглянул Мышелов: затуманенным взором он взглянул на статую, вяло помахал ей рукой и с глуповатой хитрецой в голосе тихонько воскликнул:

– У-лю-лю!

Статуя прекратила прочесывать лавку и уставилась на Мышелова презрительно и вместе с тем удивленно.

Покачиваясь как пьяный, Мышелов поднялся на ноги в черном гробу и полез в свой кошель.

– Эй, раб! – в приступе хмельного веселья закричал он. – Товар у тебя сносный. Я беру девицу в красном бархате. – Достав из кошеля монету, он поднес ее к самым глазам, потом швырнул в сторону статуи. – Вот тебе за нее грошик. И девятиколенную зрительную трубу. Вот еще грош. – Он бросил монету. – И вот тебе еще грош за «Основы экзотических знаний» Грона! Да, и еще один – за ужин, было очень вкусно. Ага, чуть не забыл: вот еще грош – за хорошую постель!

Он бросил пятый медяк в демоническую черную статую и, блаженно улыбаясь, снова грохнулся в гроб. Было слышно, как под ним зашуршал черный стеганый атлас.

Еще когда Мышелов бросал четвертую монету, Фафхрд решил, что сейчас бессмысленно ломать голову над дурацким поведением друга и будет гораздо полезнее воспользоваться этой заминкой и подобрать с пола Серый Прутик. Он молниеносно нагнулся, но черная статуя если даже и потеряла на миг бдительность, то теперь была снова настороже. Едва Фафхрд прикоснулся к мечу, как она повернулась, наступила на клинок, который звякнул у нее под ногой, и издала хриплое металлическое восклицание.

Очевидно, меч тоже стал невидимым, когда Фафхрд прикоснулся к нему: черная статуя не следила за северянином взглядом, когда тот, схватив клинок, отскочил в сторону. Вместо этого она отложила свой внушительный меч, схватила длинную и узкую серебряную трубу и поднесла ее к губам.

Фафхрд счел за лучшее броситься в атаку, пока противник не вызвал подкрепление. Занеся меч и напружинив все мускулы для сильнейшего косого удара, он бросился на статую.

Статуя дунула в трубу, и вместо ожидаемого сигнала тревоги из нее прямо в лицо Фафхрду беззвучно вылетело большое облако какого-то белого порошка, который мгновенно заволок все вокруг, словно густевший туман с реки Хлал.

Задыхаясь и откашливаясь, Фафхрд отступил. Демонический туман тут же рассеялся: белый порошок неестественно быстро опал на пол. Фафхрд снова все видел и мог возобновить атаку, но теперь, похоже, статуя тоже его увидела, поскольку взглянула прямо на него, опять издала металлический возглас и принялась вращать мечом над головой, взвинчивая себя для атаки.

Фафхрд увидел, что его руки покрыты толстым слоем белого порошка, который, очевидно, был на нем повсюду, за исключением глаз, несомненно защищенных паутинкой Шильбы.

Железная статуя яростно бросилась вперед. Фафхрд парировал выпад и сам нанес удар, который, в свою очередь, был отбит. Схватка наконец превратилась в обычный шумный и грозный поединок на мечах, с тем лишь отличием, что после каждого удара на Сером Прутике оставалась зазубрина, тогда как несколько более длинному клинку статуи ничего не делалось. Кроме того, когда Фафхрду с помощью выпада удавалось пробить защиту противника – боковыми ударами его было практически не достать, – тот с невероятной быстротой и прозорливостью уклонялся в сторону.

Фафхрду казалось – по крайней мере в те минуты, – что это самый жестокий, безнадежный и, главное, изнурительный поединок из всех, в которых он участвовал, поэтому он почувствовал обиду и раздражение, когда Мышелов снова уселся, пошатываясь, в своем гробу, облокотился о стенку, обитую черным атласом, положил подбородок на кулак и принялся посылать сражающимся улыбки от уха до уха, время от времени разражаясь диким хохотом и выкрикивая всякую возмутительную чушь, вроде: «А ты его секретным выпадом с двумя с половиной оборотами, Фафхрд!», или «Прыгай в печь! Это будет шедевр тактики!», или, уже обращаясь к статуе, «Не забудь подмести у него под ногами, мошенник!».

Отступая назад во время одной из внезапных атак Фафхрда, статуя опрокинула столик с остатками трапезы Мышелова – очевидно, затылком она не видела, – и черные объедки, белые черепки и осколки хрусталя рассыпались по полу.

Мышелов перегнулся через стенку гроба и, игриво погрозив пальцем, воскликнул:

– Это придется подмести!

И тут же оглушительно расхохотался.

Отступая в очередной раз, статуя натолкнулась спиной на гроб. Мышелов лишь дружески похлопал демоническую фигуру по плечу и заметил:

– Ну-ка наддай, паяц! Вымети его метлой!

Но, пожалуй, самым неприятным был момент, когда во время краткой передышки, пока противники, тяжело дыша, мутными глазами смотрели друг на друга, Мышелов кокетливо помахал рукой ближайшему пауку, повторил свое бессмысленное «у-лю-лю!», после чего проговорил:

– Увидимся после цирка, дорогая.

Отчаянно и устало парируя пятнадцатый, а может, и пятидесятый удар в голову, Фафхрд с горечью подумал: «Вот и пытайся спасти таких бессердечных недоумков, которые лишь улюлюкают, видя свою бабушку в объятиях медведя. Паутинка Шильбы выставила Мышелова в его истинном идиотском виде».

* * *

Мышелов сперва было разозлился, когда звон мечей вырвал его из черных атласных сновидений, но, увидев, что происходит, был очарован этой невероятно комичной сценой.

Без паутинки Шильбы Мышелов видел лишь гаера-привратника в красной шапочке, который, пританцовывая в своих красных туфлях с загнутыми носами, пытался ударить метлой Фафхрда, выглядевшего так, словно он только что вылез из бочки с мукой. Не припорошена ею была лишь узкая полоса на лице, которая маской лежала у северянина на глазах.

Но самым забавным в этой сцене было то, что тело белого, как мельник, Фафхрда – да и душа тоже! – с поразительной точностью выполняло все движения, полагающиеся в бою на мечах, парируя удары метлы, словно это была большая сабля или даже двуручный меч. Метла взлетала вверх, и Фафхрд провожал ее взглядом, превосходно делая вид, что напряженно следит за ее перемещениями, несмотря на свои как-то странно затемненные глаза. Метла обрушивалась вниз, и Фафхрд отбивал ее мечом словно бы из последних сил, а потом еще прикидывался, будто его отбросило назад!

Мышелов так и покатывался со смеху: он никогда не подозревал, что у Фафхрда такой драматический талант, правда северянин играл несколько механически, ему недоставало широких мазков подлинно гениального актера.

И вдруг метла задела Фафхрда за плечо; брызнула кровь.

Фафхрд, в конце концов не избежавший ранения и теперь понимавший, что за счет простой выносливости черную статую ему не одолеть – впрочем, и ее железная грудь вздымалась, как кузнечные мехи, – решил принять более скорые и действенные меры. Он снова высвободил из петли боевой топор и в очередную паузу, когда противники перехитрили сами себя, одновременно отступив, метнул его прямо в физиономию статуи.

Вместо того чтобы попробовать уклониться или отбить летящее оружие, черная статуя опустила меч и просто-напросто слегка крутанула головой.

Топор, словно серебряная комета с деревянным хвостом, огибающая черное солнце, описал круг около железной головы и бумерангом устремился к Фафхрду, причем с гораздо большей скоростью, чем Фафхрд его послал.

Но тут течение времени для северянина замедлилось, и он, нырнув вбок, успел левой рукой перехватить топор у самой щеки.

На какой-то миг и мысли Фафхрда ускорили бег. Он подумал о том, что противник, легко уклоняясь от любой фронтальной атаки, натолкнулся спиной сперва на столик, потом на гроб. Затем, сообразив, что во время десятка последних сшибок смеха Мышелова не было слышно, он взглянул на приятеля и увидел, как тот, еще несколько сонный, но неестественно бледный и серьезный, с ужасом смотрит на струящуюся по руке друга кровь.

Поэтому Фафхрд бросил топор Мышелову, воскликнув как можно веселее и дружелюбнее:

– Позабавься-ка и ты, маленький шут! Присоединяйся! Вот тебе хлопушка!

Затем, не глядя в сторону Мышелова – а может, не смея взглянуть, – он собрал оставшиеся у него силы и стремительно ринулся на черную статую, крутя мечом с такой скоростью, что той пришлось отступить в сторону гроба.

Не сводя с приятеля испуганного и глуповатого взгляда, Мышелов в последний момент протянул руку и поймал топор за рукоятку, когда тот уже начал падать на пол.

Когда статуя оказалась подле гроба и остановилась, явно собираясь с силами для страшнейшей контратаки, Мышелов нагнулся и, снова по-идиотски ухмыльнувшись, обрушил топор на черную макушку.

Железная голова треснула, словно кокосовый орех, но на части не развалилась. Глубоко заклиненный топор, казалось, мгновенно стал целиком железным, и, когда статуя судорожно распрямилась, его вырвало из рук Мышелова.

А тот скорбно смотрел на расколотую голову, словно ребенок, который не знал, что ножом можно порезаться.

Статуя прижала свой огромный меч к груди, словно пытаясь на него опереться, и со страшным грохотом плашмя рухнула на пол.

Одновременно с ударом металла о камень по черной стене пробежала ослепительно-белая зарница, словно вспышка далекой молнии, осветила всю лавку, и лязг железа о базальт отозвался громовым эхом в ее глубине.

Фафхрд вложил в ножны Серый Прутик, вытащил Мышелова из черного гроба – у него даже после схватки хватило сил поднять друга, как маленького ребенка, – и крикнул ему в ухо:

– Бежим!

Мышелов ринулся к черной стене.

Фафхрд успел схватить его за кисть и увлек к двери с аркой, буквально таща приятеля за собой.

Громовой рокот стих, и вслед за ним послышался тихий и весьма прельстительный свист.

По черной стене снова пробежала зарница, но на этот раз она была гораздо ярче, словно гроза быстро приближалась.

Ослепительная вспышка навсегда запечатлела в мозгу у Фафхрда только одну картину: гигантский паук, прижавшись к кроваво-красным прутьям клетки, смотрит на них сверху вниз. У паука были бледные ноги, красное бархатистое тело и густая шерсть, глянцевитая и золотистая, сквозь которую поблескивали восемь маленьких глазок, а свисающая иззубренная клешня, словно пара золотых ножниц, выстукивала, как на кастаньетах, бешеное стаккато.

Прельстительный свист повторился. Казалось, его испустил красно-золотистый паук.

Но сильнее всего Фафхрда поразило поведение Мышелова, который, упираясь, тащился за другом, крича как бы в ответ на свист:

– Да, милая, я иду. Пусти, Фафхрд! Дай я к ней влезу! Только один поцелуй! О драгоценная!

– Прекрати, Мышелов! – проворчал Фафхрд, и по его телу пробежали мурашки. – Это же гигантский паук!

– Сотри паутину с глаз, Фафхрд, – отозвался Мышелов умоляюще и неожиданно весьма к месту. – Это роскошная девушка! Она стала еще обворожительнее, да и я заплатил за нее! О моя радость!

Но тут его голос потонул в громовом рокоте – так же, как, быть может, и новый свист паука; опять вспыхнула яркая, как день, зарница, за ней последовал новый удар грома, пол задрожал, вся лавка затряслась, и Фафхрд вытащил Мышелова через арку с трилистником на площадь, после чего опять раздался жуткий грохот, сопровождаемый ослепительной вспышкой.

В ярком свете было видно, как ланкмарцы полукругом бегут прочь по площади Тайных Восторгов, повернув пепельно-бледные лица в сторону лавки, из которой вот-вот вырвется страшный ураган.

Фафхрд обернулся: на месте арки была ровная стена.

Склада Странных Услад в Невоне больше не было.

Сидя на влажном тротуаре, куда вытащил его Фафхрд, Мышелов жалобно бормотал:

– Тайны времени и пространства! Божественные знания! Секреты преисподней! Черная нирвана! Красно-золотые небеса! Пропали мои пять медяков!

Фафхрд сжал зубы. В нем зрела твердая решимость, родившаяся из недавней злости и замешательства.

До сих пор он пользовался паутинкой Шильбы, да и тряпкой Нингобля тоже, чтобы служить другим. Теперь он воспользуется ими в собственных интересах! Повнимательнее присмотрится к Мышелову и прочим своим знакомым. Вглядится даже в свое собственное отражение! Но главное, он пронзит всевидящим взором Шиля и Нинга до самых их чародейских внутренностей!

Откуда-то сверху раздалось тихое: «Пс-с-т!»

Не успел он поднять голову, как почувствовал, что с его шеи и глаз что-то сдернули, причем глаза после этого некоторое время покалывало.

Мимо них наверх устремилось нечто мерцающее, и Фафхрду показалось, что он, словно сквозь толстое стекло, увидел на миг черное лицо с очень морщинистым ртом, носом и веками.

Но сразу же это неверное видение исчезло, и его глазам предстали лишь две головы в клобуках, свесившиеся с высокой стены. Раздался кудахчущий смешок.

Затем головы в клобуках скрылись из виду, и все снова стало как прежде: край крыши, небо, звезды да голая стена.

Мечи в тумане

Краткое содержание

1. ОБЛАКО ЗЛОБЫ

О том, что зло вовсе не то, что думают о нем обольщающиеся мистики, а темная сверкающая сила, правящая мировым спектаклем. Как Серый Мышелов и Фафхрд беседовали о дозорной службе и чистых радостях простой жизни, в особенности для людей без гроша за душой, но были прерваны в самый разгар спора чем-то, что шло, хотя и не имело ног, и летело, хотя и не имело крыльев.

2. ГЛУХАЯ ПОРА В ЛАНКМАРЕ

К вопросу о том, что нехватка денег ведет к нехватке любви даже между верными друзьями. Также о том, что, когда приключения наскучивают и рискованные предприятия надоедают, остаются лишь два пути: безбожное насилие или святость. С любопытными замечаниями о пользе, которую можно извлечь из тощих нимф и впавших в маразм жрецов, если только первым делом улучшить их питание. О втором пришествии Иссека Кувшинного, а также небесполезные сведения о тысяче иных божеств. И наконец, о том, что кровное братство и тяга к приключениям относятся к аллергиям или недугам, которые трудно остановить и невозможно излечить.

3. ЛЮБОВЬ ИХ, СТИХИЯ МОРСКАЯ

О страстной возлюбленной, которую Фафхрд и Мышелов могли делить друг с другом без ревности. Способы, посредством которых герои возвращают себе боевую форму после вопиющего распутства или самоотречения. С изложением пикантной встречи страстного мингола Урфа с пятью беззащитными ворожеями его племени.

4. БЕЗ МОРСКОГО ЦАРЯ

О миражах и сладострастных видениях, посещающих моряков, находящихся на голодном пайке в смысле выпивки и женщин, или же о магии, способной справиться даже с толщей вод всего океана. О подземных и подводных тоннелях, о водяных колодцах в земле и воздушных колодцах в воде, о тонюсеньких утесах и войне океанов. О черной морской ведьме в маске и ее магических игрушках. О двух привлекательнейших морских царицах, а также экстравагантных стражах гарема. С приложением практических сведений, полезных для тех, кто должен ходить, но не по воде, а – без водолазного снаряжения – в толще водной стихии и под ней.

5. НЕ В ТУ СТОРОНУ

Окольные пути проклятия морского царя. Состязание по плаванию между акулами и людьми и о том, какие при этом делались ставки. О зловонном Илтхмаре. О Двери между отдаленными мирами. Предупреждение избегать боковых тропок при посещении пещер Нингобля Семиокого и о том, как однажды это мудрое правило было нарушено.

6. ГАМБИТ АДЕПТА

В гамбите игрок в шахматы жертвует пешку или даже фигуру, чтобы поставить противнику мат. Но в своей игре чернокнижник, чтобы добиться победы, может принести в жертву живые пешки и даже себя – фигуру игрока.

ТИР[5]. Об унизительном заклятии, в результате которого Фафхрд и Серый Мышелов лишились всех девушек, за исключением косоглазой гречанки Хлои, а также о том, как Мышелов влюбился, правда не в Хлою.

НИНГОБЛЬ. О визите двух героев к Наушнику Богов в надежде найти исцеление от заклятия, лишившего их девушек. О словесной позиционной войне между Нингоблем и Мышеловом, с упоминанием о четырех бесчестных служительницах Иштар и карлике, который был вознагражден сторицей за свое уродство, о пятничной наложнице сатрапа Филиппа и тому подобных вещах.

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПРИШЛА. Как по совету Нингобля, а также для того, чтобы получить магическую помощь, Фафхрд и Мышелов отправились на многоцелевое задание за покровом Аримана; возбуждающей любовный пыл мумией фараона Демона; чашей, из которой Сократ выпил сок цикуты, побегом Древа Жизни и женщиной, которая придет, когда будет готова.

ЗАТЕРЯННЫЙ ГОРОД. Об осторожном ухаживании героев за лукавой и застенчивой Ахурой. О трещине, возникшей между ними из-за капризной девушки. О путешествии, которое они втроем совершили. О размышлениях Мышелова относительно пола Ахуры и о том, как в момент подтверждения его теория была опровергнута. О спасительном порыве ветра, курьере в виде летучей мыши и ритуалах великой магии.

АНРА ДЕВАДОРИС. Об утонченном незнакомце – темном посланце демонов. О самом тяжелом бое на мечах во всей насыщенной поединками жизни Серого Мышелова. О мерзком ложе незнакомца.

ГОРА. О демонической горе, терроризировавшей местное население, и о демоническом замке на ее вершине. О причудах героев и о продолжении путешествия.

АХУРА ДЕВАДОРИС. История светлого дара демонов. О тирании более скрытой и абсолютной, чем власть чернокнижника над своей последовательницей и наложницей. О смешении магии и блуда. Об оргии в Тире и ее жутком завершении.

БЕЗБОРОДЫЙ СТАРИК. Продолжение ужасного рассказа Ахуры. О чародее, его ученике и злодейском курсе обучения. Об ужасном одиночном заключении Ахуры.

ЗАМОК ТУМАННОЙ МГЛЫ. О громадном здании – то ли живом, то ли выходящем в иные измерения. Бесчисленные ужасы. Окончание рассказа Ахуры. Судьба старика. Последний поединок и последнее открытие. Снова вдали Ланкмар.

1

Облако злобы

Под приглушенный, саднящий барабанный ритм и гипнотическое мерцание красноватого пламени в подземном храме Злобы пять тысяч оборванных идолопоклонников, постепенно входя в транс и наливаясь желчью, стояли на коленях и исступленно бились лбом о холодные и шершавые каменные плиты.

Барабаны гудели едва слышно. И если бы не то и дело раздававшиеся рычание и визг, снаружи вообще ничего не было бы слышно. Однако все вместе идолопоклонники излучали чудовищную вибрацию, грозившую всколыхнуть не только город и страну Ланкмар, но и всю землю Невон.

Уже много лун Ланкмар жил тихо и мирно, и злоба их поэтому была велика. К тому же этой ночью на другом конце города ланкмарская знать в черных тогах весело пировала и плясала причудливые танцы на помолвке дочери здешнего сюзерена и илтхмарского принца, что еще сильнее разжигало ненависть.

Единственный подземный зал храма был длинен и широк, но снабжен таким количеством беспорядочно расставленных толстенных колонн, что из любого места человек мог увидеть не более трети всего помещения. Потолок же зала был настолько низок, что его можно было без труда коснуться кончиками пальцев, но сейчас все присутствующие в нем лежали, распростершись ниц. Зловоние стояло нестерпимое. Из-за массы черных согбенных спин охваченных злобой идолопоклонников пол храма напоминал всхолмленную землю, из которой серыми деревьями росли покрытые коркой селитры каменные колонны.

Верховный жрец Злобы в маске поднял костлявый палец. Тонкие, как пергамент, тарелки зазвенели в унисон с барабанами и мерцанием адского пламени, скручивая в тугой узел зависть и злобу, терзавшие одетых в черное прихожан.

И вот во мраке этого похожего на черную щель зала из черных холмиков согнутых спин начали прорастать, подниматься вверх бледные тонкие усики, словно спины эти были засеяны семенами призрачной травы повышенной всхожести. Усики – в каком-нибудь ином мире о них сказали бы, что они состоят из эктоплазмы, – быстро множились, становились толще и длиннее, сливались в белые змееподобные щупальца, как будто в это подвальное помещение проникли языки тумана с полноводной реки Хлал.

Обвиваясь вокруг колонн, змеясь по низкому потолку и влажно поглаживая спины своих приверженцев, белые змеи сливались друг с другом и устремлялись в черную дыру низкой винтовой лестницы, каменные ступени которой были истоптаны почти напрочь, отчего лестничный пролет стал напоминать скрученный спиралью белый цилиндр с мерцающими внутри красными искорками.

И все это время барабаны и тарелки выводили монотонный ритм, служители черной преисподней равномерно проворачивали деревянные колеса с укрепленными на них красными свечами, глаза верховного жреца неподвижно смотрели из прорезей в деревянной маске, завороженные идолопоклонники неподвижно лежали ниц.

А наверху по мглистому переулку спешила домой, в воровской квартал, девочка-попрошайка – тощее голенастое существо, чьи большие, словно у лемура, глаза испуганно смотрели с маленького и хорошенького личика эльфа. Увидев, как из узкого зарешеченного окошка на уровне земли выползает белое плоское щупальце, она сразу поняла, что это не речной туман, хотя его холодные влажные клубы катились за ней по переулку.

Девочка попыталась обежать щупальце, но оно со стремительностью атакующей змеи метнулось к противоположной стене и преградило ей дорогу. Девочка бросилась назад, но щупальце обогнуло ее и прижало к твердой стене. Теперь она лишь стояла и тряслась от ужаса, а туманные кольца змеи, становясь у́же и плотнее, подползали к ней все ближе и ближе. Конец бледного жгута, похожий на сплюснутую головку ядовитой змеи, покачался, как перед броском, и клюнул девочку в грудь. Она тут же перестала трястись, голова ее запрокинулась, лемурьи глаза закатились, так что видны были одни белки, и девочка осела на тротуар, словно тряпичная кукла.

Несколько секунд туманная змея тыкалась в нее носом, затем, будто разозлившись, что в маленьком тельце не осталось и признака жизни, шлепком перевернула девочку лицом вниз и быстро поползла в ту же сторону, что и речной туман: через весь город к домам знати и залитому светом дворцу сюзерена.

Клубы двух туманов было бы невозможно отличить друг от друга, если бы не красноватое свечение, время от времени пробегавшее по жгутам одного из них.

* * *

На перекрестке пяти улиц, подле пустого каменного корыта для водопоя, у низенькой жаровни с тлеющими угольями сидели двое. Ярко освещенный квартал, где жила знать, был совсем неподалеку, и время от времени оттуда долетали едва различимые звуки музыки и взрывы смеха. Обоих мужчин – и высокого и коротышку – можно было бы принять за бродяг, если бы не их одежда – видавшая виды, но сшитая из некогда дорогой материи – да не оружие в ножнах, лежавшее под рукой у каждого.

Рослый сказал:

– Ночью будет туман. Им уже тянет от Хлала.

Это был Фафхрд – мускулистый детина с белой кожей и золотисто-рыжими кудрями.

Коротышка поежился, кинул в жаровню два кусочка угля и саркастически заметил:

– Еще предскажи ледник, ползущий по улице Богов, если можно.

Это был Мышелов – живчик с настороженным взглядом, презрительно кривящимися губами и в низко надвинутом на лоб сером капюшоне.

Фафхрд ухмыльнулся. Вдалеке раздались звуки песни, и он, словно обращаясь к принесшему их порыву черного ветра, полюбопытствовал:

– Интересно, почему мы не сидим сейчас в тепле, на мягких подушках, почему мы не пьяны и нас не обнимают нежные ручки?

Вместо ответа Серый Мышелов достал из-за пояса кошель из крысиной кожи и хлопнул им о ладонь. Кошель сплющился даже без намека на звон. Затем для пущей убедительности он продемонстрировал приятелю все свои пальцы, на которых не было ни одного кольца.

Фафхрд снова ухмыльнулся и проговорил прямо в окружающую тьму, наполненную мелкой моросью, предвестницей тумана:

– Нет, все-таки это странно. Мы побывали в стольких переделках, держали в руках столько самоцветов, янтаря и золота, даже кредитные грамоты Цеха Зерноторговцев – и где все это? Грамоты улетели на своих пергаментных крыльях, драгоценности уплыли, словно игривые разноцветные рыбки. Почему же мы не разбогатели?

– Потому, – фыркнул Мышелов, – что ты транжиришь нашу добычу на дешевых девок, а еще чаще спускаешь ее на какую-нибудь благородную фанаберию – что-нибудь вроде похода фальшивых ангелов на штурм стен преисподней. А я остаюсь в бедняках, потому что вечно нянчусь с тобой.

Фафхрд расхохотался и ответил:

– Ты почему-то не упомянул о собственных, причем довольно опасных, фанабериях, – помнишь, к примеру, как ты срезал кошелек у сюзерена и обчистил его карманы в ту самую ночь, когда отыскал и вернул ему его же похищенную корону? Нет, Мышелов, мне кажется, мы бедны потому… – Внезапно он поднял локоть и втянул раздувшимися ноздрями холодный влажный воздух. – Туман сегодня чем-то припахивает.

Мышелов сухо ответил:

– Да я и так чувствую запахи гнилой рыбы, горелого жира, лошадиного навоза, снятой с ран ваты, тухлой ланкмарской колбасы, дешевого ладана, прогорклого масла, заплесневелого зерна, бараков для рабов, лоханей бальзамировщиков, загруженных трупами до краев, и вонь соборов, где толпятся заскорузлые возчики и шлюхи, справляя свои разнузданные оргии, – а ты еще говоришь, будто туман чем-то припахивает.

– Я имею в виду нечто другое, – ответил Фафхрд, вглядываясь поочередно во все пять улочек, – хотя, быть может, последнее.

Гигант в сомнении умолк и пожал плечами.

* * *

Жгуты тумана вползли в высокие окошки таверны «Крысиное гнездо», причудливо смешиваясь с дымом чадящих факелов, но их никто не заметил, кроме старой проститутки, которая лишь плотнее завернулась в свой латаный-перелатаный меховой плащ.

Все посетители таверны, затаив дыхание, наблюдали за тем, как за древним дубовым столом мерились силой рук знаменитый бандит Гнарлаг и почти такой же могучий темнокожий наемник. Крепко упершись правым локтем в стол и сжав костедробильной хваткой кисть соперника, каждый старался прижать его руку к изрезанной и истыканной кинжалом столешнице, сплошь покрытой разводами от донышек кружек. Гнарлаг, по лицу которого бродила презрительная ухмылка, пока выигрывал на длину большого пальца.

Один из туманных жгутов – как будто сам был любителем подобного рода состязаний и решил полюбопытствовать на результат – прополз над плечом Гнарлага. Старой проститутке показалось, что он весь пронизан кровавыми жилами – это в нем отражался свет факелов, разумеется, – и она принялась потихоньку молиться, чтобы он влил в мышцы Гнарлага свежую кровь.

Конец жгута коснулся напружинившейся руки. Усмешка Гнарлага превратилась в злобную гримасу, мышцы его предплечья, казалось, вдруг стали вдвое толще, и он стал пригибать руку противника к столу. Послышались глухой хруст и сдавленный крик боли. Кисть наемника была сломана.

Гнарлаг встал из-за стола. Шваркнув о стену предложенный ему кубок вина и отпихнув какую-то девицу, которая возжелала его обнять, он взял со скамьи широкую перевязь с двумя мечами и по каменным ступеням вышел вон из «Крысиного гнезда». По какой-то прихоти воздушных потоков туманный жгут остался лежать у него на плечах, словно рука друга. Когда Гнарлаг ушел, кто-то проговорил:

– Гнарлаг всегда побеждает жестоко.

Темнокожий наемник, сдерживая стоны, смотрел на свою болтающуюся кисть.

– Так поведай же мне, исполин философской мысли, почему мы не герцоги? – попросил Мышелов; указательный палец лежавшего на его колене кулака разогнулся и уставился над жаровней в Фафхрда. – Или, например, не императоры, или даже не полубоги?

– Мы не герцоги потому, что никому не принадлежим, – самодовольно ответил Фафхрд, приваливаясь плечом к каменному корыту. – Даже герцогам приходится умасливать королей, а полубогам – богов. Мы же не улещиваем никого. Мы движемся своим путем, сами выбираем себе приключения, да и причуды тоже. Свобода и дорога в стужу лучше, чем теплый очаг и рабство.

– Это речь пса, который потерял последнего хозяина и еще не нашел новый сапог для облизывания, – отозвался Мышелов с дружеским и поэтому несколько бесцеремонным сарказмом. – Опомнись, о мой благородный лжец, мы же перебывали на службе у дюжины лордов, королей и жирных купцов. Ты служил у Моварла, что живет за Внутренним морем. Я служил у этого разбойника Харселя. Мы оба служили у Глипкерио, чью дочь сегодня вечером выдают замуж в Илтхмаре.

– Это все исключения, – с важностью промолвил Фафхрд. – И, даже находясь на службе, мы сами устанавливаем правила. Мы не сгибаемся в поклонах по первому требованию, не пляшем под дудочку всяких колдунов, не присоединяемся ни к каким бандам, не внемлем призывам к ненависти. Обнажая мечи, мы делаем это только ради самих себя… Это еще что?

Для пущей убедительности он поднял было свой меч, да так и застыл, держа его подле уха.

– Он нас предупреждает! – прислушавшись, кратко сообщил он. – Сталь чуть гудит в ножнах.

Снисходительно хмыкнув над суеверием друга, Мышелов достал из легких ножен свой тонкий меч, внимательно осмотрел в красных отсветах жаровни блестящий клинок и, заметив несколько темных пятнышек, принялся тереть их тряпкой.

Больше ничего не происходило, и Фафхрд, отложив меч, проворчал:

– Возможно, это просто прошел дракон по пещере, где ковали мой клинок. Но туман этот мне все равно не нравится.

* * *

Головорез Джис и куртизанка Трес смотрели, как туман ползет по причудливым ланкмарским крышам, пока он не скрыл от них низкий желтый месяц и радужное сияние, окутывающее дворец. Тогда они зажгли факелы, затянули голубые шторы и принялись играть в ножи, дабы нагулять аппетит для более интимной, но тоже жестокой игры.

Трес кидала ножи вполне прилично, однако Джис мог заставить перевернуться свое оружие в воздухе двенадцать-тринадцать раз, прежде чем оно воткнется в дерево; к тому же он бросал одинаково метко и между ног, и через плечо без зеркала. Когда нож разбойника втыкался рядом с Трес, он улыбался. Девушке все время приходилось напоминать себе, что ее приятель не хуже многих других порочных людей.

Сгусток тумана, извиваясь, пролез меж голубых штор и коснулся виска Джиса как раз в тот миг, когда тот собирался в очередной раз метнуть нож.

– У тебя в глазах кровавый туман! – в ужасе вскричала Трес.

Разбойник схватил девушку за ухо и, радостно оскалившись, полоснул ее по горлу, как раз под изящным подбородком. Затем, отскочив в сторону, чтобы не запачкаться хлынувшей кровью, он ловко подхватил свой пояс с кинжалами, бросился вниз по винтовой лестнице на улицу и погрузился в теплый туман, в котором было столько же ярости, сколько сахара в крепком товилийском вине. Это было настоящее купание в ключе злобы. Джис пришел в экстатическое состояние – точно такое же ощущение он мимолетно испытал, когда туманное щупальце коснулось его виска и лишило рассудка. В голове у него замелькали образы заколотых принцесс и исполосованных служанок. Испытывая восхитительное предвкушение, он радостно пошел нога в ногу с Гнарлагом Два Меча, сразу признав в нем священного и неприкосновенного собрата по злобе, еще одного раба благословенного тумана.

Держа свои большие ладони над жаровней, Фафхрд насвистывал веселый мотивчик, доносившийся из сверкавшего вдали дворца. Мышелов, по причине тумана смазывавший клинок Скальпеля маслом, заметил:

– Для человека, которого осаждают таинственные запахи и предвещающие опасность звуки, ты вполне жизнерадостен.

– А мне здесь нравится, – заверил друга северянин. – Плевать я хотел на королевские дворы, мягкие постели и теплые очаги! На улице жизнь много смачнее, так же как и на горной вершине. Разве воображаемое вино не слаще реального? – («Ну-ну», – ухмыльнулся Мышелов.) – Разве для голодного корка хлеба не вкуснее, чем ласточкины языки для эпикурейца? Превратности судьбы делают аппетит сильнее, а взор острее.

– А это слова обезьяны, которая никак не может дотянуться до яблока, – сказал Мышелов. – Если б в этой стене вдруг отворилась дверь в рай, ты бы бросился в нее очертя голову.

– Только потому, что я еще не бывал в раю, – отмахнулся Фафхрд. – Разве не приятнее нам слушать музыку, играющую на обручении Иннесгей, отсюда, чем тереться среди гостей, прыгать вместе с ними, находиться в шорах их светских обычаев?

– Сегодня ночью в Ланкмаре многие терзаются от зависти мукой мученической, слыша эти звуки, – мрачно ответствовал Мышелов. – Я не такой глупец и так уж не терзаюсь, а просто по-умному завидую. И ответ на твой вопрос будет: «Нет».

– Сегодня гораздо приятнее быть дозорным у Глипкерио, нежели одним из его изнеженных гостей, – не унимался Фафхрд, ударившись в поэзию и не слушая Мышелова.

– Ты хочешь сказать, что мы служим Глипкерио добровольно? – громко осведомился тот. – Это верно, у свободы всегда есть и горькое зерно: за нее никто тебе не платит.

Фафхрд, рассмеявшись, пришел в себя и чуть ли не сконфуженно сказал:

– И все же когда стоишь в дозоре, когда ты каждую секунду настороже – в этом что-то есть. Мы же делаем это не за плату, а ради собственного удовольствия. Когда человек попадает в тепло и уют, он становится слепым. А здесь мы видим город и звезды, слышим шорохи и топот самой жизни, мы, словно охотники в каменном лесу, напрягаем все наши чувства, чтобы…

– Умоляю, Фафхрд, не нужно больше никаких дурных предзнаменований, – запротестовал Мышелов. – Сейчас ты скажешь, что по улицам уже крадется чудовище и, истекая слюной, предвкушает, как начнет пожирать Иннесгей и ее подружек, а может, и одного-двух принцев с мечами – на закуску.

Фафхрд серьезно глянул на приятеля и, устремив взор в густеющий туман, ответил:

– Когда буду окончательно в этом уверен, я дам тебе знать.

* * *

Братья-близнецы Крешмар и Скел, профессиональные грабители и убийцы, вломились в лачугу к некоему старому скряге как раз в тот момент, когда его убогого жилища достиг туман с красными прожилками и проник внутрь. Быстрее, чем честолюбец, внезапно приглашенный на пир к королю, доедает последний кусок и допивает последний глоток на семейном обеде, эти двое закончили свое грязное дело. Крешмар аккуратненько проломил скряге череп, а Скел тем временем забрал единственный кошель старика, уже начавшего превращаться в труп. С болтающимися на бедрах мечами они решительно вышли на улицу, в туман, и двинулись бок о бок с Гнарлагом и Джисом в этой бледной и почти осязаемой субстанции, которую было не отличить на первый взгляд от речного тумана, но которая отравляла их настолько неумолимо, словно была облачным белым зельем убийства и разрушения, напрочь смывавшим с них естественные страхи и предубеждения и обещавшим множество трепещущих и весьма выгодных жертв.

За спинами этих четверых фальшивый туман тянулся одной непрерывной нитью, красной, как артерия, и серебряной, как нерв, которая, огибая бессчетное число каменных углов, скрывалась в храме Злобы. Вдоль нити то и дело пробегали волны вибрации, словно храм питал решительностью хищную туманную массу и шедших в ней четверых убийц, ненависть коих теперь стала вдвое сильнее. С целеустремленностью снежного тигра продвигался туман в сторону квартала знати, к расцвеченному всеми цветами радуги дворцу Глипкерио, стоявшему над волноломом у берега Внутреннего моря.

Трое одетых в черное ланкмарских стражников, вооруженные окованными металлом дубинами и утяжеленными дротиками с зазубренными наконечниками, увидели приближающуюся к ним плотную туманную массу и в ней четырех человек. Им показалось, что эти четверо движутся в глыбе мягкого льда. У стражников побежали по телу мурашки, они застыли от ужаса. Туман ощупал их и тут же двинулся дальше, очевидно решив, что это материал для него непригодный.

Из туманной массы вылетело несколько мечей и кинжалов. Не издав ни звука, трое стражников рухнули, на их черных туниках заблестела жидкость, потекшая красными ручейками по желтоватым неподвижным рукам убитых. Туманная масса сделалась плотнее, как будто забрав силы у своих жертв. Снаружи четырех убийц уже почти не было видно, хотя сами они видели все очень ясно.

В конце самой длинной из пяти улочек, которая проходила дальше других от моря, Мышелов в свете, льющемся из дворца за его спиной, увидел ползущую белую массу, вытянувшую перед собой несколько щупальцев, и весело вскричал:

– Смотри-ка, Фафхрд, а мы не одни! Туман Хлала добрался до нас по извилистым улочкам, чтобы погреть свои мягкие лапки у нашей жаровни.

Фафхрд прищурился и недоверчиво заметил:

– Думаю, в нем скрываются и другие гости.

– Да не будь ты таким робким, – нарочито встревоженно упрекнул его Мышелов. – Мне в голову пришла забавная мысль, Фафхрд: а что, если это не туман, а дым от конопляной и маковой соломки со всего Ланкмара? Вот уж нанюхаемся! А какие сны будут нам сниться сегодня ночью!

– По-моему, нас ждут кошмары, – мягко возразил Фафхрд, приподнимаясь на полусогнутые ноги, и вдруг воскликнул: – Мышелов, снова этот запах! И мой меч так и дрожит в ножнах!

В этот миг самое любопытное из щупалец в мгновение ока подползшего совсем близко тумана потыкалось в двух друзей и радостно обхватило их, словно найдя наконец долгожданных предводителей, которые сделают этот отряд рабов непобедимым.

И тут высокий и низкорослый кровные братья почувствовали, как их проняло туманным хмелем, услышали призывный, горько-сладкий напев ненависти, жаркие посулы жажды крови, беспредельное безумие убийства.

Фафхрд, который этим вечером не брал в рот ни капли и был опьянен лишь собственным идеализмом и мыслями о благости ночного дозора, искушению не поддался.

Мышелову, в чьей природе в большей степени присутствовали злость и зависть, пришлось труднее, но и он в конце концов отверг притягательнейшие соблазны тумана – хотя бы только потому, что ему, грубо говоря, хотелось самому быть источником собственного зла и он не желал принимать его ни от кого другого, пусть даже как дар от самого архидемона.

С кошачьим проворством, словно сварливая и высокомерная женщина, которой неожиданно дали отпор, туман отскочил шагов на десять назад, открыв при этом четырех убийц, и наставил свои щупальца прямо на Фафхрда и Мышелова.

Вот тут Мышелову пригодилось его доскональное знакомство с практически всеми представителями преступного мира Ланкмара, равно как и его молниеносная реакция. Он узнал самого низкорослого из четверки – Джиса с его кинжалами – и понял, что ближайшая опасность будет исходить именно от него. Недолго думая, Мышелов выхватил из ножен Кошачий Коготь, хорошенько прицелился и метнул. В тот же миг Джис, которому тоже было не занимать сообразительности и быстроты, бросил в него один из кинжалов.

Однако Мышелов, никогда не терявший осмотрительности и всегда бывший начеку, в момент своего броска отклонил голову, и нож Джиса, чуть чиркнув его по уху, просвистел мимо.

Безгранично веривший в собственную быстроту, Джис такого движения не сделал, и в результате миг спустя рукоять Кошачьего Когтя уже торчала у него из правого глаза. Несколько мгновений он в изумлении таращился в пространство оставшимся глазом, после чего осел на мостовую, и его лицо скорчилось в смертной гримасе.

Крешмар и Скел выхватили свои мечи, Гнарлаг обнажил сразу оба: ни одного из них ни на миг не привела в замешательство крылатая смерть, впившаяся в мозг их сотоварища.

Фафхрд, как никто умевший вести бой широким фронтом, не взялся по примеру остальных за меч, а схватил жаровню за одну из раскаленных коротких ножек и швырнул ее незамысловатое содержимое в физиономии противников.

Благодаря этому маневру Мышелов успел обнажить Скальпель, а северянин – свой тяжелый, выкованный в пещере меч. Он с удовольствием выбросил бы жаровню – очень уж она была горячая, но, увидев, что ему придется биться с Гнарлагом Два Меча, лишь ловко перекинул ее в левую руку.

И бой закипел. Трое убийц, ошеломленные на секунду горячими угольями, которые, впрочем, не причинили им вреда, уверенно бросились в атаку, и в воздухе одновременно сверкнули четыре их клинка.

Правый меч Гнарлага северянин отбил жаровней, принял удар левого на крестовину Серого Прутика и тут же вонзил его в горло бандита.

Выпад Фафхрда был настолько мощен, что оба меча Гнарлага, миновав с двух сторон могучее тело северянина, так и застыли в сведенных смертельной спазмой руках их обладателя. Фафхрд, которому теперь более всего докучала невыносимая боль в левой ладони, отшвырнул жаровню в ближайшее удобное место, которым оказалась голова Скела, в результате чего быстрый выпад последнего не удался.

Мышелов, который в этот миг проворно отступал от не менее проворных Крешмара и Скела, поднырнул под клинок Крешмара и снизу вверх всадил Скальпель ему меж ребер (самый быстрый путь к человеческому сердцу), затем молниеносно выдернул его и точно таким же манером угостил ошеломленно раскачивавшегося Скела. После этого он отпрыгнул назад и, не опуская своего грозного меча, быстро осмотрелся вокруг.

– Все готовы, – сообщил ему Фафхрд, который уже успел оглядеть поле битвы. – Ой, Мышелов, я обжегся!

– А у меня рассечено ухо, – ответил тот, осторожно ощупывая рану. – Впрочем, только самый кончик. – Он усмехнулся и, сообразив, о чем ему только что сказал Фафхрд, заметил: – Теперь будешь знать, как пользоваться оружием кухонных мальчишек.

– Ну да! – отозвался Фафхрд. – Если б ты не жмотничал с углем, я ослепил бы их всех своим фейерверком.

– И обжегся бы еще сильнее, – любезно проговорил Мышелов и радостно добавил: – Мне показалось, что у того, которого ты огрел жаровней, в кошеле звенело золото. А-а-а… это же Скел, грабитель Скел. Сейчас достану Кошачий Коготь…

Мышелов осекся: послышался мерзкий свистящий звук, потом тихий хлопок. В неверном свете, лившемся из квартала знати, друзья увидели сверхъестественную картину: окровавленный кинжал Мышелова висел в воздухе над пустой глазницей Джиса, схваченный за рукоятку белым щупальцем, торчавшим из туманной массы, которая стала еще плотнее, словно напиталась как следует – а так оно и было – смертью своих слуг.

Фафхрда и Мышелова охватил какой-то первобытный ужас – он был сродни ужасу перед молнией, что несет смерть из грозового неба, перед гигантским морским змеем, наносящим удар из пучины, перед лесными тенями, которые могут переломать все кости сильному мужчине, перед грозящими удушьем кольцами дыма из очага чародея.

И тут вокруг них послышалось звяканье стали о камни мостовой: туманные щупальца подобрали четыре брошенных меча и кинжал Джиса, а другие принялись вытаскивать из ножен мертвого головореза неиспользованные ножи.

Казалось, какой-то громадный осьминог-призрак, вышедший из бездны Внутреннего моря, вооружается перед битвой.

А ярдах в четырех над землей, в том месте, откуда росли щупальца, в самой сердцевине туманной массы начал образовываться красноватый диск, который все больше и больше походил на глаз размером с человеческое лицо.

Друзья не могли отделаться от ощущения, что, как только этот глаз прозреет, с десяток вооруженных щупальцев примутся одновременно наносить безошибочные удары.

Оцепеневший от ужаса Фафхрд стоял между быстрорастущим глазом и Мышеловом. Последний, осененный внезапной мыслью, крепко сжал в ладони Скальпель, напрягся и крикнул северянину:

– Подбрось меня!

Разгадав замысел друга, Фафхрд стряхнул с себя оцепенение, сплел пальцы ладоней и присел. Мышелов разбежался, оттолкнулся правой ногой от ступеньки из ладоней Фафхрда и взлетел стрелой – северянин помог ему, мощно вытолкнув его вверх и вскрикнув при этом от боли.

Держа перед собой меч, Мышелов влетел прямо в красный глаз из эктоплазмы, который тут же исчез, однако исчез из виду и сам Мышелов, словно угодил в громадный сугроб.

Мгновение спустя вооруженные щупальца пришли в движение и принялись колоть и рубить направо и налево, словно слепой фехтовальщик. Однако, поскольку их было штук десять, некоторые клинки проносились в опасной близости от Фафхрда, и тот заплясал, уклоняясь от ударов. Ориентируясь по стуку его подошв по мостовой, щупальца стали действовать точнее – опять-таки как слепой фехтовальщик, – и Фафхрду пришлось проявить все свое проворство, что было не так-то просто при его комплекции. Окажись рядом сторонний и беспристрастный наблюдатель, он бы решил, что осьминог-призрак заставляет Фафхрда откалывать какой-то немыслимый танец.

Между тем Мышелов, оказавшись позади белого чудовища, увидел серебристо-розовый жгут и, высоко подпрыгнув – жгут попытался ускользнуть, – рассек его концом Скальпеля. Он оказался еще плотнее, чем туманная масса, и лопнул с неожиданно громким звоном.

И сразу туманная масса скукожилась – гораздо быстрее, чем проткнутый рыбий пузырь, скорее как гриб-дождевик, на который наступили громадным сапогом; щупальца тоже разлетелись в прах, мечи и кинжалы со звоном посыпались на мостовую, и струя такой отвратительной вони ударила в друзей, что им пришлось срочно зажать нос и рот.

Через несколько секунд Мышелов, осторожно втянув в себя воздух и найдя его уже сносным, радостно вскричал:

– Вот так, мой друг! Я перерезал чудищу его тоненькую глотку, или артерию, или главный нерв, или пуповину, или что там это у него было.

– А откуда тянулся жгут? – осведомился Фафхрд.

– У меня нет ни малейшего желания это выяснять, – заверил его Мышелов, внимательно глядя через плечо в сторону улицы, из которой появился туман. – Хочешь поплутать по Ланкмару – милости прошу. Но эта штука, похоже, исчезла окончательно.

– Ой! – внезапно взвизгнул Фафхрд и замахал рукой. – Вот негодяй, ты же вынудил меня подставить тебе обожженную ладонь!

Мышелов ухмыльнулся и принялся разглядывать покрытые противной слизью камни мостовой, трупы и разбросанное оружие.

– Где-то здесь должен быть Кошачий Коготь, – пробормотал он. – К тому же я слышал звон золота.

– Да ты учуешь монетку, спрятанную под языком у человека, которого ты душишь! – огрызнулся Фафхрд.

В храме Злобы пять тысяч идолопоклонников с кряхтеньем и стонами начали подниматься с пола: каждый из них за это время похудел на несколько унций. Барабанщики поникли над своими барабанами, прислужники – над колесами с красными свечами, тощий верховный жрец устало свесил голову, держа в корявых руках деревянную маску.

Все на том же перекрестке Мышелов покачал перед носом у Фафхрда кошельком, который он только что извлек из-за пояса Скела.

– Ну что, мой благородный друг, преподнесем его в качестве свадебного подарка нежной Иннесгей? – почти пропел он. – Разожжем нашу добрую жаровенку и проведем остаток ночи так же, как и начали, – вкушая несравненные радости ночного дозора и многообразные восторги…

– Дай его сюда, идиот! – рявкнул Фафхрд, хватая кошелек обожженными пальцами. – Я знаю одно местечко, где есть целительные бальзамы и иголки для зашивания рваных воровских ушей. А какие там крепкие да свежие девки и вино!

2

Глухая пора в Ланкмаре

Однажды случилось так, что в невонском городе Черной Тоги Ланкмаре, через несколько лет после года Пернатой Смерти, пути Фафхрда и Серого Мышелова разошлись.

Что побудило рослого скандального варвара и худощавого неуловимого принца воров разойтись, в точности неизвестно; в свое время об этом ходило множество всяческих пересудов. Одни утверждали, что они поссорились из-за девушки. Другие говорили нечто еще более невероятное: будто друзья не поделили драгоценные камни, отнятые у ростовщика Муулша. Скрит-летописец предполагает, что их взаимное охлаждение было лишь отзвуком невероятной вражды, которую питали в ту пору друг к другу демонический наставник Мышелова Шильба Безглазоликий и Нингобль Семиокий, недобрый и многоковарный покровитель Фафхрда.

Однако наиболее правдоподобное объяснение, опровергающее, кстати сказать, гипотезу относительно ростовщика Муулша, заключается в том, что Ланкмар в ту пору переживал тяжелые времена, соблазнительные авантюры под руку не подворачивались и в жизни обоих героев настал такой час, когда загнанному в угол человеку хочется совместить даже самые редкие приключения и удовольствия с какой-нибудь разумной деятельностью, которая обеспечила бы ему материальное благополучие или хотя бы душевный покой.

Лишь эта теория – что скука и неуверенность в завтрашнем дне, а также различие во мнениях относительно того, как нужно бороться со столь гнетущими чувствами, лежали в основе отчужденности друзей, – лишь эта теория может объяснить нелепейшее предположение, что приятели рассорились из-за произношения имени Фафхрда: Мышелов якобы с завидным и злонамеренным упорством выговаривал его имя на упрощенный ланкмарский манер, в результате чего оно звучало как Фаферд, тогда как сам носитель имени настаивал на том, что лишь зубодробильное сочетание согласных может удовлетворить его слух, глаз и варварское чувство порядка вещей. Скучающие и неуверенные в себе люди часто стреляют из пушек по воробьям.

Несомненно одно: приятели если и не рассорились окончательно, то по крайней мере сильно охладели друг к другу, и жизненные пути их, хотя оба оставались в Ланкмаре, разошлись.

Серый Мышелов поступил в подручные к некоему Пульгу, восходящей звезде рэкета по части второстепенных религиозных культов, некоронованному королю ланкмарского преступного мира, который облагал данью жрецов всех мелких божков, стремящихся выйти в боги, угрожая в случае неповиновения всяческими неприятными и даже скверными последствиями. Если жрец отказывался платить Пульгу, его чудеса не срабатывали, численность прихожан и размер пожертвований резко уменьшались, а его самого неминуемо ждали синяки, а то и переломанные кости.

Появлявшийся в сопровождении нескольких громил, а также одной-двух стройных танцовщиц, Мышелов стал неотъемлемой и зловещей принадлежностью улицы Богов, что тянется от Болотной заставы вплоть до самых дальних доков и цитадели. Он продолжал ходить во всем сером, носить на голове клобук, а у пояса Кошачий Коготь и Скальпель, однако ни кинжал, ни тонкий меч не покидали ножен. Зная по собственному опыту, что угроза как таковая гораздо эффективнее ее исполнения, Мышелов ограничил свою деятельность ведением переговоров и взиманием наличности. Начинал он обычно со слов: «Меня прислал Пульг – Пульг с буквой „г“ на конце». Затем, если человек святой жизни начинал упорствовать или торговаться слишком уж яростно и возникала необходимость повергнуть идолов во прах и прервать богослужение, Мышелов давал громилам знак заняться этими дисциплинарными мерами воздействия, а сам праздно стоял неподалеку, ведя неторопливую и остроумную беседу с танцовщицами и посасывая леденцы. Шли месяцы; Мышелов становился все толще, а очередные танцовщицы все стройнее и на вид покорнее.

Фафхрд же поступил по-иному: сломав о колено свой длинный меч (и жестоко при этом порезавшись), содрав с одежды остатки украшений (скучные и ничего не стоящие куски позеленевшего металла), а также обрывки полысевшего меха, он отрекся от крепких напитков и сопутствующих им радостей (хотя и так уже в течение некоторого времени не брал в рот ничего, кроме слабого пива, а с женщинами не знался вовсе) и стал единственным последователем некоего Бвадреса, единственного апостола Иссека Кувшинного. Фафхрд отрастил бороду, которая стала такой же длины, что и спадавшие на плечи волосы, отощал, щеки и глаза у него запали, а голос из баса превратился в тенор, хотя причиной этого была вовсе не мучительная операция, которую, как утверждали некоторые, он учинил над собой: эти трепачи знали, что он порезался, но нагло лгали относительно травмированного места.

А богов в Ланкмаре (тут имеются в виду боги и кандидаты в таковые, которые проживают, или, если можно так выразиться, стоят биваком, в этом вечном городе, а вовсе не боги Ланкмара – материя гораздо более таинственная и ужасная), – богов в Ланкмаре временами бывало не меньше, чем песчинок в Великой Восточной пустыне. Большинство из них начинали как люди, вернее, как память о людях, ведших жизнь аскетов, полную всяческих видений, и погибших мучительной, кровавой смертью. Создается впечатление, что с начала всех времен орды служителей и апостолов (или даже самих богов, разница тут небольшая) хромали через упомянутую пустыню, Зыбучие земли и Великую Соленую топь, чтобы сойтись под низкой аркой Болотной заставы, подвергаясь по пути всевозможным и неизбежным мукам: оскоплениям, ослеплениям, побиваниям камнями, насаживаниям на кол, распятиям, четвертованиям и тому подобному со стороны восточных разбойников и мингольских безбожников, которые, кажется, были созданы именно для того, чтобы организовывать для них эти жестокие испытания. В толпе святых мучеников при желании можно было отыскать нескольких колдунов и ведьм, стремившихся обрести бессмертие в пекле с помощью своих сатанинских квазибожеств, а также немногочисленных протобогинь – в основном девиц, прославившихся тем, что десятилетиями они пребывали в рабстве у чародеев с садистскими наклонностями и были изнасилованы целыми племенами минголов.

Ланкмар и, в частности, вышеназванная его улица служат в качестве театра или, вернее, испытательного полигона для протобогов, после того как те пройдут более осязаемое, но отнюдь не более жестокое просеивание сквозь руки разбойников и минголов. Новоиспеченный бог (то есть его священнослужитель или священнослужители) начинает свой путь у самой Болотной заставы и медленно движется по улице Богов, нанимая подходящий храм или завладевая очередными несколькими ярдами булыжной мостовой, – и так, пока не достигнет приличествующего уровня. Очень немногие из них добираются до района, примыкающего к цитадели, и вливаются в ряды божественной аристократии Ланкмара, состав которой тоже переменчив, хотя она и размещается на одном и том же месте в течение веков и даже тысячелетий (настоящие боги Ланкмара столь же ревнивы, сколь и таинственны). Без преувеличения можно сказать, что немало божков проводят лишь одну ночь у Болотной заставы, после чего внезапно пропадают – возможно, в поисках городов, где аудитория настроена менее критически. Большая же их часть добираются примерно до середины вверх по улице Богов, а потом медленно начинают скатываться назад, отдавая с боем каждый дюйм и ярд, пока вновь не окажутся у Болотной заставы, чтобы навсегда исчезнуть из Ланкмара и памяти его жителей.

Итак, Иссек Кувшинный, коего Фафхрд выбрал в качестве предмета поклонения, был одним из самых мелких и неудачливых богов, вернее даже божков, во всем Ланкмаре. Он находился там уже около тринадцати лет и за этот срок поднялся по улице Богов всего на два квартала и теперь скатился назад, уже готовый нырнуть в пучину забвения. Его никоим образом не следует путать с Иссеком Безруким, Иссеком Обожженноногим и Иссеком Освежеванным, равно как с прочими многочисленными и весьма живописно искалеченными божествами, носящими такое же имя. Не исключено, что его непопулярность отчасти объясняется тем, что его гибель – он был вздернут на дыбу – многие сочли не слишком зрелищной. Некоторые ученые путают его с Иссеком Кувшиножителем, совершенно другим святым, притязавшим на бессмертие в связи с тем, что он в течение семнадцати лет был заточен в не очень просторном глиняном кувшине. Кувшин же Иссека Кувшинного был якобы наполнен Водой Мира из некоего Килливатского источника, однако воды этой никто, по-видимому, не жаждал. В самом деле, займись вы поисками яркого примера бога, который никогда ничего собой не представлял, лучшего выбора, нежели Иссек Кувшинный, вам нечего было бы и желать, тогда как Бвадрес был образцом неудачливого священнослужителя – высохший, дряхлый, вечно оправдывающийся и косноязычный. Причина, по которой Фафхрд примкнул к Бвадресу, а не к какому-нибудь другому более живому святому с лучшими перспективами, заключалась в том, что он однажды увидел, как Бвадрес погладил по головке глухонемое дитя, причем в тот миг, когда на него (насколько мог видеть сам Бвадрес) никто не смотрел, и этот случай накрепко запал в душу варвара. Однако это не мешало Бвадресу оставаться самым заурядным старым маразматиком.

Впрочем, когда Фафхрд стал его последователем, положение дел начало понемногу меняться.

Прежде всего, и это само по себе уже немало, Фафхрд, когда он появился в первый день, оборванный и окровавленный (из-за порезов, полученных при ломке меча), сразу образовал коллектив адептов, внушительный если не по численности – он был единственным его членом, – то по внешним данным. Его все еще воинственная, почти семифутовая фигура величественно возвышалась над старухами, детьми и разнообразными подонками, составлявшими благоуханную, шумливую и крайне переменчивую толпу посетителей той части улицы Богов, что примыкала к Болотной заставе. Всем невольно приходило в голову, что раз Иссек Кувшинный обзавелся таким поклонником, значит этот божок обладает какими-то достоинствами, о которых никто и не подозревал. Благодаря своему громадному росту, размаху плеч и мощному сложению Фафхрд имел и другое преимущество: он мог претендовать на значительную площадь мостовой для Бвадреса и Иссека, просто-напросто укладываясь спать после вечерней службы.

Теперь всякие остолопы и негодяи перестали толкать Бвадреса локтями и плевать на него. В новом своем воплощении Фафхрд держал себя очень миролюбиво – в конце концов, Иссек Кувшинный ведь был божеством мира, – однако северянин обладал ярко выраженным и вполне варварским чувством собственности. Если кто-то позволял себе вольности по отношению к Бвадресу или нарушал ритуал поклонения Иссеку, то мгновенно оказывался поднятым в воздух и переставленным на другое место, а если в этом была необходимость, то даже с укоризненным и внушительным шлепком.

В результате столь неожиданного почтения, оказанного ему и его божеству на самом пороге забвения, Бвадрес расцвел на удивление быстро. Он начал есть чаще чем дважды в неделю, и стал расчесывать свою редкую бороденку. Вскоре дряхлость спала с него, словно старый плащ, оставив после себя лишь безумный и упрямый блеск, сверкавший глубоко в его желтоватых, обрамленных коростой глазах, и он начал проповедовать евангелие от Иссека Кувшинного с небывалыми до той поры горячностью и верой.

Между тем очень скоро вклад Фафхрда в дело продвижения Иссека Кувшинного перестал ограничиваться лишь габаритами северянина, его присутствием и талантом вышибалы. После наложенного им самим на себя двухмесячного обета молчания, который он отказывался нарушить даже для того, чтобы ответить на незамысловатые вопросы Бвадреса, поначалу крайне озадаченного своим новообращенным, Фафхрд добыл где-то небольшую сломанную лиру, починил ее и начал регулярно, на всех службах, исполнять под ее аккомпанемент символ веры и житие Иссека Кувшинного. Он никоим образом не состязался с Бвадресом, никогда не пел литаний и не пытался благословлять людей именем Иссека; он молча стоял на коленях как прислужник Бвадреса, однако по окончании богослужения, пока Бвадрес медитировал между ритуалами, сидя во главе своей молитвенной площадки, северянин усаживался на самом ее конце и под мелодичные аккорды, извлекаемые из крошечной лиры, принимался петь довольно высоким, приятным и романтично вибрирующим голосом.

Еще мальчишкой, живя в Стылых пустошах, лежащих гораздо севернее Ланкмара, за Внутренним морем, лесистой Землей Восьми Городов и горами Пляшущих Троллей, Фафхрд учился в школе поющих скальдов (они только так назывались, поскольку не пели, а скорее произносили слова нараспев высоким тенором) и никогда не был приверженцем школы ревущих скальдов, рычавших низким басом. Вот этот-то возврат к усвоенной в детстве манере изъяснения, к которой Фафхрд прибегал и тогда, когда смирение позволяло ему ответить на чей-либо вопрос, и был настоящей и единственной причиной изменения его голоса – предмета всяческих сплетен, распространяемых теми, кто знал северянина как басовитого товарища Серого Мышелова.

По мере того как Фафхрд раз за разом рассказывал житие Иссека Кувшинного, история этого святого мало-помалу и настолько незаметно, что Бвадрес при всем желании не смог бы ни к чему придраться, превратилась в нечто вроде саги о каком-то северном герое, хотя кое в чем и смягченной. Как выяснилось, в детстве Иссек не поражал драконов и чудовищ попроще, это противоречило бы его символу веры, а только играл с ними: плавал взапуски с левиафаном, резвился с бегемотом и летал по необозримым воздушным пространствам на спине то у крылатого дракона, то у грифона, то у гиппогрифа. Кроме того, Иссек не разбивал наголову царей и императоров в кровавых битвах – он просто ошеломлял их вкупе с трепещущими приближенными, преспокойно вышагивая по отравленным остриям мечей, стоя по стойке смирно в пылающих печах, купаясь в резервуарах с кипящим маслом и не забывая при этом произносить величественные проповеди о братской любви, сложенные в совершенные, причудливо зарифмованные строфы.

Иссек Бвадреса испустил дух довольно быстро, высказав на прощание несколько мягких упреков после того, как ему на дыбе вывернули все суставы. Иссек Фафхрда (теперь просто Иссек) сломал семь дыб, прежде чем начал заметно терять силы. Когда все уже думали, что он умер окончательно и бесповоротно, Иссек вдруг поднялся и схватил за горло главного палача, причем в руках у него оставалось достаточно силы, чтобы с легкостью задушить злодея, хоть тот и был чемпионом по борьбе в своей стране. Однако Иссек Фафхрда не сделал этого – опять-таки потому, что такой поступок шел вразрез с его убеждениями, – а просто разорвал толстое медное кольцо на дрожащей шее негодяя (принадлежность звания палача), скрутил его в изысканное изображение кувшина и только после этого позволил своей душе воспарить в вечное царство духа, чтобы продолжать уже там свои чудеснейшие приключения.

* * *

Поскольку подавляющее число божеств в Ланкмаре, будучи родом с Востока или, по крайней мере, из родственных ему по духу южных и упаднических краев вокруг Квармалла, в своих земных воплощениях были довольно изнеженными субъектами, неспособными без ущерба для жизни болтаться более нескольких минут на веревке или сидеть более нескольких часов на колу, а также обладали сравнительно низкой сопротивляемостью к расплавленному свинцу или граду отравленных стрел и не испытывали влечения к романтической поэзии или к невиданным подвигам в обществе фантастических существ, то нельзя усмотреть ничего удивительного в том, что Иссек Кувшинный в интерпретации Фафхрда вскоре завоевал внимание, а потом и стал предметом поклонения большой части обычно переменчивой и одуревшей от разнообразия божеств толпы. В частности, образ Иссека Кувшинного, встающего и делающего несколько шагов с дыбой на спине, ломающего ее, а потом спокойно ждущего со смиренно воздетыми к небесам руками, пока будет изготовлена и привязана к его спине новая дыба, – этот образ, в частности, стал занимать первостепенное место в снах и мечтаниях множества дрягилей, попрошаек, немытых судомоек, равно как и их детишек, и престарелых родственников.

В результате столь резкого роста популярности Иссек Кувшинный начал вскоре не только снова продвигаться вверх по улице Богов, что само по себе было явлением редчайшим, но и делать это с большей скоростью, нежели любое другое божество из всех известных ныне в Ланкмаре. Почти каждую службу Бвадресу и Фафхрду удавалось передвинуть свой незамысловатый алтарь на несколько ярдов в сторону цитадели, поскольку волны их прихожан буквально затопляли места, занимаемые божествами с меньшей притягательной силой, а запоздавшие, но неутомимые поклонники зачастую заставляли их служить, пока небо не зарозовеет зарей, по десять-двенадцать раз (с выигрышем по нескольку ярдов) за ночь. Прошло не так много времени, и состав прихожан стал меняться. Начали появляться субъекты с кошельками, порой весьма тугими: наемные солдаты и купцы, холеные воры и чиновники средней руки, обвешанные драгоценностями куртизанки и захаживающие в трущобы аристократы, бритые философы, слегка подтрунивавшие над путаными доводами Бвадреса и несуразным символом веры Иссека, но втайне трепетавшие перед явной искренностью старца и его могучего служки-поэта, – и вместе с этими состоятельными людьми неизбежно стали появляться и неумолимые наймиты Пульга и прочих стервятников, круживших над птичьими дворами служителей культов.

Вполне естественно, что все это стало грозить Серому Мышелову серьезными осложнениями.

Пока Иссек, Бвадрес и Фафхрд оставались в пределах крика совы от Болотной заставы, беспокоиться было не о чем. По окончании службы Фафхрд обходил прихожан с протянутой рукой и получал пожертвования в виде заплесневелых корок, не слишком свежих овощей, всяческих тряпок, хвороста, кусочков угля и – крайне редко, что обычно сопровождалось восхищенными кликами, – погнутых и позеленевших медяков. Подобный вздор не представлял интереса даже для более мелких рэкетиров, чем Пульг, и Фафхрду не составляло никакого труда разобраться с тщедушными и туповатыми типами, вздумавшими поиграть в короля воров в тени Болотной заставы. Не раз Мышелов исхитрялся намекнуть Фафхрду, что лучшего положения дел не стоит и желать и что любое сколько-нибудь значительное продвижение Иссека вверх по улице Богов приведет лишь к серьезным неприятностям. Мышелов тем самым выказывал себя человеком осторожным и вдобавок весьма дальновидным. Он любил или твердо верил, что любит свое вновь достигнутое прочное положение больше себя самого. Он понимал, что поскольку поступил на службу к Пульгу совсем недавно, то находится под неусыпным наблюдением этого великого человека и любой намек на дружбу с Фафхрдом (почти все вокруг считали, что они рассорились навсегда) могут ему в случае чего зачесть. Поэтому, фланируя порой в нерабочее время по улице Богов (то есть днем, так как в Ланкмаре религиозные мистерии – дело по преимуществу ночное, творящееся при свете факелов), он никогда не обращался к Фафхрду напрямую. Однако, оказавшись как бы случайно подле северянина и будучи явно занят каким-либо личным делом или удовольствием (а быть может, и затем, чтобы втайне поглумиться над плачевным состоянием своего врага, – это была вторая линия обороны Мышелова против возможных обвинений со стороны Пульга), он, почти не разжимая губ, вел разговоры с Фафхрдом, и тот отвечал ему – если отвечал вообще – таким же манером, хотя скорее просто по рассеянности, нежели в целях конспирации.

– Послушай, Фафхрд, – процедил Мышелов в свой третий подобный подход, делая вид, что разглядывает тонконогую девочку-нищенку со вспученным животом, словно пытаясь решить, смогут ли диета из нежирного мяса и гимнастические упражнения превратить ее в редкую красотку немного мальчишеского типа. – Послушай, Фафхрд, здесь у тебя есть все, что тебе нужно; лично я полагаю, что это возможность сочинять стихи и пищать их в лицо всяким идиотам. Так вот, как бы то ни было, ты должен делать это здесь, у Болотной заставы, потому что единственная в мире вещь, которая располагается не у Болотной заставы, – это деньги, а ты утверждаешь – вот осел! – что они тебе не нужны. Вот что я тебе скажу: если ты позволишь Бвадресу продвинуться в сторону цитадели хотя бы на бросок камня, вам придется брать и деньги, хотите вы этого или нет, и вы с Бвадресом будете вынуждены что-то на них покупать – тоже невольно, независимо от того, как крепко вы завяжете свои кошельки и как плотно заткнете уши, чтобы не слышать криков уличных торговцев. И в результате вы с Бвадресом получите за свои деньги лишь головную боль.

Фафхрд только пробурчал что-то в ответ, с таким же успехом он мог просто пожать плечами. Он напряженно, чуть ли не до косоглазия, смотрел мимо своей кустистой бороды вниз, на какой-то предмет, который энергично и вместе с тем осторожно вертел в своих длинных пальцах, но Мышелов никак не мог разглядеть, что же это было.

– Кстати, как ведет себя твой старый олух с тех пор, как он стал регулярно питаться? – продолжал Мышелов и подошел чуть ближе, пытаясь разглядеть предмет, который вертел в руках северянин. – Все еще такой же упрямый, а? Все еще хочет добраться с Иссеком до цитадели? Все еще такой же неразумный в… в делах?

– Бвадрес – хороший человек, – спокойно ответил Фафхрд.

– Я все больше и больше склоняюсь к тому, что в этом-то и беда, – едко и раздраженно заметил Мышелов. – Но послушай, Фафхрд, тебе вовсе не обязательно пытаться изменить образ мыслей Бвадреса – я сомневаюсь, что даже Шильба и Нинг, действуя заодно, смогли бы совершить революцию столь глобального размаха. Ты можешь сам сделать все, что нужно. Сделай свою поэзию несколько более трагичной, прибавь немного пораженчества в символ веры Иссека, – думаю, ты сам уже утомился от столь нелепого сочетания северного стоицизма с южным мазохизмом. Для истинного художника плохих тем не существует. Или еще проще: в удачную ночь не двигай вперед алтарь Иссека, даже перемести его чуть назад! При большом скоплении народа Бвадрес так возбуждается, что даже не заметит, в какую сторону вы идете. Вы можете двигаться как лягушка в колодце. А лучше всего научись утаивать часть добычи, прежде чем передать выручку Бвадресу. Я за один вечер могу показать тебе нужные трюки, хотя с твоими громадными лапищами, в которых ты можешь спрятать что угодно, тебе никакие трюки не нужны.

– Нет, – сказал Фафхрд.

– Как хочешь, – очень легко (хотя и не без чувства) согласился Мышелов. – Желаешь иметь неприятности – твое дело, ищешь смерти – пожалуйста!.. Да что ты там все теребишь, Фафхрд? Погоди, дубина, да не отдавай, только покажи. Милостивая Черная Тога, это еще что такое?

Не поднимая взгляда и не меняя позы, Фафхрд раскрыл ладони, словно хотел показать Мышелову пойманную бабочку или жука, – и вещь, которую он держал в руках, на первый взгляд действительно показалась Мышелову похожей на редкого жука с золотистым панцирем.

– Это приношение Иссеку, – пробубнил Фафхрд. – Приношение, сделанное прошлой ночью благочестивой дамой, чей дух обручился с божеством.

– Ага, а она сама с половиной ланкмарской золотой молодежи, – прошипел Мышелов. – Я всегда узнаю один из двойных спиральных браслетов Леснии. Кстати, говорят, что их подарили ей илтхмарские близнецы-герцоги. Как тебе удалось заполучить его? Подожди, не отвечай… А, знаю, ты читал ей стихи. Фафхрд, дела обстоят гораздо хуже, чем я думал. Если Пульг узнает, что вы уже получаете золото… – Мышелов осекся. – Господи, но что ты с ним сделал?

– Согнул таким образом, что получилось изображение священного кувшина, – ответил Фафхрд, наклонив голову чуть ниже, раскрыв ладони чуть шире и поднеся их чуть ближе к Мышелову.

– Да уж вижу, – снова прошипел тот. Браслет из мягкого золота был скручен в очень изящный странный узел. – Сделано, надо сказать, неплохо. Никак не возьму в толк, Фафхрд, как тебе удалось сохранить такое чутье к пластичным формам, когда ты уже полгода спишь, не обнимая их? Видимо, дело тут в контрасте. Помолчи-ка минутку, у меня возникла одна мысль. И, клянусь Черной Ключицей, преизрядная! Фафхрд, ты должен отдать мне эту безделушку, а я подарю ее Пульгу. Нет, ты выслушай меня, а потом подумай как следует! Не потому, что она золотая, не в качестве взятки или первой дани, этого я от тебя и Бвадреса не требую, а просто на память, как сувенир. Фафхрд, за последнее время я немного узнал Пульга и обнаружил в нем необычную сентиментальную слабину – он любит получать небольшие подарки, своеобразные трофеи от своих… э-э-э… клиентов, как мы иногда их называем. Причем эти вещицы непременно должны быть связаны с соответствующим божеством – всякие там чаши, кадильницы, мощи в серебряной филиграни, украшенные камнями амулеты – в общем, все такое. Он любит сидеть, смотреть на ломящиеся от них полки и мечтать. Порой мне кажется, что старик, сам того не ведая, становится святошей. Если я принесу ему эту побрякушку, он – уверяю тебя! – проникнется к Иссеку почтением и велит мне быть с Бвадресом поласковее. И не исключено, что вопрос об отступных деньгах не будет подниматься еще… еще по крайней мере квартала три.

– Нет, – сказал Фафхрд.

– Значит, так тому и быть, друг мой… Пойдем, милочка, я угощу тебя бифштексом. – Последняя фраза, произнесенная обычным голосом, была обращена к маленькой попрошайке, которая по привычке отреагировала на нее полным пугливой неги взглядом. – Причем вовсе не рыбным, котеночек. А тебе известно, что бифштексы бывают не только из рыбы? Брось эту монетку своей матери, милочка, и пойдем. Палатка с бифштексами в четырех кварталах отсюда. Нет, паланкин мы брать не будем, тебе нужно немного поразмяться. Прощай, охотник за смертью!

Несмотря на то что в последних словах явственно прозвучало: «Я умываю руки», Мышелов, как мог, старался отдалить грозную ночь расплаты, изобретая для громил Пульга более срочные задания и заявляя, что тот или другой знак не позволяет немедленно послать Бвадресу счет, – вместе с розовой жилкой сентиментальности у Пульга недавно появилась и серая жилка суеверия.

Разумеется, никаких непреодолимых трудностей не было бы вовсе, обладай Бвадрес хоть в малой степени чувством реальности в денежных делах – чувством, которого в случае серьезных неурядиц, оказывается, не лишены даже самые жирные и алчные священнослужители, равно как самые истощенные и не от мира сего люди святой жизни. Но Бвадрес был упрям – как мы уже намекали, это были отголоски, и весьма неудобные, его маразма, с которым в принципе он вроде бы расстался. Ни одного, даже самого ржавого, железного тика (самая мелкая ланкмарская монета) вымогатели не получат – таков был девиз Бвадреса. В довершение всех зол, если такое вообще возможно, он не желал тратить деньги даже на то, чтобы взять напрокат для Иссека какую-нибудь мебель попригляднее или арендовать приличное место для храма, что было практически обязательным для всех культов, добравшихся до центрального отрезка улицы Богов. Вместо этого он не переставая твердил, что каждый собранный тик, каждый бронзовый агол, каждый серебряный смердук, каждый золотой рильк – да что там! – даже каждый глюльдич (алмаз, вплавленный в янтарь) будут отложены, дабы впоследствии купить на них самый роскошный храм подле цитадели, а именно храм Аарта Невидимого и Всеслышащего, считавшегося в Ланкмаре одним из самых древних и могущественных богов.

Естественно, что столь безумный вызов, брошенный во всеуслышание, еще более увеличил популярность Иссека и привлек в число его почитателей новые толпы, которые приходили, во всяком случае в первый раз, из чистого любопытства. Ставки пари относительно того, как далеко и как скоро продвинется Иссек по улице Богов (такие пари были для Ланкмара делом привычным), начали прыгать то вверх, то вниз, поскольку вопрос этот был не по зубам практичным, но довольно ограниченным букмекерам. Бвадрес ложился спать в сточной канаве, прижав к груди казну Иссека (сперва это был старый мешочек из-под чеснока, который вскоре уступил место пузатому бочонку с прорезью для монет), Фафхрд сворачивался в клубок рядом с ним. Спали они по очереди: один хоть и отдыхал, но держал ухо востро.

Был момент, когда Мышелов чуть было не решил перерезать Бвадресу глотку, сочтя это единственным решением создавшейся дилеммы. Но он быстро сообразил, что это будет непростительным преступлением против нового ремесла, ибо ему придется навсегда распрощаться с Пульгом и прочими вымогателями, если на него падет хоть тень подозрения. В случае необходимости с Бвадресом могут обойтись грубо, даже помучить немного, но все равно с ним будут обращаться как с курочкой, несущей золотые яички. К тому же у Мышелова было предчувствие, что, если даже Бвадреса уберут с дороги, Иссека это не остановит. Не остановит, пока у Иссека есть Фафхрд. Предпринять первые решительные шаги Мышелову пришлось очень скоро – когда он со всей отчетливостью понял, что если он сам не наложит на Бвадреса руку от имени Пульга, то это сделает кто-нибудь другой из вымогателей, в частности некий Башарат. Как рэкетир номер один по религии в Ланкмаре, Пульг, понятно, имел право первым снять сливки, но если он станет откладывать дело в долгий ящик (не важно, из-за дурных предзнаменований или внимая доводам, что жертва должна созреть), тогда Бвадрес станет жертвой другого вымогателя, скорее всего того же Башарата, главного соперника Пульга.

Поэтому вышло так, как это зачастую происходит, что все усилия Мышелова отдалить наступление роковой ночи сделали ее лишь более мрачной и бурной, когда она наконец настала.

Канун решающих событий был ознаменован последним предупреждением, посланным Башаратом Пульгу, и Мышелов, который все надеялся, что в последний момент его осенит какая-нибудь удачная идея, но так и не дождавшись таковой, нашел выход, расцененный кое-кем как простая трусость. Подучив маленькую нищенку, названную им Черной Лилией, а также кое-кого из других своих креатур, он распустил слух, что казначей храма Аарта собирается удрать на нанятом им черном одномачтовике за Внутреннее море, прихватив с собой всю наличность и ценные предметы из храма, включая инкрустированные черным жемчугом алтарные украшения, дар супруги светлейшего сюзерена, с которых Пульг еще не получил положенный процент. Он рассчитал время таким образом, чтобы слух этот вернулся к нему по не вызывающим ни малейших подозрений каналам сразу после того, как он вместе с четырьмя вооруженными головорезами отправится к Иссеку Кувшинному.

К слову следует отметить, что казначей Аарта действительно попал в финансовые затруднения и действительно нанял черный одномачтовик. Это доказывает не только то, что для своих фальшивок Мышелов пользовался вполне доброкачественным материалом, но и то, что по меркам землевладельцев и банкиров Бвадрес сделал вполне солидный выбор, когда подыскивал храм для Иссека, – то ли случайно, то ли благодаря какой-то странной сметке, уживавшейся у него со старческим упрямством.

Мышелов не смог взять с собой весь свой экспедиционный корпус, поскольку Бвадреса следовало спасти от Башарата. Однако он мог разделить его, зная почти наверняка, что Пульг сочтет выбранную им стратегию наилучшей. Троих своих громил он отправил к Бвадресу с твердым наставлением призвать его к ответу, а сам с минимальной охраной бросился на перехват казначея, якобы ударившегося в бега с несметными сокровищами.

Конечно, Мышелов мог и сам отправиться на вразумление Бвадреса, однако в этом случае ему пришлось бы лично одолеть Фафхрда, а может, и потерпеть от него поражение, и, хотя Мышелов собирался сделать для друга все возможное, он тем не менее хотел сделать чуть больше (как ему казалось) для собственной безопасности.

Кое-кто – об этом мы уже говорили – может подумать, что, сложив таким образом с себя ответственность, Мышелов бросал своего приятеля на съедение волкам. Но не следует забывать, что Мышелов неплохо знал Фафхрда.

Трое громил, которые не знали Фафхрда (потому-то Мышелов именно их и отобрал), очень обрадовались такому повороту событий. Самостоятельное задание всегда означало шанс показать себя с наилучшей стороны, а следовательно, быть может, и выдвинуться. Они дождались ближайшего перерыва между службами, когда началась неизбежная толчея. Один из них, с небольшим топориком за поясом, направился прямо к Бвадресу, стоявшему перед бочонком, который святой человек использовал в качестве алтаря и прикрыл с этой целью священным мешком из-под чеснока. Другой вытащил меч и принялся угрожать им Фафхрду, держась, впрочем, на разумном расстоянии от гиганта и пристально за ним наблюдая. Третий, действуя в развязной манере содержателя публичного дома, начал громогласно увещевать толпу, не спуская с нее внимательного взгляда. Жители Ланкмара настолько привержены традициям, что невозможно даже представить, чтобы они вмешались в столь законные действия, как вымогательство, причем производимое вымогателем номер один, – вмешались, даже желая защитить любимейшего священнослужителя, однако всегда можно наткнуться на какого-нибудь иностранца или сумасшедшего, хотя в Ланкмаре даже сумасшедшие обычно чтут традиции.

Самого критического момента никто не увидел: глаза прихожан были прикованы к первому молодчику, который, слегка придушив Бвадреса одной рукой, указывал зажатым в другой руке топором на бочонок. Раздался какой-то лязг, и вслед за ним последовал удивленный возглас. Второй громила, бросившийся было на Фафхрда, выронил меч и тряс рукой, словно сильно ударил ее обо что-то. Фафхрд неторопливо поднял его за оттопырившуюся на спине куртку, двумя гигантскими шагами подошел к первому головорезу и, выбив у него из руки топор, поднял в воздух точно таким же манером.

Зрелище было внушительное: рослый длиннобородый служка с ввалившимися щеками, одетый в длинную власяницу из некрашеной верблюжьей шерсти (недавний подарок некоей почитательницы), стоял на широко расставленных, чуть согнутых в коленях ногах и держал в каждой руке по корчащемуся молодчику.

Но при всей своей внушительности поза северянина оказалась как нельзя более удачной для третьего громилы, который, мгновенно обнажив меч и с улыбкой по-циркачески сделав публике ручкой, нанес удар прямо в вершину тупого угла, образованного ногами Фафхрда.

От такого коварства толпа вздрогнула и завизжала.

Послышался приглушенный стук. Третий молодчик тоже выронил из руки меч. Не меняя позиции, Фафхрд с гулким звоном стукнул своих громил лбами. Затем, двигаясь все так же размеренно, он развел руки и швырнул обоих потерявших сознание молодчиков прямо в толпу. После этого сделал неторопливый шаг вперед, поднял третьего головореза за промежность и загривок и тоже закинул его в толпу, но уже гораздо дальше, так что тот рухнул на головы двух приспешников Башарата, с большим интересом наблюдавших за происходящим.

После абсолютного молчания, длившегося три удара сердца, разразился шквал оваций. Да, ланкмарцы были привержены традициям и считали вполне естественным, что вымогатели вымогают, однако решили, что делать чудеса – вполне в характере странного служки, а порукоплескать хорошему представлению они всегда были рады.

Бвадрес, потирая горло и дыша еще с некоторым трудом, радостно улыбнулся, и, когда Фафхрд наконец ответил на овацию, сев на булыжники скрестив ноги и наклонив голову, старый жрец немедленно начал очередную проповедь и еще более наэлектризовал публику, несколько раз намекнув, что Иссек готовится низойти с небесных высот в Ланкмар. Удачную расправу его последователя с тремя злодеями Бвадрес приписал тому, что Иссек вдохнул в северянина свою мощь, как бы предвещая тем самым приближающееся перевоплощение божества.

Самым значительным последствием победы голубей над ястребами явилось небольшое совещание в заднем помещении «Серебряного угря», где Пульг сперва горячо похвалил, а потом жестоко отчитал Серого Мышелова.

Похвалил он Мышелова за то, что тому удалось перехватить казначея Аарта, который, как выяснилось, действительно взошел было на борт черного одномачтовика, но не затем, чтобы сбежать из Ланкмара, а всего лишь намереваясь провести уик-энд на воде с несколькими весьма шумными товарищами и некоей Айлалой, верховной жрицей богини того же наименования. Тем не менее он действительно захватил с собой несколько алтарных украшений, инкрустированных черным жемчугом, – по-видимому, как подарок верховной жрице, – которые Мышелов и конфисковал, после чего пожелал святой компании отличного отдыха и самых изысканных наслаждений. Пульг счел, что добыча Мышелова примерно вдвое превосходит по стоимости причитающуюся ему долю, и решил, что эта сумма вполне искупает недобросовестность казначея в части соблюдения сроков платежей.

А отчитал он Мышелова за то, что тот не предупредил трех головорезов относительно Фафхрда и лично не проинструктировал их, как следует действовать против северянина.

– Это твои ребята, сынок, по их работе я сужу о тебе, – заявил Пульг отечески назидательным тоном. – Раз они споткнулись, значит, по-моему, виноват ты. Ты хорошо знаешь этого северянина, сынок, и должен был научить их всем его трюкам. Главную задачу ты решил превосходно, но оступился на очень важной детали. Мои заместители должны быть хорошими стратегами, но при этом обладать и безупречной тактикой.

Мышелов понурил голову.

– Вы же когда-то дружили с северянином, – продолжал Пульг. Он облокотился о выщербленный стол и оттопырил нижнюю губу. – Может, ты до сих пор питаешь к нему слабость – а, сынок?

Мышелов нахмурился, раздул ноздри и медленно покачал головой.

Пульг задумчиво поскреб нос и сказал:

– Итак, мы отправляемся туда завтра вечером. Нужно примерно наказать Бвадреса, чтобы другим неповадно было. Я предлагаю, чтобы Грилли прежде всего покалечил северянина. Убивать его не следует – ведь именно он зарабатывает деньги. Но если перерезать ему ахилловы сухожилия, он сможет ползать на руках и коленях и будет даже сильнее привлекать публику. Что ты об этом думаешь?

На несколько мгновений Мышелов задумчиво прищурил глаза, а потом отважно бросил:

– Не пойдет. С сожалением должен признать, что в бою этот северянин порой откалывает такое, что даже я не всегда мог бы с ним справиться, – всякие дикие штуки, которых не может предугадать ни один цивилизованный человек. Конечно, быть может, Грилли его и одолеет – а если нет? Я бы поставил вот на что… вы можете подумать, что я все еще питаю к парню слабость, но это моя самая надежная ставка: давайте я на закате напою его. Вусмерть. Тогда уж он точно нам не помешает.

– А ты уверен, что у тебя получится, сынок? – проворчал Пульг. – Говорят, он завязал с выпивкой. К тому же парень не отходит от Бвадреса ни на шаг.

– Ничего, отойдет, я это устрою, – успокоил шефа Мышелов. – И благодаря этому мы будем уверены, что он сможет и дальше прислуживать Бвадресу. Кто знает, что может случиться в бою? Хочешь лишь подрезать человеку поджилки, а в результате втыкаешь ему нож в глотку.

Пульг покачал головой:

– А когда наши сборщики снова придут к нему и он опять ввяжется с ними в драку? Нельзя же всякий раз поить его. Слишком хлопотно, да и ненадежно.

– А этого делать не придется, – убежденно проговорил Мышелов. – Как только Бвадрес начнет платить, северянин от него уйдет.

Пульг снова покачал головой и возразил:

– Это только твои догадки, сынок. Ты парень сметливый, но все равно это лишь догадки. Я хочу покончить с этим раз и навсегда, чтоб другим неповадно было. Не забывай, сынок, что завтрашнее представление мы на самом деле организуем для Башарата. Могу поспорить, он будет там, хотя и в последнем ряду… Кстати, ты слышал, что северянин оглоушил двух его ребят? Мне это понравилось. – Пульг широко улыбнулся и тут же снова стал серьезным. – Так что сделаем по-моему, лады? Грилли – парень надежный.

Мышелов с кислой миной пожал плечами:

– Как скажете. Правда, искалеченные северяне иногда кончают с собой. Не думаю, что так поступит и наш, хотя и может. Но даже если допустить такое, то четыре шанса из пяти, что ваш план сработает. Четыре из пяти.

Пульг сердито нахмурился и вперился своими свинячьими покрасневшими глазками в Мышелова.

– Так ты точно сможешь напоить его, сынок? – наконец проговорил он. – Пять из пяти?

– Смогу, – заверил Мышелов.

Он уже придумал еще с полдюжины доводов в защиту своего плана, но решил придержать их про запас. Он даже не добавил: «Шесть из шести», как намеревался. Мышелов быстро набирался ума-разума.

Внезапно Пульг откинулся на спинку стула и рассмеялся, давая понять, что деловая часть встречи закончена. Ущипнув стоявшую рядом с ним обнаженную девицу, он приказал:

– Вина! Да не этих сладеньких помоев, что я держу для клиентов, – разве Зиззи тебя не предупредил? – а настоящего вина, что хранится за зеленым идолом. Давай-ка, сынок, пропустим по кубку, а потом ты расскажешь мне немного об этом Иссеке. Он мне любопытен. Мне все они любопытны. – Он махнул рукой в сторону стоявшего у края стола резного походного сундука, на полках которого поблескивало множество религиозных сувениров. Потом нахмурился, но совсем не так, как в первый раз. – В мире есть много вещей, которые мы не можем постигнуть, – сентенциозно заявил он. – Ты знаешь это, сынок? – Великий человек покачал головой, и тоже не так, как раньше. Он быстро впадал в метафизическое настроение. – Иногда я просто удивляюсь. Мы с тобой, сынок, знаем, что это все, – он снова махнул рукой в сторону сундука, – игрушки. Но чувства, которые питает к ним человек, они ведь подлинные, а? И бывают порой очень странные. Какие-то из них понять нетрудно: мальчишка дрожит при виде призрака, остолопы таращат зенки на богослужение в надежде увидеть немножко крови или голого тела – это все ясно, странно другое. Священники мелют чушь, народ стонет и молится – и тут вдруг появляется на свет что-то. Я, увы, не знаю, что это такое, но все равно странно. – Он покачал головой. – Тут удивится кто угодно. Словом, пей вино, сынок, – а ты, девка, не забывай ему подливать – и расскажи мне об Иссеке. Мне все они любопытны, но сейчас я хочу послушать про него.

Пульг ни словом не обмолвился о том, что в течение двух последних месяцев он пять ночей в неделю наблюдал за служением Иссеку из-за занавешенных окон темных комнат в разных домах по улице Богов. И этого не знал о Пульге даже Мышелов.

* * *

И вот когда молочно-розовая заря поднялась из черных и вонючих болот, Мышелов отправился к Фафхрду. Бвадрес все еще храпел в канаве, обнимая бочонок с казной Иссека, но варвар уже проснулся: сидя на обочине, он скреб заросший подбородок. В почтительном отдалении стояли несколько ребятишек – и все.

– Это тот, которого не могут заколоть и порезать? – услышал Мышелов шепот одного из мальчишек.

– Ага, – ответил другой.

– Вот бы зайти ему за спину и кольнуть булавкой!

– Было б здорово!

– Наверно, у него железная кожа, – предположила крошечная большеглазая девчушка.

Чуть было не прыснув со смеху, Мышелов погладил ее по головке и, подойдя к Фафхрду и скривившись на застрявшие между булыжниками отбросы, с брезгливым видом присел на корточки. Он сделал это без труда, хотя колени уже подпирали порядочное брюшко.

Затем, сразу взяв быка за рога, он заговорил, но так, чтобы не услышали дети:

– Одни говорят, что сила Иссека в любви, другие – в честности, третьи – в отваге, четвертые – в мерзком ханжестве. По-моему, я один знаю правильный ответ. Если я прав, ты выпьешь со мной вина. Если нет, я разденусь до набедренной повязки, объявлю Иссека своим богом и повелителем и стану прислужником служки. Идет?

Фафхрд внимательно посмотрел на него и ответил:

– Идет.

Вытянув руку, Мышелов дважды постучал костяшками пальцев по телу Фафхрда сквозь грязную верблюжью шерсть – раз по груди и раз между ног. Оба раза при этом послышался чуть металлический стук.

– Мингольский панцирь и паховая раковина из Горча, – объявил Мышелов. – И то и другое обшито толстой тканью, чтоб не звенело. В этом и заключается сила и неуязвимость Иссека. Полгода назад они на тебя не налезли бы.

Фафхрд смущенно молчал. Потом широко улыбнулся и сказал:

– Твоя взяла. Когда мне платить?

– Сегодня днем, – шепнул Мышелов, – когда Бвадрес поест и ляжет вздремнуть.

Чуть хмыкнув, он встал и пошел прочь, осторожно ступая с булыжника на булыжник.

Вскоре улица Богов зашевелилась, и Фафхрда понемногу стали окружать зеваки, однако день в Ланкмаре выдался очень жаркий. К середине дня улица опустела, даже детишки забрались в тень. Бвадрес дважды прочел с Фафхрдом литанию, потом попросил поесть, прикоснувшись ладонью к губам, – в обычаях этого страстотерпца было принимать пищу именно в эту неудобную пору дня, а не прохладным вечером.

Фафхрд ушел и вскоре вернулся с большой миской тушеной рыбы. При виде такого количества пищи Бвадрес вытаращил глаза, однако умял всю миску, рыгнул, попенял немного Фафхрду и улегся в обнимку с бочонком. Через несколько секунд на улице уже раздавался его храп.

Из арки позади них послышался тихий свист. Фафхрд встал и не спеша прошел под галерею. Схватив северянина за руку, Мышелов потащил его в одну из нескольких занавешенных дверей.

– Пот с тебя льет рекой, друг мой, – мягко заметил он. – Скажи, ты носишь на себе это железо из осторожности или же это нечто вроде металлической власяницы?

Ничего не ответив, Фафхрд уставился на отодвинутую Мышеловом занавеску.

– Мне тут не нравится, – заявил он. – Это ведь дом свиданий. Меня могут увидеть, и что тогда подумают люди с грязными мыслями?

– А, семь бед – один ответ, – легкомысленно отозвался Мышелов. – К тому же пока тебя никто не видел. Входи скорее.

Фафхрд подчинился. Тяжелые шторы запахнулись за ними; теперь в комнату проникал свет лишь из окошка в потолке. Фафхрд вперился в полутьму, и Мышелов успокоил его:

– Я снял комнату на весь вечер. Она совсем близко от места, где ты обычно сидишь, мы здесь одни, никто ничего не узнает. Чего тебе еще?

– Пожалуй, ты прав, – неохотно согласился Фафхрд. – Но зря ты платил такие деньги. Понимаешь, малыш, я могу выпить с тобой только по одной. Ты в некотором смысле обманул меня, но я заплачу. Но только один кубок вина, малыш. Мы друзья, но наши пути разошлись. Так что только один кубок. В крайнем случае – два.

– Ну естественно, – промурлыкал Мышелов.

Глаза Фафхрда начали постепенно привыкать к полутьме, и он стал различать окружающие предметы. В комнате была еще одна дверь (тоже зашторенная), узкая кровать, таз, низкий стол, стул, а рядом с ним на полу несколько пузатых штуковин с короткими горлышками и большими ручками. Фафхрд пересчитал их, и его лицо снова расплылось в ухмылке.

– Семь бед, ты сказал, – мягко проворковал он своим прежним басом, не сводя глаз с каменных бутылей с вином. – Но я вижу здесь только четыре «беды», Мышелов.

– Ну естественно, – повторил тот.

К тому времени, как принесенная Мышеловом свеча уже стояла в небольшой лужице, Фафхрд осушал третью «беду». Перевернув кувшин над головой и дождавшись, пока ему в рот упадет последняя капля, он легко отшвырнул его в сторону, словно набитый пером мяч. Когда по полу во все стороны полетели каменные осколки, Фафхрд, не вставая с кровати, низко нагнулся, метя бородой пол, взял обеими руками четвертую «беду» и с преувеличенной осторожностью поставил ее на стол. Затем, взяв нож с коротким лезвием и придвинув лицо к кувшину так близко, что ему явно стало грозить косоглазие, он принялся кусочек за кусочком снимать с горлышка смолу.

Фафхрд больше не был похож на церковного служку, пусть даже свернувшего с праведного пути. Уговорив первый кувшин, он решил для пущей непринужденности разоблачиться. Власяница из верблюжьей шерсти полетела в один угол комнаты, детали обернутой тряпками брони – в другой. Оставшись в некогда белой набедренной повязке, он стал похож на тощего, обреченного на гибель берсерка или на короля варваров в бане.

В течение некоторого времени из окошка в крыше в комнату вообще не проникал никакой свет. Теперь он снова появился – красноватый отблеск горевших на улице факелов. Все громче становились вечерние звуки: визгливый смех, крики разносчиков, призывы к молитве и… скрежещущий голос Бвадреса, время от времени звавшего Фафхрда. Однако вскоре он перестал звать своего служку.

Фафхрд так долго и трепетно возился со смолой на горлышке, что Мышелову то и дело приходилось подавлять готовые вырваться возгласы нетерпения. Однако при этом он улыбался мягкой улыбкой победителя. С места сдвинулся он лишь однажды – чтобы зажечь новую свечу от догоравшей. Перемен в освещении Фафхрд, похоже, не замечал. Мышелов подумал, что теперь его приятель явно видит все в ярком свете винных паров, которые освещают путь всем добрым выпивохам.

Без какого бы то ни было предупреждения северянин высоко занес нож и вонзил его в самую середину пробки.

– Умри, вероломный мингол! – вскричал он и одним поворотом кисти извлек пробку. – Я стану пить твою кровь!

С этими словами он поднес каменный кувшин к губам.

Вытянув, по расчетам Мышелова, примерно треть его содержимого, он внезапно поставил кувшин на стол. Глаза северянина закатились, по всем его мышцам прокатилась блаженная конвульсия, и он величественно, словно громадное подрубленное дерево, рухнул навзничь. Хлипкая кровать угрожающе затрещала, но выдержала.

Но это был еще не конец. Кустистые брови Фафхрда тревожно сошлись к переносице, голова чуть приподнялась, и налитые кровью глаза стали беспокойно осматривать комнату из-под косматых волос.

Наконец взгляд северянина остановился на последнем кувшине. Он вытянул мускулистую руку, крепко схватил кувшин за горлышко, поставил его под кровать, но пальцев так и не разжал. Потом глаза его закрылись, голова окончательно и бесповоротно упала на кровать, гигант улыбнулся и захрапел.

Мышелов встал и подошел к приятелю. Приподняв Фафхрду веко, он удовлетворенно кивнул, потом кивнул еще раз, когда пощупал его пульс – мощный и неторопливый, как прибой на Крайнем море. Тем временем другая рука Мышелова, действуя с достойными лучшего употребления ловкостью и артистизмом, извлекла из складок набедренной повязки северянина блестящий золотой предмет. Мышелов проворно сунул добычу в потайной карман в подоле своей серой туники.

За его спиной послышался чей-то кашель.

Он прозвучал настолько нарочито, что Мышелов не подпрыгнул и даже не замер, а просто медленно, не меняя положения ног, повернулся. Это волнообразное движение было похоже на па ритуального танца в храме Змеи.

В проеме внутренней двери стоял Пульг; он был одет в полосатый черно-серебристый маскарадный балахон с капюшоном и держал в руке усыпанную самоцветами маску. Взгляд его был загадочен.

– Не думал я, сынок, что тебе это удастся, но ты оказался прав, – ласково проговорил он. – Ты вовремя восстановил свое доброе имя. Эй, Виггин, Кватч! Эй, Грилли!

Трое головорезов проскользнули за спиной Пульга в комнату; все они были одеты с той же мрачной живописностью, что и главарь. В отличие от первых двух кряжей третий был гибок, как куница, и ростом даже ниже Мышелова, на которого поглядывал с плохо скрываемой злобой и завистью. Вооружение первых двух состояло из небольших арбалетов и коротких мечей, у третьего же оружия не было видно вовсе.

– Ты не забыл веревки, Кватч? – продолжал Пульг, указывая на Фафхрда. – Привяжи-ка мне этого типа к кровати. Особое внимание обрати на его руки.

– Он будет безопаснее, если его не связывать, – начал было Мышелов, но Пульг осадил его:

– Помолчи, сынок. Это поручение выполняешь ты, но мне хотелось бы присмотреть за тобой. Да, по ходу дела я буду кое-что менять в твоем плане. А для тебя это будет неплохой школой. Любой знающий заместитель должен уметь работать на виду у своего начальника, даже если подчиненные слышат, как тот его распекает. Назовем это проверкой.

Мышелов был встревожен и озадачен. Он чего-то не понимал в поведении Пульга. Что-то в нем было не то, как будто в душе шефа вымогателей происходила тайная борьба. Он был вроде не пьян, однако в его поросячьих глазках мерцал странный огонек. Словом, в нем чувствовалась какая-то чудинка.

– Я что, утратил ваше доверие? – резко осведомился Мышелов.

Пульг косо ухмыльнулся и ответил:

– Сынок, мне за тебя стыдно. Верховная жрица Айлала рассказала мне все о черном одномачтовике: как ты нанял его уже у казначея за разрешение оставить жемчужную тиару и корсаж и подрядил мингола Урфа отвести судно к другому причалу. Айлала то ли разозлилась на казначея за то, что он охладел к ней, то ли испугалась, что он не отдаст ей эти черные безделушки, и пришла ко мне. А в довершение всего Черная Лилия выложила ту же самую историю своему любимому Грилли. Ну, что скажешь, сынок?

Скрестив руки на груди и гордо откинув голову назад, Мышелов сказал:

– Но ведь вы сами говорили, что наша доля оказалась вполне приемлемой. К тому же мы всегда можем нанять другое судно.

Пульг рассмеялся тихим и долгим смехом:

– Не пойми меня превратно, сынок. Мне нравится, когда мои подчиненные держат под рукой запасной вариант. Я хочу, чтобы они заботились о своем драгоценном здоровье, но только после того, как они позаботятся о моей шкуре! Не бери в голову, сынок, я думаю, разберемся. Кватч! Связал ты его, наконец, или нет?

Два крепыша, привесив арбалеты к поясу, уже заканчивали свою работу. Грудь, талия и колени Фафхрда были туго примотаны к кровати, кисти рук подтянуты вверх и накрепко привязаны к изголовью. Северянин продолжал мирно храпеть, лежа на спине. Он лишь чуть пошевелился и застонал, когда его руку отрывали от горлышка бутыли, но и только. Виггин приготовился было связать ему лодыжки, но Пульг знаком показал, что уже достаточно.

– Грилли! – позвал он. – Давай бритву!

Маленький хищный головорез, казалось, только провел рукой по груди, и тут же у него в руке засверкало прямоугольное лезвие. Улыбаясь, он двинулся к обнаженным ногам Фафхрда. Ласково погладив толстенные ахилловы сухожилия гиганта, он умоляюще взглянул на Пульга.

Тот пристально смотрел на Мышелова.

Мышелов застыл в невыносимом напряжении. Он должен что-то предпринять! Прикрыв рот ладонью, он зевнул.

Пульг указал на голову Фафхрда и проговорил:

– Грилли, побрей-ка мне его. Сбрей ему бороду и гриву. Пусть голова у него станет как яйцо. – Нагнувшись к Мышелову, он вяло, но доверительно добавил: – Я слышал, будто у них вся сила в бороде. Это верно? Впрочем, увидим.

Обрезать такому здоровяку все волосы, а потом выбрить его наголо – дело небыстрое, даже если цирюльник проворен до такой же нечеловеческой степени, как Грилли, и тусклый мерцающий свет ему не помеха. Поэтому Мышелов успел оценить ситуацию семнадцатью способами, но ни к чему определенному так и не пришел. Однако из всех оценок явствовало одно: нелогичность поведения Пульга. Разбалтывает секреты, обвиняет своего заместителя в присутствии подчиненных, предлагает идиотскую «проверку», одет в нелепый карнавальный костюм, связывает мертвецки пьяного человека, а теперь еще эти дурацкие суеверия относительно бороды Фафхрда – все указывало на то, что у Пульга и впрямь зашел ум за разум и он действительно выполняет какой-то мрачный ритуал, прикидываясь, что избрал хитрую, далекоидущую тактику.

Мышелову было ясно одно: когда Пульг скинет с себя наваждение, очнется от своей одури, он никогда больше не будет доверять людям, которые при всем этом присутствовали, и в первую очередь Мышелову. Это был печальный вывод – признать, что купленное такой дорогой ценой спокойствие не стоит ни гроша, – но он отражал истинное состояние дел, и Мышелов пришел к нему, хотел он того или нет. Поэтому Мышелов, не переставая ломать голову, поздравил себя, что хоть и неудачно, но получил в свое распоряжение черный одномачтовик. Ему и впрямь очень скоро может понадобиться убежище, а Пульгу вряд ли удалось разузнать, где Урф спрятал судно. Между тем Мышелов понимал, что в любую минуту может ждать предательства от Пульга и смерти от его сподручных. И Мышелов решил: чем меньше у них (в первую очередь у Грилли) будет возможностей причинить ему или кому-либо другому вред, тем лучше. Пульг снова расхохотался:

– Ну прямо как новорожденный младенец! Молодец, Грилли!

Без единого волоска выше тех, что росли у него на груди, Фафхрд действительно выглядел на удивление юным и гораздо более похожим на фанатика религиозного учения, какими представляли их люди. Он выглядел бы даже романтичным и красивым, если бы Грилли в чрезмерном усердии не выбрил ему и брови, в результате чего голова Фафхрда, оказавшаяся под выбритыми волосами очень светлокожей, стала напоминать мраморное изваяние, приставленное к живому телу.

Пульг продолжал кудахтать:

– И ни одного пореза! Да, это добрый знак, Грилли, я тебя люблю!

И это тоже было правдой: несмотря на дьявольскую скорость работы, Грилли не причинил Фафхрду ни малейшего вреда. По-видимому, человек, лишенный возможности подрезать поджилки другому человеку, будет считать любой другой порез для себя оскорблением и даже пятном на своей репутации. Так, по крайней мере, решил Мышелов.

Глядя на лишенного растительности друга, Мышелов сам чуть было не рассмеялся. Однако этот порыв – и вместе с ним живейший страх за себя и за Фафхрда – тут же поглотило ощущение, что во всем этом деле было что-то не то, и не только по обычным меркам, но и в более глубоком оккультном смысле. Раздетый и бритый Фафхрд лежит привязанный к шаткой узкой кровати… не то, не то, не то! Мышелову снова почудилось, на сей раз гораздо более явственно, что Пульг, сам того не подозревая, выполняет какой-то таинственный обряд.

– Тсс! – подняв палец, зашипел вдруг Пульг.

Мышелов и трое молодчиков покорно прислушались. Привычный шум на улице стал тише и на миг почти вовсе прекратился. Затем через занавешенную дверь и залитое красным светом оконце в комнату проник высокий скрипучий голос Бвадреса, который начал читать большую литанию, и неразборчивый рокот отвечающей ему толпы.

Пульг похлопал Мышелова по плечу.

– Он уже начал! Пора! – вскричал глава рэкетиров. – Распоряжайся нами! Посмотрим, сынок, как ты спланировал операцию. Не забывай, что я не буду спускать с тебя глаз и требую, чтобы ты нанес удар сразу после проповеди Бвадреса, когда начнется сбор пожертвований. – Он строго посмотрел на Грилли, Виггина и Кватча. – Слушайтесь моего заместителя! Исполняйте каждое его приказание, если только я не велю иначе, – строго предупредил он. – Давай, сынок, поспеши, начинай приказывать!

Мышелова так и подмывало врезать как следует прямо по украшенной драгоценностями маске Пульга, которую он только что снова надел, – врезать прямо по носу, а потом бежать сломя голову из этого сумасшедшего дома, где он должен приказывать по приказу. Однако он не мог оставить Фафхрда – раздетого, безволосого, связанного, мертвецки пьяного и совершенно беспомощного. Поэтому Мышелов двинулся к наружной двери и сделал знак Пульгу с приспешниками следовать за ним. Он почти не удивился – в этих обстоятельствах было трудно решить, какое поведение считать удивительным, – что они его послушались.

Мышелов знаком показал Грилли, чтобы тот подержал штору и пропустил остальных. Обернувшись и глядя через плечо маленького человечка, он заметил, как Кватч, который уходил последним, нагнулся, чтобы задуть свечу, и, воспользовавшись этим моментом, прихватил из-под кровати початый кувшин с вином. И почему-то этот вполне невинный воровской поступок показался Мышелову с оккультной точки зрения самым нелепым из всех происшедших до этого мистических несуразиц. Мышелову страстно хотелось обратиться к какому-нибудь богу, в которого он бы верил, и попросить, чтобы тот просветил и направил его в этом океане необъяснимых и странных предчувствий. Но, к сожалению, для Мышелова такого божества не существовало. Поэтому ему оставалось лишь броситься наудачу в этот неласковый океан в надежде, что в нужный момент его осенит вдохновение.

Пока Бвадрес скрежетал большую литанию, а толпа тихо отвечала ему, где надо (при этом очень многие шикали и свистели), Мышелов деятельно готовил декорации и размещал действующих лиц драмы, содержания которой он почти не знал. Сумерки были на его стороне – он мог проскользнуть практически незамеченным от одной кулисы к другой, а лотки примерно половины ланкмарских торговцев могли послужить, если понадобится, для оформления сцены.

В процессе подготовки Мышелов настоял на том, чтобы лично проверить оружие Кватча и Виггина – короткие мечи в ножнах, арбалеты и колчаны с очень неприятными с виду маленькими стрелами. К тому времени как большая литания дошла до своего жалобного финала, сцена была готова, хотя где, когда и как будет поднят занавес и кто будет зрителями, а кто актерами, оставалось только гадать.

Как бы то ни было, но сцена выглядела внушительно: длинная улица Богов, уходящая в обоих направлениях в какой-то кукольный, залитый светом факелов живописный мир, бегущие по низкому небу облака, полупрозрачные ленты тумана, тянущегося с Великой Соленой топи, далекий рокот грома, блеяние и завывания других жрецов, пронзительный смех женщин и детишек, зычные выкрики бродячих торговцев и зазывал, запах ладана из храмов, смешивающийся с маслянистым дымком от жареных закусок на лотках разносчиков, факельный чад, мускусные и цветочные ароматы разодетых дам.

Аудитория Иссека, значительно расширившаяся за счет людей, привлеченных рассказами о вчерашних подвигах неистового прислужника и дикими пророчествами Бвадреса, перегородила всю улицу, оставив с каждой стороны лишь узкие проходы под аркадами. На вечерней службе присутствовали все слои ланкмарского общества: тут можно было увидеть неописуемые лохмотья и мех горностая, босые ноги и усыпанные самоцветами сандалии, сталь наемников и тросточки философов, лица, разрисованные редчайшей косметикой, и лица, припудренные лишь пылью, глаза голодные и глаза пресыщенные, глаза, в которых светилась безумная вера, и глаза, в которых за скептицизмом скрывался страх.

Отдуваясь после большой литании, Бвадрес стоял напротив дома, где спал связанный Фафхрд. Его дрожащие руки покоились на бочонке, который был прикрыт мешком из-под чеснока и служил одновременно алтарем и ящиком для пожертвований. Почти вплотную к нему располагались самые истовые прихожане – кто сидел скрестив ноги, кто на корточках, кто стоял на коленях.

Мышелов поместил Виггина и Кватча подле перевернутой тележки торговца рыбой, на самой середине улицы. Они передавали друг другу похищенный Кватчем кувшин с вином – очевидно, чтобы скрасить свое пребывание на столь благоуханном посту, однако всякий раз, когда Мышелов замечал, что они прикладываются к кувшину, его вновь и вновь охватывало ощущение некоей оккультной несообразности.

Пульг выбрал себе место у низкой арки подле дома, где находился Фафхрд. Грилли был при нем, а Мышелов, закончив приготовления, присел неподалеку на корточки. Маска Пульга никому особенно не бросалась в глаза: в толпе было еще несколько мужчин и женщин в масках – пустые разноцветные пятна в море лиц.

Море это никак нельзя было назвать спокойным. Многие присутствующие были немало раздражены отсутствием рослого служки (они-то и шикали и свистели во время литании). Завсегдатаям тоже не хватало его лютни и нежных напевов, и они обменивались тревожными вопросами и предположениями. В конце концов кто-то выкрикнул: «Где служка?» – и через несколько мгновений вся аудитория начала скандировать: «Хотим служку! Хотим служку!»

Но Бвадрес быстро заставил присутствующих замолчать: приставив руку козырьком ко лбу, он стал вглядываться в верхний конец улицы, словно увидел там кого-то, а потом внезапно указал туда пальцем, как будто там появился человек, которого все так звали. Люди принялись вытягивать шею и толкаться, пытаясь увидеть, на кого указывает Бвадрес, заодно они перестали скандировать – и тут старый жрец приступил к проповеди.

– Я скажу вам, что случилось с моим служкой! – вскричал он. – Его поглотил Ланкмар. Он пожрал его – этот нечестивый Ланкмар, город пьянства, распутства и разврата, Ланкмар, город зловонных черных костей!

Последнее кощунственное замечание относилось к истинным богам Ланкмара (их под страхом смерти нельзя было даже упоминать, хотя простых богов в Ланкмаре можно было оскорблять сколько угодно) и заставило толпу потрясенно умолкнуть.

Бвадрес запрокинул лицо и воздел руки к бегущим тучам:

– О Иссек, милосердный и могущественный Иссек, смилуйся над своим смиренным слугой, который лишился друга и остался один. Был у меня один служка, твой неутомимый защитник, и того у меня отняли. Ты говорил ему, Иссек, о своей жизни, посвящал в свои тайны, у него были уши, чтобы слышать твои речи, и губы, чтобы их петь, но черные дьяволы унесли его! О Иссек, смилуйся надо мной! – Бвадрес простер руки над толпой и оглядел слушателей. – Когда Иссек ходил по земле, он был юным богом – юным богом, говорившим лишь о любви, но его схватили и привязали к пыточной дыбе. Он принес людям Воду Мира в священном кувшине, но они разбили его.

Тут Бвадрес весьма пространно и гораздо живее обычного (возможно, он чувствовал, что должен чем-то восполнить отсутствие своего служки-скальда) описал житие и, главное, муки и смерть Иссека Кувшинного, так что среди слушателей не осталось ни одного человека, у кого не встал бы перед глазами образ Иссека на дыбе (вернее, на нескольких дыбах по очереди) и не сжалось бы сердце при мысли о страданиях бога.

Женщины и сильные мужчины плакали без всякого смущения, нищие и судомойки выли в голос, философы затыкали уши.

Стенания Бвадреса достигли душераздирающего апогея:

– И даже когда, о Иссек, твое бесценное тело оказалось на восьмой дыбе, когда ты переломанными руками превратил шейный обруч своего мучителя в изображение кувшина невиданной красоты, ты думал лишь о нас, о святое дитя. Ты думал лишь о том, чтобы сделать прекрасной жизнь даже самых страдающих и обезображенных из нас, твоих ничтожных рабов.

И тут Пульг, сделав несколько неверных шагов вперед и ведя за собой Грилли, опустился коленями на грязные булыжники. Его серебристо-черный полосатый капюшон откинулся на спину, украшенная самоцветами черная маска упала с лица, и все увидели, что оно залито непритворными слезами.

– Отрекаюсь от всех иных богов, – выдавил главный вымогатель между всхлипами. – Отныне я буду служить лишь кротчайшему Иссеку Кувшинному.

Остролицый Грилли, извиваясь изо всех сил, чтобы не запачкаться о грязную мостовую, смотрел на своего хозяина как на полоумного, однако высвободить свою руку из пальцев Пульга все еще не решался.

Действия Пульга не привлекли особого внимания – в этот миг обращенных можно было брать по смердуку за дюжину, – однако Мышелов все видел, тем более что Пульг теперь оказался совсем рядом с ним, и Мышелов мог без труда погладить его по лысине. Человечек в сером испытывал известное удовлетворение, вернее, облегчение: если Пульг уже какое-то время был тайным поклонником Иссека, то все его причуды можно было легко объяснить. И одновременно Мышелова пронизало какое-то чувство, похожее на жалость. Взглянув вниз, Мышелов обнаружил, что сжимает в левой руке золотую безделушку, украденную у Фафхрда. Его так и подмывало тихонько положить ее в ладонь Пульгу. «Как было бы уместно, трогательно, хорошо, – думал он, – если бы в миг, когда его захлестнул поток религиозных чувств, Пульг получил бы столь прекрасное напоминание о выбранном им боге». Но золото есть золото, а черный одномачтовик требует такого же ухода, как и судно любого другого цвета, и Мышелов подавил искушение.

Бвадрес широко распростер руки и продолжал:

– Наши пересохшие гортани, о Иссек, жаждут твоей воды. Рабы твои с горящими и потрескавшимися губами молят хотя бы о глотке из твоего кувшина. Мы прозакладываем свои души за одну каплю твоей воды, которая остудила бы нас в этом мерзком городе, проклятом черными костями. О Иссек, низойди к нам! Принеси нам твою Воду Мира! Ты нужен нам, мы стремимся к тебе! Приди же, о Иссек!

И столько было в этом последнем призыве страстной мольбы, что коленопреклоненная толпа подхватила его и начала все громче и громче, словно загипнотизированная, скандировать нараспев:

– Приди же, о Иссек! Приди же, о Иссек!

Эти ритмические возгласы проникли в темную комнату, где лежал пьяный Фафхрд, и добрались до какой-то бодрствующей частицы его оглушенного вином мозга, хотя очень возможно, что путь туда уже был проторен упоминаниями Бвадреса о пересохших гортанях, потрескавшихся губах и целительных глотках и каплях. Как бы то ни было, но Фафхрд внезапно пробудился с одной лишь мыслью в голове – еще чего-нибудь выпить, и помня только одно: что где-то еще оставалось вино.

Его несколько встревожило, что рука его не покоится на горлышке стоящего под кроватью кувшина, а по каким-то непонятным причинам находится где-то в районе уха.

Он потянулся было за кувшином и с возмущением обнаружил, что не может пошевелить рукой. Кто-то или что-то ее держит.

Не теряя времени на полумеры, могучий варвар мощно повернулся всем телом, желая одновременно высвободить руку и сунуть ее под кровать за вином.

В результате ему удалось перевернуть кровать на бок и себя вместе с ней. Это его отнюдь не обеспокоило и не причинило никаких неудобств его онемевшему телу. Обеспокоило его другое – вина поблизости не было: он не чувствовал его запаха, не видел кувшин даже краем глаза, не треснулся о него лбом… а ведь Фафхрд помнил, что оставил не менее кварты как раз для такого случая.

В то же самое время он начал смутно догадываться, что каким-то образом прикреплен к тому, на чем спал, в особенности в районе кистей, плеч и груди.

Впрочем, ноги его казались сравнительно свободными, хотя у коленей что-то мешало. Поскольку же, перевернувшись вместе с кроватью, Фафхрд оказался частично лежащим на низком столике и упирался головой в стену, он с помощью очередного могучего поворота и рывка встал на ноги с кроватью на спине.

Оказавшись в вертикальном положении, он огляделся. Занавешенная дверь выделялась на фоне мрака более светлым пятном, и Фафхрд устремился к ней. Кровать застряла в дверном проеме, не давая ему пройти, однако в конце концов, покрутившись так и сяк, северянин одолел и это препятствие и двинулся вперед со шторой на лице. Он смутно подумал, что выпитое вино, должно быть, парализовало ему руки или какой-то колдун наложил на него заклятие. Уж больно унизительно было Фафхрду идти с руками, поднятыми к ушам. К тому же его голове, щекам и подбородку почему-то было прохладно, – вероятно, и тут не обошлось без черной магии.

В конце концов штора сползла с его головы, и он увидел перед собой довольно низкую арку, а за ней – что, впрочем, не произвело на него особого впечатления – толпу коленопреклоненных и раскачивающихся из стороны в сторону людей.

Опять наклонившись, Фафхрд пролез под аркой и выпрямился. Свет факелов буквально ослепил его. Северянин остановился и заморгал ресницами. Когда его глаза немного привыкли к свету, он увидел Серого Мышелова – это было первое, что хоть как-то возвратило северянина к действительности.

Он тут же вспомнил, что Мышелов был последним человеком, с которым он пил. А значит – в этих делах затуманенный ум Фафхрда работал на удивление быстро, – значит, Мышелов и увел у него из-под носа кварту или даже больше столь ценного снадобья. Северянина обуял неистовый, но праведный гнев, и он набрал в легкие как можно больше воздуха.

Это пока все о Фафхрде и о том, что он увидел.

А вот толпа – впавшая в экзальтацию, поющая и рыдающая толпа увидела нечто совершенно иное.

Она увидела мужчину божественного сложения, его руки были высоко подняты, а сам он привязан к какой-то раме. Могучего, мускулистого мужчину в одной набедренной повязке, с бритой головой и лицом мраморной белизны, которое казалось на удивление юным. И на этом мраморном лице застыло выражение невыразимой муки.

Если толпе и нужно было еще доказательство (хотя вряд ли), что перед ней стоит бог, всеблагий Иссек, которого она призывала в своих страстных криках, то такое доказательство тут же было представлено: семифутовое видение заорало громовым басом:

– Где кувшин? Кувшин где?

Тут уж даже те несколько человек, что до сих пор оставались стоять, рухнули на колени, а кое-кто из них даже простерся ниц. Стоявшие на коленях лицом в другую сторону принялись поворачиваться на месте, словно перепуганные крабы. Несколько десятков людей, включая и Бвадреса, потеряли сознание, причем у пятерых из них сердце прекратило биться навеки. Около дюжины, и в их числе семь философов и племянница ланкмарского сюзерена, сошли с ума, хотя в данный момент они ничем не отличались от остальных. Толпа, прямо как один человек, пришла в экстатический ужас: люди ползали по земле, корчились, били себя в грудь и по голове, закрывали ладонями глаза и в страхе смотрели сквозь щелочку между пальцами, как будто перед ними сиял нестерпимо яркий свет.

Нам могут возразить, что хоть несколько человек все же могли узнать в видении рослого служку Бвадреса. Ведь рост у того и у другого был один и тот же. Но ведь сколь разительны были и различия: служка был бородат и космат, видение – безбородо и лысо и, как ни странно, даже безброво; служка всегда ходил в балахоне – видение было почти голым; служка пел приятным высоким голосом – видение хрипло ревело примерно на две октавы ниже.

И наконец, видение было на чем-то растянуто (не иначе как на дыбе) и, мучительно рыча, требовало свой кувшин.

Словом, толпа, как один человек, покорилась.

За исключением, естественно, Серого Мышелова, Грилли, Виггина и Кватча. Они очень хорошо знали, кто стоит перед ними. (Пульг, конечно, знал тоже, однако он, человек, вообще-то, очень проницательный и теперь твердо обратившийся в иссекианство, просто решил, что Иссек счел нужным явиться им в облике Фафхрда и что им, Пульгом, двигало само провидение, когда он готовил тело северянина для этой цели. Он даже немножко гордился тем, какое важное положение ему удалось занять в процессе перевоплощения Иссека.)

Однако трех его соратников религиозный экстаз обошел стороной. Правда, Грилли пока не мог ничего предпринять: Пульг все еще лихорадочно цеплялся за его руку.

Но вот Виггину и Кватчу никто не мешал. Несмотря на известное тупоумие и отсутствие привычки действовать по собственной инициативе, они сразу поняли, что гигант, которого нужно было убрать с дороги, может испортить всю игру их странноватому хозяину и его ловкому помощнику в сером одеянии. Более того, они прекрасно знали, что за кувшин с такой яростью требует Фафхрд и кто этот кувшин стянул и опорожнил, поэтому ими, кроме всего прочего, двигал и страх, что Фафхрд может их увидеть, вырваться из своих оков и отомстить.

Молодчики поспешно взвели свои арбалеты, вложили стрелы, встали на одно колено, прицелились и выстрелили прямо в обнаженную грудь Фафхрда. Кое-кто в толпе заметил это; послышались крики ужаса, вызванного таким злодейством.

Стрелы ударились Фафхрду в грудь, отскочили и упали на булыжники. В этом не было ничего удивительного, поскольку это были стрелы для охоты на мелких птиц (с деревянными шишечками на конце), которыми предусмотрительный Мышелов заполнил колчаны своих соратников.

Толпа охнула при виде такой неуязвимости Фафхрда и тут же разразилась криками радости и удивления.

Но хотя такими стрелами поранить человека невозможно даже с близкого расстояния, укусы их тем не менее весьма чувствительны и для одеревеневшего тела человека, выпившего недавно не одну кварту вина. Фафхрд зарычал, задергал руками и сломал раму, к которой был привязан.

Толпа истерически завизжала: ее глазам был явлен еще один акт драмы Иссека, которую так часто декламировал нараспев его служка-великан.

Кватч и Виггин, увидев, что их арбалеты почему-то стали совершенно неопасными, однако из-за тупости или опьянения не усмотрев в этом ничего сверхъестественного или подозрительного, схватились за мечи и бросились к Фафхрду, дабы сразить его, прежде чем он освободится от обломков кровати. Северянин с весьма озадаченным видом как раз этим и занимался.

Итак, Кватч и Виггин бросились вперед, но почти сразу остановились как вкопанные, очень напоминая при этом людей, которые пытаются поднять себя в воздух за собственные пояса.

Их мечи ни за что не хотели выходить из ножен. Мингольский клей – средство вполне надежное, а Мышелов твердо решил, что приспешники Пульга не нанесут никому вреда.

Но вот обезвредить Грилли ему не удалось: крошечный человечек и сам был не промах, да и к тому же Пульг все время держал его рядом с собой. Брызжа пеной, словно разозленная лисица, Грилли наконец вырвал руку из пальцев своего впавшего в религиозный экстаз хозяина, выхватил бритву и ринулся к Фафхрду, который к этому моменту уже понял, что ему мешало, и под приветственные крики толпы с наслаждением расправлялся с остатками докучливой кровати.

Но Мышелов среагировал еще быстрее. Завидев, что человечек в сером бросился к нему, Грилли мгновенно сделал в его сторону два ложных выпада и один настоящий, который едва не достиг цели. После этого, правда, он резко утратил интерес к фехтованию, поскольку стал быстро терять кровь: лезвие у Кошачьего Когтя было хоть и узкое, но вполне пригодное для перерезания глоток (ни загнутого острия, ни зазубрин на конце этот кинжал не имел – вопреки утверждениям кое-кого из ученых педантов).

После короткой схватки с Грилли Мышелов оказался совсем рядом с Фафхрдом. И тут до него дошло, что он все еще держит в левой руке сделанное Фафхрдом золотое изображение кувшина. В голове у Мышелова тут же промелькнула вереница идей, которые мгновенно воплотились в действия, последовавшие одно за другим, словно фигуры танца.

Прежде всего он шлепнул Фафхрда по щеке тыльной стороной ладони, чтобы привлечь его внимание. Затем подскочил к Пульгу, широким театральным жестом протянул к нему левую руку, словно передавая что-то от обнаженного бога, и вложил в умоляюще воздетую длань вымогателя золотую безделушку. (Настало одно из тех мгновений, когда происходит стремительная переоценка ценностей, и теперь золото для Мышелова, пусть даже на короткий срок, ничего не стоило.) Узнав в безделушке священный кувшин, Пульг от восторга чуть не испустил дух.

Но Мышелов был уже на другой стороне улицы. Подбежав к сейфу-алтарю Иссека, рядом с которым лежал потерявший сознание, но все еще улыбающийся Бвадрес, он сдернул с него мешок из-под чеснока, вскочил на бочонок и принялся на нем приплясывать, пытаясь криками привлечь внимание Фафхрда и указывая пальцем себе под ноги.

Как и хотел Мышелов, Фафхрд наконец увидел бочонок, однако никак не связал его с приношениями Иссеку (о божественных материях он забыл начисто), а просто решил, что это – источник столь вожделенного спиртного. С радостным воплем он бросился к нему через улицу; поклонники поспешно удирали с его дороги или стонали в блаженном экстазе, когда он ступал босыми ногами по их распростертым телам. Добравшись до бочонка, Фафхрд схватил его и поднес к губам.

Толпа решила, что Иссек хочет выпить содержимое своей казны, – необычный, но, бесспорно, эффектный способ приема приношений.

Затем, взревев от ярости и недоумения, Фафхрд поднял бочонок высоко над головой, намереваясь грохнуть его о мостовую – трудно сказать почему, то ли от безысходности, то ли надеясь добраться таким способом до вожделенной влаги, которая, по его мнению, содержалась в бочонке, – но тут Мышелов снова привлек его внимание. Схватив с забытого кем-то подноса две недопитые кружки с пивом, маленький человечек принялся переливать жидкость из одной в другую, пока в обеих не образовалось по громадной шапке пены.

Сунув бочонок под мышку – многие пьяницы обладают странной бережливостью и цепляются за вещи, особенно если в них может содержаться спиртное, – Фафхрд двинулся вслед за Мышеловом, который нырнул в ближайшую арку, потом, приплясывая, появился снова и обвел Фафхрда вокруг бурлящей конгрегации.

Строго говоря, это было не слишком душеспасительное зрелище – громадный бог идет спотыкаясь за юрким серым демоном и пытается схватить кружку с пивом, которая все время от него ускользает, – однако ланкмарцы тут же придумали на сей счет две дюжины аллегорий, несколько из которых попали впоследствии в ученые манускрипты.

На второй раз Иссек и маленький серый демон скрылись под аркой навсегда. Некоторое время в толпе раздавались тревожные, полные ожидания возгласы, но два сверхъестественных существа так больше и не появились.

В Ланкмаре полно всяких извилистых переулков, и особенно ими богат район улицы Богов; некоторые из них темными и окольными путями доходят даже до доков.

Но иссекианцы – как старые, так и новообращенные – даже не принимали во внимание столь мирские пути, когда размышляли об исчезновении их бога. У богов свои способы перемещения во времени и пространстве, а неожиданные и необъяснимые исчезновения – просто свойство их натуры. Короткие повторные появления – вот все, на что человек может надеяться со стороны бога, драма жизни которого на земле уже сыграна; и в самом деле, ничего хорошего, если он никак не уходит, затягивая свое второе пришествие, – слишком большая нагрузка на нервы.

Как и следовало ожидать, толпа удостоившихся лицезреть Иссека расходилась неохотно: людям нужно было слишком много сказать друг другу, слишком о многом поразмышлять и, разумеется, поспорить.

Чуть позже люди вспомнили о кощунственном нападении Кватча и Виггина на бога и отомстили им, хотя некоторые склонны были считать инцидент составной частью все той же аллегории. Оба молодчика получили изрядную выволочку и были рады, что остались после нее живы.

Труп Грилли был без лишних церемоний брошен на утреннюю покойницкую телегу. На этом его история и закончилась.

Бвадрес, придя в чувство, обнаружил, что над ним заботливо склонился Пульг, – эти два человека в основном и определили всю последующую историю иссекианства.

Вкратце она такова. Пульг сделался, если можно так выразиться, великим визирем Иссека и неустанно трудился к его вящей славе, как знак своей должности постоянно нося на груди сотворенную богом золотую эмблему священного кувшина. После своего обращения он не оставил и прежнего ремесла, как могли бы ожидать моралисты, а стал заниматься им с еще большим рвением, чем прежде, безжалостно вымогая деньги у служителей всех других богов и нещадно их притесняя. На самом взлете иссекианства у этого бога было в Ланкмаре пять больших храмов, множество часовен и громадное число священнослужителей, лишь номинально руководимых Бвадресом, поскольку тот стал снова впадать в старческий маразм.

Под руководством Пульга иссекианство процветало ровно три года. Однако когда из неосторожного и невразумительного бормотания Бвадреса стало известно, что Пульг под видом вымогательства не только ведет священную войну против остальных богов в Ланкмаре, имея своей целью изгнать их из города, а по возможности и из всего мира, но и вынашивает темные планы относительно того, чтобы свергнуть истинных богов Ланкмара или хотя бы заставить их признать превосходство Иссека, – словом, когда об этом стало известно, участь иссекианства была решена. В третью годовщину второго пришествия Иссека ночь выдалась зловещая и крайне туманная; все здравомыслящие ланкмарцы сидят, как правило, в такие ночи дома у очагов. Примерно в полночь по всему городу стали раздаваться жуткие вопли и жалобный вой, а также треск ломающегося дерева и грохот разламываемой каменной кладки – причем, как дрожащими голосами утверждали некоторые, все это начиналось и заканчивалось пощелкиванием, какое обычно слышится, когда ходят скелеты. Некий юнец, выглянувший из окна мансарды, успел рассказать, прежде чем скончался от буйного помешательства, что видел, как по улице шло множество фигур в черных тогах, с темно-коричневыми руками, ногами и лицами и тощих как скелеты.

Наутро обнаружилось, что все пять храмов Иссека пусты и осквернены, все часовни разрушены, а многочисленное священство, включая верховного жреца и честолюбивого великого визиря, совершенно непонятным образом пропало все до единого человека.

Вернувшись ровно на три года назад, мы смогли бы увидеть, как Серый Мышелов и Фафхрд перебираются на заре из утлой лодчонки на борт черного одномачтовика, пришвартованного у Большого Мола, который выдается далеко во Внутреннее море близ устья реки Хлал. Прежде чем взойти на судно, Фафхрд передал бочонок Иссека бесстрастному и желтолицему Урфу, после чего с нескрываемым удовольствием затопил лодчонку.

После пробежки вслед за Мышеловом через весь город и непродолжительной, но крайне интенсивной гребли (сидя на веслах, почти полностью обнаженный северянин очень напоминал галерного раба) голова у Фафхрда окончательно прояснилась от винных паров и теперь зверски трещала. Мышелов тоже чувствовал себя не лучшим образом – после месяцев ничегонеделания и обжорства он был в неважной форме.

Тем не менее оба героя помогли Урфу поднять якорь и поставить парус. Вскоре дувший им в правый борт ветер уже нес их в открытое море. Пока Урф суетился вокруг Фафхрда, заворачивая его в толстый плащ, Мышелов подошел в полутьме к бочонку Иссека, полный решимости завладеть его содержимым, прежде чем Фафхрда, как человека религиозного и к тому же благородного северянина, начнут одолевать всякие дурацкие сомнения, в результате которых он может даже выбросить бочонок за борт.

Поскольку было еще довольно темно, Мышелов пошарил рукой по верхнему донышку в поисках прорези для монет и, не обнаружив таковой, перевернул тяжелый приятной тяжестью сосуд, набитый так плотно, что ни одна монетка в нем даже не звякнула. С другой стороны тоже не оказалось никакой прорези, однако было что-то вроде выжженной ланкмарскими иероглифами надписи. Но поскольку света для чтения явно не хватало, а Фафхрд уже приближался к бочонку, Мышелов схватил подвернувшийся ему под руку тяжелый топор и вонзил его в дерево.

В воздух взметнулся фонтан жидкости с резким, но очень знакомым запахом. Бочонок был наполнен бренди – до самых краев, так что даже не булькал.

Чуть позже друзья прочли выжженную надпись. Она была весьма лаконичной: «Дорогой Пульг! Утопи свое горе. Башарат».

Теперь все стало понятно: накануне днем вымогателю номер два представилась прекрасная возможность осуществить подмену – улица Богов пустынна, Бвадрес спит чуть ли не наркотическим сном после необычно плотного рыбного обеда, Фафхрд ушел с поста, чтобы попьянствовать с Мышеловом.

– Ничего удивительного, что вчера вечером Башарата не было, – задумчиво проговорил Мышелов.

Фафхрд стал предлагать выбросить бочонок за борт, и не из-за разочарования, терзавшего его из-за потери добычи, а исключительно из отвращения к его содержимому, однако Мышелов велел Урфу закупорить бочонок и убрать куда-нибудь: он знал, что отвращение такого рода скоро пройдет. Фафхрд, однако, вырвал у него обещание, что огненная жидкость будет использована только в случае непосредственной опасности для поджога неприятельских кораблей.

Из-за волн на востоке выглянул солнечный диск. В его красноватом свете Фафхрд и Мышелов впервые за последние месяцы смогли как следует рассмотреть друг друга. Вокруг них простиралось бескрайнее море, Урф стоял на руле и шкотах, и наконец-то спешить было некуда. В глазах героев светилась некоторая робость: каждый внезапно подумал, что заставил своего друга сойти с жизненного пути, выбранного в Ланкмаре, – с пути, быть может, самого для него подходящего.

– Я думаю, брови у тебя отрастут, – сделал в конце концов довольно бессмысленное предположение Мышелов.

– Отрастут, – согласился Фафхрд. – К тому времени как ты расстанешься со своим брюхом, волос у меня будет о-го-го.

– Благодарю тебя, яйцеголовый, – отозвался Мышелов и неожиданно хихикнул. – Ланкмар мне не жалко, – соврал он, правда не на все сто процентов. – Теперь мне ясно, что если б я остался, то пошел бы по пути Пульга и прочих великих людей: все они жиреют, помыкают другими, окружают себя помощниками и танцовщицами с лживыми сердцами и в конце концов запутываются в тенетах религии. Во всяком случае, теперь я избавлен от этой последней болезни, которая хуже водянки. – Он пристально посмотрел на Фафхрда. – Но как с тобой, приятель? Будешь ты скучать по Бвадресу, своему каменному ложу и ежевечернему распеванию сказок?

Фафхрд, нахмурясь, смотрел, как одномачтовик разрезает воду, соленые брызги то и дело падали гиганту на лицо.

– Не буду, – сказал он наконец. – Всегда можно придумать новую сказку. Я хорошо служил богу, одел его в новые одежды и сделал кое-что еще. Кто захочет возвращаться в прислужники, когда побывал неизмеримо выше? Понимаешь, дружок, я действительно был Иссеком.

– В самом деле? – поднял брови Мышелов.

Фафхрд, сохраняя убийственную серьезность, дважды кивнул.

3

Любовь их, стихия морская

Следующие несколько дней Мышелов и Фафхрд провели скверно. Начать с того, что после месяцев, проведенных на суше, они стали страдать от морской болезни. Между сокрушительными приступами рвоты Фафхрд монотонно поносил Мышелова за то, что тот обманом увел его с пути аскетизма и религии, Мышелов же в перерывах между извержениями желудка вяло отругивался и преимущественно корил себя самого за то, что оказался таким идиотом и ради друга бросил тихую ланкмарскую жизнь.

В течение всего этого периода – на самом деле короткого, но показавшегося страдальцам вечностью – мингол Урф сам управлялся с рулем и парусами. На его бесстрастном, покрытом сетью морщин лице то и дело грозила расцвесть ухмылка, угольно-черные глаза время от времени поблескивали.

Фафхрд, который пришел в себя первым, тут же взял командование судном в свои руки и немедленно принялся отдавать приказы о всяческих сугубо морских маневрах: рифить, убирать, поднимать или менять паруса, перемещать балласт, осматривать все темные уголки на предмет обнаружения крыс и тараканов, приводиться к ветру, идти галсами, переносить гик и тому подобное.

Мышелов слабо, но весьма изобретательно сквернословил, поскольку эти маневры заставляли как Урфа, так и Фафхрда перемещаться по всей палубе, зачастую через его распростертое тело, а также превращали уже привычную килевую и бортовую качку «Черного казначея» в беспорядочную болтанку, которая лишь усиливала его тошноту.

Когда Фафхрду наскучивало гоняться по судну самому и гонять Урфа, он, скрестив ноги, садился на палубу и, не обращая внимания на забористую брань Мышелова, пускался в размышления. При этом поначалу его взор был устремлен в сторону Ланкмара, но потом он все чаще и чаще стал обращать его на север.

Когда же наконец и Мышелов пришел в себя, он стал питаться лишь овсянкой на воде в небольших количествах и, презирая морские упражнения Фафхрда, принимался за упражнения гимнастические, пока, истекая потом и задыхаясь, не валился на палубу, но лишь затем, чтобы, переведя дух, начать все сначала.

Странное это было зрелище: Мышелов расхаживает на руках, Урф несется на нос, чтобы изменить положение кливера, а Фафхрд наваливается на румпель и во весь голос орет: «Лево на борт!»

Но мало-помалу, чаще всего на закате, выпив свою порцию воды, подкрашенной сладким вином – бренди все еще находилось под запретом, – друзья начали беседовать и предаваться воспоминаниям. Сперва разговоры эти были довольно краткими, но с течением времени стали продолжаться все дольше и дольше.

Они говорили о пиратстве, за которое теперь грозило серьезное наказание. Вспоминали знаменитые штормы и штили, появление таинственных кораблей, которые исчезали в тумане или скрывались за горизонтом навеки. Беседовали о морских чудовищах, русалках и океанских демонах. Вернулись к своему достославному переходу через Крайнее море к легендарному Западному континенту, о котором из всех ланкмарцев лишь Фафхрд, Мышелов и Урф знали, что он не только легенда.

Постепенно брюшко у Мышелова исчезло, а на макушке, щеках, подбородке и верхней губе Фафхрда появилась колючая поросль. Из череды бед жизнь превратилась просто в череду событий. Друзья ожили, они начали замечать закаты и рассветы. Звезды стали смотреть на них вполне дружелюбно. И главное, они приспособили ритм своей жизни к ритму морской стихии, словно она сделалась их попутчицей, а не просто водной дорогой, по которой они плыли.

Однако запасы провизии и пресной воды понемногу иссякали, вино кончилось, подходящей одежды у друзей тоже не было, особенно у Фафхрда.

Их первый пиратский набег чуть было не кончился катастрофой. Небольшое и с виду неуклюжее торговое суденышко, к которому они незаметно подкрались на рассвете, внезапно заполнилось копейщиками и пращниками в коричневых шлемах. Оказалось, что это – ланкмарский корабль-приманка для ловли пиратов.

Убежать им удалось только благодаря тому, что воины появились на палубе чуть раньше, чем нужно, а «Черный казначей» при умелом обращении имел гораздо лучший ход, нежели корабль-ловушка. Правда, Урф был сбит с ног выпущенным из пращи камнем, другой камень сломал Фафхрду два ребра.

Успех второго набега был более чем скромен. Оказалось, что экипаж тендера, который они взяли на абордаж, состоит из пяти престарелых минголок, по профессии колдуний, как они сами заявили, направляющихся с гадательными и торговыми целями в южные квармаллские поселения.

Мышелов и Фафхрд изъяли у ведьм небольшое количество воды, провизии и вина, а Фафхрд, кроме того, забрал несколько шелковых и меховых туник, кое-какие украшения накладного серебра, меч, очень понравившийся ему топор и кожи, чтобы стачать башмаки. Однако они оставили старых ворчуний с вполне приличными запасами и не позволили Урфу изнасиловать ни одной, не говоря уж обо всех пяти, хотя хвастливые угрозы мингола сводились именно к этому.

После этого они отплыли, несколько пристыженные, под проклятия колдуний, которые те выкрикивали нараспев в их адрес, – проклятий весьма злобных, призывавших на головы Фафхрда и Мышелова все самые скверные силы воздуха, земли, огня и воды. Тот факт, что проклятия эти не охватывали также и Урфа, навел Мышелова на мысль, что женщин сильнее всего разозлило то, что Урфу не дали осуществить свои похотливые замыслы.

Теперь, когда на «Черном казначее» появилась провизия, Фафхрд начал вести легкомысленные разговоры о новом путешествии через Крайнее море, а может, и на север, от Но-Омбрульска к Замерзшему морю, где неплохо было бы поохотиться на полярного тигра и гигантского червя, покрытого белым мехом.

Это оказалось последней каплей, переполнившей терпение Урфа, который, вообще-то, был уравновешенным милым стариком – для мингола, разумеется. Усталый, с шишкой на черепе, лишенный редкой для человека его возраста возможности продемонстрировать свой любовный пыл, а теперь еще оказавшийся под угрозой быть втянутым в какое-то идиотское дальнее плавание, он попросил, чтобы его ссадили на берег.

Мышелов и Фафхрд возражать не стали. Все это время «Черный казначей» двигался на юго-запад вдоль северо-западного побережья Ланкмара. Поэтому близ маленькой деревушки у Последней Земли они и ссадили на берег старого мингола, который продолжал браниться и брюзжать, несмотря на то что друзья надарили ему множество подарков.

Посоветовавшись, они решили взять курс прямо на север, чтобы добраться до Земли Восьми Городов и, в частности, до Уул-Плерна, где они когда-то служили у правившего там полоумного герцога.

Плавание проходило без приключений, никакие корабли по дороге не попадались. Фафхрд стачал себе башмаки и подбил их шипами, надеясь, возможно, полазить по скалам. Мышелов продолжал заниматься гимнастикой и читал «Книгу Аарта», «Книгу второстепенных божеств», «Работу с чудесами», а также манускрипт «Морские чудовища» – все эти книги были в небольшой, но хорошо подобранной судовой библиотеке.

По ночам они часами вели неторопливые беседы, чувствуя себя ближе к звездам, морю и друг к другу. Они спорили относительно того, существовали ли звезды всегда, были брошены в небо богами с самой высокой вершины Невона или же, как в последнее время утверждали метафизики, это были просто громадные и яркие драгоценные камни на островах, лежащих на противоположной стороне огромного пузыря (в водах вечности), коим являлся Невон. Они вели диспуты и о том, кто самый великий чародей на свете: Нингобль Фафхрда, Шильба Мышелова или же – что, впрочем, было маловероятно – какой-то другой волшебник.

Но чаще всего они говорили о своей возлюбленной – морской стихии, к чьим плавным изгибам они вновь стали неравнодушны и чьи капризы находили созвучие у них в душах, особенно в ночную пору. Они говорили о ее гневе и нежности, о ее свежести, о том, как она вечно танцует – то чуть колышась в менуэте, то яростно притопывая, – говорили о бесконечности ее тайн.

Понемногу западный ветер стал стихать, его сменил переменчивый восточный. Запасы опять стали подходить к концу. В итоге друзьям пришлось признать, что на сей раз до Уул-Плерна им не добраться, и они решили дойти до Когтей – узкой горной гряды, которой заканчивалась западная оконечность Восточного континента, где были расположены Земля Восьми Городов, Стылые пустоши и многочисленные высоченные горные цепи. Однажды в полночь стих и восточный ветер. «Черный казначей» попал в столь мертвый штиль, что казалось, возлюбленная стихия друзей впала в транс. Воздух был совершенно неподвижен. Друзья сидели и гадали, что принесет им завтрашний день.

4

Без морского царя

В одной набедренной повязке и с болтавшейся на шее ладанкой с амулетом, Серый Мышелов, вытянувшись, словно ящерица, вдоль бушприта «Черного казначея», смотрел прямо вниз, на дыру в море. Бившее с безоблачного неба солнце жгло его загорелую спину, однако в животе у него бегали мурашки от магии происходящего.

Вокруг раскинулось Внутреннее море – неподвижное, как озеро ртути в подвале чародейского замка. На севере, востоке и юге до самого горизонта не было видно ни малейшей ряби; не было видно ее и на западе, где на расстоянии примерно полета стрелы тянулась бесконечная гряда кремоватых, в вертикальных складках скал около трех полетов стрелы высотой, забравшись на которые Мышелов и Фафхрд сделали накануне свое жутковатое открытие. Лежа на бушприте, Мышелов, быть может, думал именно о них или о том удручающем обстоятельстве, что они почти без пищи и воды (но зато с бочонком запретного бренди) попали в штиль после утомительного плавания на запад от Уул-Хруспа, последнего цивилизованного – да и нецивилизованного тоже – порта на этом побережье. Возможно, он размышлял о соблазнительном пении, которое они вроде бы слышали в море прошлой ночью, – казалось, будто женские голоса выводят нежные импровизации на темы волн, шуршащих о песок, мелодично булькающих меж скал и пронзительно кричащих, когда ветер швыряет их о покрытый льдом берег. Не исключено, что он вспоминал вчерашнее безумие Фафхрда, когда громадный северянин вдруг начал что-то безапелляционно бормотать о том, чтобы найти себе и Мышелову «девушек под водой», и даже принялся подравнивать свою бороду, чистить накидку из меха выдры и полировать драгоценности, дабы выглядеть достойно при встрече с морскими девами и пробудить в них желание. Фафхрд уверял, что есть древняя симоргийская легенда, согласно которой на седьмой день седьмой луны седьмого года семеричного цикла морской царь отправляется в путешествие на другой конец земли, предоставляя возможность своим прекрасным зеленовато-переливчатым женам и стройным серебристым наложницам выбрать себе любовников, причем северянин упорно стоял на том, что по призрачности штиля и прочим сверхъестественным признакам он пришел к убеждению, будто они находятся над местом, где расположен дворец морского царя, а завтра, мол, наступит тот самый редкий день! В пику ему Мышелов выдвигал следующие возражения: уже много дней они не видели даже рыбы, хоть сколько-нибудь похожей на женскую фигуру, поблизости нет ни островков, ни пляжей, пригодных для общения с русалками или приема солнечных ванн в обществе ундин; нигде не видно никаких брошенных черных пиратских кораблей, в трюмах которых – а значит, фактически под водой – могли бы быть спрятаны прекрасные пленницы; совершенно немыслимо ожидать появления девушек из-за кремоватых скал, – словом, «Черный казначей» в течение многих недель не встречал никого даже отдаленно похожего на девушку. Однако все было тщетно: Фафхрд с завидной настойчивостью твердил, что, дескать, девы морского царя находятся прямо под ними и сейчас как раз готовят тоннель или проход для существ, дышащих воздухом, так что Мышелову было бы неплохо последовать его примеру и приготовиться, чтобы сразу поспешить на зов, когда таковой раздастся.

Решив, что зной и ослепительный солнечный свет, а также бесконечные беседы, вполне естественные для моряков дальнего плавания, повлияли на умственные способности Фафхрда, Мышелов выкопал в трюме широкополую шляпу и очки от снежной слепоты с узкими щелками для глаз и стал уговаривать северянина надеть их, однако безуспешно. Поэтому Мышелов испытал большое облегчение, когда Фафхрд с наступлением ночи крепко уснул, однако его собственный покой был тут же смущен сладким пением сирен, которое то ли на самом деле звучало, то ли просто чудилось.

Словом, Мышелов, растянувшись на толстом бушприте «Черного казначея» и не обращая внимания на палящее солнце, вполне мог думать о чем-нибудь таком, в особенности о пророческом бормотании Фафхрда, однако на самом деле в уме у него было лишь зеленоватое чудо, находившееся так близко, что он мог коснуться его рукой.

Ко всяческим чудесам и волшебствам лучше всего подходить постепенно; мы так и сделаем и изучим другую сторону зеркального морского ландшафта, о которой мог бы размышлять Мышелов, однако не размышлял.

Хотя на поверхности воды не было ни волн, ни зыби, ни даже малейшей ряби, море вокруг «Черного казначея» вовсе не было абсолютно гладким. Тут и там в нем виднелись углубления размером с блюдце, словно на поверхности воды стояли гигантские невидимые и очень легкие водяные жуки, хотя углубления и не были расположены по шесть, по четыре или по три. Более того, из центра каждой ямки уходил вглубь воздушный столб, похожий на маленький водоворот, какой образуется в золотой, наполненной до краев ванне короля Востока, если вынуть из нее бирюзовую пробку (или если вынуть затычку из ванны, сделанной из более скромного материала и принадлежащей не столь высокородной особе), с той лишь разницей, что в данном случае никакого водоворота не было и воздушные каналы были совершенно прямыми, словно в недвижную воду вокруг «Черного казначея» кто-то повтыкал десятки невидимых рапир с гардами величиной с блюдце. Или как будто вокруг одномачтовика вырос редкий лес из невидимых лилий с прямыми, как стрелы, стеблями.

А теперь представьте, что углубления в воде – величиной не с блюдечко, а диаметром в добрый бросок копья и что прямой, как меч, воздушный канал не с ноготь в поперечнике, а фута четыре; представьте, что одномачтовик соскользнул носом в такое углубление и остановился как вкопанный, лишь немного не доходя до его центра; представьте, что бушприт чуть наклоненного на нос судна приходится как раз над серединой воздушного колодца; представьте невысокого, крепкого и дочерна загорелого человека в серой набедренной повязке, лежащего на бушприте, зацепившегося ногами за носовой релинг и уставившегося прямо в канал, – вообразите все это, и вы получите точное представление о ситуации, в которой оказался Мышелов.

А находиться в ситуации Мышелова и смотреть в воздушную трубу было и впрямь очень увлекательно – такое вышибет любые другие мысли из головы всякого мужчины и даже женщины. Вода в этом месте, в полете стрелы от кремоватой скальной стены, была зеленой, замечательно чистой, но слишком глубокой, чтобы увидеть дно, – накануне друзья бросали лот и убедились, что глубина тут сто двадцать – сто сорок футов. Воздушный колодец опускался в воду совершенно вертикально, имел идеально круглую форму, причем стенки его были гладкими, как стекло. Мышелов готов был поверить, что так оно и есть – что вода стенок замерзла или отвердела, не потеряв при этом прозрачности, вот только при малейшем звуке – когда Мышелов, к примеру, издавал тихий кашель – по стенкам колодца пробегали вверх и вниз кольцеобразные волны.

Мышелов даже и представить не мог, какая сила не позволяла громадным массам воды прорваться в чудесный канал.

Однако он завороженно смотрел вниз и никак не мог оторваться. Проходившие сквозь воду солнечные лучи освещали колодец довольно ярким зеленоватым светом, а его цилиндрические стенки выделывали со зрением странные штуки. Сейчас, например, Мышелов, глядя наискосок через стенку трубы, увидел толстую рыбу в руку длиной, которая плыла вокруг стенки, время от времени тычась в нее носом. Форма рыбы показалась Мышелову знакомой, но он так и не смог сразу определить ее породу. Затем, немного повернув голову в сторону и глядя на ту же рыбу уже через толщу воды, он увидел, что она длиннее его самого раза в три: это была акула. Поежившись, Мышелов сказал себе, что искривленные стенки колодца действуют в данном случае как уменьшающее оптическое стекло, которым в Ланкмаре пользовались иногда художники.

Впрочем, Мышелов мог бы в конце концов решить, что вертикальный тоннель в воде лишь иллюзия, вызванная ярким солнцем и самовнушением, он мог бы надеть противоснежные очки, заткнуть уши воском, чтобы не слышать больше сирен, а потом тяпнуть запретного бренди и уснуть – если бы не кое-какие обстоятельства, удерживающие картину в границах реального. К бушприту, например, была надежно привязана веревка, спускавшаяся в колодец и время от времени поскрипывающая под тяжестью висящего на ней груза; из дыры в воде поднимались клубы черного дыма (из-за них-то Мышелов и кашлял), и, главное, далеко внизу горел факел, пламя которого казалось не ярче пламени свечи, а рядом с факелом, слегка затененное дымом и уменьшенное расстоянием, виднелось лицо смотрящего вверх Фафхрда.

Мышелов был склонен принимать на веру реальность всего, во что ввязывался Фафхрд, особенно когда тот встревал во что-то в чисто физическом смысле, – почти семифутовый северянин представлял собой слишком солидный объем материи, чтобы его можно было представить прогуливающимся рука об руку с фантомами.

События, предшествовавшие таким вполне реальным фактам, как веревка, дым и болтающийся где-то в колодце Фафхрд, были совсем просты. На рассвете одномачтовик таинственным образом начал дрейфовать среди углублений в воде без заметного ветра или течения. Вскоре он ударился носом о край большой круглой вмятины и тихо соскользнул в свое теперешнее положение, после чего замер, как будто бушприт судна и дыра были разноименными полюсами магнита. Затем, не обращая внимания на вытаращенные глаза и стучащие зубы Мышелова, Фафхрд заглянул в колодец, удовлетворенно хмыкнул и, сбросив в дыру веревку, начал облачаться, явно имея в виду как сражение, так и любовь: он напомадил стоящие торчком волосы и бороду, умастил благовониями свою мохнатую грудь и подмышки, надел голубую шелковую тунику, а сверху – блестящую накидку из меха выдры, а также все ожерелья, браслеты и застежки накладного серебра и кольцо, после этого прицепил к поясу меч и топор и обулся в подбитые шипами башмаки. Затем от камбузного очага он запалил длинный тонкий факел из смолистого соснового дерева, и, невзирая на возгласы озабоченного Мышелова и даже попытки схватить его за одежду, выполз на бушприт, и полез в колодец, зажав факел между большим и указательным пальцем правой руки, а остальными пальцами той же руки и всей левой ладонью перехватывая веревку. Только после этого он подал голос: крикнул Мышелову готовиться и лезть следом, если у него, то есть Мышелова, кровь хоть немного горячее, чем у ящерицы.

Приготовления Мышелова свелись к тому, что он разделся почти догола – ему пришло в голову, что он должен будет нырять за Фафхрдом, когда дыра осознает, что ее не может быть, и будет затоплена водой, – и принес на бак свой меч Скальпель и кинжал Кошачий Коготь, завернутые в промасленную тюленью кожу на случай, если придется обороняться от акул. После этого он, как мы видели, растянулся вдоль бушприта и стал наблюдать за медленным спуском Фафхрда, целиком отдавшись волшебному зрелищу.

В конце концов он свесил голову и тихонько крикнул в дыру:

– Фафхрд, ты уже на дне? – По стенам колодца забегали вверх и вниз круги, и Мышелов нахмурился. – Что ты сказал?

Зычный голос Фафхрда, усиленный трубой, вылетел наружу, словно снаряд, и чуть не сшиб Мышелова с бушприта. Но, что было еще ужаснее, крик Фафхрда вызвал такие крупные кольцевые волны на стенках колодца, что диаметр его сузился фута на два, в лицо Мышелову брызнул фонтан водяных капель, а кромка углубления кольцом выдвинулась вверх, словно море в этом месте обладало упругостью, после чего снова вдавилась назад.

В гримасе ужаса Мышелов зажмурился, но, когда открыл глаза, дыра была еще на месте, а громадные кольцевые вздутия уже уменьшились.

* * *

Лишь чуть громче, чем в первый раз, но зато гораздо более выразительно Мышелов крикнул в трубу:

– Фафхрд, больше так не делай!

– Чего?

На сей раз Мышелов был готов ко всему, но все равно наблюдал не без ужаса за громадными кольцевыми вздутиями, с быстротой стрелы бегающими вверх и вниз по трубе и напоминающими перистальтику кишки зеленого цвета. Он твердо решил больше Фафхрда не окликать, но в этот миг тот заговорил голосом более приемлемой громкости – кольца на стенках были не толще человеческой руки.

– Спускайся, Мышелов! Это очень просто! Веревка не доходит до дна всего на шесть футов!

– Не прыгай, Фафхрд! – тут же отозвался Мышелов. – Поднимайся назад!

– Да я уже! Спрыгнул, я хочу сказать. Я на дне. Ой, Мышелов!..

В последнем восклицании Фафхрда было столько трепета и восхищения, что Мышелов тут же поинтересовался:

– Что, Фафхрд? Что там такое?

– Это чудесно, удивительно, потрясающе! – прозвучал ответ снизу, но на сей раз очень приглушенно, как будто Фафхрд внезапно зашел за угол.

– Да что там, Фафхрд? – снова спросил Мышелов, и по стенкам трубы забегали кольца. – Не уходи далеко. Рассказывай, что ты там нашел?

– Все, что угодно! – уже несколько громче прозвучал ответ.

– А девушки? – поинтересовался Мышелов.

– Да тут целый мир!

Мышелов вздохнул. Он понял: наступил тот миг – как это бывало всегда, – когда внешние обстоятельства и внутренний голос вынуждали его к действию, когда любопытство и чары перевешивали осторожность, когда соблазн что-то увидеть и во что-то ввязаться цеплял его так сильно, что приходилось ему поддаться, чтобы не потерять самоуважение.

К тому же Мышелов из опыта знал, что теперь вытащить этого надушенного и вооруженного варвара из затруднительного положения он может только лично.

Поэтому Мышелов вскочил, прицепил к поясу свое обернутое тюленьей кожей оружие, привесил рядом свернутую в кольца веревку с узлами и удавкой на конце, проверил, плотно ли задраены судовые люки и не грозит ли пожаром огонь в камбузном очаге, после чего, наскоро отбарабанив молитву ланкмарским богам, залез на бушприт и начал спускаться в зеленоватый колодец.

Там было прохладно, пахло рыбой, дымом и помадой Фафхрда. Едва начав спуск, Мышелов с удивлением обнаружил, что главная забота у него теперь одна: как бы не коснуться блестящих стенок колодца. У него было ощущение, что стоит ему лишь слегка дотронуться до стенки, как волшебная водяная пленка прорвется и вода поглотит его, – точно так же как плавающая в тазу с водой смазанная маслом иголка тонет, если проткнуть поддерживающий ее тонкий поверхностный слой. Он спускался, быстро перебирая веревку руками, и молился, чтобы не началась качка и чтобы он мог с ней справиться, если волна все же поднимется. Ему пришло в голову, что нужно было попросить Фафхрда закрепить веревку внизу и, главное, предупредить его, чтобы он помолчал, пока Мышелов спускается, – мысль о том, что его могут раздавить эти кошмарные водяные кольца, была просто невыносимой. Но теперь слишком поздно: скажи он хоть слово, как северянин тут же завопит в ответ во всю глотку.

Итак, разобравшись с первыми страхами, но отнюдь их не отбросив, Мышелов занялся осмотром того, что его окружало. Светящийся зеленоватый мир вовсе не был просто изумрудной пустотой, как ему показалось вначале. Там текла жизнь, хотя и не слишком разнообразная: тонкие иззубренные ленты бурых водорослей, полупрозрачные медузы с опаловой бахромой, маленькие черные скаты, похожие на летучих мышей, сновавшие туда и сюда крошечные серебристые рыбки с острыми спинными плавниками; некоторые из них, собравшись в небольшой голубовато-желтый пестрый косяк, лениво плавали над отбросами, выкинутыми утром с «Черного казначея», которые Мышелов распознал по громадному беловатому мослу – так его обглодал Фафхрд, прежде чем швырнуть за борт.

Взглянув вверх, Мышелов чуть не вскрикнул от ужаса. Темный, облепленный воздушными пузырьками корпус одномачтовика висел раз в семь дальше, чем должен был находиться, по мнению Мышелова, который отсчитывал преодоленное расстояние с помощью узлов на веревке. Однако, взглянув прямо вдоль колодца, Мышелов увидел, что голубой кружок неба имеет вполне нормальные размеры, а пересекающий его бушприт успокоительно толст. Одномачтовик уменьшили искривленные стенки колодца – как несколько раньше акулу. И все же иллюзия была весьма причудливой и зловещей.

Мышелов продолжал быстро спускаться, и круг над его головой становился все меньше и меньше, все синее и синее: сначала он выглядел как кобальтовая тарелка, потом – как блюдце цвета павлиньего пера и, наконец, – как нелепая ультрамариновая монетка, которой заканчивались труба и веревка и в которой, как показалось Мышелову, блеснула звезда. Он поспешно послал ей несколько воздушных поцелуев и тут же подумал, что они очень напоминают последние пузыри утопающего. В колодце стало темнее. Цвета вокруг померкли: бурые водоросли превратились в серые, на рыбках больше не было заметно желтых пятнышек, а руки Мышелова стали синими, словно у трупа. Он уже начал смутно различать морское дно, которое сквозь стенки колодца казалось таким же неожиданно далеким, как и корпус судна вверху; прямо внизу оно было застлано какой-то дымкой, и только очень далеко Мышелов угадывал торчащие скалы и длинные песчаные гребни.

У него заныли руки и плечи. Ладони стало саднить. Чудовищных размеров морской окунь подплыл к стенке колодца и кругами двинулся вслед за Мышеловом. Тот грозно на него посмотрел, и окунь, перевернувшись на бок, отворил невероятно громадную пасть. Мышелов увидел острые как бритва зубы и понял, что перед ним акула, которую он видел раньше, или другая, уменьшенная изогнутой поверхностью стенки. Внезапно щелкнули зубы, причем частично внутри трубы, прямо у его бока. Но водяная оболочка не лопнула, хотя у Мышелова создалось странное впечатление, что после укуса немного воды все же проникло в колодец. Акула отплыла и продолжала кружить невдалеке; от дальнейших грозных взглядов Мышелов удержался.

Между тем рыбный запах стал сильнее, а дым гуще: Мышелов не мог удержаться от кашля, и по трубе снова вверх и вниз забегали кольца. Мышелов подавил готовое вырваться проклятие и вдруг почувствовал ногами, что веревка кончилась. Отцепив от пояса припасенный моток веревки, он спустился еще на три узла, затянул удавку на втором снизу и продолжил спуск.

Через пять перехватов руками его ноги погрузились в холодную жижу. Он с облегчением разжал руки и, двигая онемевшими пальцами, тихо, но сердито окликнул Фафхрда. Потом принялся оглядываться по сторонам.

Мышелов стоял посредине просторного, но низкого воздушного шатра, полом которому служил мягкий морской ил, доходивший ему до щиколоток, а потолком – отливающая свинцовым блеском нижняя поверхность воды, но не гладкая, а вся складчатая, кое-где грозно выпучившаяся вниз. У основания колодца шатер имел в высоту футов десять. Его диаметр был по крайней мере раз в двадцать больше, однако как далеко находились границы, было трудно судить по нескольким причинам: потолок был слишком уж неровный, по краям расстояние между полом и потолком составляло всего несколько дюймов, и где они сходились, было неясно; лившееся сверху слабое серое свечение позволяло рассмотреть предметы, находившиеся не далее двух дюжин футов, и, наконец, в шатре от факела клубился дым, который змеился у потолка, собирался в причудливых углублениях и в конце концов медленно вытекал в колодец.

Что за невидимые столбы поддерживали потолок, Мышелову было так же непонятно, как и причины, по которым существовал сам колодец.

Морща нос от дыма и сильной рыбной вони, Мышелов обвел сердитым взглядом шатер и в конце концов узрел тусклый красноватый свет и в нем – черное пятно, которое через несколько мгновений превратилось в Фафхрда. Чадящее пламя соснового факела, который сгорел лишь наполовину, освещало северянина, заляпанного до бедер грязью и бережно прижимающего к левому боку согнутую руку с горстью чего-то мокрого и блестящего. Он над чем-то склонился, и крыша над его головой выпятилась вниз.

– Пустая ты башка! – приветствовал его Мышелов. – Выброси этот факел, пока мы не задохнулись! Без него будет видно даже лучше. Ну и дубина: дым же скоро выест тебе глаза, а света от факела – чуть!

Мышелов видел лишь один нормальный способ потушить факел – сунуть его в мокрый ил под ногами, однако Фафхрд, рассеянной улыбкой признав правоту Мышелова, рассудил иначе. Не обратив внимания на тревожный возглас приятеля, он ткнул горящей палкой прямо в водяную крышу шатра.

Послышалось громкое шипение, вниз брызнула струя пара, и на миг Мышелову показалось, что самые худшие его опасения сбылись, поскольку из места, куда угодил факел, за шиворот Фафхрду полилась вода. Однако, когда пар рассеялся, стало ясно, что остальное море выливаться в шатер не собирается, по крайней мере прямо сейчас, хотя над головой Фафхрда в потолке образовалась зловещая опухоль и из нее тонкой струйкой продолжала бежать вода, образуя в иле небольшую воронку.

– Не делай этого! – с запоздалым гневом приказал Мышелов.

– Вот этого, что ли? – мягко переспросил Фафхрд, погружая палец в потолок рядом с сочащейся водой опухолью.

Опять сверху брызнула вода, сразу же превратившаяся в тоненький ручеек, и теперь сверху свешивались два вздутия, напоминавшие женские груди.

– Да-да, именно этого, – неестественно тонким голосом подтвердил Мышелов, с трудом сдерживаясь, чтобы не вскинуться на Фафхрда и не спровоцировать его тем самым еще на какой-нибудь эксперимент.

– Хорошо, не буду, – не стал возражать северянин и добавил, задумчиво глядя на две струйки: – Хотя с такой скоростью пещера не заполнится водой и за несколько лет.

– Да кто говорит о том, чтобы провести здесь несколько лет? – взвыл Мышелов. – Олух царя небесного! Медный лоб! Зачем ты мне наврал? Тут, мол, есть все, что угодно, целый мир! А что я вижу? Ничего! Какую-то лужицу вонючей грязи в мерзкой, тесной пещере!

С этими словами Мышелов в гневе топнул ногой, в результате чего окатил себя с ног до головы грязью, а вздувшаяся рыба с серебристыми усиками, испускавшая у него под ногами дух, с укоризной взглянула вверх.

– Вот так вот топая, – тихо заметил Фафхрд, – ты можешь расколоть украшенный серебряной филигранью череп какой-нибудь принцессы. Ты говоришь «ничего»? А вот взгляни-ка, Мышелов, какие сокровища я добыл из этой вонючей лужи.

Осторожно скользя своими подбитыми шипами башмаками по илу, он подошел к Мышелову и, вытянув левую руку, в которой лежала горсть чего-то блестящего, стал перебирать в ней правой рукой.

– Да-да, – сказал он, – это драгоценности, о которых те, кто плавает наверху, не могут и мечтать; их я собрал в этой самой грязи, хотя искал кое-что другое.

– Что еще другое, хрящеватый твой кумпол? – прохрипел Мышелов, не сводя голодных глаз с самоцветов.

– Тропинку, – ответил Фафхрд несколько раздраженно, словно Мышелов должен был знать, что он имеет в виду. – Тропинку, которая ведет из уголка этого шатра к девам морского царя. Моя находка лишь подтверждает это. А теперь взгляни-ка сюда, Мышелов.

С большой осторожностью кончиками пальцев северянин вытащил из-под левой подмышки металлическую маску размером с человеческое лицо.

В тусклом сероватом свете невозможно было определить, из чего она сделана – из золота, серебра, олова или бронзы, так же как и прорезавшие ее волнистые полосы были не то голубовато-зелеными следами от пота и слез, не то патиной, не то просто илом. Одно было несомненно: маска представляла собой изображение женского лица – благородного, всезнающего, но соблазнительного, любящего, жестокого и призрачно прекрасного. Жадно, но не без злости Мышелов схватил маску, и вся ее нижняя часть скомкалась у него в руке; остался лишь гордый лоб да прорези для глаз, смотревшие на него трагичнее любых очей.

Мышелов отскочил, боясь, что Фафхрд его ударит, но тут же увидел, что северянин повернулся и поднял правую руку с указующим куда-то перстом, напоминая сигнальщика на корабле.

– Ты был прав, о Мышелов! – радостно вскричал он. – Меня ослепил не только дым от факела, но и сам его свет. Смотри: вот тропинка!

Мышелов посмотрел, куда указывал Фафхрд. Теперь, когда дым немного рассеялся и не было оранжевых лучей факела, стала заметна пятнистая фосфоресценция ила и умирающих морских организмов, даже несмотря на лившийся сверху рассеянный свет.

Однако пятна фосфоресценции не были разбросаны совсем уж беспорядочно. Начинаясь от колодца с висевшей в нем веревкой, через ил тянулась полоса зеленовато-желтого ведьмовского свечения, которая пропадала в углу воздушного шатра, не сулившего ничего хорошего.

– Не ходи туда, Фафхрд, – по привычке предостерег Мышелов, но северянин уже двигался широкими, медленными, как во сне, шагами.

Рука, в которой он держал добытые из ила драгоценности, постепенно выпрямилась, и сокровища стали падать назад в грязь. Он дошел до тропки и двинулся вперед, ставя свои подбитые шипами башмаки прямо посредине.

– Не ходи туда, Фафхрд, – повторил Мышелов безнадежно и даже умоляюще. – Не ходи, говорю тебе. Она заманит тебя в смертельную ловушку. Давай лучше поднимемся назад и заберем с собой все, что ты нашел.

Однако, произнося эти слова, Мышелов уже шел следом за Фафхрдом, поднимая – гораздо более осторожно, чем маску, – предметы, которые ронял его друг. Но Мышелов решил, что игра не стоит свеч, хотя занятия своего не бросал: несмотря на соблазнительное сверкание, ожерелья, тиары, филигранные чашечки для грудей и броши с большими булавками были не толще и весили не больше, чем высохшие листья. Мышелов не обладал осторожностью Фафхрда, и они рассыпались, когда он к ним прикасался.

Фафхрд повернул к нему сияющее лицо человека, которому снятся неизъяснимые наслаждения. Когда последняя призрачная безделушка рассыпалась в пальцах у Мышелова, северянин сказал:

– Это все такая же ерунда, как и маска, – съеденные морем призраки сокровищ. Но что они сулят, Мышелов! Что они сулят!

С этими словами он повернулся и наклонился, чтобы не задеть головой внушительный бугор на свинцового цвета потолке.

Мышелов оглянулся на кусочек яркого дневного света с висящей посредине веревкой с узлами. Струйки воды из двух ран в потолке стали толще; там, куда они попадали, из грязи поднимались фонтанчики брызг. Мышелов вздохнул и двинулся вслед за Фафхрдом.

Вскоре потолок снова стал выше человеческого роста, однако расстояние между стенками шатра сделалось заметно у́же. Теперь друзья шагали по настоящему подводному тоннелю – коридору с полукруглым потолком, который был не шире, чем фосфоресцирующая желтовато-зеленая тропка на полу. Туннель сворачивал то влево, то вправо, поэтому впереди обзор был очень ограничен. Время от времени Мышелову чудилось, что он слышит раздающиеся впереди свисты и стоны. Он переступил через медленно ползшего боком краба и увидел рядом с ним торчащую из светящегося ила руку мертвеца, лишенный плоти палец которой указывал направление, в котором им следовало двигаться.

Фафхрд слегка повернул голову и серьезно заявил:

– Попомни мои слова, Мышелов, без магии тут не обошлось.

Мышелов подумал, что в жизни не слышал более бесполезного замечания. Он чувствовал себя угнетенным. Он уже оставил бесплодные попытки уговорить Фафхрда вернуться, потому что знал: остановить приятеля можно только силой, а в драке, которая непременно завяжется, они обязательно рухнут на стену подводного тоннеля, что Мышелова совсем не устраивало. Конечно, он всегда может вернуться один. И все же…

Мышелов двигался по бесконечному тоннелю, ставя ноги одну за другой в густой ил, который тихонько чавкал, когда он их вытаскивал, и вскоре его начала гнести еще одна мысль – о колоссальной массе воды у них над головой. Ему стало казаться, что он тащит на собственной спине все существующие на свете корабли. Его воображение рисовало одну и ту же картину – как внезапно обрушивается тоннель. Он втянул голову в плечи – это было единственное, что он мог предпринять, чтобы не броситься ничком в ил и не ожидать катастрофы лежа.

Море у него над головой сделалось немного светлее, и Мышелов понял, что тоннель привел их к подножию кремовой скальной гряды, на которую они с Фафхрдом взбирались накануне. Это воспоминание словно выпустило воображение Мышелова из клетки, должно быть, потому, что отвечало его желанию поскорее выбраться вместе с приятелем из переплета, в который они попали.

Несмотря на то что светлые скалы оказались прочными и надежными, вчерашнее восхождение было трудным: на гладкой каменной поверхности почти не было никаких уступов и друзьям пришлось взбираться по ветвистой расщелине с помощью веревки, время от времени вбивая в трещины крюки для опоры; однако они очень надеялись найти пресную воду и даже дичь, поскольку так далеко на запад охотники из Уул-Хруспа обычно не заходили. Наконец они добрались до вершины – усталые, запыхавшиеся, готовые броситься на землю и, отдыхая, любоваться лугами и чахлыми деревцами, которые, насколько они знали, часто встречались в других частях этого пустынного полуострова, вытянувшегося на юго-запад между Внутренним и Крайним морями.

Но вместо этого они не обнаружили ничего. Даже хуже, чем ничего, если такое возможно. Вершина, к которой они так стремились, оказалась просто-напросто горизонтальной каменной пластиной фута в три шириной, а кое-где даже уже, а с противоположной стороны был такой же, только еще более крутой, обрыв в некоторых местах с отрицательным уклоном. А у подножия этой головокружительной кручи, вплоть до самого горизонта, простиралась дикая неразбериха из волн, пены и утесов.

Словом, друзья оказались на верхушке настоящей каменной стены – тонюсенькой по сравнению с ее высотой и длиной, – стены, разделявшей Внутреннее и, как они поняли, Крайнее море, которое прогрызло в этом месте дикий полуостров, но пока еще не насквозь. Стена тянулась в обе стороны, на сколько видел глаз, однако Мышелов разглядел, что в направлении Уул-Хруспа она немного утолщается.

От неожиданности Фафхрд рассмеялся громовым хохотом, и Мышелов обложил его про себя как следует, боясь, что вершина скалы, на которой они умостились, обвалится от сотрясения. Он до того разозлился на Фафхрда, что вскочил и отколол на узкой скальной площадке яростную джигу, вспоминая при этом мудрое изречение Шильбы: «Знает он это или нет, но человек всю жизнь ступает между двумя безднами по туго натянутому канату».

Выразив, каждый по-своему, неожиданное потрясение, друзья стали более осмысленно разглядывать пенистое море. Бешеные буруны и множество выступавших из воды скал указывали на то, что глубина в этом месте небольшая, – Фафхрд даже высказал мнение, что при отливе тут обнажается дно, поскольку, судя по лунному календарю, они попали как раз на время высокой воды. Среди торчавших из воды утесов особенно выделялся один: в двух полетах стрелы возвышался толстенный каменный столб высотой с четырехэтажный дом. Вокруг столба вился спиральный уступ, очень похожий на дело человеческих рук, а в массивном основании столба, среди пенных брызг, виднелся обросший водорослями странный прямоугольник с поперечинами, который сильно смахивал на громадную дверь, хотя ответить на вопрос, куда она могла вести и кто ею пользовался, было затруднительно.

В конце концов, поскольку ответов на их вопросы и быть не могло, как не было вокруг ни дичи, ни пресной воды, друзья спустились к Внутреннему морю и вернулись на «Черный казначей», хотя всякий раз, когда им приходилось вбивать в скалу крюк, они опасались, что вся стена может обрушиться…

– Осторожно! Скалы!

Крик Фафхрда вырвал Мышелова из задумчивости и в мгновение ока как будто сбросил его с верхушки кремовой скальной стены к ее подводному подножию. Прямо перед ним каким-то непостижимым образом из серого водяного потолка тоннеля торчали вниз три узкие каменные глыбы. Вздрогнув, Мышелов последовал примеру Фафхрда и пригнул голову, проходя под ними, а когда посмотрел вперед, то увидел, что скалы вторгаются в тоннель со всех сторон и чуть дальше он превращается просто в проход, проделанный в твердой скале. Свет, пробивавшийся сквозь воду, остался позади, но зато усилилась фосфоресценция, излучаемая морскими организмами, живущими в подводной пещере; особенно ярко светились разноцветными огоньками гребешки, глаза и щупальца умирающих рыб и всяких ползучих гадов.

Мышелов догадался, что теперь они проходят под скальной стеной, на которую забирались накануне, а тоннель ведет куда-то под Крайнее море, бурливое и пенное. У него больше не было гнетущего ощущения, что на него давит весь океан и что все это не обошлось без таинственной магии. Однако мысль о том, что, если колодец, воздушный шатер и тоннель обрушатся, огромные массы воды, устремившись в каменный коридор, поглотят их, показалась Мышелову еще менее привлекательной. У него было ощущение, что, застигни их катастрофа под водяной крышей, он еще мог бы попытаться выплыть наверх и даже вытащить своего корпулентного друга. Но здесь они были просто в ловушке.

Правда, тоннель поднимался вверх, но для Мышелова недостаточно круто. Более того, если он выйдет на поверхность, то попадет прямо в бушующие волны, которыми они любовались накануне. Впрочем, Мышелову было трудно выбирать между желаниями и даже вообще иметь какие-либо желания. Гнетущее чувство неизбежной опасности дошло в нем до наивысшей точки, и, чтобы хоть как-то с ним справиться, он принялся вспоминать самую развеселую таверну в Ланкмаре – залитое светом факелов большое подвальное помещение, вино течет рекой, звенят кружки и монеты, все истошно вопят, клубятся опиумные дымки, обнаженные девицы изгибаются в сладострастных танцах…

– Мышелов!

Драматический шепот Фафхрда и его большая ладонь остановили бредущего Мышелова, и тот никак не мог взять в толк: то ли его мысли вернулись назад под Крайнее море, то ли воображение сыграло с ним еще один эскапистский трюк.

Друзья стояли у входа в просторный подводный грот, уступами поднимавшийся к слабо различимому потолку, с которого серебристым туманом струился свет, раза в три интенсивнее лунного. Как и в тоннеле, там пахло морем, было полно издыхающих рыб, морских змей и маленьких осьминогов; крошечные и громадные моллюски прилепились к стенам между серебристо-зелеными драпировками из водорослей, а многочисленные ниши, круглые темные проходы и даже поднимавшийся террасами пол были, по крайней мере частично, результатом действия быстрой воды и твердого песка.

Серебристое туманное свечение распространялось не равномерно, а сосредоточивалось, кружась и волнуясь, на трех террасах. Первая из них находилась прямо напротив входа в тоннель. На ней располагался огромный каменный стол, с боков которого свисали водоросли, а ножки были облеплены ракушками. На одном его конце стояла вместительная золотая чаша и рядом два золотых кубка.

По обе стороны первой террасы поднимались кверху ступени разной высоты, пропадавшие в грозной черноте. А позади этой черноты находились вторая и третья террасы, которым оказывал такую благосклонность серебристый свет. Та из них, что находилась справа – со стороны Фафхрда, если можно так выразиться, поскольку он стоял по правую руку от выхода из тоннеля, – имела стены и сводчатый потолок из перламутра и напоминала гигантскую раковину; ее всхолмленный пол жемчужного цвета наводил на мысль о груде атласных подушек. Терраса со стороны Мышелова располагалась несколько ниже, все ее стены были словно завешаны гобеленами из бурых водорослей, которые свешивались до пола широкими зубчатыми полосами. Между этими двумя террасами ступени разной высоты уходили вверх и пропадали во мраке.

Изменчивые тени, колыхания, странные отблески свидетельствовали о том, что во всех трех зонах мрака, возможно, кто-то был; что же до трех террас, то здесь в этом и сомнений не возникало. На террасе со стороны Фафхрда стояла высокая, очень красивая женщина: ее золотистые волосы поднимались вверх толстыми спиралями, напоминавшими раковины, платье из золотой рыбачьей сети плотно облегало зеленоватое тело. Между пальцами у нее виднелись зеленоватые перепонки, на шее – едва заметные рубцы, очень похожие на жабры.

Напротив Мышелова располагалось более изящное создание, тоже явно женского пола: ее серебристая кожа сливалась с серебряной чешуей на плечах, спине и боках, видневшейся сквозь тонкое, как паутинка, фиолетовое платье; короткие черные волосы были разделены посредине зубчатым серебряным гребнем высотой в ладонь, который начинался прямо от низкого лба. У этой женщины тоже были перепонки между пальцами и жабры на шее.

Третья фигура, одетая во все черное и низко наклонившаяся над столом, была по-старушечьи сухопара. На голове у нее была копна ржавых, очень толстых волос, жабры и перепонки буквально бросались в глаза.

У всех трех женщин на лице были маски, похожие очертаниями на ту, что Фафхрд нашел в иле. У первой маска была золотая, у второй – серебряная, у третьей – из позеленевшей от времени и морской воды бронзы.

Две первые женщины стояли неподвижно, как будто участвовали в представлении лишь в качестве зрительниц. Костлявая же и черная морская ведьма была занята бурной деятельностью, хотя ноги ее с черными перепонками между пальцами в деятельности этой почти никакого участия не принимали – разве что когда старуха резко меняла свою позу у стола. В каждой руке она держала по короткому кнуту, так что сложенные перепонки торчали между согнутыми пальцами; на полированной поверхности стола быстро вертелось с полдюжины каких-то предметов, движением которых женщина управляла с помощью упомянутых кнутов. Что за предметы крутились на столе, было совершенно непонятно, но все они имели округлую форму. Некоторые, казавшиеся в движении полупрозрачными, могли быть какими-нибудь большими кольцами или тарелками, остальные, скорее всего, были просто волчками. Вращаясь с огромной скоростью, все они отливали серебром, зеленью и золотом и при этом двигались по столу, выписывая весьма сложные кривые и оставляя за собой в туманном воздухе яркий след. Когда какой-нибудь из предметов замедлял вращение и становилась видна его истинная форма, ведьма тут же подхлестывала его одним из кнутов; если же он оказывался слишком близко к краю стола либо к золотой чаше или грозил столкнуться с другим, она ловким ударом кнута изменяла его орбиту. Время от времени женщина с поразительным искусством подстегивала один из предметов, и он взлетал в воздух, после чего наносила еще один удар кнутом, и предмет, не переставая вращаться, опускался на стол, оставляя за собой угасающий серебристый след.

Эти-то вращающиеся предметы и издавали стоны и посвистывания, которые Мышелов услышал еще в тоннеле.

Внимая им и наблюдая за крутящимися предметами, Мышелов пришел к убеждению – отчасти из-за того, что серебристые смерчи чем-то напомнили ему о воздушном колодце, по которому он спустился, и тоннеле, который преодолел, – что вся эта механика лежит в основе магии, благодаря которой открылся путь в толще Внутреннего моря, и что стоит волчкам остановиться, как колодец и тоннель обрушатся и морские воды хлынут через тоннель прямо в грот.

А костлявая морская ведьма и впрямь выглядела так, словно гоняла свои волчки уже много часов и, главное, словно готова была заниматься этим бесконечно долго. Делала она это, казалось, без всяких усилий: лишь ритмично дышала ее плоская грудь, вырывалось из-под маски свистящее дыхание да мерно шевелились жабры.

Заметив наконец Фафхрда и Мышелова, ведьма, не переставая настегивать волчки, бросила друзьям свою бронзовую маску, отчего на лоб в потеках зелени упали рыжие космы, и уставилась на них голодным взглядом. Дальнейших угроз, правда, не воспоследовало: внимательно рассмотрев двух приятелей, карга мотнула головой сперва влево, потом вправо, словно предлагая им пройти мимо нее. В то же самое время зеленая и серебряная королевы принялись зазывно и прельстительно манить Фафхрда и Мышелова к себе.

Выйдя благодаря этому из мечтательной задумчивости, друзья охотно подчинились, причем, проходя мимо стола, Мышелов унюхал запах вина, остановился, взял два золотых кубка и протянул один из них приятелю. Несмотря на зеленоватый оттенок жидкости, друзья выпили вино, которое имело приятный запах и оказалось на вкус очень сладким и вместе с тем терпким. Черная ведьма, не обращая на них ни малейшего внимания, продолжала настегивать свои мерцающие волчки.

Осушая кубок, Мышелов заметил, что столешница сделана из бежеватого мрамора с фиолетовыми вкраплениями, отполированного до невероятной гладкости. Успел он заглянуть и в золотую чашу. Никакого зеленого вина в ней не оказалось, она была наполнена до краев какой-то прозрачной жидкостью, – может, водой, а может, и нет. На поверхности жидкости плавала крошечная, с палец длиной, модель черного суденышка. От его носа вглубь чаши уходила как бы узенькая воздушная трубочка.

Однако Фафхрд уже двинулся дальше, поэтому разглядеть кораблик подробнее Мышелов не успел. Он вступил в левую зону мрака, северянин в правую.

Откуда ни возьмись, перед Мышеловом появились два синюшных типа, каждый из которых был вооружен двумя кинжалами с волнообразными клинками. По косицам и шаркающей походке Мышелов сразу определил, что перед ним матросы, однако оба они были обнажены и, без всякого сомнения, давным-давно мертвы – об этом говорили нездоровый цвет их кожи, толстый слой жидкой грязи на лицах, на которую они не обращали ни малейшего внимания, закатившиеся глаза, так что были видны лишь белки да узенькие полоски радужной оболочки, а также тот факт, что их волосы, уши, равно как и другие фрагменты внешности, были несколько обглоданы рыбами. За ними на коротких паучьих ножках ковылял, размахивая кривой саблей, карлик с чудовищной головой и жабрами – настоящий ходячий эмбрион. Его большие круглые глаза тоже закатились, однако Мышелову, выхватившему Скальпель и Кошачий Коготь, было от этого не легче: вся троица уверенно наступала на него, а когда он попытался было проскользнуть мимо, тут же преградила путь.

Мышелову хватало своих забот, и в этот миг ему было не до приятеля. А между тем Фафхрд, двигаясь по кромке зоны чернильного мрака мимо стоявшей вертикально каменной глыбы высотой в человеческий рост, вдруг увидел, как чуть дальше из черноты, словно гигантские змеи из логовища, вынырнули восемь толстенных, мускулистых, усыпанных присосками щупалец громадного осьминога. Стоило морскому чудищу задвигаться, как оно тут же заиграло всеми оттенками фиолетового цвета, пошло желтыми полосами, и Фафхрд увидел наводящие ужас глаза размером с тарелку, хищный клюв, напоминавший нос перевернутой лодки, а в каждом шупальце гада, как ни странно, было зажато по мечу с широким лезвием.

Выхватив меч и топор, северянин отступил к вертикальной зазубренной глыбе, но два ее края, оказавшиеся створками моллюска, имевшего в поперечнике фута четыре, мгновенно захлопнулись, закусив на спине у Фафхрда накидку из меха выдры и пригвоздив его тем самым к месту.

Сильно обескураженный, северянин, решив, однако, дорого продать свою жизнь, принялся описывать мечом в воздухе огромную восьмерку, нижняя половина которой едва не касалась каменного пола, а верхняя как бы образовывала у него над головой сияющий металлический щит. Этим стальным цветком Фафхрд отбил несколько клинков, которые осьминог довольно небрежно направил на него, и, когда морское чудовище немного втянуло щупальца, готовясь к новой атаке, Фафхрд взмахнул топором, зажатым в левой руке, и отрубил ближайшую к нему конечность животного.

Оно громко ухнуло и начало молниеносно разить всеми своими мечами; некоторое время казалось, что защитная восьмерка северянина вот-вот будет пробита, однако топор вынырнул из-за нее раз-другой – и на пол упали еще два щупальца с зажатыми в них мечами. Тогда осьминог отступил назад и выпустил туманное облако вонючей черной жидкости, чтобы под его прикрытием расправиться с пригвожденным к месту северянином, однако тот, недолго думая, метнул топор в громадную уродливую голову противника. Тяжелый топор тут же скрылся в чернильном тумане, но, по всей видимости, все же угодил куда надо: остававшиеся у чудища мечи со звоном разлетелись по всей пещере (по счастью, никого не задев), а щупальца забились в предсмертной судороге.

Достав небольшой нож, Фафхрд разрезал на груди накидку из меха выдры, вылез из нее и, презрительно махнув рукой моллюску, словно желая сказать: «Если хочешь, можешь ею поужинать», повернулся в сторону Мышелова, чтобы узнать, как идут у него дела. Тот, весь в зеленой крови от двух несерьезных ран – в плечо и под ребро, – как раз заканчивал расчленять на мелкие кусочки трех своих противников: как выяснилось, это было единственное средство их утихомирить, поскольку никакие смертельные раны не причиняли им ни малейшего вреда и из них не вытекало ни капельки крови какого бы то ни было цвета.

Мышелов слабо улыбнулся Фафхрду, и друзья двинулись к верхним террасам. И тут стало совершенно очевидно, что зеленая и серебряная женщины – истинные королевы по крайней мере в одном: они не убежали, когда начались обе страшные битвы, как сделали бы обычные представительницы их пола, а дождались конца и теперь с распростертыми объятиями встречали победителей. Из-за масок улыбок на их лицах не было видно, но обе королевы, казалось, лучились всем телом, и, когда друзья вышли из мрака на свет (кровь на ранах Мышелова стала при этом красного цвета, однако голубая туника Фафхрда осталась черной), им почудилось, что перепонки между пальцами женщин и небольшие жабры – самое прекрасное из всего, что у них есть. На верхних террасах свет немного померк, однако нижняя была все так же ярко освещена, и с нее продолжало доноситься успокоительное разноголосое гудение крутящихся волчков. И тут оба героя вошли в зеркальный полумрак – туда, где никому не приходит в голову даже мысль о каких-то ранах, где стираются воспоминания о самых веселых ланкмарских винных погребках и где морская стихия, наша жестокая мать и неясная возлюбленная, платит по всем счетам.

Сильное, но беззвучное сотрясение – словно дрогнула скала – вывело Мышелова из оцепенения. И сразу же гудение одного из волчков перешло в тончайший визг, который оборвался громким звоном. В гроте забегали сполохи серебристого света. Вскочив на ноги и бросив взгляд вниз, Мышелов увидел врезавшуюся ему в память картину: ржавоволосая черная морская ведьма яростно нахлестывает взбунтовавшиеся волчки, которые взбесившимися серебристыми куницами скачут по всему столу, а отовсюду, в основном из темного тоннеля, несутся по воздуху рои летучих рыб, скатов, бахромчатых угрей – чернильно-черных и с разинутыми пастями.

В этот миг Фафхрд схватил друга за плечо и развернул, указывая вверх. Серебряный сполох осветил вершину каменной лестницы и рядом с ней большую, обросшую водорослями и запертую на поперечные балки дверь. Мышелов быстро закивал – он понял, что это та самая дверь, которую они видели накануне с вершины скальной гряды, – и Фафхрд, уверенный, что приятель последует за ним, бросился вверх по каменным ступеням.

Однако у Мышелова возникла другая идея, и он бросился в противоположную сторону, навстречу злобному и вонючему сырому ветру. Вернувшись через дюжину вспышек серебристых молний, он увидел, как зеленая и серебряная королевы исчезают в круглых черных отверстиях проходов, вырубленных в скале по обе стороны террасы.

Он принялся помогать Фафхрду снимать поперечины с обросшей водорослями двери и отодвигать массивные ржавые засовы, но вдруг дверь сотрясли три могучих удара. Из-под двери и сквозь нижнюю часть вертикальной трещины между досками заструилась вода. Мышелов оглянулся в надежде отыскать другой путь к бегству и увидел громадную белопенную волну, хлынувшую в грот через тоннель, шедший из Внутреннего моря. Серебристый свет мгновенно погас, но тут же откуда-то сверху в пещеру заструились иные лучи – это Фафхрду удалось наконец приоткрыть дверь. Зеленая вода обдала им ноги до колен и отступила. Друзья пролезли наружу, и дверь захлопнулась за ними под ударом очередной приливной волны. Фафхрд и Мышелов зашлепали по дну, покрытому крупной белой галькой и заливаемому пенными волнами прилива. Мышелов, который смотрел в сторону берега, не сводил глаз с кремоватого утеса в двух полетах стрелы от них, прикидывая, смогут ли они добраться до него через бурное море, а если смогут, то удастся ли им на него влезть.

Но Фафхрд смотрел в сторону моря. Недолго думая, он снова схватил друга за плечо, развернул и потащил вверх по спиральному скалистому уступу, опоясывавшему вертикальную скалу, из двери в подножии которой они только что выскочили. Мышелов споткнулся, ссадил себе колено, но северянин безжалостно тащил его дальше. Мышелов решил, что у Фафхрда, должно быть, есть весьма веские причины для подобной спешки, и уже сам устремился вслед за ним по спиральному уступу. На втором витке он бросил взгляд в сторону моря, охнул от ужаса и только прибавил скорость.

Каменистый берег внизу был почти сух, только кое-где белели громадные клочья пены, однако с моря на них надвигалась огромная волна, на глаз лишь немного ниже скалы, на которую они взбирались, – такие волны возникают от подводных землетрясений и несутся по морской глади, словно какой-то чудовищный эскадрон. За первой волной двигалась вторая, более высокая, за ней третья – еще выше.

Мышелов и Фафхрд успели одолеть еще три витка, когда массивная башня-скала затряслась от удара первой волны. Одновременно дверь в ее основании распахнулась под напором воды из Внутреннего моря, и та устремилась наружу неудержимым потоком. Гребень первой волны хлестнул друзей по лодыжкам, однако не причинил им вреда и даже не замедлил их бега. Со второй и с третьей волной получилось точно так же, причем, когда они обрушивались на утес, друзья оказывались еще на один виток выше. Далее последовали и четвертая волна, и пятая, но они были не выше третьей. Добравшись до плоской вершины, герои бросились на нее ничком и, вцепившись в трясущуюся скалу, направили свои взоры в сторону берега; Фафхрд при этом отметил одно весьма странное обстоятельство: в углу рта у Мышелова была зажата небольшая черная сигара.

Кремоватая скальная стена задрожала от удара первой волны, и по всей ее поверхности зазмеились трещины. Вторая волна расколола стену на части, и она обрушилась в третью, подняв чудовищный фонтан брызг и вздыбив новую волну, которая двинулась в противоположном направлении и захлестнула своим грязным гребнем Фафхрда и Мышелова. Башня снова вздрогнула, но устояла, и на этом большие волны закончились. Фафхрд и Мышелов двинулись вниз по спиральному спуску и вскоре оказались у самой воды, покрывавшей дверь и все основание башни. Там они снова устремили свои взоры в сторону суши, где поднятый катаклизмом туман уже начал рассеиваться.

Примерно с полмили каменной стены обрушилось от вершины до основания и исчезло под водой, в результате чего образовалась громадная брешь, сквозь которую Внутреннее море, имевшее более высокий уровень, спокойно вытекало во Внешнее, гася мелкую зыбь, поднятую огромными волнами.

Внезапно из тумана на этой широкой реке появился «Черный казначей», плывший прямо к скале, на которой находились друзья.

Суеверный Фафхрд выругался. Он считал вполне естественным, когда чародейство работало против него, но, если оно вдруг начинало ему помогать, он всегда испытывал тревогу.

Когда одномачтовик приблизился, друзья нырнули в воду, несколькими мощными взмахами рук добрались до судна, вскарабкались на борт и, когда «Черный казначей» обогнул скалу, быстро растерлись, оделись и приготовили горячее питье. Вскоре они уже сидели друг против друга с дымящимися кружками грога в руках. Бочонок с бренди дождался наконец своего часа.

– Теперь, когда мы уже в другом море, – сказал Фафхрд, – не пройдет и дня, как мы доберемся до Но-Омбрульска, если, конечно, не стихнет западный ветер.

Мышелов кивнул, несколько мгновений с улыбкой смотрел на товарища, потом ответил:

– Ну, мой старый друг, ты уверен, что тебе больше нечего сказать?

– Да, есть, – нахмурившись, несколько неуверенно отозвался северянин. – Скажи, Мышелов, твоя красавица сняла маску хоть на один миг?

– А твоя? – вопросом на вопрос ответил Мышелов, загадочно поглядывая на приятеля.

Фафхрд снова нахмурился и проворчал:

– Ладно, ближе к делу: а было ли это на самом деле? Мы оба потеряли мечи и эти липовые их драгоценности, а что взамен?

Ухмыльнувшись, Мышелов вытащил изо рта сигару и протянул ее Фафхрду.

– За этим-то я и возвращался, – объяснил он, прихлебывая грог. – Я подумал, что эта штука нам понадобится, чтобы вернуть корабль, и, возможно, так оно и оказалось.

В руке у Фафхрда была вырезанная из черного янтаря крошечная модель «Черного казначея» с отметинами от зубов Мышелова в районе кормы.

5

Не в ту сторону

Среди высокомудрых крыс, скрывающихся в лабиринтах нор под городами, среди выслеживающих их тени хорошо осведомленных котов, среди проницательных летучих мышей, бесшумно носящихся в ночи, среди космических кошек, парящих в безвоздушном пространстве на потоках света, – повсюду ходят слухи, будто двум воинам и побратимам Фафхрду и Серому Мышелову доводилось ввязываться во всякие авантюры не только в Ланкмарской империи, расположенной в Невоне, но и в иных мирах, временах и измерениях, куда они попадали через тайные двери, глубоко спрятанные в запутанных подземельях Нингобля Семиокого, чья громадная пещера, если можно так выразиться, существует одновременно во многих мирах и временах. Это подземелье – Дверь с большой буквы, а сам Нингобль бойко объясняется на языках различных миров и вселенных и собирает сплетни всех времен и народов.

По слухам, Мышелов и Фафхрд, оказываясь в новом для себя мире, уже знают все, что нужно для того, чтобы в нем жить, а Ланкмар кажется им сном, и они даже забывают все его языки, хотя их отчизна – именно он.

Поговаривают даже, что однажды два приятеля прожили жизнь в удивительнейшем из миров, который все называли по-разному: кто Геей, кто Мидгардом[6], кто Террой, кто Землей. Там они якобы болтались вдоль побережья некоего закрытого моря по разным странам, входившим в громадную империю, созданную за столетие до этого каким-то Александром Великим.

Вот и все, что повествует о данном предмете Скрит-летописец. А из более осведомленных источников мы узнали следующее.

Счастливо избежав гнева морского царя, Фафхрд и Серый Мышелов взяли курс на холодный Но-Омбрульск, однако к полуночи попутный западный ветер сменился на сильнейший северо-восточный. По мнению Фафхрда, которое Мышелов тут же высмеял, эта помеха была началом мести морского царя. Друзья были вынуждены поджать хвост (вернее, корму, как поправили бы нас истинные морские волки) и под одним кливером двинуться на юг, держа слева по борту мрачное гористое побережье, дабы не попасть ненароком в бескрайнее Крайнее море, которое им доводилось пересечь лишь однажды, причем гораздо южнее и при весьма страшных обстоятельствах.

На следующий день они вновь вошли во Внутреннее море через новый пролив, образовавшийся, когда обрушилась скальная стена. Тот факт, что им удалось сделать это, даже не царапнув килем «Черного казначея» о рифы, Мышелов расценил как прощение морского царя, если таковой, конечно, существовал вообще. Фафхрд же, напротив, угрюмо твердил, что этот заросший водорослями многоженец играет с ними в кошки-мышки и позволил им избежать опасности лишь для того, чтобы вновь пробудить в них надежду, а потом, причем неизвестно когда, нанести новый дьявольский удар.

Приключения друзей во Внутреннем море, которое они знали не хуже, чем королева Востока свой лазорево-золотой купальный бассейн, свидетельствовали о правильности пессимистической гипотезы Фафхрда. «Черный казначей» раз двадцать попадал в мертвый штиль и раз шестьдесят во внезапные штормы. Друзья трижды убежали от пиратов и один раз одолели их в кровавой рукопашной. Когда они зашли в Уул-Хрусп, чтобы пополнить запасы провизии, береговая охрана безумного герцога обвинила их самих в пиратстве, и лишь благодаря безлунной ночи и умелой лавировке (не говоря уж о крупном везении) «Черному казначею» удалось улизнуть; борта и паруса суденышка были так густо утыканы стрелами, что оно походило на изящного дикобраза из черного дерева или на морского ежа.

Вблизи Кварч-Нара друзьям все же удалось пополнить свои запасы, однако лишь грубой пищей и мутной речной водой. Вскоре после этого «Черный казначей» чиркнул днищем о подводный риф, который взялся неизвестно откуда, поскольку раньше его в этом месте не было, и в корабле открылась течь. Единственное место, где друзья могли закренговать судно и заняться его ремонтом, был небольшой пляж на юго-восточном побережье Драконьих скал, куда они и добрались через двое суток, едва успевая вычерпывать воду из трюма. Далее дело пошло так: один конопатил щели или отдыхал, а другой в это время отгонял любознательных драконов – в основном двух- и трехголовых, но порой и одноголовых. Когда – уже в завершающей стадии ремонта – в котле забурлила смола, драконов словно ветром сдуло благодаря омерзительной вони, что, как ни странно, весьма раздражило двух героев, поскольку им не пришло в голову с самого начала держать на огне котел с кипящей смолой. (После долгих передряг они сделались очень ранимыми.)

Оказавшись снова в море, Мышелов в конце концов признал, что Фафхрд прав и над ними тяготеет проклятие морского царя, от которого они должны избавиться с помощью какого-либо волшебника: ведь если они просто сойдут на сушу, то морской царь будет досаждать им с помощью своих союзников – повелителей рек и ливней, а выйди они опять в море, проклятие снова будет тут как тут.

Тогда встал вопрос, к кому обратиться: к Шильбе Безглазоликому или Нингоблю Семиокому. Однако Шильба обитал на Соленой топи неподалеку от Ланкмара, где у друзей могли возникнуть неприятности из-за недавних дел с Пульгом и прочими иссекианцами, поэтому они решили посоветоваться с Нингоблем, пещеры коего располагались в невысоких горах, что позади Илтхмара.

Но даже на переходе до Илтхмара не обошлось без приключений. Друзья подверглись нападению гигантских каракатиц и летучих рыб с ядовитыми спинными плавниками. Кроме того, им пришлось пустить в ход все свое мореходное искусство и растратить все добытые в Уул-Хруспе стрелы, отражая еще один пиратский набег. В довершение всего кончилось бренди.

Когда Фафхрд и Мышелов причаливали в илтхмарской гавани, «Черный казначей» развалился, словно карточный домик: борта отскочили, как ломти разрезанной дыни, а вся средняя часть вместе с мачтой, каютой и килем камнем пошла на дно.

Друзьям удалось спасти лишь одежду, которая была на них, мечи, кинжал и топор. Кинжал и топор мгновенно пошли в ход: плывя к берегу, Фафхрд и Мышелов подверглись нападению косяка акул и каждому пришлось бороться за свою жизнь, равно как и за жизнь товарища. Облепившие набережную и пристань илтхмарцы подбадривали как героев, так и акул вполне беспристрастно или, вернее, в зависимости от того, как побились об заклад: ставки были в основном три к одному против того, что героям удастся выжить; кроме того, делались и более мелкие ставки на каждого из героев в отдельности.

Илтхмарцы – люди довольно бессердечные и крайне приверженные азартным играм. Вдобавок они всегда рады, когда в бухте появляются акулы: эти хищники помогают им избавляться от преступников, убитых и ограбленных пьяниц, состарившихся или по иной причине ставших бесполезными рабов, а подобные жертвоприношения акульему богу выглядят к тому же весьма живописно.

Когда Фафхрд и Мышелов, задыхаясь, выкарабкались наконец на берег, их радостно приветствовали те из илтхмарцев, что выиграли благодаря им пари. Остальные же были заняты тем, что ругательски ругали акул.

Денег, вырученных друзьями за останки «Черного казначея», было недостаточно для того, чтобы купить или нанять лошадей, однако хватило на еду, вино и воду для одной попойки и еще на несколько дней скромной жизни.

Во время попойки они не раз поднимали кружки за «Черного казначея» – верный корабль, отдавший им буквально всего себя, до смерти истрепанный штормами, пиратами, всяческой морской живностью и прочими знаками гнева морского царя. Мышелов пил и клял на чем свет стоит этого могучего властелина, при этом Фафхрд предусмотрительно скрещивал всякий раз два пальца. Время от времени друзьям приходилось более или менее учтиво отвязываться от танцовщиц, по преимуществу оплывших и уже удалившихся от дел.

В общем и целом попойка вышла так себе. В Илтхмаре даже не слишком осмотрительный человек не позволяет себе лечь спать под газом, а бесчисленные изображения крысиного бога, даже более могущественного, чем акульего, выполненные в виде скульптур, фресок и тому подобного декора, равно как живые крысы, молча таящиеся в тени или пляшущие посреди улиц, заставляют пришельцев чувствовать себя не в своей тарелке уже через несколько часов.

За попойкой последовал утомительный двухдневный переход к пещере Нингобля, который вконец измотал двух друзей, отвыкших после многомесячного плавания от пешей ходьбы, тем более по песку пустыни.

Когда усталые и пропыленные герои вступили под своды тоннеля, ведущего к скрытому глубоко в недрах горы жилищу Нингобля, охватившая их прохлада показалась друзьям просто даром небес. Фафхрд, лучше знавший и самого Нингобля, и его запутанное логово, шел впереди, ощупывая стены и потолок прохода руками, дабы не врезаться головой в сталактит или не пораниться об острый выступ скалы. Нингобль не одобрял, когда его гости пользовались факелами или свечами.

Миновав множество ответвлений, друзья подошли к развилке. Высунув голову вперед, Мышелов различил в конце левого коридора слабый свет и предложил пойти в ту сторону.

– В конце концов, – заявил он, – если окажется, что мы пришли не туда, всегда можно вернуться.

– Но ведь в приемную Нингобля ведет правый проход, – возразил Фафхрд. – То есть я почти уверен в этом. Это солнце пустыни расплавило мне все мозги.

– Чума на тебя за все твои увертки! – бросил Мышелов, еще не пришедший в себя от жары, и, нагнувшись, уверенно двинулся по левому коридору.

Через два удара сердца Фафхрд, вздохнув, последовал за товарищем.

Свет впереди становился все ярче. В какой-то миг друзья вдруг почувствовали легкое головокружение, а скала у них под ногами чуть вздрогнула, будто от несильного землетрясения.

– Давай вернемся, – предложил Фафхрд,

– Давай хотя бы посмотрим, что там, – ответил Мышелов. – Мы, считай, уже пришли.

Через несколько шагов друзья вновь смотрели на бескрайнюю пустыню. Прямо у входа в пещеру совершенно неподвижно стояла белая лошадь под ярким чепраком, рядом с ней вороная – поменьше и в отделанной серебром сбруе, а чуть подальше – крепкий мул, нагруженный бурдюками с водой, горшками и свертками, в которых, судя по всему, помещался провиант для людей и животных У каждого седла висели лук и колчан со стрелами, а к седлу белой лошади был приколот обрывок пергамента с краткой запиской: «Проклятие морского царя снято. Нинг».

В записке чувствовалось нечто весьма странное, хотя ни один из друзей не мог решить, в чем именно заключается эта странность. Возможно, дело было в том, что Нингобль вместо слов «морского царя» написал: «Посейдона», но такая замена казалась вроде бы вполне уместной. И все же…

– Очень не похоже на Нингобля, – заметил Фафхрд голосом, показавшимся несколько необычным Мышелову, да и ему самому: он не привык делать одолжения и просить взамен каких-либо сведений или даже услуг.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – наставительно отозвался Мышелов. – И мулу тоже.

Пока они шли по пещере, знойный восточный ветер сменился на прохладный западный. Друзьям стало гораздо легче дышать, а когда они обнаружили, что в один из бурдюков налита не родниковая вода, а кое-что покрепче, это решило дело. Фафхрд сел на белую лошадь, Мышелов на вороную, и, ведя на поводу мула, они доверчиво двинулись на запад.

После дня пути герои поняли, что здесь что-то не то: они не добрались ни до Илтхмара, ни до Внутреннего моря. Кроме того, их продолжала тревожить некая причудливость употребляемых ими слов, хотя понимали они друг друга превосходно.

И в довершение всего приятели почувствовали, что с их памятью и житейским опытом происходит нечто необычное, однако поначалу не стали признаваться друг другу в этих опасениях. Дичи в пустыне было предостаточно, и в жареном виде она оказалась вполне вкусной для того, чтобы заглушить смутные подозрения относительно ее несколько непривычного вида и расцветки. Вдобавок друзья вскоре наткнулись на источник с водой редкой сладости.

Только через неделю, после встречи с караваном мирных торговцев шелком и пряностями, друзья поняли, что разговаривают не на ланкмарском языке, не на ломаном мингольском и даже не на диалекте Лесного Народа, а по-финикийски, по-арамейски и по-гречески; до Фафхрда дошло, что его детские воспоминания связаны не со Стылыми пустошами, а с землями, окружающими море, которое называется Балтийским; Мышелов осознал, что вспоминает не Товилийс, а Тир, и оба они уразумели, что самый большой город в этих краях не Ланкмар, а Александрия.

И вместе с этими мыслями воспоминания о Ланкмаре и даже о всем Невоне начали постепенно стираться из их памяти, превращаясь в далекие сны.

И лишь память о Нингобле и его пещере оставалась ясной и четкой. Однако что за шутку он с ними сыграл, было непонятно.

А между тем воздух оставался чистым и свежим, еда превосходной, вино сладким и хмельным; мужчины были здесь сложены недурно, а это говорило о том, что и женщины тоже должны быть хороши собой. Новые слова показались поначалу причудливыми? Ну и что? Стоило лишь подумать об этом, как впечатление исчезало.

Это был новый мир, суливший неслыханные приключения. Хотя, если разобраться, не такой уж он был и новый…

Друзья медленно трусили по белой песчаной дороге, ведшей их к неведомой, но уже предопределенной жизни.

6

Гамбит адепта

ТИР

В один прекрасный день, когда Фафхрд и Серый Мышелов сибаритствовали в винном погребке, что неподалеку от сидонской гавани города Тира (где, кстати сказать, все заведения подобного рода пользуются недоброй славой), умостившаяся у Фафхрда на коленях длинная и желтоволосая галатийка внезапно превратилась в громадную свинью. Это был случай из ряда вон выходящий даже для Тира. Брови Мышелова, с неподдельным интересом наблюдавшего за происходящим, поползли вверх, когда галатийские груди, видневшиеся в глубоком вырезе критского платья, очень по тем временам модного, превратились в пару бледных обвислых сосков.

На следующий день четыре караванщика, употреблявшие только воду, дезинфицированную кислым вином, а также два багроворуких красильщика, родственники хозяина кабачка, клялись, что никакого превращения не было и что они не заметили ничего, или почти ничего, необычного. Однако три подгулявших солдата царя Антиоха и четыре их подруги, равно как совершенно трезвый армянский фокусник, подтвердили случившееся до последней подробности. Некий египтянин, промышлявший контрабандой мумий, на некоторое время привлек внимание слушателей утверждением, что, дескать, необычно одетая свинья на самом деле была лишь видимостью таковой, или фантомом, после чего принялся бормотать что-то насчет видений, которыми звериные боги удостаивали людей у него в стране, однако, поскольку Селевкиды выбили Птолемеев из Тира всего год назад, египтянина быстренько заставили замолчать. Оборванный странствующий проповедник из Иерусалима занял еще более деликатную позицию, заявляя, что свинья была вовсе не свиньей и даже не ее видимостью, а всего-навсего видимостью видимости свиньи.

Между тем Фафхрду было совсем не до метафизических тонкостей. Взревев от ужаса и отвращения, он отшвырнул от себя визжащее чудище, которое, с громким всплеском угодив прямо в чан с водой, снова обернулось долговязой галатийской девицей, причем разъяренной не на шутку, так как от затхлой воды ее наряд промок насквозь, желтые космы прилипли к черепу (тут Мышелов пробормотал: «Афродита!»), а тесный корсаж критского платья расползся на необъятной свиной туше по всем швам. Гнев ее рассеялся только тогда, когда полуночные звезды заглянули сквозь окошко в крыше в чан с водой, а кубки наполнились и опорожнились не один раз. Но только Фафхрд вознамерился снова запечатлеть предначинательный поцелуй на мягких устах юной девы, как почувствовал, что рот ее опять сделался слюнявым и клыкастым. На сей раз оказавшаяся между двумя винными бочонками, галатийка встала сама и, не обращая внимания на крики, возбужденные возгласы и удивленные взоры, словно они были лишь частью затянувшегося грубого розыгрыша, вышла из кабачка с достоинством амазонки. Остановилась она при этом только раз, на грязном затоптанном пороге, причем лишь для того, чтобы метнуть в Фафхрда небольшой кинжал, который тот рассеянно отбил своим медным кубком, так что клинок воткнулся прямо в рот деревянному сатиру на стене, отчего тот стал похож на божество, самозабвенно ковыряющее в зубах.

В зеленоватых, цвета морской волны, глазах Фафхрда появилась задумчивость: северянин размышлял, какой это такой волшебник решил вмешаться в его интимную жизнь. Он неторопливо, одно за другим, обвел взглядом плутоватые лица завсегдатаев погребка; взгляд его, с сомнением задержавшись на высокой темноволосой девушке, сидевшей подле чана, снова вернулся к Мышелову. В глазах у северянина появилась тень подозрения.

Мышелов сложил руки на груди, раздул ноздри вздернутого носа и вернул другу взгляд с насмешливой учтивостью парфянского посла. Затем резко повернулся, обнял и поцеловал сидевшую рядом с ним косоглазую гречанку, молча ухмыльнулся Фафхрду, отряхнул с груботканой туники из серого шелка осыпавшуюся с век девицы сурьму и снова скрестил руки на груди.

Фафхрд начал тихонько постукивать донышком кубка о ладонь. Его широкий, туго затянутый кожаный пояс с пятнами пота, которым была пропитана и белая льняная туника, легонько поскрипывал.

Между тем предположения относительно личности человека, наложившего заклятие на Фафхрдову галатийку, покружили по кабачку и неуверенно остановились на высокой темноволосой девушке – возможно, потому, что она сидела особняком и в перешептываниях не участвовала.

– Она слегка с приветом, – сообщила Мышелову Хлоя, косоглазая гречанка. – Многие называют ее Салмакидой[7] Молчуньей, но я знаю, что ее настоящее имя Ахура.

– Персиянка? – осведомился Мышелов.

Хлоя пожала плечами:

– Она здесь ошивается уже не один год, хотя никто толком не знает, где она живет и чем занимается. Раньше это была веселая девчушка, не прочь посудачить, хотя с мужчинами не водилась. Однажды даже подарила мне амулет, сказала, он от кого-то защищает, я до сих пор его ношу. А потом на какое-то время она пропала, – продолжала болтать Хлоя, – а вернулась уже такая, какой ты ее видишь, – робкая, слова не вытянешь, а в глазах – выражение человека, подсматривающего в щелку в дверях борделя.

– Ах вот как, – бросил Мышелов.

Он не сводил одобрительного взгляда с темноволосой девушки даже несмотря на то, что Хлоя дергала его за рукав. Гречанка мысленно огрела себя палкой по пяткам: зачем она поступила как последняя дура и обратила внимание мужчины на другую девушку?

Фафхрда эта немая сцена с толку не сбила. Он продолжал сверлить Мышелова взглядом с упорством целой аллеи каменных египетских колоссов. Котелок его гнева наконец забулькал.

– Послушай, ты, поскребыш мудрого и цивилизованного мира, – начал он. – По-моему, это верх вероломства – пробовать на мне свое паскудное колдовство.

– Полегче, извращенец, – промурлыкал Мышелов. – Подобные неприятности случались и с другими, к примеру с одним пылким ассирийским военачальником, чья возлюбленная превратилась под одеялом в паука, или с неким страстным эфиопом, внезапно обнаружившим, что он болтается в нескольких ярдах над землей и пытается поцеловать жирафу. Воистину для человека, знакомого с анналами чародейства и колдовства, нет ничего нового.

– К тому же, – продолжал Фафхрд, и его бас зарокотал в тишине, – разве это не предел подлости – проделывать со мной свои свинские фокусы, когда я вконец расслабился?

– Если б я вздумал удержать тебя от распутства с помощью чар, – гнул свое Мышелов, – мне вряд ли пришло бы в голову начинать превращения с твоей женщины.

– Более того, – не унимался Фафхрд, подавшись вперед и положив ладонь на длинный кинжал в ножнах, лежавший рядом на скамье, – я расцениваю как прямое и возмутительное оскорбление тот факт, что для своих опытов ты выбрал галатийскую девушку, представительницу расы, родственной моей.

– Мне уже и раньше, – зловеще заметил Мышелов, скользнув пальцами под тунику, – приходилось сражаться с тобой из-за женщины.

– Но раньше, – еще более зловеще отозвался Фафхрд, – тебе не приходилось сражаться со мной из-за свиньи!

На несколько мгновений северянин застыл в весьма воинственной позе: набычившись, выпятив нижнюю челюсть и прищурив глаза. Потом он начал смеяться.

Смех Фафхрда – это было нечто. Прорываясь шумным фырканьем сперва через ноздри, потом сквозь зубы, он быстро переходил в ржание, сотрясавшее все тело северянина, и наконец превращался в громовой рев, который непременно свалил бы варвара с ног, если бы он не держался изо всех сил, широко расставив ноги и откинув назад голову, словно под напором урагана. Это был смех бичуемого бурей леса или моря, смех, вызывавший в воображении величественные картины, будто возникшие из давних, гораздо более буйных и здоровых времен. Это был смех древних богов, наблюдающих за созданным ими человеком и отмечающих свои упущения, промахи и ошибки.

Губы Мышелова начали кривиться. Он скорчил страшную рожу, стараясь не поддаться этой заразе, но тут же сдался.

Фафхрд на секунду умолк, немного отдышался и, схватив кувшин с вином, осушил его до дна.

– Свинские фокусы! – прогрохотал он и снова заржал.

Подонки тирского общества, придя в какое-то неясное возбуждение, с изумлением и благоговейным страхом пялили на друзей глаза.

Впрочем, среди них нашлась одна личность, чья реакция заслуживала внимания. Темноволосая девушка жадно вглядывалась в Фафхрда, впитывала все издаваемые им звуки, в глазах у нее читалась какая-то странная жажда, любопытство, озадаченность – и расчет.

Мышелов заметил это и, прекратив смеяться, стал наблюдать за девушкой. Мысленно Хлоя нанесла особенно жестокий удар по подошвам своих мысленно же связанных босых ног.

Смех Фафхрда понемногу стал стихать. Гигант беззвучно выдохнул из себя все его остатки, вздохнул уже нормально и засунул большие пальцы за пояс.

– На нас уже смотрит утренняя звезда, – сообщил он Мышелову, задрав голову и глядя в окошко в крыше. – Пора приниматься за дело.

И без дальнейшего шума они с Мышеловом вышли из погребка, отодвинув с дороги только что появившегося и вусмерть пьяного пергамского купца, который озадаченно уставился им вслед, словно пытаясь сообразить: были ли это бог-колосс и его раб-карлик или же плюгавый колдун с покорным ему громадным автоматом.

На этом все могло бы и закончиться, и тогда две недели спустя Фафхрд просто объяснял бы, что происшествие в винном погребке – это всего лишь плод пьяного воображения нескольких людей, подобные вещи случались с ним и прежде. Однако ничто на этом не закончилось. Провернув «дело» (оно оказалось гораздо более замысловатым, чем предполагалось, и превратилось из простого сговора с сидонийскими контрабандистами в роскошную интригу, вовлекшую в свою орбиту киликийских пиратов, похищенную каппадокийскую принцессу, подделанное кредитное письмо сиракузского финансиста, соглашение с работорговкой с Кипра, свидание, обернувшееся на деле засадой, несколько бесценных драгоценностей, похищенных из египетской гробницы, которых никто никогда не видел, и шайку идумейских головорезов, которые на всем скаку вылетели из пустыни, чтобы спутать всем карты), Фафхрд и Мышелов вернулись в нежные объятия и к тихим многоязычным речам портовых дам, и тут с Фафхрдом снова приключился свинский фокус, на сей раз завершившийся поножовщиной с несколькими типами, которые решили, что спасают хорошенькую вифинянку от гибели в соленой и вонючей жидкости, куда заталкивал ее озверевший рыжеволосый гигант, – это Фафхрд настоял на том, чтобы окунуть девицу, пока она не вернулась в первоначальное состояние, в бочку с рассолом от маринованной свинины. Это происшествие натолкнуло Мышелова на мысль, которую, впрочем, он так и не открыл Фафхрду, нанять какую-нибудь сговорчивую девицу, заставить Фафхрда превратить ее в свинью, немедленно продать последнюю мяснику, затем, когда она уже в качестве разъяренной девицы убежит от мясника, продать ее какому-нибудь любвеобильному купцу, пустить вслед за ним Фафхрда, чтобы он опять превратил ее в свинью (к тому времени северянин научится делать это, просто строя девушке глазки), потом продать ее другому мяснику и так далее. Низкие цены, быстрый заработок.

Некоторое время Фафхрд упрямо продолжал подозревать Мышелова, который иногда по-любительски занимался черной магией и повсюду таскал с собой кожаную шкатулку с различными странными инструментами, стянутыми им из карманов у чародеев, а также редкие книги, наворованные из халдейских библиотек, и это несмотря на то, что из долгого опыта Фафхрд прекрасно знал: Мышелов ничего не читал систематически, кроме предисловий (хотя нередко раскрывал книги посредине, сопровождая свое якобы чтение бросаемыми по сторонам проницательными взорами и ядовитыми замечаниями), и к тому же в процессе колдовства ему никогда еще не удавалось достичь дважды одних и тех же результатов. Мышелов вряд ли сумел бы два раза подряд совершить метаморфозу с возлюбленными Фафхрда, а уж о том, чтобы в обоих случах получить в результате по свинье, и речи быть не могло. К тому же превращений уже было не два, а больше: собственно говоря, теперь они происходили постоянно. Более того, Фафхрд, в сущности, вообще не верил в магию, а в магию Мышелова и подавно. И если хоть малейшие сомнения у него оставались, они мгновенно рассеялись, когда смуглая египетская красотка с атласной кожей превратилась в объятиях Мышелова в гигантскую улитку. Отвращение Мышелова, увидевшего на своих шелковых одеждах следы слизи, было неподдельным и ничуть не уменьшилось, когда два наблюдавших за сценой бродячих коновала заявили, что не видели никакой улитки, ни гигантской, ни даже обычной, и пришли к заключению, что Мышелов страдает малоизученной разновидностью копытной гнили, которая вызывает у больного галлюцинации и от которой они готовы предложить редкое мидийское лекарство, причем по дешевке – всего девятнадцать драхм за баночку.

Ликование Фафхрда по поводу конфуза приятеля продолжалось недолго: после ночи отчаянных и далеко зашедших опытов, в результате которых, как уверяли некоторые, от сидонской гавани до храма Мелькарта пролегла цепочка улиточных следов, наутро весьма озадачивших всех тирских дам и половину их супругов, Мышелов обнаружил нечто, о чем подозревал уже давно, но все же надеялся, что это не так: только Хлоя оставалась невосприимчивой к заразе, которую несли его поцелуи.

Нет нужды говорить, что это обстоятельство порадовало Хлою до чрезвычайности. Словно два блистающих меча, ее косые глаза разили всех вокруг высокомерным самодовольством, и свои мысленно израненные ноги она теперь стала умащивать лишь дорогими благовонными притираниями, причем отнюдь не умозрительными, поскольку, воспользовавшись своим положением, она быстренько выкачала из Мышелова немало золота, которого ей хватило, чтобы купить рабыню, в чьи обязанности входило, в сущности, лишь упомянутое умащивание. Теперь Хлоя уже не старалась отвлекать внимание Мышелова от других женщин, а не без удовольствия поступала как раз наоборот, и, когда в очередной раз, зайдя в таверну «Пурпурная Улитка», они встретили там темноволосую девушку по имени не то Ахура, не то Салмакида Молчунья, косоглазая гречанка решила сообщить о последней кое-что еще:

– Имей в виду, Ахура вовсе не такая уж невинная, хотя и держится особняком. Однажды она спуталась с каким-то стариком – еще до того, как подарила мне амулет, – а в другой раз я слышала, как одна шикарная персиянка кричала на нее: «Что ты сделала со своим братом?» Ахура ничего не ответила, только посмотрела змеиным взглядом, так что та выскочила как ошпаренная. Брр! Видел бы ты ее глаза!

Однако Мышелов сделал вид, что это его не интересует.

Разумеется, если бы Фафхрд вежливенько попросил, Хлоя ему тут же и отдалась бы, да и сама гречанка была не прочь получше прибрать парочку к рукам, хотя бы и таким способом. Но гордость не позволяла Фафхрду принять от друга подобное одолжение; более того, в последние дни он не раз обзывал Хлою скучной и неаппетитной созерцательницей собственного носа.

Поэтому северянину приходилось волей-неволей вести монашескую жизнь, стойко выдерживать презрительные женские взгляды за столом в кабачке, отгонять раскрашенных мальчиков, превратно истолковывавших его женоненавистничество, да сдерживать сильное раздражение, вызываемое растущими слухами относительно того, что он оскопил себя и сделался тайным жрецом Кибелы. Пересуды и домыслы до такой степени исказили истинную картину происшедшего, что не помогало решительно ничего: хотя подвергавшиеся превращению девицы из опасения нанести ущерб своей репутации твердили, что это выдумки, но все напрасно. Одни решили, что Фафхрд впал в мерзкий содомский грех, и требовали публично отдать его под суд. Другие считали его счастливчиком, которого навещала обратившаяся свиньей влюбленная в него богиня и который поэтому презирает всех земных девушек. Третьи шепотом заявляли, что он – брат Кирки и имеет постоянным местожительством плавучий остров в Тирренском море, где держит стадо свиней, в которых со свойственной ему жестокостью превратил многих потерпевших кораблекрушение дев. Северянин больше не смеялся, под глазами у него появились черные круги; вскоре он начал осторожные расспросы в среде волшебников в надежде отыскать какое-нибудь контрзаклятие.

– Кажется, я нашел лекарство от твоего неприятного недуга, – однажды вечером беззаботно заявил Мышелов, откладывая в сторону коричневый папирус с оборванными краями. – Натолкнулся в этом заумном трактате Исайи-бен-Эльшаза по демонологии. Здесь сказано, что если любимая тобой женщина изменяет свой облик, ты должен продолжать заниматься с ней любовными играми, веря, что сила твоей страсти поможет ей обрести первоначальный вид.

Отложив меч, который он точил, Фафхрд поинтересовался:

– Тогда почему ты больше не целуешь улиток?

– Это не слишком приятное занятие. К тому же у меня, человека, лишенного варварских предрассудков, на крайний случай есть Хлоя.

– Как же! Ты не бросаешь ее просто из гордости. Знаю я тебя. Уже неделю ты ни о ком, кроме Ахуры, не думаешь.

– Штучка хорошенькая, но не в моем вкусе, – ледяным тоном ответил Мышелов. – А вот тебе она, похоже, и впрямь вскружила голову. Как бы то ни было, тебе следует попробовать мое лекарство. Свиньи со всего мира с визгом побегут за тобой, вот увидишь.

Между тем Фафхрд дошел до того, что, держась на почтительном расстоянии от очередной свиньи, созданной его неутоленной страстью, предложил ей лохань помоев в надежде добиться чего-либо добротой. Но в результате ему опять пришлось признать свое поражение и сунуть несколько серебряных афинских дидрахм с изображением совы устроившей истерику скифской девице, у которой расстроился желудок. Оказавшийся поблизости безмозглый, но любопытный молодой греческий философ заявил Фафхрду, что важна лишь душа, или сущность, любимого человека, а его внешность не играет ни малейшей роли.

– Ты принадлежишь к сократической школе? – нежно осведомился Фафхрд.

Грек кивнул.

– Сократ ведь был философом, способным не моргнув глазом выпить неограниченное количество вина?

Снова последовал быстрый кивок.

– И это потому, что его рациональная сущность главенствовала над животной?

– А ты человек образованный, – ответил грек с уважительным, но таким же быстрым кивком.

– Погоди. Считаешь ли ты себя истинным последователем своего учителя?

На сей раз быстрая реакция грека сослужила ему недобрую службу. Он кивнул, а через двое суток друзья вынесли его из погребка, где он, словно какой-то удивительный младенец, лежал, свернувшись клубочком, в разбитом винном бочонке. Он не мог протрезветь несколько дней, и за это время успела образоваться небольшая секта, поклонявшаяся ему как воплощению Диониса. Однако она так же быстро и распалась, когда грек частично протрезвел и выступил со своим первым пророчеством о пагубном влиянии пьянства.

На следующее утро после обожествления опрометчивого философа Фафхрд проснулся с первыми лучами жаркого солнца, скользнувшими по плоской крыше, где они с Мышеловом решили переночевать. Лежа молча и недвижно, подавляя желание слабым голосом попросить кого-нибудь купить мешочек снега у ливанцев в белых бурнусах (солнце над ними щурилось даже в этот ранний час), чтобы охладить гудящую голову, северянин приоткрыл один глаз и увидел то, что в своей мудрости и предполагал увидеть: Мышелова, сидящего на корточках и устремившего взгляд на море.

– Сын колдуна и ведьмы, – обратился к нему Фафхрд, – похоже, нам снова придется прибегнуть к нашему последнему средству.

Не оборачиваясь, Мышелов неторопливо кивнул.

– В первый раз мы едва остались в живых, – продолжал Фафхрд.

– Во второй раз мы отдали души Иным Существам, – подхватил Мышелов, словно друзья пели утренний гимн Исиде.

– А в последний раз у нас отобрали светлую ланкмарскую мечту.

– Он может втянуть нас в такую попойку, что мы не проснемся лет пятьсот.

– Он может послать нас на смерть, и мы возродимся лишь через два тысячелетия, – продолжал Фафхрд.

– Он может показать нам Пана[8], или отдать нас древним богам, или зашвырнуть к звездам, или заслать в подземелья Квармалла, – заключил Мышелов.

Несколько мгновений длилось молчание.

Потом Серый Мышелов прошептал:

– И все же мы должны посетить Нингобля Семиокого.

НИНГОБЛЬ

И вот друзья прошли заснеженный Ливан и украли трех верблюдов: они приняли мудрое решение увести их у богатого землевладельца, который вынуждал своих арендаторов возделывать голые камни и засевать берега Мертвого моря, – мудрое потому, что предстать пред очи Наушника Богов с грязной совестью – дело гиблое.

И это было воистину так: как правильно догадался Фафхрд, душа Мышелова парила над морем в мечтах о темноволосой Ахуре.

Через неделю страшной болтанки по пустыне – недели буквально огненной, когда Фафхрд проклял богов племени Муспелльхейма[9], в которых он, впрочем, не верил, – друзья добрались до Песчаных Гребней и Великих Песчаных Воронок и, со всеми предосторожностями миновав их, пока они вращались довольно лениво, забрались на Скалистый Остров. Как человек городской, Мышелов заклеймил Нингобля за то, что тот обитает в такой «богом забытой дыре», хотя предполагал, что Торговец Новостями и его подручные пользуются более удобной дорогой, чем та, что предназначена для посетителей, и так же, как и Фафхрд, знал наверняка, что Ловец Слухов (в особенности ложных, как наиболее ценных) должен обитать одинаково близко как к Индии и бескрайним садам Желтого Племени, так и к варварской Британии и воинственному Риму, как к дышащим испарениями трансэфиопским джунглям, так и к таинственным пустынным равнинам и достающим до звезд пикам за Каспийским морем.

Переполняемые надеждой, друзья стреножили верблюдов, взяли факелы и безбоязненно вступили в Бездонные Пещеры: опасность заключалась не в самом визите к Нингоблю, а в мучительной притягательности его советов, которая была столь велика, что человек следовал им независимо от последствий.

Тем не менее Фафхрд заметил:

– Земля разверзлась и поглотила дом Нингобля, но он застрял у нее в глотке. Только бы у нее не началась икота.

Проходя по Дрожащему Мосту, перекинутому через Хлябь Элементарной Истины, которая могла поглотить свет десяти тысяч факелов и не стала бы от этого менее черной, приятели повстречали и молча проскользнули мимо невозмутимого типа в шлеме, признав в нем пришедшего издалека мингола. Их очень озадачил вопрос: был ли мингол посетителем Нингобля или его шпионом, – Фафхрд ни на грош не верил в силу ясновидения семи глаз Сплетника, утверждая, что это все мошенничество для слабоумных и что Нинг собирает сведения с помощью целого сонма разносчиков, сводников, рабов, уличных мальчишек, евнухов и повитух, которые числом превосходят армии двенадцати царей.

С облегчением добравшись до другого берега пропасти, они двинулись мимо устьев множества тоннелей, которые Мышелов изучал весьма пристально.

– Может, зайдем в какой-нибудь наудачу, – пробормотал он, – и поищем другой мир? Ахура ведь не Афродита и даже не Астарта.

– Не посоветовавшись с Нингоблем? – возмутился Фафхрд. – И унеся с собой наше проклятие? Давай-ка поторапливайся.

Наконец на свешивающихся с потолка сталактитах они увидели слабый отраженный свет и вскоре уже лезли к его источнику по Лестнице Заблуждений – нагромождению громадных камней. Фафхрд, высоко задирая длинные ноги, шагал с камня на камень, Мышелов двигался прыжками, словно кот. На пути им все чаще попадались мелкие твари, которые сновали под ногами, задевали в медленном полете друзей за плечи или просто сверкали любопытными глазками из трещин и с уступов, – приятели явно приближались к Архисоглядатаю.

Они решили не терять время на рекогносцировку и вскоре уже стояли перед большими воротами, верхние прутья которых терялись во мраке, несмотря на горевший перед ними костерок. Однако друзей интересовали не ворота, а привратник – невероятно пузатое существо, сидевшее на полу подле груды глиняных черепков совершенно неподвижно, если не считать легкого движения, напоминавшего потирание рук. Руки – или что там у него было – скрывались под поношенным, но весьма просторным плащом, капюшон которого был наброшен на голову существа. Чуть пониже капюшона с плаща свешивались две громадные летучие мыши.

Фафхрд откашлялся.

Шевеление под плащом прекратилось.

Затем из-под капюшона выползло нечто, что можно было бы принять за змею, если бы вместо головы у нее не находился переливчатый драгоценный камень с темным пятнышком посредине. И все же необычный отросток более всего походил бы на змею, не напоминай он так сильно какой-то экзотический цветок с толстым стеблем. Он принялся поворачиваться туда и сюда, пока не уставился на пришельцев. В этом положении он и застыл, а нарост на его конце засветился чуть ярче. Затем послышалось тихое урчание, и из-под капюшона быстро вылезли еще пять таких же стеблей и тоже нацелились на пришельцев. Шесть черных зрачков расширились.

– Послушай, ты, Толстобрюхий Пожиратель Слухов! – нервно заговорил Мышелов. – Неужто нельзя обойтись без этой игры в гляделки?

При первой встрече с Нингоблем Семиоким люди всегда чувствовали себя немного не в своей тарелке.

– Это неучтиво, Мышелов, – послышался из-под капюшона тонкий дрожащий голосок. – Люди, пришедшие за мудрым советом, не должны начинать разговор с насмешек. Но сегодня я в хорошем настроении и готов выслушать ваши проблемы. Погоди-ка, из какого мира вы с Фафхрдом явились?

– С Земли, и тебе это прекрасно известно, Царь Клочков Лжи и Лоскутов Лицемерия, – тонким голосом ответил Мышелов и подошел поближе.

Три глаза продолжали неотступно следить за его передвижениями, а четвертый оставался нацеленным на Фафхрда.

– И снова ты проявил неучтивость, – печально прошептал Нингобль и покачал головой, так что его глаза на стеблях заколыхались. – Думаешь, легко уследить за всеми временами, пространствами и многочисленными мирами? Кстати, о времени: не думаете ли вы, что вам самое время оставить меня в покое? Вы непрестанно докучаете мне, и все потому, что когда-то по моей просьбе добыли мне неродившегося упыря, которого мне нужно было расспросить о его родителях. Услуга была плевая, мне только хотелось вас развеселить, и, клянусь Бесследным Божеством, я отплатил за нее сторицей.

– Чушь, Повитуха Секретов, – отозвался Мышелов и бесцеремонно шагнул вперед, вновь обретя присущую ему веселую наглость. – В глубине брюха ты дрожишь от восторга, что имеешь шанс поделиться своими знаниями с такими благодарными слушателями, как мы, и тебе известно об этом не хуже моего.

– Ты так же далек от истины, как я – от разгадки секрета Сфинкса, – заметил Нингобль; при этом четыре его глаза следили за передвижениями Мышелова, пятый не отрывался от Фафхрда, а шестой, изогнувшись вокруг капюшона, появился с другой стороны и подозрительно уставился друзьям в спину.

– Да нет, Древний Разносчик Пересудов, я уверен, что ты был ближе к Сфинксу, чем любой из его каменных возлюбленных. Да и свою пустяковую загадку он явно почерпнул из твоих бездонных запасов.

От столь приятной лести Нингобль задрожал, как желе.

– Тем не менее, – голосом флейты провозгласил он, – сегодня я в хорошем настроении и готов вас выслушать. Но имейте в виду: ваша загвоздка, скорее всего, окажется и мне не по зубам.

– Нам известно, какую ты проявляешь изобретательность перед лицом непреодолимых препятствий, – миролюбиво ответил Мышелов.

– А почему твой друг не подойдет поближе? – внезапно снова забрюзжал Нингобль.

Фафхрд ждал этого вопроса. Ему всегда было не по нутру подлаживаться под настроение того, кто называл себя Величайшим Волшебником и Наушником Богов. Но уж совершенно невыносимым было то обстоятельство, что на плечах у Нингобля висели две летучие мыши, которых он в качестве открытой насмешки над Одином называл Хугин и Мунин[10]. Для Фафхрда это было делом скорее патриотическим, нежели религиозным. В Одина он верил лишь в минуты сентиментальной расслабленности.

– Убей этих мышей или выкинь их куда-нибудь, и я подойду, – решительно проговорил он.

– На это я вообще отвечать не стану, – обиделся Нингобль, – потому что всем известно, что пререкаться мне не позволяет здоровье.

– Но, Наставник Обманщиков, – бросив уничтожающий взгляд на Фафхрда, замурлыкал Мышелов, – это очень жаль, потому что я как раз собирался попотчевать тебя замысловатым скандалом, который пятничная наложница сатрапа Филиппа утаила даже от своей доверенной невольницы.

– Впрочем, – тут же уступил Многоглазый, – Хугину и Мунину как раз пора кормиться.

Летучие мыши неохотно расправили крылья и неторопливо скрылись во тьме.

Фафхрд сбросил оцепенение и шагнул вперед, стойко выдерживая взгляд удивительных глаз, которые он считал простыми шариками, управлявшимися с помощью хитроумного механизма. Седьмого глаза Нингобля не видел никто, и даже никто не хвастался, что видел, – не считая Мышелова, который утверждал, что это – второй глаз Одина, похищенный у мудрого Мимира[11]; сам Мышелов в это не верил, но любил подразнить своего приятеля-северянина.

– Здорово, Змееглазый, – прогудел Фафхрд.

– А, это ты, пентюх? – небрежно отозвался Нингобль. – Присаживайтесь оба к моему скромному огню.

– Неужто нас не пригласят за большие ворота разделить твою легендарную роскошь?

– Не надо смеяться надо мной, Серый Мышелов. Всем известно, что я всего-навсего сирый и убогий Нингобль.

Мышелов лишь вздохнул и присел на корточки: он прекрасно знал, что Сплетник более всего дорожит репутацией существа бедного, скромного, смиренного и сдержанного, потому и играет роль собственного привратника, хотя изредка за большими воротами раздавался приглушенный звон систров, сладострастные всхлипы флейты и хихиканье принимавших участие в представлениях театра теней.

Но на сей раз Нингобль лишь жалобно покашливал, дрожал от холода и, казалось, грел у огня свои спрятанные под плащом члены. По железу и камню пробегали смутные тени, шуршали вокруг маленькие твари с широко раскрытыми глазами и настороженными ушами, а над ними ритмично колыхались стебли шести глаз. Время от времени Нингобль, будто бы наугад, извлекал из огромной кучи черепок и быстро прочитывал выцарапанный на нем текст, не нарушая ритмичного движения стеблей и, соответственно, течения мыслей.

Мышелов и Фафхрд уселись рядом с ним.

Едва Фафхрд открыл рот, как Нингобль поспешно спросил:

– А что там, дети мои, вы хотели рассказать мне насчет пятничной наложницы?

– Разумеется, Маэстро Лжи, – быстро перебил его Мышелов. – И не столько наложницы, сколько трех евнухов – жрецов Кибелы – и рабыни с Самоса: очень смачная и запутанная заварушка. Дай мне немного времени – пусть она поварится у меня в голове, чтобы я мог подать ее тебе без жира преувеличения и с приправами истинных подробностей.

– А пока мы будем дожидаться, когда раскочегарится котелок Мышелова, – небрежно вставил Фафхрд, наконец-то приноровившийся к происходящему, – ты, чтобы тебе не было скучно, можешь разрешить нашу пустячную проблему.

И он без лишних слов рассказал о терзаниях, связанных с превращением девушек в свиней и улиток.

– Говоришь, только Хлоя оказалась невосприимчивой к этим чарам? – задумчиво переспросил Нингобль и отшвырнул очередной черепок в дальний конец кучи. – Что ж, это наводит меня на мысль о…

– Крайне занятном замечании в конце четвертой эпистолы Диотимы[12] к Сократу? – вставил смышленый Мышелов. – Я ведь прав, отец?

– Нет, не прав, – холодно отозвался Нингобль и продолжал, обращаясь к Фафхрду: – Когда этот интеллектуальный клещ пытался впиться в кожу моего рассудка, я как раз собирался сказать, что Хлою явно кто-то или что-то защищает. Ты не знаешь, может, она пользуется особой благосклонностью какого-либо божества либо демона, или постоянно бормочет какую-нибудь руну либо заклинание, или все время носит либо рисует на теле какой-нибудь талисман либо амулет?

– Однажды она говорила, – немного помолчав, неуверенно отозвался Мышелов, – про амулет, подаренный ей несколько лет назад какой-то не то персиянкой, не то наполовину персиянкой, наполовину гречанкой. Но это, конечно, пустяк, ерунда.

– Конечно. А теперь скажи: когда девушка превратилась в свинью в первый раз, Фафхрд смеялся своим смехом? Смеялся? Это было неосторожно, а я ведь предупреждал. Не выставляйте слишком часто напоказ свою связь с древними богами, не то какой-нибудь алчный стяжатель из бездны…

– Но в чем заключается наша связь с древними богами? – нетерпеливо, однако без особой надежды спросил Мышелов.

Фафхрд лишь насмешливо хмыкнул.

– О таких вещах вслух не говорят, – отрезал Нингобль. – А кто-нибудь проявлял особый интерес к смеху Фафхрда?

Мышелов заколебался. Фафхрд кашлянул. Мышелову оставалось лишь признаться:

– Да была там одна девица, которая проявила чуть больше внимания, чем другие, к его ржанию. Персиянка. Да, вспомнил: это как раз она подарила Хлое амулет.

– Ее зовут Ахура, – добавил Фафхрд. – Мышелов в нее втюрился.

– Выдумки! – рассмеялся Мышелов, и его полные суеверного страха глаза двумя клинками пронзили Фафхрда. – Уверяю тебя, отец, что эта робкая и глупенькая девчушка никоим образом не может быть связана с нашими бедами.

– Разумеется, коли ты так говоришь, – заметил Нингобль с ледяным укором в голосе. – Одно я могу вам сказать: тот, кто наложил на вас это постыдное заклятие, является – если его можно вообще причислить к роду людскому – мужчиной…

(Мышелов почувствовал облегчение. Ему становилось не по себе от мысли, что гибкая темноволосая Ахура подвергнется методам допроса, какие, по слухам, использовал Нингобль. Он злился на себя за неуклюжие попытки отвлечь внимание Нингобля от Ахуры. Когда дело касалось этой девушки, разум покидал Мышелова.)

– …и адептом, – заключил Нингобль. – Да, дети мои, адептом, мастером самой что ни на есть черной магии.

Мышелов вздрогнул. Фафхрд только проворчал:

– Опять?

– Да, опять, – подтвердил Нингобль. – Хотя почему – если не считать вашей связи с древними богами – вы можете представлять интерес для этих темных людей, я просто ума не приложу. Они не из тех, кто сознательно выходит на залитую светом авансцену истории. Они ищут…

– Но кто же это? – перебил Фафхрд.

– Помолчи, Расчленитель Риторики. Они ищут тень, и не без оснований. Это талантливейшие любители в деле высокой магии, которые считают ниже своего достоинства достижение практических целей и лишь тешат свое ненасытное любопытство, а потому вдвойне опасные. Они…

– Но как его имя?

– Погоди ты, Душитель Красноречия. Эти нечестивцы по-своему бесстрашны, они считают себя равными самой судьбе и презирают полубогиню удачи, беса случая и демона невероятного. Словом, это враги, перед которыми вы должны лишь дрожать и перед волей которых склоняться.

– Но его имя, отец, его имя! – взревел Фафхрд, а Мышелов, снова набравшись нахальства, заметил:

– Он из Сабигунов, не так ли, отец?

– Нет, не так. Сабигуны – это всего лишь невежественное племя рыболовов, живущих на ближнем берегу дальнего озера и поклоняющихся звериному богу Вину, и никому более.

Этот ответ крайне развеселил Мышелова, так как, насколько ему было известно, Сабигунов придумал только что он сам.

– Нет, его зовут… – Нингобль помолчал немного, потом закудахтал: – Я совсем запамятовал, что ни при каких обстоятельствах не должен называть вам его имя.

– Что? – Фафхрд в ярости вскочил.

– Да, дети мои, – сказал Нингобль, и его глазные стебли внезапно сделались жесткими, твердыми и бескомпромиссными. – Более того, я должен сказать, что ничем не могу помочь вам в этом деле… – (Фафхрд сжал кулаки.) – И весьма этому рад… – (Фафхрд выругался.) – Потому что нельзя даже придумать более подходящего наказания за ваш чудовищный разврат, который я так часто оплакивал… – (Фафхрд положил ладонь на рукоять меча.) – …и если бы мне пришлось карать вас за ваши многочисленные грехи, то я выбрал бы точно такое же заклятие. – (Это было уже слишком: Фафхрд заворчал и со словами «Так это твоих рук дело!» выхватил меч и начал медленно подступать к фигуре в плаще.) – Да, дети мои, вы должны беззлобно и покорно смириться с судьбой… – (Фафхрд все приближался.) – А еще лучше, если вы, подобно мне, удалитесь от мира и целиком отдадитесь размышлениям и раскаянию. – (Меч, блистая в свете костра, был уже всего в ярде от Нингобля.) – Будет прекрасно, если остатки этого своего воплощения вы проживете в одиночестве, окруженные преданными свиньями и улитками… – (Кончик меча прикоснулся к потертому плащу.) – Посвятив оставшиеся годы установлению взаимопонимания между человечеством и низшими животными. Однако… – Нингобль вздохнул, и меч замер, – если вы все же упорствуете в своем безрассудном намерении бросить вызов этому адепту, я, наверное, сумею помочь вам небольшим советом, хотя предупреждаю, что вы тогда окажетесь в пучине бед, на вас будут наложены такие обязательства, что вы поседеете, их выполняя, и, кстати сказать, погибнете.

Фафхрд опустил меч. Тишина в темной пещере сделалась тяжелой и зловещей. И тут Нингобль заговорил голосом отдаленным, но звучным – подобные звуки издавала статуя Мемнона в Фивах, когда на нее падали первые лучи солнца.

– Вижу неотчетливо, как в заржавевшем зеркале, но все же вижу: для начала вам следует добыть кое-какие пустяки. Прежде всего покров Аримана[13] из тайной усыпальницы близ Персеполя…

– А как же быть с воинами Аримана, отец? – возразил Мышелов. – Их ведь двенадцать. Двенадцать, отец, и все они ужасны и неумолимы.

– А ты думал, я дам вам задания для щенков, которых учат приносить палку? – сердито прохрипел Нингобль. – Далее, вам следует достать прах мумии фараона Демона, правившего в течение трех жутких и не учтенных историей ночей после смерти Эхнатона…

– Но, отец, – чуть зардевшись, возразил Фафхрд, – ты же знаешь, кто владеет этим прахом и чего эта женщина требует от посещающих ее мужчин.

– Ш-ш-ш, я старше тебя, Фафхрд, на целую вечность. В-третьих, вы должны добыть чашу, из которой Сократ выпил сок цикуты; в-четвертых – побег первого Древа Жизни и, наконец… – Нингобль запнулся, словно его подвела память, достал из кучи черепок и прочел: – И наконец, вы должны найти женщину, которая приходит, когда готова.

– Какую женщину?

– Женщину, которая приходит, когда готова.

Нингобль бросил назад черепок и вызвал тем самым миниатюрный обвал.

– Клянусь гнилыми костями Локи![14] – возопил Фафхрд, а Мышелов заметил:

– Но, отец, никакая женщина не приходит, когда готова. Любая женщина в таком случае ждет.

Радостно вздохнув, Нингобль сказал:

– Не печальтесь, дети. Разве это в обычае вашего доброго друга Сплетника – давать легкие советы?

– Не в обычае, – согласился Фафхрд.

– Итак, собрав все, о чем я сказал, вы должны отправиться в Затерянный Город Аримана, лежащий к востоку от Армении. Давайте не будем произносить его имени даже шепотом…

– Это Хатти? – прошептал Мышелов.

– Нет, мясная ты муха. И почему ты перебиваешь меня, когда должен усердно вспоминать подробности скандала с пятничной наложницей, тремя жрецами-евнухами и рабыней с Самоса?

– Воистину, о Соглядатай Невыразимого, я тружусь над этим, пока ум мой не устает и не начинает отвлекаться, и все из любви к тебе.

Мышелов был рад, что Нингобль задал этот вопрос, поскольку сам он начисто забыл о трех жрецах-евнухах, что было весьма неосторожно: никакому здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы утаить от Сплетника хоть крупицу обещанной дезинформации.

Нингобль между тем продолжал:

– Оказавшись в Затерянном Городе, вы должны найти разрушенную черную святыню, поместить женщину перед большой усыпальницей, завернуть ее в покров Аримана, дать ей выпить прах мумии в кубке из-под цикуты, предварительно смешав его с вином, которое найдете там же, где и мумию, дать ей в руку побег Древа Жизни и дождаться рассвета.

– А потом? – громогласно вопросил Фафхрд.

– А потом все зеркало покрывается красной ржавчиной. Я вижу лишь одно: кто-то вернется из места, которое нельзя покидать, и, кроме того, вы должны остерегаться женщины.

– Но, отец, это же страшная морока – собрать по всему свету столько магической дряни, – забрюзжал Фафхрд. – Почему бы нам сразу не отправиться в Затерянный Город?

– Без карты, что начертана на покрове Аримана? – прошептал Нингобль.

– И ты все еще не можешь назвать имя адепта, которого мы ищем? – осмелился спросить Мышелов. – Или хотя бы имя женщины? Ничего себе щенячьи задания! Мы даем тебе суку, отец, а к тому времени, когда ты возвращаешь ее назад, она уже успевает ощениться.

Нингобль чуть заметно покачал головой, шесть глаз спрятались под капюшон и засверкали оттуда таким зловещим огнем, что у Мышелова по спине побежали мурашки.

– Почему, Продавец Загадок, ты всегда говоришь нам только половину? – сердито наступал Фафхрд. – Может, для того, чтобы в решительный момент наши мечи наносили удар вполсилы?

Нингобль хмыкнул:

– Это все потому, что я вас знаю, дети мои. Скажи я словом больше, и ты, пентюх, стал бы размахивать своим длинным мечом, угрожая совсем не тому, кому нужно. А твой друг из породы кошачьих стал бы затевать свои детские магические фокусы, причем совсем не те, что нужно. Вы ищете столь безрассудно не простое существо, а тайну, не отдельную личность, а мираж, камень, похитивший где-то кровь и жизненную субстанцию, выползший из сна кошмар.

На миг друзьям показалось, что в дальнем краю мрачной пещеры нечто долго ожидавшее чего-то пошевелилось. Но это ощущение тут же исчезло.

Нингобль самодовольно проурчал:

– А теперь, когда у меня выдалась свободная минутка, я, чтобы доставить вам удовольствие, готов истратить ее на историю, которую Мышелову не терпится мне поведать.

Деваться было некуда, и Мышелов начал, предварительно пояснив, что история лишь на первый взгляд имеет отношение к наложнице, трем жрецам и рабыне, тогда как ее глубинные слои касаются главным образом четырех бесчестных служанок Иштар, а также карлика, который был с лихвой вознагражден за свое уродство. Время от времени костер догорал, лемуроподобные твари бегали за дровами, и часы текли один за другим, поскольку Мышелов, рассказывая свои истории, обычно входил в раж. В одном месте Фафхрд выпучил глаза от изумления, в другом брюхо Нингобля заколыхалось, словно небольшая гора во время землетрясения, но в результате история подошла к концу, оборвавшись внезапно и будто бы посредине, как это бывает с иностранными музыкальными пьесами.

Затем зазвучали слова прощания, последние вопросы, оставшиеся без ответа, и два искателя приключений пустились в обратный путь. А Нингобль принялся перебирать в уме подробности рассказа Мышелова, которыми весьма дорожил, поскольку знал, что все это была импровизация, а любимой его пословицей было изречение: «Тот, кто врет артистически, оказывается гораздо ближе к истине, нежели подозревает».

Фафхрд и Мышелов почти уже спустились по лестнице из валунов, когда услышали позади легкое постукивание: Нингобль стоял наверху у самого края, опираясь на нечто вроде трости и постукивая о камень другой.

– Дети мои! – крикнул он, и голос его прозвучал тонко, как одинокая флейта в храме Ваала. – Сдается мне, что нечто в отдаленных пространствах алчет в вас чего-то. Вы должны внимательно охранять то, что обычно охраны не требует.

– Да, Крестный Отец Мистификаций.

– Вы будете осторожны? – донесся до них тоненький голосок. – От этого зависит ваша жизнь.

– Да, отец.

Нингобль махнул еще раз на прощание и поковылял прочь. Маленькие жители тьмы последовали за ним – то ли для того, чтобы получить новые приказания и отчитаться в сделанном, то ли чтобы позабавить его своими милыми ужимками, – кто его знает? Кое-кто утверждал, что Нингобля создали древние боги, чтобы люди учились угадывать и тренировали воображение на самых трудных загадках. Никто не знал, обладал ли Нингобль даром предвидения или просто умел так ловко обставлять сцену грядущих событий, что лишь ифрит или адепт мог увильнуть от исполнения отведенной ему роли.

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПРИШЛА

После того как Фафхрд и Серый Мышелов вылезли из Бездонных Пещер на ослепительный солнечный свет, след их на некоторое время затерялся. Историографы поскупились на сведения о наших героях, да это и понятно: Фафхрд и Мышелов пользовались слишком сомнительной репутацией, чтобы попасть в классический миф, были слишком загадочны и независимы, чтобы оказаться героями народных преданий, приключения их были слишком запутанны и невероятны, чтобы понравиться историкам, слишком часто они ввязывались в заварушки со всякими сомнительными демонами, разжалованными волшебниками и потерявшими доверие божествами, то есть с настоящими подонками сверхъестественного мира. И вдвойне трудно собрать материал об их действиях, когда они осуществляли свои кражи, требующие хитрости, соблюдения тайны и ловкого заметания следов. Впрочем, порой можно наткнуться на кое-какие улики, оставленные ими за этот год.

Например, столетие спустя жрецы Аримана воспевали – хотя сами они были слишком умны, чтобы верить в это, – чудо похищения Ариманом своего священного покрова. Однажды ночью двенадцать ужасных воинов увидели, как грубошерстный черный покров поднимается с алтаря, словно столб паутины, гораздо выше человеческого роста, хотя фигура под покровом имела очертания человеческой. Затем Ариман заговорил из-под покрова, и воины поклонились ему, и он отвечал им темными параболами, а потом вышел гигантскими шагами из тайной усыпальницы.

Сто лет спустя самый проницательный из жрецов заметил: «Это похоже на человека на ходулях или – удачная догадка! – на двух человек, один на плечах у другого».

Далее следует упомянуть об эпизоде, который Никри, рабыня пресловутой Лживой Лаодики, рассказала стряпухе, умащивая ушибы после очередной взбучки. Эпизод касался двух незнакомцев, посетивших ее хозяйку, попойки, в коей та предложила им принять участие, а также того, как они спаслись от черных евнухов, вооруженных кривыми саблями, которые должны были их прикончить по окончании попойки.

– Оба они были чародеи, – уверяла Никри, – потому что в самый разгар оргии они превратили мою госпожу в свинью с закрученными рогами, настоящую помесь свиньи и улитки. Но еще хуже то, что они украли сундучок с вызывающими похоть винами. А когда госпожа обнаружила, что пропала и мумия фараона Демона, с помощью которой она намеревалась возбудить сладострастие в Птолемее, она заверещала от ярости и принялась охаживать меня палкой для чесания спины. Ой как больно-то!

Стряпуха хмыкнула.

Однако никто толком не знает, кто и в каком обличье посетил Иеронима, алчного откупщика и знатока искусств Антиохии. Однажды утром он был обнаружен в собственной сокровищнице с негнущимися и холодными, как после приема сока цикуты, конечностями и выражением ужаса на жирном лице; знаменитая чаша, которой он неизменно пользовался бражничая, исчезла, хотя на столе перед ним виднелись круглые пятна от донышка. Позже он пришел в себя, но так никогда и не рассказал, что произошло.

Жрецы, ухаживавшие за Древом Жизни в Вавилоне, оказались более разговорчивыми. Однажды вечером, сразу после заката, они увидели, как на фоне сумеречного неба качаются верхние ветви дерева, и услышали щелканье прививочного ножа. Вокруг них молча замер покинутый город, откуда три четверти века назад жители были изгнаны в соседнюю Селевкию и куда жрецы тайно и не без страха вернулись, дабы исполнять свои священные обязанности. Одни из них, мгновенно вооружившись острыми золотыми серпами, приготовились влезть на дерево, другие схватили луки, намереваясь пронзить стрелами с золотыми наконечниками неведомого святотатца, однако какая-то серая тень, напоминавшая громадную летучую мышь, внезапно снялась с дерева и скрылась за зубчатой стеной. Конечно, это мог быть человек в сером плаще, воспользовавшийся тонкой и прочной веревкой, однако в те времена ходило столько смутных слухов о существах, летающих по ночам над развалинами Вавилона, что жрецы не отважились пуститься в погоню.

В конце концов Фафхрд и Серый Мышелов вновь объявились в Тире и через неделю уже были готовы к финальной части своего предприятия. Более того, они даже уже вышли за городские ворота и теперь стояли у начала построенного Александром мола – основы все расширяющегося перешейка. Глядя на мол, Фафхрд вспомнил, как однажды не представленный ему незнакомец рассказал историю о двух знаменитых героях, которые лет сто назад оказали неоценимую помощь в обреченной на неудачу обороне Тира от войск Александра Великого. Более высокий швырял громадные каменные глыбы в неприятельские корабли, низкорослый нырял в воду и перепиливал их якорные цепи. По словам незнакомца, героев звали Фафхрд и Серый Мышелов. Фафхрд тогда промолчал.

Свечерело; было самое время немного передохнуть, вспомнить былые приключения, обсудить туманные, невероятные, а может, и розовые перспективы.

– По-моему, сгодится любая женщина, – настаивал Мышелов, продолжая прерванный спор. – Просто Нингобль хотел напустить побольше тумана. Давай возьмем Хлою.

– Если только она пойдет, когда будет готова, – чуть улыбнувшись, отозвался Фафхрд.

Темно-золотой солнечный диск скатывался в морскую зыбь. Торговцы, обосновавшиеся на ближайшем к суше конце мола, чтобы в базарный день первыми встретить фермеров и пришедших из глубинки купцов, сворачивали свое хозяйство и опускали тенты.

– Любая женщина в конце концов придет, если она готова, даже Хлоя, – заметил Мышелов. – Нам только придется захватить для нее шелковый шатер и кое-какие дамские мелочи. Дело нехитрое.

– Вот именно, – ответил Фафхрд. – Одного слона нам, по всей видимости, хватит.

Дома Тира на фоне закатного неба казались темными, лишь кое-где поблескивали медные крыши, а позолоченный шпиль храма Мелькарта опрокинулся в воду и дрожал ослепительной стрелой, летевшей навстречу широкой солнечной дорожке. Казалось, пришедший в упадок финикийский порт оцепенел, вспоминая свою былую славу и слушая вполуха последние новости о неумолимом продвижении Рима на восток, о поражении Филиппа Македонского в битве у Собачьих Голов[15], о подготовке Антиоха к новой битве, в которой ему должен был помочь Ганнибал из заморского Карфагена, поверженного брата Тира.

– Я уверен, что, если мы подождем до завтра, Хлоя придет, – гнул свою линию Мышелов. – Ждать нам придется в любом случае, ведь Нингобль сказал, что женщина не придет, пока не будет готова.

С пустоши, в которую превратился Старый Тир, повеяло прохладным ветерком. Торговцы заторопились; некоторые уже двинулись вдоль мола домой, и рабы их были похожи на горбунов и тому подобных несчастных калек из-за тюков, которые они несли на своих спинах и головах.

– Нет, – возразил Фафхрд, – нужно идти. Если женщина не приходит, когда готова, значит она не женщина, которая придет, когда будет готова, а если даже она – та женщина, то ей придется постараться как следует, чтобы нас догнать.

Три лошади путешественников нетерпеливо топтались на месте, лошадь Мышелова заржала. И только верблюд, на которого были нагружены бурдюки с вином, разные сундучки и тщательно завернутое оружие, стоял мрачно и неподвижно. Фафхрд и Мышелов между делом наблюдали за фигурой, движущейся по молу навстречу стремившейся домой толпе; они не то чтобы подозревали что-то, но после года столь тяжкой работы просто не имели права не принимать во внимание возможность появления грозных преследователей, которые могли оказаться или ужасными воинами, или черными евнухами с кривыми саблями, или вавилонскими жрецами с их золотым оружием, или посланцами Иеронима из Антиохии.

– Хлоя пришла бы вовремя, если бы ты помог мне уговорить ее, – продолжал спорить Мышелов. – Ты ей нравишься, и вообще я уверен, что Нингобль имел в виду именно ее, потому что она – владелица амулета, защищающего от адепта.

Ослепительно блеснув серебром на краю моря, солнце скрылось за горизонт. Крыши Тира сразу потухли. Храм Мелькарта черной махиной вырисовывался на фоне серого неба. Последний тент был убран, и большинство торговцев находились уже на середине мола. К берегу двигалась все та же одинокая фигурка.

– Семи ночей с Хлоей тебе не хватило? – спросил Фафхрд. – К тому же, когда мы прикончим адепта и сбросим заклятие, тебе будет нужна не она.

– Возможно, возможно, – отозвался Мышелов. – Но не забывай, что прежде нам нужно этого адепта поймать. И тут Хлоя может оказать услугу не только мне.

Внезапно их внимание привлек слабый крик: по темной воде в египетскую гавань входило торговое судно с латинским вооружением. На долю секунды друзьям показалось, что противоположный конец мола опустел. Однако тут же на фоне моря снова показалась черная фигура, движущаяся прочь от города и не обремененная ношей.

– Еще один глупец покидает милый Тир в неурочное время, – заметил Мышелов. – Ты только подумай, Фафхрд, что может значить женщина в холодных горах, куда мы идем, женщина, готовящая всякие вкусности и гладящая тебя по лбу.

– Ты, малыш, думаешь явно не о моем лбе, – проговорил Фафхрд.

Прохладный ветерок налетел снова, и плотно утоптанный песок чуть застонал. Тир, словно зверь, припал к земле перед таящейся во тьме угрозой. Последний торговец поспешно искал на земле какую-то оброненную вещь.

Положив ладонь на холку своей лошади, Фафхрд сказал:

– Двинулись.

Мышелов сделал последнюю попытку:

– Думаю, если мы правильно поведем разговор, Хлоя не станет брать с собой рабыню для умащивания ног.

И тут они увидели, что еще один глупец, покидающий милый Тир, направляется к ним и что это женщина – высокая и стройная, в одежде, которая, казалось, вот-вот растворится в сумеречном воздухе; Фафхрд даже подумал: а не явилась ли она в Тир из какого-то небесного царства, чьи жители отваживаются спуститься на землю лишь на закате? Женщина приближалась легкой, упругой походкой, и друзья увидели, что лицо ее ясно, а волосы – чернее воронова крыла, и сердце у Мышелова заколотилось: он понял, что их ожидание вознаграждено сторицей, что он наблюдает рождение Афродиты, но не из морской пены, а из сумерек, что перед ним темноволосая Ахура из винного погребка, которая больше не смотрит с холодным и сдержанным любопытством, а радостно улыбается.

Фафхрд, почувствовавший нечто подобное, медленно проговорил:

– Так, значит, ты и есть женщина, которая пришла, когда была готова?

– Ага, – весело добавил Мышелов, – а известно ли тебе, что еще минута – и ты опоздала бы?

ЗАТЕРЯННЫЙ ГОРОД

В течение следующей недели, упорно двигаясь на север вдоль края пустыни, друзья не узнали почти ничего об истории и побуждениях своей таинственной спутницы сверх немногих сомнительных сведений, сообщенных им Хлоей. На вопрос, зачем она пришла, Ахура отвечала по-разному: то, дескать, ее направил Нингобль, то, мол, Нингобль не имеет к этому никакого отношения и все получилось случайно, то будто бы древние боги послали ей сновидение, в котором она искала брата, потерявшегося во время поисков Затерянного Города Аримана, а чаще ответом было просто молчание, казавшееся друзьям порой лукавым, порой мистическим. Тем не менее она стойко сносила все лишения, оказалась неутомимой наездницей и не жаловалась, когда ей приходилось спать на голой земле, завернувшись в плащ. Словно какая-то сверхчувствительная перелетная птица, она всегда стремилась как можно скорее продолжить путь.

Когда представлялась возможность, Мышелов со всем усердием оказывал ей знаки внимания, причем его сдерживало лишь опасение превратить девушку в улитку. Однако через несколько дней этих мучительных радостей он заметил, что Фафхрд был бы не прочь оказаться на его месте. Очень скоро приятели стали соперниками, всякий раз оспаривая право предложить Ахуре помощь – в тех редких случаях, когда таковая требовалась, – пытаясь перещеголять друг друга хвастливыми россказнями о невероятных приключениях и следя, чтобы другой не оставался с девушкой наедине ни на миг. Никогда раньше ни один из них не был столь ошеломительно любезен. Они оставались добрыми друзьями и понимали это, однако друзьями весьма неприветливыми, и это они понимали тоже. А то ли робкое, то ли лукавое молчание Ахуры только их подстегивало.

Перейдя вброд Евфрат немного южнее развалин Кархемиша, они двинулись к истокам Тигра, взяв немного восточнее того пути, которым Ксенофонт[16] вел свои десять тысяч. Неприветливость двух друзей достигла предела. Однажды, когда Ахура отъехала чуть в сторону, позволив своей лошади пощипать сухую траву, они уселись на валун и принялись вполголоса спорить: Фафхрд предлагал прекратить ухаживания за девушкой, пока не завершится их поиск, тогда как Мышелов упорно отстаивал свое право первенства. Они так разгорячились, что заметили подлетевшего белого голубя лишь тогда, когда он, хлопая крыльями, уселся на руку Фафхрда, которую тот выбросил в сторону, желая подчеркнуть свою готовность на время отстать от девушки, если, конечно, так же поступит и Мышелов.

Прищурившись, Фафхрд снял с лапки голубя кусочек пергамента и прочел: «В девушке таится опасность. Вам обоим следует от нее отказаться».

Внизу стояла маленькая печать с изображением семи беспорядочным образом расположенных глаз.

– Всего семь глаз! – заметил Мышелов. – Ну и скромник!

Он на несколько мгновений умолк, пытаясь представить гигантскую паутину нитей, с помощью которой Сплетник собирал сведения и вел свои дела.

Однако благодаря этой неожиданной поддержке Фафхрду удалось вытянуть из него согласие, и друзья торжественно поклялись не приставать к девушке и никак к ней не подкатываться, пока они не найдут адепта и не разберутся с ним раз и навсегда.

Теперь они двигались по земле, где не было ни городов, ни караванных троп, земле, подобной той, по которой вел своих воинов Ксенофонт, – земле студеных и туманных рассветов, ослепительных полудней и предательских закатов, напоминающих об осторожных и кровожадных горных племенах, вошедших в общеизвестные легенды о «маленьком народце», который был так же похож на людей, как кошки на собак. Ахура, казалось, не замечала внезапного отсутствия внимания к ее персоне и оставалась все такой же вызывающе застенчивой и непонятной.

Между тем отношение Мышелова к Ахуре начало претерпевать медленные, но глубокие изменения. То ли его безудержная страсть пошла на убыль, то ли его ум, не занятый более изобретением комплиментов и острот, стал прозревать глубже, но только Мышелов начал склоняться к мысли, что полюбил он не всю Ахуру, а лишь крошечную искорку в темной душе незнакомки, с каждым днем становившейся все более загадочной, подозрительной и даже отталкивающей. Он припомнил другое имя, которым Хлоя называла Ахуру, и его тут же заполонили странные мысли, связанные с легендой о Гермафродите, купавшемся в Карийском источнике и слившемся в одно целое с нимфой Салмакидой. Теперь, глядя на Ахуру, он видел лишь жадные глаза, уставившиеся сквозь прорези зрачков на мир. Ему стало казаться, что по ночам она беззвучно посмеивается над страшным заклятием, наложенным на него и Фафхрда. Его одержимость Ахурой сделалась совсем иной, он начал подсматривать за ней и изучать выражение ее лица, когда она на него не смотрела, словно надеясь таким образом проникнуть в ее тайну.

Фафхрд заметил это и тут же заподозрил, что Мышелов намерен нарушить их договор. С трудом скрывая возмущение, он принялся так же внимательно наблюдать за Мышеловом, как тот наблюдал за Ахурой. Когда возникала необходимость добыть что-нибудь съестное, ни один из друзей не хотел отправляться на охоту в одиночку. Легкие и дружелюбные отношения между ними явно портились. Однажды, ближе к вечеру, когда они пересекали тенистую ложбину, откуда-то с неба камнем упал ястреб и вонзил когти в плечо Фафхрда. Северянин сжал в горсти комочек рыжеватых перьев и только потом заметил, что ястреб тоже принес записку.

«Остерегайся Мышелова» – гласила она, однако в сочетании с болью от когтей ястреба оказалась для Фафхрда последней каплей. Подъехав к Мышелову, он, пока Ахура справлялась со своей норовистой лошадью, потревоженной происшествием, выложил приятелю все свои подозрения и предупредил, что любое нарушение их договоренности немедленно положит конец дружбе и приведет к смертельному поединку.

Мышелов выслушал друга с отсутствующим видом, продолжая мрачно наблюдать за Ахурой. Ему очень хотелось открыть Фафхрду истинные причины своего поведения, но он сомневался, что сумеет выразить их достаточно вразумительно. Кроме того, ему было досадно, что Фафхрд неправильно его понял. Поэтому, когда северянин резко высказал все, что думал, он ничего не ответил. Фафхрд расценил это как признание вины и в гневе ускакал прочь.

Теперь они приближались к холмистой местности, откуда мидяне и персы нахлынули на Ассирию и Халдею и где, если верить географии Нингобля, они должны были отыскать логово Князя Зла. Поначалу древняя карта на покрове Аримана не столько помогала путешественникам, сколько выводила их из себя, однако позже, благодаря на удивление толковым замечаниям Ахуры, они начали провидеть в ней какой-то тревожный смысл: там, где местность, казалось, вела к горному кряжу с седловиной, на карте было обозначено узкое ущелье, а где по всем признакам должна была быть гора, карта указывала долину. Если карта не врала, путешественники через несколько дней должны были оказаться в Затерянном Городе.

Между тем одержимость Мышелова все усугублялась и в конце концов приняла определенную, но весьма странную форму. Он решил, что Ахура – мужчина.

Удивительно, однако до сих пор ни бивачная жизнь, где все постоянно друг у друга на виду, ни усердные наблюдения Мышелова не дали ясного ответа на этот животрепещущий вопрос. И, оглядываясь назад, Мышелов с удивлением вынужден был признаться себе, что не располагает никакими конкретными доказательствами. Да, судя по фигуре, жестам и вообще по всей повадке, Ахура была женщиной, однако он вспомнил раскрашенных и с подложенными мягкими частями сластолюбцев, нежных, но не приторных, которые весьма успешно изображали женственность. Нелепо – но что поделаешь. С этого момента его чрезмерная любознательность превратилась в тяжкий труд, и он усилил свою мрачную бдительность, к страшному неудовольствию Фафхрда, который время от времени внезапно начинал постукивать ладонью по рукоятке меча, однако даже это не могло вынудить Мышелова отвести от девушки взгляд. Каждый из друзей пребывал в мрачной раздражительности, равно как и верблюд, который проявлял все больше и больше упрямства по мере удаления от милой его желудку пустыни.

Путники неуклонно приближались к древней святыне Аримана, преодолевая мрачные ущелья и скалистые хребты, и для Мышелова настали кошмарные дни. Фафхрд казался ему грозным белолицым гигантом, смутно напоминавшим кого-то, кого он знавал в дни бодрствования, а само путешествие – продвижением наугад потусторонними путями сна. Он очень хотел бы поделиться с великаном своими подозрениями, но не мог решиться на это из-за их чудовищности, а также потому, что великан любил Ахуру. И все это время Ахура недоступным трепещущим фантомом ускользала от него, хотя когда он заставлял свой ум работать, то понимал, что поведение девушки никак не изменилось, лишь еще настойчивее стала она стремиться вперед, словно корабль, который приближается к родному порту.

Наконец наступила ночь, когда он уже был не в силах сдерживать мучительное любопытство. Выбравшись из-под гнета тяжелых незапоминающихся снов, он оперся на локоть и огляделся – спокойный, как существо, в честь которого был назван.

Было бы холодно, если б воздух не сохранял полнейшую неподвижность. В костре еще тлели уголья. В лунном свете Мышелов видел взъерошенную голову Фафхрда и его локоть, высунутый из-под косматого медвежьего плаща. Лунный свет падал прямо на Ахуру, лежащую у костра с закрытыми глазами, которая, казалось, едва дышала, обратив спокойное лицо прямо в небо.

Ждал Мышелов долго. Наконец, беззвучно откинув серый плащ, он взял меч, обошел вокруг костра и стал на колени подле девушки. Несколько мгновений он бесстрастно всматривался в ее лицо. Но оно оставалось все той же маской гермафродита, которая так терзала его в часы бодрствования, хотя теперь он не совсем понимал, где проходит граница между сном и явью. Внезапно его руки потянулись к девушке, но он сдержался и снова замер надолго. Наконец движением осторожным и заученным, словно у лунатика, но только еще более бесшумным он сдвинул в сторону ее шерстяной плащ и, достав из кошеля небольшой нож, легко, стараясь не прикоснуться к коже, оттянул у шеи платье девушки и разрезал его до колен, после чего поступил точно так же с хитоном.

Он был уверен, что не увидит грудей цвета слоновой кости, но они были на месте. Кошмар, однако, не рассеялся, а еще более сгустился.

Внезапно Мышелова словно озарило молнией, но он даже не удивился понятому. Стоя на коленях и мрачно разглядывая девушку, он вдруг со всей отчетливостью осознал, что эта плоть цвета слоновой кости тоже не более чем маска, сделанная так же умело, как и лицо, и предназначенная для какой-то жуткой неведомой цели.

Веки девушки не дрогнули, но ее губы, как показалось Мышелову, тронула мимолетная улыбка.

Теперь он был абсолютно убежден, что Ахура мужчина.

У него за спиной хрустнули уголья.

Обернувшись, Мышелов увидел лишь полосу сверкающей стали, замершую на миг над головой у Фафхрда, словно какой-то бог, обладающий нечеловеческой выдержкой, давал смертному шанс, прежде чем метнуть в него молнию.

Мышелов успел выхватить свой тонкий меч, чтобы парировать чудовищный удар. Оба клинка, от острия до рукоятки, застонали.

И тут, словно в ответ на этот стон, смешиваясь с ним, продолжая его и усиливая, из абсолютного затишья с запада налетел сильнейший порыв ветра, который бросил Мышелова вперед, Фафхрда отшвырнул назад, а Ахуру перекатил через то место, где еще миг назад тлели уголья.

Так же внезапно ветер стих. С последним его дуновением какой-то похожий на летучую мышь предмет скользнул по лицу Мышелова, и тот схватил его. Но оказалось, что это не летучая мышь и даже не большой лист. Это было очень похоже на папирус.

Попавшие на пучок сухой травы уголья подожгли его. В свете этого нового костерка Мышелов расправил клочок тонкого папируса, прилетевший откуда-то с бескрайнего запада.

Он неистово закивал Фафхрду, который выкарабкивался из чахлого сосняка.

На папирусе жидкостью каракатицы было написано крупными буквами несколько слов, внизу виднелась замысловатая печать: «Каких бы богов вы ни чтили, прекратите ради них ссору. Немедленно отправляйтесь дальше. Следуйте за женщиной».

Только теперь друзья заметили, что Ахура заглядывает им через плечо. Блистательная луна вышла из-за небольшого облачка, которое ненадолго ее заслонило. Девушка взглянула на Фафхрда и Мышелова, стянула на груди разрезанные хитон и платье и накинула сверху плащ. Путники разобрали лошадей, извлекли верблюда из зарослей колючего кустарника, где он предавался мазохистским удовольствиям, и отправились в путь.

Затерянный Город отыскался неожиданно быстро, словно это была какая-то ловушка или дело рук фокусника. Ахура указала им на усеянный булыжниками утес, и через несколько минут они уже смотрели вниз на узкую долину, загроможденную причудливо наклоненными глыбами, серебрившимися в лунном свете; на земле замысловатым узором чернели их тени.

С первого взгляда стало ясно, что никакой это не город. Безусловно, в этих массивных каменных шатрах и хижинах люди никогда не жили, хотя могли поклоняться в них своим богам. Это было обиталище для египетских колоссов, каменных монстров. Но Фафхрду и Мышелову не удалось рассмотреть долину подробнее: без предупреждения Ахура пустила свою лошадь вниз по склону.

Диким хмельным галопом всадники, похожие на рвущиеся вперед тени, и верблюд, напоминавший запинающееся привидение, понеслись сквозь лес свежесрубленных стволов, мимо качающихся каменных глыб размером с дворцовую стену, под арками, годными для слонов, дальше и дальше за ускользающим стуком копыт и, выскочив наконец на залитое лунным светом пространство, остановились между монументальным, похожим на саркофаг строением с ведущими к нему ступенями и грубо обтесанным каменным монолитом.

Но не успели они удивиться окружающему, как заметили, что Ахура нетерпеливо подает им какие-то знаки. Друзья вспомнили инструкции Нингобля и сообразили, что вот-вот наступит рассвет. Они сгрузили всевозможные свертки и коробочки с дрожащего и кусающегося верблюда, и Фафхрд, развернув темный редкотканый покров Аримана, накинул его на плечи Ахуре, которая молча смотрела на усыпальницу; ее лицо походило на мраморную маску нетерпения, словно девушка была каменной, как и все вокруг.

Пока Фафхрд занимался другими делами, Мышелов открыл сундучок из черного дерева, похищенный у Лживой Лаодики. На него нашел шальной стих: неуклюже пританцовывая и изображая слугу евнуха, он со вкусом расположил на плоском камне кувшинчики, баночки и небольшие амфоры, извлеченные из сундучка. При этом он тоненьким фальцетом напевал:

Я Селевкиду стол накрыл,

И Селевкид доволен был —

Душою сыт и телом,

Нажравшись, прохрипел он:

«В расплату оскопить его!»

– А тебе шледует жнать, Фафхрд, – почему-то зашепелявил он, – што этого шеловека ошкопили еще мальшиком, поэтому это была никакая не рашплата. Что же кашается того ошкопления…

– Я сейчас оскоплю тебя – отрежу твою набитую дурацкими шуточками башку! – заорал Фафхрд и схватил первый попавшийся под руку магический инструмент, однако тут же передумал.

Чуть охолонув, Фафхрд передал Мышелову чашу Сократа, и тот, продолжая подпрыгивать и пищать, насыпал в нее толченой мумии, добавил вина, размешал и, подскочив в фантастическом танце к Ахуре, протянул ей питье. Девушка не шелохнулась. Тогда Мышелов поднес чашу прямо к ее губам, и Ахура жадно осушила ее, не отрывая взгляда от усыпальницы.

К ним подошел Фафхрд с побегом вавилонского Древа Жизни, который был на удивление свеж и весь покрыт упругими листочками, словно Мышелов срезал его миг назад. Северянин ласково разжал пальцы девушки, вложил в них веточку и сжал их снова.

Все было готово, оставалось лишь ждать. Край неба зарозовел, само небо стало чуть темнее, звезды начали гаснуть, луна поблекла. Возбуждающие сладострастие зелья остыли, и предутренний ветерок больше не разносил их ароматы. Женщина продолжала смотреть на гробницу, а за ней, словно бы тоже не спуская глаз с усыпальницы, фантастической тенью сгорбился обтесанный монолит, на который Мышелов время от времени тревожно посматривал через плечо и никак не мог понять: то ли это грубая работа первобытных камнерезов, то ли нечто намеренно обезображенное человеком из-за таящегося внутри этого камня зла.

Небо постепенно бледнело, и Мышелов уже начал различать какие-то чудовищные изображения на стене саркофага – людей, похожих на каменные столбы, и животных, похожих на горы, а Фафхрд уже видел зеленые листочки в руках Ахуры.

И тут произошло нечто потрясающее. В один миг листочки сморщились, а ветка превратилась в кривую черную палочку. И в то же мгновение Ахура задрожала и побелела как мел, и Мышелову показалось, что вокруг ее головы появилось чуть заметное черное облачко, как будто жившее в девушке и ненавидимое Мышеловом загадочное существо дымом выходит из ее тела, словно джинн из бутылки.

Толстенная каменная крышка саркофага скрипнула и начала подниматься.

Ахура двинулась к саркофагу. У Мышелова создалось впечатление, что ее, словно парус, влечет вперед черное облако.

Крышка поползла вверх быстрее, будто верхняя челюсть каменного крокодила. Мышелову показалось, что черное облако торжествующе устремилось к разевающейся щели, таща за собой легкую белую фигурку. Крышка саркофага распахнулась. Ахура добежала до самого верха и то ли заглянула внутрь, то ли, как почудилось Мышелову, ее частично втянуло за собой черное облако. Девушка задрожала крупной дрожью и, словно пустое платье, плавно осела на камень.

Фафхрд скрипнул зубами, в кисти Мышелова хрустнул сустав. Их пальцы до посинения стиснули рукоятки выхваченных мечей.

И тут, словно бездельник после целого дня отдыха в беседке, словно индийский принц после скучного дворцового приема, словно философ после шутливой беседы, из гробницы неспешно поднялась стройная фигура. Одет человек был во все черное, лишь на туловище у него серебрился какой-то металл, его шелковистые волосы и борода были цвета воронова крыла. Но прежде всего, словно эмблема на щите человека в маске, в глаза бросался оливковый переливчатый цвет его юной кожи, какой-то серебристый отлив, наводивший на мысль о рыбьем брюхе или проказе, а также что-то знакомое в его лице.

А лицом серебристо-черный человек безусловно напоминал Ахуру.

АНРА ДЕВАДОРИС

Опершись своими длинными руками о край гробницы, незнакомец благожелательно оглядел присутствующих и кивнул им, как старым знакомым. Затем, перескочив через каменную стену, он стал быстро спускаться по ступеням, наступив по пути на покров Аримана и даже не взглянув на Ахуру.

– Вы предвидите какую-то опасность? – заметив мечи, спросил он, ласково поглаживая бороду, которая, по мнению Мышелова, могла сделаться такой густой и шелковистой лишь в гробнице.

– Ты адепт? – чуть запинаясь, вопросом на вопрос ответил Фафхрд.

Пропустив вопрос мимо ушей, незнакомец остановился и с довольным видом стал рассматривать нелепый набор любовных зелий.

– Миляга Нингобль, – промолвил наконец он, – истинный отец всех семиглазых распутников. Полагаю, вы знаете его достаточно хорошо, чтобы догадываться, что он заставил вас притащить сюда все эти игрушки лишь потому, что они нужны ему самому. Даже в поединке со мной он не может удержаться от искушения попутно прихватить что-нибудь на стороне. Возможно, впрочем, что на сей раз старый сводник, сам того не желая, сделал перед судьбой реверанс. Во всяком случае, будем надеяться.

С этими словами незнакомец расстегнул пояс и небрежно отложил его в сторону вместе с удивительно тонким мечом, заканчивавшимся серебряной рукояткой. Мышелов пожал плечами и вложил свой клинок в ножны, но Фафхрд лишь проворчал:

– Ты мне не нравишься. Это ты наложил на нас свое свинское заклятие?

Незнакомец смерил его насмешливым взглядом и сказал:

– Ты доискиваешься причины. Ты хочешь узнать имя исполнителя, который нанес тебе вред. И, едва узнав его, ты спустишь с цепи свой гнев. Но за каждой причиной стоит другая причина, и за последним исполнителем стоит еще один. Даже бессмертный не может погубить самую малую их часть. Уж поверь мне, тому, кто пошел по этому пути гораздо дальше других и у кого есть опыт в преодолении препятствий, стоящих перед теми, кто стремится жить, не ограничивая себя рамками собственного мозга и жалкого настоящего, – на пути у такого человека расставлены ловушки, он пробуждает колоссальную злобу. Я призываю вас немного подождать, прежде чем вступать в бой, – так же как погожу и я с ответом на ваш второй вопрос. А свою принадлежность к адептам я охотно признаю.

Услышав последнюю фразу, Мышелов почувствовал легкомысленное желание опять подурачиться, на сей раз изображая из себя мага. Перед ним стояло редкое существо, на котором он мог бы испытать хранящуюся у него в мешке антиадептовую руну! Ему захотелось процедить сквозь зубы заклинание, взмахнуть в колдовском жесте руками, плюнуть в адепта и трижды крутануться на левом каблуке против движения солнца. Но он решил пока с этим повременить.

– Уж больно замысловато ты излагаешь, – с угрозой произнес Фафхрд.

– Но этим-то я от вас и отличаюсь, – оживленно отозвался адепт. – О некоторых вещах говорить вообще невозможно, а о других так трудно, что человек зачахнет и умрет, прежде чем найдет нужные слова. Приходится одалживать фразы у небес, слова у звезд. А все остальное – невежественное косноязычие.

Мышелов смотрел на адепта, внезапно почувствовав в нем какое-то чудовищное несоответствие, – как если бы увидел мошенничество в изгибе губ Солона, или трусость в глазах Александра, или слабоумие в лице Аристотеля. Адепт был, безусловно, человеком образованным, уверенным в себе и могущественным, однако Мышелову невольно пришел на мысль ребенок, патологически жаждущий набраться жизненного опыта, – робкий, болезненно любопытный маленький мальчик. Вслед за этим Мышелова пронзило непонятное ощущение, что он так долго следил за Ахурой именно ради этого секрета.

Мышцы на правой руке Фафхрда напряглись, словно он собирался дать собеседнику весьма лаконичный ответ. Однако вместо этого он вложил меч в ножны, подошел к женщине и, пощупав пальцами пульс, завернул ее в свой медвежий плащ.

– Дух ее отлетел ненадолго, – заявил он, – и скоро возвратится. Скажи, серебристо-серый ферт, что ты с ней сделал?

– Какая разница, что я сделал с ней, с вами или с собой? – немного сварливо отозвался адепт. – Вы здесь, и у меня есть к вам дело. – Он помолчал. – Вот вкратце мое предложение: я сделаю вас адептами вроде меня, предоставлю вам любые знания, какие только сумеет вместить ваш ум, а для их расширения и углубления вы будете подвергаться всяческим заклятиям вроде того, что я на вас наложил или решу наложить в будущем.

– Погоди, Фафхрд! – взмолился Мышелов, схватив друга за руку. – Не бей его пока. Давай рассмотрим вопрос всесторонне. Почему, о благородный колдун, ты сделал это предложение именно нам и почему для этого заставил нас притащиться сюда, вместо того чтобы услышать наш ответ прямо в Тире?

– Адептом?! – взревел Фафхрд, в которого Мышелов вцепился изо всех сил. – Он предлагает мне стать адептом?! А за это я должен буду и дальше целоваться со свиньями? Пойди лучше и харкни Фёнриру[17] в пасть!

– Что касается того, почему я затащил вас сюда, – хладнокровно промолвил адепт, – то все объясняется просто: мои способности к передвижению, точнее, к нормальному общению несколько ограниченны. Кроме этой, есть и еще одна особая причина, которую я вам открою, как только мы заключим соглашение, хотя могу сказать, что вы, сами того не ведая, уже помогли мне.

– Но почему именно мы? Почему? – настаивал Мышелов, с трудом удерживая Фафхрда на месте.

– Некоторые «почему», если следовать за ними достаточно долго, могут увести нас за границы реального, – отозвался серебристо-черный. – Я искал знания за пределами снов обычных людей, я далеко забирался в тот мрак, что окружает умы и звезды. Но сейчас, оказавшись в самой середине этого жуткого черного лабиринта, я внезапно почувствовал, что клубок моей путеводной нити подошел к концу. Мерзкие стражи, для которых Нингобль лишь мальчик на побегушках и даже Ормузд[18] лишь туманный символ, расставили ловушки и возвели баррикады. А мои самые яркие светочи угасли или же оказались слишком слабыми. Мне нужны новые дороги познания. – Адепт перевел на друзей взгляд, и глаза его теперь были похожи на две дырочки в занавесе. – В самой вашей сокровенной сущности есть нечто, что вы, а до вас и другие веками стерегли пуще зеницы ока. Нечто, что позволяет вам смеяться так, как это было доступно лишь древним богам. Нечто, что позволяет вам насмехаться над ужасом, разочарованием и смертью. Разгадав это нечто, можно обрести высшую мудрость.

– Ты что же, считаешь, что мы – два миленьких шарфика, которые ты можешь трепать своими склизкими пальцами? – прорычал Фафхрд. – Ты хочешь надвязать ими конец этой своей веревки и спуститься в Нифльхейм?[19]

– Прежде чем трепать других, всякому адепту приходится истрепать самого себя, – серьезно ответил незнакомец. – Вы сами не знаете, какое нетронутое сокровище храните в себе или расточаете в бессмысленном смехе. А ведь в нем заключено столько богатства, столько сложностей, столько путеводных нитей, тянущихся сквозь небеса к немыслимым мирам! – Быстрые слова незнакомца зазвучали страстным призывом. – Неужто вас не подмывает понять хоть что-нибудь, неужто вы не стремитесь бросить свои детские забавы и испытать истинные приключения? Я сделаю так, что вашими врагами станут сами боги, вашими сокровищами будут звезды, – только слушайтесь меня. Все люди сделаются для вас зверями, а лучшие из них – охотничьей сворой. Целоваться с улитками и свиньями? Это всего лишь прелюдия. Более великие, чем Пан, вы будете ужасом народов, бичом мира. Вселенная будет трепетать от ваших страстей, и вы обуздаете их. Этот древний смех даст вам могущество…

– Да подавись ты своей мерзкой блевотиной, подонок! Заткни свое паршивое хлебало! – загремел Фафхрд.

– Только покоритесь мне, моей воле! – восторженно продолжал адепт так быстро, что его борода ритмично подрагивала. – Мы поймем причину всех вещей и перекрутим их по-своему. Божественный разврат будет устилать дорогу, которой мы пойдем сквозь ненастную тьму и отыщем того, кто, таясь в бесчувственном черепе Одина, дергает за ниточки и управляет нашими жизнями. Все знание будет принадлежать нам троим. Только отдайте мне свою волю, станьте орудием моим!

На мгновение Мышелова ослепил блеск столь ужасных чудес. Но он тут же стряхнул с себя морок и, пощупав бицепсы Фафхрда – они было ослабли, словно северянин тоже начал поддаваться, но тут же вновь напружинились, – услышал собственный голос, холодно прозвучавший в гулком молчании:

– Ты думаешь, тебе хватит плюгавенькой рифмы, чтобы поймать нас на свои тошнотворные посулы? Думаешь, нам интересно твое высоколобое копание в дерьме? Фафхрд, этот слизняк меня оскорбил, не говоря уж о вреде, который он нам причинил. Остается только решить, кто из нас им займется. Мне не терпится распотрошить его, начиная с ребрышек.

– Да неужто вы не понимаете, какие колоссальные возможности я готов для вас открыть? Неужели у нас нет точек соприкосновения?

– Только на поле боя. Зови своих демонов, колдун, или хватай оружие.

Невероятное возбуждение покинуло адепта, и в глазах у него осталась лишь смерть. Чтобы решить, кому сражаться, Фафхрд подкинул в воздух чашу Сократа и выругался, когда она подкатилась к Мышелову, который с кошачьим проворством схватил свой меч по имени Скальпель. Адепт, нагнувшись, стал шарить у себя за спиной, пока не наткнулся рукой на пояс с ножнами, из которых вытащил клинок, тонкий и упругий, как игла. Адепт стоял, высокий и холодно-безразличный, в лучах восходящего солнца, а черный, напоминающий человека монолит словно напарник склонился за его спиной.

Мышелов беззвучно вытащил Скальпель из ножен и, ласково проведя пальцами по клинку, заметил на нем сделанную черным мелком надпись: «Шаг, который ты собираешься предпринять, я не одобряю. Нингобль». Раздраженно зашипев, Мышелов стер надпись о бедро и стал внимательно следить за адептом – настолько внимательно, что не заметил, что глаза лежавшей на земле Ахуры чуть дрогнули и раскрылись.

– И знай, мертвый колдун, – небрежно заметил человечек в сером, – что меня зовут Серый Мышелов.

– А меня – Анра Девадорис.

Мышелов незамедлительно начал приводить в действие тщательно обдуманный план: сделать два быстрых прыжка вперед и в молниеносном выпаде, отбив оружие адепта, пронзить ему Скальпелем горло. Он уже увидел было, как из горла побежденного врага хлынула кровь, но на втором прыжке заметил у самых глаз жужжащий, как стрела, клинок противника. Изогнувшись так, что свело живот, он наугад отбил меч адепта. Иглообразный клинок жадным вращением захватил Скальпель, но лишь расцарапал шею Мышелова. Низко присев, Мышелов удержался на ногах, но раскрылся и, лишь отскочив назад, ушел от второго удара Анры Девадориса, нанесенного с молниеносностью атакующей змеи. Приходя в себя для отражения очередной атаки, Мышелов удивленно таращил глаза: никогда в жизни ему не доводилось встречаться со столь быстрым противником. Лицо Фафхрда побелело. Однако Ахура, приподняв с плаща голову, улыбалась со слабой, недоверчивой, но злобной радостью – откровенно порочной радостью, совершенно непохожей на ее прежнюю, чуть заметную и насмешливую жестокость.

Но Анра Девадорис, прежде чем опять пуститься в бой, с высокомерной благодарностью улыбнулся Мышелову. И вот уже иглообразный клинок устремился с виду в неторопливую, но на самом деле молниеносную атаку, а Скальпель зажужжал, неистово обороняясь. Мышелов, судорожно кружа, отступал, по лицу его струился пот, в горле пересохло, но в сердце гремело ликование: никогда еще он не дрался так хорошо, даже в то душное утро, когда с мешком на голове ему пришлось расправиться с жестоким и непредсказуемым похитителем из Египта.

Внезапно к Мышелову пришла уверенность, что не напрасно он целыми днями следил за Ахурой.

Мелькнуло тончайшее лезвие, и Мышелов, даже не сумев сообразить, с какой стороны Скальпеля оно чиркнуло, отскочил назад, однако недостаточно быстро, и получил укол в бок. Он жестоко резанул по рванувшейся назад руке адепта и сам едва успел отдернуть свою от ответного выпада.

Противным голосом и так тихо, что Фафхрд едва услышал ее, а Мышелов не услышал вовсе, Ахура воскликнула:

– Вот пробежали паучки, Анра, и пощекотали тебя своими ножками.

Быть может, адепт замешкался всего на миг, а может, просто глаза его стали чуть более пустыми. Как бы то ни было, но Мышелов так и не получил долгожданной возможности начать контратаку и выйти из смертоносного круговорота своего отступления. Как он ни всматривался, ему не удалось найти брешь в стальной сети, которую без устали ткал клинок его соперника, не удавалось заметить на лице, спрятанном за этой сетью, ни единой предательской гримасы, ни малейшего намека на то, куда будет направлена следующая атака, ни раздувающихся ноздрей или приоткрытого рта, указывающих на утомление противника. Лицо это было неживым, нечеловеческим, мертвой маской машины, созданной каким-нибудь Дедалом, серебристо-лепрозной личиной монстра, вышедшего из страшной сказки. И, как и подобает машине, Девадорис черпал мощь и скорость из самого ритма боя, который подтачивал силы Мышелова.

Мышелов понял: он должен нарушить этот ритм контратакой, любой контратакой, или пасть жертвой этой ослепляющей скорости.

И сразу же он понял и другое: возможности для контратаки не представится, дожидаться, когда соперник ошибется в своей атаке, нельзя, нужно поставить все на карту и действовать наугад.

В горле у него першило, сердце колотилось о ребра, конечности начали неметь, словно наливаясь смертельным ядом.

Девадорис сделал ложный выпад ему в лицо.

Одновременно Мышелов услышал глумливый голос Ахуры:

– Они уже оплели паутиной твою бороду, Анра, а червячки вкусили от твоих причиндалов.

Мышелов ударил наугад, и его клинок устремился к колену адепта.

То ли он угадал, то ли что-то другое помешало Девадорису завершить свой смертельный выпад.

Он легко парировал удар Мышелова, однако ритм уже был нарушен, и скорость замедлилась.

Адепт тут же набрал ее снова, и Мышелов опять ударил наугад, опять в самый последний момент. Снова услышал он жуткую издевку Ахуры:

– Личинки сплелись для тебя в ожерелье, Анра, а каждый ползущий жук останавливается, чтобы заглянуть тебе в глазницу.

Это повторялось снова и снова: немыслимая скорость, догадка, мрачная издевка, но всякий раз Мышелов выгадывал лишь мгновенную передышку, не успевая начать серьезную контратаку. Он непрерывно отступал, двигаясь по кругу, ему начало казаться, что он попал в громадный водоворот. И с каждым поворотом перед глазами у него проносились неподвижные части пейзажа: сведенное судорогой белое лицо Фафхрда, громадная усыпальница, искаженное ненавистью, насмешливое лицо Ахуры, красная вспышка восходящего солнца, черный и мрачный обтесанный монолит, ряд каменных солдат, громадные каменные шатры, снова Фафхрд.

Мышелов понял: еще немного – и силы оставят его раз и навсегда. Каждая удачная контратака давала ему все более короткую передышку, все слабее сбивала скорость соперника. Голова у него закружилась, в глазах потемнело. Его как будто затянуло в самую сердцевину водоворота, казалось, что черное облако, излившееся из Ахуры, окутывает его, словно вампир, отнимает у него дыхание.

Мышелов знал, что у него хватит сил еще лишь на один ответный удар, поэтому решил направить его в сердце противника.

Он начал готовить последнюю контратаку.

Но он слишком долго мешкал. Ему не удавалось собрать необходимые для решающего удара силы, развить нужную скорость.

Он увидел, что адепт готовится к молниеносному смертельному удару.

Выпад Мышелова напоминал движение паралитика, который силится приподняться с кровати.

И тут Ахура начала смеяться.

Это был жутковатый истерический смех, несколько глуповатое хихиканье и фырканье, и Мышелов удивился, почему девушка так радуется его гибели, и, несмотря на все это, в этих звуках слышалось искаженное эхо смеха, каким смеялись он сам и Фафхрд.

С удивлением Мышелов обнаружил, что иглообразный меч еще его не проткнул: молниеносное движение Девадориса стало на глазах замедляться, словно ненавистный смех петлями опутывал адепта, словно каждый его раскат прочной цепью сковывал его конечности.

Мышелов согнулся над своим мечом и скорее рухнул вперед, чем сделал выпад.

Послышался прерывистый вздох Фафхрда.

И тут Мышелов понял, что пытается вытащить Скальпель из груди адепта и что это почему-то невероятно трудно, хотя в грудь клинок вошел легко, словно Анра Девадорис внутри был полый. Мышелов дернул еще раз, и Скальпель, выйдя наружу, выпал из его онемевших пальцев. Колени у Мышелова задрожали, голова упала на грудь, и все вокруг покрылось мраком.

Мокрый от пота Фафхрд не отрывал глаз от адепта, напряженное тело которого начало покачиваться, словно каменный столб, этакий стройный собрат монолита у него за спиной. Губы Анры были растянуты в застывшей улыбке предвидения. Тело раскачивалось все сильнее, но несколько мгновений, словно жуткий маятник смерти, не падало. Наконец, похожий на каменный столб, покойник рухнул ничком. Когда его голова коснулась черной плиты, раздался ужасающий гулкий звук.

Ахура вновь истерически расхохоталась.

Бросившись к Мышелову, Фафхрд окликнул его по имени и принялся трясти осевшее тело. Ответом ему был храп. Словно какой-нибудь изнуренный солдат фиванской фаланги, задремавший на исходе битвы, опираясь на копье, Мышелов заснул от полной потери сил. Отыскав серый плащ, Фафхрд завернул в него Мышелова и уложил на землю.

Ахура судорожно тряслась.

Фафхрд посмотрел на распростертого на земле адепта, похожего на рухнувшую каменную статую. Своей худобой Девадорис напоминал скелет. Рана, нанесенная Скальпелем, почти не кровоточила, однако лоб адепта раскололся, словно яичная скорлупа. Фафхрд дотронулся до тела. Кожа была ледяной, мышцы тверды как сталь.

Фафхрду приходилось видеть людей, окоченевших сразу после смерти, например македонцев, сражавшихся слишком отчаянно и слишком долго. Однако они перед смертью теряли силы и даже пошатывались. Анра же Девадорис до самого последнего момента выглядел свежим и уравновешенным, несмотря на то что вызывающий окоченение яд уже скопился у него в крови. На протяжении всего поединка грудь его едва вздымалась.

– Клянусь распятым Одином! – пробормотал Фафхрд. – Это был настоящий мужчина, хоть и адепт.

Чья-то рука легла ему на плечо. Фафхрд обернулся: перед ним стояла Ахура. Вокруг глаз у нее появились белые круги. Она косо ухмыльнулась, понимающе вздернула бровь, затем, приложив палец к губам, внезапно упала на колени перед трупом адепта. Робким движением прикоснулась она к атласному сгустку крови у него на груди. Снова заметив сходство между лицом покойника и искаженными чертами лица девушки, Фафхрд с шумом выдохнул воздух из легких. Испуганной кошкой Ахура отскочила в сторону.

Внезапно она застыла в позе танцовщицы и уставилась Фафхрду за спину; невероятно мстительное злорадство появилось на ее лице. Кивнув Фафхрду, она легко взбежала по ступеням к гробнице, указала пальцем внутрь и снова кивнула. Северянин неохотно двинулся с места, не сводя глаз с ее напряженного и какого-то нездешнего лица, прекрасного, как у ифрита. Он медленно взошел по ступеням.

Оказавшись наверху, Фафхрд заглянул в гробницу.

Глядя внутрь, он почувствовал, что весь мир представляет собой лишь тоненькую пленку на первородной мерзости. Северянин понял: то, что показывает ему Ахура, каким-то образом связано с ее полнейшим вырождением, равно как с вырождением того, что называло себя Анрой Девадорисом. Он вспомнил о странных колкостях, которые Ахура бросала адепту во время поединка. Он вспомнил ее смех, в его мозгу забрезжили смутные подозрения относительно зародившихся в каких-то мрачных безднах непристойностях, которые она произносила. Фафхрд не обратил внимания на то, что Ахура перевесилась через стенку гробницы и ее белые руки безвольно болтаются, словно в бессильном ужасе указывая на что-то изящными пальцами. Он не знал, что проснувшийся Мышелов устремил на него озадаченный взгляд своих черных глаз.

Позже Фафхрд сообразил, что изысканный и утонченный облик Девадориса навел его на мысль о том, будто гробница – это несколько своеобразный вход в какой-то роскошный подземный дворец.

Но тогда он не увидел в тесном каменном мешке никаких дверей, никаких щелей, указывающих на замаскированный вход. Вышедший отсюда жил именно здесь, в каменном склепе, где по углам висели толстые слои паутины, а на полу кишели личинки, навозные жуки и черные мохнатые пауки.

ГОРА

Возможно, именно так и было задумано каким-нибудь кудахчущим демоном, а может, и самим Нингоблем. Как бы то ни было, Фафхрд, спускаясь по ступеням гробницы, запутался ногами в покрове Аримана и дико заорал (по словам Мышелова, замычал), пока не разобрался, в чем дело, однако к тому времени покров уже был изорван в клочья.

Затем Ахура, очнувшись благодаря этому шуму, навела на короткое время панику, закричав, что черный монолит и его каменное воинство идут к ним и собираются раздавить их своими каменными ногами.

Почти сразу после этого чаша Сократа заставила застыть кровь в жилах друзей: она описала по земле полукруг, как будто ее многомудрый, но невидимый владелец пытался дотянуться до нее – быть может, чтобы промочить горло после диспута в пыльном подземном царстве. Высохшей ветки с Древа Жизни пропал и след, хотя Мышелов отскочил совершенно по-кошачьему, когда увидел большое черное насекомое, похожее на сучок, уползавшее с места, куда упала ветка.

Но самое большое замешательство устроил верблюд, который вдруг принялся откалывать неуклюжие курбеты в несвойственной ему восторженной манере и, встав на задние ноги, попытался покрыть одну из кобыл, но та смятенно заржала и унеслась прочь. Немного позже стало ясно, что верблюд добрался до любовных зелий: одна из бутылочек была разбита копытом и на этом месте виднелось пенистое пятно, а два глиняных кувшинчика исчезли бесследно. Фафхрд вскочил на одну из оставшихся лошадей и с дикими воплями поскакал вслед за убегающими животными.

Оставшись наедине с Ахурой, Мышелов был вынужден напрячь все свои способности, чтобы спасти девушку от безумия потоком болтовни, в основном пряными тирскими сплетнями, а также совершенно апокрифической байкой о том, как он, Фафхрд и пять мальчиков-эфиопов играли однажды в майское дерево с глазными стеблями вусмерть пьяного Нингобля, в результате чего его глаза оказались развернутыми в самых неожиданных направлениях. (Мышелова очень удивляло, почему их семиглазый наставник до сих пор не прислал никакой весточки. После победы Нингобль всегда был особенно шустр в требовании расплаты и к тому же невероятно дотошен: он явно спросит с них отчет о трех пропавших сосудах с любовным зельем.)

Вполне можно было ожидать, что Мышелов воспользуется представившейся возможностью и попытается добиться взаимности от Ахуры, а если повезет, то и удостовериться, что он избавился от своего улиточного заклятия. Однако, если даже не брать в рассуждение истеричное состояние девушки, он почему-то теперь робел перед ней, как будто встретился с ней впервые, хотя это была та самая Ахура, которую он любил. Конечно, со времени путешествия к Затерянному Городу она сильно изменилась, и его сдерживало воспоминание о том, как он обращался с той, прежней, Ахурой. Поэтому он уговаривал и утешал ее, словно какую-нибудь одинокую тирскую бродяжку, и в конце концов принялся забавлять девушку двумя извлеченными из мешка перчаточными куклами.

А Ахура все всхлипывала, вздрагивала, глядя в пространство и едва слыша болтовню Мышелова, но постепенно все же успокоилась, в глазах у нее появилось осмысленное выражение.

Когда вернулся Фафхрд, ведя за собой все еще взбрыкивающего верблюда и оскорбленную кобылу, он не стал перебивать Мышелова, а, с серьезным видом вслушиваясь в его слова, время от времени бросал взгляд то на мертвого адепта, то на черный монолит, то на каменный город, то на северный склон долины. Летевшая туда же, на север, стая птиц внезапно прыснула в разные стороны, словно на нее спикировал орел. Фафхрд нахмурился. Через миг в воздухе послышалось жужжание. Взглянув вверх, Мышелов и Ахура заметили планирующую вниз тонкую тень. Они съежились, и в тот же миг белая стрела с глухим стуком вонзилась в трещину между плитами, примерно в футе от ноги Фафхрда, и задрожала.

Через несколько мгновений Фафхрд вытащил ее из щели дрожащей рукой. Стрела была покрыта корочкой льда, ее оперение затвердело, как будто каким-то непонятным образом она долго летела в холодных верхних слоях атмосферы. Посредине стрела была аккуратно чем-то обернута. Фафхрд развернул задубевший кусочек папируса, сразу же помягчевший у него в пальцах, и прочел: «Вы должны двигаться дальше. Поиск еще не закончен. Доверяйте предзнаменованиям. Нингобль».

Не переставая дрожать, Фафхрд принялся громогласно чертыхаться. Смяв папирус, он сломал пополам стрелу и выбросил половинки.

– Ублюдочное отродье евнуха, совы и осьминога! – заключил он. – Сначала пытается пригвоздить нас, а потом заявляет, что, дескать, поиски не закончены, когда мы как раз во всем разобрались!

Мышелов, хорошо зная, каким приступам ярости бывает подвержен Фафхрд после битвы – особенно после битвы, в которой он не смог принять участие, – начал было что-то хладнокровно отвечать, как вдруг увидел, что гнев из глаз приятеля исчез и остались лишь диковатые искорки, крайне не понравившиеся Мышелову.

– Мышелов! – торопливо спросил Фафхрд. – Куда я зашвырнул эту стрелу?

– Как куда? На север, – не раздумывая отозвался Мышелов.

– Правильно, и птицы тоже летели на север, и стрела была покрыта льдом! – Диковатые искорки в глазах Фафхрда превратились в пламя, полыхающее в очах берсерка. – Он сказал «предзнаменования»? Чудесно, будем им доверять! Мы пойдем на север, и только на север!

Сердце у Мышелова упало. Теперь ему будет особенно трудно сопротивляться давнишнему желанию Фафхрда отвести его в «эту восхитительно холодную страну, где могут жить лишь крепкие мужчины с горячей кровью, убивая свирепых мохнатых зверей», – перспектива весьма удручающая для того, кто любит горячие ванны, солнце и южные ночи.

– Вот уж удача так удача! – продолжал Фафхрд нараспев, на манер скальда. – Обтираться с ног до головы снегом, нырять моржом в воду, где плавают льдинки! Мужчины моего племени ходили путем, который тянется вокруг Каспийского моря и через горы еще выше этих. Клянусь кишками Тора, тебе это понравится! Никакого вина – лишь мед, вкусно дымящиеся туши, на теле мех, от которого дубеет кожа, по ночам – холодный воздух, навевающий чистые и ясные сны, и статные женщины с могучими бедрами. А потом на корабле в студеном море взметнется парус – и в радостные лица полетят ледяные брызги. Почему мы откладывали так долго? Пойдем! Клянусь мерзлым членом, давшим рождение Одину, мы должны выступить немедленно!

Мышелов подавил стон и так же пронзительно, нараспев ответил:

– О мой кровный брат, сердце мое трепещет еще сильнее твоего при мысли о бодрящем снеге и прочих прелестях истинно мужской жизни, которой я столь давно жаждал вкусить. Но, – тут его голос печально пресекся, – мы забываем об этой славной женщине, которую в любом случае, даже если пренебречь повелением Нингобля, нам придется в целости и сохранности доставить обратно в Тир.

Мышелов внутренне усмехнулся.

– Но я не желаю возвращаться в Тир, – вдруг заговорила Ахура, подняв глаза, в которых светилось такое озорство, что Мышелов мысленно выругал себя за то, что недавно обращался с девушкой как с ребенком. – Эта уединенная долина одинаково далека от всех населенных мест. Север так север, какая разница.

– Клянусь телесами Фрейи[20], – завопил Фафхрд, раскинув руки в стороны. – Ты слышишь, Мышелов? Да покарает меня Идунн[21], если это не были речи истинной снежной женщины! А теперь нельзя терять ни секунды. Год еще не кончится, а мы уже вкусим аромат меда. Клянусь Фригг, что за женщина! Мышелов, ты ведь у нас маленький да удаленький – обратил внимание, как изящно она это выразила?

Началась предотъездная суматоха – другого выхода, по крайней мере пока, Мышелов не видел. Сундучок с зельями, чаша и разодранный покров были снова водружены на верблюда, который до сих пор строил глазки кобылице и причмокивал толстыми кожаными губами. А Фафхрд скакал, кричал и похлопывал Мышелова по спине, словно и не было вокруг никакого древнего каменного города и мертвый адепт не грелся на солнышке.

Очень скоро они уже труси́ли вниз по долине: Фафхрд распевал песни о метелях, охоте, чудовищах величиной с айсберг и гигантах высотой с ледяную гору, а Мышелов угрюмо забавлялся, представляя собственную гибель в объятиях какой-нибудь не в меру пламенной «статной женщины с могучими бедрами».

Скоро местность вокруг стала менее унылой. Благодаря низкорослым деревцам и естественному рельефу долины город скрылся из виду. Мышелова окатила волна облегчения, хотя сам он этого не заметил, когда за деревьями скрылся последний каменный часовой – черный монолит, словно предававшийся скорби по адепту. Мышелов сосредоточился на том, что было впереди, – на конической горе, загораживающей выход из долины, одинокой горе с вершиной, окутанной туманом, сквозь который человечку в сером мерещились немыслимые башни и шпили.

Внезапно дрему с него как рукой сняло. Фафхрд и Ахура, остановив лошадей, смотрели на нечто весьма неожиданное – на низкий деревянный домик без окон, зажатый между чахлыми деревцами, и на несколько клочков возделанной земли позади. Грубо вырезанные из дерева духи – хранители очага, стоявшие на четырех углах крыши и на коньке, явно пришли сюда из Персии, но из Персии древней, свободной от влияния южных культур.

На древнего перса походил и старик с тонкими чертами лица, прямым носом и седоватой бородой, подозрительно наблюдавший за ними из распахнутой двери. Казалось, внимательнее всего он разглядывает Ахуру, вернее, пытается разглядеть, потому что Фафхрд почти целиком заслонял девушку своим мощным телом.

– Привет тебе, отец, – окликнул старца Мышелов. – Приятный денек мы выбрали, чтобы проехать через твои тучные земли, не правда ли?

– Приятный, – нехотя согласился тот на старинном диалекте, – хотя здесь мало кто проезжает.

– Хорошо все-таки жить вдали от мерзких вонючих городов, – любезно вмешался в беседу Фафхрд. – Ты, случаем, не знаешь, что это там впереди за гора, отец? Есть ли мимо нее удобный путь, ведущий на север?

При слове «гора» старик съежился, но ничего не ответил.

– Мы едем не той тропой? – быстро спросил Мышелов. – Или в этой туманной горе скрыто что-то дурное?

Старик поднял плечи, да так и не опустив их, снова взглянул на путников. На его лице дружелюбие боролось со страхом – и победило, так как он наклонился вперед и затараторил:

– Предупреждаю вас, дети мои, не вздумайте ехать дальше. Что значит сталь ваших мечей, резвость ваших лошадей перед… Но имейте в виду, – он заговорил громче, – я никого ни в чем не обвиняю. – Он проворно оглянулся по сторонам. – Жаловаться мне не на что. Гора для меня – великое благо. Мои отцы вернулись сюда, потому что эту землю избегают и злодеи, и честные люди. Налогов я за нее не плачу – по крайней мере деньгами. И ни в чем не сомневаюсь.

– Ладно, отец, я думаю, дальше мы не поедем, – вздохнул лукавый Мышелов. – Мы ведь просто досужие бездельники, рыскающие по белу свету. И порой нам удается набрести на какую-нибудь необычную историю. Да, кстати: мы ребята щедрые, а ты можешь нам помочь. – Он побренчал монетами в кошеле. – Мы слышали сказку о демоне, живущем здесь, о юном демоне, бледном и чернобородом, одетом в серебряное и черное.

Пока Мышелов говорил, старик начал пятиться и в конце концов нырнул в дом и захлопнул за собой дверь, однако путники успели заметить, что при этом кто-то тянул его за рукав. За дверью послышался сердитый девичий голос.

Дверь снова распахнулась, послышался голос старика:

– …навлекут на всех нас.

Из дома выбежала девочка лет пятнадцати. Лицо ее раскраснелось, в глазах светились тревога и испуг.

– Поворачивайте назад! – на бегу прокричала она. – Только злые ходят на гору – злые или обреченные. А в тумане скрывается огромный ужасный замок. И живут там могущественные одинокие демоны. И один из них…

Она схватилась за стремя Фафхрда. Но не успели ее пальцы сжаться как следует, как она взглянула на Ахуру и на ее лице появилось выражение адского ужаса. С криком «Он! Чернобородый!» она рухнула на землю.

Хлопнула дверь, послышался стук задвигаемого засова.

Путники спешились. Ахура поспешно наклонилась над девочкой и через несколько мгновений знаком показала, что та лишь потеряла сознание. Фафхрд подошел к запертой двери, но никакие стуки, просьбы и угрозы не заставили хозяев открыть ее. В результате северянину пришлось ее вышибить. Внутри он узрел старика, забившегося в темный угол, женщину, которая пыталась спрятать младенца в ворохе соломы, древнюю старуху, сидящую на табурете (явно слепую, но тоже с испугом в глазах), и юношу с топором в трясущихся руках. Фамильное сходство всех обитателей домика было очевидно.

Фафхрд уклонился от слабенького удара и ласково отобрал у юноши топор.

Мышелов и Ахура внесли девушку внутрь. При виде Ахуры все семейство съежилось от ужаса.

Они уложили девочку на солому, и Ахура, сбегав за водой, принялась смачивать ей лоб.

Между тем Мышелов, играя на ужасе семейства и взяв на себя роль демона с горы, заставил их отвечать на вопросы. Прежде всего он спросил о каменном городе. Там древние поклонялись дьяволу, сказали крестьяне, этого места следует избегать. Да, они видели черный монолит Аримана, но лишь издалека. Нет, Ариману они не поклоняются – видите алтарь с огнем, который они соорудили его противнику Ормузду? Они страшатся Аримана, а камни в дьявольском городе живут своей жизнью.

Затем Мышелов поинтересовался относительно туманной горы, но тут получить вразумительный ответ оказалось труднее. Вершина горы всегда покрыта облаком, уверяло семейство. Хотя однажды на закате, признался юноша, ему показалось, что он различил неестественно наклоненные зеленые башни и витые минареты. Но там, наверху, таится опасность, страшная опасность. Что за опасность? Этого он не знает. Мышелов повернулся к старику и хрипло проговорил:

– Ты упомянул, что мой брат-демон не берет с тебя денег за эту землю. Чем же вы расплачиваетесь?

– Жизнями, – прошептал старик, в страхе закатывая глаза.

– Жизнями, вот как? И по скольку? И когда и как они за ними приходят?

– Они не приходят. Мы идем сами. Раз в десять лет, а может, в пять ночью на горе загорается желто-зеленый свет, и мы начинаем ощущать могучий зов. Порою после такой ночи один из нас исчезает – как правило, тот, кто находился далеко от дому, когда загорелся зеленый свет. Когда ты дома вместе с другими, зову сопротивляться легче. Я видел свет только один раз, и то стоя в дверях дома; за моей спиной горел очаг, и меня крепко держали.

Мой брат ушел, когда я был еще маленький. А потом свет не загорался очень много лет, и я уже начал было думать, что это детская сказка или мираж. Но семь лет назад, – дрожащим голосом продолжал старик, не сводя глаз с Мышелова, – однажды днем на двух тощих и измученных клячах прискакали молодой человек и старик, вернее, фантомы молодого человека и старика, потому что я, глядя в щелку двери и дрожа, сразу понял: вернулись хозяева замка Туманной Мглы. Старик был лыс, как стервятник, и безбород. У молодого человека только начинала пробиваться черная шелковистая бородка. Он был одет в черное и серебряное и очень бледен. Лицом он был похож… – Старик испуганно покосился на Ахуру. – В седле он сидел как будто кол проглотил, его костлявое тело раскачивалось из стороны в сторону. Он был похож на мертвеца.

Они поскакали к горе, глядя прямо вперед. Но с тех пор желто-зеленый свет загорался на вершине почти каждую ночь, и многие наши животные вняли страшному зову – и дикие тоже, судя по тому, как мало их осталось. Мы были осторожны, старались не отходить далеко от дому. А три года назад ушел мой старший сын. Охотясь, он забрел слишком далеко и не успел вернуться засветло.

Мы много раз видели чернобородого молодого человека, обычно издали: он либо шел где-то у самого горизонта, либо стоял, склонив голову, на какой-нибудь скале. Хотя однажды моя дочь стирала в ручье и, подняв взгляд от белья, увидела сквозь камыши его мертвые глаза. А в другой раз мой старший сын загнал в заросли раненого снежного барса и увидел, как Чернобородый разговаривал со стариком. А еще раз, тогда была пора жатвы, я встал очень рано и увидел, что он сидит у колодца и смотрит на нашу дверь, хотя меня он тогда не заметил. Старика мы видели тоже, только не так часто. А последние два года мы их и вовсе не встречали, пока… – Он снова беспомощно покосился на Ахуру.

Между тем девочка пришла в себя. На сей раз она испугалась Ахуры гораздо меньше, но добавить к рассказу старика ничего не смогла.

Путники стали собираться в дорогу. Мышелов заметил, что семейство, в особенности женщина с ребенком, втайне злится на девочку за то, что та пыталась их предостеречь, поэтому на пороге он обернулся и сказал:

– Если с головы девочки упадет хоть один волос, мы вернемся вместе с Чернобородым, ведомые зеленым светом, и месть наша будет ужасной.

С этими словами он швырнул на пол несколько золотых и вышел.

А девочка, несмотря на то что семейство считало ее союзницей демонов или, вернее, благодаря этому, стала жить с тех пор припеваючи, считая себя по крови гораздо выше своих родичей и бесстыдно играя на их страхе перед Фафхрдом, Мышеловом и Чернобородым, в результате заставила отдать ей все золотые, после чего, благополучно добравшись до отдаленного города, купила себе весьма соблазнительный наряд и после хитро задуманной комбинации сделалась женой сатрапа и прожила жизнь в неге и довольстве – такой бывает судьба многих романтичных людей, если, конечно, они достаточно романтичны.

Выйдя из дома, Мышелов увидел, что Фафхрд отважно пытается вернуть себе прежнее воинственное настроение.

– Поторопись, подмастерье демона! – приветствовал он Мышелова. – Нас ждет встреча с дивной снежной страной, нам нельзя мешкать!

Когда они немного отъехали, Мышелов добродушно осведомился:

– Но как же нам быть с верблюдом, Фафхрд? Он ведь подохнет от простуды.

– Не вижу причин, по которым снег может быть полезен для людей и вреден для животных, – нашелся Фафхрд. Затем он привстал в стременах и, обернувшись к дому, закричал: – Эй, парень! Который с топором! Когда подойдут твои годы и ты почувствуешь в костях странный зуд, обернись лицом к северу. Там ты найдешь страну, где сможешь стать настоящим мужчиной.

Но в душе друзья понимали, что все это – пустая болтовня, что другие звезды мерцают теперь в их гороскопе, и прежде всего та, что светится желто-зеленым огнем. По мере их продвижения вглубь долины безмолвие и отсутствие зверей и насекомых стали постепенно угнетать путников, они почувствовали, что над ними нависло нечто мрачное и таинственное. Отчасти эта тайна заключалась и в Ахуре, но друзья воздерживались от расспросов, смутно осознавая, какая буря пронеслась недавно у нее в голове.

В конце концов Мышелов высказал вслух мысли, не дававшие покоя им обоим:

– Да, я очень боюсь, что Анра Девадорис, пытавшийся сделать нас своими учениками, сам был только учеником, но таким способным, что это делает честь его учителю. Чернобородого уже нет, однако остался безбородый. Как там говорил Нингобль? Не просто существо, но тайна? Не отдельная личность, а мираж?

– Клянусь всеми блохами, что кусают великого Антиоха, и всеми вшами, что ползают по его супруге! – прозвучал позади пронзительный и нахальный голос. – Как я понимаю, вы, господа обреченные, уже знаете, что содержится в письме, которое я вам доставил.

Приятели крутанулись в седлах. Рядом с верблюдом стоял – до этого, возможно, прятавшийся в кустах – нагло ухмыляющийся темнокожий уличный мальчишка, типичный уроженец Александрии; казалось, он только что вышел из Ракотиса[22], а за ним вот-вот появится тощая дворняжка, обнюхивающая его следы. (Мышелов и впрямь ждал, что пес сейчас появится на самом деле.)

– Кто тебя послал, парень? – осведомился Фафхрд. – Как ты сюда попал?

– А сам ты как думаешь? – отозвался мальчишка. – Лови! – Он бросил Мышелову вощеную дощечку. – Послушайте-ка моего совета: смывайтесь отсюда, пока не поздно. А что касается вашего похода, то Нингобль, по-моему, уже вытащил колышки шатра и взял ноги в руки. Всегда готов помочь в беде этот мой милый хозяин.

Мышелов разорвал шнурок, развернул табличку и прочитал:

* * *

«Привет вам, мои отважные бродяги. Вы сделали много, но главное еще впереди. Внемлите зову. Следуйте на зеленый свет. Но потом будьте крайне осторожны. К сожалению, больше ничем помочь вам не могу. Отошлите с мальчиком покров, чашу и сундучок в качестве первой выплаты».

* * *

– Ах ты, мерзкое семя Локи! Отродье Регина![23] – взорвался Фафхрд.

Мышелов, оглянувшись, некоторое время наблюдал, как верблюд бодро трусит к Затерянному Городу, а на спине у него трясется мальчишка. Ветер донес отголосок его пронзительного и нахального смеха.

– Вот, – заметил Мышелов, – мы и лишились щедрот сирого и убогого Нингобля. Теперь, по крайней мере, нам не нужно ломать голову, что делать с верблюдом.

– Плевать! – отозвался Фафхрд. – Очень нам нужны его цацки и эта скотина. Пусть катится куда угодно со своими сплетнями!

– А гора не слишком-то высокая, – часом позже заметил Мышелов, – хотя и не маленькая. Интересно, кто проложил эту тропинку и ухаживает за ней?

С этими словами он повесил на плечо моток длинной тонкой веревки с крюком на конце, из тех, что используют для горных восхождений.

Смеркалось; сумерки буквально наступали путникам на пятки. Узкая тропинка, словно бы появившаяся ниоткуда и поначалу чуть заметная, вилась вокруг громадных валунов, бежала по гребням становившихся все более отвесными склонов, усеянных камнями. Разговор, за которым друзья пытались скрыть озабоченность, завершился способом, который использовали Нингобль и его подручные, – те общались либо непосредственно, мысленно, либо с помощью крохотных свистков, издававших тончайший, недоступный человеческому уху звук, улавливаемый другим свистком или же летучей мышью.

На мгновение весь мир словно замер, и с туманной вершины засиял зеленый свет, но это было, вероятно, игрой последних лучей заходящего солнца. В воздухе послышался странный звук, едва уловимый шепот, как будто оркестр невидимых насекомых настраивал свои инструменты. Ощущения эти были столь же неуловимы, как и сила, заставлявшая путников двигаться вперед, – зыбкая сила, которую они могли оборвать, как паутинку, но им и в голову не приходило сделать это.

Как будто повинуясь какому-то невысказанному слову, Фафхрд и Мышелов посмотрели на Ахуру. Под их взглядами девушка на миг преобразилась – раскрылась диковинным ночным цветком и стала еще больше похожа на ребенка. Казалось, будто некий гипнотизер, удалив с поверхности ее разума лепестки, оставил лишь прозрачное озерцо, но из его неведомых глубин поднимались темные пузырьки.

Приятели почувствовали, что их чувство к Ахуре вновь ожило, но стало гораздо сдержаннее. Словно горы во мгле, сердца их умолкли, когда девушка сказала:

– Анра Девадорис был моим братом. Мы с ним близнецы.

АХУРА ДЕВАДОРИС

– Отца я не знала, он погиб еще до нашего рождения. Мать, женщина, в общем-то, неразговорчивая, сказала мне однажды: «Ахура, твоим отцом был грек, очень добрый и ученый человек, любивший смеяться». Она была скорее суровой, чем красивой, и солнце просвечивало сквозь кольца ее крашеных черных волос, когда она произносила эти слова.

Мне показалось тогда, что мать проговорила слово «твой» с легким нажимом. Понимаете, мне было интересно знать, кто такой Анра, и я спросила о нем у старой Береники, нашей ключницы. И та рассказала, что видела, как мать в одну ночь родила нас обоих.

В другой раз Береника рассказала, как погиб мой отец. Почти за девять месяцев до нашего рождения его нашли однажды утром прямо у нашей двери, забитого насмерть. Решили, что это дело рук портовых рабочих-египтян, занимавшихся по ночам разбоем и грабежами. Впрочем, в ту пору Тиром правили Птолемеи и разбойников никто не судил. Отец погиб ужасной смертью – его лицо было превращено камнями в месиво.

Позже старая Береника рассказала мне и о матери, заставив меня поклясться Афиной и Сетом, а также Молохом, который проглотит меня, нарушь я клятву, что буду об этом молчать. Береника поведала, что моя мать принадлежит к персидскому роду, в котором когда-то давно пять дочерей были жрицами, от рождения считавшимися женами злого персидского божества. Объятия смертных им возбранялись, они должны были проводить ночи наедине с каменным изваянием божества, которое находилось в далеком храме на полпути к краю света. В тот день матери дома не было, и старая Береника повела меня вниз, в подвальчик, располагавшийся прямо под спальней матери, где показала три шероховатых серых камня, которые торчали между кирпичами, и сказала, что они из того самого храма. Старой Беренике явно нравилось меня пугать, хотя сама она смертельно боялась моей матери.

Я, конечно, сразу же отправилась к Анре и все ему рассказала…

Змеившаяся по гребню тропа пошла круто вверх. Кони двинулись шагом: первым ехал Фафхрд, за ним – Ахура, следом – Мышелов. Морщины на лице Фафхрда разгладились, однако он оставался все время настороже, а Мышелов же выглядел просто умным мальчиком.

Ахура между тем продолжала:

– Мне трудно объяснить свои отношения с Анрой – мы были столь близки, что даже само слово «отношения» звучит грубовато. Гуляя в саду, мы любили играть в одну игру: он закрывал глаза и пытался угадать, на что я смотрю. В других играх мы, бывало, менялись ролями, но в этой – никогда.

Он изобретал все новые и новые разновидности этой игры и не хотел играть ни во что другое. Порой я забиралась по стволу оливы на черепичную крышу – Анра не умел лазить по деревьям – и часами смотрела вокруг. Потом я спускалась и рассказывала ему, что мне удалось увидеть: красильщиков, расстилающих мокрое зеленое полотно на солнце, чтобы его лучи окрасили ткань в пурпур; шествие жрецов вокруг храма Мелькарта; галеру из Пергама, на которой поднимали парус; греческого чиновника, нетерпеливо объясняющего что-то своему писцу-египтянину; двух дам – с руками, окрашенными хной, – которые посмеивались над какими-то матросами в юбочках; одинокого таинственного иудея… А брат говорил мне, что это за люди, о чем они думают и что собираются делать. Он обладал довольно своеобразным воображением: когда позже я стала выходить на улицу, как правило, выяснялось, что он прав. Кажется, в то время я думала, что он как бы разглядывал картинки, запечатлевшиеся у меня в мозгу, и видел в них больше, чем я. Мне это нравилось. Ощущение было очень приятным.

Конечно, наша удивительная близость объяснялась еще и тем, что мать, особенно после того, как изменила свой образ жизни, не позволяла нам выходить на улицу и общаться с другими детьми. У этой строгости была и другая причина. Анра был очень болезненным мальчиком. Однажды он сломал себе руку в кисти, и она очень долго не заживала. Мать позвала раба, разбиравшегося в таких вещах, и тот сказал, что, по его мнению, кости у Анры становятся слишком хрупкими. Он рассказал о детях, чьи мышцы и сухожилия постепенно превратились в камень, и бедняги стали живыми статуями. Мать ударила его по лицу и выгнала из дому, а в результате лишилась верного друга, потому что тот раб для нее кое-что значил.

Но даже если бы Анре и разрешили выходить на улицу, он все равно не смог бы. Однажды, уже после того, как меня стали выпускать, я уговорила его пойти со мной. Он не хотел, но я стала смеяться над ним, а насмешек он не выносил. Едва мы перелезли через садовую стену, он упал в обморок, и я, сколько ни старалась, не могла привести его в чувство. В конце концов я перелезла назад, открыла изнутри калитку и втащила его в сад, но старая Береника заметила меня, и мне пришлось рассказать ей, что произошло. Она помогла мне втащить его в дом, а потом жестоко высекла – она знала, что я никогда не осмелюсь рассказать матери, что брала брата с собой на улицу. Пока она отхаживала меня кнутом, Анра пришел в себя, но потом болел целую неделю. С тех пор я до сегодняшнего дня больше над ним не смеялась.

Сидя в доме затворником, Анра почти все свое время посвящал учению. Пока я глазела, сидя на крыше, или вытягивала всякие истории из старой Береники и других рабов, а позднее выходила в город и собирала для него всякие городские сплетни, он сидел в отцовской библиотеке и читал либо изучал все новые языки по всяким грамматикам и переводам. Мать научила нас обоих читать по-гречески, а я навострилась от рабов болтать по-арамейски и чуть-чуть на других языках и научила его. Но читал Анра гораздо больше меня. Он полюбил буквы так же страстно, как я полюбила город. Для него все они были живыми существами. Я помню, как он показывал мне египетские иероглифы и говорил, что это – звери и насекомые. А потом показывал иератические и демотические письмена[24] и объяснял, что это те же самые насекомые и звери, только замаскированные. Но самым занимательным, по его словам, был древнееврейский язык, потому что там в каждой букве есть своя магия. Это было еще до того, как он выучил древнеперсидский. Иногда проходили годы, прежде чем нам удавалось узнать, как произносятся слова на выученном нами языке. И это стало моим главным заданием, когда я начала выходить в город по его поручениям.

Отцовская библиотека осталась такой же, какой была при его жизни. В корзинах аккуратно стояли свитки с трудами всех знаменитых философов, историков, поэтов, риторов и грамматистов. Но в углу, в мусоре, вместе с какими-то черепками и обрывками папируса валялись свитки совсем иного рода. На обороте одного из них отец, вероятно в виде насмешки, когда-то написал своим размашистым почерком: «Тайная мудрость!» Именно они прежде всего и возбудили любопытство Анры. Он, конечно, почитывал и почтенные книги из корзин, но чаще уходил в угол, доставал из кучи хрупкий свиток, сдувал пыль и разбирал текст буква за буквой.

Это были странные книги: они пугали меня, внушали отвращение и вместе с тем вызывали смех. Многие из них по стилю были убоги и беспомощны. В некоторых толковались сны и давались наставления по практической магии – как готовить все эти мерзкие зелья. В других – иудейских свитках, написанных по-арамейски, – говорилось о конце света, о неистовствах злых духов и всяких невообразимых чудовищ: с десятью головами, с усыпанными драгоценностями повозками вместо ног и все такое. Были там халдейские книги звезд, в которых рассказывалось, будто все небесные светила живые, и как их зовут, и что они с нами делают. И был там один запутанный, полуграмотный текст, который я долго не могла понять, повествовавший о чем-то ужасном, связанном с хлебным колоском и шестью гранатовыми зернышками. А в другом удивительном греческом свитке Анра впервые нашел упоминание об Аримане и его вечном царстве зла, после этого брат не мог дождаться, когда выучит наконец древнеперсидский язык. Но в нескольких древнеперсидских текстах, что нашлись в отцовской библиотеке, не было даже упоминания об Аримане, и Анре пришлось ждать, пока я не стала воровать для него подобные вещи в городе.

А выходить я начала после того, как моя мать изменила образ жизни. Это случилось, когда мне было семь лет. Мать всегда отличалась переменчивым настроением, я ее боялась, но время от времени на нее нападали приступы материнской нежности ко мне, а Анру она постоянно баловала, но только издали, через рабов, как будто она его опасалась.

И вот мать надолго впала в мрачное настроение. Иногда я заставала ее за тем, что она сидит и в ужасе смотрит в пространство или бьет себя по голове, а ее глаза при этом закрыты и прекрасное лицо сведено судорогой, словно у безумной. У меня создавалось ощущение, что она пятится по какому-то подземному тоннелю, из которого должна найти выход, чтобы не сойти с ума.

Однажды днем я заглянула к ней в спальню и увидела, что мать смотрится в серебряное зеркальце. Она очень долго разглядывала свое лицо, а я молча наблюдала за ней. Я поняла, что происходит нечто серьезное. Наконец она, казалось, совершила какое-то внутреннее усилие, морщины тревоги, угрюмости и страха исчезли с ее лица, которое сразу стало ровным и красивым, словно маска. Затем она отперла ящичек, в который прежде никогда при мне не заглядывала, и стала доставать оттуда всякие баночки, флаконы и кисточки. Она тщательно наложила белила и румяна на лицо, припудрила вокруг глаз темной искрящейся пудрой и накрасила губы в красно-оранжевый цвет. Я наблюдала за матерью, а сердце мое колотилось, в горле пересохло, сама не знаю почему. Затем, отложив кисточки, она скинула с себя хитон и задумчиво прикоснулась к шее и груди, после чего взяла зеркало и с холодным удовлетворением стала любоваться собой. Она была очень хороша, но ее красота приводила меня в ужас. До сих пор я думала, что она с виду сурова и угрюма, но мягка и нежна внутри, стоит лишь добраться до того, что скрыто в ее душе. Но теперь она словно вывернулась наизнанку. Сдерживая рыдания, я бросилась к Анре, чтобы узнать, что все это значит. Но на сей раз сообразительность подвела его. Он был озадачен и встревожен не меньше моего.

С тех пор она стала со мной еще строже и, все так же продолжая баловать Анру, практически лишила нас связи с внешним миром. Мне даже было запрещено разговаривать с новой рабыней, которую она купила, – уродливой, вечно ухмыляющейся тонконогой девицей, в чью обязанность входило массировать мать и иногда играть на флейте. Теперь по вечерам к нам приходили какие-то люди, но нас с Анрой держали взаперти в нашей спальне, расположенной в дальнем углу сада. Мы слышали их крики за стеной, а иногда визг и глухой топот во внутреннем дворике, сопровождавшиеся звуками флейты Фрины. Порою я всю ночь лежала без сна, в необъяснимом, тошнотворном ужасе глядя в пространство. Изо всех сил пыталась я выведать у старой Береники, что происходит, но та слишком боялась материнского гнева и лишь искоса поглядывала на меня.

В конце концов Анра придумал, как нам все разузнать. Когда он рассказал мне о своем замысле, я отказалась. Я была в ужасе. Вот тогда-то я и обнаружила, какое влияние имеет на меня брат. До сих пор все, что я для него делала, было как бы игрой, которая радовала нас обоих. Я никогда не считала себя рабыней, слепо выполняющей его приказы. Но теперь, начав строптивиться, я выяснила: не только брат обладает какой-то непонятной властью над моими руками и ногами и может почти начисто лишить меня способности шевелить ими, но и я сама не могу вынести, когда он впадает в печаль или расстройство.

Теперь-то я понимаю, что в те дни в его жизни происходил первый из тех переломов, когда он не знал, куда идти дальше, и безжалостно приносил в жертву свою любимую помощницу, дабы удовлетворить свое ненасытное любопытство.

Пришла ночь. Как только нас заперли в спальне, я выбросила из крохотного высокого окошка веревку с узлами, выкарабкалась сама и стала спускаться. Оказавшись внизу, я залезла по оливковому дереву на крышу. По ней я доползла до квадратного внутреннего дворика и с трудом, чуть было не рухнув вниз, залезла в тесное, заросшее паутиной пространство между кровлей и потолочным перекрытием. Из столовой доносился приглушенный рокот голосов, но дворик был пуст. Я притаилась, как мышка, и стала ждать…

Фафхрд сдавленно чертыхнулся и остановил лошадь. Остальные последовали его примеру. По откосу покатился сорвавшийся из-под чьей-то ноги камешек, но путники не обратили на это внимания. Словно нисходя с высот и наполняя собой все небо, в воздухе раздавалось некое подобие звука, манящего, как голоса сирен, которые слышались привязанному к мачте Одиссею. Некоторое время путники удивленно прислушивались к нему, затем Фафхрд, пожав плечами, тронул лошадь, и остальные двинулись за ним.

Ахура продолжала:

– Очень долго ничего не происходило, только пробегали время от времени рабы с пустыми и полными блюдами да раздавались смех и звуки Фрининой флейты. Потом смех вдруг стал громче и превратился в пение, послышался шум отодвигаемых скамей, шаги, и во дворик высыпала дионисийская процессия.

Открывала ее обнаженная Фрина с флейтой. За ней двигалась моя мать; она смеялась, ее держали под руки двое приплясывающих юношей, а мать прижимала к груди большую чашу с вином. Вино выплескивалось через край, хитон из белого шелка был на груди уже весь в красных пятнах, но она все смеялась и кружилась. Далее шли другие – мужчины и женщины, молодые и старые, все они пели и плясали. Какой-то ловкий молодой человек, высоко подпрыгнув, ударил в воздухе ногой о ногу; одного жирного старика, который задыхался, но посмеивался, тащили за собой девушки. Обойдя двор три раза, процессия рассыпалась и повалилась на ложа и подушки. Они болтали, хохотали, целовались, заключали друг друга в объятия и всячески резвились, одновременно наблюдая, как танцует нагая девушка, которая была гораздо красивее Фрины, а мать тем временем пустила чашу по кругу, дабы все наполнили свои кубки.

Я была изумлена и… очарована. До этого я только что не умирала от страха, ожидая невесть каких ужасов и жестокостей. Однако то, что я увидела, было очень мило и естественно. Внезапно меня словно осенило: «Так вот какими чудесными и важными вещами занимаются взрослые!» Моя мать меня больше не пугала. Несмотря на ее новое для меня лицо, в ней больше не было жестокости – ни внутри, ни снаружи, – только радость и красота. Молодые люди были так веселы и остроумны, что мне пришлось засунуть кулак в рот, чтобы сдержать распиравший меня смех. Даже Фрина, сидевшая, словно мальчик, на корточках и игравшая на флейте, казалась безобидной и привлекательной.

Во всем этом была лишь одна тревожная нотка, и я едва обратила на нее внимание. Два самых больших шутника – молодой рыжеволосый парень и пожилой тип с лицом тощего сатира, – казалось, что-то задумали. Я заметила, как они шепчутся о чем-то с другими пирующими. И вдруг молодой парень ухмыльнулся и закричал, обращаясь к матери: «Я кое-что знаю о твоем прошлом!» А пожилой насмешливо подхватил: «Я кое-что знаю о твоей прабабке, старая ты персиянка!» Мать рассмеялась и небрежно взмахнула рукой, но я-то видела, что в глубине души она встревожена. Кое-кто из собравшихся на миг замолчал, словно намереваясь сказать что-то, но потом все продолжали веселиться. В конце концов шутники куда-то скрылись, и ничто более не омрачало общей радости.

Танцы становились все более неистовыми, танцоры все чаще спотыкались, смех делался все более громким, вино уже не столько пилось, сколько проливалось. Отшвырнув флейту, Фрина вдруг разбежалась и прыгнула на колени толстяку, так что чуть не вышибла из него дух. Еще несколько человек рухнули на землю.

И в этот миг раздался громкий треск, словно кто-то ломал дверь. Гуляки замерли. Один из них неловко дернулся и загасил светильник, оставив половину дворика в тени.

Затем где-то в доме, все ближе и ближе, загромыхали шаги, словно кто-то переступал ногами, обутыми в каменные плиты.

Остолбенев, все уставились на дверь. Фрина все еще обнимала толстяка за шею. На лице у матери появился неописуемый ужас. Она отступила к горевшему светильнику и упала перед ним на колени. Глаза ее побелели от страха, она начала быстро повизгивать, словно попавшая в капкан собака.

И тут, тяжело ступая, в дверях появился грубо обтесанный каменный человек футов семи росту. Его ничего не выражавшее лицо представляло собой лишь несколько сколов на плоской поверхности, впереди торчал громадный каменный уд. Я не могла смотреть на него, мне стало плохо, но делать было нечего. Протопав к матери, он поднял ее, все еще визжащую, за волосы, а другой рукой сорвал залитый вином хитон. Я потеряла сознание.

Но этим, вероятно, дело и кончилось: когда я, едва живая от ужаса, пришла в себя, весь дворик гремел от хохота. Несколько человек склонились над матерью, успокаивая и поддразнивая ее, и среди них двое, что ушли раньше, а сбоку валялась груда тряпья и тонких досок с кусками засохшей извести на них. Из того, что они говорили, я поняла: в этом жутком костюме выступал рыжеволосый, а человек с лицом сатира изображал шаги, ритмично ударяя кирпичом по каменному полу; он же изобразил звук вышибаемой двери, прыгнув на положенную одним концом на камень доску.

«А теперь признайся, что твоя прабабка была замужем в Персии за дурацким каменным демоном!» – мило пошутил он и погрозил пальцем.

И тут произошло нечто, ржавым кинжалом оцарапавшее мне душу и напугавшее не меньше, чем само представление. Мать, хотя и была бледна как мел и едва шевелила языком, лезла вон из кожи, чтобы дать всем понять, будто ей страшно понравилась эта отвратительная шутка. И я поняла почему. Она очень боялась лишиться дружбы этих людей и готова была пойти на все, лишь бы не остаться одной.

И это сработало. Кое-кто, правда, ушел, но остальные поддались ее шутливым мольбам. Они снова принялись пить, пока не захрапели тут же, на каменном полу. Я прождала почти до рассвета и, собрав в кулак всю свою волю, с трудом вылезла на черепичную крышу, сделавшуюся холодной и скользкой от росы, и кое-как добралась до спальни.

Но уснуть мне не удалось. Анра не спал и жаждал узнать о том, что произошло во дворике. Я умоляла не расспрашивать меня, но он стал настаивать, и мне пришлось рассказать. Картины происшедшего так живо крутились в моем усталом мозгу, что мне казалось, будто все это происходит снова и снова. Анра задал мне массу вопросов, заставив не упустить ни малейшей подробности. Я заново пережила свое радостное открытие, однако теперь оно омрачалось уверенностью, что все эти люди лукавы и жестоки.

Когда я дошла до каменного идола, Анра пришел в ужасное возбуждение. Однако, узнав, что все это было лишь скверной шуткой, он был разочарован и даже разозлился, подозревая, что я лгу.

В конце концов он оставил меня в покое, и я уснула.

На следующий вечер я снова залезла в тесную конурку под кровлей…

Фафхрд опять придержал лошадь. Облако тумана, закрывавшее вершину, внезапно начало светиться, как будто взошла зеленая луна или сама вершина была вулканом, плевавшимся зелеными языками пламени. Задранные вверх лица путников приобрели зеленоватый оттенок. Зеленая туманная шапка соблазнительно мерцала, словно громадный и призрачный драгоценный камень. Фафхрд и Мышелов обменялись взглядами, в которых были изумление и покорность судьбе. Затем они снова двинулись по сужающемуся гребню.

Ахура продолжала:

– Я готова была поклясться всеми богами, что это не повторится, говорила себе, что скорее умру. Но Анра меня заставил.

Днем я обалдело слонялась по дому, словно призрак маленькой рабыни. Старая Береника была озадачена и уже начала что-то подозревать; мне показалось, что и Фрина раз-другой понимающе мне подмигнула. В конце концов даже мать заметила, что со мной что-то творится, и пригласила врача.

Думаю, что в результате я и впрямь заболела бы и умерла или сошла бы с ума, если бы не начала, сперва просто от отчаяния, выходить в город, где мне открылся совершенно новый мир…

При этом воспоминании в голосе Ахуры послышалось сдержанное возбуждение, и Фафхрд с Мышеловом сразу представили себе, каким волшебством мог показаться ребенку Тир: его богатые гавани, торговая суматоха, пересуды и смех, корабли и люди из дальних стран.

– Теперь я могла прикоснуться к любому из людей, которых раньше лишь наблюдала с крыши. Каждый, кого я встречала, был для меня чудной тайной, существом, с которым можно было посмеяться и поболтать. Я одевалась как девочка-рабыня, познакомилась с массой людей, и они всегда ждали моего прихода – рабы, кабацкие девки и торговцы засахаренными фруктами, уличные разносчики и писцы, рассыльные и лодочники, белошвейки и кухарки. Я старалась быть всем полезной, выполняла мелкие поручения, с восторгом слушала их бесконечные разговоры, передавала слухи, угощала украденной из дома едой – словом, сделалась всеобщей любимицей. Мне казалось, я никогда не смогу насытиться Тиром. Я носилась по городу с утра до вечера и только в сумерки перелезала назад через садовую стену.

Обмануть старую Беренику мне не удавалось, однако вскоре я придумала, как избежать ее кнута. Я пригрозила ей, что скажу матери, будто это она рассказала рыжеволосому и второму, с лицом сатира, о каменном идоле. Не знаю, так ли оно было на самом деле, но угроза подействовала. После этого старуха лишь злобно брюзжала, когда я возвращалась домой на закате. А мать отдалялась от нас все сильнее, целыми днями предаваясь невеселым размышлениям и оживая только по ночам.

И каждый вечер меня ждала новая радость. Я рассказывала Анре обо всем, что видела и слышала, о каждом новом приключении, о каждой маленькой победе. Словно сорока, я приносила ему каждый интересный оттенок, звук и запах. Словно сорока, я повторяла услышанные мной слова незнакомых языков, обрывки умных бесед жрецов или ученых. Я уже и думать забыла о том, как скверно он со мной поступил. Мы снова играли в игру еще более замечательную, чем все прежние. Часто брат предлагал мне еще куда-нибудь сходить, на что-то еще посмотреть, а однажды даже спас от двух сладкоречивых александрийских работорговцев, которых сразу заподозрил бы кто угодно, но только не я.

Случилось это очень странно. Эти двое пристали ко мне, сулили угостить конфетами, если я пойду с ними, и тут я словно услышала шепот Анры: «Не ходи». Похолодев от ужаса, я бросилась от них со всех ног.

Теперь мне казалось, что брат иногда видит образы прямо в моем мозгу, даже когда я нахожусь от него достаточно далеко. Он стал мне еще ближе.

Мне страшно хотелось, чтобы он мог выходить в город со мной, но я уже рассказывала, что произошло, когда он сделал такую попытку. Шли годы, и он, казалось, был привязан к дому еще сильнее. Однажды, когда мать заговорила о возможном переезде в Антиохию, он заболел и поправился лишь тогда, когда мать пообещала, что мы никуда не поедем.

Между тем Анра превратился в стройного, смуглого, красивого юношу. Фрина начала строить ему глазки и вечно искала предлог, чтобы зайти к нему в комнату. Однако это его лишь пугало, и он сторонился ее. Но меня он уговаривал подружиться с Фриной, почаще бывать с ней рядом и даже спать вместе с Фриной, когда мать в ней не нуждалась. Почему-то это ему нравилось.

Сами знаете, какое беспокойство овладевает ребенком, когда он начинает взрослеть, как жадно ищет он любви, или приключений, или богов, а может, всего вместе. Такое беспокойство овладело и Анрой, но единственными его богами были те, что жили в пыльных и непонятных свитках, названных нашим отцом «Тайной мудростью». Анра все свое время посвящал странным ритуалам и опытам и продолжал учиться. Иногда он занимался ими в подвальчике, где находились три серых камня. Тогда он заставлял меня стоять на страже. Он больше не рассказывал мне о том, что читает, не говорил о своих мыслях, а я была так занята открывшимся для меня новым миром, что ничего не замечала.

Но я все же видела, что беспокойство его растет. Он давал мне все более трудные поручения, заставлял справляться о книгах, о которых писцы и слыхом не слыхивали, выискивать всяких астрологов и ворожей, требовал, чтобы я крала или покупала у знахарей все более и более необычные снадобья. А когда мне удавалось добыть для него очередное сокровище, он без слова благодарности выхватывал его у меня, а на следующий вечер делался еще угрюмее. Анра уже не радовался, как бывало прежде, когда я, к примеру, принесла ему первый персидский свиток об Аримане, первый магнит или дословно повторила рассуждения знаменитого философа из Афин. Теперь ему было не до этого. Порой он едва слушал мои подробнейшие рассказы, словно уже знал наперед, что ничего интересного для него в них не будет.

Анра выглядел истощенным и больным. От снедающего его беспокойства он теперь непрерывно ходил взад и вперед по комнате. Я наблюдала за ним, и у меня сердце обливалось кровью. Мне так хотелось ему помочь, разделить с ним мою новую захватывающую жизнь, достать ему то, к чему он так отчаянно стремится.

Но моя помощь больше не нужна была ему. Он взялся за какие-то темные таинственные поиски, которых я не понимала, и зашел в глухой тупик, когда ему стало не хватать собственного опыта.

Ему требовался учитель.

БЕЗБОРОДЫЙ СТАРИК

– Безбородого старика я повстречала, когда мне было пятнадцать лет. Я сразу назвала его так, да и до сих пор называю, – в его облике не было больше ничего, за что можно было бы зацепиться. Когда я думаю о нем или даже смотрю на него, его лицо сливается с толпой. Ощущение примерно такое же, как если бы гениальный актер, изобразивший все существующие на свете характеры, вдруг наткнулся на самый простой и совершенный.

А за этим слишком обычным лицом – такое иногда удается лишь почувствовать, но описать сложно – скрывались, по-моему, пресыщенность и пустота явно не от мира сего…

Фафхрд затаил дыхание. Путники добрались до конца гребня. Левый склон, внезапно устремившийся вверх, превратился в подножие горы, а правый резко обрывался вниз, так что видна была лишь черная бездна. Посредине же поднималась тропинка – каменная полоска в несколько футов шириной. Мышелов прикоснулся к висевшей у него на плече веревке – это придало ему немного уверенности. Лошади было заартачились, но потом, словно слабое зеленоватое сияние и неумолчный шепот захватили их в свои невидимые сети, двинулись вперед.

– Я сидела тогда в винном погребке. Я только что принесла записку одному из приятелей гречанки Хлои, которая была примерно одних лет со мной, и тут увидела в углу старика. Я спросила о нем Хлою. Сперва она сказала, что это греческий певец и неудачливый поэт, потом поправилась и заявила, что это предсказатель из Египта, затем снова передумала, попыталась вспомнить, что ей говорил о нем один самосский сводник, после чего, бросив на него быстрый недоумевающий взгляд, решила, что не знает его вовсе и что все это пустяки.

Но сама пустота старика заинтриговала меня. Передо мной была новая тайна. Я не сводила с него глаз, и в конце концов он повернулся и посмотрел на меня. У меня создалось впечатление, что он с самого начала чувствовал на себе мой вопросительный взгляд, но не обращал на него внимания, словно спящий на жужжащую муху.

Взглянув на меня всего один раз, старик отвернулся, однако, когда я покинула погребок, он вышел следом за мной.

«Твоими глазами смотрит еще кто-то?» – спокойно осведомился он.

Я была так поражена этим вопросом, что не знала, как и ответить, но он не настаивал. Лицо его посветлело, не став, однако, при этом более выразительным, и он тут же завел со мной милую остроумную беседу, из которой, впрочем, было невозможно заключить, кто он и чем занимается.

Тем не менее по кое-каким намекам я сообразила, что он обладает знаниями в необычных областях, всегда интересовавших Анру, и я, взяв его за руку, охотно пошла вместе с ним.

Но далеко мы не ушли. Он завел меня в какой-то узкий извилистый переулок, и тут я заметила, что он искоса поглядывает на меня, а его рука еще крепче сжала мои пальцы, что мне совсем не понравилось. Я даже чуть-чуть испугалась и каждый миг ждала мысленного предупреждения об опасности от Анры.

Миновав несколько жилых домов, мы остановились возле мрачной трехэтажной лачуги. Старик сказал, что живет на самом верху, и потащил меня к приставной лестнице, которая вела туда; между тем сигнала об опасности так и не было.

Тут я не стала больше ждать, а вырвала руку и бросилась бежать, чувствуя, как с каждым шагом мне делается все страшнее.

Придя домой, я увидела, что Анра мечется по комнате, как леопард. Я принялась было торопливо рассказывать ему о том, как едва не попала в переделку, но он все перебивал меня, допытываясь подробностей о старике, и сердито тряс головой, потому что никаких подробностей я толком и не знала. Когда же я в своем рассказе дошла до бегства, лицо брата исказила такая мука, словно я предала его, он замахнулся на меня, но не ударил, а, рыдая, бросился на постель.

Но когда я в тревоге склонилась над ним, рыдания вдруг смолкли. Он повернул ко мне свое бледное, но спокойное лицо и сказал: «Ахура, я должен знать о нем все».

И в этот миг я поняла то, чему не придавала значения долгие годы: что моя дивная и легкая свобода была подделкой, что связана была я, а не Анра, что игра наша была не игрой, а кабалой, что, пока я носилась по городу, жадно впитывая в себя цвета и звуки, формы и движения, Анра развивал другую сторону своего «я», на которую у меня не было времени, – ум, целеустремленность, волю, – что я была лишь орудием в его руках, рабыней на посылках, неразумным продолжением его собственного тела, щупальцем, которое он мог вытягивать и убирать, словно осьминог, что даже мое горе при виде его ужасного разочарования, мое стремление сделать что угодно, лишь бы его порадовать, было всего-навсего еще одним средством воздействия на меня, что даже наша близость, словно мы составляли две половинки одного целого, была для него еще одним тактическим преимуществом.

В его жизни наступил второй серьезный перелом, и он опять не раздумывая принес в жертву своего самого близкого человека.

Заметив, что он понимает всю безвыходность моего положения, я увидела во всем этом нечто еще более уродливое. Мы были с ним словно царственные брат и сестра из Александрии и Антиохии, партнеры по детским играм, сами того не подозревая, предназначенные друг для друга, и мальчик был немощным калекой – а теперь так быстро и так ужасно настала брачная ночь.

В результате я снова отправилась в извилистый переулок к покосившейся лачуге, к лестнице, к последнему этажу – словом, к безбородому старику.

Нельзя сказать, что я уступила без борьбы. Каждый шаг по улице давался мне с превеликим трудом. До сих пор, даже когда я таилась в щели под крышей, мне приходилось лишь наблюдать и шпионить ради Анры. Мне не нужно было ничего делать.

Но какая разница, в конце концов. Я взобралась по лестнице и постучалась в перекошенную дверь. Едва я до нее дотронулась, она распахнулась. В дымной комнате за широким пустым столом, на котором чадила лампадка, сидел, уставившись на меня немигающим рыбьим взглядом, безбородый старик…

Ахура умолкла, и Фафхрд с Мышеловом почувствовали на коже что-то липкое. Взглянув наверх, они увидели, как из туманной высоты, словно призраки удавов или тропических лиан, выползают щупальца зеленого тумана.

– Да, – подтвердила Ахура, – там, где он находится, всегда дым или туман. Три дня спустя, – продолжала она, – я вернулась к Анре и рассказала ему все – как труп, дающий свидетельские показания о своем убийце. Но на сей раз судья наслаждался показаниями, а когда я поведала о замысле, созревшем у старика, лицо Анры осветилось неземным восторгом.

Старик задумал наняться к Анре в качестве наставника и врача. Это легко устроилось: мать исполняла любые желания брата и, быть может, все еще надеялась, что его удастся как-то расшевелить. К тому же старик был так ненавязчив и вместе с тем властен, что, как я думаю, мог открыть любые двери. Не прошло и нескольких недель, как он спокойнейшим образом подчинил себе всех в доме: некоторых, к примеру мать, он просто перестал замечать, других, и в их числе Фрину, стал использовать.

Я никогда не забуду, как вел себя Анра в тот день, когда пришел старик. Это был первый контакт брата с жизнью, проходившей за садовой стеной, и я видела, что он страшно напуган. Прождав час-другой, он спрятался к себе в комнату, и только гордость не позволяла ему отменить всю эту затею. Никто из нас не слышал, как вошел старик, только Береника, пересчитывавшая во дворе серебро, на миг перестала бормотать. Анра бросился на постель, стоявшую в дальнем углу комнаты, и вцепился пальцами в ее края, не сводя глаз с дверного проема. И вот в нем появилась тень, вот она стала плотнее и отчетливее. Старик поставил на порог два принесенных с собой мешка и посмотрел мимо меня на Анру. Через миг судорожные вздохи брата превратились в едва слышное дыхание. Он потерял сознание.

В тот же вечер началось обучение. Все, что произошло до сих пор, теперь повторялось на новом, более глубоком и необычном уровне. Анра вновь учил языки, но такие, каких не найти ни в одной из написанных человеком книг, он возносил молитвы, но не тем богам, которым поклонялись обычные люди, варил магические зелья, но уже не из трав, которые я могла купить или стянуть. Ежедневно Анра изучал темные пути, недуги и тайные силы человеческого мозга, тысячелетиями скрывавшиеся в душе эмоции, попавшие туда из-за того, что боги не углядели коварные примеси в том прахе, из коего создали человека. Тихо и постепенно наш дом стал храмом гнусности, монастырем скверны.

Но в их действиях не было ничего от грязных оргий или порочных излишеств. Во всем присутствовали строгая самодисциплина и мистическая сосредоточенность. Они ни на шаг не отклонялись от единожды взятого курса. Они стремились к знаниям и силе, рожденным тьмой, это верно, но при этом были готовы на любое самопожертвование. Они были религиозны, но на свой манер: они молились о вырождении всего сущего, их целью был мировой хаос, на котором, словно на разбитой лире, играли бы их могущественные умы, их богом была квинтэссенция зла, Ариман, вселенская бездна.

Дом продолжал жить своей обычной жизнью, однако казалось, что теперь он населен лунатиками. Ей-же-ей, порою я чувствовала, что все мы, за исключением Анры, лишь персонажи сновидений в пустых глазах старика, актеры в поставленном им кошмаре, где люди изображают зверей, звери – червей, черви – слизь.

Каждое утро я выходила на свою обычную прогулку по Тиру, я смеялась и болтала, как прежде, но во мне была пустота – я знала, что уже не более свободна, чем если бы была прикована к дому вполне реальными цепями, словно щенок на привязи, пытающийся перепрыгнуть через садовую стену. И, только оказываясь на самом краю сферы влияния своих хозяев, я пыталась сопротивляться им, и то пассивно, – так, однажды я тайком дала Хлое оберег, поскольку мне показалось, что они собираются произвести над ней такие же опыты, какие произвели над Фриной. И с каждым днем сфера их влияния расширялась – они давно уже ушли бы из дома, не будь Анра прикован к нему.

Теперь они посвятили свои труды тому, чтобы разорвать эти узы. Мне не сказали, как они собираются это сделать, но вскоре я поняла, что тут отведена роль и мне.

Меня укладывали на постель, направляли мне в глаза слепящие лучи, и Анра принимался читать нараспев молитвы, пока я не засыпала. Пробуждаясь спустя несколько часов, а порой и дней, я обнаруживала, что тем временем занималась своими делами как обычно, мое тело рабски подчинялось командам Анры. Порою Анра надевал на лицо тонкую кожаную маску, так что мог видеть мир – если вообще мог – только моими глазами. Вместе с ощущением единства с братом рос и мой страх перед ним.

Потом в течение некоторого времени меня держали взаперти, это было что-то вроде варварской прелюдии к зрелости, или смерти, или к рождению, а может, к тому, и другому, и третьему вместе. Старик сказал тогда что-то вроде «не видеть солнца и не прикасаться к земле». Часами я лежала, свернувшись клубочком, в щели под кровлей или на тростниковой циновке в подвальчике. Теперь, если можно так выразиться, глаза и уши были закрыты у меня, а не у Анры. Часами я, для которой видеть и слышать значило даже больше, чем есть, созерцала лишь отрывочные картинки, проносившиеся в моем мозгу: маленький больной Анра, старик в дымной комнате, Фрина, корчащаяся лежа на животе и шипящая как змея. Но труднее всего было вынести разлуку с Анрой. Впервые в жизни я не могла видеть его лицо, слышать его голос, чувствовать, о чем он думает. Я сохла, как дерево, из которого вытянули все соки, как животное, у которого умерщвили все нервы.

Наконец настал день – или ночь, не знаю, что это было, – когда старик снял маску с моего лица. Рядом со мной чуть брезжил какой-то свет, но мои привыкшие к темноте глаза различили маленький подвальчик во всех его подробностях. Три серых камня были вырыты из пола. Рядом с ними на спине лежал Анра – изможденный, бледный, едва дышавший и выглядевший так, словно вот-вот умрет…

Путники остановились перед призрачной зеленой стеной. Узкая тропа вышла на плоскую вершину горы. Впереди были лишь ровные черные скалы, через несколько ярдов терявшиеся в тумане. Всадники молча спешились и повели дрожащих лошадей в это влажное царство, которое очень походило бы на фосфоресцирующее морское дно, не будь вода здесь практически невесомой.

– При виде брата я почувствовала, как мое сердце сжалось от боли и ужаса. Я поняла, что, несмотря на то что он так тиранил и мучил меня, я люблю его больше всего на свете, люблю, как раб любит своего немощного и жестокого хозяина, который во всем зависит от него, люблю, как терзаемое тело любит повелевающий им деспотичный ум. И я почувствовала, что связана с ним еще теснее, что мы не можем жить друг без друга в буквальном смысле этого слова, как это бывает с некоторыми близнецами, которые срослись телами в один организм.

Старик сказал мне, что если я захочу, то смогу спасти брата от смерти, и велел мне поговорить с ним как обычно. И я заговорила – заговорила со страстью, рожденной многодневной разлукой. Если не считать подрагивания покрытых болезненной желтизной век, Анра лежал совершенно неподвижно, и тем не менее я чувствовала, что никогда прежде он не слушал меня так внимательно, никогда прежде не понимал так хорошо. Мне казалось, что все мои прежние разговоры с ним были слишком грубы. Я начала вспоминать и рассказывать ему разные вещи, которые забывала прежде сказать или которые казались тогда слишком неуловимыми, чтобы их можно было передать словами. Я говорила и говорила, сбивчиво, хаотично, бросаясь от местных сплетен к всемирной истории, погружаясь в мириады переживаний и ощущений, причем не всегда моих собственных.

Проходили часы, а может, даже дни. Вероятно, старик наложил на других обитателей дома какое-то заклятие, так что они уснули или оглохли, – во всяком случае, нам никто не мешал. Иногда у меня пересыхало в горле, и он давал мне попить, но я едва отваживалась сделать хоть малейшую паузу: я с ужасом видела, что брату постепенно становится все хуже и хуже, мной овладела мысль, что мой монолог – это единственная нить, на которой держится жизнь Анры, что между нашими телами образовался канал и я могу через него влить в брата свои силы и оживить его.

Глаза мои слезились, я вся тряслась как в лихорадке, голос из громкого и хриплого превратился в едва различимый шепот. Несмотря на всю свою решимость, я потеряла бы сознание, но старик время от времени подносил к моему лицу курящиеся ароматические травы, и я, вздрогнув, вновь приходила в себя.

В конце концов я уже была не в силах говорить, но облегчения не последовало: я продолжала шевелить потрескавшимися губами, а мысли мои все неслись и неслись вперед лихорадочным потоком. Я словно выдергивала из глубин своего сознания обрывки мыслей, впитывая которые Анра поддерживал свою угасающую жизнь.

Меня настойчиво преследовал один образ: умирающий Гермафродит, приближающийся к источнику Салмакиды, где ему суждено стать с нимфой одним целым.

Все дальше и дальше уходила я по словесному каналу, возникшему между нами, все ближе и ближе рисовалось передо мной смертельно бледное и нежное лицо Анры, и вот, когда в отчаянном напряжении я бросила ему свои последние силы, оно вдруг стало огромным и похожим на бежевато-зеленый утес, грозящий вот-вот раздавить меня…

Речь Ахуры пресеклась от ужаса. Трое путников остановились, глядя вперед. В густеющей мгле прямо перед ними – да так близко, что у друзей создалось ощущение, что они попали в засаду, – выросло громадное беспорядочное строение из желтовато-белого камня, через узкие окна и распахнутые двери которого лился гибельный зеленоватый свет, заставлявший фосфоресцировать туман. Фафхрду и Мышелову пришли на мысль Карнак с его обелисками, Фаросский маяк, Акрополь, Врата Иштар в Вавилоне, руины Хаттусы, Затерянный Город Аримана, грозные, призрачные башни, которые мореплаватели видят на месте Сциллы и Харибды. И в самом деле, создавалось впечатление, что архитектура необычного сооружения меняется стремительно и приобретает причудливые неземные формы, словно подчиняясь какому-то собственному фантастическому стилю. Казавшиеся сквозь туман еще более громадными, его перекрученные пандусы и шпили, словно зыбкое лицо в кошмарном сне, были устремлены вверх – туда, где должны находиться звезды.

ЗАМОК ТУМАННОЙ МГЛЫ

– То, что произошло потом, было так необычно, что я была уверена, будто после лихорадочной действительности погрузилась в освежающий и причудливый сон, – продолжала Ахура, после того как путники, стреножив лошадей, начали подниматься по широкой лестнице к распахнутой двери, которая словно издевалась над ними, приглашая то ли вломиться в нее, то ли войти потихоньку и с оглядкой. Слова девушки звучали спокойно и несли в себе такую же покорность року, как и шаги по ступеням. – Я лежала на спине подле трех камней и наблюдала, как мое тело движется по темному подвалу. Я чувствовала страшную слабость, не могла пошевелить и пальцем и вместе с тем была восхитительно свежей – сухость во рту исчезла, горло не болело. Лениво, словно во сне, я принялась изучать собственное лицо. Оно было озарено победоносной и, как мне показалось, весьма глупой улыбкой. Но по мере того как я продолжала наблюдать за ним, в мой приятный сон начал прокрадываться страх. Лицо было моим, однако на нем мелькало какое-то несвойственное мне выражение. Почувствовав, что я смотрю на него, оно презрительно скривилось, повернулось и сказало что-то старику, который невозмутимо кивнул. Я похолодела от страха. Сделав чудовищное усилие, я скосила глаза вниз и посмотрела на мое настоящее тело, что распростерлось на полу.

Это было тело Анры…

Путники вошли в дверь и оказались в громадном зале со множеством укромных уголков и ниш, однако источника зеленого света так и не увидели, разве что мглистый воздух был тут еще более зелен. В зале беспорядочно стояли каменные столы, скамьи и стулья, но прежде всего в глаза бросалась высокая арка впереди, с невероятным количеством ребер крестового свода. Фафхрд и Мышелов моментально отыскали взглядом замковый камень арки, потому что он имел весьма внушительные размеры, а также благодаря странному вырезу в его верхней части.

Тишина стояла зловещая, друзей так и подмывало схватиться за мечи. И дело было не только в том, что умолкло прельстительное стрекотание, – в замке Туманной Мглы буквально не раздавалось ни звука, если, конечно, не считать тех, что издавали учащенно бившиеся сердца путников. Зато они ощущали здесь некую сосредоточенность, которая сковывала им все чувства, словно они оказались внутри мозга некоего титана-мыслителя или как будто тут были зачарованы сами камни.

Поскольку ждать в этой тишине было так же невозможно, как заблудившимся охотникам недвижно стоять на морозе, они прошли под арку и двинулись наугад по ведущему наверх пандусу.

Ахура продолжала:

– Я лежала и бессильно наблюдала, как они готовились к уходу. Анра собирал в небольшие свертки рукописи и одежду, старик связывал вместе три покрытых засохшей известкой камня.

Возможно, в этот миг триумфа он утратил обычную осторожность. Как бы то ни было, но старик еще стоял склонившись над камнями, когда в комнату вошла мать. С криком «Что вы с ним сделали?» она бросилась подле меня на колени и стала с тревогой ощупывать мое тело. Но старику это пришлось не по вкусу. Он схватил мать за плечи и грубо отшвырнул в сторону. Она лежала, съежившись, у стены и, стуча зубами, широко раскрытыми глазами смотрела, как заключенный в моем теле Анра неуклюже поднимает связанные камни. Старик между тем взвалил меня, то есть мое новое никчемное тело, на плечо, взял несколько свертков и поднялся по короткой лестнице.

Мы пересекли внутренний дворик, усеянный срезанными розами, в котором толпились надушенные, залитые вином друзья матери; они изумленно уставились на нас, и мы вышли из дома. Стояла ночь. Нас уже ждали пятеро рабов с паланкином, куда и положил меня старик. Последним, что я успела заметить, было нарумяненное лицо матери с потеками от слез, которая выглядывала из приоткрытой двери…

Пандус вывел путников на верхний этаж, где они принялись бесцельно бродить по лабиринту комнат. Нет нужды упоминать здесь о том, что, как им казалось, они видели в темных дверных проемах и слышали за металлическими дверьми с массивными и сложнейшими запорами, конструкцию которых они и не пытались постичь. Была там страшно запущенная библиотека с высокими стеллажами: некоторые свитки в ней, казалось, курились и дымились, словно папирусы и чернила, которыми они были написаны, содержали в себе семена всесожжения; в углах библиотеки стояли штабеля запечатанных ларей из зеленого камня и стопки позеленевших от времени медных табличек. Были там и инструменты – такие, что Фафхрд даже не дал себе труда предупредить Мышелова, чтобы тот к ним не притрагивался. В другой комнате стоял жуткий звериный запах, на ее скользком полу они заметили клочья короткой и невероятно толстой черной щетины. Но единственным живым существом, которое они узрели, был безволосый зверек, выглядевший так, словно он в свое время пытался стать медвежонком, и, когда Фафхрд нагнулся, чтобы его погладить, тот, скуля, откатился в сторону. Была там дверь в три раза больше в ширину, чем в высоту, а в высоту она едва доходила человеку до колен. Было там окно, выходившее во мрак, но это не был мрак тумана или ночи, а между тем он казался бесконечным; выглянув наружу, Фафхрд разглядел идущие вверх проржавелые железные ступени. Мышелов размотал веревку на всю длину и выбросил ее конец из окна, но крюк ни за что не зацепился.

Однако самым странным и вместе с тем неуловимым впечатлением, которое оставила в путниках эта зловещая и пустая твердыня и которое усиливалось с каждой комнатой, с каждым извилистым коридором, было ощущение какого-то архитектурного несообразия. Казалось невероятным, чтобы такие опоры могли выдержать громадный вес каменных полов и потолков, и друзья были убеждены, что тут существуют какие-то контрфорсы и подпорные стенки – то ли невидимые, то ли существующие в совсем другом измерении, как если бы замок Туманной Мглы еще не полностью всплыл из некоего невообразимого, иного мира. Это ощущение усиливали и запертые двери, за которыми, казалось, не было реального пространства.

Путники двигались такими сумасшедшими проходами, что, несмотря на ориентиры, которые запечатлевались в их памяти, они совершенно потеряли чувство направления.

– Так мы никуда не придем, – в конце концов заявил Фафхрд. – Кого бы ни искали, кого бы ни ждали – старика или демона, – мы можем для этого побыть в первом зале с большой аркой.

Мышелов кивнул, они повернули назад, а Ахура добавила:

– Хуже там, по крайней мере, не будет. Клянусь Иштар, как верен был стишок старика! «Каждый покой – гнусно-склизкое чрево, каждая арка – прожорливый зев!» Я всегда вчуже боялась этого места, но никогда не думала, что найду такую запутанную берлогу с каменным мозгом и каменными когтями. Они никогда не привозили меня сюда, – продолжала свой рассказ Ахура, – и с той ночи, как я покинула дом, находясь в теле Анры, я была живым трупом, который можно где угодно оставить и куда угодно забрать. Думаю, они убили бы меня, по крайней мере настал момент, когда Анра точно сделал бы это, но его телу нужен был обитатель, да и моему телу тоже, когда он покидал его, – Анра умел возвращаться в собственное тело и передвигаться в нем, когда был неподалеку от земель Аримана. В таких случаях меня чем-то опаивали, и я, совершенно беспомощная, находилась в Затерянном Городе. Мне кажется, что в это время они что-то делали с его телом – старик говорил, что хочет сделать его неуязвимым, – потому что, возвращаясь в него, я чувствовала, что оно сделалось более пустым и каменным.

Двинувшись вниз по пандусу, Мышелов как будто услышал в этой страшной тишине что-то вроде слабых стонов ветра.

– Я привыкла к телу моего брата – ведь большую часть из семи лет, что оно пролежало в гробнице, я пребывала в нем. Через некоторое время наступил черный миг, когда страх и ужас исчезли, – я приучила себя к смерти. Впервые в жизни у моей воли, у моего холодного рассудка появилась возможность развиваться. Скованная физически, существуя почти без чувств, я стала приобретать внутреннюю силу. Я начала видеть то, чего не замечала раньше, – слабые стороны Анры.

Ведь оторваться от меня напрочь он не мог. Цепь, которой он сковал наши умы, оказалась слишком прочна. Как бы далеко он ни уходил, какие бы ни воздвигал между нами преграды, я всегда могла видеть картины в какой-то части его мозга – очень смутно, как какую-то сцену, разыгрывающуюся в конце длинного, узкого и темного коридора.

Я видела его гордыню – рану, прикрытую серебристой броней. Я наблюдала, как его честолюбие вышагивает среди звезд, словно это драгоценные камни на черном бархате в его сокровищнице. Я ощущала, как свою собственную, его удушливую ненависть к ласковым и скаредным богам – всемогущим отцам, которые скрывают сокровища мира, улыбаются нашим мольбам, хмурятся, качают головой, карают; я чувствовала его бессильную ярость к оковам времени и пространства, словно все пяди расстояний, которых он не мог видеть и по которым не мог ступить, сцеплялись в серебряные кандалы у него на руках, словно каждый миг до и после его собственной жизни был серебряным гвоздем в его распятии. Я скиталась в продуваемых ураганами залах его одиночества, где мне удавалось увидеть красоту, которую он лелеял, – смутные, заманчивые формы, которые режут душу, как нож, а однажды я набрела на узилище его любви, где было совершенно темно и не видно, что ласкают там трупы и целуют кости. Мне стали понятны его желания – ему хотелось чудесных вселенных, населенных разоблаченными богами. И я познала его похоть, из-за которой он дрожал перед видом мира, словно это была женщина, и страстно стремился познать все его секретные уголки.

Когда я изучила брата достаточно, для того чтобы начать его ненавидеть, я, по счастью, обнаружила, что моим телом он владеет не так легко и отважно, как я. Он не умел смеяться, любить и рисковать. Вместо этого он робел, всматривался, поджимал губы, отходил назад…

Когда путники уже почти спустились по пандусу, Мышелову показалось, что стон повторился и на сей раз был более громким и свистящим.

– Они со стариком приступили к новому этапу обучения и поисков, которые забрасывали их в самые разные концы света; они надеялись, в этом я уверена, добраться до царства мрака, где их могущество сделается бесконечным. Я следила, как их поиски быстро продвигаются вперед, а потом, к моему восторгу, всякий раз оканчиваются ничем. Их протянутые руки чуть-чуть не дотягивались до следующей ступеньки мрака. Им обоим чего-то не хватало. Анра ожесточился и постоянно винил старика, что у них ничего не выходит. Они стали ссориться.

Когда я поняла, что Анра потерпел окончательный крах, я начала издевательски смеяться над ним, но не вслух, а мысленно. Отсюда и до звезд – нигде ему не было спасения от моего смеха, и он был готов убить меня. Но он не решался на это, пока я находилась в его теле, а я теперь научилась ему сопротивляться.

Быть может, именно этот мой слабый мысленный смех и обратил его отчаянные думы на вас и на секрет смеха древних богов, и к тому же ему требовалась помощь магии, чтобы вернуть свое тело. Какое-то время я боялась, что он нашел новый путь к спасению – или к продвижению вперед, – но сегодня утром я с чисто жестокой радостью увидела, как вы, наплевав на посулы брата, с помощью моего смеха убили его. Теперь надо страшиться лишь старика…

Снова проходя под высокой сводчатой аркой со странно вырезанным замковым камнем, путники опять услышали свистящий стон, и на этот раз у них уже не было сомнений в его реальности, близости и в направлении, откуда он раздавался. Бросившись в темный и особенно туманный уголок зала, они увидели там внутреннее окно, расположенное вровень с полом, а в этом окне разглядели лицо, как бы лишенное тела и плававшее в тумане. Узнать его черты было невозможно, оно походило на квинтэссенцию всех старых и разочарованных лиц в мире. Бороды под ввалившимися щеками на нем не было.

Отважившись подойти поближе, путники увидели, что лицо это, похоже, не лишено тела напрочь. Они разглядели призрачные, болтающиеся в тумане обрывки не то одежды, не то плоти, пульсирующий мешок, напоминавший легкое, а также серебряные цепи с какими-то то ли крючьями, то ли когтями.

И тут единственный глаз, остававшийся на этом постыдном обрывке плоти, открылся и уставился на Ахуру, а высохшие губы сложились в карикатурное подобие улыбки.

– Как и тебя, Ахура, – проговорил обрывок тончайшим фальцетом, – он послал меня с поручением, выполнять которое мне не хотелось.

Движимые безотчетным страхом, Фафхрд, Мышелов и Ахура оглянулись, как один, через плечо и уставились в распахнутую наружную дверь, за которой клубился туман. Они смотрели так три-четыре удара сердца. Потом они услышали тихое ржание одной из лошадей. После этого все трое развернулись в сторону двери, но еще раньше кинжал, посланный недрогнувшей рукой Фафхрда, вонзился в глаз замученного существа за внутренним окном.

Так они и стояли бок о бок: Фафхрд – с дико горевшими глазами, Мышелов – напряженный, как струна, Ахура – с видом человека, который, удачно преодолев пропасть, поскользнулся на самой вершине.

В туманном дверном проеме показалась темная поджарая фигура.

– Смейся! – хриплым голосом Фафхрд скомандовал Ахуре. – Смейся! – И он принялся ее трясти.

Голова ее болталась из стороны в сторону, жилы на шее дергались, губы искривились, но из них вырывалось лишь сдавленное кваканье. Лицо девушки исказила гримаса отчаяния.

– Да, – произнес голос, который все сразу узнали, – существует время и место, где смех очень быстро тупится и так же безвреден, как меч, который сегодня утром пронзил меня.

Как обычно смертельно бледный, с маленьким кровавым пятнышком в районе сердца и размозженным лбом, в пропыленной черной одежде, перед ними стоял Анра Девадорис.

– Итак, мы вернулись к началу, – медленно проговорил он, – но теперь перед нами открывается более широкий простор.

Фафхрд попробовал что-то сказать, рассмеяться, но и слова, и смех застряли у него в горле.

– Теперь вы уже знаете кое-что обо мне и моем могуществе, как я и надеялся, – продолжал адепт. – У вас было время все взвесить и принять новое решение. Я все еще жду вашего ответа.

На этот раз Мышелов попытался заговорить и рассмеяться, но и он потерпел неудачу.

Несколько мгновений адепт разглядывал их, самоуверенно улыбаясь. Потом вдруг перевел взгляд в сторону, нахмурился и, подойдя к внутреннему окошку, присел перед ним.

Как только он повернулся к путникам спиной, Ахура, потянув Мышелова за рукав, попыталась что-то ему прошептать, но это получилось у нее не лучше, чем у глухонемой.

Адепт всхлипнул:

– Этот был моим любимчиком.

Мышелов выхватил кинжал и хотел было наброситься на адепта сзади, но Ахура оттащила его, указывая в совершенно ином направлении.

Адепт резко крутанулся на каблуках и воскликнул:

– Глупцы! Неужто у вас нет внутреннего зрения, чтобы любоваться чудесами тьмы, нет ощущения величия ужаса, нет тяги к странствиям, по сравнению с которыми любые приключения обращаются в ничто, неужто у вас ничего этого нет и поэтому вы уничтожили мое величайшее чудо, моего любимейшего оракула? Я позволил вам прийти сюда, во Мглу, надеясь, что могучая музыка и роскошные покои замка заставят вас склониться к моему мнению, – и вот награда! Завистливые, невежественные силы окружили меня, и вы теперь – моя великая рухнувшая надежда. Когда я выходил из Затерянного Города, мне были посланы зловещие предзнаменования. Идиотское белое сияние Ормузда слегка нарушило черноту небес. Ветер донес до меня старческое кудахтанье древних богов. Где-то вдалеке послышался гомон, будто гончая свора и вместе с ней этот олух Нингобль, неумеха и недоумок, взяли мой след. У меня был в запасе амулет, который мог бы им помешать, но, чтобы его нести, мне нужен был старик. А теперь они смыкают свой круг, дабы убить меня. Но во мне еще осталась сила, у меня еще остались союзники. Хотя я и обречен, есть еще те, кто связан со мной такими узами, что поднимутся по первому моему зову. Конца вы не увидите, даже если он и наступит. – Зычным и жутким голосом адепт вдруг возопил: – Отец! Отец!

Еще под сводами залы не замерло эхо, как Фафхрд бросился на адепта, размахивая своим громадным мечом.

Мышелов хотел было последовать его примеру, однако, стряхнув с себя Ахуру, сообразил наконец, куда та столь настойчиво показывает.

Это был вырез в замковом камне громадной арки.

Не раздумывая, Мышелов сорвал с плеча веревку и, пробежав по зале, бросил крюк в вырез.

Крюк зацепился с первого броска.

Мышелов, быстро перебирая руками, полез вверх.

За спиной он слышал отчаянный звон мечей, а также и другой звук – более отдаленный и мощный.

Схватившись рукой за край выреза, он подтянулся, всунул внутрь голову и плечи, потом закрепился, опершись на локоть и бедро. Через миг он свободной рукой выхватил из ножен кинжал.

Внутри вырез был выдолблен в виде чаши. Она была наполнена отвратительной зеленой жидкостью и выложена сверкающими самоцветами. На дне чаши, под слоем жидкости, лежало несколько предметов – три прямоугольных, а остальные неправильной округлой формы и ритмично пульсирующие.

Мышелов поднял кинжал, но не ударил, не смог ударить. Слишком велик был гнет всего, что нужно было осознать и вспомнить: слова Ахуры о ритуальных браках в семье ее матери; ее подозрение, что, несмотря на то что они с Анрой родились вместе, отцы у них были разные; смерть ее отца-грека (теперь Мышелов догадался, от чьих рук тот погиб); странную окаменелость, подмеченную в теле Анры рабом-целителем; операцию, которую ему сделали; почему он не умер от удара в сердце; почему его череп раскололся так легко и с таким гулким звуком; почему никогда не было заметно, как он дышит; древние легенды о чародеях, которые сделали себя неуязвимыми, спрятав собственное сердце; и прежде всего – ощущавшееся всеми глубокое сродство между Анрой и этим наполовину живым замком и черным обтесанным монолитом в Затерянном Городе…

Мышелов увидел, как Анра Девадорис, плюнув на клинок Фафхрда, подбирается к северянину все ближе и ближе, а тот отчаянно отбивает кинжалом удары его тонкого меча.

Словно пригвожденный к месту каким-то кошмаром, Мышелов беспомощно слушал ставший оглушительным звон мечей, который начал тонуть в другом звуке – чудовищной каменной поступи, которая, казалось, преследовала их все время, пока они взбирались на гору, как идущее вдогонку землетрясение…

Замок Туманной Мглы задрожал, а Мышелов все никак не мог ударить…

И тут, словно прилетев сквозь бесконечность из-за последнего предела, где скрылись древние боги, оставив мир в распоряжение младших божеств, загремел могучий, потрясающий сами звезды смех – смех над всем и даже над тем, что происходило сейчас в замке; в этом смехе крылась громадная сила, и Мышелов понял, что она – в его распоряжении.

Мощным движением руки он вонзил кинжал в жидкость и принялся кромсать покрытое каменной коркой сердце, мозг, легкие и кишки Анры Девадориса.

Жидкость вспенилась и забурлила, замок покачнулся так, что Мышелов чуть не вылетел из ниши, а хохот и каменный топот превратили залу в ад кромешный.

И вдруг, в одно мгновение, все звуки утихли, тряска прекратилась. Мышцы Мышелова отказывались ему повиноваться. Он не то съехал по веревке, не то просто упал на пол. Не сделав даже попытки подняться, он ошеломленно огляделся и увидел, как Фафхрд выдергивает меч из груди поверженного адепта, пятится назад и хватается рукой за край стола, как Ахура, тяжело отдуваясь после приступа хохота, подходит к брату, садится перед ним на корточки и кладет его размозженную голову себе на колени.

Никто не произнес ни слова. Время шло. Зеленый туман начал понемногу редеть.

И тут через высокое окно в залу влетела маленькая черная тень, Мышелов осклабился.

– Хугин! – позвал он.

Тень послушно спланировала к нему на рукав и повисла вниз головой. Мышелов отцепил от ножки летучей мыши клочок пергамента.

– Смотри-ка, Фафхрд, весточка от командующего арьергардом, – весело объявил он. – Слушай: «Похоронный привет моим посредникам Фафхрду и Серому Мышелову! С превеликим сожалением я оставил всякие надежды на вас и все же, как знак моей глубокой привязанности, рискнул отправить к вам моего милого Хугина с последней весточкой. Буде представится возможность, Хугин вернется ко мне из Мглы, а вот вам, боюсь, этого сделать не удастся. Поэтому, если перед смертью вы увидите что-нибудь интересное, а я уверен, что увидите, не откажите в любезности черкнуть мне пару строк. Не забывайте пословицу: „Сначала знание, а потом уж смерть“. Прощайте на два тысячелетия, мои милые друзья. Нингобль».

– По этому поводу неплохо бы выпить, – заметил Фафхрд и удалился во тьму.

Мышелов зевнул и потянулся, Ахура пошевелилась, запечатлела поцелуй на восковом лбу брата, подняла его невесомую голову с коленей и осторожно положила на каменный пол. Откуда-то далеко сверху послышался слабый треск.

Вскоре бодрой походкой возвратился Фафхрд с двумя кувшинами вина под мышкой.

– Друзья, – объявил он, – взошла луна, и в ее свете замок выглядит на удивление маленьким. Я полагаю, что к туману было примешано какое-то зеленое зелье, искажавшее размеры. Клянусь, нас чем-то одурманили – ведь, идя сюда, никто из нас не заметил, что перед лестницей, поставив ногу на первую ступеньку, возвышалась черная статуя, как две капли воды похожая на ту, что мы видели в Затерянном Городе.

Мышелов поднял брови:

– А если мы вернемся в Затерянный Город?

– Ну, – отозвался Фафхрд, – тогда может обнаружиться, что глупые персидские крестьяне, которые сами признались, что терпеть ее не могут, свалили статую, расколошматили на куски, а куски зарыли в землю. – Немного помолчав, он провозгласил: – Я тут принес вина, чтобы промыть глотки от этой зеленой дряни.

Мышелов улыбнулся. Он знал, что отныне Фафхрд будет упоминать об этом приключении примерно так: «В тот раз, когда нас одурманили на вершине горы».

Все трое сидели на краешке стола и передавали кувшин по кругу. Зеленый туман поредел до такой степени, что Фафхрд, забыв собственные слова насчет зелья, принялся утверждать, что это все обман зрения. Потрескивание наверху стало громче; Мышелов предположил, что все эти нечестивые свитки в библиотеке, не защищенные больше влажным туманом, начинают гореть. Как бы в подтверждение его слов, недоношенный медвежонок, о котором все начисто позабыли, неловко переваливаясь на лапах, сбежал с пандуса. На его голом тельце уже начал пробиваться вполне пристойный пушок. Фафхрд плеснул ему на морду вина и протянул звереныша Мышелову.

– Так и хочется его поцеловать, правда? – спросил он.

– Вспомни свои свинячьи шутки и целуй сам, – отозвался Мышелов.

Разговор о поцелуях навел их на мысль об Ахуре. Забыв на время о своем соперничестве, они принялись уговаривать ее, чтобы она помогла им определить, сброшено ли наконец заклятие, наложенное на них ее братом. Затем последовали нежные объятия, которые вполне это подтвердили.

– Да, кстати, – весело заметил Мышелов, – здесь мы все дела закончили, так не пора ли, Фафхрд, нам отправляться в эти твои столь полезные для здоровья северные земли, к бодрящему снежку?

Фафхрд допил первый кувшин, взялся за другой и задумчиво проговорил:

– В северные страны? А что такое эти северные страны, если не прибежище мелких царьков с заиндевелой бородой, которые ни черта не понимают в радостях жизни? Потому-то я оттуда и сбежал. И теперь вернуться назад? Клянусь вонючей рубахой Тора, только не сейчас!

Мышелов понимающе улыбнулся и глотнул из кувшина. Потом, заметив, что летучая мышь все еще висит у него на рукаве, он достал из своего кошеля камышовое перо, чернила, кусочек пергамента и под хихиканье Ахуры, которая заглядывала ему через плечо, написал:

«Привет моему брату, состарившемуся в мелких гадостях! С глубочайшим сожалением я должен сообщить о возмутительно удачном и совершенно непредвиденном спасении двух малосимпатичных типов из замка Туманной Мглы. Перед уходом они выразили намерение вернуться к некоему Нингоблю – это ведь ты Нингобль, а, хозяин? – и отрезать у него шесть из семи имеющихся глаз в качестве сувенира. Поэтому я полагаю своим долгом предупредить тебя. Поверь, я тебе друг. Один из этих типов очень высок, и временами его рев напоминает человеческую речь. Ты его знаешь? Другой ходит во всем сером и отличается невероятным умом и красотой благодаря…»

Если бы кто-нибудь из друзей посмотрел в этот миг на труп Анры Девадориса, то увидел бы, как у того слегка дрогнула нижняя челюсть. Когда же она отвисла окончательно, изо рта шмыгнула маленькая черная мышка. Похожая на медвежонка тварь, в которую ласка Фафхрда и вино вселили некоторую уверенность в себе, нетвердой походкой бросилась к мышке, и та с писком устремилась к стене. Кувшин из-под вина, брошенный Фафхрдом, разбился прямо над щелью, в которую она юркнула: Фафхрд видел – или подумал, что видел, – странное место, откуда она вылезла.

– Мышь во рту! – икнув, сообщил он. – Что за скверные привычки для такого милого молодого человека! До чего это мерзко и унизительно – считать себя адептом.

– Я вспоминаю, – заметил Мышелов, – что одна ведьма рассказывала мне об адептах. Она говорила, что, если адепт вдруг умрет, его душа переселяется в мышь. Если же, уже в качестве мыши, ему удастся убить крысу, его душа переходит в крысу. Будучи крысой, он должен убить кошку, будучи кошкой – волка, будучи волком – пантеру и будучи пантерой – человека. И только тогда он может снова двигаться к тому, чтобы стать адептом. Конечно, редко кому удается пройти весь этот круг превращений, и, кроме того, на все это требуется очень долгое время. Сама попытка убить крысу вполне достаточна для того, чтобы мышь была вполне довольна собой.

Фафхрд с серьезным видом заявил, что все это чушь, а Ахура принялась плакать, но в конце концов утешилась, решив, что роль мыши скорее заинтересует, нежели приведет в уныние такого необычного человека, как ее брат. Наконец и последний кувшин был допит. Треск наверху превратился в рев, и ярко-красное пламя разогнало последние тени. Путники стали собираться в дорогу.

Между тем мышка, или очень похожее на нее существо, высунув мордочку из щели, принялась облизывать влажные от вина обломки кувшина, испуганно поглядывая на людей, находившихся в зале, и в особенности на важного медвежонка, или кто там это был.

Мышелов сказал:

– Наш поиск закончен. Я – в Тир.

– А я – к Нингу и в Ланкмар. Или это только сон?

Мышелов пожал плечами:

– А может, Тир – это сон. Кто их там разберет.

Ахура спросила:

– А девушке с вами можно?

Сильный порыв ветра, холодного и чистого, развеял остатки Мглы. Выйдя из зала, друзья увидели над головой вечные звезды.

Мечи против колдовства

1

Шатер колдуньи

Ведьма наклонилась над жаровней. Стремящиеся вверх струи серого дыма переплетались со свисающими вниз прядями спутанных черных волос. В отсветах жаровни можно было разглядеть ее лицо, такое же темное, угловатое и грязное, как только что выкопанный клубок корней манцинеллы. Полвека обработки жаром и дымом жаровни сделали это лицо черным, морщинистым и твердым, как мингольский окорок.

Сквозь расширенные ноздри и полуоткрытый рот, в котором виднелось несколько коричневых зубов, похожих на старые пни, неравномерно ограждающие серое поле языка, она с клокотанием вдыхала и с бульканьем выдыхала дым.

Те струи дыма, которым удалось избежать ее ненасытных легких, извиваясь, пробивались к провисшему своду шатра, покоящемуся на семи ребрах, изгибающихся вниз от центрального шеста, и откладывали на древней недубленой коже свою крохотную долю смолы и сажи. Говорят, что если прокипятить такой шатер после десятков или, предпочтительно, сотен лет использования, то можно получить вонючую жидкость, вызывающую у людей странные и опасные видения.

За обвисшими стенами шатра расходились во всех направлениях темные извилистые аллеи Иллик-Винга, слишком разросшегося, грубого и шумного города восьмой и самой маленькой метрополии Земли Восьми Городов.

А наверху дрожали на холодном ветру странные звезды Невона, мира, столь похожего и непохожего на наш.

Внутри шатра два человека, одетые в варварские одежды, наблюдали за колдуньей, скорчившейся над жаровней. Тот, что был повыше, с рыжевато-белокурыми волосами, не отрывал от ведьмы мрачного, сосредоточенного взгляда. Другой, пониже и одетый во все серое, с трудом держал глаза открытыми, подавлял зевоту и морщил нос.

– Не знаю, от кого воняет хуже, от ведьмы или от жаровни, – пробормотал он. – А может, так несет от самого шатра или от этой уличной грязи, в которой мы вынуждены сидеть. Или, быть может, у ведьмы живет дух скунса? Послушай, Фафхрд, если уж нам нужно было советоваться с какой-нибудь волшебной личностью, мы могли бы разыскать Шильбу или Нингобля еще до того, как отправились из Ланкмара на север, через Внутреннее море.

– До них было не добраться, – ответил высокий быстрым шепотом. – Ш-ш, Серый Мышелов, по-моему, она впала в транс.

– Ты хочешь сказать, заснула, – неуважительно отозвался низкорослый.

Булькающее дыхание ведьмы начало больше походить на предсмертный хрип. Ее веки затрепетали, приоткрывая две белые полоски. Ветер зашевелил темные стены шатра – или, может быть, кожу трогали и теребили невидимые духи.

На низкорослого это не произвело никакого впечатления. Он сказал:

– Я не понимаю, почему мы должны советоваться с кем бы то ни было. Ведь мы же не собираемся совсем покидать Невон, как это было в нашем прошлом приключении. У нас есть бумаги – я имею в виду кусок пергамента из козлиной кожи, – и мы знаем, куда мы идем. Или, по крайней мере, ты говоришь, что знаешь.

– Ш-ш, – скомандовал высокий и добавил хрипло: – Прежде чем пуститься в какое-то великое предприятие, по обычаю требуется посоветоваться с колдуном или колдуньей.

Низкорослый, тоже перейдя на шепот, возразил:

– Тогда почему мы не могли посоветоваться с цивилизованными колдунами? С любым добропорядочным членом Ланкмарского Цеха Волшебников? У него, по крайней мере, была бы поблизости парочка обнаженных девушек, чтобы нашим глазам было на чем отдохнуть, когда они начнут слезиться от рассматривания неразборчивых иероглифов и гороскопов.

– Хорошая ведьма, близкая к земле, гораздо честнее какого-нибудь городского мошенника, вырядившегося в высокий черный колпак и усыпанную звездами мантию, – упирался высокий. – Кроме того, эта колдунья находится ближе к нашей ледяной цели и ее влияниям. А ты, со своей городской страстью к роскоши, ты превратил бы рабочую комнату волшебника в бордель!

– А почему бы и нет? – заинтересовался низкорослый. – Оба вида чар одновременно. – Затем, ткнув большим пальцем в ведьму, он добавил: – Близкая к земле, говоришь? К навозу будет гораздо ближе.

– Ш-ш, Мышелов, ты нарушишь ее транс.

– Транс?

Низкорослый еще раз тщательно осмотрел ведьму. Ее рот закрылся, и она с присвистом дышала похожим на клюв носом, кончик которого, испачканный сажей, пытался встретиться с выступающим подбородком. Откуда-то слышался слабый высокий вой, словно где-то далеко выли волки или где-то рядом были духи, а может, это был просто странный отголосок ведьминых присвистываний.

Низкорослый презрительно приподнял верхнюю губу и потряс головой. Его руки тоже слегка тряслись, но он старался скрыть это.

– Да нет, я бы сказал, что она просто накачалась до потери сознания, – рассудительно прокомментировал он. – Тебе не следовало давать ей так много опийной жвачки.

– Но в этом и заключается весь смысл транса, – запротестовал высокий. – Накачать, подхлестнуть или каким-либо другим образом выгнать сознание из тела и заставить его подняться наверх, в мистические высоты, чтобы с их вершин обозревать земли прошлого и будущего, а возможно, и другого мира.

– Хотел бы я, чтобы те горы, которые будут перед нами, были просто мистическими, – пробормотал низкорослый. – Послушай, Фафхрд, я готов сидеть здесь на корточках всю ночь – или по крайней мере в течение еще пятидесяти тошнотворных вдохов или двухсот занудных ударов сердца, – чтобы удовлетворить твою прихоть. Однако не пришло ли тебе в голову, что в этом шатре может быть опасно? И я не имею в виду только духов. В Иллик-Винге хватает проходимцев помимо нас, и некоторые из них, возможно, интересуются тем же, чем и мы, и с превеликим удовольствием бы нас прикончили. А мы здесь, в этой наглухо закрытой кожаной хижине, так же уязвимы, как олень на фоне неба – или подсадная утка.

Как раз в этот момент вернулся ветер и снова начал щупать и теребить стены, причем послышалось поскребывание, которое могли издавать не только кончики раскачиваемых ветром ветвей, но и царапающие кожу длинные ногти покойников. Кроме того, откуда-то доносились слабое ворчание и вой, а с ними – крадущиеся шаги. Оба искателя приключений подумали о последнем предупреждении Мышелова, посмотрели на кожаную дверь шатра, в щели которой проглядывала тьма, и проверили, легко ли выходят мечи из ножен.

В это мгновение шумное дыхание ведьмы затихло, а вместе с ним исчезли все прочие звуки. Ее глаза открылись, показывая одни белки – молочные овалы, бесконечно жуткие на темном, похожем на сплетение корней фоне угловатого лица и косматых волос. Серый кончик языка полз вокруг губ, словно большая гусеница.

Мышелов хотел было высказаться, но выставленная вперед увесистая ладонь Фафхрда с растопыренными пальцами была более весомым аргументом, чем любое «ш-ш».

Низким, но замечательно чистым, почти девичьим голосом ведьма затянула:

– Вас некой волшебной и смутною тайной

Край мира замерзший влечет не случайно…[25]

«Ключевое слово здесь – „смутная“, – подумал Мышелов. – Типичное для ведьм пустословие. Она явно знает о нас только то, что мы направляемся на север, а это она могла узнать у любого сплетника».

– На север, на север вас путь уведет

Сквозь снежную пыль и убийственный лед…

«Опять то же самое… – мысленно прокомментировал Мышелов. – Но неужели необходимо сыпать что-то на раны, пусть даже снег?! Брр!»

– Завистливоглазых соперников стая

Вам вслед устремится, за пятки хватая.

«А, неизбежное запугивание, без которого не будет полным ни одно предсказание!»

– Но пламя опасности, словно купель,

Очистит вас… Рядом желанная цель!

«А теперь, очень своевременно, счастливый конец! О боги, самая глупая проститутка из Илтхмара, читающая судьбу по руке, могла бы…»

– И вы обретете…

Что-то серебристо-серое промелькнуло перед глазами Мышелова так близко, что его очертания оказались размытыми. Не раздумывая, Мышелов нырнул назад и вырвал из ножен Скальпель.

Острый как бритва наконечник копья, проткнувший стенку шатра, словно бумагу, остановился в каких-то дюймах от головы Фафхрда и был тут же втянут обратно.

Их кожаную стенку пробил дротик. Его Мышелов отбил в сторону своим мечом.

Снаружи поднялся шквал криков. Одни вопили «Смерть чужестранцам!», другие – «Выходите, собаки, и дайте себя убить!».

Мышелов стоял лицом к кожаной двери, и его взгляд метался из стороны в сторону.

Фафхрд, который отреагировал почти так же быстро, как и Мышелов, наткнулся на слегка необычное решение стоящей перед ними запутанной тактической проблемы – проблемы людей, осажденных в крепости, стены которой и не защищают их, и не позволяют выглянуть наружу. Первым делом он прыгнул к центральному шесту шатра и сильным рывком вытащил его из земли.

Ведьма, реакция которой тоже была подсказана солидным здравым смыслом, бросилась ничком в грязь.

– Снимаемся со стоянки! – воскликнул Фафхрд. – Мышелов, прикрывай спереди и направляй меня!

С этими словами он ринулся в сторону двери, неся с собой весь шатер. Последовала быстрая серия небольших взрывов – это полопались не очень-то прочные старые ремни, привязывающие кожаные стенки к кольям. Жаровня перевернулась, рассыпая угли. Через ведьму Фафхрд перешагнул. Мышелов, бегущий впереди, широко распахнул дверную прорезь, и сразу же ему пришлось пустить в ход Скальпель, чтобы парировать удар меча из темноты. Другую руку он использовал для того, чтобы держать дверь открытой.

Атаковавший головорез был сбит с ног и, возможно, слегка потрясен тем, что на него напал шатер. Мышелов наступил на поверженного противника и, как ему показалось, услышал треск ребер, когда Фафхрд проделал ту же процедуру. Это было приятным, хотя и несколько жестоким штрихом. Затем Мышелов начал кричать:

– Сейчас поверни налево, Фафхрд! Теперь немного вправо! Слева сейчас будет аллея. Приготовься резко свернуть туда, когда я скажу. Давай!

Мышелов схватился за кожаные края двери и помог развернуть шатер, когда Фафхрд крутанулся вокруг своей оси.

Сзади раздались крики ярости и удивления, а также пронзительные вопли, – похоже, их издавала ведьма, возмущенная пропажей своего дома.

Аллея была такой узкой, что края шатра цеплялись за дома и ограды. Как только Фафхрд почувствовал под ногами неутоптанный участок грязи, он сразу же воткнул туда шест, и друзья выбежали из шатра, перегородившего аллею.

Раздававшиеся сзади крики внезапно сделались громче, когда преследователи свернули в аллею, но Фафхрд и Мышелов бежали не слишком быстро. Было несомненно, что их противники потратят значительное время на разведку и осаду пустого шатра.

Друзья вприпрыжку пробежали сквозь окраины спящего города к своему лагерю, хорошо спрятанному вне городской черты. Их ноздри втягивали холодный, бодрящий воздух, стекающий вниз, как через воронку, через самый удобный перевал в скалистой цепи гор Пляшущих Троллей и отделяющих Землю Восьми Городов от обширного плато Стылых пустошей, лежащего на севере.

– К несчастью, эту старую даму прервали как раз тогда, когда она собиралась сказать нам что-то важное, – заметил Фафхрд.

Мышелов фыркнул:

– Она уже спела свою песню, да только в итоге – ноль.

– Интересно, кто были эти грубые ребята и какие у них были мотивы? – спросил Фафхрд. – Мне показалось, что я узнал голос того пивохлёба Гнарфи, который чувствует такое отвращение к медвежьему мясу.

– Кучка подлецов, которые вели себя так же глупо, как и мы, – ответил Мышелов. – Мотивы? С таким же успехом их можно приписать овцам! Десять болванов, следующие за главарем-идиотом.

– Тем не менее, похоже, кто-то нас не любит, – высказал свое мнение Фафхрд.

– А разве это новость? – отпарировал Мышелов.

2

Звездная пристань

Ранним вечером, несколько недель спустя, серые облачные доспехи неба отлетели на юг, разбитые вдребезги и тающие, словно под ударами палицы, которую окунули в кислоту. Тот же могучий северо-восточный ветер презрительно сдул до того неприступную стену облаков на востоке, открывая мрачно-величественную гряду гор, тянущуюся с севера на юг и резко вырастающую из плато Стылых пустошей, расположенного на высоте двух лиг, – словно дракон длиной в пятьдесят лиг вздымал свою утыканную шипами спину над ледяной гробницей.

Фафхрд, не новичок в Стылых пустошах, рожденный у подножия этих гор и в детстве немало полазивший по их нижним склонам, перечислял их названия Серому Мышелову. Два друга стояли рядом на покрытом хрустящим инеем восточном краю впадины, в которой они разбили свой лагерь. Впадину эту уже затопила закатная тень, но солнце, садящееся за их спинами, еще озаряло западные склоны главных вершин, которые называл Фафхрд, – озаряло их не романтическим розовым сиянием, а скорее чистым, холодным, вырисовывающим все детали светом, так подходящим к страшной отчужденности гор.

– Посмотри как следует на первый большой подъем на севере, – говорил Фафхрд Мышелову. – Эта фаланга угрожающих небу ледяных копий с проблесками темного камня и сверкающей зелени зовется Пила. Дальше вздымается гигантский одинокий клык, словно сделанный изо льда и слоновой кости и неприступный по любым здравым оценкам, – его называют Бивнем. Еще один неприступный пик, еще более высокий, южная стена которого – отвесный обрыв, взмывающий ввысь на целую лигу и отклоняющийся наружу у острия вершины: это Белый Зуб, верный пес Великаньего плоскогорья, где погиб мой отец.

Теперь начни снова с первого снежного купола на юге цепи, – продолжал высокий человек в меховой одежде, с непокрытой головой и с волосами и бородой цвета меди, – эту гору называют Намек или Давай. Выглядит она довольно невысокой, однако люди замерзали насмерть, ночуя на ее склонах, или бывали сметены неожиданными, как каприз королевы, лавинами. Затем гораздо более обширный снежный купол, истинная королева рядом с Намеком-принцессой, полусфера чистой белизны, достаточно высокая, чтобы подпирать крышу зала, где соберутся все боги, которые когда-либо были или будут, – это Гран-Ханак, на которую первым из всех людей поднялся мой отец и покорил ее. Наш шатровый городок располагался вон там, у ее подножия. Теперь от него, я полагаю, не осталось и следа, даже и кучи мусора. Рядом с Гран-Ханаком и ближе к нам огромный столб с плоской вершиной, почти пьедестал для неба, который, как кажется, сделан из снега с зелеными прожилками, но на самом деле это все светлый, как снег, гранит, отшлифованный штормами: Обелиск Поларис. И последнее, – продолжал Фафхрд, понизив голос и схватив своего низкорослого спутника за плечо, – подними взгляд на гору, возвышающуюся между Обелиском и Белым Зубом, со снежными косами, темными скалами и снежной шапкой. Ее сверкающее подножие слегка скрыто за Обелиском, но она настолько же выше своих соседей, насколько они выше Стылых пустошей. Сейчас, когда мы на нее смотрим, она прячет за собой поднимающуюся луну. Это Звездная Пристань, цель нашего пути.

– Довольно симпатичная, высокая, стройная бородавка на этом отмороженном пятне на лике Невона, – согласился Серый Мышелов, пытаясь освободить свое плечо от хватки Фафхрда. – А теперь наконец скажи мне, приятель, почему ты в молодости не взобрался на эту Звездную Пристань и не захватил сокровище? Неужели нужно было ждать до тех пор, пока мы не нашли ключ к этому кладу в пыльной, душной, охраняемой скорпионами башне в пустыне, за четверть мира от этих гор, – и затратили полгода, чтобы добраться сюда?

Голос Фафхрда чуть дрогнул, когда он ответил:

– Мой отец никогда не поднимался на нее, почему же я должен был это делать? К тому же в клане моего отца не было легенд о сокровищах, спрятанных на вершине Звездной Пристани… хотя была уйма других легенд об этой горе, и каждая запрещала на нее подниматься. Люди называли моего отца Разрушителем Легенд и в мудрости своей пожимали плечами, когда он погиб на Белом Зубе… Честно говоря, моя память не так уж хороша теперь, Мышелов: я получил множество сотрясающих мозги ударов по голове, прежде чем научился наносить удары первым… и к тому же я был еще слишком молод, когда покинул Стылые пустоши, хотя грубые и суровые стены Обелиска были моей поставленной вертикально площадкой для игр.

Мышелов с сомнением кивнул. В тишине друзья услышали, как их привязанные пони хрумкают ломкой от инея травой, затем раздалось слабое и беззлобное рычание снежной кошки Хриссы, свернувшейся калачиком между крошечным костром и грудой багажа, – наверное, один из пони подошел к ней слишком близко. На огромной ледяной равнине, окружавшей спутников, ничто не двигалось – или почти ничто.

Мышелов опустил руку, обтянутую серой перчаткой, на самое дно своего дорожного мешка, вынул из кармашка, пришитого там, небольшой прямоугольный кусок пергамента и начал читать, скорее по памяти, чем глядя на строки:

Кто на Звездную Пристань, на Лунное Древо взойдет

(Путь незримых преград мимо змея и гнома не прост!),

Ключ к богатству превыше сокровищ царей обретет —

Сердце Света, а с ним заодно и кошель, полный звезд.

Фафхрд мечтательно сказал:

– Говорят, что боги когда-то жили и держали свои кузницы на Звездной Пристани. Оттуда, из бушующего моря огня и рассыпающихся дождем искр, они запустили в небо звезды: поэтому гора так и называется. Говорят, что алмазы, рубины, изумруды – все самые дорогие камни – это маленькие модели звезд, которые боги сделали и потом беззаботно разбросали по всему свету, когда великий труд был завершен.

– Ты никогда мне этого не рассказывал, – сказал Мышелов, взглянув на друга в упор.

Фафхрд заморгал и озадаченно нахмурился:

– Я начинаю вспоминать кое-что из моего детства.

Мышелов слабо улыбнулся, прежде чем вернуть пергамент в потаенный карман.

– Догадка, что кошель, полный звезд, может означать мешок с драгоценными камнями, – начал перечислять он, – история о том, что величайший алмаз Невона называется Сердце Света, несколько слов на пергаменте из козлиной кожи, найденном в верхней комнате закрытой и запечатанной в течение многих веков башни, стоящей посреди пустыни, – это слишком незначительные намеки, чтобы заставить двоих людей пересечь убийственные Стылые пустоши. Скажи мне, Старый Конь, может, ты просто испытал приступ ностальгии по жалким белым лугам, где родился, и поэтому сделал вид, что поверил во все это?

– Эти незначительные намеки, – сказал Фафхрд, который теперь пристально глядел в сторону Белого Зуба, – заставили и других людей пересечь весь Невон, направляясь на север. Должно быть, существуют и другие обрывки козлиной кожи, хотя почему они все обнаружены в одно и то же время, я понять не могу.

– Мы оставили всех этих ребят позади, в Иллик-Винге или даже в Ланкмаре, еще до того, как поднялись на горы Пляшущих Троллей, – с полной уверенностью заявил Мышелов. – Слабаки, и не более того. Унюхали добычу, но побоялись трудностей.

Фафхрд слегка покачал головой и указал вдаль. Между ними и Белым Зубом поднималась тончайшая ниточка черного дыма.

– Разве Гнарфи и Кранарх показались тебе слабаками – если назвать только двоих из претендентов? – спросил он, когда Мышелов наконец заметил дым и кивнул.

– Может быть, – мрачно согласился Мышелов. – Но разве в этих пустошах нет обыкновенных путешественников? Правда, мы не встречали ни души от самого Мингола…

Фафхрд задумчиво сказал:

– Это может быть лагерь ледовых гномов… хотя они редко покидают свои пещеры, кроме как в разгар лета, а это было уже месяц назад… – Он внезапно замолчал, озадаченно хмуря брови. – Интересно, откуда я это знаю?

– Еще одно воспоминание времен детства, всплывающее на поверхность черного котла? – высказал догадку Мышелов.

Фафхрд с сомнением пожал плечами.

– Значит, остаются Кранарх и Гнарфи, – заключил Мышелов. – Я готов признать, что этих слабаками не назовешь. Возможно, нам следовало завязать с ними драку в Иллик-Винге, – предложил он. – Или, может, даже сейчас… быстрый ночной переход… внезапный налет…

Фафхрд покачал головой.

– Мы сейчас скалолазы, а не убийцы, – сказал он. – Человек должен быть целиком и полностью скалолазом, чтобы бросить вызов Звездной Пристани.

Он снова указал Мышелову на самую высокую гору.

– Давай лучше изучим ее западную стену, пока еще достаточно светло. Начнем с подножия, – сказал он. – Эта сверкающая юбка, ниспадающая с ее заснеженных бедер, которые поднимаются почти на такую же высоту, что и Обелиск Поларис, – это Белый Водопад, где не смог бы выжить ни один человек. Теперь выше, к ее голове. Под плоской, надетой набекрень снежной шапкой свисают два огромных разбухших снежных локона, по которым почти непрерывно струятся лавины, словно она расчесывает их день и ночь, – их называют Косами. Между ними – широкая Лестница из темного камня, отмеченная в трех местах полосами уступов. Самая высокая из этих полос – это Лик. Видишь более темные уступы, отмечающие глаза и губы? Средняя полоса называется Гнёзда, самая нижняя – на уровне широкой вершины Обелиска – Норы.

– А чьи это гнезда и норы? – поинтересовался Мышелов.

– Никто не может ответить, потому что никто не поднимался по Лестнице, – ответил Фафхрд. – Ну а теперь наша дорога наверх – очень простая. Мы поднимемся на Обелиск Поларис – гору, которой можно верить, если такие вообще бывают, – затем перейдем по провисающей снежной седловине (это самая опасная часть нашего восхождения!) на Звездную Пристань и поднимемся по Лестнице на ее вершину.

– А как мы будем подниматься по Лестнице в длинных пустых промежутках между уступами? – спросил Мышелов с неким подобием детской невинности в голосе. – Разумеется, если обитатели гнезд и нор признают действительными наши верительные грамоты и позволят нам сделать попытку.

Фафхрд пожал плечами:

– Какой-нибудь путь будет, все-таки скала – это скала.

– А почему на Лестнице нет снега?

– Она слишком крутая.

– Предположим, что мы все-таки добрались до верха, – сказал в заключение Мышелов, – и как мы тогда перевалим наши избитые до синевы и черноты и превратившиеся в скелеты тела через край снежной шапки, которую Звездная Пристань загнула вниз самым элегантным образом?

– Там где-то есть треугольная дыра, которая называется Игольное Ушко, – небрежно ответил Фафхрд. – По крайней мере, я такое слышал. Но не беспокойся, Мышелов, мы ее найдем.

– Конечно найдем, – согласился Мышелов с легкомысленной уверенностью, которая на первый взгляд казалась искренней, – мы, скачущие и скользящие по дрожащим снежным мостам и танцующие фантастические танцы на отвесных стенах, даже не прикасаясь рукой к граниту. Напомни мне, чтобы я взял ножик подлиннее и вырезал наши инициалы на небе, когда мы будем праздновать завершение этого небольшого прогулочного подъема. – Его взгляд чуть уклонился к северу. Уже другим голосом он продолжал: – А вот темная северная стена Звездной Пристани – она, конечно же, выглядит достаточно крутой, но на ней нет снега вплоть до самой вершины. Почему бы нам не пойти там? Ведь скала, как ты сам сказал с такой неопровержимой глубиной мышления, – это скала.

Фафхрд рассмеялся беззлобно:

– Мышелов, ты различаешь на фоне темнеющего неба эту длинную белую ленту, стекающую, извиваясь, на юг с вершины Звездной Пристани? Да, а пониже – более узкая лента, ее ты видишь? Эта вторая лента проходит сквозь Игольное Ушко! Так вот, эти ленты, свисающие с шапки Звездной Пристани, называются Большой и Малый Вымпелы. Это мелкий снег, сметенный с вершины северо-восточным ветром, который дует по меньшей мере семь дней из восьми и никогда не поддается предсказаниям. Этот ветер сорвет самого сильного скалолаза с северной стены так же легко, как ты или я могли бы сдуть одуванчик со стебля. Само тело Звездной Пристани защищает Лестницу от этого ветра.

– Неужели ветер никогда не меняет направления и не атакует Лестницу? – беспечно спросил Мышелов.

– Довольно редко, – успокоил его Фафхрд.

– О, великолепно, – отозвался Мышелов с совершенно подавляющей искренностью и хотел было вернуться к костру, но как раз в этот момент темнота начала быстро подниматься на Великанье плоскогорье – солнце окончательно нырнуло за горизонт далеко на западе, – и человек в сером остался поглазеть на величественное зрелище.

Казалось, что кто-то натягивает снизу вверх черное покрывало. Сначала скрылась мерцающая полоса Белого Водопада, затем Норы на Лестнице и затем Гнёзда. Потом все остальные пики исчезли, даже сверкающие жестокие вершины Бивня и Белого Зуба, даже зеленовато-белая крыша Обелиска. Теперь на виду оставались только снежная шапка Звездной Пристани и под ней – Лик между серебристыми Косами. Какой-то миг карнизы, называемые Глазами, сверкали, или, по крайней мере, так казалось. Затем наступила ночь.

Однако вокруг все еще было разлито бледное свечение. Стояла глубокая тишина, и воздух был абсолютно неподвижным. Стылые пустоши, казалось, простирались к северу, западу и югу в бесконечность.

И в этой протяженной тишине что-то скользнуло, раздался звук, подобный слабому шуршанию огромного паруса в умеренном бризе. Фафхрд и Мышелов начали озираться по сторонам. Ничего. Позади маленького костра Хрисса, снежная кошка, шипя, вскочила на лапы. Затем звук, каким бы ни было его происхождение, замер вдали.

Очень тихо Фафхрд начал:

– Существует легенда… – Длинная пауза. Затем он внезапно встряхнул головой и сказал более естественным голосом: – Воспоминание ускользает от меня, Мышелов. Все извилины моего мозга не могут удержать его. Давай еще раз обойдем лагерь и ляжем спать.

* * *

Мышелов очнулся от первого сна так тихо, что не проснулась даже Хрисса, прижавшаяся спиной к его боку – от коленей до груди – с той стороны, где был костер.

В небе, только что появившись из-за Звездной Пристани, висел молодой месяц, поистине достойный плод Древа Луны. Его свет сверкал на южной Косе. «Странно, – подумал Мышелов, – какой маленькой была луна и какой большой – Звездная Пристань, силуэт которой вырисовывался на фоне бледного в лунном свете неба».

Затем, сразу же под плоской вершиной шапки Звездной Пристани, он увидел яркий бледно-голубой мерцающий огонек. Мышелов вспомнил, что Ашша, бледно-голубая и самая яркая из звезд Невона, должна была этой ночью находиться неподалеку от луны, и подумал, уж не видит ли он ее, благодаря редкостной удаче, сквозь Игольное Ушко, что доказывало бы существование этого последнего. Он подумал также о том, какой большой сапфир или голубой алмаз – возможно, Сердце Света? – был моделью, изготовленной богами для Ашши. И при этом он сонно посмеивался над собой за то, что его заинтересовал такой глупый, но прелестный миф. А потом, принимая этот миф полностью, он спросил себя, оставили ли боги хоть одну из своих настоящих звезд незапущенной, на Звездной Пристани. Потом Ашша, если это была она, мигнула и исчезла.

Мышелов чувствовал себя очень уютно в своем плаще, подбитом овчиной и теперь зашнурованном в виде спального мешка при помощи ремней и роговых крючков, нашитых на края. Он долго и мечтательно смотрел на Звездную Пристань, пока месяц не оторвался от нее и голубая драгоценность не засверкала на вершине и тоже не оторвалась от нее – теперь уже точно Ашша. Уже без всякого страха Мышелов попытался понять, что вызвало похожее на ветер движение, которое он и Фафхрд слышали в неподвижном воздухе, – возможно, просто длинный язык бури, лизнувший землю. Если буря будет продолжаться, они, поднимаясь, попадут прямо в нее.

Хрисса потянулась во сне. Фафхрд, завернутый в свой зашнурованный ремнями, набитый гагачьим пухом плащ, сонно проворчал что-то низким голосом.

Мышелов уронил взгляд на призрачное пламя угасающего костра и тоже попытался уснуть. Язычки пламени рисовали девичьи тела, потом девичьи лица. Затем призрачное, бледное, с зеленоватым оттенком девичье лицо – возможно, продолжение видений, как вначале подумал он, – появилось позади костра, пристально глядя на Мышелова сильно сощуренными глазами поверх огня. Лицо становилось более отчетливым по мере того, как Мышелов глядел на него, но у лица не было ни малейшего намека на тело или волосы – оно висело в темноте, как маска.

И все же лик был таинственно прекрасным: узкий подбородок, высокие скулы, маленький рот с чуть выпяченными губами цвета темного вина, прямой нос, переходящий без всякой впадинки в широкий, чуть низковатый лоб, – и затем загадка этих глаз, скрытых припухлыми веками и, казалось, подглядывавших за Мышеловом сквозь темные, как вино, ресницы. И все, кроме губ и ресниц, было очень бледного зеленоватого цвета, будто из нефрита.

Мышелов не издал ни звука и не пошевелил ни одним мускулом лишь потому, что лицо показалось ему очень красивым, – так любой мужчина может надеяться, что никогда не кончится тот миг, когда его обнаженная возлюбленная, подсознательно или подчиняясь тайному побуждению, принимает особенно чарующую позу.

К тому же в хмурых Стылых пустошах каждый человек лелеет иллюзии, даже если и признает их таковыми с полной уверенностью.

Внезапно призрачные глаза широко раскрылись, показывая, что за ними была только пустота, как если бы лицо было маской. Тут Мышелов все-таки вздрогнул, но все еще не так сильно, чтобы разбудить Хриссу.

Затем глаза закрылись, губы выпятились вперед, словно в насмешливом приглашении; лицо начало быстро растворяться. Сначала исчезла правая сторона, затем левая, потом середина и последними – темные губы и глаза. Мышелову на мгновение почудился запах, похожий на винный, и потом все исчезло.

Он подумал было о том, чтобы разбудить Фафхрда, и чуть не рассмеялся при мысли о возможной реакции своего приятеля. Он спросил себя, было ли это лицо знаком, поданным богами; или посланием какого-нибудь черного мага, обитающего в замке на Звездной Пристани; или, может быть, самой душой Звездной Пристани – хотя тогда где она оставила свои мерцающие косы и шапку, – или только шальным творением его собственного, весьма хитроумного мозга, возбужденного сексуальными лишениями, а сегодня еще и прекрасными, хотя и дьявольски опасными горами. Довольно быстро Мышелов остановился на последнем объяснении и погрузился в сон.

* * *

Два вечера спустя, в тот же самый час, Фафхрд и Серый Мышелов стояли в броске ножа от западной стены Обелиска и строили пирамиду из обломков светлых зеленоватых камней, падавших сюда в течение тысячелетий. Среди этого скудно набросанного щебня попадались овечьи и козьи кости, многие из которых были переломаны.

Как и прежде, воздух был неподвижным, но очень холодным, пустоши безлюдны, заходящее солнце ярко сияло на горных склонах.

С этого наиближайшего тактического пункта Обелиск Поларис смотрелся как пирамида, которая, казалось, уходила, сужаясь, в бесконечность. Камень, из которого состоял Обелиск, оказался на поверку обнадеживающе прочным, твердым, как алмаз, но по крайней мере на нижних склонах было полно трещин и выбоин, которые могли служить опорой для рук и для ног.

Гран-Ханак и Намек, находящиеся к югу, были сейчас скрыты. На севере возвышался чудовищный Белый Зуб, желтовато-белый в солнечном свете, словно готовый прорвать дыру в сереющем небе. «Место гибели отца Фафхрда», – вспомнил Мышелов.

От Звездной Пристани виднелись только темное подножие выщербленной ветром северной стены и северная оконечность смертоносного Белого Водопада. Все остальное скрывал Обелиск Поларис.

Все, кроме одного штриха: прямо над головами друзей призрачный Большой Вымпел, словно исходящий теперь из Обелиска, струился на юго-запад.

Позади работающих Фафхрда и Серого Мышелова поднимался дразнящий запах двух жарящихся на огне снежных кроликов. Хрисса, сидящая перед костром, медленно, с наслаждением срывала мясо с тушки пойманного ею третьего. Видом и размером снежная кошка напоминала гепарда, но с длинным клочковатым белым мехом. Мышелов купил ее у бродячего мингольского охотника, встреченного на севере, сразу же за горами Пляшущих Троллей.

Позади костра пони жадно дожевывали остатки зерна, которого они не пробовали уже неделю.

Фафхрд обернул промасленным шелком свой вложенный в ножны меч Серый Прутик и уложил его внутри пирамиды, потом вытянул большую ладонь в сторону Мышелова:

– Скальпель?

– Свой меч я возьму с собой, – заявил Мышелов. Потом добавил, оправдываясь: – По сравнению с твоим мечом мой просто перышко.

– Завтра ты узнаешь, сколько весит перышко, – сказал Фафхрд, пожав плечами.

Затем он положил рядом с Серым Прутиком свой шлем, медвежью шкуру, сложенный шатер, лопатку и кирку, золотые браслеты с предплечий и запястий, перья, чернила, папирус, большой медный котелок, несколько книг и свитков. Мышелов добавил многочисленные и полупустые мешки, два охотничьих копья, лыжи, ненатянутый лук и колчан со стрелами, крохотные горшочки с масляной краской, куски пергамента и всю сбрую для пони; многие из этих предметов были завернуты для предохранения от влаги подобно Серому Прутику.

Затем двое приятелей, аппетит которых разгорелся от аромата жаркого, быстро уложили два верхних ряда камней, завершив пирамиду.

В тот момент, когда они повернулись туда, где их ждал ужин, и оказались лицом к плоскому, с неровно позолоченными краями западному горизонту, в тишине снова послышался звук, похожий на шорох паруса или тростника. На этот раз он был слабее, но друзья услышали его дважды: один раз по направлению к северу и, почти одновременно, на юге…

И снова они быстро огляделись, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь, однако нигде ничего не было видно, если не считать – снова Фафхрд заметил это первым – ниточки черного дыма совсем рядом с Белым Зубом. Та точка на леднике, откуда поднимался дым, находилась между Зубом и Звездной Пристанью.

– Гнарфи и Кранарх, если это они, выбрали для своего восхождения скалистую северную стену, – заметил Мышелов.

– И она станет их погибелью, – предсказал Фафхрд, ткнув поднятым большим пальцем в сторону Вымпела.

Мышелов кивнул, но явно с меньшей уверенностью, а затем спросил:

– Фафхрд, что это все-таки был за звук? Ты ведь жил здесь.

Фафхрд нахмурился и прикрыл глаза.

– Какие-то легенды об огромных птицах… – вопросительно пробормотал он, – или о больших рыбах – нет, это не может быть правдой.

– Котелок памяти все еще кипит, только вот закоптился? – спросил Мышелов.

Фафхрд кивнул.

Прежде чем оставить пирамиду, северянин положил рядом с ней кусок соли.

– Это, – сказал он, – вместе с затянутым льдом озером и травой, которую мы только что прошли, должно удержать здесь пони на неделю. Если мы не вернемся, ну что ж, по крайней мере мы показали им путь отсюда до Иллик-Винга.

Хрисса подняла свою довольную морду от окровавленного лакомства, словно хотела сказать: «Обо мне и моем пропитании можно не беспокоиться».

* * *

И снова Мышелов проснулся, едва только сон попытался крепко схватить его в объятия, проснулся на этот раз радостно, как человек, который припомнил, что у него назначено свидание. И снова, хотя теперь ему не пришлось предварительно созерцать звезды или смотреть на огонь, живая маска встретила его взгляд сквозь угасающее пламя: все та же игра мимическая, те же черты – маленький рот, нос и лоб, составляющие одну прямую линию, – если не считать того, что этой ночью лицо было бледным, как слоновая кость, с зеленоватыми губами, веками и ресницами.

Мышелов был в немалой степени потрясен, потому что прошлую ночь он не смыкал глаз, ожидая появления призрачного девичьего лица – и даже пытаясь вызвать его, – пока растущий месяц не поднялся на три ладони над Звездной Пристанью… без какого бы то ни было успеха. Разумом Мышелов с самого начала понимал, что это лицо было галлюцинацией, однако чувства настаивали на обратном – что вызвало смятение души и бессонницу на целую четверть ночи.

А днем он тайно сверился с последним из четырех коротких четверостиший на клочке пергамента, лежащем в самом глубоком кармане дорожного мешка:

Ведь тому, кто пробьется в обитель Владыки Снегов,

Сыновьям двух его дочерей стать отцом суждено.

Хоть придется ему встретить страшных и лютых врагов,

Но зато до скончанья веков род продлить свой дано.

Вчера это звучало довольно многообещающе, по крайней мере та часть – насчет дочерей и отцовства, однако сегодня, не выспавшись, Мышелов посчитал все явным издевательством.

Но теперь живая маска снова была здесь и снова проделывала все те же дразнящие штучки, в том числе и вызывающий дрожь, однако странным образом волнующий фокус: веки широко раскрывались и показывали не глаза, а этакую изнанку их, темную, как ночь вокруг. Мышелов был очарован, хотя и не без трепета. Однако не в пример прошлому разу голова его была вполне ясной, и он пытался определить степень реальности маски, моргая, щурясь и бесшумно ворочая головой внутри капюшона, что никак не влияло на гостью. Затем он тихо развязал ремень, стягивающий верхние крючки плаща, – Хрисса сегодня спала рядом с Фафхрдом, – медленно протянул руку, поднял камешек и щелчком запустил его через бледные языки пламени в точку чуть пониже маски.

Хотя Мышелов знал, что позади костра не было ничего, кроме разбросанного щебня и звеняще-твердой земли, он не услышал даже самого слабого удара камня обо что бы то ни было. С таким же успехом он мог забросить его в космическое пространство.

И почти в тот же самый миг маска дразняще усмехнулась.

Мышелов очень быстро выскользнул из плаща и вскочил на ноги.

Но еще быстрее маска растворилась в воздухе – на этот раз одним быстрым мазком от лба до подбородка.

Мышелов почти фехтовальным выпадом метнулся на другую сторону костра к тому месту, где, как казалось, висела маска, и стал внимательно оглядываться по сторонам. Ничего – кроме мимолетного винного запаха. Мышелов пошевелил угли в костре и снова осмотрелся. Опять ничего. Не считая того, что Хрисса, лежащая рядом с Фафхрдом, проснулась, ощетинила усы и серьезно, возможно даже с укором, уставилась на Мышелова, который начал ощущать себя изрядным болваном. Он вопрошал себя, не играют ли его разум и желания в какую-то глупую игру друг против друга.

Затем он наступил на что-то. Сначала Мышелов подумал, что это его камешек, но, подняв его, увидел, что это был крошечный горшочек. Это мог быть один из его собственных горшочков с красками, но он был слишком маленьким, чуть больше фаланги большого пальца, и сделан не из выдолбленного камня, а из чего-то похожего на слоновую или какую-либо другую кость.

Мышелов стал на колени у костра и заглянул в горшочек, затем опустил в него мизинец и осторожно тронул довольно густую мазь, находившуюся внутри. Вытащенный палец приобрел цвет слоновой кости. От мази пахло маслом, а не вином.

Мышелов некоторое время размышлял, сидя у костра. Затем, взглянув на Хриссу, которая снова пригладила усы и закрыла глаза, и на тихо похрапывающего Фафхрда, он вернулся к своему плащу и к прерванному сну.

Он ни словом не обмолвился Фафхрду о своей прежней встрече с живой маской. Поверхностно это можно было объяснить тем, что Фафхрд высмеял бы подобную чушь о лицах, возникающих из дыма; более глубоко в подсознании отыскалось бы то объяснение, которое удерживает любого мужчину от упоминания о новой хорошенькой девушке даже в разговоре со своим лучшим другом.

Так что, возможно, то же самое чувство не позволило Фафхрду на следующее утро рассказать своему лучшему другу, что с ним случилось позже этой же ночью. Фафхрду снилось, что он пытается в полной темноте на ощупь определить точные очертания лица какой-то девушки, в то время как ее тонкие руки ласкают тело северянина. У нее был округлый лоб, глаза с очень длинными ресницами, вмятинка между носом и лбом, круглые и крепкие, как яблоки, щеки, дерзкий вздернутый нос – он казался дерзким даже на ощупь! – и широкий рот, на котором большие осторожные пальцы Фафхрда могли явственно ощутить улыбку.

Он проснулся, чтобы увидеть глазеющую на него луну, висящую наискосок, к югу. Она серебрила нескончаемую стену Обелиска, превращая выступы скал в черные полосы теней. Фафхрд проснулся также, чтобы ощутить острое разочарование. Сон был только сном. Затем он мог бы поклясться, что почувствовал, как кончики пальцев мимолетно скользнули по его лицу, и услышал слабый серебристый смешок, который быстро затих вдали. Фафхрд сел, как мумия, в своем зашнурованном плаще и огляделся вокруг. Костер превратился в несколько красных глаз-угольков, но лунный свет был ярким, и в этом свете он не увидел абсолютно ничего.

Хрисса укоризненно зарычала на северянина, потому что он глупо нарушил ее сон. Фафхрд выругал себя за то, что принял сновидение за реальность. Он выругал лишенные девушек, порождающие видения о девушках Стылые пустоши. Усиливавшийся ночной холод заползал под одежду. Фафхрд сказал себе, что ему следовало бы крепко спать, как лежащий вон там мудрый Мышелов, и набираться сил для завтрашних великих дел. Он снова улегся и через некоторое время погрузился в сон.

* * *

На следующее утро Мышелов и Фафхрд проснулись при первых признаках серого рассвета – луна на западе была все еще яркой, как снежный ком, – быстро позавтракали и теперь стояли лицом к Обелиску в обжигающем морозом воздухе. Девушки были забыты, и все мужество друзей было нацелено только на гору.

Фафхрд был в высоких зашнурованных ботинках с только что заточенными толстыми гвоздями на подошвах и в куртке из волчьей шкуры, сшитой мехом внутрь, но сейчас расстегнутой от горла до пояса. Его предплечья и голени были обнажены. Короткие, по запястье, перчатки из сыромятной кожи закрывали кисти рук. Совсем небольшой узелок, завернутый в плащ, висел у него за плечами, и к нему был привязан большой моток черной конопляной веревки. На прочном, ничем не украшенном поясе прицепленный справа топор в чехле уравновешивал висящие с другой стороны кинжал, маленький мех для воды и мешок с железными шипами, у которых вместо шляпок были кольца.

Вокруг лица Мышелова был плотно затянут капюшон из козьей шкуры, а его тело было защищено туникой, сшитой из трех слоев серого шелка. Его перчатки были длиннее, чем у Фафхрда, и подбиты мехом. На меху были и тонкие башмаки, подошва которых была сделана из морщинистой кожи бегемота. На поясе – кинжал Кошачий Коготь и мех с водой уравновешивались мечом Скальпелем, ножны которого были свободно привязаны к бедру. А на завернутом в плащ узелке был закреплен странно толстый короткий черный бамбуковый прут, на одном конце которого торчал шип, а на другом – шип и большой крючок, примерно такой, как на посохе пастуха.

Оба были сильно загорелыми и мускулисто-худощавыми, закаленными горами Пляшущих Троллей и Стылыми пустошами. Их грудные клетки были шире обычного после недель существования в разреженном воздухе плато.

Не было нужды выискивать наиболее привлекательный маршрут для восхождения – Фафхрд уже сделал это вчера, когда они приближались к Обелиску.

Пони опять щипали траву; один их них обнаружил комок соли и теперь лизал его своим толстым языком. Мышелов оглянулся вокруг, ища Хриссу, чтобы потрепать ее на прощание, но снежная кошка, насторожив уши, вынюхивала чей-то след поодаль от лагеря.

– Она прощается по-кошачьи, – сказал Фафхрд. – Прекрасно.

Небеса и ледник рядом с Белым Зубом приняли слабый розоватый оттенок. Скользнув взглядом по равнине в направлении этого пика, Мышелов резко втянул в грудь воздух и сильно сощурился; Фафхрд пристально глядел в ту же сторону, защищая глаза ладонью как козырьком.

– Какие-то коричневатые фигуры, – сказал Мышелов наконец. – Насколько я помню, Кранарх и Гнарфи всегда одевались в коричневую кожу. Но, мне кажется, их больше, чем двое.

– По-моему, их четверо, – заметил Фафхрд. – И двое из них странно косматые, – наверное, одеты в бурые шкуры. И все четверо поднимаются от ледника вверх по скальной стене.

– Где ветер их… – начал Мышелов, потом взглянул вверх.

Фафхрд сделал то же самое.

Большой Вымпел исчез.

– Ты сказал, что иногда… – заговорил Мышелов.

– Забудь о ветре и об этих двоих с их косматым подкреплением, – резко оборвал его Фафхрд.

Он снова обернулся к Обелиску.

Мышелов сделал то же самое. Сощурившись и сильно откинув голову, он оглядел зеленовато-белый склон и сказал:

– Сегодня утром он кажется более крутым, чем та северная стена, и довольно-таки высоким.

– Пф! – с насмешкой отозвался Фафхрд. – В детстве я поднимался на него перед завтраком. Очень часто. – Он поднял вверх обтянутую перчаткой из сыромятной кожи правую руку, сжав ее в кулак, словно в ней был маршальский жезл, и воскликнул: – Идем!

С этими словами он шагнул вперед и, не останавливаясь, пошел вверх по неровному склону – или, по крайней мере, так показалось, потому что хотя северянин и помогал себе руками, но отклонял туловище далеко от скалы, как и подобает хорошему скалолазу.

Мышелов шел за Фафхрдом след в след, чуть шире расставляя ноги и пригибаясь чуть ближе к скале.

* * *

Время уже близилось к полудню. У Мышелова болело и ныло все тело. Дорожный мешок давил так, будто на спине сидел толстенный мужик; Скальпель, как весьма упитанный мальчуган, цеплялся за пояс. И уже раз пять закладывало уши.

Над самой головой Мышелова ботинки Фафхрда топотали о выступы скал в неколеблемом механическом ритме, который Мышелов начал ненавидеть. Однако он был полон решимости не отрывать взгляда от ног приятеля. Один раз Мышелов глянул вниз между своими собственными ногами и решил, что этого делать не следует.

Нет ничего хорошего в том, чтобы видеть под собой голубоватую бездну или даже серо-голубоватую.

Так что Мышелов был застигнут врасплох, когда рядом с ним, обгоняя его скачками, промелькнула белая лохматая мордочка с кровавой ношей в зубах.

Хрисса остановилась на выступе рядом с Фафхрдом. Она тяжело, с присвистом, дышала; клочковатая шкура на ее впалом животе почти прижималась к позвоночнику при каждом вдохе. Она дышала лишь розоватыми ноздрями, поскольку рот был забит двумя прижатыми друг к другу снежными кроликами с болтающимися мертвыми головами.

Фафхрд взял у нее кроликов, бросил в свой мешок и плотно завязал его.

Затем он сказал, лишь самую чуточку высокопарно:

– Она доказала свою выносливость и сноровку и оплатила свой путь. Она – равная в нашей компании.

Мышелову и в голову не пришло усомниться в этом. Он решил, что теперь уже три товарища поднимаются на Обелиск Поларис. Кроме того, он был без меры благодарен Хриссе за остановку. Частично для того, чтобы продлить ее, Мышелов осторожно выдавил в ладонь немного воды из своего меха и протянул руку, чтобы Хрисса утолила жажду. Затем они с Фафхрдом тоже выпили немного воды.

* * *

Весь долгий летний день путники поднимались по западной стене жестокого, но надежного Обелиска. Фафхрд, казалось, не чувствовал усталости. Мышелов обрел второе дыхание, потерял его, да так и не нашел третье. Все его тело было налито одной сплошной свинцовой болью, которая начиналась глубоко в костях и просачивалась наружу сквозь плоть, как некий утонченный яд. Перед глазами Мышелова мельтешили реальные и вспоминаемые скальные выступы, а необходимость ни в коем случае не пропустить ни одной опоры для рук или ног казалась правилом, придуманным неким спятившим учителем. Мышелов беззвучно проклинал весь идиотский проект покорения Звездной Пристани, хихикая про себя над мыслью, что завлекательные четверостишия на пергаменте могли быть чем-то бóльшим, чем мечтами, навеянными трубкой с гашишем. Однако он не собирался сдаваться или пытаться продлить короткие передышки.

Мышелов вяло восхищался тем, как Хрисса прыгает и, изогнув спину, умещается на скальных выступах рядом с ними. Однако после полудня он заметил, что кошка прихрамывает, и увидел слабый кровавый отпечаток двух подушечек в том месте, куда она ставила лапу.

Наконец путники разбили лагерь, почти за два часа до заката, потому что им попался довольно широкий уступ, и еще потому, что начался легкий снегопад; крохотные снежинки беззвучно сыпались вниз, словно мука.

Они зажгли шарики смолы в маленькой жаровне на ножках в виде когтистых лап – Фафхрд нес ее в своем мешке – и согрели воду для чая с травами в своем единственном узком и высоком котелке. Прошло немало времени, прежде чем вода стала хотя бы чуть теплой. Мышелов отрезал Кошачьим Когтем два больших куска застывшего меда и размешал их в воде.

Уступ простирался в длину на три человеческих роста, а в ширину – на один. На отвесной стене Обелиска такое пространство казалось по меньшей мере акром.

Хрисса бессильно растянулась позади крошечного костра. Фафхрд и Мышелов съежились по обе стороны от него, закутанные в плащи и слишком усталые, чтобы смотреть по сторонам, разговаривать или даже думать.

Снег пошел немного сильнее, достаточно, чтобы скрыть из виду Стылые пустоши, расстилавшиеся далеко внизу.

После второго глотка чая Фафхрд заявил, что они поднялись по меньшей мере на две трети высоты Обелиска.

Мышелов не понимал, как Фафхрд мог узнать, сколько они прошли, ведь это было все равно что посмотреть на безбрежные воды Внешнего моря и сказать, какой путь остался позади. Самому Мышелову казалось, что они находятся точно в середине головокружительно наклоненной равнины из светлого прорезанного зелеными прожилками и припорошенного снегом гранита. Он был слишком усталым, чтобы обрисовать эту концепцию Фафхрду, однако ему удалось заставить себя сказать:

– И что, в детстве ты поднимался и спускался с Обелиска перед завтраком?

– Мы в то время завтракали довольно поздно, – осипшим голосом объяснил Фафхрд.

– Без сомнения, на пятый день после полудня, – заключил Мышелов.

Выпив весь чай, приятели согрели еще воды, положили в нее разрубленного на куски снежного кролика и продолжали нагревать, пока мясо не стало серым. Тогда они медленно сжевали его и выпили мутный бульон. Примерно в это же время Хрисса слегка заинтересовалась освежеванной тушкой другого кролика, положенной перед ее носом – рядом с жаровней, чтобы мясо не промерзло. Заинтересовалась до такой степени, что даже принялась рвать зубами тушку, медленно жевать и проглатывать.

Мышелов очень осторожно осмотрел подушечки лап снежной кошки. Они были стерты так, что кожа стала тонкой, как шелк, на них было два или три пореза, и белый мех между подушечками был покрыт темно-розовыми пятнами. Легкими, как перышко, прикосновениями Мышелов втер в подушечки немного бальзама и покачал головой. Затем он кивнул еще раз, вытащил из мешка большую иглу, катушку нарезанных тонкими полосками ремешков и небольшой свернутый кусок тонкой прочной кожи. Из кожи он вырезал кинжалом нечто напоминающее очень толстую грушу и сшил из этой заготовки башмак для Хриссы.

Когда Мышелов примерил его на заднюю лапу снежной кошки, она некоторое время не обращала на свою новую обувь внимания, а затем начала довольно мягко ее покусывать, странно поглядывая на Мышелова. Тот немного поразмыслил, затем осторожно проделал в башмаке дырки для невтягивающихся когтей снежной кошки, натянул его так, чтобы он пришелся как раз по лапе и чтобы когти полностью высовывались наружу, и привязал его бечевкой, продетой в сделанные поверху прорези.

Хрисса больше не трогала башмак. Мышелов сделал еще два, а Фафхрд присоединился к другу и скроил и сшил четвертый.

Когда Хрисса была полностью обута в открывающие когти пинетки, она обнюхала их, затем встала, несколько раз прошлась взад-вперед по уступу и наконец улеглась рядом с еще теплой жаровней, положив голову на щиколотку Мышелова.

Крохотные снежные крупинки все еще падали отвесно вниз, покрывая край карниза и медно-рыжие волосы Фафхрда. Северянин и Мышелов начали натягивать капюшоны и зашнуровывать плащи на ночь. Солнце все еще сияло сквозь снегопад, но его просачивающийся свет был белесым и не давал ни капли тепла.

Обелиск Поларис не был шумной горой – в отличие от многих, где с ледников постоянно капает вода, где грохочут каменные осыпи или потрескивают сами пласты камня от неравномерного остывания или нагрева. Тишина была абсолютной.

Мышелова так и подмывало рассказать Фафхрду о живой девичьей маске, которую он видел ночью, а в это время Фафхрд обдумывал, рассказать ли Мышелову свой собственный эротический сон.

И в этот миг вновь, без всякого предупреждения, в безмолвном воздухе послышался шелестящий звук, и друзья увидели четко очерченный падающим снегом огромный, плоский, волнообразно колышащийся силуэт.

Опускаясь, он медленно проплыл мимо приятелей, примерно в удвоенной длине копья от края уступа.

Мышелов и Фафхрд не видели ничего, кроме плоского бесснежного пространства, занимаемого странной фигурой посреди висящего в воздухе снега, и завихрений, вызванных ее полетом; она ни в коей мере не заслоняла снега позади себя. Однако друзья почувствовали, как им в лицо ударил порыв ветра. По форме это невидимое существо было больше всего похоже на манту или электрического ската ярдов четырех в длину и трех в ширину; у него даже было что-то вроде вертикального плавника и длинного хлыстообразного хвоста.

– Огромная невидимая рыба! – прошипел Мышелов, просунув руку под свой наполовину зашнурованный плащ и умудрившись вытащить одним рывком Скальпель. – Твоя башка была как нельзя более права, Фафхрд, когда ты думал, что она ошибается!

Обрисованное снегом видение, скользя, скрылось за утесом, который заканчивался уступом с южной стороны, и оттуда донесся насмешливый журчащий смех. Смеялись два голоса – альт и сопрано.

– Незримая рыба, которая смеется девичьим смехом, – просто чудовищно! – потрясенно заметил Фафхрд, засовывая в чехол свой топор, который он тоже быстро выхватил, не успев, правда, отвязать длинный ремень, крепивший топор к поясу.

После этого Фафхрд и Мышелов выбрались из своих плащей и некоторое время просидели, скорчившись, с оружием в руках, ожидая возвращения невидимого чудища. Хрисса, ощетинившись, стояла между ними. Но через некоторое время оба друга начали трястись от холода, поэтому им пришлось снова залезть в плащи и зашнуровать их; однако они все еще сжимали в руках оружие и были готовы в мгновение ока сбросить ремни, стягивающие крючки плащей. Приятели кратко обсудили только что увиденное сверхъестественное явление, и каждый из них признался теперь в своих прежних не то видениях, не то снах.

Наконец Мышелов сказал:

– Девушки могли ехать на этом невидимом существе, прижавшись к его спине, и тоже быть невидимыми! Да, но что это было за существо?

Этот вопрос затронул нечто в памяти Фафхрда. Довольно неохотно северянин сказал:

– Помню, в детстве я однажды проснулся ночью и услышал, как отец говорит матери: «…похожи на большие толстые дрожащие паруса, но те, которые нельзя увидеть…» Потом они перестали разговаривать, наверное, потому, что услышали, как я шевелюсь.

Мышелов спросил:

– А твой отец когда-нибудь говорил о том, что высоко в горах он видел девушек – во плоти, или призрачных, или ведьм, которые являются смесью двух первых, видимых или невидимых?

– Он не сказал бы об этом, даже если бы и видел, – ответил Фафхрд. – Моя мать была ужасно ревнивой женщиной и с колуном обращалась как сам дьявол.

Белизна, за которой приятели внимательно следили, быстро приняла темно-серый цвет. Солнце зашло. Фафхрд и Мышелов больше не различали падающий снег. Они натянули капюшоны, плотно зашнуровали плащи и прижались друг к другу у задней стены карниза. Хрисса втиснулась между ними.

* * *

Неприятности начались на следующий день с самого утра. Фафхрд и Мышелов поднялись при первых признаках света, чувствуя себя разбитыми и измученными кошмарными снами, и с трудом размяли сведенные судорогой тела, пока их утренний рацион, состоящий из крепкого чая, размельченного мяса и снега, нагревался в том же котелке и превращался в чуть теплую ароматную кашицу. Хрисса сгрызла размороженные кости снежного кролика и приняла от Мышелова немного медвежьего сала и воды.

Снегопад за ночь прекратился, но каждая ступенька и выступ Обелиска были припорошены снегом, а под ним был лед – выпавший ранее снег, растаявший на камнях, согретых вчерашним скудным послеполуденным теплом, и быстро замерзший снова.

Итак, Фафхрд и Мышелов привязались друг к другу веревкой, и Мышелов быстро соорудил сбрую для Хриссы, прорезав две дыры на длинной стороне прямоугольника кожи. Хрисса слегка запротестовала, когда Мышелов просунул ее передние лапы в дыры и сшил удобно обхватившие концы прямоугольника у кошки на спине. Но когда он привязал к сбруе, там, где были стежки, конец черной конопляной веревки Фафхрда, Хрисса просто улеглась на карниз, на место, нагретое жаровней, словно хотела сказать: «На этот унизительный поводок я никогда не соглашусь, как бы к нему ни относились люди».

Однако когда Фафхрд медленно полез вверх по стене, а за ним последовал Мышелов и веревка натянулась, а Хрисса взглянула на них и увидела, что друзья привязаны, как и она сама, то с надутым видом пошла за ними. Немного погодя она соскользнула с выступа – ее башмаки, как бы ловко они ни сидели на лапах, должны были казаться неудобными после ее собственных обнаженных подушечек – и качалась взад-вперед, царапая стену когтями, в течение нескольких долгих мгновений, прежде чем ей удалось снова встать на лапы. К счастью, Мышелов был в этот момент в очень устойчивом положении.

После этого Хрисса начала подниматься более охотно; несколько раз она даже обгоняла Мышелова сбоку и поворачивала к нему ухмыляющуюся морду – ухмыляющуюся довольно сардонически, как показалось Мышелову.

Подъем был чуть более крутым, чем вчера, и требование находить каждый раз абсолютно надежную опору для рук и ног было еще более настойчивым. Пальцы в перчатках должны хвататься за камень, а не за лед; шипы должны пробивать хрупкий верхний слой до самой скалы. Фафхрд привязал свой топор веревкой к правому запястью, используя обух для того, чтобы оббивать с камня предательские тонкие наросты и замерзшие извивы водяных струй.

И еще подъем был более утомительным потому, что было труднее избегать напряжения. Даже взгляд, брошенный Мышеловом на отвесную стену рядом с собой, заставлял желудок судорожно сжиматься от ужаса. Мышелов спрашивал себя, что будет, если подует ветер, и боролся с желанием плотно прижаться к утесу. В то же самое время по его лицу и груди начали стекать тонкие струйки пота, так что Мышелову пришлось откинуть назад капюшон и расстегнуться до самого пояса, чтобы одежда не промокла насквозь.

Но худшее поджидало впереди. Сначала Мышелову и Фафхрду показалось, что склон над их головами становится менее отвесным, но теперь, приближаясь к нему, друзья увидели, что примерно в семи ярдах выше скала выступает на добрых два ярда, нависая над тропой. Нижняя часть выступа была испещрена выбоинами – прекрасная опора для рук, если не считать того, что все эти углубления глядели вниз. Выступ тянулся в обе стороны, на сколько мог видеть глаз, и во многих местах выглядел еще хуже.

Найдя себе самые удобные опоры, как можно ближе к выступу и друг к другу, приятели принялись обсуждать вставшую перед ними проблему. Даже Хрисса, цепляющаяся за скалу рядом с Мышеловом, выглядела подавленной.

Фафхрд тихо сказал:

– Я теперь припоминаю, что кто-то говорил, будто вершину Обелиска опоясывает выступ. По-моему, отец называл его Короной. Хотел бы я знать…

– А разве ты этого не знаешь? – чуть резковато спросил Мышелов.

От напряженной позы его руки и ноги болели еще сильнее, чем прежде.

– О Мышелов, – сознался Фафхрд, – в юности я никогда не поднимался на Обелиск Поларис выше, чем на половину пути до нашего вчерашнего лагеря. Я просто бахвалился, чтобы поднять наш дух.

Ответить на это было нечего, и Мышелову пришлось закрыть рот, хотя губы его сжались при этом несколько сильнее, чем нужно. Фафхрд, насвистывая какой-то корявый мотив, осторожно выудил со дна своего мешка небольшой якорь с пятью острыми, как кинжалы, лапами и крепко привязал его к длинному концу черной веревки, моток которой все еще висел у северянина за спиной. Затем он отвел правую руку как можно дальше от скалы, раскрутил якорь и метнул его вверх. Приятели услышали, как якорь ударился о камень где-то над выступом, однако, не зацепившись ни за трещину, ни за бугорок, тут же соскользнул и упал вниз, пролетев, как показалось Мышелову, на расстоянии волоска от него.

Фафхрд подтянул к себе якорь – с некоторыми задержками, поскольку тот имел склонность цепляться за каждую трещинку или выступ, находящиеся внизу, – раскрутил и метнул орудие снова. И снова, и снова, и снова, и каждый раз безрезультатно. Один раз якорь остался наверху, но стоило Фафхрду осторожно потянуть за веревку, как он тут же свалился вниз.

Шестой бросок Фафхрда был первым по-настоящему неудачным. Якорь вообще не скрылся из виду. Задержавшись в самой высокой точке полета, он на мгновение засверкал.

– Солнечный свет! – радостно прошипел Фафхрд. – Мы почти у вершины.

– Это твое «почти» – просто чудовищная, бессовестная ложь! – ядовито заметил Мышелов, но все же не смог подавить в голосе жизнерадостную нотку.

К тому времени как у Фафхрда не вышли еще семь бросков, жизнерадостность Мышелова улетучилась. Все тело Мышелова ужасно болело, руки и ноги начинали неметь от холода, и мозг тоже начал неметь, так что, когда Фафхрд в очередной раз бросил и промахнулся, Мышелов сглупил и проводил падающий якорь глазами.

В первый раз за сегодняшний день он по-настоящему оторвал свой взгляд от скалы и посмотрел вниз. Стылые пустоши предстали бледно-голубым пространством, похожим на небо – и, казалось, еще более отдаленным, – все их рощицы, холмики и крохотные озера давно уже превратились в точки и исчезли. Во многих лигах к востоку, почти на горизонте, в том месте, где кончались тени гор, виднелась бледно-золотая полоска с зазубренными краями. Посреди полоски был синий разрыв – тень Звездной Пристани, протянувшаяся за край света.

Мышелов, почувствовав головокружение, оторвал взгляд от горизонта и вновь посмотрел на Обелиск Поларис… и хотя он по-прежнему мог видеть гранит, это, казалось, больше не имело значения – только четыре ненадежные точки опоры на чем-то вроде бледно-зеленого небытия и Фафхрд с Хриссой, каким-то образом подвешенные рядом. Разум Мышелова больше не мог справиться с крутизной Обелиска.

Внутри Мышелова явственно зазвучала потребность броситься вниз, которую ему как-то удалось преобразовать в сардоническое фырканье, и он услышал свой собственный голос, произносящий с острым, как кинжал, презрением:

– Прекрати свое дурацкое ужение, Фафхрд! Сейчас я покажу тебе, как ланкмарская наука о горах разрешит эту ничтожную проблему, которая тем не менее не поддалась твоему варварскому раскручиванию и забрасыванию!

С этими словами он с безумной быстротой отстегнул от своего мешка толстый бамбуковый шест и, проклиная все на свете, начал негнущимися пальцами вытаскивать и закреплять телескопически раздвигающиеся секции, пока шест не стал в четыре раза длиннее, чем был вначале.

Это приспособление для механизированного скалолазания, которое Мышелов действительно тащил от самого Ланкмара, всю дорогу было яблоком раздора между ним и Фафхрдом: Фафхрд утверждал, что это дурацкая безделушка, которая не стоит труда, затраченного на ее упаковку.

Однако теперь Фафхрд воздержался от комментариев. Он просто смотал веревку от якоря, засунул руки под куртку из волчьей шкуры, чтобы согреть их, и с кротким видом стал наблюдать за лихорадочной деятельностью Мышелова. Хрисса передвинулась на скальную полку поближе к Фафхрду и стоически скорчилась на ней.

Но когда Мышелов начал поднимать подрагивающий тонкий конец черного шеста к нависающему над ними выступу, Фафхрд протянул руку, чтобы помочь другу уравновесить шест, и не смог удержаться, чтобы не сказать:

– Если ты думаешь, что можно хорошо зацепиться крючочком за край, чтобы взобраться по этой палочке…

– Заткнись, ты, неотесанный болван! – огрызнулся Мышелов и с помощью Фафхрда вставил конец пики в ямку в скале, едва ли на расстоянии длины пальца от края выступа.

Затем он установил снабженное шипом основание шеста в небольшую мелкую впадину чуть повыше своей головы. Потом, отогнув две короткие рукоятки, спрятанные в углублении у нижнего конца шеста, начал вращать их. Скоро стало очевидным, что они были соединены с большим винтом, спрятанным внутри шеста, потому что шест стал удлиняться, пока не закрепился между двумя выбоинами в скале; при этом его крепкое черное древко слегка прогнулось.

В этот момент кусок камня, на который нажимал шест, откололся от края выступа. Шест зазвенел, распрямляясь, и Мышелов, выкрикивая проклятия, потерял опору и сорвался.

Хорошо еще, что веревка, связывающая двух приятелей, была короткой, а шипы ботинок Фафхрда прочно, словно острия выкованных демонами кинжалов, впивались в камень, на котором северянин стоял, потому что, когда веревка внезапно рванула его пояс и сжимающую ее левую руку, Фафхрд удержался и не слетел вслед за Мышеловом, а только слегка согнул колени и заворчал себе под нос, в то время как его правая рука ухватилась за вибрирующий шест и уберегла от падения.

Мышелов не пролетел даже расстояния, достаточного, чтобы стащить Хриссу с ее полки, хотя веревка между ними почти натянулась. Снежная кошка, просунув заросшую клочковатым мехом шею между грудью и передней лапой, с большим интересом разглядывала болтающегося под ней человека.

Его лицо было серым, как пепел. Фафхрд, сделав вид, что он этого не замечает, просто протянул ему черный шест, сказав при этом:

– Это хорошее приспособление. Я снова свинтил его. Вставь его в другую ямку и попробуй еще раз.

Вскоре шест был закреплен между впадиной над головой Мышелова и ямкой на расстоянии ширины ладони от края. Шест выгнулся, словно лук, обращенный изгибом вниз. Затем Мышелов стал подниматься по шесту, отдаляясь от скалы. Он висел на шесте спиной вниз, а края его ботинок цеплялись за крохотные выступы в местах соединения секций – Мышелов полз вверх, а под ним расстилалось бледное серо-голубое пространство, которое так недавно вызвало у него головокружение.

Шест начал прогибаться чуть сильнее, и шип на его конце скользнул в верхней ямке на ширину пальца с ужасающим тихим скребущим звуком, но Фафхрд чуть выкрутил винт, и шест выдержал.

Фафхрд и Хрисса наблюдали за тем, как Мышелов долез до конца и на секунду приостановился. Потом они увидели, как он начал поднимать левую руку, пока она не исчезла за краем выступа по локоть. Правой рукой Мышелов сжимал крюк, а ногами обвивал шест. Казалось, он пытается что-то нащупать левой рукой. Затем он нашел это «что-то», продвинулся еще дальше и выше по шесту, и очень медленно его голова, а следом за ней – внезапным быстрым взмахом – правая рука исчезли из виду за краем выступа.

В течение нескольких мгновений, казавшихся бесконечно долгими, Фафхрд видел только нижнюю половину изогнувшегося Мышелова. Его темные ботинки с морщинистой подошвой прочно сжимали конец шеста. Затем медленно, словно серая улитка, он начал подниматься дальше и, окончательно оттолкнувшись одним ботинком от крюка на конце шеста, полностью скрылся с глаз.

Фафхрд медленно вытравил следом за ним веревку. Через какое-то время до них донесся голос Мышелова, слегка приглушенный, но четко слышный:

– Эй! Я закрепил веревку вокруг бугра величиной с пень. Посылай наверх Хриссу.

Фафхрд тут же привязал Хриссу перед собой, затянув узлом веревку на сбруе снежной кошки.

Хрисса какое-то время отчаянно сопротивлялась тому, чтобы ее подтягивали на веревке в пустоту, но, как только это было сделано, повисла абсолютно неподвижно. Затем, когда она стала медленно подниматься наверх, узел Фафхрда начал развязываться. Снежная кошка молниеносно схватила веревку зубами и зажала ее глубоко меж челюстей. В тот момент, когда она оказалась рядом с краем выступа, ее пинетки были уже наготове, и она, помогая себе когтями, была быстро втащена наверх.

Вскоре Мышелов крикнул сверху, что Хрисса в безопасности и что Фафхрд может следовать за ней. Фафхрд, хмурясь, вывернул винт еще на полоборота, хотя шест при этом угрожающе заскрипел, и затем очень осторожно начал подъем. Мышелов теперь постоянно натягивал веревку сверху, но на первом отрезке пути это могло облегчить шест всего на каких-нибудь несколько фунтов.

Верхний шип снова с ужасающим скрежетом стал сдвигаться в своем углублении, но шест держался крепко. Фафхрд, которому теперь больше помогала веревка, уцепился за нее руками и поднял голову над краем выступа.

Он увидел гладкий пологий склон, по которому можно было взобраться ползком, и на его вершине Мышелова и Хриссу, позолоченных солнечным светом на фоне голубого неба.

Вскоре он стоял рядом с ними.

Мышелов сказал:

– Фафхрд, когда мы вернемся в Ланкмар, напомни мне, чтобы я дал Искуснику Глинти тринадцать бриллиантов из того мешка, который мы найдем на шапке Звездной Пристани: по одному за каждую секцию и соединение моего скалолазного шеста, по одному за каждый шип на конце и два за каждый винт.

– А там что, два винта? – с уважением спросил Фафхрд.

– Да, по одному на каждом конце, – сказал Мышелов и затем попросил Фафхрда подержать веревку так, чтобы он смог спуститься по склону и, перегнувшись верхней частью тела через край, укоротить шест, вращая верхний винт.

Наконец он с торжествующим видом втащил шест на вершину.

Когда Мышелов начал снова сдвигать все секции, Фафхрд серьезно сказал ему:

– Тебе нужно привязать его ремнем к поясу, как я делаю со своим топором. Нам нельзя рисковать его потерей.

* * *

Отбросив назад капюшоны и расстегнувшись навстречу жаркому солнцу, Фафхрд и Мышелов оглядывались вокруг, пока Хрисса, роскошествуя, вытягивала и разминала свои стройные лапы, шею и тело. Белый мех скрывал от глаз полученные кошкой ссадины.

Оба приятеля были немного возбуждены разреженным воздухом и переполнены до самых макушек тем покоем ума и души, который наступает тогда, когда умело побеждена большая опасность.

К их удивлению, катящееся на юг солнце едва ли прошло половину пути до полудня. Опасности, которые, как казалось, тянутся долгие часы, на самом деле заняли всего несколько минут.

Вершина Обелиска представляла собой огромное расстилающееся поле светлого камня, слишком большое, чтобы его можно было измерить в ланкмарских акрах. Друзья поднялись около юго-западного края, и окрашенный в сероватые тона каменный луг, казалось, простирался к северу и востоку почти до бесконечности. То тут, то там попадались холмики и впадины, но их вздымающиеся и ниспадающие склоны были очень пологими. Было здесь и несколько разбросанных по всему полю огромных валунов, а к востоку виднелись более темные нечеткие очертания чего-то, что могло быть кустами и маленькими деревьями, пустившими корни в трещинах, заполненных принесенной ветром землей.

– А что лежит к востоку от горной цепи? – спросил Мышелов. – Опять Стылые пустоши?

– Наш клан никогда не кочевал в ту сторону, – ответил Фафхрд. Он нахмурился. – Какое-то табу на всем этом месте, по-моему. Когда мой отец совершал свои великие восхождения, туман всегда скрывал восточную сторону – или, по крайней мере, так он нам говорил.

– Мы бы могли посмотреть сейчас, – предложил Мышелов.

Фафхрд покачал головой.

– Наш путь лежит туда, – сказал он, указывая на северо-восток, где Звездная Пристань поднималась как стоящая, но спящая или притворяющаяся спящей великанша.

Она выглядела по меньшей мере в семь раз мощнее и выше, чем раньше, до того как два дня назад Обелиск Поларис скрыл ее вершину.

Мышелов сказал с некоторой долей горечи:

– Все наши бравые усилия при подъеме на Обелиск сделали Звездную Пристань только выше. Ты уверен, что на ее вершине нет еще одного пика, сейчас невидимого?

Фафхрд кивнул, не отрывая взгляда от той, что была не имеющей консорта императрицей Великаньего плоскогорья. Ее косы выросли в огромные разлившиеся реки снега, и теперь оба искателя приключений могли видеть, как в них что-то слабо шевелится, – это соскальзывали и скатывались вниз лавины.

Южная Коса стекала двумя огромными извивами по направлению к северо-западному краю могучей вершины, на которой друзья стояли. Высоко над ними нависающая снежная шапка Звездной Пристани – край которой сверкал в лучах солнца, словно усыпанный бриллиантами, – казалось, наклонялась чуть больше, чем когда-либо раньше, и вместе с ней Лик с его высокопарным и ироничным взглядом великосветской дамы, намекающей на возможность интимной близости.

Но длинная бледная дымка вуали Большого и Малого Вымпелов не струилась больше с ее Шапки. Воздух на вершине Звездной Пристани, должно быть, был в этот миг таким же неподвижным, как на вершине Обелиска, где стояли два друга.

– Какого черта должно было случиться так, что Кранарх и Гнарфи приступили к подъему на северную стену в единственный день из восьми, когда нет ветра! – выругался Фафхрд. – Но эта стена еще станет их погибелью – да, и погибелью их двух прихвостней в лохматой одежде. Это затишье не может продолжаться долго.

– Я вспоминаю сейчас, – заметил Мышелов, – что, когда мы кутили с ними в Иллик-Винге, Гнарфи по пьянке хвастался, что он может высвистывать ветер – научился этому фокусу от своей бабушки – и свистом же может успокаивать его, что в данном случае гораздо более существенно.

– Тем более нам надо торопиться! – воскликнул Фафхрд, вскидывая на спину дорожный мешок и продевая свои могучие руки в широкие лямки. – Пошли, Мышелов! Вставай, Хрисса! Мы перекусим и утолим жажду перед снежным гребнем.

– Ты хочешь сказать, что мы должны приступить к разрешению этой морозной, предательской проблемы сегодня? – запротестовал Мышелов, который с превеликим удовольствием разделся бы и погрелся на солнышке.

– До полудня! – провозгласил Фафхрд.

И с этими словами решительным шагом повел маленький отряд прямо на север, придерживаясь западного края вершины, словно для того, чтобы с самого начала предупредить любое поползновение любопытного Мышелова заглянуть за восточный край. Мышелов последовал за северянином почти без возражений; Хрисса шла прихрамывая и поначалу сильно отставала, но потом догнала друзей, ее хромота прошла, а кошачий интерес ко всему новому возрос.

И так они шли через огромную странную гранитную равнину, расстилавшуюся на вершине Обелиска и прорезанную то тут, то там белыми, как мрамор, полосами известняка. Через некоторое время пропитанная солнцем тишина и однообразие стали наводить ужас. Пологость склонов была обманчивой: Фафхрд заметил несколько впадин, в которых мог бы спрятаться батальон сидящих на корточках вооруженных людей и остаться невидимым до тех пор, пока не подойдешь к нему на расстояние полета копья.

Чем дольше путники шли по равнине, тем внимательнее Фафхрд изучал камень, о который лязгали шипы его башмаков. Наконец он остановился, чтобы указать на странную, покрытую рябью полосу.

– Я готов поклясться, что когда-то это было морским дном, – негромко сказал он.

Глаза Мышелова сузились. Он подумал об огромном, невидимом, похожем на рыбу летуне, которого они видели прошлым вечером, о том, как напоминающий ската силуэт колыхался под снегопадом. Мышелов почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Хрисса прокралась мимо приятелей, крутя головой во все стороны.

Вскоре путники прошли мимо последнего огромного валуна и увидели, не далее чем в полете стрелы перед собой, сверкание снега.

Мышелов сказал:

– Самое худшее при восхождении – это то, что самая легкая часть пути кончается быстро.

– Ш-ш-ш! – предупредил Фафхрд, внезапно распластываясь по земле, словно большой четырехногий водяной жук, и прижимаясь щекой к скале. – Ты слышишь, Мышелов?!

Хрисса зарычала, оглядываясь вокруг, и ее белый мех встал дыбом.

Мышелов начал было наклоняться, но тут же понял, что может этого и не делать, – настолько быстро надвигался звук: доносящийся отовсюду резкий барабанный бой, словно пятьсот демонов стучали гигантскими толстыми ногтями по огромному каменному барабану.

Затем, без всякого перерыва, из-за ближайшей скалы, вздымающейся к юго-востоку, прямо на них широким фронтом хлынула огромная волна горных коз, так тесно прижавшихся друг к другу и с таким лоснящимся белым мехом, что на мгновение они показались лавиной живого снега. Даже огромные изогнутые рога вожаков были цвета слоновой кости. Мышелов заметил, что полоска пронизанного солнечным светом воздуха над самым центром стада мерцала и колыхалась, как это бывает над костром. Потом он и Фафхрд бросились бежать назад, к последнему валуну; Хрисса скачками неслась впереди.

Позади них демонический барабанный бой, издаваемый несущимся стадом, становился громче и громче.

Приятели успели добежать до валуна и вскочить на его вершину, где уже примостилась Хрисса, и спустя один удар бешено бьющихся сердец белая орда уже была внизу. И хорошо, что Фафхрд вытащил свой топор за то мгновение, что они выиграли, потому что один из больших козлов прыгнул ввысь, поджав передние ноги, нагнув голову и выставив свои кремовые рога. На таком близком расстоянии Фафхрд мог видеть их расщепленные кончики. Но в тот же самый миг Фафхрд нанес страшный, мощный, глубоко рассекающий мышцы удар, такой тяжелый, что животное было отброшено в сторону и с грохотом рухнуло на короткий склон, ведущий вниз к краю западной стены.

Затем белый поток разделился надвое, обтекая огромный валун; животные были сбиты так близко друг к другу, что у них больше не было пространства для прыжка, и грохот копыт, тяжелое дыхание и испуганное блеянье наводили ужас, козлиный запах поднимался удушливой волной, а валун качался под напором тел.

В тот момент, когда шум стал совершенно невыносимым, воздух на мгновение устремился потоком вниз, ненадолго рассеяв вонь: что-то пролетело над головами друзей, покрывая небо рябью, словно длинное хлопающее одеяло из жидкого стекла, а сквозь топот копыт на секунду послышался грубый, полный ненависти смех.

Узкий язык козьего потока двигался между валуном и краем обрыва, и многие животные, кувыркаясь, падали в пропасть с блеяньем, похожим на крики проклятия. Они увлекли за собой и огромного козла, которого изувечил Фафхрд.

Затем, иссякнув так же неожиданно, как снежный шквал, ломающий мачты судна в Замерзшем море, белый поток оказался позади валуна и мчался теперь на юг, отклоняясь немного к востоку, подальше от смертоносного края. Последние оставшиеся козы, в основном самки с козлятами, дикими скачками неслись следом. Мышелов, поднимая руку к солнцу, словно для удара мечом, разъяренно воскликнул:

– Видишь, вон там, где лучи искривляются над стадом! Это тот же самый летун, который только что промчался мимо нас и которого мы видели прошлой ночью среди снегопада, – летун, который заставил стадо броситься вскачь и наездники которого направили его против нас! О, черт бы побрал двух лживых призрачных потаскушек, заманивших нас к гибели среди коз, воняющих хуже, чем храмовая оргия в Городе Вампиров!

– Мне показалось, что голос был гораздо более низким, – возразил Фафхрд. – Это были не девушки.

– Значит, у них есть сводник с басовитым голосом – это что, поднимает их в твоих глазах? Или в твоих больших, развесистых, как лопухи, и пораженных любовью ушах? – сердито вопросил Мышелов.

Барабанный топот копыт несущегося стада затих вдали еще быстрее, чем приблизился, и во вновь наступившей тишине друзья услышали теперь счастливое, приглушенное рычание. Хрисса, спрыгнувшая с валуна вслед удаляющемуся стаду, сбила с ног жирного козленка и терзала его окровавленную белую шею.

– А! Я уже чувствую запах жаркóго! – закричал с широченной улыбкой Мышелов, озабоченность которого меньше чем за миг переметнулась на другой объект. – Умница, Хрисса! Фафхрд, если то, что виднеется на востоке, – это деревца, и кусты, и трава – а это должны быть именно они, потому что иначе чем же питаются эти козы? – то там, без сомнения, есть хворост – а вообще там может быть даже мята! – и мы могли бы…

– Ты съешь это мясо на обед сырым или не будешь есть вообще! – свирепо провозгласил Фафхрд. – Мы что, должны опять рисковать попасть под копыта несущемуся стаду? Или дать этому хихикающему летуну шанс напустить на нас несколько снежных львов – а их наверняка тут хватает, ибо где козы, там и львы. Мы что, собираемся преподнести Кранарху и Гнарфи вершину Звездной Пристани на усыпанной бриллиантами серебряной тарелочке? Я имею в виду, если это чертово затишье будет продолжаться и дальше и они окажутся прилежными и сильными скалолазами, а не толстопузыми лежебоками, как некоторые, которых я знаю очень хорошо!

Итак, после всего лишь одной или двух жалоб со стороны Мышелова друзья быстро выпустили из козленка кровь, выпотрошили и освежевали его, а часть окорока завернули и уложили в мешок – на ужин. Хрисса выпила еще немного крови и съела половину печенки, а затем последовала за Мышеловом и Фафхрдом, которые направились на север, по направлению к снежному гребню. Оба друга жевали тонко нарезанные и поперченные полоски сырой козлятины, однако шли быстро и время от времени настороженно оглядывались, чтобы снова не оказаться на пути бегущего стада.

Мышелов ожидал, что, глядя на восток вдоль северной стены Обелиска, он сможет наконец увидеть, что находится за восточным краем обрыва, но этому помешал первый же большой подъем снежной седловины.

Однако вид, открывшийся на север, был ужасающе величественным. Белый Водопад, находящийся теперь в доброй половине лиги и почти вертикально внизу, продолжал таинственно низвергаться в пропасть, мерцая даже в тени.

Гребень, по которому путники должны были идти, сначала поднимался ярдов на двадцать, затем плавно опускался и переходил в длинную снежную седловину, расположенную ярдах в двадцати под ними, а потом снова медленно поднимался и сливался с Южной Косой, по которой, как друзья теперь ясно видели, струились и катились лавины.

Теперь можно было легко увидеть, как северо-восточный ветер, дующий почти постоянно в обход Лестницы, нагромоздил гигантские снежные сугробы между более высокой Звездной Пристанью и Обелиском; однако было невозможно узнать, лежит ли скалистый переход между двумя горами только в нескольких ярдах или в целой четверти лиги под снегом.

– Мы должны снова обвязаться веревкой, – провозгласил Фафхрд. – Я пойду первым и буду вырубать ступеньки вдоль западного склона.

– Зачем нам ступеньки при таком безветрии? – спросил Мышелов. – И зачем нам идти по западному склону? Ты просто не хочешь, чтобы я увидел, что лежит на востоке, правда? Поверхность гребня достаточно широка, чтобы по ней могли проехать рядом две повозки.

– Вершина гребня, находящегося на пути ветра, почти вне всякого сомнения, нависает на востоке над пустотой и может легко сорваться вниз, – объяснил Фафхрд. – Послушай, Мышелов, кто знает больше о льдах и снегах – ты или я?

– Я однажды пересек вместе с тобой Бренные Останки, – возразил Мышелов, пожав плечами. – Насколько я помню, там был снег.

– Пф, по сравнению с этим то была просто пудра, рассыпавшаяся из дамской пудреницы. Нет, Мышелов, на этом участке пути мое слово – закон.

– Очень хорошо, – согласился Мышелов.

Итак, они связались веревкой довольно близко друг к другу в следующем порядке: Фафхрд, Мышелов, Хрисса, и без лишней суеты Фафхрд надел перчатки, привязал топор ремешком к своему запястью и начал прорубать ступени вдоль края снежного подъема.

Это было довольно медленным делом, потому что под слоем напорошенного мягкого снега был старый, слежавшийся, и для каждой ступеньки северянину приходилось наносить по меньшей мере два удара – сначала горизонтально наотмашь, чтобы сделать ступеньку, затем сверху вниз, чтобы расчистить ее. И по мере того как склон становился более крутым, Фафхрд вырубал ступеньки чуть ближе друг к другу. Эти опоры были не слишком большими для громадных башмаков северянина, но достаточно надежными.

Вскоре гребень и Обелиск Поларис скрыли от друзей солнце. Стало очень холодно. Мышелов зашнуровал тунику и стянул капюшон вокруг лица, а Хрисса между короткими прыжками со ступеньки на ступеньку исполняла что-то вроде небольшой кошачьей джиги, чтобы ее лапы в пинетках не замерзли. Мышелов напомнил себе, что нужно напихать в эти башмачки немного овечьей шерсти, когда он будет смазывать ей лапы бальзамом. Его скалолазный шест был теперь привязан к запястью.

Путники прошли подъем и оказались около начала снежной седловины, но Фафхрд не стал прорубать путь по направлению к ней. Ступеньки, которые он теперь делал, спускались под более острым углом, чем прогибалась седловина, хотя склон, по которому друзья шли, становился очень крутым.

– Фафхрд, – запротестовал Мышелов, – мы направляемся к вершине Звездной Пристани, а не к Белому Водопаду.

– Ты сказал «очень хорошо», – возразил Фафхрд между ударами. – И, кроме того, кто здесь работает?

Его топор зазвенел, впиваясь в лед.

– Послушай, Фафхрд, – сказал Мышелов, – вон там две горные козы бегут к Звездной Пристани по верху седловины. Нет, три.

– Мы что, должны доверять козам? Спроси себя, зачем их туда послали.

И снова зазвенел топор.

Солнце, передвигаясь по небу на юг, вновь оказалось в поле зрения, и три движущиеся тени темными полосами легли далеко вперед. Бледно-серый снег стал сверкающе-белым. Мышелов снял капюшон, подставив голову золотистым лучам. На какое-то время наслаждение ощущать их тепло на макушке помогало ему держать рот закрытым, но затем склон стал еще более крутым, а Фафхрд безжалостно продолжал рубить ступеньки вниз.

– Я смутно припоминаю, что нашей целью было подняться на Звездную Пристань, но с моей памятью, должно быть, что-то не в порядке, – заметил Мышелов. – Фафхрд, я верю тебе, будто мы должны держаться подальше от верха гребня, но неужели нам надо держаться так далеко? И ведь все три козы проскакали по гребню.

И опять единственным ответом Фафхрда было:

– Ты сказал «очень хорошо».

И на этот раз в его голосе послышалось некое подобие рычания.

Мышелов пожал плечами. Теперь он постоянно помогал себе шестом, а Хрисса изучающе замирала перед каждым прыжком.

Их тени тянулись теперь впереди не более чем на бросок копья, а горячее солнце начало растапливать поверхность снега, посылая вниз струйки ледяной воды, от которых намокали перчатки и опоры становились ненадежными.

И все-таки Фафхрд продолжал рубить ступеньки вниз. Теперь северянин начал спускаться еще круче, добавляя постукиванием топора маленькую выемку для рук над каждой ступенькой, – и эти выемки оказались очень кстати!

– Фафхрд, – мечтательно сказал Мышелов, – возможно, некий дух снегов нашептал тебе на ухо секрет левитации, так что с этой прекрасной точки опоры ты можешь нырнуть, выровняться и затем взмыть по спирали к вершине Звездной Пристани. В таком случае мне бы хотелось, чтобы ты научил меня и Хриссу, как можно вырастить крылья за одно мгновение.

– Ш-ш-ш! – тихо, но резко заговорил Фафхрд в этот же самый миг. – У меня предчувствие. Что-то надвигается. Обопрись на шест и оглянись назад.

Мышелов глубоко воткнул пику в снег и огляделся. Одновременно Хрисса спрыгнула с предыдущей ступеньки на ту, где стоял Мышелов, приземлившись наполовину на его ботинок и прижимаясь к его колену, однако это было проделано так искусно, что Мышелов удержался на месте.

– Я ничего не вижу, – сообщил Мышелов, глядя почти прямо на солнце. Затем его слова внезапно стали набегать друг на друга: – Снова лучи искривляются, словно от вращающегося фонаря! Вспышки на льду рябят и колышутся! Это снова тот летун! Держитесь!

Раздался шуршащий звук, громче, чем когда бы то ни было раньше; он быстро усиливался, затем путников накрыла гигантская волна воздуха, словно от огромного тела, быстро пронесшегося всего в нескольких пядях от друзей. Эта волна взметнула одежду, мех Хриссы и заставила приятелей неистово вцепиться в снег, хотя Фафхрд успел широко размахнуться и рубануть топором по воздуху. Хрисса зарычала. Фафхрд чуть было не нырнул вперед со своей ступеньки вслед за ударом.

– Клянусь, я достал его! – рявкнул северянин, восстанавливая равновесие. – Мой топор коснулся чего-то помимо воздуха.

– Кретин с куриными мозгами! – закричал Мышелов. – Твои царапины разозлят его, и он вернется.

Мышелов перестал цепляться за углубление, вырубленное в снегу, оперся на свою пику и начал всматриваться в пронизанный солнечными лучами воздух над головой, ища в нем рябь.

– Больше похоже на то, что я его спугнул, – объявил Фафхрд, проделывая то же самое.

Шуршащий звук затих и больше не возвращался; воздух успокоился, и на крутом склоне стало очень тихо; не слышно было даже падения капель.

Повернувшись со вздохом облегчения назад к стене, Мышелов ощутил вместо нее пустоту. Он застыл, как мертвый. Двигались только его глаза. Осторожно скосив их, Мышелов увидел, что, начиная с линии, находящейся на уровне его коленей, и дальше вверх, весь снежный гребень исчез – вся седловина и часть подъема по обе стороны от нее, – словно какой-то гигантский бог нагнулся, пока Мышелов стоял спиной к снежной стене, и унес эту часть окружающего пейзажа.

Мышелов, у которого внезапно закружилась голова, крепко уцепился за пику. Он стоял теперь на вершине вновь созданной седловины. Вдали, ниже ее ободранного свежим изломом белого восточного склона, бесшумно соскользнувший огромный снежный карниз падал все быстрее и быстрее, по-прежнему в виде одной глыбы размером с холм.

Позади Мышелова вырубленные Фафхрдом ступеньки поднимались к новому краю седловины и затем исчезали.

– Видишь, мне только-только удалось прорубить ступеньки достаточно далеко вниз, – проворчал Фафхрд. – Я неправильно рассчитал.

Падающий карниз исчез из виду глубоко внизу, так что Мышелов и Фафхрд смогли наконец увидеть то, что лежало к востоку от Великаньего плоскогорья: уходящее вдаль пространство темной зелени, которая могла бы быть верхушками деревьев, если не считать того, что отсюда даже гигантские деревья показались бы более тонкими, чем стебельки травы, – пространство, которое находилось еще ниже, чем Стылые пустоши. Позади этой покрытой зеленым ковром впадины, словно призрак, поднималась еще одна горная гряда.

– Я слышал легенды о Долине Великого Разлома, – пробормотал Фафхрд. – Чаша солнечного света, окруженная горами, теплое дно которой лежит на лигу ниже, чем Стылые пустоши.

Друзья пожирали глазами открывающийся внизу вид.

– Смотри, – сказал Мышелов, – как деревья поднимаются по восточной стороне Обелиска почти до его вершины. Теперь появление горных коз не кажется таким странным.

Однако они так и не смогли увидеть восточную стену Звездной Пристани.

– Пошли! – скомандовал Фафхрд. – Если мы будем медлить, невидимый летун с рыкающим смехом может набраться мужества и вернуться, несмотря на отметину, сделанную моим топором.

И, не тратя больше слов, северянин решительно начал рубить ступеньки дальше… и все еще немного вниз.

Хрисса продолжала заглядывать через край гребня, ее ноздри подергивались, словно она чувствовала запах мяса, поднимающийся тонкими, как паутинка, струйками от находящейся в нескольких лигах от нее темной зелени; однако, когда веревка натянулась, кошка последовала за Фафхрдом и Мышеловом.

Опасности теперь встречались все чаще. Мышелову и Фафхрду удалось добраться до темных скал Лестницы только после того, как они прорубили себе путь вдоль почти вертикальной стены льда, скрытой в мерцающем мраке под узкой аркой снежного водопада, низвергающегося с обледеневшего уступа – возможно, это была миниатюрная версия Белого Водопада – юбки Звездной Пристани.

Когда Мышелов и Фафхрд, окоченевшие от холода и едва осмеливающиеся верить, что все уже позади, ступили наконец на широкий темный карниз, они увидели на снегу вокруг себя множество окровавленных козьих следов.

Без всякого предупреждения длинный снежный вал, лежащий между уступом, на котором стояли приятели, и следующим, ведущим вверх, поднял свою ближнюю белую оконечность на дюжину футов над землей, ужасающе зашипел и оказался гигантской змеей с головой размером с лосиную. Змея была покрыта косматым белоснежным мехом; ее огромные фиолетовые глаза сверкали, как у бешеной лошади, разинутые челюсти открывали похожие на акульи резцы и два огромных клыка, из которых исторгался, разбрызгиваясь мельчайшими капельками, бледный гной.

Мохнатая змея качнулась пару раз из стороны в сторону, не зная, кого выбрать – ближайшего к ней высокого человека со сверкающим топором в руках или того, что стоял подальше, поменьше ростом и с толстой черной палкой. Во время этой паузы Хрисса, которая тоже начала рычать и шипеть, метнулась мимо Мышелова по спускающемуся вниз склону, и мохнатая змея бросилась на этого нового и наиболее активного противника.

Фафхрда обожгло порывом горячего едкого дыхания, и пар, стелющийся от ближайшего змеиного клыка, окутал его левый локоть.

Внимание Мышелова было приковано к окруженному клочковатым мехом фиолетовому глазу величиной с кулак.

Хрисса заглянула в разинутую темно-красную глотку чудовища, окаймленную ножами цвета слоновой кости, с которых стекала слюна, и двумя источающими гной клыками.

Затем челюсти змеи с лязгом захлопнулись, но за миг до этого Хрисса отскочила назад еще быстрее, чем прыгнула вперед.

Мышелов вонзил острый конец своего скалолазного шеста в сверкающий фиолетовый глаз.

Фафхрд схватил топор обеими руками, размахнулся и рубанул по мохнатой шее чуть позади похожего на лошадиный черепа; оттуда хлынула красная кровь, и там, где она соприкоснулась со снегом, поднялся пар.

Затем трое скалолазов начали карабкаться по склону, в то время как чудовище корчилось в конвульсиях, сотрясающих скалы, заливая кровью и снег, и свой белоснежный мех.

Отойдя на безопасное, как они надеялись, расстояние от змеи, скалолазы наблюдали за тем, как чудовище умирает, однако постоянно оглядывались при этом в поисках подобных существ или кого еще похуже.

Фафхрд сказал:

– Пресмыкающееся с горячей кровью – это ни в какие ворота не лезет. Мой отец никогда не рассказывал о таких. Я сомневаюсь, чтобы он когда-либо их встречал.

Мышелов ответил:

– Держу пари, что они находят себе добычу на восточном склоне Звездной Пристани, а сюда приходят только для того, чтобы устроить логово или вывести потомство. Возможно, невидимый летун пригнал тех трех горных коз по снежной седловине, чтобы выманить эту змею. – Голос Мышелова стал задумчивым. – А может быть, внутри Звездной Пристани существует тайный, неведомый мир?

Фафхрд потряс головой, словно для того, чтобы очистить ее от подобных видений, завлекающих в западню воображение.

– Наш путь лежит наверх, – сказал он. – Нам лучше миновать норы до наступления ночи. Положи мне в воду кусок меда, – добавил он, развязывая горлышко меха с водой, и, повернувшись лицом к горе, стал внимательно разглядывать Лестницу.

От своего основания Лестница казалась темным узким треугольником, поднимающимся к голубому небу между снежными, вечно струящимися вниз Косами. В самом низу были карнизы, на которых стояли двое друзей; сначала подниматься по этим карнизам было легко, но потом они быстро становились более крутыми и более узкими. Дальше шел почти гладкий участок стены, прочерченный то тут, то там тенями и рябью, намекающими на существование отдельных отрезков, где был возможен подъем, однако ни один из этих отрезков не соединялся с другими. Затем шла другая полоса карнизов – Гнезда. Потом участок еще более гладкий, чем первый. И наконец, еще одна полоса карнизов, более узких и более коротких, – Лик, и над ними всеми то, что казалось тонким штрихом, проведенным белой тушью: край лишенной вымпелов снежной шапки Звездной Пристани.

Нащупывая в мешке горшочек с медом, Мышелов, прищурив глаза, скользнул взглядом вдоль Лестницы, и тут же к нему вернулась вся его усталость, и у него снова заболело все, что болело раньше. Никогда, Мышелов был в этом уверен, он не видел такого огромного расстояния, втиснутого в столь малое пространство путем размещения по вертикали. Было похоже на то, что боги построили Лестницу, дабы достичь неба, и, воспользовавшись ей, разрушили большинство ступеней. Однако Мышелов стиснул зубы и приготовился следовать за Фафхрдом.

* * *

Весь предыдущий подъем начал казаться загородной прогулкой по сравнению с тем, что пришлось преодолевать теперь – один выматывающий шаг за другим, – весь долгий летний день. Если Обелиск Поларис был строгим школьным учителем, Звездная Пристань являлась безумной королевой, неутомимой в подготовке потрясений и сюрпризов, непредсказуемой в своих диких капризах.

Уступы Нор состояли из камня, который иногда обламывался при прикосновении, и были покрыты грудами осколков и щебня. К тому же скалолазы познакомились с каменными лавинами Звездной Пристани, которые обрушивали на них ливень свистящих в воздухе и разлетающихся в брызги на скалах булыжников. В таких случаях друзьям приходилось прижиматься как можно ближе к стене, и Фафхрд очень жалел, что оставил свой шлем в пирамиде. Хрисса вначале рычала всякий раз, когда летящий камень стукался о скалу рядом с ней, но, когда в конце концов один из них, совсем крохотный, ударил ее в бок, кошка напугалась, подобралась поближе к Мышелову и до тех пор, пока он не отчитал ее, пыталась протискиваться между стеной и его ногами.

А один раз путники увидели близкого родственника убитого ими белого червя – он поднял голову вверх на высоту человеческого роста и не отрываясь следил за ползущими людьми с отдаленного уступа.

Им пришлось проложить себе дорогу к северному краю самого верхнего уступа, прежде чем они обнаружили на самом конце Северной Косы почти скрытую струящимся снегом, заваленную щебнем промоину, которая вверху сужалась и превращалась в широкий вертикальный желоб, или камин, как назвал его Фафхрд.

После того как друзья наконец преодолели предательский щебень, Мышелов обнаружил, что следующий участок восхождения был весьма похож на подъем внутри четырехгранного дымохода, ширина которого постоянно менялась, а грань, обращенная наружу, в пустоту, отсутствовала. Камень здесь был прочнее, чем на карнизах Нор, но это все, что можно было сказать в его пользу.

Здесь необходимы были все приемы, применяемые при восхождениях, и к тому же все силы без остатка. Иногда друзья продвигались вверх при помощи трещин, за которые можно было уцепиться только пальцами рук или ног; если трещина была слишком уж узкой, Фафхрд вбивал в нее один из своих клиньев, чтобы было за что держаться, и после использования этот клин требовалось по возможности расшатать и вытащить. Иногда камин сужался так, что они могли, прилагая огромные усилия, идти по нему, опираясь плечами об одну стену и подошвами ботинок о другую. Дважды камин расширялся, и его стены становились такими гладкими, что Мышелову пришлось укрепить между ними свою раздвигающуюся пику, чтобы получить необходимую опору.

Несколько раз камин оказывался забитым огромными камнями-пробками, которые, падая, прочно застревали между стенами; эти страшные препятствия приходилось обходить снаружи, обычно с помощью одного или нескольких клиньев Фафхрда, вбитых между камнем-пробкой и стеной, или с помощью якоря, переброшенного через этот камень.

– В свое время Звездная Пристань плакала мельничными жерновами, – отозвался Мышелов об этих гигантских барьерах и, словно ставя точку за этим высказыванием, резко дернулся в сторону с пути просвистевшего рядом камня.

Этот подъем в большинстве случаев был выше сил Хриссы, и Мышелову часто приходилось нести кошку на спине, а иногда ее оставляли на каменной пробке или на одном из редких уступов, где могли уместиться ее лапы, и при первой возможности подтягивали наверх. У Фафхрда и Мышелова было сильное искушение, особенно после того, как они почувствовали себя смертельно усталыми, предоставить Хриссу самой себе, но они не могли забыть, как ее отважный отвлекающий бросок спас их от первой атаки белого червя.

Все это, в особенности преодоление гигантских пробок, приходилось проделывать под ливнем каменных обвалов Звездной Пристани, так что каждая новая пробка над головой была желанным прикрытием до тех пор, пока ее не нужно было обходить. А по временам в камин обрушивались стремительные снежные потоки, порожденные одной из лавин, вечно скатывающихся с тихим шелестом вниз по Северной Косе, – и это была еще одна опасность, против которой следовало принимать меры предосторожности. Ледяная вода стекала время от времени вниз по камину, перчатки и обувь путников промокли, а все опоры становились ненадежными.

Вдобавок ко всему воздух теперь был более разреженным, так что друзьям приходилось чаще останавливаться и, задыхаясь, глубоко втягивать воздух в себя, пока легкие не насыщались. А левая рука Фафхрда начала пухнуть в том месте, где ее коснулся ядовитый гной из клыка лохматого змея. Вскоре северянин с трудом мог согнуть распухшие пальцы, чтобы уцепиться за трещину или веревку. Кроме того, рука чесалась и ныла. Фафхрд то и дело засовывал ее в снег, но и это не приносило облегчения.

Их единственными союзниками в этом крайне тяжелом восхождении были жаркое солнце, подбадривающее своим сиянием и смягчающее все возрастающий холод неподвижного разреженного воздуха, а также трудность и изменчивость самого подъема, которые, по крайней мере, не оставляли времени думать о пустоте вокруг них и под ними. Стылые пустоши казались иным миром, парящим в пространстве совершенно независимо от Звездной Пристани.

Один раз приятели заставили себя немного поесть и несколько раз пили мелкими глотками воду. И один раз у Мышелова начался приступ горной болезни, окончившийся только тогда, когда он совсем изнемог от позывов к рвоте.

Единственное происшествие во время подъема, не связанное с безумной особой Звездной Пристани, случилось тогда, когда друзья обходили пятую по счету каменную пробку. Они двигались медленно, словно два больших слизня; Мышелов на сей раз впереди, неся Хриссу, а Фафхрд поднимался почти вплотную за ними. В этом месте Северная Коса сужалась настолько, что по ту сторону снежного потока был виден горб северной стены.

Путники услышали жужжание, непохожее на то, которое издавали падающие камни. Затем оно повторилось, на этот раз ближе, и окончилось резким щелчком. Когда Фафхрд выбрался на вершину пробки и оказался под прикрытием стен, в его мешке торчала стрела со смертоносным зазубренным наконечником.

Мышелов осторожно высунулся и посмотрел в северном направлении, при этом третья стрела прожужжала совсем рядом с его головой, и Фафхрд, который держал его за щиколотки, быстро втянул Мышелова обратно.

– Это был Кранарх, вне всякого сомнения; я видел, как он спускал свой лук, – сообщил Мышелов. – Гнарфи не видно, но один из их новых приятелей, одетых в коричневый мех, притаился позади Кранарха, на том же самом уступе. Я не смог разглядеть его лицо, но это весьма дородный коротконогий парень

– Они опережают нас, – проворчал Фафхрд.

– А еще они не стесняются совмещать скалолазание с убийством, – заметил Мышелов, обламывая оперение стрелы, торчащей из мешка Фафхрда, и выдергивая древко. – О приятель, я боюсь, что твой спальный плащ продырявлен в шестнадцати местах. И тот пузырек с мазью из сосновой смолы – он тоже пробит насквозь. Ах, какой чудесный запах!

– Я начинаю думать, что эти двое из Иллик-Винга играют не по правилам, – заявил Фафхрд. – Так что… вставай и пошли!

Путники устали как собаки, даже кошка Хрисса, а солнце уже стояло всего на ширину десяти пальцев над плоским горизонтом пустошей, и что-то в воздухе сделало светило белым, как серебро, так что оно больше уже не посылало тепло сражаться с холодом. Но уступы Гнезд были уже совсем близко, и можно было надеяться, что на них найдется лучшее место для лагеря, чем в камине.

Поэтому, хотя каждая мышца Мышелова и Хриссы протестовала, они подчинились команде Фафхрда.

На полдороге к Гнездам начался снегопад; мелкие, похожие на пыль снежинки, как и прошлой ночью, падали отвесно вниз, но более густо.

Бесшумный снегопад создавал впечатление безмятежности и безопасности, которое было как нельзя более обманчивым, поскольку снег скрывал камнепады, которые все еще срывались вниз по камину, словно артиллерия Бога Случая.

В пяти ярдах от вершины камень размером с кулак задел скользящим ударом правое плечо Фафхрда так, что его здоровая рука онемела и безвольно повисла, но то небольшое расстояние, которое еще оставалось, было таким легким для подъема, что северянин смог преодолеть его с помощью ботинок и вздувшейся, почти ни к чему не пригодной левой руки.

Он осторожно выглянул через верх камина, но Коса здесь снова расширилась, так что северная стена была не видна. Первый уступ тоже был благословенно широким и так хорошо прикрыт выступом скалы, что на его внутреннюю часть не попадал даже снег, не говоря уже о камнях. Фафхрд забрался на уступ, за ним последовали Мышелов и Хрисса.

Но в тот миг, когда они свалились наземь, чтобы отдохнуть у задней стенки карниза, и Мышелов, извиваясь, выбрался из лямок своего тяжелого мешка и отвязал от запястья скалолазный шест, потому что даже он превратился в мучительно тяжелую ношу, путники услышали в воздухе привычный уже шелестящий звук, и огромный плоский силуэт медленно скользнул вниз, сквозь обрисовывающий его посеребренный солнцем снег. Он поравнялся с уступом и на этот раз не пролетел мимо, но остановился и завис, словно гигантская манта, обнюхивающая берег моря; а на снегу у края уступа появилось десять узких отпечатков, вдоль которых виднелись следы присосок, словно туда вцепились десять коротких щупалец.

Со спины этого чудовищного невидимки поднялся некто, так же обрисованный снегом. Он был ростом и размерами с человека. На высоте, примерно там, где у фигуры находилась грудь, была единственная видимая вещь: тонкий меч с темно-серым клинком и серебристой рукоятью, направленный прямо в сердце Мышелова.

Внезапно меч метнулся вперед – почти так же быстро, как если бы его бросили, – следом за ним, с той же стремительностью, рванулся человекообразный вихрь, верхняя часть которого издавала теперь резкий хохот.

Мышелов схватил одной рукой свою отвязанную скалолазную пику и нанес удар по очерченной снегом фигуре позади меча.

Серый меч скользнул вокруг пики и внезапным резким поворотом выбил ее из вялых от усталости пальцев Мышелова.

Черное приспособление, изготовлению которого Искусник Глинти посвятил все вечера месяца Ласки три года назад, исчезло в серебристом снегопаде и пропало в бездне.

Хрисса попятилась к стене, рыча, брызгая слюной и дрожа всем телом.

Фафхрд лихорадочно нащупывал свой топор, но распухшие пальцы не могли даже стянуть чехол, крепивший лезвие к поясу.

Мышелов, разъяренный потерей своей бесценной пики до такой степени, что ему уже было совершенно наплевать, видит он врага или нет, выхватил из ножен Скальпель и свирепо парировал удар серого меча, который снова молнией метнулся вперед.

Мышелову пришлось отразить с дюжину ударов, и серое лезвие дважды проткнуло его руку, прижав его спиной к стене, почти как Хриссу, прежде чем Мышелов смог приноровиться к своему противнику, который был теперь укрыт от падающего снега и стал полностью невидимым; Мышелов сам бросился в атаку.

Теперь, свирепо уставившись в точку в футе над серым лезвием – в ту точку, где, по всей видимости, находились глаза врага (если, конечно, у врага они были), – Мышелов с напором устремился вперед, отбивая удары серого клинка, обводя Скальпель вокруг нее и отдергивая его в самый последний момент, пытаясь сковать ее действия своим клинком и нанося стремительные уколы в невидимую руку и торс.

Трижды Мышелов ощутил, как лезвие пронзало плоть, а один раз оно на мгновение согнулось, встретив на пути невидимую кость.

Противник отскочил назад, прямо на спину незримого летуна, оставив следы узких ступней в собравшемся на краю уступа подтаявшем снегу. Летун покачнулся в воздухе.

Мышелов, разгоряченный схваткой, чуть было не последовал за своим врагом на эту невидимую живую пульсирующую платформу, однако предусмотрительно остановился.

И хорошо, что он это сделал, потому что летун резко нырнул вниз, словно скат, спасающийся от акулы, стряхивая растаявший снег со своей спины и смешивая его со снегопадом. Мышелов и Фафхрд услышали, как последний взрыв смеха, похожий больше на вой, затихает далеко внизу, посреди серебристого мрака.

Мышелов и сам рассмеялся слегка истерическим смехом и отступил к стене. Там он вытер свой клинок, почувствовал липкую невидимую кровь и снова нервно рассмеялся.

Шерсть Хриссы все еще топорщилась и улеглась нескоро.

Фафхрд прекратил попытки вытащить топор и серьезно сказал:

– Девушки не могли быть вместе с ним, иначе мы бы увидели их фигуры или следы на покрытой грязью спине этого летуна. Я думаю, что он ревнует их к нам и действует вопреки их желаниям.

Мышелов рассмеялся в третий раз – теперь уже просто дурацким смехом.

Темнота вокруг приняла темно-серый оттенок. Приятели занялись разведением огня в жаровне и приготовлениями ко сну. Несмотря на все раны и ушибы, а также крайнюю усталость, шок и страх, вызванные недавней схваткой, пробудили в них новые силы, подняли дух и вызвали зверский аппетит. Они на славу угостились тонкими ломтиками козлятины, поджаренными над горящими шариками смолы и сваренными до бледно-серого цвета в воде, которую, как ни странно, можно было пить не обжигаясь, в то время как она кипела.

– Наверное, мы приближаемся к царству Богов, – пробормотал Фафхрд. – Говорят, что они с удовольствием пьют кипящее вино и без вреда для себя проходят сквозь пламя.

– Ну, огонь здесь такой же горячий, – вяло отозвался Мышелов. – Однако воздух кажется менее насыщенным. Как ты думаешь, чем питаются Боги?

– Они состоят из эфира, и им не требуется ни пища, ни воздух, – предположил Фафхрд после длительного раздумья.

– Но ведь ты только что сказал, что они пьют вино.

– Вино пьют все, – зевнув, заявил северянин и этим убил в зародыше и дискуссию, и смутные, не выраженные в словах раздумья Мышелова насчет того, правда ли, что более разреженный воздух, который с меньшей силой давит на нагревающуюся жидкость, позволяет ее пузырькам быстрее вырываться наружу.

К правой руке Фафхрда начала возвращаться способность двигаться, а опухоль на левой слегка уменьшилась. Мышелов смазал бальзамом и перевязал свои собственные мелкие раны, затем припомнил, что нужно еще наложить бальзам на подушечки лап Хриссы и запихнуть в ее башмачки немного пахнущего сосновой смолой гагачьего пуха, надерганного из дыр, пробитых стрелой в плаще Фафхрда.

Когда они уже лежали, наполовину зашнуровавшись в свои плащи (Хрисса уютно устроилась между ними, а в жаровню было подброшено несколько драгоценных смоляных шариков, чтобы побаловаться теплом на сон грядущий), Фафхрд достал крохотный горшочек с крепким илтхмарским вином, и они с Мышеловом отпили по глотку, воскрешая в воображении залитые солнцем виноградники и знойную, пышную почву так далеко на юге.

В жаровне на секунду вспыхнул огонь, и друзья увидели, что снег все еще идет. Неподалеку с грохотом упало несколько камней, прошипела снежная лавина, а затем Звездная Пристань затихла в морозных объятиях ночи. Орлиное гнездо скалолазов казалось им самим невероятно странным: поднятое над всеми остальными пиками Великаньего плоскогорья – и, вполне вероятно, всего Невона – и в то же время окруженное темнотой, словно крохотная комнатка.

Мышелов негромко проговорил:

– Теперь мы знаем, кто обитает в Гнездах. Тебе не кажется, что дюжины этих невидимых мант устилают, словно ковром, подобные карнизы вокруг нас или свисают с них? Почему они не замерзают? Или кто-нибудь держит их в специальном помещении? А невидимые люди, как насчет них? Ты больше не можешь назвать их миражом – ты видел меч, и я боролся с человекообразным существом, которое находилось на другом конце клинка. И оно было невидимым! Как это может быть?

Фафхрд пожал плечами и тут же поморщился, потому что это движение вызвало острую боль.

– Они сделаны из чего-то вроде воды или стекла, – высказал он свою догадку. – Вдобавок гибкого, меньше преломляющего свет и с поверхностью, которая не дает бликов. Ты видел, как песок и пепел становятся прозрачными от огня. Возможно, существует какой-то способ закалять в огне чудовищ и людей, не нагревая их, в результате чего они становятся невидимыми.

– Но как они могут быть достаточно легкими, чтобы летать? – спросил Мышелов.

– Разреженные животные под стать разреженному воздуху, – сонно ответствовал Фафхрд.

– А потом все эти смертоносные змеи – и злой дух знает, какие еще опасности наверху. – Мышелов умолк на минуту. – И все же мы должны подняться до самой вершины Звездной Пристани, да? Почему?

Фафхрд кивнул:

– Чтобы обставить Кранарха и Гнарфи… Чтобы превзойти моего отца… эта тайна… девушки… О Мышелов, ты так же не смог бы остановиться после этого, как не смог бы остановиться, проведя рукой лишь по половине женского тела!

– Ты больше не говоришь о бриллиантах, – отметил Мышелов. – Разве ты думаешь, что мы не найдем их?

Фафхрд снова попробовал было пожать плечами и пробормотал проклятие, которое перешло в зевок.

Мышелов добрался до нижнего кармана в своем мешке, вытащил оттуда пергамент, подул на огонь в жаровне и прочел всю надпись полностью при свете догорающих смоляных шариков:

Кто на Звездную Пристань, на Лунное Древо взойдет

(Путь незримых преград мимо змея и гнома не прост!),

Ключ к богатству превыше сокровищ царей обретет —

Сердце Света, а с ним заодно и кошель, полный звезд.

Божества, что владели когда-то простором земли,

Этот пик превратили в твердыню и в стольный свой град,

В тот причал, от которого звезды отчалить смогли

И дороги вели без числа в Небеса или в ад.

Так взойди же, герой, ты Ступенями Троллей и верь,

Что за пустошью Стылой, о лучший из смертных, в горах

Распахнет пред тобой твоя слава запретную дверь!

Так не медли, спеши и оставь на равнинах свой страх.

Ведь тому, кто пробьется в обитель Владыки Снегов,

Сыновьям двух его дочерей стать отцом суждено.

Хоть придется ему встретить страшных и лютых врагов,

Но зато до скончанья веков род продлить свой дано.

Смола догорела и погасла. Мышелов сказал:

– Ну хорошо, мы встретили не то змея, не то червяка, одного невидимого типа, который попытался преградить нам путь, и двух незримых ведьм, которые, как я понимаю, могут оказаться дочерьми Владыки Снегов. А вот гномы – это было бы что-то новенькое, так ведь? Ты говорил что-то о ледовых гномах, Фафхрд. Что именно?

Он с необычной тревогой ждал ответа Фафхрда. Через какое-то время он услышал его тихое ритмичное похрапывание.

Мышелов бесшумно зарычал; несмотря на все что у него болело, демон его беспокойства превратился теперь в демона бешенства. Ему не следовало думать о девушках или, скорее, об одной девушке, которая была всего лишь увиденной по ту сторону костра дразнящей маской с чуть надутыми губами и черной тайной глаз.

Внезапно Мышелов почувствовал, что задыхается. Он быстро расстегнул плащ и, не обращая внимания на недовольное мяуканье Хриссы, на ощупь пробрался к южному концу уступа. Вскоре снег, который начал ледяными иголочками сыпаться на его разгоряченное лицо, подсказал Мышелову, что он вышел из-под нависающего утеса. Потом снег прекратился. Другой навес, подумал Мышелов, но ведь он не делал ни шага. Он стал, напрягая зрение, всматриваться вверх и увидел черную громаду вершины Звездной Пристани, вырисовывающуюся на фоне полоски неба, бледной в свете скрытой от глаз луны и кое-где отмеченной едва видными пятнышками звезд. За спиной Мышелова, на западе, снежная буря все еще скрывала небо.

Мышелов моргнул и потом тихо выругался, потому что теперь черный утес, на который они должны были подняться завтра, весь сверкал мягкими рассеянными огоньками фиолетового, розового, бледно-зеленого и янтарного цвета. Ближайшие, которые тем не менее были очень далеко вверху, выглядели как крошечные прямоугольники, словно проливающие сияние окна.

Звездная Пристань была похожа на огромный дворец.

Затем леденящие хлопья снова начали покалывать лицо Мышелова, и ленточка неба сузилась и сошла на нет. Снегопад снова надвинулся на Звездную Пристань, закрывая звезды и загадочные огни.

Бешенство Мышелова иссякло. Внезапно он почувствовал себя очень маленьким, и безрассудным, и очень, очень замерзшим. Таинственное видение – разноцветные огоньки – оставалось в его памяти, но смутно, словно часть сна. Очень осторожно Мышелов прокрался назад по своим собственным следам и перед тем, как коснуться плаща, почувствовал тепло, исходящее от Фафхрда, Хриссы и выгоревшей жаровни. Он плотно зашнуровал плащ и долгое время лежал свернувшись, как ребенок; в его мыслях не было ничего, кроме холодной тьмы. Наконец Мышелов уснул.

* * *

Следующий день начался мрачно. Два приятеля, продолжая лежать, пытались растереть друг друга и шутливой борьбой хоть немного выгнать из тела окоченение, загнав в него достаточно тепла, чтобы можно было подняться. Хрисса выбралась со своего места, прихрамывающая и угрюмая.

Но по крайней мере у Фафхрда прошли онемение и опухоль, а Мышелов почти не чувствовал неглубоких ран у себя на руке.

Друзья позавтракали чаем из трав и медом и начали подниматься к Гнездам под легким снегопадом. Эта последняя напасть оставалась с ними все утро, не считая тех моментов, когда порывы ветра отдували ее прочь от Звездной Пристани. В таких случаях приятели могли видеть гигантскую гладкую скальную стену, отделяющую Гнезда от последней полосы уступов Лика. Судя по тому, что друзья успели заметить, на этой стене, похоже, не было вообще никаких путей для подъема, а также никаких отметин – так что Фафхрд высмеял Мышелова за рассказы об окнах, разливающих разноцветный свет, – но в конце концов, приблизившись к основанию стены, путники начали различать то, что казалось узкой трещиной (она выглядела толщиной с волосок), поднимающейся вдоль середины скалы.

Скалолазы не встретили ни одного из невидимых плоских летунов ни в воздухе, ни на уступах, хотя в те мгновения, когда порывы ветра проделывали странные бреши в снегопаде, оба искателя приключений устраивались попрочнее на своих выступах и хватались за оружие, а Хрисса начинала рычать.

Ветер почти не замедлял продвижение вперед, потому что камни Гнезд были надежными, но друзья очень мерзли.

И им все еще приходилось остерегаться снежных потоков, хотя их было меньше, чем вчера, возможно, потому, что большая часть Звездной Пристани уже осталась внизу.

Мышелов и Фафхрд достигли основания огромной скалы как раз в той точке, где начиналась трещина, и это было большой удачей, поскольку снегопад стал таким сильным, что поиски были бы сильно затруднены.

К их радости, трещина оказалась еще одним камином, едва в ярд шириной, ненамного более глубоким и настолько же бугристым изнутри, насколько скала снаружи была гладкой. В отличие от вчерашнего камина этот, казалось, тянулся вверх в бесконечность без каких-либо изменений по ширине, и, насколько путники могли видеть, в нем не было пробок. Он был во многом похож на каменную лестницу, наполовину защищенную от снега. Даже Хрисса могла подняться здесь, как на Обелиске.

В обед друзьям пришлось согревать пищу собственным телом. Они были полны энтузиазма и нетерпения, однако заставили себя не спеша прожевать еду и запить ее. В тот миг, когда они вошли в камин – Фафхрд шел первым, – послышались три слабых раската, возможно гром и, без всякого сомнения, зловещее предзнаменование; однако Мышелов рассмеялся.

Благодаря более надежной опоре для ног и противоположной стене, о которую можно было опереться спиной, подъем был легким, не считая того, что приходилось расходовать много сил, а это требовало довольно частых остановок, чтобы отдышаться в разреженном воздухе. Лишь в двух местах камин сузился настолько, что Фафхрду пришлось преодолевать короткий участок по внешней стороне; более худощавый Мышелов смог остаться внутри.

Это было возбуждающее приключение – почти. День становился темнее, поскольку снегопад усиливался. Раскаты повторялись снова и снова, но более резкие и сильные; теперь уже точно это был гром, потому что звукам предшествовали короткие вспышки, озарявшие камин, – приглушенные падающим снегом отблески молнии; однако Мышелов и Фафхрд чувствовали себя так же весело, как дети, поднимающиеся по таинственной изгибающейся лестнице зачарованного замка. Они даже тратили немного воздуха на шутливые выкрики, которые отдавались слабым эхом вверх и вниз по неровным стенам шахты, то озаряемой бледным светом, то погружающейся во мрак вместе со вспышками молний.

Но затем шахта постепенно стала такой же гладкой, как и стена снаружи, и в то же самое время начала медленно расширяться сначала на ширину ладони, потом еще на одну, потом еще на палец, так что друзьям приходилось подниматься со все возрастающим риском; они прижимались плечами к одной стене, ботинками к другой и так «шли» при помощи рывков и толчков. Мышелов подтянул к себе Хриссу, и снежная кошка скорчилась на его вздымающейся, раскачивающейся из стороны в сторону груди – не столь уж незначительная тяжесть. Однако оба приятеля чувствовали себя довольно неплохо, так что Мышелов начал задумываться, не было ли и впрямь здесь, рядом с Небесами, чего-нибудь возбуждающего в самом воздухе.

Фафхрд, рост которого превышал Мышелова на пару голов, был лучше приспособлен к такого рода восхождению и все еще мог подниматься в тот момент, когда Мышелов осознал, что его тело вытянуто почти в полный рост от плеч до подошв ботинок, а сверху на нем, как путешественник на маленьком мостике, устроилась Хрисса. Мышелов не мог подняться больше ни на дюйм и очень смутно осознавал, как это ему удалось добраться хотя бы сюда.

На зов Мышелова сверху, как гигантский паук, спустился Фафхрд, на которого, казалось, страдания приятеля не произвели особого впечатления, и, честно говоря, при вспышке молнии стало видно, что его большое бородатое лицо ухмыляется от уха до уха.

– Посиди здесь немного, – сказал северянин. – До вершины не так уж далеко. По-моему, я видел ее при предпоследней вспышке молнии. Я поднимусь и втащу тебя наверх; всю веревку привяжем между мной и тобой. Около твоей головы есть трещина: я вобью туда колышек на всякий случай. А пока отдыхай.

И Фафхрд проделал все, о чем он говорил, так быстро и снова был на пути вверх так скоро, что Мышелов воздержался от высказывания всех тех сардонических замечаний, которые бурлили внутри его напряженного тела.

При последовавших за этим вспышках молнии видно было, как длинноногая и длиннорукая фигура северянина становится все меньше и меньше с радующей глаз скоростью, пока он не стал казаться таким же маленьким, как паук-охотник в глубине своей норки. Еще одна вспышка – и он исчез, однако Мышелов не был уверен, достиг ли он вершины или просто скрылся за изгибом камина.

Веревка, однако, продолжала тянуться вверх, пока под Мышеловом не осталась только небольшая петля. Все его тело болело теперь совершенно невыносимо, и еще ему было очень холодно, но он крепко сжал зубы и терпел. Хрисса выбрала этот момент, чтобы начать беспокойно расхаживать взад-вперед по своему маленькому человекообразному мостику. Вспыхнула ослепительная молния, и удар грома сотряс Звездную Пристань. Хрисса съежилась.

Веревка натянулась, дергая Мышелова за пояс; Мышелов хотел было перенести на нее свою тяжесть, прижав Хриссу к груди, но потом решил подождать окрика Фафхрда. Это было явно мудрым решением, потому что именно в этот момент веревка резко ослабла и начала падать на живот Мышелова, словно струя черной воды. Хрисса прижалась к его лицу, пытаясь отодвинуться как можно дальше от веревки, которая все падала и падала. Но вот ее верхний конец, щелкнув, ударил Мышелова под ложечку. Единственная радость заключалась в том, что Фафхрд не сверзился вслед за веревкой. После очередного, слепящего и сотрясающего гору удара стало ясно, что верхняя часть камина была абсолютно пуста.

– Фафхрд! – позвал Мышелов. – Фафхрд!!!

Ответом было только эхо.

Мышелов немного подумал, потом поднял руку и попытался нащупать около своего уха колышек, который Фафхрд забил одним ударом топора. Что бы ни случилось с Фафхрдом, ничего иного не оставалось, как только привязать веревку к колышку и спуститься с ее помощью туда, где камин был более узким.

Колышек вылетел при первом же прикосновении и с резким стуком полетел вниз по камину, пока очередной удар грома не поглотил замирающий звук.

Мышелов решил «сойти» вниз по камину. В конце концов, он же поднялся эти последние несколько десятков ярдов.

Первая попытка пошевелить ногой подсказала ему, что его мышцы сведены судорогой. Он никогда не сможет согнуть ногу и выпрямить ее снова, потому что просто соскользнет с опоры и упадет.

Мышелов подумал о шесте Глинти, затерянном в белом пространстве, и тут же задушил в себе эту мысль.

Хрисса, съежившись у него на груди, уставилась ему в лицо с выражением, которое в сиянии следующей молнии казалось печальным и в то же время критическим, словно кошка хотела сказать: «И где же эта хваленая человеческая изобретательность?»

* * *

Фафхрд едва успел выбраться из камина на широкий и просторный уступ, прикрытый сверху скальным выступом, когда в скалистой стене бесшумно распахнулась дверь ярдов двух высотой, в ярд шириной и две пяди толщиной.

Контраст между шероховатостью скалы и гладкой, как линейка, поверхностью темного камня, образующего боковые стороны двери, косяка и порога, был поистине замечательным.

Наружу пролился мягкий розовый свет и вместе с ним – аромат духов, тяжелые испарения, насыщенные снами о прогулочных лодках, дрейфующих по тихому морю в час заката.

Эти вызывающие наркотическое опьянение пары мускуса наряду с ударяющим в голову, словно алкоголь, разреженным воздухом почти заставили Фафхрда забыть о своей цели, но когда он коснулся черной веревки, это было все равно что прикоснуться к Хриссе и Мышелову на другом ее конце. Фафхрд отвязал веревку от пояса и приготовился закрепить ее вокруг толстой каменной колонны рядом с открытой дверью. Ему пришлось довольно сильно натянуть веревку, чтобы можно было завязать надежный узел.

Но насыщенные снами испарения сгустились, и северянин больше не чувствовал Мышелова и Хриссу на другом конце веревки. Честно говоря, он начал полностью забывать о своих двух друзьях.

А затем серебристый голос – голос, хорошо знакомый Фафхрду, – позвал:

– Войди, варвар. Войди ко мне.

Конец черной веревки незаметно выскользнул из пальцев северянина и тихо прошелестел по камню и вниз по камину.

Фафхрд, чуть пригнувшись, переступил порог, дверь бесшумно закрылась, как раз вовремя, чтобы заглушить отчаянный крик Мышелова.

Северянин оказался в комнате, освещенной розовыми шарами, висящими на уровне головы. Их мягкое теплое сияние окрашивало в розовый цвет портьеры и ковры, но особенно было заметно на светлом покрывале огромного ложа, которое составляло единственный предмет меблировки комнаты.

Рядом с кроватью стояла стройная женщина; черное шелковое платье скрывало все, кроме ее лица под черной кружевной маской, однако не могло спрятать плавные изгибы женской фигуры.

В течение семи бешеных ударов сердца Фафхрда она глядела на рыжебородого варвара, потом опустилась на ложе. Тонкая рука с кистью, обтянутой черным кружевом, выскользнула из-под складок платья, похлопала по покрывалу рядом с собой и замерла. Маска, не отрываясь, смотрела в лицо Фафхрда.

Он стряхнул с плеч мешок и отстегнул пояс с топором.

* * *

Мышелов закончил вбивать тонкое лезвие своего кинжала в щель у себя над ухом, пользуясь вместо молотка кремнем из своего мешка, так что при каждом судорожном ударе камня о рукоятку искры дождем летели во все стороны – крохотные молнии среди слепящих вспышек, все еще озаряющих камин, – пока сопровождающие их раскаты грома создавали шумный аккомпанемент ударам Мышелова. Хрисса устроилась у Мышелова на щиколотках, и время от времени он пристально смотрел на снежную кошку, словно хотел спросить: «Ну что, киска?»

Порыв насыщенного снегом ветра, с ревом рванувшего вверх по камину, на мгновение поднял мохнатого зверя на целую пядь в воздух и чуть не сдул самого Мышелова, однако тот посильнее напряг мускулы, и мостик, чуть изогнувшийся вверх, выдержал.

Мышелов только что закончил завязывать конец черной веревки вокруг перекладины и рукоятки кинжала – его пальцы и предплечья были почти бесполезными от усталости, – когда в задней стене камина бесшумно отворилось окно в два фута высотой и в пять шириной; толстая каменная ставня скользнула в сторону меньше чем в пяди от обращенного внутрь плеча Мышелова.

Красное сияние вырвалось из окна и неясно высветило четыре морды с черными поросячьими глазками и безволосыми головами.

Мышелов внимательно рассмотрел их. Все четверо крайне уродливы, бесстрастно решил он. Только их широкие белые зубы, сверкающие между растянутыми в ухмылке губами – почти от одного свинячьего уха до другого, – могли бы как-то рассчитывать на то, чтобы называться красивыми.

Хрисса немедленно проскочила сквозь красное окно и исчезла. Два лица, между которыми она прыгнула, даже не моргнули черными глазками-пуговками.

Потом четыре пары коротких мускулистых рук высунулись наружу, легко оторвали Мышелова от стены и втащили внутрь. Он слабо вскрикнул, потому что усилившаяся судорога скрутила его внезапной агонией. Он еще успел заметить толстые короткие тела в лохматых черных куртках и коротких штанах – а одно было в лохматой черной юбке, – но все с босыми разлапистыми ступнями и толстыми ногтями. Потом он потерял сознание.

Очнулся Мышелов от безжалостного массажа, лежа на жестком столе, с телом обнаженным и скользким от теплого масла. Он находился в плохо освещенной комнате с низким потолком, и его все еще окружали плотным кольцом четыре гнома, о чем Мышелов мог судить еще до того, как открыл глаза, по восьми мозолистым рукам, тискающим и мнущим его мышцы.

Гном, разминающий правое плечо Мышелова и молотящий по верхней части позвоночника, сморщил покрытые бородавками веки и обнажил свои прекрасные белые зубы, словно позаимствованные у какого-нибудь великана, что, должно быть, представлялось ему дружеской усмешкой. Затем он сказал на жутком мингольском диалекте:

– Я Костолом. Это моя жена Жирожорка. Те, что поглаживают твое тело с левого борта, – это мои братья Ногогрыз и Черепобой. А теперь выпей это вино и следуй за мной.

Вино обожгло Мышелову горло, однако прогнало головокружение; к тому же было истинным блаженством избавиться от убийственного массажа, а заодно и от судорог, скручивающих мускулы в комок.

Костолом и Жирожорка помогли Мышелову слезть с каменной плиты, а Ногогрыз и Черепобой быстро растерли его грубыми полотенцами. Теплая комната с низким потолком на мгновение поплыла; затем он почувствовал себя восхитительно хорошо.

Костолом пошлепал в темноту, расстилающуюся позади дымных факелов. Мышелов без слова последовал за ним. «Это что, и есть Фафхрдовы ледовые гномы?» – спрашивал он себя.

Костолом отодвинул в сторону тяжелые портьеры. В темноту веером хлынул янтарный свет. Мышелов шагнул с грубого камня на мягкий пух. Портьеры с шорохом сомкнулись за спиной.

Он был один в комнате, мягко освещенной висящими шарами, похожими на огромные топазы, однако чувствовалось, что, если их коснуться, они отскочат в сторону, как воздушные шарики. Тут находилось широкое ложе и позади него, на фоне затянутой ковром стены, – низкий столик с табуреткой из слоновой кости. Над столом было большое серебряное зеркало, а на столе – причудливые маленькие бутылочки и множество крошечных горшочков из слоновой кости.

Нет, комната не была совершенно пустой. В дальнем углу, свернувшись клубочком, лежала ухоженная, лоснящаяся Хрисса. Однако она смотрела не на Мышелова, а в некую точку над табуреткой.

Мышелов почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, но они были вызваны не только страхом.

Мазок светлейшего из всех зеленых цветов метнулся от одного из горшочков к точке, на которую уставилась Хрисса, и исчез там. Однако Мышелов увидел, что отраженная полоска зелени появилась в зеркале. Загадочный маневр повторился, и вскоре в серебре зеркала повисла зеленая маска, чуть затуманенная матовостью металла.

Затем маска в зеркале пропала и одновременно появилась, видимая на этот раз совершенно четко, в воздухе над табуреткой. Это была та самая маска, которую до боли хорошо знал Мышелов, – узкий подбородок, высокие скулы, прямая линия, соединяющая нос и лоб.

Припухшие темные, как вино, губы чуть приоткрылись, и мягкий, грудной голос спросил:

– Мое лицо не нравится тебе, человек из Ланкмара?

– Твоя шутка жестока, о Принцесса, – ответил Мышелов, самоуверенно изображая придворный поклон, – ибо ты – сама красота.

Тонкие пальцы, наполовину обрисованные теперь бледной зеленью, окунулись в горшочек с притиранием и набрали более щедрую порцию краски.

Мягкий, грудной голос, который так хорошо сочетался с коротким смешком, услышанным однажды в снегопад, произнес на этот раз:

– Ты сможешь оценить меня всю.

* * *

Фафхрд проснулся в темноте и прикоснулся к девушке, лежащей рядом с ним. Как только он понял, что она тоже не спит, он крепко обхватил ее бедра. Почувствовав, как напряглось ее тело, северянин перевернулся на спину, поднял ее в воздух и подержал над собой.

Она была чудесно легкой, словно сделанной из воздушного теста или гагачьего пуха, однако, когда Фафхрд снова положил ее рядом с собой, ее тело было таким же упругим, как и любое другое, хотя и более гладким на ощупь, чем у большинства.

– Хирриви, я прошу тебя, давай зажжем свет, – сказал он.

– Это было бы глупо, Фаффи, – ответила она голосом, который был похож на звон чуть задетой занавески из крохотных серебряных колокольчиков. – Разве ты забыл, что теперь я полностью невидима? Это могло бы подзадорить некоторых мужчин, однако ты, как мне кажется…

– Ты права, ты права, я хочу, чтобы ты была реальной, – ответил он, крепко сжимая ее плечи, чтобы подчеркнуть силу своих чувств, и затем виновато отдергивая руки при мысли о том, какой хрупкой она должна быть.

Серебряные колокольчики зазвенели полнозвучным смехом, словно кто-то широким взмахом отвел занавеску в сторону.

– Не бойся, – сказала женщина. – Мои воздушные кости сделаны из материала, который прочнее, чем сталь. Это загадка, недоступная разумению всех ваших философов и относящаяся к невидимости моей расы и животных, от которых она произошла. Подумай о том, каким прочным может быть закаленное стекло, однако свет проходит сквозь него. Мой проклятый братец Фарумфар силен, как медведь, несмотря на всю свою худобу, а мой отец Умфорафор – истинный лев, несмотря на прожитые им века. Схватка твоего друга с Фарумфаром не была окончательным испытанием – хотя он и взвыл после этого, – отец был в ярости, и к тому же есть еще двоюродные братья. Как только закончится эта ночь – но это будет еще не скоро, любимый, луна еще поднимается, – ты должен спуститься со Звездной Пристани. Пообещай мне это. У меня холодеет сердце при мысли об опасностях, которые тебе уже пришлось испытать, и за последние три дня оно не знаю сколько раз просто леденело!

– И все-таки ты нас не предупредила, – задумчиво сказал северянин. – Ты заманила меня сюда.

– И ты сомневаешься в том – почему? – спросила она. В этот момент Фафхрд как раз касался ее вздернутого носа и круглых, как яблоки, щек, так что он почувствовал и то, как она улыбается. – Или, возможно, тебе не нравится то, что я позволила тебе немного рискнуть жизнью, чтобы наградой стало это ложе?

Фафхрд запечатлел страстный поцелуй на ее полных губах, чтобы показать ей, как ошибочны были ее мысли, но через мгновение она оттолкнула его.

– Подожди, Фаффи, любимый, – воскликнула она. – Нет, я же сказала, подожди! Я знаю, что ты жаден и нетерпелив, но ты можешь подождать хотя бы до тех пор, пока луна передвинется на небе на ширину звезды. Я попросила тебя пообещать мне, что ты спустишься со Звездной Пристани на рассвете.

В темноте наступило довольно долгое молчание.

– Ну? Что же держит закрытым твой рот? – нетерпеливо спросила она наконец. – Кое в чем другом ты не проявлял подобной нерешительности. Время проходит, луна поднимается.

– Хирриви, – тихо сказал Фафхрд, – я должен подняться на Звездную Пристань.

– Почему? – звенящим голосом спросила она. – Пророчество стихов исполнилось. Ты получил свою награду. Если ты пойдешь дальше, тебя будут ждать лишь опасности. Если ты вернешься, я буду охранять тебя с воздуха – да, и твоего приятеля тоже – до самых пустошей. – Ее нежный голос слегка задрожал. – О Фаффи, неужели тебе недостаточно меня, чтобы отказаться от завоевания жестокой горы? Кроме всего прочего, я люблю тебя – если я правильно понимаю, как смертные употребляют это слово.

– Нет, – торжественно ответил в темноте северянин. – Ты замечательная, самая замечательная из всех девушек, что я знал, – и я люблю тебя, а это слово я не бросаю по пустякам, – однако от этого мое желание покорить Звездную Пристань только разгорается. Можешь ли ты понять это?

Теперь на некоторое время замолкла сама Хирриви.

– Ну что ж, – сказала она наконец, – ты сам себе хозяин и делаешь, что захочешь. Я тебя предупредила. Я могла бы сказать и больше, привести доводы против, спорить с тобой и дальше, но я знаю, что и после всего этого мне не удастся преодолеть твое упрямство, а время бежит. Мы должны оседлать наших лошадок и догнать луну. Поцелуй меня еще раз. Медленно. Вот так…

* * *

Мышелов лежал поперек ложа, в ногах, под янтарными шарами, и разглядывал растянувшуюся Кейайру; ее хрупкие яблочно-зеленые плечи и спокойное спящее лицо тонули во множестве подушек.

Мышелов смочил уголок простыни вином из чаши, стоящей у его колена, и потер им тонкую правую щиколотку Кейайры – так осторожно, что медленный подъем и падение ее узкой грудной клетки не изменили своего ритма. Вскоре он стер всю зеленоватую мазь с участка величиной в половину своей ладони и уставился на дело рук своих во все глаза. Он был уверен в том, что на этот раз увидит тело или по меньшей мере зеленое притирание с обратной стороны ноги; но нет, все, что Мышелов увидел сквозь вытертый им маленький неправильный треугольник, – это косматое покрывало кровати, отражающее льющийся сверху янтарный свет. Это была невероятно захватывающая и немного пугающая тайна.

Мышелов вопросительно глянул на Хриссу, которая теперь лежала на низком столике, окруженная фантастическими бутылочками из тончайшего стекла, и, положив белую косматую морду на скрещенные лапы, разглядывала лежащих на ложе людей. Мышелову показалось, что кошка глядит на него с неодобрением, так что он торопливо размазал притирание равномерно по всей ноге Кейайры, пока проделанный им глазок не был снова покрыт зеленой краской.

Послышался тихий смешок. Кейайра, приподнявшись на локтях, смотрела на Мышелова прищуренными глазами из-под длинных, густых ресниц.

– У нас, невидимок, – сказала она насмешливым голосом, который был или казался сонным, – видима только внешняя сторона любого грима или притирания, нанесенного на тело. Это тайна, недоступная даже нашим провидцам.

– Ты – воплощение самой королевы Тайны, шествующей средь звезд, – провозгласил Мышелов, легко поглаживая зеленые пальчики ее ног. – А я – самый везучий из всех людей. Только вот боюсь, что это все сон и я проснусь на холодных карнизах Звездной Пристани. Как вышло, что я здесь?

– Наша раса вымирает, – сказала она. – Наши мужчины стали бесплодными. Хирриви и я – единственные оставшиеся принцессы. Наш брат Фарумфар горячо желал быть нашим консортом – он хвастается, что все еще мужчина, это с ним ты дрался, – но наш отец Умфорафор сказал: «Нам нужна новая кровь – кровь героев». Так что нашим двоюродным братьям и Фарумфару – к крайнему неудовольствию последнего – пришлось летать там и сям и оставлять эти маленькие рифмованные приманки, написанные на пергаменте из козьей шкуры, в опасных, пустынных местах, которые могли бы привлечь героев.

– Но как могут невидимые существа сходиться с видимыми? – спросил он.

Она довольно рассмеялась:

– Неужели твоя память настолько коротка, Мышонок?

– Я хотел сказать, иметь потомство, – поправился Мышелов, слегка раздраженный тем, что она нечаянно угадала его детское прозвище. – И, кроме того, разве такой ребенок не будет полупрозрачным, туманным, смесью видимого и невидимого?

Зеленая маска Кейайры чуть покачалась из стороны в сторону.

– Мой отец думает, что такой союз принесет плоды и что дети будут рождаться только невидимыми – потому что невидимость доминирует над видимостью – и в то же время во всем другом будут обладать преимуществами, даруемыми примесью горячей крови героев.

– Значит, это твой отец приказал тебе переспать со мной? – спросил немного разочарованный Мышелов.

– Ни в коем случае, Мышонок, – уверила девушка. – Он был бы взбешен, если бы ему могло прийти в голову, что ты здесь, а Фарумфар просто сошел бы с ума. Нет, ты понравился мне – так же как Хирриви понравился твой приятель, – когда я впервые увидела тебя в Стылых пустошах; и для тебя это было большой удачей, потому что если бы вы дошли до вершины Звездной Пристани, то мой отец получил бы ваше семя совершенно иным образом. Кстати, это напомнило мне: Мышонок, ты должен пообещать мне, что на рассвете спустишься со Звездной Пристани.

– Подобное обещание не так-то легко дать, – сказал Мышелов. – Я знаю, что Фафхрд заупрямится. И, кроме того, у нас есть еще одно небольшое дельце, которое касается мешка с бриллиантами, если это то, что подразумевается под «кошелем, полным звезд», – о, я знаю, что это безделица по сравнению с объятиями восхитительной девушки… и все же…

– Но если я скажу, что люблю тебя, а это чистая правда…

– О Принцесса, – вздохнул Мышелов, скользя рукой по ее ноге к колену. – Как могу я оставить тебя на рассвете? Всего одна ночь…

– Как, Мышонок, – прервала его Кейайра, шаловливо улыбаясь и слегка выгибаясь всем телом, – разве ты не знаешь, что каждая ночь – это вечность? Неужели ни одна девушка не научила еще тебя этому, Мышонок? Ты меня удивляешь. Подумай, у нас осталась еще половина вечности – и это тоже вечность, что твой учитель геометрии, будь он старцем с седой бородой или девой с нежной грудью, должен был бы объяснить тебе.

– Но если я должен зачать множество детей… – начал Мышелов.

– Хирриви и я кое в чем похожи на пчелиных маток, – объяснила Кейайра, – но не думай об этом. Сегодня мы обладаем вечностью, это так, но только в том случае, если сами сумеем сделать ее вечностью. Иди ближе ко мне…

Чуть позже Мышелов, в чем-то повторяя самого себя, сказал:

– Единственное, что плохо при восхождении, – это то, что самые лучшие участки кончаются чересчур быстро.

– Они могут длиться вечность, – выдохнула Кейайра ему в ухо. – Заставь их продолжаться бесконечно, Мышонок.

* * *

Фафхрд проснулся, трясясь от холода. Розовые шары, ставшие теперь серыми, раскачивались в порывах ледяного ветра из открытой двери. На его одежде и вещах, разбросанных по полу, собрался снег, и снег лежал сугробом высотой в несколько дюймов у порога; из-за него исходило и единственное освещение – свинцово-серый свет дня.

Великая радость, кипящая внутри Фафхрда, вступила в борьбу с этим мрачным серым зрелищем и победила его.

Однако Фафхрд был раздет и весь дрожал. Он вскочил, выбил свои вещи о кровать и натянул на себя заледеневшую, твердую, как доска, одежду.

Застегивая пояс с топором, он вспомнил, что беспомощный Мышелов сидит внизу, в камине. Каким-то образом Фафхрд не думал об этом всю ночь, даже когда он говорил Хирриви о Мышелове.

Северянин схватил свой мешок и выскочил на уступ, заметив уголком глаза какое-то движение у себя за спиной. Это закрылась массивная дверь.

Мощный порыв ветра ударил Фафхрда снежным кулаком. Северянин ухватился за шершавый каменный столб, к которому прошлой ночью собирался привязать веревку, и крепко обхватил его. Да помогут боги сидящему внизу Мышелову! Кто-то, пыхтя, проскользил под напором ветра и снега по уступу и уцепился за столб внизу.

Ветер затих. Фафхрд поискал взглядом дверь. От нее не осталось и следа. Ветер снова нанес сугробы. Крепко держась одной рукой за столб и мешок, он ощупал другой рукой шершавую стену. Кончики пальцев, как и глаза, не смогли обнаружить ни малейшей трещины.

– Значит, тебя тоже выпихнули? – весело спросил знакомый голос. – Лично меня вышвырнули ледовые гномы, к твоему сведению.

– Мышелов! – воскликнул Фафхрд. – Значит, ты не… Я думал…

– Насколько я тебя знаю, ты ни разу не подумал обо мне за всю ночь, – сказал Мышелов. – Кейайра заверила меня, что ты в безопасности и даже более того. Хирриви сказала бы тебе то же самое обо мне, если бы ты ее спросил, Но, конечно же, ты этого не сделал.

– Значит, ты тоже?.. – спросил Фафхрд, ухмыляясь с довольным видом.

– Да, Принц-Родственник, – ответил ему Мышелов, ухмыляясь в ответ.

Они немного потузили друг друга (не отрываясь, однако, от столба), чтобы разогнать холод, но еще и просто от хорошего настроения.

– Хрисса? – спросил Фафхрд.

– Эта умница сидит внутри, в тепле. Они здесь не выгоняют на улицу кошек, только людей. Однако я кое о чем подумал… Тебе не кажется, что Хрисса изначально принадлежала Кейайре и что Кейайра предвидела и задумала… – Его голос постепенно затихал и наконец умолк.

Ветер перестал налетать. Снегопад был таким легким, что друзья могли видеть почти на лигу над собой – до самой Шапки над заснеженными уступами Лика – и под собой, туда, где исчезала вдали Лестница.

И вновь их разум был заполнен, почти захлестнут громадой Звездной Пристани и их собственной участью: двух полузамерзших песчинок, ненадежно висящих посреди замерзшего вертикального мира, лишь отдаленно связанного с Невоном.

В небе на юге виднелся бледный серебристый диск – солнце. Приятели проспали до полудня.

– Гораздо легче превратить в вечность ночь, которая длится восемнадцать часов, – заметил Мышелов.

– Мы скакали за луной сквозь глубины моря, – задумчиво произнес Фафхрд.

– Твоя девушка пыталась заставить тебя спуститься вниз? – внезапно спросил Мышелов.

Фафхрд кивнул:

– Пыталась.

– Моя тоже. А это не такая уж плохая идея. По ее словам, эта вершина дурно попахивает. Однако похоже, что камин забит снегом. Подержи меня за ноги, пока я свешусь и посмотрю. Да, плотно забит до самого низа. Итак?..

– Мышелов, – почти мрачно сказал Фафхрд, – существует путь вниз или нет, я должен подняться на Звездную Пристань.

– Ты знаешь, – ответил Мышелов, – я сам начинаю находить кое-что в этом безумии. И, кроме того, на восточном склоне Звездной Пристани может быть легкий путь к этой роскошной на вид Долине Разлома. Так что давай использовать на полную катушку те жалкие семь часов дневного света, что у нас остались. День – это явно не та штука, из которой можно сделать вечность.

* * *

Подъем на уступы Лика был одновременно и самым легким, и самым тяжелым из всех восхождений. Уступы были широкими, но некоторые из них, сильно скошенные наружу, усыпали обломки сланца, при малейшем прикосновении сыпавшиеся в бездну. То тут, то там попадались короткие поперечные расселины, которые приходилось преодолевать, цепляясь изо всех сил за края тонких трещин, причем иногда приятели висели только на руках.

К тому же усталость и головокружительная слабость наступали на этой высоте гораздо быстрее. Друзьям часто приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и согреться. У задней стены одного широкого уступа – по мнению Фафхрда, правого Глаза Звездной Пристани – путникам пришлось потратить некоторое время и сжечь в жаровне все оставшиеся смоляные шарики, частично для того, чтобы разогреть еду и питье, но в основном чтобы согреться.

Время от времени им казалось, что усилия прошлой ночи тоже ослабили их выносливость, но затем воспоминания об этих усилиях возвращались и рождали в друзьях новые силы.

А еще были внезапные предательские порывы ветра и непрерывный, хотя и меняющий свою силу снегопад, который то скрывал вершину, то позволял ясно ее видеть на фоне серебристого неба; широкий белый выгибающийся наружу край Шапки теперь угрожающе нависал над самыми головами – такой же точно снежный карниз, как был в седловине, только теперь путники находились с другой, опасной его стороны.

Иллюзия того, что Звездная Пристань – это мир, существующий отдельно от Невона в заполненном снегом пространстве, становилась все сильнее.

Потом небо сделалось голубым, и приятели почувствовали, как солнце пригревает им спины – они наконец поднялись над снегопадом, – и Фафхрд указал на крошечную щелку яркой синевы у края Шапки – щелочку, которая едва виднелась над следующим скалистым бугром, украшенным снежными разводами, – и воскликнул:

– Это верхняя часть Игольного Ушка!

При этих словах что-то упало в сугроб рядом с ним, и послышался приглушенный звон металла о камень, а в снегу осталось вертикально торчать подрезанное под тетиву и оперенное древко стрелы.

Мышелов и Фафхрд нырнули под защиту ближайшего выступа как раз в тот момент, когда вторая и третья стрелы со звоном ударились о голый камень, на котором друзья только что стояли.

– Гнарфи и Кранарх опередили нас, черт бы их подрал, – прошипел Фафхрд, – и устроили нам засаду в Игольном Ушке – место само собой напрашивалось. Мы должны обойти вокруг и подняться выше их.

– А разве именно этого они от нас и не ждут?

– Они, как идиоты, слишком рано выдали свою засаду. Кроме того, у нас нет другого выхода.

Так что друзья начали подниматься к югу, все выше и выше, постоянно стараясь держаться за камнями или сугробами между своей тропой и тем местом, где, по их мнению, было Игольное Ушко. Наконец, когда солнце уже склонялось к западу, путешественники повернули снова на север и продолжали подниматься, вырубая теперь ступеньки во все более крутом снежном валу, который выгибался над головами, образуя поля Шапки, скрывавшей теперь две трети неба, словно зловещая крыша. Друзья то обливались потом, то дрожали, да еще им приходилось бороться с непрерывными приступами слабости и головокружения, однако при этом передвигаться так бесшумно и осторожно, как они только могли.

Наконец они обогнули еще один гигантский сугроб и обнаружили, что смотрят сверху вниз на огромный обнаженный каменистый участок склона, по которому обычно проносился ветер, дующий сквозь Игольное Ушко и наметающий Малый Вымпел.

На противоположном краю открытого каменного пространства виднелись два человека, оба в коричневых кожаных одеждах, сильно потрепанных и кое-где продранных; сквозь дырки виднелся меховой подбой. Тощий, чернобородый, с лицом, похожим на лосиную морду, Кранарх стоял, крест-накрест хлопая себя руками по бокам, чтобы согреться. Рядом с ним лежали лук с надетой тетивой и несколько стрел. Приземистый, с кабаньим рылом, Гнарфи стоял на коленях, заглядывая вниз через край. Фафхрд подумал о том, куда делась пара их здоровенных слуг в коричневом.

Мышелов сунул руку в свой мешок. В тот же самый момент Кранарх заметил приятелей и схватился за оружие, хотя и значительно медленнее, чем он сделал бы это в менее разреженном воздухе. С подобной же медлительностью Мышелов вытащил камень размером с кулак, который он подобрал на одном из карнизов внизу как раз для такого случая.

Стрела Кранарха просвистела между головами приятелей. Мгновение спустя камень Мышелова с налета ударился прямо в левое плечо Кранарха. Оружие выпало из его пальцев, и рука беспомощно повисла. Тогда Фафхрд и Мышелов сломя голову бросились вниз по снежному склону; первый потрясал отвязанным от пояса топором, второй вытаскивал Скальпель.

Кранарх и Гнарфи встретили противников мечами, а у Гнарфи в левой руке был еще и кинжал. Схватка разыгралась, как и обмен стрелой и камнем, словно во сне. Сначала натиск Фафхрда и Мышелова дал им преимущество. Затем огромная сила Кранарха и Гнарфи (или, скорее, то, что они отдохнули) взяла свое, и они чуть было не сбросили своих противников в пропасть. Фафхрд получил скользящий удар по ребрам, который прорезал его прочную куртку из волчьей шкуры, распорол мышцы и проскрипел по кости.

Но затем, как это всегда и бывает, верх одержало мастерство, и двое в коричневом, получившие уже несколько ран, внезапно повернулись и побежали под огромную белую треугольную арку Игольного Ушка. Гнарфи на бегу орал:

– Граа! Крук!

– Без сомнения, они зовут своих слуг или носильщиков в косматой одежде, – тяжело дыша, высказал предположение почти совершенно вымотанный Мышелов, опуская руку с мечом на колено. – Они были похожи на крестьян – толстые деревенские парни, вряд ли приученные носить оружие. Я думаю, мы можем их не бояться, даже если они прибегут на зов Гнарфи.

Фафхрд кивнул; он тоже задыхался.

– Однако они поднялись на Звездную Пристань, – добавил он с сомнением.

И как раз в эту минуту, передвигаясь на задних лапах, когти которых стучали по выметенному ветром камню, широко разинув красные пасти с белыми клыками и стекающей слюной, растопырив когтистые передние лапы, из снежной арки выбежали два бурых медведя.

Со скоростью, которую не смогли вызвать у них человекообразные противники, Мышелов схватил лук Кранарха и одну за другой пустил две стрелы, а Фафхрд взмахнул топором, описав в воздухе сверкающий круг, и метнул его в животных. Затем два приятеля быстро отпрыгнули в разные стороны; Мышелов размахивал Скальпелем, а Фафхрд вытаскивал нож.

Но в дальнейшей схватке уже не было нужды. Первая стрела Мышелова угодила бегущему впереди медведю в шею, вторая – прямо в его красное нёбо и сквозь него в мозг, в то время как топор Фафхрда погрузился по рукоятку между двумя ребрами в левый бок второго медведя. Огромные животные, качнувшись, упали вперед, обливаясь кровью и дергаясь в судорогах, дважды перевернулись и тяжеловесно рухнули в пропасть.

– Без сомнения, это были самки, – заметил Мышелов, наблюдая за их падением. – О, эти зверские типы из Иллик-Винга! И все же зачаровать или выдрессировать подобных животных так, чтобы они несли вещи, лезли в гору и даже отдали свои бедные жизни…

– Кранарх и Гнарфи ведут грязную игру, это уж точно, – заявил Фафхрд. – И нечего восхищаться их штучками!

Он запихнул тряпку под куртку, на рану, поморщился и выругался так сердито, что Мышелов удержался от сомнительного каламбура насчет медведей и «медвежатников».

Потом два приятеля медленно тащились под громадной, похожей на шатер снежной аркой, чтобы увидеть самый высокий на всем Невоне земельный удел, быть хозяевами которого они завоевали право, – забыв в опьяняющей усталости в этот момент триумфа о невидимых существах, властелинах Звездной Пристани. Они шли осторожно, однако не слишком опасаясь, потому что Гнарфи и Кранарх убежали в испуге и получили отнюдь не пустячные ранения и к тому же последний потерял свой лук.

Вершина Звездной Пристани позади огромной опрокинутой снежной волны Шапки простиралась с севера на юг почти так же широко, как верхушка Обелиска, однако восточный край, казалось, был не намного дальше, чем на расстоянии мощного выстрела из лука. Толстая корка смерзшегося снега под более мягким слоем покрывала все это пространство, за исключением северного конца и проплешин на восточном краю; в этих местах проглядывал обнаженный темный камень.

Поверхность – и снег, и камень – была еще более плоской, чем на Обелиске, и чуть спускалась с севера к югу. На ней не было видно ни построек, ни живых существ, ни признаков впадин, где те или другие могли бы укрываться. Честно говоря, ни Мышелов, ни Фафхрд не могли припомнить, чтобы они когда-либо видели более безлюдное или пустынное место.

Единственной странностью, которую приятели сначала заметили, были три вмятины в снегу дальше к югу; каждая была величиной с голову свиньи, но формой походила на равносторонний треугольник и, по-видимому, проходила сквозь снег до самого камня. Все три были расположены по вершинам еще одного равностороннего треугольника.

Мышелов, сощурившись, внимательно осмотрелся вокруг, потом пожал плечами:

– Ну кошель, полный звезд, может, по-моему, быть довольно маленькой вещью. А вот Сердце Света – кто угадает, какого оно размера?

Вся вершина была погружена в синеватую тень, кроме северного края и широкой полосы золотистого света, падающей от заходящего солнца сквозь Игольное Ушко и тянувшейся по выглаженному ветром снегу до самого восточного окончания.

Посредине этой солнечной дорожки виднелись следы ног Кранарха и Гнарфи; снег был кое-где запятнан каплями крови. Других отпечатков, кроме этих, впереди не было. Фафхрд и Мышелов пошли по следам на восток, наступая на свои длинные тени.

– Впереди их не видно, – сказал Мышелов. – Похоже, что вниз по восточной стене все-таки есть какой-то путь и они пошли по нему – по крайней мере, на такое расстояние, чтобы устроить еще одну засаду.

Когда друзья приблизились к восточному краю, Фафхрд сказал:

– Я вижу другие следы, ведущие к северу, – на расстоянии броска копья в ту сторону. Возможно, они свернули.

– Но куда? – спросил Мышелов.

Еще несколько шагов, и открылся ужасный ответ на эту загадку. Друзья дошли до того места, где кончался снег, и там, на темном окровавленном камне, лежали распростертые тела Кранарха и Гнарфи, скрытые до тех пор за сугробом, нанесенным ветром в конце снеговой полосы; одежда с нижней части тел была сорвана, и сами тела непристойно изувечены.

Мышелов ощутил, как тошнота подступает к горлу, и припомнил небрежно оброненные слова Кейайры: «Если бы вы поднялись на вершину Звездной Пристани, мой отец получил бы ваше семя совершенно иным путем».

Фафхрд, покачивая головой и свирепо глядя на изуродованные тела, обошел вокруг них к восточному краю и взглянул вниз.

Затем он отступил на шаг, опустился на колени и посмотрел туда еще раз.

Обнадеживающее предположение Мышелова было опровергнуто самым невероятным образом. Фафхрд никогда в жизни не глядел прямо вниз даже с половины такой высоты.

В нескольких ярдах под ним восточная стена прогибалась внутрь и исчезала с глаз. Невозможно было определить, насколько далеко край вершины выступал над основной массой Звездной Пристани.

С этой точки взгляд падал вертикально вниз в зеленоватый мрак Долины Великого Разлома – по меньшей мере на пять ланкмарских лиг. А возможно, и больше.

Фафхрд услышал, как Мышелов сказал у него над плечом:

– Дорога для птиц или самоубийц. Не более.

Внезапно расстилающаяся внизу зелень осветилась, хотя и это не позволило рассмотреть ни малейшей отдельной детали, не считая серебристой волосинки, которая могла быть огромной рекой, текущей посреди долины. Приятели снова взглянули вверх и увидели, что все небо стало золотистым в ярком отблеске заката. Они осмотрелись вокруг, и у них захватило дух от потрясения.

Последние лучи солнца, проходящие сквозь Игольное Ушко и скользящие на юг и чуть вверх, мимолетно озарили прозрачную твердую симметричную фигуру величиной с огромнейший дуб, стоящую точно над тремя треугольными вмятинами в снегу. Ее можно было описать только как восемнадцатилучевую звезду, тремя лучами опирающуюся на Звездную Пристань; звезду, представляющую собой цельный алмаз чистейшей воды или нечто подобное ему.

Одна и та же мысль возникла в тот миг у каждого из друзей: это, должно быть, звезда, которую боги не запустили в небо. Солнечный луч зажег в ее сердце сияющее пламя, но слабо и лишь на мгновение, а не жарко и вечно, как она должна была бы сверкать в небесах.

Пронизывающе-резкий серебристый зов трубы разорвал тишину, царящую на вершине.

Взгляды приятелей метнулись к северу. Обрисованный тем же глубоким золотистым солнечным сиянием, более призрачный, чем звезда, однако все же четко видимый местами на фоне желтоватого неба, высокий изящный замок вздымал свои прозрачные стены и башни с каменистого острия вершины. Его самые высокие шпили, казалось, не имели конца, а просто растворялись в вышине.

Еще один звук – воющий рык. Светлый зверь прыжками несся по снегу в их сторону с северо-запада. Отскочив с рычанием в сторону от распростертых на земле тел, Хрисса промчалась мимо Фафхрда и Мышелова и устремилась к югу, рыкнув им еще раз на бегу.

Слишком поздно друзья увидели опасность, о которой она пыталась их предупредить.

С запада и с севера по нетронутому снегу к ним приближалось десятка два цепочек следов. В следах не было ног, и над ними не было тел, однако они продвигались вперед – отпечаток правой ноги, отпечаток левой ноги, один за другим – все быстрее и быстрее. И теперь Фафхрд и Мышелов увидели то, чего не заметили сначала, потому что смотрели на след не с того конца: над каждой цепочкой отпечатков копье с тонким древком и узким наконечником, направленное прямо на них, приближалось с той же скоростью, что и следы.

Фафхрд бросился на юг, за Хриссой, Мышелов последовал за ним. После полудюжины скачков северянин услышал позади себя крик. Он остановился и быстро обернулся.

Мышелов поскользнулся в крови погибших врагов и упал. Когда он поднялся на ноги, серые копья окружали его со всех сторон, кроме той, с которой был край пропасти. Мышелов сделал два беспорядочных выпада Скальпелем, защищаясь, но серые копья неумолимо надвигались. Теперь они окружили его плотным полукольцом и были едва ли в пяди от него, а он стоял на самом краю.

Призраки продвинулись еще на шаг, и Мышелов, поневоле отскочив от них, полетел вниз.

Послышался шуршащий звук, холодный воздух дохнул на Фафхрда сзади, что-то с гладким мехом скользнуло по его икрам. Он напрягся, чтобы броситься вперед с ножом и убить одного или двух невидимок в отместку за своего товарища, но в этот момент тонкие невидимые руки обхватили его сзади, и он услышал у себя над ухом серебристый голос Хирриви: «Доверься нам» – и медно-золотой голос ее сестры, говорящий: «Мы догоним его», и потом он почувствовал, что его тянут вниз, на огромное невидимое пульсирующее косматое ложе, висящее на высоте трех пядей над снегом. Услышав: «Держись!» – Фафхрд вцепился в длинный густой невидимый мех, а затем живое ложе внезапно рванулось вперед, через снег и за край, и там наклонилось вертикально, так что ноги северянина оказались обращены к небу, а лицо – к Долине Великого Разлома. Ложе нырнуло отвесно вниз.

Разреженный воздух с ревом проносился мимо, борода и грива волос Фафхрда отлетели назад – таким быстрым было падение; но Фафхрд еще крепче ухватил в горсть невидимый мех, и тонкие руки прижимали его вниз с каждой стороны, так что он чувствовал сквозь шерсть быстрый стук сердца невидимого существа, на котором они летели. В какой-то момент северянин заметил, что Хрисса умудрилась забраться ему под мышку, потому что рядом с его лицом оказалась кошачья морда с сощуренными глазами, прижатыми ушами и отдуваемой назад шерстью. И еще он чувствовал тела двух невидимых девушек рядом с собой.

Фафхрд осознал, что глаза простых смертных, если бы таковые могли наблюдать за ними, увидели бы только высокого человека, сжимающего в объятиях большую белую кошку и падающего головой вниз сквозь пустое пространство, но этот человек падал бы гораздо быстрее, чем должен был, даже с такой огромной высоты.

Хирриви рядом с ним засмеялась, словно угадала его мысль, но потом этот смех внезапно оборвался, и рев ветра замер, уступив место почти абсолютной тишине. Фафхрд догадался, что у него заложило уши из-за быстро сгущающегося воздуха.

Огромные темные утесы, проносившиеся вверх в дюжине ярдов от него, сливались в неясное пятно. Однако Долина Великого Разлома внизу была все еще однородной полосой зелени – нет, теперь начали выделяться более крупные детали: леса и поляны, извивающиеся, тонкие, как волосок, реки и маленькие, похожие на капли росы озера.

Между собой и расстилающейся внизу зеленью Фафхрд заметил темную точку. Она постепенно росла. Это был Мышелов! Он падал довольно характерным для него образом – головой вперед, вытянувшись как стрела, со сцепленными впереди руками и крепко сжатыми ногами, – возможно, у него была слабая надежда, что он попадет в глубокую воду.

Существо, на котором Фафхрд летел, подстроило свою скорость под скорость Мышелова и затем постепенно начало скользить к нему, отклоняясь все больше и больше от вертикали, так что Мышелов оказался прижатым к нему. Тогда видимые и невидимые руки схватили его и притянули ближе, все пятеро пассажиров сгрудились вместе на огромном живом ложе.

Тогда пике летуна затормозилось еще более пологой дугой – в течение одного долгого мгновения все были до тошноты крепко прижаты к мохнатой спине, а деревья по-прежнему неслись им навстречу; затем они скользнули, как на санках, над верхушками этих самых деревьев по спирали на большую поляну.

То, что случилось потом с Фафхрдом и Мышеловом, произошло в сплошной сумятице и слишком уж быстро: ощущение пружинистой травы под ногами и ароматный воздух, хлынувший в легкие; быстрый обмен поцелуями; смех; выкрикиваемые поздравления, которые до сих пор звучали приглушенно, словно голоса с другого света; что-то твердое, неправильной формы, но в мягкой оболочке, сунутое в руки Мышелова; последний поцелуй. Потом Хирриви и Кейайра вырвались из объятий, мощный порыв ветра пригнул к земле траву, и огромный невидимый летун исчез, а вместе с ним обе девушки.

Однако Фафхрд и Мышелов могли еще какое-то время наблюдать за тем, как они по спирали поднимаются вверх, потому что с ними улетела и Хрисса. Снежная кошка, казалось, пристально вглядывалась сверху, прощаясь. Затем и она исчезла, когда золотые отблески заката быстро угасли в темнеющем небе над головой.

Фафхрд и Мышелов остались стоять в сумерках, поддерживая друг друга. Затем они выпрямились, широко зевая, и к ним вернулся слух. Они услышали журчание ручейка, чириканье птиц, тихое, слабое шуршание опавших листьев, уносимых ветром, и почти неслышное зудение кружащегося рядом комара.

Мышелов открыл невидимый кошель, лежащий у него на ладони.

– Драгоценности, похоже, тоже невидимы, – сказал он, – хотя на ощупь я их очень хорошо чувствую. Нам придется тяжко, когда мы будем продавать их, если только мы не сможем найти слепого ювелира.

Темнота стала более глубокой. В ладонях Мышелова начали разгораться маленькие холодные огоньки: рубиновые, изумрудные, сапфировые, аметистовые и белые.

– Ну, клянусь Иссеком! – сказал Мышелов. – Нам просто нужно продавать их ночью, которую, без сомнения, можно назвать лучшим временем для торговли драгоценностями.

Только что поднявшаяся луна, еще скрытая более низкими горами, стеной окружающими Долину Разлома с востока, теперь заливала бледным светом верхнюю половину тонкой колонны восточной стены Звездной Пристани.

Глядя вверх на это царственное зрелище, Фафхрд сказал:

– Великодушные дамы, все четыре.

3

Два лучших вора Ланкмара

По лабиринту улиц и аллей великого города Ланкмара кралась ночь, хоть и не выросшая еще настолько, чтобы раскинуть по небу свой черный, расшитый звездами плащ: на нем все еще громоздились бледные призраки заката.

Торговцы наркотиками и крепкими напитками, запрещенными в дневное время, еще не начали звенеть своими колокольчиками и испускать высокие, призывные крики. Уличные девки еще не зажгли свои красные фонари и не начали с наглым видом прогуливаться по тротуарам. Наемные убийцы всех мастей, сводники, шпионы, сутенеры, жулики и прочие нарушители общественного спокойствия зевали и протирали заспанные глаза, пытаясь разогнать вялость. Вообще большинство Людей Ночи еще завтракали, а большинство Людей Дня уже ужинали. Этим объяснялись пустота и затишье на улицах, столь удобные для мягкой поступи ночи. И этим же объяснялось безлюдье на участке темной, толстой, без всяких проходов стены на скрещении Серебряной улицы с улицей Богов, перекрестке, где обычно собирались младшие начальники и знаменитые деятели Цеха Воров; а еще сюда приходили те несколько свободных воров, у которых было достаточно дерзости и предприимчивости, чтобы бросить вызов Цеху, и те немногие воры аристократического происхождения, иногда выдающиеся любители, которых Цех терпел и перед которыми даже заискивал из-за их благородных предков, облагораживающих эту весьма древнюю, но пользующуюся крайне дурной репутацией профессию.

Посреди пустого участка стены, где никто и думать не мог их подслушать, сошлись вместе очень высокий и довольно низкорослый воры. Через какое-то время они начали разговаривать приглушенным, как во дворе тюрьмы, шепотом.

В течение долгого и не богатого событиями путешествия на юг из Долины Великого Разлома Фафхрд и Мышелов несколько отдалились друг от друга. Это произошло просто потому, что они слишком долго были вместе, и еще в результате все более усиливающихся ссор и разногласий по поводу того, как с наибольшей пользой распорядиться невидимыми драгоценностями, подарком Хирриви и Кейайры, – разногласий, которые в конце концов стали настолько резкими, что приятели поделили драгоценности пополам и каждый нес свою долю. Достигнув наконец Ланкмара, они устроились на разных квартирах, и каждый самолично установил контакт с ювелиром, скупщиком краденого или частным покупателем. Это разделение сделало их отношения довольно натянутыми, однако никоим образом не уменьшило их абсолютного доверия друг к другу.

– Привет, Малыш, – тюремным шепотом проревел Фафхрд. – Значит, ты пришел, чтобы продать свою долю Ого-Слепцу или по меньшей мере дать ему взглянуть на нее – если можно использовать подобное слово по отношению к слепому человеку?

– Как ты это узнал? – резким шепотом осведомился Мышелов.

– Это было самое очевидное решение вопроса, – немного снисходительно отозвался Фафхрд. – Продать драгоценности скупщику, который не может заметить ни их сияния в ночное время, ни невидимости – в дневное. Скупщику, которому придется судить о них по весу, на ощупь и по тому, чтó они могут поцарапать и чем могут быть поцарапаны сами. Кроме того, через улицу, как раз напротив нас, находится дверь, ведущая в каморку Ого. Кстати, она очень хорошо охраняется – по меньшей мере десять мингольских наемников.

– Да уж поверь, что такие общеизвестные мелочи я знаю, – ехидно отозвался Мышелов. – Ну что ж, твоя догадка правильна. Похоже, что, пообщавшись со мной долгое время, ты кое-что узнал о том, как работает мой ум, хоть и сомневаюсь, что твои собственные мозги от этого заработали в полную силу. Да, у меня уже была одна встреча с Ого, а сегодня мы заключим сделку.

Фафхрд ровным голосом спросил:

– Это правда, что Ого проводит все переговоры в кромешной тьме?

– Хо! Так, значит, ты признаешь, что есть некоторые вещи, которых ты не знаешь? Да, это совершенная правда, и в результате этого любые переговоры с Ого становятся рискованным делом. Настаивая на абсолютной темноте, Ого-Слепец одним ударом лишает своего собеседника преимущества и к тому же преимущество получает сам, поскольку за свою жизнь он привык к полной темноте – долгую жизнь, поскольку он очень стар, если судить по его речам. Нет, Ого не знает, что такое темнота, ибо другого он никогда и не знал. Однако у меня есть план, как обмануть его, если это понадобится. Я ношу в своем плотном, крепко завязанном бечевой мешке кусочки самого яркого светящегося дерева и могу высыпать их в мгновение ока.

Фафхрд восхищенно кивнул, а потом спросил:

– А что лежит в этом плоском ящичке, который ты так крепко прижимаешь локтем? Искусно сфабрикованная история каждого из камней, выбитая на старинном пергаменте, чтобы пальцы Ого могли прочесть ее?

– Вот тут ты и не угадал! Нет, это сами драгоценности, хитроумно защищенные, чтобы их нельзя было стащить. Вот, взгляни.

Быстро оглянувшись по сторонам, Мышелов приоткрыл крышку ящика на ширину ладони.

Фафхрд увидел камни, сверкающие всеми цветами радуги и прочно прикрепленные в виде красивого узора к подкладке из черного бархата; все это было надежно закрыто внутренней крышкой, представляющей собой сетку из прочной железной проволоки.

Мышелов захлопнул ящичек:

– Во время нашей первой встречи я вынул два самых маленьких камня из их ячеек в коробке, чтобы Ого мог пощупать и испытать их разными способами. Он может мечтать о том, чтобы украсть их все, но мой ящик и моя сетка сумеют этому помешать.

– Если только он не стащит у тебя сам ящик, – согласился Фафхрд. – Что касается меня, то я ношу свою долю драгоценностей прикованной ко мне цепью.

Оглядевшись по сторонам так же предусмотрительно, как это сделал Мышелов, северянин оттянул назад широкий левый рукав и показал прочный браслет из вороненой стали, защелкнутый на запястье. С браслета свисала короткая цепь, которая одновременно поддерживала и туго затягивала небольшой раздутый мешочек. Кожа, из которой он был сшит, была простегана вдоль и поперек тонкой стальной проволокой. Фафхрд расстегнул браслет, который раскрывался на петлях, и потом снова защелкнул его.

– Проволока из вороненой стали – это чтобы одурачить воров, которые режут кошельки, – небрежно объяснил Фафхрд, опуская рукав.

Мышелов поднял брови. Потом его взгляд последовал вслед за бровями, переходя с запястья Фафхрда на лицо северянина, в то время как выражение лица самого Мышелова менялось от молчаливого одобрения до ироничного недоумения.

– И ты думаешь, что эта штука поможет тебе уберечь твою половину драгоценностей от Немии Сумеречной? – спросил Мышелов.

– А откуда ты знаешь, что я собираюсь вести дела с Немией? – спросил Фафхрд, слегка удивившись.

– Конечно же, потому, что она единственная женщина – скупщица краденого во всем Ланкмаре. Все знают, что, когда это только возможно, ты предпочитаешь женщин как в делах, так и в любви. И это, да будет мне позволено заметить, одна из твоих самых крупных ошибок. Кроме того, дверь Немии находится рядом с дверью Ого, но это уж слишком простой ключ. Я полагаю, ты знаешь, что ее слегка перезрелую особу стерегут семь душителей из Клеша? Ну что ж, тогда ты по меньшей мере знаешь, в какую ловушку летишь. Сделки с женщинами – самая верная дорога к несчастью. Кстати, ты упомянул «дела». Не означает ли множественное число, что это не первая твоя встреча с ней?

Фафхрд кивнул:

– Как и твоя с Ого… Между прочим, насколько я понимаю, ты доверяешь мужчинам только потому, что они мужчины? Это гораздо более крупный недостаток, нежели тот, что ты приписываешь мне. Ну во всяком случае я иду к Немии Сумеречной, так же как и ты к Ого, вторично, чтобы завершить сделку. В первый раз я показал ей камни в полутемной комнате, где они выглядели наилучшим образом и сверкали как раз достаточно, чтобы выглядеть абсолютно настоящими. А кстати, ты знал, что она всегда работает в сумерках или в мягком полумраке? Этим объясняется вторая часть ее имени. Во всяком случае, как только взгляд Немии упал на камни, она немедленно загорелась страстным желанием заполучить их – у нее даже дыхание перехватило, – и она сразу же приняла мою цену, которая была отнюдь не маленькой, как основу для будущей сделки. Однако дело в том, что она неукоснительно соблюдает одно правило, которое лично я считаю очень здравым: никогда не заключать сделку с особой противоположного пола, не испытав ее сперва в делах любовных. Поэтому и понадобилась вторая встреча. Если эта особа противоположного пола стара или уродлива, то Немия поручает дело одной из своих служанок, однако в моем случае, конечно же… – Фафхрд скромно кашлянул. – И я хотел бы тебе указать еще на одно: «перезрелая» – неподходящее для нее определение. Тебе следовало скорее сказать «в самом соку» или «в расцвете сил».

– Поверь мне, я не сомневаюсь в том, что Немия находится в самом расцвете – поздний августовский цветок. Такие женщины всегда предпочитают показывать свои «цветущие» прелести именно в сумерках, – слегка сдавленным голосом отозвался Мышелов. Он уже в течение некоторого времени с огромным трудом сдерживал смех, и теперь этот смех вырывался наружу в виде тихих коротких взрывов, в то время как Мышелов продолжал: – О, ты величайший из всех идиотов! И ты действительно согласился лечь с ней в постель? И ты надеешься, что не расстанешься со своими драгоценностями (включая сюда и фамильные), не говоря уже о том, что тебя могут задушить, пока ты будешь находиться в таком невыгодном положении? О, это еще хуже, чем я думал!

– Я не всегда нахожусь в постели в таком невыгодном положении, как некоторые могут подумать, – скромно ответил Фафхрд. – У меня любовные игры скорее обостряют, чем притупляют чувства. Я надеюсь, что тебе так же повезет с мужчиной в непроглядной тьме, как мне с женщиной в мягком полумраке. А кстати, зачем тебе нужны были две встречи с Ого? Без сомнения, причина здесь не та, что у Немии?

Ухмылка Мышелова поблекла, и он слегка прикусил губу, а потом с искусно сыгранной небрежностью проговорил:

– О, у него тоже есть незыблемое правило – драгоценности должны быть осмотрены его Очами. Но какое бы испытание он ни устроил, я подготовился к тому, чтобы перехитрить его.

Фафхрд поразмыслил и потом спросил:

– А что такое, или кто такой, или кто такие эти Очи Ого? Он что, держит парочку глаз у себя в кармане?

– Именно, – сказал Мышелов; затем с еще более искусно наигранной небрежностью добавил: – О, по-моему, какая-то девчонка. Предполагается, что у нее врожденная интуиция на предмет драгоценностей. Интересно, не правда ли, что такой умный человек, как Ого, верит в такие дурацкие предрассудки. Или что он так сильно зависит от слабого пола. Но, по правде говоря, это чистая формальность.

– «Девчонка», – проговорил Фафхрд, задумчиво покачав головой. – Это описывает тот тип женщин, к которому ты пристрастился в последние несколько лет, с точностью до алого пятнышка на каждом из ее незрелых сосков. Но, конечно же, я уверен в том, что в твоей сделке любовный оттенок полностью отсутствует, – добавил северянин, пожалуй слишком серьезно.

– Целиком и полностью, – ответил Мышелов, пожалуй слишком резко. Потом он огляделся по сторонам и заметил: – Вокруг нас, несмотря на раннее время, собирается неплохая компания. Вон Дикон из Цеха Воров, старый специалист по побегам из тюрем и по вычерчиванию планов тех домов, которые должны быть ограблены, – я не думаю, что начиная с года Змеи он работал по-настоящему. А вон там – толстяк Гром, их младший казначей, еще один вор, работающий не поднимаясь с кресла. А это кто так драматично крадется сюда? Клянусь Черными Костями, это же Снарб, племянник нашего верховного лорда Глипкерио! А с кем это он говорит? О, это всего-навсего Торк Срежь-Кошелек.

– А вот появился, – подхватил Фафхрд, – Влек, про которого говорят, что он сейчас стал лучшим в Цехе. Заметь, как он глупо улыбается, и послушай, как тихо скрипят его башмаки. А вот и сероглазая черноволосая любительница Аликс-Отмычка – что ж, по крайней мере ее башмачки не скрипят, и я готов восхищаться тем, с какой смелостью она пришла сюда, хотя враждебность Цеха по отношению к женщинам – независимым воровкам так же вошла в поговорку, как враждебность Цеха Сводников к независимым уличным женщинам. И кто же это поворачивает сюда с улицы Богов, кого же мы видим, если не графиню Кронию Семьдесят Семь Потайных Карманов, которая крадет в приступе безумия, а не разумно и методично. Этому мешку с костями я бы никогда не доверился, несмотря на все ее иссохшие прелести и на ту слабость, которую ты мне приписываешь.

Мышелов кивнул и объявил:

– И таких людей называют аристократами воровской профессии! Если уж честно, то я должен сказать, что, несмотря на твою слабость – кстати, я рад, что ты ее признаешь, – один из двух лучших воров Ланкмара стоит сейчас рядом со мной. А другой, что совершенно необязательно добавлять, гуляет в моих сапогах из козьей шкуры.

Фафхрд кивнул в ответ, хотя на всякий случай скрестил два пальца, чтобы не сглазить.

Мышелов, подавляя зевок, сказал:

– Кстати, ты уже думал о том, что будешь делать после того, как эти драгоценности будут украдены с твоего запястья или – что очень маловероятно – проданы и оплачены? Ко мне тут подходили насчет… или, во всяком случае, я рассматривал возможность путешествия в… в общем, в сторону Восточных земель.

– Где еще жарче, чем даже в этом знойном Ланкмаре? Подобная прогулка вряд ли может привлечь меня, – ответил Фафхрд, а потом небрежно добавил: – В любом случае я подумывал о том, чтобы сесть на корабль, идущий… э-э-э… на север.

– Опять к этим ужасным Стылым пустошам? Нет, спасибо, – отозвался Мышелов. Потом он взглянул на юг вдоль Серебряной улицы, где над горизонтом горела бледная звезда, и продолжал еще более оживленно: – Ну что ж, мне уже пора идти на встречу с Ого и его Очами – этой глупой девчонкой. А тебе советую взять с собой в постель меч и присмотреть, чтобы ни Серый Прутик, ни другой еще более жизненно важный клинок не были похищены у тебя в сумерках.

– О, значит, первое мерцание Китовой Звезды – это время, назначенное и для твоего свидания? – заметил Фафхрд, тоже отходя от стены. – Скажи, кто-нибудь когда-нибудь видел, как по-настоящему выглядит Ого? Почему-то это имя наводит меня на мысль о толстом, старом, неестественно огромном пауке.

– Будь так добр, утихомирь свое воображение, – резко ответил Мышелов. – Или прибереги его для своей собственной сделки, потому что, как я вынужден тебе напомнить, единственный опасный паук – это женщина. Нет, внешность Ого не известна никому. Но, возможно, сегодня ночью я его увижу!

– Мне бы хотелось, чтобы ты задумался над тем, что твой самый страшный грех – это излишнее любопытство, – предупредил Фафхрд, – и что нельзя надеяться на то, что даже самая тупая девушка во всех случаях будет глупой.

Мышелов импульсивно повернулся к северянину и сказал:

– Как бы ни закончились наши сегодняшние сделки, давай встретимся после. В «Серебряном угре»?

Фафхрд кивнул, и они крепко пожали друг другу руки, а затем каждый мошенник зашагал к той двери, за которой ждала его судьба.

* * *

Все чувства Мышелова были напряжены до предела в тщетной попытке разобраться хоть в чем-нибудь среди окружающей его тьмы. На чем-то плоском перед ним – Мышелов на ощупь определил, что это стол, – лежал его ящичек с драгоценностями. Он был закрыт. Левая рука Мышелова касалась ящичка. Правая сжимала Кошачий Коготь и нервно грозила этим оружием наседавшей со всех сторон чернильной тьме.

Голос, сухой и хриплый, прокаркал за спиной:

– Открой ящик!

По коже Мышелова пробежали мурашки от ужаса, который внушил ему этот голос. Однако он выполнил указание. Радужный свет защищенных сеткой драгоценностей разлился вокруг, и Мышелов смог смутно разглядеть комнату – с низким потолком, довольно большую. Казалось, она была пустой, если не считать стола да еще темной низкой тени, неясно видневшейся в дальнем левом углу за спиной Мышелова и очень ему не понравившейся. Это мог быть валик или же толстая круглая черная подушка. Или это мог быть… Мышелову захотелось, чтобы Фафхрд не высказывал своего последнего предположения.

Перед его лицом послышался журчащий, серебристый голос, совершенно непохожий на первый:

– Твои драгоценности, в отличие от всех остальных, которые я видела, сверкают при отсутствии какого бы то ни было света.

Мышелов пристально всмотрелся в темноту по другую сторону стола и ящичка, но не смог обнаружить и следа своего второго собеседника. Он попытался овладеть своим собственным голосом, чтобы не задыхаться от страха, а сказать в пустоту мягко и уверенно:

– Мои драгоценности не похожи ни на какие другие в мире. Честно говоря, они происходят вообще не из этого мира, а состоят из того же вещества, что и звезды. Однако ты испытывала их и знаешь, что один из них тверже, чем алмаз.

– Это действительно неземные и невероятно красивые драгоценности, – ответил происходящий из невидимого источника серебристый голос. – Мой разум вновь и вновь оценивает их, и они действительно таковы, как ты говоришь. Я посоветую Ого заплатить тебе ту цену, что ты просишь.

В этот момент Мышелов услышал позади себя покашливание и сухой, торопливый звук шагов. Он резко крутнулся назад, подняв кинжал для удара. Однако не увидел ничего, кроме штуки, похожей на валик. Чем бы это ни было, оно не шевелилось и не двигалось с места. Звука шагов больше не было слышно.

Мышелов быстро повернулся назад и увидел по другую сторону стола хрупкую обнаженную девушку, освещенную мерцанием драгоценных камней. У нее были пепельные прямые волосы, чуть более темная кожа и слишком большие глаза, пристально, словно в трансе, глядящие с детского лица с крошечным подбородком и пухлыми губками.

Мышелов бросил быстрый взгляд на драгоценности, убедился в том, что они лежат в соответствующем порядке под своей сеткой и ни одна из них не пропала, а потом резко выбросил вперед руку с Кошачьим Когтем, так что острый, как иголка, кончик коснулся упругой кожи между маленькими, торчащими вперед грудями.

– Не пытайся напугать меня еще раз! – прошипел Мышелов. – Люди – да и девушки тоже – умирали из-за меньших глупостей.

Девушка не сдвинулась с места ни на волосок; не изменилось ни выражение ее лица, ни мечтательный и в то же время сосредоточенный взгляд; только короткие губы усмехнулись, а потом раздвинулись, чтобы медовый голос смог произнести:

– Значит, ты – Серый Мышелов. Я ожидала увидеть льстивого краснолицего мошенника, а обнаружила перед собой… принца.

Казалось, что ее нежный голос и еще более нежный облик заставили сами драгоценные камни засверкать более неистово и отразиться опаловым сиянием в ее светлых глазах.

– И не пытайся льстить мне! – скомандовал Мышелов, подхватывая свой ящичек и прижимая его к своему боку. – Чтобы ты знала, я закален против всех чар всех кокеток и красоток мира.

– Я сказала только правду, как и о твоих драгоценностях, – невинно ответила она.

Ее губы оставались чуть приоткрытыми, и она говорила не шевеля ими.

– Это ты – Очи Ого? – резко спросил Мышелов, но все же отвел Кошачий Коготь от ее груди.

Его слегка беспокоило – но только слегка, – что из ранки, оставленной кинжалом, стекала на несколько дюймов тоненькая струйка крови, похожая в полутьме на черную ниточку.

Девушка, совершенно не обращая внимания на крошечную ранку, кивнула:

– Я вижу тебя насквозь, как и твои драгоценности, и я не нахожу в тебе ничего, что не было бы благородным и чистым, не считая некоторых слабых, почти неуловимых вспышек насилия и жестокости, которые девушка, подобная мне, может найти восхитительными.

– Тут твои всевидящие очи полностью заблуждаются, потому что я большой негодяй, – насмешливо ответил Мышелов, но тем не менее почувствовал, как в нем бьется безрассудное удовлетворение.

Девушка чуть боязливо взглянула поверх его плеча, и ее глаза расширились, и за спиной Мышелова еще раз прокаркал сухой и хриплый голос:

– Ближе к делу! Да, я заплачу тебе золотом столько, сколько ты запросил, однако мне потребуется несколько часов, чтобы собрать такую сумму. Возвращайся в это же время завтра вечером, и мы завершим сделку. А теперь закрой свой ящичек.

Когда Ого заговорил, Мышелов обернулся, все еще прижимая к себе ящик с драгоценностями. Но и на этот раз он не смог определить источник голоса, несмотря на то что тщательно осмотрел комнату. Казалось, голос исходит от всей стены сразу.

Тогда Мышелов повернулся обратно к столу. К его легкому разочарованию, обнаженная девушка исчезла. Он заглянул под стол, но там ничего не было. Без сомнения, какой-нибудь люк или гипнотическое приспособление…

Все еще подозрительный, как змея, он вернулся обратно по тому пути, по которому пришел сюда. При ближайшем рассмотрении черный валик оказался именно черным валиком. Потом, когда дверь, ведущая на улицу, бесшумно скользнула в сторону, Мышелов быстро исполнил последнее приказание Ого, захлопнув крышку ящика, и вышел.

* * *

Фафхрд нежно глядел на Немию, лежащую рядом с ним в благоуханных сумерках, и в то же время краешком глаза следил за своим мускулистым запястьем и свисающим с него кошелем, которые Немия лениво поглаживала.

Нужно отдать Немии справедливость (пусть даже с риском приписать Мышелову некоторую склонность к злословию): ее прелести не были ни перезрелыми, ни даже обильными, а как раз… достаточными.

Над самым плечом Фафхрда послышалось резкое шипение. Он быстро повернул голову и обнаружил, что смотрит в злые голубые глаза белой кошки, стоящей на маленьком прикроватном столике рядом с вазой бронзовых хризантем.

– Икси! – укоризненно и в то же время томно воскликнула Немия.

Несмотря на звук ее голоса, Фафхрд услышал позади себя быстро последовавшие друг за другом щелчок расстегиваемого браслета и чуть более громкий щелчок браслета застегиваемого.

Он тут же обернулся, но увидел только, что Немия за это время защелкнула на его запястье, рядом с браслетом из вороненой стали, еще один, золотой, по которому шел ряд перемежающихся сапфиров и рубинов.

Глядя на Фафхрда из-за прядей длинных темных волос, она хрипло сказала:

– Это всего-навсего небольшой памятный дар, который я даю тем, кто мне нравится… очень…

Фафхрд поднес запястье ближе к глазам, чтобы полюбоваться на свое приобретение, а также – в основном – для того, чтобы потрогать другой рукой кошель с драгоценностями и убедиться в том, что тот набит так же туго, как и раньше.

Кошель был набит, и Фафхрд в порыве великодушия сказал:

– Позволь мне подарить тебе один из моих камней в знак того же самого.

И с этими словами он хотел было развязать кошель.

Рука Немии с длинными пальцами скользнула вперед, чтобы предотвратить это.

– Нет, – выдохнула она, – пусть никогда камни для дела не смешиваются с камнями для удовольствия. А вот если ты захочешь принести мне какой-нибудь небольшой подарок завтра вечером в это же время, когда мы обменяем твои драгоценности на мое золото и мои кредитные письма на имя Глипкерио, подписанные Хлевиком Зерноторговцем…

– Хорошо, – отрывисто сказал Фафхрд, скрывая охватившее его облегчение.

Он был идиотом, что хотел подарить Немии один из камней, а вместе с ним целый длинный день, в течение которого она могла обнаружить его необычные свойства.

– До завтра, – сказала Немия, открывая северянину свои объятия.

– Что ж, до завтра, – согласился Фафхрд, страстно обнимая ее, но не забывая при этом крепко сжимать кошель в руке и уже желая уйти отсюда как можно скорее.

* * *

В «Серебряном угре» народу было немного, а зал тускло освещен горящими свечами, в свете которых вяло двигались официанты, когда Фафхрд и Мышелов одновременно вошли через разные двери и направились к одной из многочисленных пустых кабинок.

Единственным, кто весьма пристально наблюдал за ними, был серый глаз над узкой полоской бледной щеки, обрамленной темными волосами, выглядывавший из-за занавески самой дальней кабинки.

После того как были зажжены толстые настольные свечи, поставлены кружки и кувшин с крепленым вином, подброшен уголь в тлеющую красными зернышками жаровню на краю стола, Мышелов поставил перед собой свой плоский ящичек и, ухмыляясь, сказал:

– Все в порядке. Драгоценности прошли испытание Очами – лакомый кусочек эта девочка; потом о ней расскажу. Я получу деньги завтра вечером – все, что я запросил! Но тебя, мой дорогой друг, я и не чаял увидеть живым. Давай же выпьем! Я так понимаю, тебе удалось уйти с дивана Немии целым и невредимым, что касается органов и конечностей… впрочем, тебе лучше знать. Но твои драгоценности?

– Им тоже удалось уйти, – ответил Фафхрд, позволяя кошелю слегка высунуться из рукава и тут же пряча его обратно. – И я получу свои деньги завтра вечером… полностью все, что я запросил, как и ты.

По мере того как он перечислил эти совпадения, его глаза становились все более задумчивыми.

Они оставались такими, пока он делал два больших глотка вина. Мышелов наблюдал за ним с любопытством.

– Был момент, – наконец медленно сказал Фафхрд, – когда мне показалось, что она пытается проделать старый трюк с заменой моего кошеля на абсолютно такой же, но заполненный всякой ерундой. Поскольку она видела кошель при нашей первой встрече, она спокойно могла заказать другой, похожий, вместе с цепью и браслетом.

– Ну и как?.. – спросил Мышелов.

– О нет, оказалось, что это было нечто совершенно иное, – беспечно сказал Фафхрд, хотя какая-то мысль не давала разгладиться двум легким вертикальным морщинкам у него на лбу.

– Странно, – заметил Мышелов. – Был момент – всего один, имей в виду, – когда Очи Ого, если бы она действовала невероятно быстро, ловко и бесшумно, могла бы подменить мой ящичек.

Фафхрд приподнял брови.

Мышелов быстро продолжал:

– Я хочу сказать, если бы мой ящичек был закрыт. Но он был открыт, и воспроизвести в темноте разноцветное сверкание драгоценностей нельзя было никаким способом. Фосфор или светящееся дерево? Слишком тусклые. Горячие угольки? Нет, я бы почувствовал тепло. Кроме того, как получить таким образом чистое белое сияние бриллианта? Совершенно невозможно.

Фафхрд согласно кивнул, однако продолжал глазеть в точку над плечом Мышелова.

Мышелов протянул было руку к своему ящичку, но вместо этого с тихим смешком, выражающим презрение к самому себе, поднял кувшин и осторожно, тонкой струйкой, стал наливать себе новую порцию вина.

Фафхрд наконец пожал плечами, тыльной стороной руки пододвинул к Мышелову свою собственную пустую оловянную кружку и мощно зевнул, чуть отклоняясь назад и в то же время вытягивая руки с растопыренными пальцами через весь стол, словно отталкивая от себя все мелкие сомнения и вопросы.

Пальцы его левой руки коснулись ящичка Мышелова.

На его лице появилось озадаченное выражение. Он посмотрел на свою руку и на ящичек.

Затем, к великому изумлению Мышелова, который как раз начал наполнять кружку Фафхрда, северянин нагнулся вперед и прижался к ящичку ухом.

– Мышелов, – сказал он тихо, – твой ящичек жужжит.

Кружка Фафхрда уже была полной, но Мышелов продолжал лить. Вино, издающее тяжелый аромат, собралось в лужицу, а потом потекло в сторону пылающей жаровни.

– Когда я коснулся ящичка, то почувствовал дрожь, – недоуменно продолжал Фафхрд. – Он жужжит. Он все еще жужжит.

Мышелов с приглушенным рычанием грохнул кувшином по столу и выхватил ящичек из-под уха Фафхрда. Вино достигло горячего дна жаровни и зашипело.

Мышелов рванул крышку ящичка, выхватил покрывающую его содержимое сетку, и они с Фафхрдом уставились внутрь.

Свет свечей ослаблял, но не мог совсем погасить блеск желтых, фиолетовых, красноватых и белых огоньков, мерцающих в различных точках на черном бархатном дне.

Но свет свечей был также достаточно ярким, чтобы увидеть, что в каждой такой точке сияет соответствующим цветом жук-огонек, светящаяся оса, ночная пчела или алмазная мушка; все насекомые были живыми, и каждое было осторожно прикреплено к днищу ящичка тонкой серебряной нитью. Время от времени крылья или надкрылья некоторых из них начинали издавать жужжание.

Фафхрд без колебаний расстегнул у себя на запястье браслет из вороненой стали, распустил завязки и брякнул содержимое на стол.

Драгоценные камни разного размера, все превосходно ограненные, образовали приличную кучку.

Но все они были абсолютно черными.

Фафхрд поднял большой камень, поцарапал его ногтем, потом выхватил свой охотничий нож и острием без труда оставил на камне царапину.

Северянин осторожно уронил камень в пылающий центр жаровни. Через мгновение он вспыхнул желто-синим пламенем.

– Уголь, – сказал Фафхрд.

Мышелов вцепился, словно когтями, в свой слабо мерцающий ящичек, как будто хотел поднять его и метнуть сквозь стену и через Внутреннее море.

Вместо этого он разжал пальцы и картинно уронил руки по бокам,

– Я ухожу, – тихо, но очень четко объявил он и так и сделал.

Фафхрд не поднял глаз. Он опускал в жаровню второй черный камешек.

Северянин снял браслет, подаренный ему Немией, и поднес его поближе к глазам; потом он сказал: «Медь… стекло», разжал пальцы и уронил браслет в разлитое на столе вино. После того как Мышелов ушел, Фафхрд осушил свою переполненную кружку, затем осушил кружку Мышелова, вновь наполнил ее и продолжал отхлебывать вино, опуская один черный камень за другим в пылающую жаровню.

* * *

Немия и Очи Ого уютно сидели рядышком на роскошном диване. Обе были в пеньюарах. Несколько горящих свечей создавали желтоватый полумрак.

На низком, отражающем свет столе стояли хрупкие графины с вином и ликерами, хрустальные бокалы с тонкими ножками, золотые блюда со сластями и деликатесами, а в самом центре лежали две одинаковые по размеру кучки драгоценных камней, сверкающих всеми цветами радуги.

– До чего же жуткие зануды эти варвары, – заметила Немия, деликатно подавляя зевок, – хотя изредка они и могут приятно пощекотать чувства. У этого было чуть побольше мозгов, чем у прочих. Я думаю, он мог бы догадаться, в чем тут дело, если бы только я не совместила настолько точно два щелчка, когда застегивала на его запястье браслет с фальшивым кошелем и одновременно – мой медный подарок. Удивительно, как легко загипнотизировать варваров медью с любыми кусочками стекла, похожими по цвету на рубины и сапфиры, – я думаю, что эти три первичных цвета парализуют их примитивные мозги.

– Умница, умница Немия, – ворковала Очи Ого, нежно лаская собеседницу. – Мой малыш тоже чуть было не догадался, в чем дело, когда я подменила ящичек, но потом он начал угрожать мне своим ножом и увлекся этим. Он даже уколол меня между грудями. Я думаю, что у него грязное воображение.

– Дай я сотру поцелуем эту кровь с твоей груди, дорогая Очи, – предложила Немия. – О, как это ужасно… как ужасно.

Вздрагивая от целительных процедур Немии, у которой был слегка шершавый язык, Очи сказала:

– Почему-то он очень нервничал насчет Ого.

Ее лицо утратило всякое выражение, выпяченные губки слегка приоткрылись.

Богато задрапированная стена напротив издала торопливый звук шагов, а затем прокаркала сухим, хриплым голосом:

– Открой свой ящичек, Серый Мышелов. А теперь закрой его. Девочки, девочки! Прекратите свои сладострастные игры!

Немия и Очи, смеясь, прижались друг к другу. Очи сказала своим естественным голосом, если таковой у нее был:

– И он ушел, все еще думая, что Ого существует. Я совершенно уверена в этом. Боже, ну и бесятся же они, наверное, сейчас!

Немия откинулась назад и заметила:

– Я думаю, нам придется принять кое-какие специальные меры предосторожности, чтобы они не могли вломиться к нам и забрать свои драгоценности.

Очи пожала плечами:

– У меня есть пять мингольских наемников.

Немия ответила:

– А у меня есть три с половиной душителя из Клеша.

– С половиной? – переспросила Очи.

– Я посчитала Икси. Нет, серьезно!

Очи нахмурилась на время, которое занимает половина удара сердца, потом решительно тряхнула головой:

– Я не думаю, что нам стоит беспокоиться о том, что Фафхрд и Серый Мышелов могут напасть на нас. Их гордость будет уязвлена тем, что мы, девушки, надули их, и они немного посердятся, а потом бросятся на край света в погоню за каким-нибудь приключением.

– Приключения! – сказала Немия таким же тоном, каким говорят: «Выгребные ямы и уборные!»

– Понимаешь, на самом деле они слабаки, – продолжала Очи, воодушевляясь. – У них совершенно нет желаний, амбиций, настоящей страсти к деньгам. К тому же будь они у них – и не проведи они столько времени в мрачных местах вдали от Ланкмара, – то им было бы известно, что король Илтхмара воспылал страстью к драгоценностям, которые невидимы днем, но сверкают ночью, и предложил за мешок звездных камней половину своего королевства. И тогда им бы и в голову не могла прийти такая глупость, как пытаться продать их нам.

– Как ты думаешь, что он с ними будет делать? Король, я имею в виду.

Очи пожала плечами:

– Не знаю. Построит планетарий. Или съест их. – Она на мгновение задумалась. – Если как следует подумать, то нам было бы лучше уехать отсюда на несколько недель. Мы заслужили отдых.

Немия кивнула, закрывая глаза:

– Это должно быть место, совершенно непохожее на то, где Фафхрд и Мышелов ввяжутся в свое очередное – уф! – приключение!

Очи тоже кивнула и мечтательно произнесла:

– Голубое небо и рябь на воде, безукоризненный пляж, теплый ветер, цветы и повсюду стройные рабыни…

– Я всегда мечтала о таком месте, где не было бы серых будней, а одно только совершенство, – сказала Немия. – Ты не знаешь, в какой половине Илтхмарского королевства меньше всего серых будней?

– Моя дорогая Немия, – пробормотала Очи, – ты настолько образованна. И такая умница. Ты, без сомнения, лучший вор во всем Ланкмаре, после кое-кого другого.

– А кто этот другой? – заинтересовалась Немия.

– Конечно же я, – скромно ответила Очи.

Немия подняла руку и ущипнула подругу за ухо – не очень больно, но достаточно сильно.

– Если бы от этого зависели хоть какие-нибудь деньги, – спокойно, но твердо сказала она, – я бы показала тебе, что все совсем наоборот. Но поскольку это просто разговор…

– Дражайшая Немия.

– Прелестнейшая Очи.

Две девушки обнялись и крепко поцеловали друг друга.

* * *

Мышелов, плотно сжав губы, сидел в отделенной от зала занавеской кабинке «Золотой миноги», таверны, во многом похожей на «Серебряного угря», и свирепо глядел через стол.

Постукивая по столу кончиком пальца и сотрясая душистый спертый воздух своим голосом, он говорил:

– Удвой эти двадцать золотых монет, и я проделаю этот путь и выслушаю предложение принца Гваэя.

Очень бледный человек, сидящий напротив него и щурящийся, словно даже пламя свечей было для него невыносимо ярким, тихо ответил:

– Двадцать пять – и ты будешь служить ему еще один день после прибытия.

– Ты что, считаешь меня ослом? – угрожающе спросил Мышелов. – Я, может быть, и улажу все его неприятности за один день – обычно мне это удается, – а что потом? Нет, никаких предварительно обговоренных услуг. Я только выслушаю его предложение. И… тридцать пять золотых монет вперед.

– Ну хорошо, тридцать золотых монет – и ты возвратишь двадцать, если откажешься служить моему хозяину, хотя, предупреждаю тебя, это будет очень рискованный шаг с твоей стороны.

– С риском я не расстаюсь даже в постели, – резко ответил Мышелов. – Я верну только десять монет.

Его собеседник кивнул и начал медленно отсчитывать деньги.

– Десять сейчас, – сказал он. – Десять, когда завтра утром ты присоединишься к нашему каравану у Хлебных Ворот. И десять, когда мы достигаем Квармалла.

– Как только мы увидим шпили Квармалла, – настойчиво повторил Мышелов.

Собеседник кивнул.

Мышелов угрюмо схватил со стола золотые монеты и встал. Монеты занимали в кулаке очень мало места. Какое-то мгновение он думал о том, чтобы вернуться к Фафхрду и разработать планы против Ого и Немии.

Нет, никогда! Мышелов осознал, что в своем жалком состоянии и направленной на самого себя ярости он не вынесет даже мысли о том, чтобы взглянуть на Фафхрда.

Кроме того, северянин наверняка будет пьян.

А две или, самое большее, три монеты позволят ему купить некие сносные и даже забавные удовольствия, чтобы заполнить часы, оставшиеся до рассвета, который принесет избавление от этого ненавистного города.

* * *

Фафхрд действительно был пьян, поскольку допивал уже третий кувшин. Он сжег все свои черные «драгоценности», а теперь с величайшей заботливостью и осторожностью освобождал привязанных серебряной ниткой жуков-огоньков, светящихся ос, ночных пчел и алмазных мушек, стараясь не повредить их тонким, как игла, кончиком своего ножа. Выпущенные на волю насекомые, жужжа, хаотично летали по таверне.

Два виночерпия и вышибала стояли около Фафхрда и высказывали ему все, что они о нем думали, а теперь к ним присоединился и сам Слевий, который, потирая свой толстый затылок, заявил, что насекомые уже укусили его и еще одного клиента. Самого Фафхрда тоже ужалили два раза, но он, казалось, даже не заметил этого. Не обращал он ни малейшего внимания и на четверых людей, обращавшихся к нему с разгневанными речами.

Последняя ночная пчела была освобождена. Она с шумом спикировала мимо шеи Слевия, и тот с проклятием отдернул голову. Фафхрд откинулся на стуле. Его лицо внезапно стало очень несчастным. Хозяин «Серебряного угря» и трое его служащих, пожимая плечами, разошлись; один из виночерпиев размахивал руками, отгоняя насекомых.

Фафхрд подбросил в воздух нож, который упал острием вниз, но не смог воткнуться в стол. Северянин с трудом запихнул клинок в ножны, потом заставил себя сделать маленький глоток вина.

В самой дальней кабинке зашевелились тяжелые занавески, словно кто-то собирался выйти оттуда; на эти занавески, как и на все остальные, были нашиты металлические пластинки и тяжелая цепь, так чтобы один гость не мог сквозь них заколоть другого, если только ему не помогут удача и тончайший из всех стилетов.

Но в этот момент очень бледный человек, который держал перед лицом плащ, чтобы защитить глаза от света свечей, вошел через боковую дверь и направился к столу Фафхрда.

– Я пришел за ответом, северянин, – сказал он мягким, но зловещим голосом, взглянув на перевернутые кувшины и разлитое вино. – Конечно, если ты помнишь мое предложение.

– Сядь, – предложил Фафхрд. – Выпей. Осторожно, здесь полно светящихся ос – они очень злые. – И затем добавил презрительно: – Помню! Принц Хасьярл из Марквалла. Квармалла. Путешествие на корабле. Гора золотых монет. Помню!

Собеседник, не присаживаясь, поправил:

– Двадцать пять рильков. При условии, что ты немедленно взойдешь со мной на корабль и пообещаешь после прибытия один день прослужить моему принцу. А дальше – какое уж соглашение вы с ним заключите.

Он сложил на столе маленькую золотую башню из заранее сосчитанных монет.

– Какая щедрость! – воскликнул Фафхрд, сгреб деньги и, пошатываясь, встал на ноги.

Потом он положил пять монет на стол, ссыпал остальные в свой кошель, не считая трех, которые с мелодичным звоном рассыпались по полу, заткнул пробкой третий кувшин вина и положил его в свой мешок. Выходя из-за стола, он сказал: «Веди, приятель», мощной рукой подтолкнул щурящегося незнакомца в сторону боковой двери и, шатаясь, последовал за ним.

В дальней кабинке Аликс-Отмычка поджала губы и неодобрительно покачала головой.

4

Властители Квармалла

В комнате было темно, почти умопомрачительно темно для человека, привыкшего к яркому свету и жгучему солнцу. Несколько настенных факелов, служивших здесь единственным освещением, горели бледным и слабым пламенем: скорее блуждающие огоньки, чем настоящий огонь, но, по крайней мере, они издавали приятный запах фимиама. Создавалось впечатление, что обитатели этих краев не признают свет и только ради чужестранцев выносят его.

Несмотря на обширные размеры, комната была полностью вырублена в темном прочном камне: гладкий пол, отполированные изгибающиеся стены, потолок в виде купола – пещера, либо естественная, доведенная до совершенства человеком, либо выбитая в скале и отполированная единственно усилиями людей, хотя в последнем случае мысль о труде, который необходимо было на это затратить, была почти невыносимой. В многочисленных глубоких нишах между факелами сверкали темным блеском металлические статуэтки и маски, а также украшенные драгоценными камнями предметы.

Через комнату, отклоняя в сторону слабое голубоватое пламя факелов, проходил постоянный поток холодного воздуха, несущий с собой кислые запахи влажной земли и мокрого камня; сладкий пряный запах факелов никак не мог перебить их полностью.

Единственным звуком был шорох камня, передвигаемого по дереву, раздававшийся время от времени с противоположного конца длинного стола, где шла игра черными и белыми каменными шашками, – это и еще доносящееся из-за стен помещения тяжелое гудение огромных вентиляторов, гнавших свежий воздух, проходящий здесь последнюю часть своего пути из отдаленного верхнего мира в эту преисподнюю. И постоянный мягкий топот босых ног рабов, которые приводили в движение эти огромные деревянные вентиляторы, шагая по тяжелым кожаным приводным ремням… и очень слабое, затрудненное дыхание самих рабов.

После того как человек проводил в этих краях несколько дней или даже всего несколько часов, ему начинало казаться, что гудение вентиляции, мягкий топот ног и тяжелое дыхание измученных легких монотонно повторяют название этого места, снова и снова.

«Квармалл… – казалось, поют они. – Квармалл… Все это – Квармалл…»

Серый Мышелов, сквозь чувства и мозг которого потоком проносились эти ощущения и образы, был невысоким человеком с крепкими мускулами. Одетый в серые, неровно вытканные шелковые одежды с небольшими пучками ниток, торчащими тут и там, он казался беспокойным, как рысь, и таким же опасным.

Он презрительно выбрал с поставленного перед ним большого подноса с грибами странных форм и расцветок, заменявшими здесь сласти, наиболее нормальный с виду, серого цвета, и осторожно надкусил его. Пряный вкус, скрывающий горечь, показался ему неприятным, и он тайком выплюнул гриб на ладонь, уронил руку под стол и стряхнул мокрые, изжеванные кусочки на пол. Потом раздраженно втянул щеки, и пальцы его рук начали играть с рукоятками Скальпеля и Кошачьего Когтя так же медленно и нервно, как его ум играл со скукой и мрачными думами.

Вдоль каждой стороны длинного узкого стола стояло по шесть просторно расставленных кресел с высокими спинками, и в них сидели тощие старики, лысые или с гладковыбритыми черепами и щеками и с цыплячьими шеями; на каждом из них была только аккуратная белая набедренная повязка. Одиннадцать стариков пристально смотрели в пустоту и постоянно напрягали свои жалкие мускулы, пока не начинало казаться, что даже их уши застыли, словно изо всех сил вслушиваясь в некие звуки из незримых пределов. Двенадцатый, кресло которого было слегка развернуто, играл на дальнем конце стола в игру, которая и вызывала время от времени те слабые, шуршащие звуки. Он играл в нее с человеком, которому служил Мышелов, принцем Гваэем, правителем Нижних Уровней Квармалла и младшим сыном владыки Квармалла.

Хотя Мышелов провел в глубинах Квармалла уже три дня, ему так и не удалось подойти к Гваэю ближе, чем сейчас, так что принц оставался для него всего лишь бледным красивым юношей с мягким голосом, не более реальным, чем призрак, по причине вечного полумрака и неизменного расстояния между ними.

Игра, которую Мышелов никогда раньше не видел, была довольно мудреной в некоторых отношениях.

Доска казалась зеленой, хотя в нескончаемом сумраке было невозможно определить цвет с уверенностью. На ней не было видимых клеток или полосок, если не считать фосфоресцирующей линии на равном расстоянии от обоих противников, разделяющей доску на два одинаковых поля.

Каждый участник начинал игру с двенадцатью плоскими круглыми шашками, расставленными вдоль своего края доски. Шашки Гваэя были черными, как обсидиан, а у престарелого оппонента – мраморно-белыми, так что Мышелов был в состоянии различить их, несмотря на темноту.

Цель игры, похоже, состояла в том, чтобы беспорядочно передвигать шашки вперед на неравные расстояния и первым передвинуть по меньшей мере семь из них на поле соперника.

Однако противники передвигали шашки не рукой, а всего лишь пристально глядя на них. По-видимому, если игрок смотрел на одну-единственную шашку, то мог передвинуть ее довольно быстро. Если же он смотрел на несколько, то мог сдвинуть их все вместе линией или кучкой, но гораздо медленнее.

Мышелов был еще не совсем уверен в том, что присутствует при проявлении силы мысли. Он подозревал существование невидимых, беззвучных дуновений, скрытного подталкивания доски снизу, сильных жуков, спрятанных под шашками, и тайных магнитов, – по крайней мере, шашки Гваэя, судя по их цвету, могли быть сделаны из какой-то разновидности магнитного железняка.

В данный момент черные шашки Гваэя и белые шашки его престарелого противника группировались возле средней линии, время от времени чуть сдвигаясь, когда усилия того или другого игрока увенчивались незначительным успехом. Внезапно находившаяся позади других черная шашка резко вильнула вбок и рванулась вперед по открытому пространству у края доски. Две белые шашки, образовав клин, двинулись через среднюю линию в образовавшемся таким образом слабом месте. И когда две разделенные теперь шашки старца сдвинулись ближе, одиночная шашка Гваэя пронеслась на поле противника. Игра была оконченной – Гваэй ничем не указал на это, но старец начал неловкими движениями возвращать шашки на исходные позиции.

– Гваэй, ты легко выиграл эту игру! – непочтительно воскликнул Мышелов. – А почему бы тебе не сыграть с двумя сразу? Судя по тому как слабо играет этот старикашка, он, должно быть, волшебник Второго Ранга – или даже трясущийся от старости подмастерье Третьего.

Старец бросил на Мышелова злобный взгляд.

– Мы, все двенадцать, – волшебники Первого Ранга и были таковыми с юности, – торжественно провозгласил он. – И ты быстро убедишься в этом, стоит одному из нас тронуть тебя хоть мизинцем!

– Ты слышал, что он сказал, – тихо окликнул Гваэй Мышелова, не глядя на него.

Мышелов, ни на йоту не обескураженный, по крайней мере внешне, воскликнул в ответ:

– И все равно я думаю, что ты мог бы победить двоих одновременно или семерых – а то и всю эту дряхлую дюжину! Если они – волшебники Первого Ранга, то ты должен быть Нулевой или Отрицательной Величины.

При этом оскорблении старец безмолвно зашевелил губами, на которых выступила пена, но Гваэй только шутливо воскликнул:

– Если бы всего лишь три моих верных мага прервали свой чародейский транс, колдовство, насылаемое моим братом Хасьярлом, прорвалось бы сюда из Верхних Уровней и меня поразили бы все дурные болезни, какие только существуют, и еще несколько, которые существуют только в загнивающем воображении Хасьярла, а может быть, я и вовсе был бы стерт с лица земли.

– Если девять из двенадцати должны постоянно охранять тебя, то им не удается много поспать, – заметил в ответ Мышелов.

– Времена не всегда были такими беспокойными, – безмятежно ответил Гваэй. – Иногда обычай или приказ моего отца предписывает заключить перемирие. Иногда темное Внутреннее море успокаивается. Но сегодня я вижу по некоторым признакам, что на мою печень, и глаза, и кровь, и кости, и все остальные части моего тела готовится решительное наступление. У дорогого Хасьярла есть две дюжины волшебников, едва ли уступающих моим собственным – Второго Ранга, но Высокого Второго, – и он подстегивает их к действию. А я так же отвратителен для Хасьярла, о Серый Мышелов, как скромные плоды наших навозных полей отвратительны для твоих уст. Более того, сегодня мой отец Квармаль составляет свой гороскоп в Главной Башне, высоко над Верхними Уровнями Хасьярла, так что мне следует держать под строгим присмотром все крысиные норы.

– Если тебе недостает магической помощи, – смело возразил Мышелов, – то у меня есть парочка заклинаний, которые зададут жару ведьмам и колдунам твоего старшего брата.

По правде говоря, у Мышелова было только одно заклинание – всего лишь одно, – которое шуршало пергаментом в его мешке и которое ему очень хотелось испытать. Он получил его от своего наставника и владыки, волшебника Шильбы Безглазоликого.

Гваэй ответил еще тише, чем обычно, так что, будь между ними еще хоть один ярд, Мышелов уже ничего бы не услышал:

– Твоя работа – отвращать от моего материального тела оружие, подымаемое Хасьярлом, а в особенности оружие великого воина, которого, по слухам, он нанял. Мои колдуны Первого Ранга прикроют меня от колдовских «любовных записочек» Хасьярла. Каждому – свое дело.

Он тихо хлопнул в ладоши. В темном проеме арки за его спиной бесшумно появилась стройная рабыня. Не глядя на нее, Гваэй тихо приказал:

– Крепкого вина для нашего воина.

Она исчезла.

Старец наконец-то с трудом расставил черные и белые шашки на исходные позиции, и Гваэй задумчиво поглядел на свою часть доски. Но прежде чем сделать ход, он сказал Мышелову:

– Если время все еще тянется для тебя слишком медленно, посвяти некоторую его часть выбору награды, которую ты получишь, когда выполнишь свою работу. А когда будешь искать, не прогляди ту девушку, которая принесет тебе вино. Ее зовут Ививис.

Тут Мышелов притих. Он уже выбрал себе больше дюжины очаровавших его дорогих предметов из ниш и сундуков Гваэя и запер их в неиспользуемом чулане, обнаруженном двумя уровнями ниже. Раскройся это, он объяснил бы, что просто делал невинный предварительный отбор в ожидании окончательного выбора, но Гваэй мог посмотреть на это дело с другой стороны, а принц был весьма проницателен, насколько можно было судить по тому, что он заметил отвергнутые грибы и кое-какие другие вещи.

Мышелову раньше не приходило в голову, что он может присвоить заодно парочку девушек и тоже запереть их в свой чулан, хотя теперь он решил, что это была заманчивая идея.

Старец прочистил горло и, хихикая, сказал:

– Лорд Гваэй, пусть этот тщеславный наемник попробует применить свои колдовские штучки. Пусть он испытает их на мне!

Настроение Мышелова поднялось, но Гваэй только поднял ладонь и слегка покачал головой, а потом указал пальцем на доску; старец начал покорно мысленно двигать шашку.

Настроение Мышелова упало. Он начинал чувствовать себя очень одиноким в этом сумрачном подземном мире, где все говорили и двигались тихо и замедленно. Правда, когда посланец Гваэя предложил ему в Ланкмаре эту работу, он был очень рад взяться за нее. Громогласный Фафхрд, товарищ Мышелова по оружию, получил бы хороший урок, если бы его маленький серый приятель (и его ум!) исчез бы без предупреждения однажды ночью… а затем вернулся, может быть, год спустя, с насмешливой улыбкой и сундуком, до краев набитым сокровищами.

Мышелов был даже счастлив в течение всего долгого путешествия каравана от Ланкмара на юг, к Квармаллу, вдоль реки Хлал, мимо Плийских озер и через Голодные горы. Было сущим наслаждением сидеть вразвалку на покачивающейся спине верблюда, оставив позади споры с хвастливым верзилой Фафхрдом, в то время как ночи становились все более синими и теплыми и незнакомые, сияющие, как драгоценности, звезды начинали выглядывать из-за южного горизонта.

Но теперь Мышелов пробыл в Квармалле уже три ночи после своего тайного прибытия на Нижние Уровни – три ночи и три дня, или, скорее, сто сорок четыре нескончаемых получаса подземных сумерек, – и он уже начинал желать в глубине души, чтобы Фафхрд был здесь, а не за полконтинента отсюда, в Ланкмаре, а то и еще дальше, если северянин последовал своим туманным планам и отправился посетить свою родину. По крайней мере было бы с кем выпить или даже устроить бурную ссору, которая была бы просто освежающей после семидесяти двух часов, в течение которых не было ничего, кроме молчаливых слуг, погруженных в транс волшебников, вареных грибов и непробиваемого хладнокровия мягкоголосого Гваэя.

Кроме того, оказалось, что все, что нужно было Гваэю, – это могучий рубака, способный устранить угрозу нападения воина, которого, по слухам, Хасьярл нанял столь же тайно, как сам Гваэй провез в Квармалл Мышелова. Будь Фафхрд здесь, он мог бы послужить Гваэю своим мечом, а у Мышелова появилась бы превосходная возможность продемонстрировать принцу свои магические таланты. То единственное заклинание, что лежало в мешке, он получил от Шильбы в обмен на рассказ об Извращениях Клуто. Оно навечно создало бы Мышелову репутацию архимага, обладающего смертоносной силой, – в этом Мышелов был уверен.

Он очнулся от своих раздумий и увидел, что рабыня Ививис стоит перед ним на коленях – сколько времени она так стояла, он не знал – и протягивает ему поднос черного дерева с приземистым каменным кувшином и медным кубком.

Она стояла подогнув под себя одну ногу, другая нога, отставленная назад, словно в фехтовальном выпаде, натягивала короткий подол зеленой туники, а на вытянутых руках покоился поднос.

Ее стройное тело было очень гибким, девушка без усилий сохраняла эту трудную позу. Тонкие прямые волосы были бледными, как и ее кожа, – и то и другое какого-то призрачного цвета. Мышелову пришло в голову, что она будет очень хорошо смотреться в его чулане, например прижимая к груди ожерелье из больших черных жемчужин, которое Мышелов обнаружил позади полированной мраморной статуэтки в одной из ниш Гваэя.

Однако девушка преклонила колени так далеко от Мышелова, как только могла, чтобы дотянуть до него поднос, и опустила глаза как нельзя более скромно, даже не поднимая ресниц в ответ на любезные нашептывания Мышелова, а такой подход казался ему в тот момент наиболее соответствующим.

Он схватил кувшин и кубок. Ививис в ответ еще ниже опустила голову, потом неслышно скользнула прочь.

Мышелов налил себе на высоту пальца кроваво-красного, густого, как кровь, вина и сделал маленький глоток. Аромат был смутно сладким, но с горьковатым привкусом. Он заподозрил, что вино было сделано из алых грибов.

Черные и белые шашки с шуршанием скользили по доске, повинуясь пристальным взглядам Гваэя и старца. Бледные язычки пламени факелов сгибались под усиливающимся прохладным ветерком, а рабы у вентиляторов, их босые ноги с вывернутыми внутрь ступнями на кожаных ремнях и сами огромные невидимые лопасти на тяжелых осях бесконечно шептали: «Квармалл… Зал-подвал – вот Квармалл… Все это – Квармалл…»

* * *

В таком же обширном помещении на много уровней выше, но все еще под землей – в комнате без окон, где факелы горели более ярким и краевым пламенем, хотя этот свет терялся в едком туманном дыму благовоний, так что и здесь в итоге царил подавляющий полумрак, – у края стола сидел Фафхрд.

Фафхрд был исключительно спокойным человеком, но теперь он нервно ударял кулаком по ладони и был готов признаться самому себе, что ему хочется, чтобы Серый Мышелов был здесь, а не в Ланкмаре или в пустынях Восточных земель.

У Мышелова, думал Фафхрд, хватило бы терпения, чтобы разгадать все загадки и понять извращенное поведение этих зарывшихся под землю жителей Квармалла. Мышелов, может быть, легче перенес бы отвратительное пристрастие Хасьярла к пыткам, и в любом случае этот маленький серый хвастунишка был существом человекообразным, и с ним можно было бы выпить!

Когда посланец Хасьярла договорился с Фафхрдом в Ланкмаре, пообещав ему значительную сумму, если он немедля тайно в одиночку прибудет в Квармалл, северянин был очень рад оказаться подальше от Мышелова, от его тщеславия, хитростей и болтовни. Фафхрд даже намекнул своему маленькому товарищу, что собирается уплыть на корабле со своими северными соплеменниками, чтобы пересечь Внутреннее море.

Лишь одно Фафхрд не сказал Мышелову: что как только он поднялся на борт корабля, тот отплыл не на север, а на юг, через обширное Крайнее море вдоль западного морского побережья Ланкмара.

Это было идиллическое путешествие: время от времени они чуть-чуть пиратствовали, несмотря на угрюмые возражения посланца Хасьярла; сражались со штормами, с гигантскими акулами, скатами и морскими змеями, которые встречались все чаще в Крайнем море, по мере того как корабль продвигался на юг. При этом воспоминании кулак Фафхрда замер, а губы едва не раздвинулись усмешкой.

Но теперь этот Квармалл! Это бесконечное вонючее колдовство! Этот помешанный на пытках Хасьярл! Кулак Фафхрда снова яростно забарабанил по ладони.

Правила!!! Нельзя прогуляться вниз, потому что этот путь ведет к Нижним Уровням и врагу. Нельзя пройтись вверх, потому что там расположены покои владыки Квармаля, святая святых. Никто не должен знать о присутствии Фафхрда. Он должен довольствоваться той выпивкой и теми не слишком привлекательными девушками, которых можно найти в ограниченных Верхних Уровнях Хасьярла (они еще называли эти темные лабиринты и склепы верхними!!!).

Отговорки!!! Они не могут собрать войска, атаковать Нижние Уровни и наголову разбить братца – врага Гваэя; это была бы немыслимая поспешность. Они не могут даже отключить огромные, приводимые в движение рабами вентиляторы, оскорбляющие постоянным скрипением слух Фафхрда, нагнетающие живительный воздух в подземелья Гваэя и всасывающие испорченный воздух сквозь другие пробуренные в скале шахты, – нет, эти вентиляторы никогда нельзя останавливать, потому что владыка Квармаль не одобрит тот способ сражения, в итоге которого задохнутся ценные рабы; а от всего, на что с неодобрением смотрел владыка Квармаль, его сын отшатывался с содроганием.

Вместо этого военный совет Хасьярла занимался разработкой многолетних кампаний, опиравшихся в основном не на оружие, а на волшебство и предусматривающих завоевание Нижних Уровней Гваэя по четверти тоннеля – или четверти грибного поля – за каждое сражение.

Загадки!!! Каждый раз за столом должны были подаваться грибы, но их никогда никто не ел и даже не пробовал. А вот жареные крысы, наоборот, были деликатесом, которым нужно было восхищаться. Сегодня владыка Квармаль составит свой собственный гороскоп, и по каким-то причинам это суеверное гадание по звездам и каракули на пергаменте будут иметь загадочные и не поддающиеся учету последствия. Все девушки должны дважды громко вскрикивать, когда им предлагают близкие отношения, – вне зависимости от своего последующего поведения. Фафхрд никогда не должен подходить к Хасьярлу ближе чем на расстояние мощного броска кинжала – правило, не дававшее Фафхрду возможности выяснить, каким образом Хасьярл умудрялся никогда не упускать ни единой мелочи из того, что происходит вокруг, и в то же время почти постоянно держать глаза плотно закрытыми.

Возможно, Хасьярл обладал неким ясновидением, действующим на близком расстоянии; или, может быть, стоящий рядом раб неустанно сообщал ему шепотом на ухо все, что происходило вокруг; или, может быть… ну, в общем, Фафхрд так и не смог разобраться в этом.

Но, так или иначе, Хасьярл мог видеть все и с закрытыми глазами.

Эта мелкая хитрость Хасьярла, очевидно, спасала его зрение от дыма благовоний, из-за которого глаза Хасьярловых колдунов и самого Фафхрда постоянно были красными и слезились. Однако поскольку во всех остальных отношениях Хасьярл был весьма энергичным и беспокойным принцем – его уродливое тело с кривыми ногами и руками разной длины постоянно дергалось, безобразное лицо вечно искажалось гримасами, – то, что его глаза были спокойно закрыты веками, особенно поражало и бросало видевшего это в дрожь.

В общем и целом Фафхрду до мозга костей осточертели Верхние Уровни Квармалла, хотя он успел провести в них всего неделю. Он даже подумал было о том, чтобы повести с Хасьярлом двойную игру, наняться к его брату или стать шпионом владыки Квармаля, хотя они могли оказаться ничуть не лучшими хозяевами.

Но больше всего ему хотелось просто встретиться в поединке с этим воином Гваэя, о котором ему постоянно твердили со всех сторон, – встретиться с ним и убить его, а потом забрать награду (лучше всего – девушку с красивой фигуркой и с мешками золота в каждой руке), после чего навеки повернуться спиной к проклятому, пронизанному темными проходами, наполненному шорохами Квармаллскому холму!

В раздражении северянин стиснул пальцами рукоять своего двуручного меча под названием Серый Прутик.

Хасьярл заметил это, хотя его глаза были закрыты, поскольку он быстро повернул свое шишковатое лицо к Фафхрду, сидящему на другом конце длинного стола, по обе стороны от которого плечо к плечу теснились двадцать четыре густобородых волшебника в тяжелых одеждах. Затем, все еще с закрытыми глазами, Хасьярл скривил рот вместо вступления к своей речи и, передернувшись вместо увертюры, воскликнул:

– Ха, ты рвешься в бой, Фафхрд, мой мальчик! Попридержи свой меч в ножнах! Однако скажи мне, как ты думаешь, что за человек этот воин – тот, от которого ты меня защищаешь, – мрачный человекоубийца Гваэя? Говорят, что он сильнее, чем слон, и более коварен, чем сами Зобольды.

Хасьярл дернулся в финальном спазме и умудрился, все еще не открывая глаз, выжидательно взглянуть на Фафхрда.

Фафхрд слышал все эти надоедливые вопросы не один раз за последнюю неделю, так что он ответил просто фырканьем:

– Пф-ф! Это говорят о ком угодно. Я знаю. Но пока ты не дашь мне возможность действовать и не уберешь эти старые, обглоданные вшами бороды долой с глаз моих…

Спохватившись, Фафхрд опрокинул себе в глотку вино и постучал оловянной кружкой по столу, чтобы ему принесли еще. Потому что, хотя Хасьярл мог вести себя как идиот и иметь характер дикой кошки, у него подавали превосходное вино из винограда, созревшего на жарких южных склонах Квармаллского холма… и не было никакого смысла зря раздражать принца.

Но Хасьярл, казалось, не обиделся – или, если обиделся, выместил это на своих бородатых волшебниках, потому что он тут же начал приказывать одному, чтобы тот произносил руны более четко, спрашивать другого, достаточно ли хорошо измельчены его травы, напоминать третьему, что настало время трижды звякнуть неким серебряным колокольчиком, – и вообще третировать обе дюжины старцев так, словно они были школьниками, а он зорким, как орел, учителем, хотя Фафхрду дали понять, что все старцы были магами Первого Ранга.

Двойная дюжина волшебников в свою очередь начала нервно суетиться, каждый со своими собственными чарами: извлекать какие-то вонючие вещества, капать черные капли из грязных флаконов, размахивать жезлами, прокалывать булавками восковые фигурки, быстро чертить пальцами в воздухе колдовские символы, высыпать перед собой груды зловонных фетишей и так далее.

Фафхрд, просидевший уже много часов у края длинного стола, знал, что большинство заклинаний было предназначено для насылания на Гваэя отвратительных болезней: черной чумы, красной чумы, бескостной смерти, безволосого угасания, медленного гниения, быстрого гниения, зеленого гниения, кровавого кашля, размягчения живота, лихорадки, истечения жидкостей и даже нелепой капели из носа. Волшебники Гваэя, насколько понял Фафхрд, неустанно отражали эти пагубные заклинания встречными чарами, но идея состояла в том, чтобы продолжать насылать их в надежде, что противник в один прекрасный день ослабит защиту, пусть даже на несколько мгновений.

Фафхрду иногда нестерпимо хотелось, чтобы шайка Гваэя смогла направить действие этих болезнетворных заклинаний назад, на посылающих их старцев в темных одеждах. Ему надоели даже непонятные астрологические знаки, вышитые на этих одеждах серебряными и золотыми нитями, даже ленты и проволочки из драгоценных металлов, завязанные каббалистическими узлами в окладистых бородах.

Хасьярл, приведя своих магов в состояние лихорадочной активности, для разнообразия широко открыл глаза и, всего лишь предварительно дернув губами, сказал Фафхрду:

– Значит, тебе хочется действовать, а, Фафхрд, мой мальчик?

Фафхрд, которого невероятно раздражал этот последний эпитет, поставил на стол локоть, помахал ладонью так, чтобы это видел Хасьярл, и воскликнул в ответ:

– Хочется. Мои мускулы стосковались по работе. С виду у тебя сильные руки, лорд Хасьярл. Что, если нам попробовать развлечься отжиманием рук?

Хасьярл зловеще хихикнул и крикнул:

– Я как раз сейчас пойду развлекаться другим отжиманием рук с некоей девушкой, заподозренной в общении с одним из пажей Гваэя. Она не вскрикнула ни разу… тогда. Хочешь пойти со мной и полюбоваться этим действом, Фафхрд? – И внезапно закрыл глаза снова.

Эффект был такой, словно он опустил на глаза две крошечные кожаные маски, и, однако, он закрыл их так плотно, что не могло быть и речи о том, что он подглядывает сквозь ресницы.

Фафхрд, вспыхнув, сжался в своем кресле. Хасьярл угадал отвращение северянина к пыткам в первую же ночь, проведенную тем в Верхних Уровнях Квармалла, и с тех пор никогда не упускал возможности поиграть на том, что расценивал как слабость Фафхрда.

Фафхрд, чтобы скрыть замешательство, вытащил из-под туники крошечную книжку, сшитую из листков пергамента. Северянин мог бы поклясться, что веки Хасьярла не дрогнули ни разу с тех пор, как закрылись, однако злодей тут же воскликнул:

– Знак на обложке этой книги говорит мне, что это нечто принадлежащее Нингоблю Семиокому. Что это такое, Фафхрд?

– Это мое частное дело, – твердо ответил тот.

Честно говоря, он был несколько встревожен. Содержание книги было таким, что он не осмелился бы показать ее Хасьярлу. А на верхнем листке пергамента – Хасьярл как будто каким-то образом это увидел – действительно был четкий черный рисунок, изображающий семипалую руку, на каждом пальце которой вместо ногтя был глаз; это был один из многих знаков волшебника – покровителя Фафхрда.

Принц отрывисто кашлянул.

– Ни у одного из слуг Хасьярла не может быть частных дел, – провозгласил он. – Однако мы поговорим об этом в другое время. Меня призывает долг. – Он вскочил с кресла и, свирепо глядя на своих волшебников, пролаял: – Если я, вернувшись, обнаружу, что хоть один из вас дремлет над своими заклинаниями, то пусть он знает, что для него было бы лучше – да и для его матери тоже – родиться с рабскими цепями на ногах! – Он на мгновение умолк, повернулся, чтобы идти, снова нацелился лицом на Фафхрда и сказал быстро и вкрадчиво: – Девушку зовут Фриска. Ей всего семнадцать, Я не сомневаюсь, что она будет играть в мою маленькую игру очень ловко и со многими очаровательными восклицаниями. Я буду долго беседовать с ней. Я буду допрашивать ее так же, как буду закручивать винт, очень медленно. И она будет отвечать, будет отзываться, будет описывать свои ощущения если не словами, то звуками. Ты уверен, что не хочешь пойти?

И Хасьярл выскочил из комнаты, зловеще хихикая; красное пламя факелов в проеме арки обрисовало его чудовищную кривоногую фигуру кровавым отсветом.

Фафхрд заскрежетал зубами. Сейчас он ничего не мог сделать. Камера пыток Хасьярла служила одновременно и казармой для его охраны. Однако северянин приписал кое-что в уме к своему счету.

Для того чтобы отвлечься от омерзительных, вызывающих содрогание образов, возникающих в его мозгу, он начал внимательно перечитывать крошечную пергаментную книгу, которую Нингобль подарил ему как награду за прошлые услуги (или в залог будущих) в ту ночь, когда северянин покидал Ланкмар.

Фафхрд не боялся, что волшебники Хасьярла могут подглядеть то, что он читает. После прощальной угрозы своего хозяина они все, толкая друг друга локтями, неистово копошились над своими заклинаниями, словно двадцать четыре черных бородатых муравья.

«Квармалл впервые привлек мое внимание, – прочитал Фафхрд в маленькой рукописной или, возможно, щупальцеписной книжке Нингобля, – сообщением, что некоторые переходы, находящиеся под ним, проходят глубоко под морем и простираются до неких пещер, в которых еще могут жить кое-какие уцелевшие представители расы Древнейших. Естественно, я отрядил посланцев, чтобы проверить истинность этого сообщения: были посланы два хорошо обученных и ценных шпиона (и еще двое других, чтобы наблюдать за первыми), которые должны были подмечать факты и собирать слухи. Ни одна пара не вернулась, а также не прислала никаких сообщений или знаков, объясняющих их поведение, – от них не пришло ни слова. Я был заинтересован; однако, поскольку в то время я был не в состоянии тратить ценный материал на столь сомнительные и опасные поиски, я выжидал, надеясь, что с течением времени в мое распоряжение поступят нужные сведения (как обычно и происходит).

Двадцать лет спустя мое терпение было вознаграждено, – читал Фафхрд дальше неразборчивый почерк. – Ко мне привели какого-то старика со странно бледной кожей, покрытой ужасающими шрамами. Его звали Таморг, и его рассказ, хоть и бессвязный, был очень интересным. Он утверждал, что еще маленьким мальчиком был похищен и угнан в рабство в Квармалл, где работал на Нижних Уровнях, глубоко под землей. Естественного освещения там не было, а воздух поступал в лабиринт пещер только потому, что его втягивали огромные вентиляторы, приводимые в движение трудом рабов; отсюда и его бледность, и необычная в других отношениях внешность.

Таморг с глубокой горечью говорил об этих вентиляторах, потому что был прикован к одному из бесконечных ремней в течение более долгого времени, чем он осмеливался думать (в действительности он не знал точно, как долго это продолжалось, поскольку в Нижних Уровнях, по его собственному утверждению, нечем было измерять время). В конце концов он получил освобождение от своей тягостной ходьбы по ремню в результате того – насколько я мог разобрать из его путаного повествования, – что был изобретен или выведен особый тип рабов, лучше подходивших для этой цели.

Из данного факта я вывожу, что властители Квармалла достаточно заинтересованы в хозяйстве своих владений, чтобы улучшать его: редкость среди верховных владык. Более того, если были выведены эти особые рабы, то продолжительность жизни верховных владык волей-неволей должна быть дольше обычной или же сотрудничество между отцами и сыновьями более совершенно, чем любые отношения между детьми и родителями, которые я наблюдал ранее.

Таморг рассказал далее, что его вместе еще с восьмью рабами, освобожденными от работы на вентиляторах, поставили на рытье тоннелей. Они вынуждены были расширять и продолжать некие проходы и помещения, так что в течение еще некоторого промежутка времени он рыл землю и ставил крепления. Это время должно было быть долгим, потому что путем тщательного опроса я обнаружил, что Таморг один выкопал и очистил стены прохода в тысячу двадцать шагов длиной. Этих рабов приковывали только в том случае, если они были помешанными; связывать их тоже было необязательно, поскольку, по-видимому, эти Нижние Уровни – лабиринт внутри лабиринта и несчастный раб, стоило ему потерять знакомую тропу, практически не имел шансов вернуться. Однако Таморг сообщил, будто ходили слухи о том, что владыки Квармалла держат неких рабов, каждый из которых знает на память участок бесконечно простирающегося лабиринта. Таким образом, они могут безопасно передвигаться и иметь сообщение между Уровнями.

Таморг в конце концов бежал очень простым способом – нечаянно пробив стену, возле которой он копал. Он расширил брешь своей мотыгой и нагнулся, чтобы заглянуть в нее. В этот момент один из его товарищей случайно толкнул его, и Таморг полетел головой вперед в проделанное отверстие. К счастью, оно выходило в расселину, на дне которой струился быстрый, но глубокий подземный ручей, куда и упал Таморг. Поскольку умение плавать не принадлежит к тем, которые быстро забываются, Таморгу удалось продержаться на поверхности до тех пор, пока его не вынесло во внешний мир. В течение нескольких дней его слепили лучи солнца, и он чувствовал себя уютно только при слабом свете факелов.

Я детально расспросил его о многих интересных феноменах, которые должны были постоянно находиться перед его глазами в Квармалле, но он совершенно не мог удовлетворить мое любопытство, поскольку не был знаком ни с одним из методов наблюдения. Однако я устроил его привратником во дворец Д., за которым я хотел последить. Вот и все об этом источнике сведений.

Мой интерес к Квармаллу был возбужден, – продолжались записки Нингобля, – и мой аппетит был подхлестнут этой скудной пищей из фактов, поэтому я приступил к добыванию более подробных сведений. С помощью Шильбы связался я с Ииком, Повелителем Крыс; я посулил ему показать потайные ходы в зернохранилища Ланкмара, и он согласился посетить меня. Его визит оказался бесплодным и к тому же поставил меня в неловкое положение. Бесплодным, поскольку выяснилось, что в Квармалле крыс едят как деликатес и охотятся за ними в кулинарных целях с помощью натренированных ласок. Естественно, что при таких обстоятельствах у любой крысы в стенах Квармалла было мало шансов заниматься какими бы то ни было расследованиями, кроме как в сомнительной по своим преимуществам обстановке котла. Личная свита Иика – бессчетное количество дурнопахнущих и изголодавшихся крыс – уничтожила все съедобное в пределах досягаемости своих острых зубов; проникнувшись жалостью ко мне в результате того тяжелого положения, в котором я очутился, Иик оказал мне огромную услугу, уговорив Скраа проснуться и поговорить со мной.

Скраа, – продолжалось в книге Нингобля, – это одно их тех старых как мир насекомых, что существовали одновременно с чудовищными рептилиями, которые некогда правили миром; родовая память этих существ уходит корнями в скрытое туманом время, до того как Древнейшие скрылись под поверхностью земли. Скраа представил мне следующую краткую историю Квармалла, аккуратно написанную на необычном пергаменте, изготовленном из хитроумно слепленных вместе надкрылий, очень искусно сплющенных и разглаженных. Я прилагаю этот документ и прошу извинить меня за его несколько сухой и прозаичный стиль.

„Город-государство Квармалл является оплотом культуры, почти невероятной у человекообразных. Возможно, лучше всего сравнить ее с культурой муравьев-рабовладельцев. Земли, подвластные Квармаллу, ограничены в наши дни горушкой или большим холмом, на котором он стоит; но, как у редиски, основная его часть находится под поверхностью земли. Хоть и не всегда это было так.

Некогда властители Квармалла правили широкими лугами и обширными морями; их суда плавали между всеми известными портами, а караваны шли по дорогам от моря до моря. Но постепенно выскальзывали из хватки Квармалла плодородные долины и голые утесы, пустыни и открытое море; неохотно, но постоянно отступали его властелины. Неумолимо лишались они, год за годом, поколение за поколением, всех своих владений и прав и наконец были загнаны в эту последнюю и самую могучую цитадель, неприступный Квармаллский замок. Причина этого изгнания скрыта во мраке повествований; но, вероятно, оно объяснялось теми, как нельзя более отвратительными, обычаями, которые и по сей день заставляют окружающие Квармалл деревни верить, что он нечист и проклят.

По мере того как властители Квармалла, несмотря на свое чародейство и стойкость в бою, отходили, уступая напору, они рыли все более просторные и глубокие убежища под этой последней огромной твердыней. Каждый последующий владыка зарывался еще глубже во внутренности маленькой горы, на которой стояла крепость Квармалла. Постепенно память о прошлой славе поблекла и была утрачена, и властелины сосредоточились на своем лабиринте тоннелей, удалясь от внешнего мира. Они забыли бы об этом мире и совсем, если бы не постоянная и все усиливающаяся нужда в рабах и в пище для этих рабов.

Властители Квармалла – маги с высочайшей репутацией, сведущие в применении Искусства. Говорят, что своими чарами они могут подчинить себе человека телом и душой“.

На этом кончались записи Скраа. В общем и целом это весьма малоудовлетворительные сплетни: почти ни слова о тех интригующих проходах, которые первоначально возбудили мой интерес; ничего об устройстве этих земель или внешности их обитателей; нет даже карты! Но, впрочем, бедный древний Скраа живет почти полностью в прошлом – настоящее приобретает для него значение лишь вечности две спустя.

Однако мне кажется, что я знаю двух парней, которых можно будет убедить выполнить там некое задание…»

Здесь записки Нингобля кончались, к большому разочарованию охваченного различными подозрениями Фафхрда, оставив его в весьма неуютном состоянии озабоченности и стыда, поскольку теперь он снова начал думать о неизвестной девушке, которую в это время пытал Хасьярл.

* * *

Снаружи Квармаллского холма солнце уже перевалило за полдень, и тени стали удлиняться. Огромные белые быки всей своей тяжестью налегли на ярмо. Это было уже не в первый раз и, как они знали, далеко не в последний. Каждый месяц в тот миг, когда они приближались к одному и тому же покрытому жидкой грязью участку дороги, хозяин принимался яростно нахлестывать их кнутом, пытаясь заставить быков развить скорость, на которую они по самой своей природе были не способны. Они делали все, что было в их силах, и налегали так, что упряжь начинала скрипеть, потому что знали, что, когда этот участок останется позади, хозяин наградит их комком соли, грубой лаской и коротким отдыхом. Но, к несчастью, именно тут непролазная грязь не высыхала чуть ли не с конца одной поры дождей и до начала следующей.

Хозяин нахлестывал быков не без причины. Среди его соплеменников место считалось проклятым. Именно с этого находящегося на возвышенном месте изгиба дороги можно было наблюдать за башнями Квармалла; и, что гораздо важнее, с этих башен можно было наблюдать за дорогой и теми, кто проезжал по ней. И то и другое не приводило к добру: плохо было и смотреть на башни Квармалла, и быть замеченным с них. Для такого чувства причин хватало. Проезжая последнюю лужу грязи, хозяин быков суеверно сплюнул, сделал напрашивающийся жест пальцами и боязливо глянул через плечо на пронизывающие небо башни с кружевными навершиями. Даже таким мимолетным взглядом он успел заметить вспышку, сверкнувшую искру, на самом высоком донжоне. Вздрогнув, он рванулся к долгожданному прикрытию деревьев и вознес благодарность почитаемым им богам за свое спасение.

Сегодня ему будет о чем поговорить в таверне. Люди будут ставить ему чаши вина и горького пива из трав, которые он будет выпивать залпом. На этот вечер он будет самой важной персоной. О! Если бы не его резвость, он мог бы как раз в это время брести, лишенный души, к могучим воротам Квармалла, а потом служить там, пока существует его тело – и даже после этого. Потому что среди пожилых людей деревни ходили рассказы о подобном колдовстве и о других вещах – рассказы, в которых не было морали, но к которым прислушивались все. Ведь всего лишь в прошлый Праздник Змеи юный Твельм исчез, и с тех пор о нем никто ничего не слышал. А разве он не смеялся над этими рассказами и, пьяный, не бросил вызов террасам Квармалла? Конечно, так оно и было. И правдой было также то, что его менее храбрый приятель видел, как он, бравируя, с важным видом поднимается на последнюю, самую высокую террасу, почти к крепостному рву; а потом, когда Твельм, испугавшись по какой-то неизвестной причине, повернулся и хотел броситься прочь, его извивающееся и выгибающееся тело было силой утянуто назад в темноту. И даже крик не отметил уход Твельма с этой земли и из предела познаний своих сородичей. Юльн, этот менее храбрый или менее безрассудный приятель Твельма, с тех пор проводил свое время, погрузившись в нескончаемый пьяный ступор. А по ночам он ни на шаг не выходил из-под крыши.

В течение всего пути до деревни хозяин быков раздумывал. Он пытался обмозговать своим темным крестьянским умом способ, при помощи которого можно было предстать героем. Но после того как он с превеликим трудом составил простую и самовозвышающую повесть, он подумал о судьбе того человека, который осмелился хвастать, что обворовал виноградники Квармалла, – человека, чье имя произносили только приглушенным шепотом, по секрету. Поэтому погонщик решил придерживаться фактов, какими бы простыми они ни были, и доверять той атмосфере ужаса, которую, как он знал, вызовет любое проявление активности Квармалла.

* * *

Пока погонщик все еще нахлестывал своих быков, Мышелов наблюдал за тем, как два человека-тени играют в мысленную игру, а Фафхрд заливал в себя вино, чтобы утопить мысль о страдающей незнакомой девушке; в это самое время Квармаль, владыка Квармалла, составлял свой гороскоп на будущий год. Он работал в самой высокой башне крепости, приводя в порядок огромные астролябии и другие массивные инструменты, необходимые для точных наблюдений.

Сквозь расшитые занавеси в маленькую комнату жарким потоком вливалось полуденное солнце; его лучи отражались от полированных поверхностей и, преломляясь, сверкали всеми цветами радуги. Было тепло, даже для легко одетого старика, так что Квармаль шагнул к окнам, выходящим на ту сторону, где не было солнца, и отвел в сторону вышитую ткань, позволяя прохладному ветерку с болот пронестись сквозь обсерваторию.

Он лениво глянул сквозь глубокие прорези амбразур. Внизу, далеко за ступенчатыми террасами, он мог видеть тонкую изогнутую коричневую нитку дороги, которая вела к деревне.

Маленькие фигурки на дороге были похожи на муравьев – муравьев, с трудом передвигающихся по какой-то липкой, предательской поверхности; и, как муравьи, они упорствовали в своих усилиях и в конце концов исчезли с глаз наблюдающего за ними Квармаля. Он вздохнул и отвернулся от окон. Вздохнул слегка разочарованно, потому что сожалел, что не выглянул в окно мгновением раньше. Рабы были нужны всегда. Кроме того, представилась бы возможность испытать парочку недавно изобретенных инструментов.

Однако Квармаль никогда не жалел о том, что прошло, поэтому он пожал плечами и отвернулся.

Квармаль не был особо уродливым, если не обращать внимания на его глаза. Они были необычными по форме, а белок был сочного рубиново-красного цвета. Мертвенно-бледная радужная оболочка отливала тем тошнотворным радужно-перламутровым блеском, который встречается среди всех живых существ только у тех, что живут в море; эту черту он унаследовал от своей матери, русалки. Зрачки, похожие на пятнышки черного хрусталя, искрились невероятно злобным умом. Лысина Квармаля подчеркивалась длинными пучками грубых черных волос, симметрично растущих над ушами. Бледная, изрытая оспинами кожа отвисала на щеках, но была туго натянута на высоких скулах. Длинный торчащий нос, тонкий, как наточенный клинок, делал его похожим на старого ястреба или пустельгу.

Если глаза Квармаля были самой захватывающей чертой его лица, то рот был самой красивой. Полные алые губы, необычные для такого старого человека, двигались с той особой живостью, которая встречается у некоторых чтецов, ораторов и актеров. Если бы Квармаль знал, что такое тщеславие, он мог бы гордиться красотой своего рта, а так совершенная лепка этих губ служила только для того, чтобы подчеркивать весь ужас глаз.

Теперь он рассеянно глянул сквозь округлые железные изгибы астролябии на двойник своего собственного лица, выступающий с гладкого прямоугольника противоположной стены: это была его собственная прижизненная восковая маска, сделанная меньше года назад, как нельзя более реалистично раскрашенная и украшенная черными пучками волос; эта работа была проделана самым искусным художником Квармалла. Вот только глаза с перламутровыми радужками были по необходимости закрыты – хотя все равно создавалось впечатление, что маска пристально вглядывается во что-то. Эта маска была последней в ряду ей подобных, каждая предыдущая – чуть более потемневшая от времени, чем последующая. Хотя некоторые из них были уродливы, а многие – по-стариковски красивы, между этими лицами с закрытыми глазами существовало сильное семейное сходство, потому что в мужской линии владык Квармалла было очень мало чужаков, если они были вообще.

Масок было, возможно, чуть меньше, чем можно было ожидать, потому что большинство властелинов Квармалла жили очень долго и наследники появлялись у них поздно. Однако их число было значительным, потому что династия правителей Квармалла была очень древней. Самые старые маски были коричневого цвета, который казался почти черным, и вовсе не восковыми, а представляли собой обработанную и мумифицировавшуюся кожу лиц этих первобытных автократов. Искусство снимания и дубления кожи было доведено до изысканной степени совершенства еще на самой заре истории Квармалла и все еще применялось с ревностно и горделиво передаваемым мастерством.

Квармаль перевел взгляд с маски вниз, на свое прикрытое легкими одеждами тело. Он был худощав, и его бедра и плечи до сих пор свидетельствовали, что некогда он охотился с соколом и запросто фехтовал с лучшими мастерами. У него были ступни с высоким подъемом, и его походка все еще была легкой. Длинными и сплющенными на концах были его узловатые пальцы, а сильные мясистые ладони выдавали ловкость и подвижность – необходимые преимущества для человека с его призванием. Потому что Квармаль был волшебником, как и все владыки Квармалла из прошлого множества вечностей. С самого детства и в течение всей зрелости у каждого отпрыска мужского пола формировали это призвание, так же как некоторые виды лозы направляют, заставляют изгибаться и оплетать сложную террасу.

Возвращаясь от окна, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей, Квармаль размышлял о своем обучении. К несчастью для правящего дома Квармалла, у Квармаля было два наследника, а не один, как обычно. Каждый из его сыновей был неплохим некромантом и сведущим в других науках, имеющих отношение к Искусству; оба были крайне честолюбивы и исполнены ненависти. Ненависти не только друг к другу, но и к своему отцу.

Квармаль мысленно представил себе Хасьярла в его Верхних Уровнях под Главной Башней, а под Хасьярлом – Гваэя в его Нижних Уровнях… Хасьярла, который потакал своим страстям, словно в каком-нибудь пламенном кругу Ада; который сделал своим величайшим богатством энергию, и движение, и логику, доведенные до крайности; который постоянно грозил кнутом и пытками и выполнял эти угрозы и который теперь нанял в телохранители этого драчливого зверообразного громилу… Гваэя, который лелеял свою отчужденность, как в самом холодном кругу Ада; который пытался свести всю жизнь к Искусству и интуитивной мысли; который пытался путем медитации подчинить себе безжизненный камень и сдержать Смерть силой своей воли и который теперь нанял в убийцы маленького серого человека, похожего на младшего брата Смерти… Квармаль думал о Хасьярле и Гваэе, и на мгновение его губы изогнулись в странной улыбке, полной отцовской гордости; потом он тряхнул головой, его улыбка стала еще более странной, и он слабо вздрогнул.

«Хорошо, – думал Квармаль, – что я уже стар, даже для мага, и пора моего расцвета давно позади, было бы неприятно заканчивать жизнь в самом ее расцвете или даже в сумерках ее дня». А он знал, что рано или поздно, несмотря на все защитные чары и предосторожности, Смерть бесшумно прокрадется или набросится внезапно в тот миг, когда он окажется беззащитен. В эту самую ночь его гороскоп мог возвестить немедленный и неизбежный приход Смерти; и хотя люди живут ложью, считая даже саму Истину полезной ложью, звезды остаются звездами.

Квармаль знал, что с каждым днем его сыновья становятся все более умелыми и хитроумными в применении того Искусства, которому он их обучил. А он не мог защититься, убив их. Брат может убить брата или сын – своего родителя, но с древнейших времен отцам было запрещено убивать своих сыновей. Для этого обычая не было особо веских причин, да они и не были нужны. В правящем доме Квармалла обычай не вызывал возражений, и пренебречь им было не так-то легко.

Квармаль вспомнил о ребенке, растущем в чреве Кевиссы, его похожей на девочку фаворитки. Если учесть всю предосторожность и бдительность, ребенок был, вне всяких сомнений, его собственным – а Квармаль был наиболее бдительным и наиболее циничным реалистом из всех людей. Если ребенок будет жить и окажется мальчиком – как это предсказывали знамения, – и если у Квармаля будет еще хотя бы двенадцать лет, чтобы обучить его, и если Хасьярл и Гваэй погибнут от руки судьбы или от руки друг друга…

Квармаль резко оборвал эту линию размышлений. Ожидать, что проживешь еще дюжину лет, когда Хасьярл и Гваэй с каждым днем набираются мастерства в волшебстве, или надеяться на взаимное истребление двух настолько осторожных отпрысков его собственной плоти, было тщеславием и отсутствием реализма.

Квармаль огляделся вокруг. Все приготовления к составлению гороскопа были завершены, инструменты подготовлены и выстроены по порядку; теперь требовались только окончательные наблюдения и их истолкование. Квармаль поднял небольшой свинцовый молоточек и легко ударил им в медный гонг. Едва звук успел затихнуть, как в проеме входной арки появилась высокая, богато одетая мужская фигура.

Флиндах был Мастером Магов. Его обязанности были многочисленными, но не особо заметными. Его тщательно скрываемая власть уступала только власти самого Квармаля. На темном лице читалась усталая жестокость, придававшая ему скучающее выражение, плохо вязавшееся со всепоглощающим интересом, с которым Флиндах вмешивался в чужие дела. Флиндаха никак нельзя было назвать миловидным: пурпурное родимое пятно покрывало левую щеку, три большие бородавки образовывали равнобедренный треугольник на правой, а нос и подбородок торчали вперед, как у старой ведьмы. Его глаза – это вызывало потрясение и казалось насмешливой непочтительностью – имели рубиновые белки и перламутровую радужную оболочку, как и у повелителя; он был младшим отпрыском той же самой русалки, что выносила Квармаля, – после того как отец Квармаля потерял к ней всякий интерес, он, следуя еще одному причудливому квармаллскому обычаю, отдал ее своему Мастеру Магов.

Теперь эти большие, с неподвижным гипнотизирующим взглядом глаза беспокойно задвигались при словах Квармаля.

– Гваэй и Хасьярл, мои сыновья, работают сегодня на своих Уровнях. Было бы хорошо, если б сегодня вечером их пригласили в комнату Совета. Потому что сегодня та самая ночь, когда будет предсказана моя судьба. И у меня есть предчувствие, что этот гороскоп не принесет добра. Предложи им пообедать вместе и позволь им развлечься составлением планов моего умерщвления – или попыткой умертвить друг друга.

Закончив говорить, Квармаль плотно сжал губы и казался теперь более зловещим, чем подобает человеку, ожидающему Смерть. Флиндах, привыкший в своих делах к ужасам, с трудом смог подавить дрожь, вызванную устремленным на него взглядом, но, вспомнив о своем положении, он жестом выразил повиновение и, не проронив ни слова и не оборачиваясь, удалился.

* * *

Пока Флиндах шагал через покрытую куполом мрачную колдовскую комнату Нижних Уровней и пока не достиг кресла Гваэя, Серый Мышелов ни разу не оторвал от колдуна взгляда. Коротышка-авантюрист был невероятно заинтригован бородавками и родимым пятном на щеках этого пышно разодетого человека, а также его жуткими красно-белыми глазами; Мышелов немедленно отвел этому очаровательному лицу почетное место в обширном каталоге причудливых рож, хранящихся в кладовых его памяти.

Мышелов изрядно напрягал слух, однако ему не удалось услышать, что именно Флиндах сказал Гваэю или что ответил Гваэй.

Гваэй закончил телекинетическую игру, в которую играл, послав все свои черные шашки через среднюю линию мощным и стремительным натиском, сметя половину белых шашек на прикрытые набедренной повязкой колени противника. Потом принц плавным движением встал со стула.

– Сегодня я ужинаю с моим дорогим братом в апартаментах моего глубокоуважаемого отца, – мягким голосом объявил он всем находящимся в комнате. – Пока я буду там и в сопровождении присутствующего здесь великого Флиндаха, ни одно волшебное заклинание не может причинить мне вреда. Так что вы можете немного отдохнуть от защитной концентрации, о мои добрые маги Первого Ранга! – Он повернулся, чтобы выйти.

Мышелов, мысленно уцепившись за возможность снова, хотя бы мельком и в холодную ночь, увидеть небо, тоже пружинисто поднялся с кресла и воскликнул:

– Эй, принц! Хоть ты и будешь защищен от заклинаний, неужели за этим обеденным столом тебе не понадобится защита моего клинка? Можно перечислить немало принцев, так и не ставших королями, потому что им подали холодное железо под ребро в перерыве между супом и рыбой. Кстати, я умею неплохо жонглировать и показывать фокусы.

Гваэй полуобернулся.

– Сталь тоже не смеет причинить мне вреда, пока надо мной простерта рука моего отца и господина, – сказал он так тихо, что Мышелову показалось, будто слова летят неслышно, как комочки пуха, и падают, едва достигнув уха. – Останься здесь, Серый Мышелов.

Тон безошибочно выражал отказ, однако Мышелов, с ужасом думающий о занудном вечере, упорствовал:

– Есть еще одно дело – то могущественное заклинание, о котором я говорил тебе, принц; это заклинание как нельзя более эффективно действует против магов Второго Ранга и ниже, подобных тем, каких держит у себя на службе некий вредоносный брат. Сейчас как раз подходящее время…

– Пусть сегодня вечером не будет волшебства! – строго оборвал Гваэй, хотя его голос прозвучал едва ли громче, чем прежде. – Это было бы оскорблением моему отцу и господину и его великому слуге, присутствующему здесь Флиндаху, Мастеру Магов, если бы я даже лишь подумал об этом! Жди спокойно, воин, соблюдай порядок и не говори больше ничего. – В голосе Гваэя проскользнула благочестивая нотка. – Если появится необходимость убивать, то будет еще достаточно времени для волшебства и мечей.

Флиндах при этих словах торжественно кивнул, принц и колдун молча удалились.

Мышелов сел. К своему немалому удивлению, он заметил, что двенадцать престарелых волшебников уже свернулись, как личинки, в своих огромных креслах и вовсю храпели. Он не мог скоротать время даже вызовом одного из них на мысленную игру – надеясь в процессе игры обучиться ей – или на партию в обычные шахматы. Этот вечер обещал быть по-настоящему мрачным.

Потом смуглое лицо Мышелова озарила некая мысль. Он поднял руки, округлил ладони чашечкой и легко хлопнул ими, как это делал на его глазах Гваэй.

Стройная рабыня Ививис немедленно появилась в проеме дальней арки. Когда она увидела, что Гваэй ушел, а его волшебники погружены в сон, ее глаза заблестели, как у котенка. Она, семеня изящными ножками, быстро подбежала к Мышелову, в последнем прыжке уселась к нему на колени и обняла его гибкими руками.

* * *

Хасьярл торопливо шел по освещенному факелами коридору в сопровождении богато одетого сановника с покрытым ужасающими бородавками пятнистым лицом и красными белками глаз, по другую сторону шел бледный миловидный юноша с глазами древнего старика. Фафхрд бесшумно отступил и растворился в темном боковом проходе. Он никогда раньше не встречался с Флиндахом и, разумеется, с Гваэем.

Хасьярл, вне всякого сомнения, был не в настроении, поскольку гримасничал, как помешанный, и яростно ломал себе руки, словно заставляя одну вести смертельную схватку с другой. Однако его глаза были плотно закрыты. Когда он, громко топая, спешил мимо, Фафхрду показалось, что он заметил небольшую татуировку на обращенном к нему верхнем веке.

Фафхрд услышал, как красноглазый сказал:

– Тебе нет нужды бежать к банкетному столу твоего повелителя, лорд Хасьярл. У нас еще достаточно времени.

Ответом Хасьярла было только рычание, а миловидный юноша сладким голосом сказал:

– Мой брат всегда был подлинной жемчужиной повиновения.

Фафхрд вышел на свет, проводил троих вельмож взглядом, пока они не скрылись из виду, потом повернулся в другую сторону и пошел на запах горячего железа прямо к камере пыток Хасьярла.

Это была широкая комната с низким потолком, и она освещалась лучше, чем все остальные, которые до сих пор видел Фафхрд в этих мрачных Верхних Уровнях с таким неподходящим названием.

Справа стоял низкий стол, над которым склонились пять приземистых мускулистых мужчин, еще более кривоногих, чем Хасьярл. Лицо каждого из них скрывала маска, доходящая до верхней губы. Они шумно грызли кости, выхваченные из большого блюда, и запивали их огромными глотками пива из высоких кожаных кружек. Четыре маски были черными, одна – красной.

Позади них в круглой кирпичной башенке высотой в половину человеческого роста пылали угли. Над ними светилась красным цветом железная решетка. Скрюченная, наполовину лысая ведьма, одетая в лохмотья, медленно раздувала мехи; угли раскалились почти добела, потом снова приняли более глубокий красный оттенок.

Стены с каждой стороны были густо заставлены или увешаны различными металлическими и кожаными инструментами, зловещее предназначение которых читалось по их призрачному (подобно тому, как перчатка напоминает пятерню) сходству с различными поверхностями и отверстиями человеческого тела: сапоги, воротники, маски, «железные девы», воронки и тому подобное.

Слева лежала привязанная к скамье светловолосая, приятно пухленькая девушка в белой нижней тунике. Ее правая рука в железной полуперчатке была вытянута и вставлена в машинку с вращающейся ручкой. Хотя лицо девушки было залито слезами, в настоящее время она, казалось, не испытывала боли.

Фафхрд шагнул к ней, торопливо вытаскивая из кошелька и надевая на средний палец правой руки массивное кольцо, которое эмиссар Хасьярла дал ему в Ланкмаре как залог от своего хозяина. Кольцо было серебряным, с большой черной печаткой, на которой виднелся знак Хасьярла: сжатый кулак.

Девушка увидела, что Фафхрд подходит к ней, и ее глаза расширились от нового испуга.

Фафхрд остановился возле скамьи и, почти не взглянув на девушку, повернулся к столу, где сидели укрытые под масками неряшливые едоки, которые теперь пялились на северянина, разинув рот. Фафхрд протянул правую руку тыльной стороной вперед и резко, но беспечно воскликнул:

– Властью, которую дает мне эта печать, приказываю выдать мне девушку по имени Фриска!

Девушке он шепнул уголком рта:

– Мужайся!

Существо в черной маске, поспешившее на зов, словно терьер, казалось, либо не узнало с первого взгляда знак Хасьярла, либо не осознало его значение, потому что сказало только, помахивая измазанным в жире пальцем:

– Уйди, варвар. Этот лакомый кусочек предназначен не для тебя. Не думай, что ты сможешь удовлетворить здесь свою грубую похоть. Наш хозяин…

Фафхрд воскликнул:

– Если ты не принимаешь власть Сжатого Кулака одним путем, тогда тебе придется принять ее другим.

Сжав в кулак руку, на которой было кольцо, северянин с размаху заехал в сверкающую от пота челюсть палача, так что кривоногий растянулся во всю длину на темных плитах пола, проехал примерно фут и остался лежать неподвижно.

Фафхрд немедленно повернулся к привставшим из-за стола едокам, и, похлопав по рукояти Серый Прутик, но не вытаскивая его, уперся рукой в бок, и обратился к красной маске лающим, не хуже, чем у самого Хасьярла, голосом:

– Наш Хозяин, властитель Кулака, передумал и приказал мне привести к нему девушку по имени Фриска, с тем чтобы он мог продолжить забавляться с ней за обедом и этим развлечь тех, с кем он будет пировать. Неужели вы хотите, чтобы я, новый слуга, доложил Хасьярлу о ваших оплошностях и заминках? Быстро развяжите ее, и я не скажу ничего. – Он ткнул пальцем в ведьму, стоящую у мехов. – Ты! Принеси ее платье!

При этих словах палачи достаточно быстро ринулись выполнять приказ; их сбившиеся маски съезжали на подбородки. Палачи бормотали извинения, которые Фафхрд игнорировал. Даже тот, кого северянин ударил, пошатываясь, поднялся на ноги и пытался помочь.

Под наблюдением Фафхрда пленницу освободили от выкручивающего руку устройства, и девушка уже сидела на скамье, когда ведьма принесла платье и пару туфель без задников; в носок одной туфли были засунуты разные украшения и тому подобные мелочи. Девушка протянула руку к одежде, но Фафхрд быстро взял вещи сам и, ухватив девушку за левую руку, грубо поставил ее на ноги,

– Для этого сейчас нет времени, – объявил он. – Мы предоставим Хасьярлу решать, как он захочет нарядить тебя для этой потехи. – И без дальнейших разговоров северянин вышел из камеры пыток, таща девушку за собой, и еще раз пробормотал ей уголком рта: – Мужайся!

Когда они завернули за первый угол в коридоре и дошли до темной развилки, Фафхрд остановился и, нахмурившись, посмотрел на девушку, ее глаза расширились от испуга; она отшатнулась от Фафхрда, но потом, придав лицу твердое выражение, сказала боязливо-дерзким голосом:

– Если ты изнасилуешь меня по дороге, я скажу Хасьярлу.

– Я собираюсь не насиловать, а спасать тебя, Фриска, – торопливо заверил ее Фафхрд. – Весь этот разговор о том, что Хасьярл послал меня привести тебя, был обыкновенной уловкой. Тут есть какое-нибудь тайное место, где бы я мог спрятать тебя на несколько дней? Пока мы не сможем убежать из этих затхлых склепов навсегда! Я принесу тебе еду и питье.

При этих словах лицо Фриски стало гораздо более испуганным.

– Ты хочешь сказать, что Хасьярл не приказывал этого? И что мечтаешь бежать из Квармалла? О незнакомец, Хасьярл только повыкручивал бы мне руку еще немного; возможно, не очень бы меня искалечил, только осыпал бы меня оскорблениями; без сомнения, пощадил бы мою жизнь. Но если он хотя бы заподозрит, что я пыталась бежать из Квармалла… Отведи меня назад в камеру пыток!

– Этого я не сделаю, – раздраженно сказал Фафхрд, бросая взгляды в оба конца коридора. – Приободрись, девочка. Квармалл – это еще не весь огромный мир. Квармалл – это не звезды и не море. Где здесь тайная комната?

– О, это безнадежно, – пробормотала Фриска. – Мы никогда не сможем убежать отсюда. Звезды – это миф. Отведи меня обратно.

– И выставить тебя на посмешище? Нет, – резко возразил Фафхрд. – Мы спасем тебя от Хасьярла и из Квармалла тоже. Примирись с этим, Фриска, поскольку мое решение непреклонно. Если ты попытаешься закричать, я заткну тебе рот. Где эта тайная комната?!! – В отчаянии он чуть было не вывернул девушке руку, но вовремя опомнился и только придвинул свое лицо к ее лицу, прохрипев: – Думай!

От нее пахло вереском, и этот аромат не заглушался запахом пота и слез.

Ее глаза стали отрешенными, и она сказала тихим голосом, почти как во сне:

– Между Верхними и Нижними Уровнями есть огромный зал, к которому примыкает множество маленьких комнат. Говорят, что некогда это была шумная и многолюдная часть Квармалла, но теперь эту территорию оспаривают друг у друга Хасьярл и Гваэй. Оба претендуют на нее, ни один не хочет поддерживать ее в порядке, даже подметать там пыль. Это место называют Залом Призраков. – Ее голос стал еще тише. – Паж Гваэя однажды попросил меня встретиться с ним там, чуть ближе к нашей стороне, но я не осмелилась.

– Ха, это то, что нам нужно, – ухмыльнулся Фафхрд. – Пойдем туда.

– Но я не помню дорогу, – запротестовала Фриска. – Паж Гваэя объяснил мне, но я попыталась забыть.

Фафхрд еще раньше заметил в одном из темных ответвлений коридора спиральную лестницу. Теперь он решительно шагнул туда, увлекая за собой Фриску.

– Мы знаем, что для начала нужно спуститься вниз, – сказал он, грубовато подбадривая ее. – Твоя память улучшится при движении, Фриска.

* * *

Серый Мышелов и Ививис утешились такими поцелуями и ласками, которые, как им казалось, можно было себе позволить в Гваэевом Зале Волшебства, или теперь уж скорее в Зале Спящих Волшебников. Потом – надо признать, что в основном поддавшись уговорам Ививис, – они посетили близлежащую кухню, где Мышелов с готовностью выманил у бесформенной кухарки три больших тонких ломтя не вызывающей никаких сомнений довольно редкой здесь говядины и поглотил их с величайшим наслаждением.

Удовлетворив по крайней мере один из своих аппетитов, Мышелов согласился продолжить маленькую прогулку и даже остановился посмотреть на грибное поле. Очень странно было видеть между грубо отесанными каменными столбами сужающиеся, сходящиеся в бесконечность и исчезающие в пахнущей аммиаком темноте ряды белых шампиньонов.

К этому моменту Мышелов и Ививис начали поддразнивать друг друга: он обвинял ее в том, что у нее было чересчур много любовников, привлеченных ее вызывающей красотой, она же стойко отрицала это, но в конце концов призналась, что из-за некоего Клевиса, пажа Гваэя, ее сердце пару раз начинало биться быстрее.

– И тебе, Серый Гость, лучше его остерегаться, – предупредила она, погрозив тонким пальчиком, – потому что он, без сомнения, самый свирепый и самый умелый из всех воинов Гваэя.

Затем, чтобы сменить тему разговора и вознаградить Мышелова за терпение, с которым тот осматривал грибное поле, она увлекла его – теперь они шли держась за руки – в винный погреб. Там она очень мило выпросила у немолодого раздражительного дворецкого большую кружку янтарной жидкости для своего спутника. К восхищению Мышелова, это оказалось чистейшее и очень крепкое виноградное вино без всяких горьких примесей.

После того как Мышелов удовлетворил два своих желания, третье вернулось к нему с еще большим пылом. Соприкосновение рук стало внезапно просто мучительным, а бледно-зеленая туника Ививис перестала быть объектом восхищения и предлогом для комплиментов и превратилась в препятствие, от которого следовало избавиться как можно быстрее, с соблюдением лишь минимально необходимых приличий.

Мышелов перехватил инициативу и повел Ививис самой прямой дорогой, какую мог вспомнить, почти без разговоров, к тому чулану, который он предназначил для своей добычи, на два Уровня ниже Гваэева Зала Волшебства. Наконец он нашел тот коридор, который искал, – увешанный по обеим сторонам толстыми пурпурными коврами и освещенный немногочисленными медными канделябрами, каждый из которых свисал с каменного потолка на трех цепях и поддерживал три толстые черные свечки.

До сих пор Ививис следовала за Мышеловом, лишь слегка игриво упираясь и задавая – с невинным взглядом – минимум недоуменных вопросов по поводу того, что он собирается делать и почему нужна такая спешка. Но теперь ее колебания стали убедительными, в глазах появилось непритворное беспокойство или даже страх, а когда Мышелов остановился перед прорезью в ковре, за которой была дверь в его чулан, и с самой вежливой из похотливых ухмылок, на которую только был способен, дал ей понять, что они достигли цели, она резко отшатнулась и зажала рукой рот, подавляя готовое вырваться восклицание.

– Серый Мышелов, – торопливо прошептала она со страхом и в то же время с мольбой в глазах, – мне следовало признаться тебе раньше, а теперь я должна это сделать немедленно. По одному из тех зловещих и издевательских совпадений, которыми полон весь Квармалл, ты выбрал для своего тайного убежища ту самую комнату, где…

Хорошо, что Мышелов серьезно воспринял взгляд и тон Ививис, ибо он был по своей природе недоверчив, его чувства были постоянно настороже и, самое главное, его щиколотки теперь отметили легкий, однако непривычный сквозняк, идущий из-под ковра. Без всякого предупреждения кулак, заканчивающийся темным стилетом, метнулся сквозь прорезь в ковре к горлу Мышелова.

Ребром левой руки, поднятой, чтобы указать Ививис место, где будет их ложе, Мышелов отбил в сторону руку в черном рукаве.

Девушка воскликнула, не очень громко:

– Клевис!

Правой рукой Мышелов поймал пролетающую мимо конечность врага и вывернул ее, ударив одновременно растопыренной левой рукой нападавшего в подмышку.

Однако Мышелов слишком торопливо схватил руку противника, и поэтому захват вышел не очень надежным. Более того, Клевис не собирался сопротивляться, позволив, таким образом, Мышелову вывихнуть или сломать ему руку, поэтому он умышленно крутнулся вместе с выворачивающим движением Мышелова, делая сальто вперед.

В итоге Клевис уронил стилет с крестообразной рукоятью, глухо звякнувший о покрытый толстым ковром пол, но невредимым вырвался из рук Мышелова и, сделав еще два сальто, легко опустился на ноги, после чего мгновенно обернулся, вытаскивая рапиру.

К этому времени Мышелов тоже вытащил Скальпель и кинжал Кошачий Коготь, но держал последний за спиной, он атаковал осторожно, пробными финтами. Когда Клевис начал мощную контратаку, Мышелов отступил, парируя каждый свирепый удар в самый последний момент, так что неприятельский клинок раз за разом, посвистывая, проносился совсем рядом.

Клевис ринулся вперед с особой свирепостью. Мышелов парировал удар, на этот раз сверху вниз и не отступая. Через мгновение они оказались прижатыми друг к другу с поднятыми над головой, крепко сцепленными у рукоятей клинками.

Чуть повернувшись, Мышелов блокировал колено Клевиса, направленное ему в пах, и одновременно нанес противнику удар снизу кинжалом, который тот до сих пор не заметил; Кошачий Коготь вонзился как раз под грудной клеткой Клевиса, проткнув печень, желудок и сердце.

Отпустив кинжал, Мышелов отпихнул от себя тело и обернулся.

Ививис стояла лицом к сражающимся, готовая пустить в ход зажатый в руке стилет Клевиса.

Тело с глухим стуком упало на пол.

– Кого из нас ты собиралась проткнуть? – осведомился Мышелов.

– Я не знаю, – ответила девушка бесцветным голосом. – Тебя, наверное.

Мышелов кивнул:

– До того как нас прервали, ты говорила: «Та самая комната, где…» – что?

– …где я часто встречалась с Клевисом, – ответила она.

Мышелов снова кивнул:

– Значит, ты любила его, и…

– Заткнись, идиот! – перебила она. – Он мертв?!

В ее голосе одновременно звучали боль и раздражение.

Мышелов, отступая, прошел вдоль трупа и остановился у головы. Взглянув вниз, он сказал:

– Мертвее не бывает. Он был красивым юношей.

В течение долгого мгновения они мерили друг друга взглядом поверх трупа, словно два леопарда. Потом, чуть отвернув лицо, Ививис сказала:

– Спрячь тело, болван. Его вид терзает мне душу.

Кивнув, Мышелов нагнулся и закатил труп за ковер с противоположной от двери в чулан стороны коридора. Рядом с Клевисом он положил его рапиру, затем вытащил из тела Кошачий Коготь. Из раны вытекло совсем немного темной крови. Мышелов вытер кинжал о висящий на стене ковер, а потом опустил тяжелую ткань, закрывая тело.

Выпрямившись, он выхватил стилет из руки погруженной в задумчивость девушки и резким движением кисти швырнул его так, что клинок тоже исчез под ковром.

Одной рукой он отвел в сторону ковер у входа в чулан. Другой взял Ививис за плечо и подтолкнул ее к двери, которую Клевис, на свою погибель, оставил открытой.

Девушка немедленно вырвалась, однако прошла в дверь. Мышелов последовал за ней. Глаза обоих все еще сохраняли выражение, напоминающее о повздоривших леопардах.

Чулан освещался одним-единственным факелом. Мышелов закрыл за собой дверь и задвинул засов.

Ививис, подводя итог, сказала сквозь зубы:

– Ты задолжал мне очень много, Серый Чужестранец.

Мышелов обнажил зубы в безрадостной ухмылке. Он не задержался, чтобы взглянуть, не трогал ли кто-нибудь украденные им безделушки. В ту минуту это даже не пришло ему в голову.

* * *

Фафхрд почувствовал облегчение, когда Фриска сообщила ему, что более темная щель в самом конце темного длинного прямого коридора, в который они только что вошли, и есть дверь в Зал Призраков. Это было торопливое, изматывающее нервы путешествие, во время которого приходилось то и дело выглядывать из-за угла и отскакивать назад, в темные альковы, если кто-нибудь проходил мимо, и спуститься вниз глубже, чем ожидал Фафхрд. Если сейчас они всего лишь достигли вершины Нижних Уровней, то тогда этот Квармалл должен быть бездонным. Однако настроение Фриски значительно улучшилось. Теперь она временами бежала почти вприпрыжку, в своей белой, низко вырезанной сзади сорочке. Фафхрд целеустремленно шагал, держа в левой руке ее платье и туфли, а в правой – топор.

Облегчение, испытанное северянином, ни в коей мере не уменьшило его настороженности, так что, когда кто-то бросился на него из черного, как чернила, входа в тоннель, мимо которого они проходили, Фафхрд небрежно взмахнул топором, почувствовав, как лезвие наполовину погружается в чью-то голову.

Он увидел миловидного белокурого юношу, теперь как нельзя более печально мертвого; его миловидность была основательно подпорчена топором, все еще торчащим в ужасной ране. Красивая рука разжалась, и шпага упала на пол.

– Ховис! – услышал Фафхрд крик Фриски. – О боги! О боги, которых здесь нет! Ховис!

Фафхрд поднял ногу в тяжелом сапоге и искоса ударил ею в грудь юноши, одновременно высвобождая топор и отбрасывая труп назад, в темноту тоннеля, из которого минуту назад еще живой человек выбежал так поспешно.

Быстро оглядевшись и прислушавшись к тому, что делается вокруг, Фафхрд повернулся к Фриске, стоящей с белым лицом и остановившимся взглядом.

– Кто этот Ховис? – спросил северянин, слегка встряхнув девушку за плечо, когда она не ответила.

Дважды ее рот открывался и закрывался, в то время как лицо оставалось таким же безжизненным и невыразительным, как у слабоумной или у рыбы. Потом, слегка глотнув воздуха, она сказала:

– Я солгала тебе, варвар. Я встречалась здесь с Гваэевым пажом Ховисом. Не один раз.

– Тогда почему ты не предупредила меня, девчонка? – спросил Фафхрд. – Ты что, думала, что я буду порицать тебя за твою безнравственность, словно какой-нибудь седобородый горожанин? Или ты совсем не ценишь своих мужчин, Фриска?

– О, не упрекай меня, – с несчастным видом попросила девушка. – Пожалуйста, не упрекай меня.

Фафхрд похлопал ее по плечу.

– Ну-ну, – сказал он. – Я забыл, что тебя недавно пытали и ты вряд ли сейчас в состоянии помнить обо всем. Идем.

Едва они успели пройти дюжину шагов, как Фриска начала одновременно вздрагивать и всхлипывать в быстро нарастающем крещендо. Потом она повернулась и бросилась обратно с криком «Ховис! Ховис, прости меня!».

Фафхрд поймал ее прежде, чем она успела сделать три шага. Он снова встряхнул девушку, а когда это не остановило ее всхлипываний, свободной рукой закатил две пощечины, заставив ее голову слегка качнуться.

Она тупо уставилась на северянина.

Он сказал ей отнюдь не свирепо, а скорее угрюмо:

– Фриска, я должен сказать тебе, что Ховис сейчас находится там, где твои слова и слезы его никогда уже больше не тронут. Он мертв. Этому уже не поможешь. И я убил его. Этого тоже нельзя изменить. Но ты еще жива. Ты можешь спрятаться от Хасьярла. И наконец, веришь ты в это или нет, можешь бежать со мной из Квармалла. А теперь идем, и не надо оглядываться.

Она слепо повиновалась, и лишь самый слабый из всех стонов, какие только бывают, вырвался из ее груди.

* * *

Серый Мышелов с наслаждением потянулся на черной с проседью медвежьей шкуре, брошенной на пол чулана. Потом приподнялся на локте, нашел ожерелье из черных жемчужин, украденное им у Гваэя, и в бледном холодном свете висящего сверху единственного факела примерил его на грудь Ививис. Как и предполагалось, жемчужины выглядели прекрасно. Он начал застегивать ожерелье на шее у девушки.

– Нет, Мышелов, – лениво запротестовала она. – Это пробуждает неприятные воспоминания.

Он не стал настаивать, откинулся назад на шкуру и беспечно сказал:

– Ах, какой же я счастливый человек, Ививис. У меня есть ты, и у меня есть хозяин, который хоть и утомляет меня слегка своим колдовством и своими бесконечными тихими разговорами, однако кажется достаточно безвредным типом, и его, уж конечно, гораздо легче вынести, чем его братца Хасьярла, если хоть половина того, что я слышал об этом последнем, – правда.

Голос Ививис оживился:

– Ты считаешь Гваэя безвредным? И более добрым, чем Хасьярл? О-ля-ля, какие странные представления. Да ведь всего неделю назад он призвал к себе мою дорогую, ныне покойную, подругу Дивис, которая была тогда его любимой наложницей, и, сказав ей, что это ожерелье из соответствующих камней, повесил ей на шею изумрудную гадюку, укус которой неизбежно приносит смерть.

Мышелов повернул голову и уставился на Ививис.

– А почему Гваэй сделал это? – спросил он.

В ответ она безучастно посмотрела на него и недоуменно сказала:

– Ну как же, да просто так, конечно. Все знают, что у него такая привычка.

– Ты имеешь в виду, что вместо того, чтобы объявить ей: «Ты мне надоела», он предпочел убить ее?

Ививис кивнула:

– Мне кажется, Гваэй так же не может оскорбить чувства человека, отвергнув его, как не может кричать.

– А что, лучше быть убитым, чем отвергнутым? – простодушно спросил Мышелов.

– Нет, но чувства Гваэя будут меньше оскорблены, если он убьет, чем если он отвергнет. Тут, в Квармалле, смерть повсюду.

Перед глазами Мышелова промелькнул образ Клевиса, коченеющего за ковром.

Ививис продолжала:

– Здесь, в Нижних Уровнях, нас хоронят еще до того, как мы рождаемся. Мы живем, любим и умираем погребенными. Даже когда мы раздеваемся, на нас остается невидимый покров из земли.

– Я начинаю понимать, почему в Квармалле необходимо воспитать в себе некоторую черствость, чтобы быть в состоянии насладиться каким-либо удовольствием, выхваченным из жизни или, может быть, из смерти.

– Это как нельзя более верно, Серый Мышелов, – очень спокойно сказала Ививис, прижимаясь к нему.

* * *

Фафхрд начал было срывать паутину, соединяющую две покрытые слоем пыли половинки приоткрытой высокой двери, усаженной гвоздями, но потом остановился и очень низко пригнулся, чтобы пройти, оставив паутину нетронутой.

– Ты тоже нагнись, – сказал он Фриске. – Лучше не оставлять никаких следов. Позже, если это понадобится, я позабочусь об отпечатках наших ног в пыли.

Они прошли вперед на несколько шагов и остановились, держась за руки, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Фафхрд все еще сжимал в руке платье и туфли Фриски.

– Это и есть Зал Призраков? – спросил Фафхрд.

– Да, – прошептала Фриска испуганным голосом. – Кое-кто говорит, что Гваэй и Хасьярл посылают своих покойников сражаться здесь. Некоторые говорят, что демоны, не подчиняющиеся ни тому ни другому…

– Хватит, девочка, – мрачно приказал Фафхрд. – Если мне придется сражаться с демонами или с покойниками, то оставь мне мой слух и мое мужество.

После этого они немного помолчали, пока пламя последнего факела, висевшего в двадцати шагах по ту сторону полуоткрытой двери, медленно открывало им просторную комнату с низким сводчатым потолком, сделанным из огромных, грубо отесанных черных блоков, скрепленных светлым раствором. В комнате было немного мебели в чехлах, превратившихся в лохмотья, и много маленьких закрытых дверей. По обе стороны в нескольких футах над полом были установлены широкие кафедры, а в центре комнаты, как ни странно, находилось нечто очень похожее на высохший фонтан с бассейном.

Фриска прошептала:

– Кое-кто говорит, что Зал Призраков был некогда гаремом владык Квармалла в течение нескольких веков, когда они жили под землей, между Уровнями, прежде чем отец нынешнего властителя, Квармаля, поддавшись уговорам своей жены-русалки, вернулся в Главную Башню. Видишь, они ушли отсюда так внезапно, что новый потолок не был ни окончательно отполирован, ни полностью зацементирован, ни украшен рисунками, если таковые предполагались.

Фафхрд кивнул. Он не доверял этому не опирающемуся на колонны потолку и думал, что помещение выглядело значительно более примитивно, чем комнаты Хасьярла с отполированными и завешенными кожей стенами. Это подало северянину одну идею.

– Скажи мне, Фриска, – попросил он, – как получается, что Хасьярл может видеть с закрытыми глазами? Он что…

– Неужели ты не знаешь? – удивленно перебила она. – Ты не знаешь даже тайну его страшного подглядывания? Он просто…

Неясная бархатистая тень с почти неслышно высоким писком пронеслась рядом с их лицами, и Фриска, тихо вскрикнув, спрятала лицо на груди Фафхрда, крепко прижимаясь к северянину всем телом.

Перебирая пальцами ее пахнущие вереском волосы, чтобы показать ей, что там не пристроилась ни одна летучая мышь, и поглаживая вверх и вниз ладонями ее обнаженные плечи, чтобы продемонстрировать, что мышь не уселась и туда, Фафхрд начал полностью забывать о Хасьярле и о загадке его второго зрения, а также о своем беспокойстве, что на них может обрушиться потолок.

Следуя обычаю, Фриска дважды вскрикнула, очень тихо.

* * *

Гваэй томно хлопнул в свои белые, прекрасно ухоженные ладони и легким кивком показал ожидающим рабам, что они могут унести блюда с низкого стола; принц лениво откинулся в глубоком мягком кресле и из-под полуприкрытых век на мгновение взглянул на своего сотрапезника, прежде чем начать говорить. Его брат Хасьярл, сидевший по другую сторону стола, был далеко в нелучшем настроении. Но Хасьярл вообще редко испытывал что-либо, кроме раздражения или гнева, а чаще всего был просто угрюмым и злобным. Причиной этого служило, наверное, то, что Хасьярл был необыкновенно уродлив, и нрав уподобился телу; а возможно, все было как раз наоборот. Гваэю были безразличны обе теории, он знал только, что все, что его память говорила о Хасьярле, подтвердилось после одного-единственного взгляда; и он снова осознал всю горечь того, как велика была его ненависть к своему брату. Однако Гваэй заговорил мягко, низким, приятным голосом:

– Ну что ж, брат, может, нам сыграть в шахматы, эту дьявольскую игру, которая, как говорят, существует во всех мирах? Это даст тебе шанс снова восторжествовать надо мной. Ты всегда выигрываешь в шахматы, кроме тех случаев, когда сдаешься. Ну что, приказать, чтобы нам поставили доску? – Затем он вкрадчиво добавил: – Я дам тебе пешку форы! – и чуть приподнял руку, словно собираясь снова хлопнуть в ладоши, чтобы его предложение могло быть выполнено.

Хлыстом, который был привязан к запястью, Хасьярл стегнул ближайшего к нему раба по лицу и молча указал на массивную и богато украшенную шахматную доску, стоящую в другом конце комнаты. Это было очень типично для Хасьярла. Он был человеком действия и не любил произносить много слов, по крайней мере не на своей собственной территории.

Кроме того, Хасьярл был в отвратительном настроении. Флиндах оторвал его от наиболее интересного и возбуждающего развлечения – пытки! «И для чего?» – думал Хасьярл. Чтобы играть в шахматы с самодовольным братцем, сидеть и смотреть на его смазливое личико, есть пищу, которая, без всякого сомнения, расстроит желудок; ждать результатов составления гороскопа, которые он уже знал – знал уже в течение многих лет; и, наконец, быть вынужденным улыбаться, глядя в ужасные, с кровавыми белками, глаза его отца, единственные в Квармалле, не считая глаза Флиндаха, и поднимать тост за правящий дом Квармалла, желая ему благополучия в следующем году. Все это было как нельзя более отвратительно, и Хасьярл недвусмысленно это показывал.

Раб, на лице которого быстро вздувался кровавый рубец, осторожно просунул шахматную доску между двумя братьями. Другой раб аккуратно расставил фигуры по клеткам, и Гваэй улыбнулся; ему пришел в голову план, как можно досадить брату. Как обычно, он выбрал черные фигуры и наметил гамбит, от которого, как он знал, его жадный соперник не в силах будет отказаться, – гамбит, на который Хасьярл согласится к своей погибели.

Хасьярл угрюмо откинулся назад в кресле и сложил руки на груди.

– Мне бы следовало заставить тебя играть белыми, – пожаловался он. – Я знаю те презренные штучки, которые ты можешь выделывать с черными камешками, – я видел, как ты, еще бледным, как девочка, ребенком, швырял их по воздуху, чтобы напугать какое-нибудь рабское отродье. Как я узна́ю, что ты не жульничаешь и не двигаешь свои фигуры без помощи пальцев, пока я сижу в глубокой задумчивости?

Гваэй мягко ответил:

– Моя презренная власть, как ты очень справедливо окрестил ее, брат, простирается только на куски базальта, обломки обсидиана и другие камни вулканической природы, подобающие моему более низкому уровню. А эти шахматные фигурки сделаны из гагата, брат, который, как ты, несомненно, знаешь благодаря своей великой учености, есть всего лишь сорт угля, растительный материал, спрессованный до черноты и который даже не относится к тому же самому царству, что те очень немногие материалы, подчиненные моим мелким чарам. Более того, брат, если бы ты не разглядел даже ничтожнейший трюк своими глазами, искусно прооперированными рабом, то этому можно было бы очень удивляться.

Хасьярл что-то прорычал себе под нос. До тех пор, пока все не было готово, он не шевельнулся, потом стремительно, словно метнувшаяся для удара гадюка, схватил черную ладейную пешку с доски и, хихикая и брызгая слюной, рявкнул:

– Помнишь, брат? Это та пешка, что ты мне пообещал! Ходи!

Гваэй сделал знак стоящему рядом рабу выдвинуть вперед королевскую пешку. Хасьярл ответил таким же ходом. Минутная пауза, и Гваэй предложил свой гамбит: пешка на d4. Хасьярл жадно ухватился за очевидное преимущество, и игра началась всерьез. Гваэй, на спокойном лице которого играла непринужденная улыбка, казалось, меньше интересовался игрой в шахматы, чем игрой теней от мигающих ламп на тисненой обивке из телячьей, ягнячьей и змеиной кожи и даже из кожи рабов и более благородных людей; казалось, что он делает ходы экспромтом, без какого-либо плана, и в то же время уверенно. Хасьярл, с сосредоточенно сжатыми губами, не отрывал взгляда от доски, и каждый его ход был действием, тщательно продуманным как умственно, так и физически. Сосредоточенность заставила его на мгновение забыть о брате, забыть обо всем, кроме стоящей перед ним задачи, поскольку больше всего на свете Хасьярл любил выигрывать.

Это всегда было так; даже когда они еще были детьми, контраст между ними был очевидным. Хасьярл был старшим, старше всего на несколько месяцев, которые его внешность и поведение растянули на несколько лет. Его длинный бесформенный торс был неуклюже посажен на короткие кривые ноги. Левая рука была заметно длиннее, чем правая, а пальцы, которые соединяла тянущаяся до первого сустава странная перепонка, были короткими, похожими на обрубки, и узловатыми, с ломкими, покрытыми бороздками ногтями. Хасьярл был похож на головоломку, так плохо собранную из отдельных фрагментов, что все они располагались ужасно криво и не подходили друг к другу.

Это было особенно верно по отношению к чертам его лица. У него был нос отца, хотя более толстый и покрытый крупными порами; но этому носу противоречил рот с тонкими, плотно сомкнутыми губами, которые вечно были поджаты, так что в конце концов стали выглядеть постоянно сведенными судорогой. Волосы, прямые и без блеска, росли низко на лбу, а низкие, приплюснутые скулы добавляли еще одно противоречие.

Когда Хасьярл был еще подростком, он, движимый какой-то извращенной прихотью, подкупил, уговорил или, что вероятнее всего, запугал одного из рабов, разбирающегося в хирургии, и заставил его выполнить маленькую операцию на его верхних веках. Само по себе это было незначительным происшествием, однако его скрытый смысл и результаты неприятно повлияли на жизни многих людей и никогда не переставали восхищать Хасьярла.

То, что простое протыкание двух маленьких дырочек, которые при закрытых веках оказывались прямо против зрачков, могло вызвать столько беспокойства у других людей, было невероятно; однако это было так. Легкие, как перышко, колечки из гладчайшего золота, нефрита или – теперь – слоновой кости не давали дырочкам сомкнуться.

Когда Хасьярл глядел сквозь эти крошечные отверстия, это создавало впечатление засады и заставляло объект наблюдений чувствовать, что за ним следят; но это была наименее неприятная из многих вызывающих раздражение привычек Хасьярла.

Хасьярл ничего не делал легко, но он все делал хорошо. Даже в фехтовании постоянные тренировки и необычно длинная левая рука помогли ему сравняться с атлетически развитым Гваэем. Его управление подчиненными ему Верхними Уровнями было прежде всего экономичным и спокойным, потому что худо приходилось тому рабу, который плохо выполнял хоть какую-то мельчайшую деталь своих обязанностей. Хасьярл видел и наказывал.

Хасьярл уже почти сравнялся со своим учителем в применении Искусства на практике; и он окружил себя сонмом волшебников, почти равных по калибру самому Флиндаху. Но столь тяжко доставшееся совершенство не доставляло ему радости, потому что между абсолютной властью, которой он жаждал, и осуществлением этой жажды стояло два препятствия: владыка Квармалла, которого он боялся больше всего на свете, и младший брат Гваэй, которого он ненавидел ненавистью, вскормленной на зависти и подкармливаемой его собственными ущемленными желаниями.

Гваэй, в противоположность брату, был гибким, хорошо сложенным, с приятной внешностью. Его глаза, бледные и широко расставленные, были обманчиво мягкими и добрыми, они маскировали волю такую же сильную и готовую к действию, как сжатая стальная пружина. Постоянное пребывание на Нижних Уровнях, которыми он правил, сообщило его бледной гладкой коже специфический восковой глянец.

Гваэй обладал завидной способностью делать все хорошо без особых усилий и с еще меньшей практикой. В некотором роде он был гораздо хуже, чем его брат: если Хасьярл и убивал пытками и медленной болью, явно получая от этого личное удовлетворение, он по меньшей мере придавал какое-то значение жизни, поскольку отбирал ее с такой педантичностью, в то время как Гваэй, мягко улыбаясь, убивал без повода, словно шутя. Даже группа волшебников, которую он собрал вокруг себя для защиты и потехи, не была свободна от его фатальных и быстрых припадков плохого настроения.

Некоторые думали, что Гваэю незнаком страх, но это было не так. Он боялся владыки Квармалла, и он боялся своего брата или, скорее, боялся, что будет убит своим братом прежде, чем сам успеет его убить. Однако его страх и ненависть были спрятаны так хорошо, что он мог сидеть, расслабившись, меньше чем в двух ярдах от Хасьярла и весело улыбаться, наслаждаясь каждой минутой вечера. Гваэй тешил себя надеждой, что в совершенстве владеет всеми своими эмоциями.

Шахматная игра прошла начальную стадию, ходы стали занимать больше времени, и вот Хасьярл со стуком поставил ладью на седьмую линию.

Гваэй мягко заметил:

– Твой воин с башней зашел глубоко на мою территорию, брат. По слухам, ты нанял могучего бойца с севера. С какой целью, хотел бы я знать? В нашем-то окутанном покоем пещерном мире. Может, он что-то вроде живой ладьи?

Он помедлил, неподвижно держа руку над одним из своих коней.

Хасьярл хихикнул:

– А если его задача – перерезать хорошенькие глотки, то тебе-то что до этого! Я не знаю ничего об этом воине-ладье, но говорят – болтовня рабов, без сомнения, – что ты сам привез себе из Ланкмара искусного рубаку. Может, мне стоит назвать его конем?

– Да, в эту игру могут играть двое, – с прозаической философией заметил Гваэй и, подняв коня, мягко, но твердо поставил его на поле.

– Меня ты в это не втянешь! – прорычал Хасьярл. – Тебе не удастся выиграть за счет того, что ты отвлечешь мои мысли.

И, нагнув голову над доской, он вновь погрузился в свои всепоглощающие расчеты.

На заднем плане двигались рабы, проверяя лампы и подливая в них масла. Для того чтобы осветить комнату Совета, требовалось много ламп, поскольку в помещении был низкий потолок с массивными балками, увешанные коврами стены почти не отражали желтые лучи, а мозаичный пол был вытерт бесчисленными шагами прошлого до тусклого великолепия. Эта комната была вырублена в естественной скале; руки давно забытых мастеров установили массивные кипарисовые балки и хитроумно инкрустировали пол. Эти жизнерадостные, поблекшие от времени шпалеры были развешены рабами какого-то из древних властелинов Квармалла, захватившего проходивший мимо караван; таким же образом попали сюда все остальные богатые украшения. Шахматы и кресла, покрытые резьбой цоколи ламп и масло, питающее фитили, и рабы, присматривающие за ними, – все это была добыча. Добыча многих прошедших поколений, когда властители Квармалла грабили страну вдоль и поперек и брали свою долю с каждого проходящего каравана.

* * *

Высоко над той теплой, роскошно обставленной комнатой, где Гваэй и Хасьярл играли в шахматы, владыка Квармалла закончил последние расчеты, которые должны были завершить его гороскоп. Тяжелые кожаные занавеси закрывали теперь звезды, только что смотревшие вниз и дарившие свое благословение или предвещавшие судьбу. Единственным светом в заполненной инструментами комнате был крошечный огонек тонкой восковой свечки. Обычай требовал, чтобы окончательный гороскоп был прочитан при таком скудном освещении, и Квармалю приходилось напрягать даже свое острое зрение, чтобы правильно разглядеть Знаки и Дома.

Пока он еще раз проверял окончательные результаты, его подвижные губы кривились в презрительной усмешке, в гримасе неудовольствия. Сегодня или завтра, думал он, чувствуя холод в груди. Самое позднее – завтра к вечеру. Да, у него действительно мало времени.

Потом, словно развеселившись какой-то тонкой шуткой, он усмехнулся и кивнул, отчего его костлявая тень чудовищно заколыхалась на занавесях и прорезанной амбразурами стене.

Наконец Квармаль отложил в сторону карандаш и от единственной горящей свечи зажег еще семь, более толстых. Теперь стало светлее, и он заново перечитал гороскоп. На этот раз он никак не выразил свое удовольствие или какие-либо другие эмоции. Он медленно свернул покрытый сложными диаграммами и исписанный пергамент в тонкую трубочку и засунул за пояс, потом, потирая ладони, усмехнулся снова. На столе рядом с ним лежали все ингредиенты, которые требовались для удачи его плана: порошки, масла, тонкие кожи и другие материалы и инструменты.

Время поджимало. Он работал быстро; его сплющенные на концах пальцы совершали чудеса ловкости. Властитель Квармалла не делал ошибок и не мог позволить себе этого.

Через короткое время все было сделано к его удовлетворению. Погасив те свечи, что он зажег последними, Квармаль, владыка Квармалла, расслабленно откинулся назад в кресле и при слабом свете единственной свечи призвал к себе Флиндаха, чтобы можно было огласить гороскоп тем, кто ждал внизу.

По своему обыкновению, Флиндах появился почти сразу же. Он предстал перед своим хозяином, сложив руки на груди и покорно склонив голову. Флиндах никогда не злоупотреблял своим положением. Его фигура была освещена только снизу до пояса, а поверх этого тень скрывала то выражение заинтересованности или скуки, которое могло бы появиться на его отмеченном бородавками и пятнами лице. Подобным же образом было скрыто и изрытое оспинами, но все же более гладкое лицо Квармаля, и только его бледные радужки фосфоресцировали в полумраке, как две миниатюрные луны в темном окровавленном небе.

Словно испытывая Флиндаха или будто увидев его в первый раз, Квармаль медленно поднял взгляд от ступней до лба стоящей перед ним фигуры. И, глядя прямо в затененные глаза Флиндаха, так похожие на его собственные, заговорил:

– О Мастер Магов, в твоей власти оказать мне благодеяние сегодня ночью.

Флиндах хотел было заговорить, но Квармаль поднял руку и быстро продолжил:

– Я наблюдал за тем, как ты из мальчика становишься юношей и из юноши – мужчиной; я питал твои познания в Искусстве, пока они не стали уступать лишь моим собственным. Одна и та же мать выносила нас, хотя я был ее первенцем, а ты – ребенком ее последнего плодородного года; и это родство помогало нам. Твое влияние в Квармалле почти равно моему. Так что я чувствую, что твое усердие и верность заслуживают некоторой награды.

И снова Флиндах хотел заговорить, но жест Квармаля помешал ему. Квармаль говорил теперь более медленно, сопровождая слова отрывистым постукиванием пальцев по свитку пергамента:

– Мы оба прекрасно знаем и по слухам, и из непосредственных источников, что мои сыновья замышляют мою смерть. Правда также и то, что их планы должны быть каким-то образом расстроены, ибо ни один из двух не достоин стать владыкой Квармалла; и мне кажется невозможным, что кто-нибудь из них когда-нибудь достигнет подобной мудрости. В результате их склок Квармалл погибнет от запустения и небрежения, как погиб Зал Призраков. Более того, каждый из них, чтобы подкрепить действие своего колдовства, тайком нанял искусного рубаку из дальних краев – ты видел воина Гваэя, – а это начало появления свободных наемников в Квармалле и верная погибель для нашей власти. – Он протянул руку к темным плотным рядам мумифицированных и восковых масок и задал риторический вопрос: – Разве владыки Квармалла защищали и сохраняли наши скрытые от глаз владения для того, чтобы капитаны-чужестранцы могли входить на наши советы, толпиться там и в конце концов захватить власть? – Он понизил голос и продолжал: – А теперь гораздо более тайное дело. Наложница Кевисса носит в своем чреве мое семя – отпрыск мужского пола согласно всем знамениям и пророчествам оракулов, – хотя это известно только Кевиссе и мне, а теперь и тебе, Флиндах. Если бы этот нерожденный побег достиг хотя бы отрочества, не имея братьев, я умер бы спокойно, оставив его под твое попечение с полным доверием и уверенностью. – Квармаль помолчал, сидя бесстрастно, как статуя. – Однако предупредить действия Хасьярла и Гваэя становится с каждым днем все труднее, ибо действия эти набирают силу и размах. Собственная врожденная порочность моих сыновей дает им доступ к областям и демонам, которых их предшественники могли лишь представлять в своем воображении. Даже я, уж на что сведущ в некромантии, часто чувствую отвращение.

Он умолк и загадочно посмотрел на Флиндаха. Тот заговорил, в первый раз с тех пор, как вошел в комнату. Его голос был голосом человека, привыкшего к произнесению магических формул, глубоким и звучным.

– Хозяин, то, что ты говоришь, – правда. Однако как сможешь ты обойти их планы? Ты так же хорошо, как и я, знаешь тот обычай, который запрещает единственное, пожалуй, средство расстроить то, что они задумали.

Флиндах сделал паузу, словно собираясь сказать еще что-то, но Квармаль резко вмешался:

– Я составил схему, которая может сработать, а может, и нет. Ее успех зависит почти целиком от твоего сотрудничества. – Он понизил голос почти до шепота, жестом призывая Флиндаха подойти ближе. – Даже у стен бывают уши, о Флиндах, а мне хотелось бы, чтобы этот план оставался в полной тайне.

Квармаль снова сделал призывный жест, и Флиндах подошел еще ближе, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от своего хозяина. Пригнувшись, он встал в такую позу, чтобы его ухо оказалось вблизи от губ властителя. Это расстояние было самым близким из всех, на которые он когда-либо приближался к Квармалю, и странное беспокойство заполнило его мозг, возрожденное небылицами детства. Этот древний человек, не имеющий возраста, с перламутровой радужкой глаз, так похожих на его собственные, казался Флиндаху никаким не сводным братом, а неким странным, беспощадным сводным отцом.

Разрастающийся в нем ужас усилился, когда он почувствовал, как жилистые пальцы Квармаля смыкаются на его запястье и мягко заставляют его придвинуться ближе, почти стать на колени рядом с креслом.

Губы Квармаля быстро зашевелились, и Флиндах подавил в себе стремление вскочить и бежать, когда план начал разворачиваться перед ним. Свистящим голосом произнесена фраза, последняя фраза, Квармаль замолчал, и Флиндах осознал всю чудовищность этого плана. В тот момент, когда это осознание проникало в его мозг, единственная свечка оплыла и погасла. Наступила полная тьма.

* * *

Шахматная игра была в разгаре; единственными звуками, не считая неумолчного шарканья босых ног и шипения фитилей в лампах, были глухое постукивание фигурок и отрывистое покашливание Хасьярла. Низкий стол, за которым сидели оба брата, стоял напротив широкой сводчатой двери – единственного видимого входа в комнату Совета.

Был и еще один вход. Он вел в Главную Башню Квармалла; и именно к этой закрытой ковром двери наиболее часто обращались взгляды Гваэя. Принц был твердо уверен в том, что сообщение о гороскопе будет таким же, как обычно, но в этот вечер его охватило некое любопытство; он чувствовал смутное предзнаменование, возвещающее наступление какого-то неблагоприятного события; это было похоже на предвещающие бурю порывы ветра.

Сегодня боги даровали Гваэю знамение – знамение, которое ни его некроманты, ни его собственное Искусство не смогли истолковать к его полному удовлетворению. Так что он чувствовал, что умнее будет подготовиться к развитию событий и не делать лишних шагов.

Как раз в тот момент, когда Гваэй смотрел на шпалеру, за которой, как он знал, скрывалась дверь, откуда выйдет Флиндах, чтобы объявить о результатах составления гороскопа, эта шпалера вздулась пузырем и задрожала, словно на нее подул какой-то ветерок или легко толкнула чья-то рука.

Хасьярл резко откинулся назад в кресле и воскликнул своим высоким голосом:

– Шах ладьей твоему королю и мат в три хода!

Он зловеще опустил одно веко и с торжеством посмотрел на Гваэя.

Тот, не отрывая взгляда от все еще колышащейся шпалеры, сказал ясным, мягким голосом:

– Мой конь вмешивается, заметив шах, брат. Я ставлю мат в два хода. Ты снова ошибся.

Но как раз в тот момент, когда Хасьярл с грохотом смел шахматы на пол, ковер заколыхался еще сильнее. Два раба раздвинули его посредине, и прозвучал резкий удар гонга, оповещающий о приближении какого-то высокого сановника.

Из-за завесы бесшумно выступила высокая худощавая фигура Флиндаха. Его скрытое в тени лицо, несмотря на безобразное родимое пятно и три бородавки, было исполнено великого и торжественного достоинства. А своей мрачной невыразительностью – невыразительностью, которую странным образом высмеивал многозначительный блеск, затаившийся глубоко в черных зрачках глаз с перламутровой радужкой и алыми белками, – оно, казалось, предвещало какие-то плохие новости.

Флиндах, стоящий в арочном проеме, обрамленном богатыми шпалерами, поднял одну руку в жесте, требующем молчания, и в зале прекратилось всякое движение. Хорошо вышколенные рабы-прислужники застыли на своих местах, почтительно склонив голову; Гваэй остался сидеть, как и прежде глядя на Флиндаха в упор; Хасьярл, который полуобернулся в тот момент, когда прозвучал гонг, также ждал сообщения. Они знали, что через мгновение их отец Квармаль выступит из-за спины Флиндаха и, зловеще улыбаясь, объявит свой гороскоп. Процедура всегда была такой; и всегда, с тех пор как каждый мог вспомнить, Гваэй и Хасьярл в этот момент желали своему отцу смерти.

Флиндах начал говорить, подняв руку в драматическом жесте:

– Составление гороскопа было завершено, и заключение сделано. Судьба человека исполняется в тот самый момент, как ее предсказывают Небеса. И вот какие новости принес я Хасьярлу и Гваэю, сынам Квармаля!

Быстрым движением Флиндах вытащил из-за пояса тонкий свиток пергамента и, смяв его ладонями, уронил к своим ногам. Продолжая то же самое движение, он протянул руку за свое левое плечо и, выступив из тени арки, натянул на голову остроконечный капюшон.

Широко раскинув руки, Флиндах заговорил голосом, который, казалось, шел издалека:

– Квармаль, владыка Квармалла, окончил свое правление. Гороскоп исполнился. Пусть скорбят все, кто находится внутри стен Квармалла. В течение трех дней место владыки будет вакантным. Так требует обычай, и так будет. Утром, когда солнце войдет во двор замка, то, что осталось от того, кто был некогда великим и могущественным властителем, будет предано огню. А теперь я иду оплакивать своего хозяина и наблюдать за выполнением похоронных обрядов и постов, молитвами готовясь к его уходу. Делайте и вы то же самое.

Флиндах медленно повернулся и исчез в темноте, из которой пришел.

В течение десяти полных ударов сердца Гваэй и Хасьярл сидели неподвижно. Это сообщение прозвучало для обоих как удар грома. Гваэю на секунду захотелось хихикать, как ребенку, который неожиданно избежал наказания и которого вместо этого поощрили; но в тайниках своего мозга он был наполовину убежден, что все это время он знал, каким будет результат гороскопа. Однако он поборол свое ребяческое ликование и сидел молча, с неподвижным взглядом.

Хасьярл, с другой стороны, прореагировал так, как и следовало от него ожидать. Он состроил несколько диковинных гримас и закончил непристойным полузадушенным смешком. Потом он нахмурился и, повернувшись, сказал Гваэю:

– Разве ты не слышал, что сказал Флиндах? Я должен идти и подготовиться!

С этими словами он, пошатываясь, поднялся на ноги, молча зашагал через зал и вышел в широкую сводчатую дверь.

Гваэй остался сидеть еще несколько мгновений, нахмурившись и сосредоточенно сощурив глаза, словно размышляя над какой-то проблемой, для разрешения которой требовались все силы. Внезапно он щелкнул пальцами, сделал знак своим рабам, чтобы они шли вперед, и стал готовиться к возвращению в Нижние Уровни.

* * *

Фафхрд едва успел покинуть Зал Призраков, когда услышал слабое дребезжание и позванивание, какое издают осторожно передвигающиеся вооруженные люди. Его любование прелестями Фриски тут же улетучилось, словно северянина окатили ледяной водой. Он отпрянул в более густую тьму и подслушивал достаточно долго, чтобы выяснить, что это был патруль Хасьярла, охраняющий Верхние Уровни от вторжения из Гваэевых Нижних, а не выслеживающий его и Фриску, как северянин опасался. Потом Фафхрд быстро направился к Хасьярлову Залу Волшебства, испытывая мрачное удовлетворение оттого, что его память на ориентиры и повороты работала, казалось, так же хорошо в лабиринте тоннелей, как на лесных тропах и крутых зигзагообразных горных подъемах.

Странное зрелище, встретившее его, когда он достиг своей цели, заставило остановиться на каменном пороге. Полностью обнаженный Хасьярл стоял по колено в воде в окутанной паром мраморной ванне, сделанной в форме раковины-гребешка; он ругался и поносил людей, заполнявших огромную комнату. А они, все как один – волшебники, офицеры, надсмотрщики, пажи с большими, окаймленными бахромой полотенцами, темно-красными одеждами и другими предметами туалета в руках, – стояли трепетно-неподвижно, с раболепным страхом в глазах. Исключением были только три раба, дрожащими, но ловкими руками намыливающие и поливающие своего хозяина.

Фафхрд был вынужден признать, что голый Хасьярл был каким-то более целостным, уродливым повсюду – злой дух, рождающийся из горячего источника. И хотя его гротескный, по-детски розовый торс и разной длины руки дергались и извивались в припадке бешенства, порожденного страхом, все же в нем было какое-никакое достоинство.

Он рычал:

– Говорите, вы все, есть ли какая-нибудь предосторожность, о которой я забыл, правило, которое я упустил из виду, крысиная нора, которую я проглядел и через которую может пробраться Гваэй? О, почему именно в эту ночь, когда демоны подстерегают меня и я должен держать в уме тысячу вещей и одеться для похорон моего отца, именно в эту ночь меня должны обслуживать одни кретины? Вы что, все оглохли и онемели? Где этот великий воитель, которому следовало бы защищать меня сейчас? Где мои алые колечки? Меньше намыливай здесь, ты… возьми это! Ты, Эссем, хорошо ли нас охраняют сверху? Я не доверяю Флиндаху. Иссим, достаточно ли у нас стражников внизу? Гваэй – это змея, которая может нанести удар сквозь любую щель. О Темные Боги, защитите меня! Иди в казарму, Иссим, возьми еще людей и усиль патрули внизу, и, раз уж ты пойдешь туда, я сейчас припомнил, прикажи, чтобы они продолжали пытать Фриску. Вырвите у нее правду! Она участвует в заговоре Гваэя против меня – сегодняшняя ночь меня в этом убедила. Гваэй знал, что смерть моего отца неизбежна, и разработал планы вторжения много недель назад. Все вы здесь можете быть шпионами у него на жалованье! О, где же мой воитель? И где мои алые колечки?!!

Фафхрд, который продвигался вперед, ускорил шаги при упоминании о Фриске. Простые расспросы в камере пыток обнаружат ее побег и его участие в нем. Он должен как-то отвлечь Хасьярла. Поэтому он остановился почти перед лицом розового, мокрого принца, от которого шел пар, и смело сказал:

– Твой воитель здесь, владыка. И он советует тебе не вялую оборону, а быстрый удар по Гваэю! Без сомнения, твой мощный ум уже разработал множество хитроумных планов атаки. Порази врага как громом!

Фафхрду едва удалось договорить свою речь убедительно и не позволить своему голосу замолкнуть, потому что его внимание полностью поглотила проделываемая в это время странная операция. Пока Хасьярл стоял неподвижно, скрючившись и вывернув набок голову, раб-банщик, с лицом пепельного цвета, оттянул левое верхнее веко принца за ресницы и вставил в проделанную в нем дырочку крошечное алое колесико или колечко с двумя выступами вдоль ребра; по размеру оно было не больше зерна чечевицы. Колечко было насажено на конец прутика из слоновой кости, тонкого, как соломинка, а все действия раба выполнялись с таким напряженным вниманием, с каким человек берет яд у гремучей змеи – если можно вообразить себе такое мероприятие чисто в целях сравнения.

Однако эта операция была быстро завершена – и с правым глазом тоже, – и, по-видимому, к полному удовлетворению Хасьярла, поскольку он не ударил раба мокрым и покрытым мыльной пеной хлыстом, который все еще свисал с запястья, и поскольку, когда Хасьярл выпрямился, он широко ухмылялся Фафхрду.

– Твой совет хорош, воитель, – закричал он. – Все эти идиоты могут только трястись от страха. У меня действительно есть давно подготовленный план удара, который я испытаю сейчас, – план, который не нарушит похоронных обрядов. Эссем, возьми рабов и принеси пыль – ты знаешь, что именно я имею в виду, – и жди меня у вентиляторов. Девушки, смойте эту мыльную пену теплой водой. Мальчик, подай мне туфли и купальный халат! Остальные одежды могут подождать. Следуй за мной, Фафхрд!

Но в эту минуту его взгляд за алыми колечками вспыхнул, остановившись на двадцати четырех бородатых, укрытых под капюшонами волшебниках, боязливо стоящих возле своих кресел.

– Немедленно возвращайтесь к своим чарам, вы, невежды! – взревел Хасьярл. – Я не говорил вам, что вы можете остановиться, пока я моюсь! Возвращайтесь к своим чарам и нашлите все ваши болезни на Гваэя – черную, красную, зеленую чуму, капель из носа и кровавое гниение, – или я спалю ваши бороды до самых ресниц в качестве вступления к еще более страшным пыткам! Торопись, Эссем! Идем, Фафхрд?

* * *

Серый Мышелов в эту минуту возвращался вместе с Ививис из своего чулана, когда Гваэй, в туфлях с бархатными подошвами и сопровождаемый босыми рабами, вышел навстречу им из-за угла в темном коридоре так быстро, что скрыться от него уже не было времени.

Молодой властитель Нижних Уровней казался неестественно спокойным и владеющим собой, однако создавалось впечатление, что под этим спокойствием не было ничего, кроме трепещущего возбуждения и мелькающих, как стрелы, мыслей, – впечатление такое сильное, что Мышелов едва ли удивился бы, если б вокруг Гваэя засияла аура Голубой Стихии Молний. И действительно, Мышелов почувствовал, что его кожу начинает жечь и покалывать, словно именно такое воздействие незримо исходило от хозяина.

Гваэй метнул быстрый, изучающий взгляд на Мышелова и красивую рабыню, проговорив торопливым, веселым, подрагивающим голосом:

– Ну, Мышелов, я вижу, что ты успел заблаговременно попробовать свою награду. Ах, юность, и сумрачные закоулки, и служащие подушкой мечты, и любовные встречи – что еще может придать жизни позолоту или сделать ее дешевле оплывшей свечки? Девушка показала тебе свое искусство? Прекрасно! Ививис, дорогая, я должен вознаградить твое рвение. Я подарил Дивис ожерелье, – может, ты тоже хочешь такое? Или у меня есть брошь в форме скорпиона, с рубиновыми глазами…

Мышелов почувствовал, как лежащая в его руке рука девушки затрепетала и похолодела, и быстро перебил:

– Мой демон говорит со мной, владыка Гваэй, и, по его словам, это та ночь, когда Судьба ходит по земле.

Гваэй рассмеялся:

– Твой демон подслушивал, спрятавшись за ковром. Он услышал разговоры о кончине моего отца.

Пока он говорил, на конце его носа, между ноздрями, образовалась капля. Мышелов зачарованно смотрел, как она растет. Гваэй хотел было поднять руку и стереть ее тыльной стороной ладони, но вместо этого стряхнул ее, дернув головой. В течение какого-то мгновения он хмурился, потом снова рассмеялся:

– Да, Судьба вошла сегодня в Главную Башню Квармалла! – но только теперь его быстрый, веселый голос был чуть хрипловатым.

– Мой демон шепчет мне еще, что этой ночью опасные силы бродят вокруг, – продолжил Мышелов.

– Ага, братская любовь и все такое прочее, – саркастически заметил в ответ Гваэй, но теперь его голос был похож на карканье.

Выражение крайнего удивления расширило его глаза. Он вздрогнул, как от холода, и из его носа посыпались капли. Три волоска вылетели из его шевелюры и упали ему на глаза. Его рабы отпрянули от него.

– Мой демон предупреждает меня, что нам лучше побыстрее использовать против этих сил мое Великое Заклинание, – продолжал Мышелов, возвращаясь, как обычно, в мыслях к неиспытанным рунам Шильбы. – Оно уничтожает только волшебников Второго Ранга и ниже. Твои, поскольку они все Первого Ранга, останутся невредимыми. Но волшебники Хасьярла погибнут.

Гваэй открыл рот, чтобы ответить, но из его горла вылетели не слова, а лишь кошмарный воющий стон, словно у немого. Нездоровый румянец ярко выступил на его скулах, и Мышелову казалось теперь, что по правой стороне подбородка принца расползается красноватое пятно, в то время как на левой формируются черные прыщи. В воздухе разлилась ужасающая вонь. Гваэй пошатнулся, и его глаза наполнились зеленоватым гноем. Он поднял к ним руку, тыльная сторона которой была покрыта желтоватой коркой с красными трещинами. Рабы бросились бежать.

– Чары, насланные Хасьярлом! – прошипел Мышелов. – Волшебники Гваэя все еще спят! Я разбужу их! Поддержи его, Ививис!

И, повернувшись, он со скоростью ветра понесся по коридору и вверх по пандусу, пока не добежал до Зала Волшебства. Войдя туда, он начал хлопать в ладони и резко свистеть сквозь зубы, потому что двенадцать тощих магов в набедренных повязках и правда все еще лежали, свернувшись клубочком, в своих широких креслах с высокой спинкой и храпели. Мышелов подскочил по очереди к каждому магу, выпрямляя и тряся их отнюдь не нежными руками и крича им прямо в уши:

– За работу! Противоядие! Охраняйте Гваэя!

Одиннадцать волшебников проснулись довольно быстро и вскоре уже глядели широко открытыми глазами в пустоту, хотя их тела еще в течение некоторого времени покачивались, а головы подергивались от встряски, заданной Мышеловом, – словно одиннадцать маленьких суденышек, которые только что тряхнул шторм.

Мышелову пришлось немного повозиться с двенадцатым, хотя и этот уже начинал просыпаться и вскоре должен был взяться за свою долю работы, когда внезапно в арочном проеме появился Гваэй; Ививис стояла с ним рядом, но уже не поддерживала его. В темноте лицо юного властителя сияло тем же чистым серебристым блеском, что и его массивная серебряная маска, висящая в нише над аркой.

– Отойди в сторону, Серый Мышелов, я расшевелю этого лентяя! – воскликнул он ясным, журчащим голосом и, схватив небольшую обсидиановую чашу, швырнул ее в сторону сонного волшебника.

Чаша должна была упасть не больше чем на полдороге между ними. Мышелов подумал, что Гваэй решил разбудить старца грохотом, с которым она разобьется. Но тут Гваэй пристально взглянул на летящую по воздуху чашу, и она пугающим образом набрала скорость. Это было так, как если бы он подбросил мяч, а затем ударил по нему битой. Чаша метнулась вперед, словно снаряд, выпущенный из мощной катапульты, раздробила череп старца и забрызгала мозгами кресло и Мышелова.

Гваэй рассмеялся немного высоковатым смехом и беспечно воскликнул:

– Я должен сдержать свое возбуждение! Я должен! Я должен! Внезапное выздоровление от двух дюжин смертей – или двадцати трех и капели из носа – это не повод для того, чтобы философ потерял над собой контроль. О, я словно пьян!

Ививис внезапно закричала:

– Комната плывет! Я вижу серебряных рыбок!

Мышелов и сам теперь почувствовал головокружение и увидел, как фосфоресцирующая зеленая ладонь тянется из-под арки к Гваэю и за ней вытягивается тонкая рука, которая удлиняется до нескольких ярдов. Мышелов как следует проморгался, и рука исчезла, но теперь повсюду плавали пурпурные испарения.

Мышелов посмотрел на Гваэя и увидел, что тот с угрюмым взглядом сильно шмыгает носом, раз и другой, хотя не видно было, чтобы новые капли образовывались на кончике носа.

* * *

Фафхрд стоял на три шага позади Хасьярла, который в своем мешковатом, с высоким воротником халате из бурой, как земля, ткани был похож на обезьяну.

Справа от Хасьярла по толстому, широкому, скользящему на катках кожаному ремню трусили рысцой три раба чудовищного вида: огромные, вывернутые внутрь ступни; толстые, как у слонов, ноги; широкие, как кузнечные мехи, грудные клетки; руки карликов и крошечные головы с широкими зубастыми ртами и ноздрями, которые были больше, чем глаза и уши, – существа, созданные для тяжкого бега, и ни для чего больше. Движущийся ремень, перекрутившись на пол-оборота, исчезал внутри вертикально поставленного, сложенного из камней цилиндра ярдов пяти в диаметре и появлялся под тем местом, где входил, но двигаясь уже в обратном направлении, чтобы пройти под катками и завершить петлю. Изнутри цилиндра доносилось глухое поскрипывание огромного деревянного вентилятора, который вращался с помощью этого ремня и нагнетал поддерживающий жизнь воздух вниз, в Нижние Уровни.

Слева от Хасьярла в цилиндре была небольшая дверца на высоте головы Фафхрда. К этой двери по четырем узким каменным ступенькам поднималась, один за другим, колонна унылых гномов с большими головами. Каждый гном нес на плече темный мешок и, дойдя до дверцы, развязывал его и опустошал содержимое в гудящую шахту, очень тщательно вытряхивая его внутрь, а потом складывал мешок и спрыгивал наземь, чтобы освободить место другому носильщику.

Хасьярл бросил косой взгляд через плечо на Фафхрда.

– Букет для Гваэя! – закричал он. – Я развеял по дующему вниз ветру баснословное богатство: порошок опийного мака, измельченные в пыль лотос и мандрагору, раскрошенную коноплю. Миллион приятных непристойных снов, и все для Гваэя! Это одержит над ним победу тремя способами: он проспит весь день и пропустит похороны моего отца, и тогда Квармалл мой по праву единственного присутствовавшего, и без всякого кровопролития, которое омрачило бы обряды; его волшебники уснут, и мои чары, несущие заразу, прорвутся к нему и сразят его вонючей студенистой смертью; его владения уснут, каждый раб и каждый проклятый паж, так что мы завоюем их, просто вступив в Нижние Уровни после того, как будет покончено с похоронами. Эй, вы там, быстрее!

И, выхватив у надсмотрщика длинную плетку, Хасьярл начал хлестать ей по сплющенным конусообразным головам шагающих по ремню рабов, обжигать ей их широкие спины. Их рысь перешла в тяжеловесный галоп, вентилятор загудел на более высоких нотах, и Фафхрд ждал, что он вот-вот услышит, как лопасти с треском разлетятся, а быть может, увидит, как лопнет ремень или катки сорвутся со своих осей.

Гном, стоящий у окошка шахты, воспользовался тем, что внимание Хасьярла было направлено в другую сторону, для того чтобы выхватить щепотку растертых трав из своего мешка, поднести к носу и, украдкой бросив на Хасьярла полный экстаза взгляд, втянуть понюшку в ноздри. Однако Хасьярл увидел это и жестоко отхлестал его по ногам. Гном покорно опустошил свой мешок и вытряс его, слегка подпрыгивая от боли. Тем не менее он, казалось, не был особенно усмирен или встревожен полученной поркой, потому что Фафхрд заметил, что, выходя из комнаты, он натянул пустой мешок себе на голову и побрел дальше, глубоко вдыхая воздух сквозь ткань. Хасьярл продолжал щелкать плеткой и кричать:

– Быстрей, я сказал! Дурманящий ураган для Гваэя!

Офицер Иссим вбежал в комнату и метнулся к своему хозяину.

– Девушка Фриска бежала! – выкрикнул он. – Палачи говорят, что этот твой воитель пришел с твоей печатью, сказал, что ты велел освободить ее, и похитил! Все это произошло четверть дня назад.

– Стража! – завопил Хасьярл. – Схватить северянина! Обезоружить и связать предателя!

Но Фафхрда уже и след простыл.

* * *

Мышелов в сопровождении Ививис, Гваэя и колоритной толпы внушенных дурманом галлюцинаций, шатаясь, ввалился в помещение, очень похожее на то, из которого только что исчез Фафхрд. Здесь огромная цилиндрическая шахта заканчивалась, изгибаясь горизонтально под прямым углом. Вентилятор, который закачивал вниз воздух и выпускал его, чтобы освежить Нижние Уровни, был вертикально установлен в устье шахты, и видно было, как он там вращается.

Рядом с этим устьем висела большая клетка с белыми птицами; все они лежали на полу кверху лапками. Помимо этого явного свидетельства, на полу помещения было распростерто тело надсмотрщика, тоже побежденного одуряющим вихрем Хасьярла.

И наоборот, три раба, с ногами-столбами, бегущие тяжеловесной рысью по своему ремню, казалось, вообще ничего не почувствовали. По-видимому, их крошечные мозги и чудовищные тела были вне досягаемости для любого дурмана, если только он не применялся в летальной дозе.

Гваэй подковылял к ним, ударил каждого по лицу и скомандовал: «Стой». После этого он сам свалился на пол.

Гудение вентилятора затихло, и, когда он остановился, стали отчетливо видны его семь деревянных лопастей (хотя для Мышелова они перемежались с чешуйчатыми галлюцинациями); слышалось только медленное, затрудненное дыхание рабов.

Распростертый по полу Гваэй таинственно улыбнулся им, пьяным жестом поднял руку и воскликнул:

– Повернитесь! Кругом!

Рабы-бегуны медленно повернулись, сделав для этого дюжину крошечных шагов, пока все трое не оказались лицом к противоположному концу ремня.

– Бегом! – быстро скомандовал Гваэй.

Они медленно повиновались, и вентилятор неспешно загудел снова, но теперь он гнал воздух вверх по шахте, навстречу устремленному вниз потоку Хасьярла.

Гваэй и Ививис какое-то время оставались лежать на полу, пока их сознание не начало проясняться и последние галлюцинации не исчезли. Мышелову казалось, что эти видения втягиваются в шахту сквозь лопасти вентилятора: туманная орда синих и пурпурных призраков, вооруженных прозрачными копьями с зазубренными наконечниками и похожими на пилы абордажными саблями.

Потом Гваэй, улыбаясь глазами в крайнем возбуждении, сказал мягко и все еще немного задыхаясь:

– Мои волшебники… не были одурманены… я думаю. Иначе я бы сейчас умирал… Две дюжины смертей, насылаемые Хасьярлом. Еще минутку… и я пошлю рабов на другой конец Уровня… чтобы пустить в другую сторону вытяжной вентилятор. С его помощью мы получим свежий воздух. И поставлю еще рабов на этот ремень, – может, мне удастся отогнать назад, к моему брату, посланные им кошмары. Потом омоюсь и обряжусь для огненных похорон моего отца и поднимусь, чтобы неприятно поразить моего братца Хасьярла. Ививис, как только сможешь ходить, разбуди рабынь, которые меня купают. Прикажи им все подготовить.

Он протянул руку над полом и крепко схватил Мышелова за локоть.

– Ты, – прошептал он, – приготовь к работе эти свои могущественные руны, которые поразят колдунов Хасьярла. Собери нужные ингредиенты, прочти свои демонические молитвы – но сначала посоветуйся с моими двенадцатью архимагами… если ты сможешь поднять двенадцатого из его темного ада. Как только труп Квармаля запылает в огне, я пошлю тебе приказ произнести это смертоносное заклинание. – Он помедлил, и его глаза засверкали в темноте колдовским блеском. – Пришло время для колдовства и мечей!

Послышалось тихое царапание – одна из белых птиц, пошатываясь, вставала на ноги на дне клетки. Она издала чириканье, которое было похоже скорее на икоту.

* * *

Всю эту ночь напролет весь Квармалл не спал. В комнату управления Главной Башни вбежал маг, крича:

– Лорд Флиндах! У надсмотрщиков за умами есть не вызывающие сомнений сведения о том, что братья развязали войну друг против друга. Хасьярл посылает вниз по воздуховодам дурманящую пыль, а Гваэй гонит ее обратно.

Мастер Магов поднял обезображенное бородавками и пурпурным пятном лицо от стола, за которым он сидел, окруженный небольшой толпой, ожидающей приказаний.

– Они уже пролили кровь? – спросил он.

– Нет еще.

– Хорошо. Не сводите с них волшебных глаз.

Потом, строго глядя из-под капюшона по очереди на каждого, к кому он обращался, Мастер Магов отдал другие приказания. Двум магам, одетым как его помощники: «Немедленно пойдите к Хасьярлу и Гваэю. Напомните им о похоронах и оставайтесь с ними до тех пор, пока они и их свита не окажутся на погребальном дворе».

Одному из евнухов: «Поторопись к своему хозяину Брилле. Узнай, не требуются ли ему какие-то дополнительные материалы или помощь в сооружении погребального костра. Помощники будут отправлены к нему немедленно и в любом количестве».

Капитану пращников: «Удвой стражу на стенах. Сам делай обходы. Наступающим утром Квармалл должен быть особо надежно закрыт для внешних врагов и для тех, кто захочет бежать из него».

Богато одетой женщине средних лет: «В гарем Квармаля. Пригляди за тем, чтобы его наложницы были идеально убраны, причесаны и накрашены, как будто их владыка собирается посетить их на рассвете. Успокой их опасения. Пошли ко мне илтхмаритянку Кевиссу».

* * *

В Зале Волшебства властитель Хасьярл с помощью рабов облачался для похорон, не забывая в то же время направлять людей, разыскивающих его вероломного воителя Фафхрда, наставлять надсмотрщиков воздуховодов в том, какие предосторожности они должны предпринять на случай, если Гваэй попытается вернуть опийную пыль, и, возможно, даже с процентами, и поучать своих волшебников, какие именно заклинания им следует использовать против Гваэя, как только тело Квармаля будет поглощено огнем.

В Зале Призраков Фафхрд с Фриской пировали теми припасами и вином, что он принес с собой. Северянин рассказывал ей о том, как впал в немилость у Хасьярла, и обдумывал планы, как бежать вместе с ней из владений Квармалла.

В Гваэевом Зале Волшебства Серый Мышелов совещался по очереди со всеми одиннадцатью костлявыми волшебниками в белых набедренных повязках, не рассказывая им ничего о заклинании Шильбы, но получая от каждого твердые заверения в том, что тот является магом Первого Ранга.

В парилке купальни властелин Гваэй восстанавливал свою плоть и способности, потрясенные болезнетворными заклинаниями и дурманом. Его рабыни под присмотром Ививис принесли душистые масла и эликсиры и, следуя томным, но четким указаниям принца, терли и намыливали его. Изящные фигурки, полускрытые и посеребренные клубами пара, двигались и замирали, как в полном истомы балете.

* * *

Огромный погребальный костер был наконец сооружен, и у Бриллы вырвался вздох облегчения и удовлетворения от сознания хорошо исполненной работы. Он расслабленно опустил свое толстое, массивное тело на скамейку у стены и заговорил с одним из своих помощников высоким, женственным голосом:

– За такой короткий срок и в такое время, но нужно отдавать богам то, что им следует, ни один человек не может обмануть свои звезды. Однако я чувствую стыд при мысли о том, что Квармаля будет сопровождать такая убогая свита: всего полдюжины ланкмарок, одна илтхмаритянка и три минголки – к тому же одна из них с изъяном. Я всегда говорил, что ему следует держать лучший гарем. Однако рабы-мужчины в прекрасной форме и, возможно, возместят недостатки остальных. О, дорогу моему владыке будет освещать прекрасное пламя!

Брилла горестно покачал головой и, сморкаясь, смахнул ресницами слезы со своих поросячьих глазок – он был одним из тех немногих, кто искренне сожалел о смерти Квармаля.

Место Бриллы как начальника евнухов было синекурой, и, кроме того, с тех пор, как он помнил себя, он всегда обожал Квармаля. Когда-то Брилла, тогда еще маленький, пухленький мальчик, был спасен от издевательства группы более взрослых и более сильных рабов, которые отпустили его, когда Квармаль просто прошел мимо. Именно этот незначительный случай, не замеченный или давно забытый Квармалем, породил почти звериную преданность Бриллы.

Теперь только боги могли знать, что таит в себе будущее. Сегодня тело Квармаля будет сожжено, а что случится потом, об этом лучше не размышлять, даже в самых потаенных мыслях. Брилла еще раз взглянул на дело рук своих, на погребальный костер. Сооружение этого костра всего за шесть коротких часов, даже несмотря на толпы находящихся в распоряжении Бриллы рабов, потребовало от евнуха колоссального напряжения всех сил. Теперь костер возвышался в центре двора, превосходя своими размерами даже арку огромных ворот, имеющую в высоту три человеческих роста. Он был построен в форме усеченной на половине высоты пирамиды с квадратным основанием, а легковоспламеняющиеся поленья, из которых она была сложена, были полностью скрыты под темными тканями.

От земли через весь широкий двор к верхнему ряду поленьев шли четыре пандуса – по одному с каждой стороны; на вершине пирамиды находилась солидных размеров квадратная платформа. Именно здесь будут поставлены носилки с телом Квармаля, и здесь же будут принесены погребальные жертвы. Только рабам надлежащего возраста и таланта будет позволено сопровождать своего владыку в его дальнем путешествии по ту сторону звезд.

Брилла одобрил то, что он увидел, и, потирая руки, с любопытством огляделся по сторонам. Только в таких случаях, как этот, можно было осознать все необъятное величие Квармалла, и такие случаи были крайне редки; возможно, всего лишь раз в жизни человеку доводилось видеть подобное событие. На сколько доставал взгляд Бриллы, вдоль стен двора были выстроены, ряд за рядом, небольшие группы рабов, а также его собственная группа евнухов и плотников. Здесь были мастера из Верхних Уровней, каждый из которых искусно работал по металлу и по дереву; здесь были крестьяне с полей и виноградников, коричневые от солнца и согнутые тяжелым трудом; здесь были рабы из Нижних Уровней, моргающие от непривычно яркого света, бледные, со странно деформированными фигурами; и все остальные, кто трудился в чреве Квармалла, по группе представителей от каждого Уровня.

Многолюдность этого собрания, казалось, опровергала разнесшиеся на заре тревожные слухи о тайной войне, начавшейся прошлой ночью между Уровнями; Брилла почувствовал себя успокоенным.

Наиболее важными и лучше всех размещенными гостями были два отряда оруженосцев Хасьярла и Гваэя – по одному слева и справа от пирамиды. Отсутствовали только волшебники обоих принцев – как заметил с внезапным острым беспокойством Брилла, не решившись, однако, задуматься: почему?

Высоко над всей этой массой разнородных людей, на возвышающихся стенах замка, застыли вечно безмолвные, вечно бдительные стражи – они спокойно стояли на своих постах, держа пращи наготове. Никогда еще никто не штурмовал стены Квармалла, и никогда еще ни один раб, попавший в эти тщательно охраняемые стены, не вышел за их пределы живым.

С места, где стоял Брилла, можно было прекрасно видеть все происходящее. Справа от него из стены, окружающей двор, выступал балкон, с которого Хасьярл и Гваэй будут наблюдать за тем, как горит тело их отца; слева подобным же образом выступала платформа, откуда Флиндах будет руководить выполнением ритуалов. Брилла сидел почти рядом с дверью, сквозь которую будет вынесено подготовленное и освобожденное от внутренностей тело Квармаля для последнего огненного очищения. Евнух вытер пот со своих дряблых щек полой нижней туники и спросил себя, сколько еще пройдет времени, прежде чем все начнется. Солнце уже должно было быть недалеко от вершины стены, и с его первыми лучами начнутся обряды.

В тот самый момент, как он задавал себе этот вопрос, послышалось мощное, приглушенное гудение огромного гонга. Все начали вытягивать шею; множество тел задвигалось, толкая друг друга; потом гомон стих. На левом балконе появилась фигура Флиндаха.

Мастер Магов был облачен в Капюшон Смерти и в одежды из тяжелой узорчатой парчи темных, тусклых тонов. На его поясе сверкал Золотой Символ Власти с расположенными по кругу в виде веера лезвиями; до тех пор, пока Трон Квармалла будет свободен, Флиндах, как верховный управляющий, должен будет свято хранить этот Символ.

Флиндах поднял руки к той точке, где через мгновение должно было появиться солнце, и начал произносить Приветственный Гимн; пока он нараспев читал его, первые золотистые лучи ударили в глаза тех, кто стоял по другую сторону двора. Снова приглушенное гудение, от которого вибрировали кости у тех, кто стоял ближе к нему, – и напротив Флиндаха, на другом балконе, появились Хасьярл и Гваэй. Оба были убраны одинаково, за исключением диадем и скипетров. На лбу Хасьярла был серебряный с сапфирами обруч, а в руке он держал скипетр Верхних Уровней, завершенный сжатым кулаком; на Гваэе была диадема, инкрустированная рубинами, а его скипетр был украшен червем, пригвожденным кинжалом. В остальном оба были одеты одинаково в церемониальные мантии темно-красного цвета, подпоясанные широкими черными кожаными поясами; оружия у них не было, никакие другие украшения тоже не были дозволены.

Пока братья усаживались на поставленных для них на возвышении стульях, Флиндах повернулся к той двери, которая была рядом с Бриллой, и начал петь. Его звучному голосу ответил скрытый где-то хор, и эхом отозвались некоторые группы людей во дворе. В третий раз прозвучал чудовищный гонг, и, когда затихло эхо, появились носилки с телом Квармаля. Их несли шесть ланкмарских рабынь, а сзади шли минголки; этот маленький отряд был всем, что осталось от множества наложниц, разделявших ложе Квармаля.

Но где, спросил себя Брилла с внезапно сильно забившимся сердцем, илтхмаритянка Кевисса, фаворитка старого владыки? Брилла сам распорядился о том, в каком порядке будут идти девушки. Она не могла…

Носилки медленно двигались между рядами распростертых тел по направлению к костру. Тело Квармаля было закреплено в сидячем положении и покачивалось, создавая жуткое впечатление чего-то живого, когда рабыни спотыкались под непривычной тяжестью. На нем были одежды из пурпурного шелка, а его лоб украшали золотые обручи владыки Квармалла. Его худощавые руки, некогда столь искусные в практике хиромантии и магических формул, теперь были чопорно сложены на Магической Книге. На его запястье сидел привязанный цепочкой кречет, голова птицы была накрыта колпачком, а у ног мертвого хозяина лежал его любимый гончий леопард, и его покой был покоем смерти. Некогда внушавшие ужас глаза Квармаля были прикрыты теперь похожими на восковые веками; эти глаза, так часто видевшие смерть, были теперь мертвы навеки.

Хотя мозг Бриллы все еще был занят Кевиссой, он сказал несколько ободряющих слов другим девушкам, когда они проходили мимо, и одна из них быстро и тоскливо улыбнулась ему; все они знали, что это большая честь – сопровождать хозяина в будущую жизнь, но ни одна из них особо не жаждала этой чести; однако они мало что могли сделать, кроме как исполнять указания. Брилле было жаль их всех; они были такими юными, у них были такие пышные тела, и они могли дать столько наслаждения мужчинам, потому что он хорошо обучил их. Но обычай должен быть исполнен. Однако как же Кевисса?.. Брилла резко оборвал эти раздумья.

Носилки двигались вверх по пандусу. Пение ширилось и росло. Наконец они достигли вершины пирамиды, и лучи солнца, светящие теперь, когда носилки повернулись к нему, прямо в мертвое лицо Квармаля, отразились от светлых волос и белой кожи ланкмарских рабынь, которые вместе со своими подругами бросились в ноги своему господину.

Внезапно Флиндах уронил руки, и наступила тишина, полная и всеобъемлющая тишина, поражающая по контрасту с размеренным пением и гулкими ударами гонга.

Гваэй и Хасьярл сидели неподвижно, пристально глядя на фигуру, которая была некогда владыкой Квармалла.

Флиндах снова поднял руки, и из ворот, противоположных тем, откуда было вынесено тело Квармаля, выскочили восемь человек. У каждого в руке был факел, и все они были обнажены, если не считать пурпурных капюшонов, скрывавших лица. Под аккомпанемент резких ударов гонга они быстро подбежали к костру, по два с каждой стороны, и, сунув факелы в заранее подготовленные дрова, перепрыгнули через зажженное пламя, поднялись наверх пирамиды и бесполезным жестом обняли рабынь.

Пламя почти моментально охватило просмоленное и пропитанное маслом дерево. В течение какого-то мгновения сквозь густой дым можно было разглядеть переплетенные корчащиеся фигуры рабов и худощавое тело мертвого Квармаля, глядящего сквозь закрытые веки прямо в лицо солнцу. Затем огромный кречет, разъяренный жарой и едким дымом, закричал злобно и сердито и, хлопая крыльями, поднялся с запястья своего хозяина. Цепь держала крепко; но все увидели, как рука Квармаля поднялась к небу в возвышенном, освобождающем жесте перед тем, как дым закрыл все. Пение взлетело в крещендо и потом внезапно умолкло, когда Флиндах подал знак, что погребальные обряды закончены.

* * *

Пока жадное пламя пожирало костер и поддерживаемую им ношу, Хасьярл прервал молчание, предписанное обычаем. Он повернулся к Гваэю и, трогая пальцами костяшки кулака на своем скипетре и злорадно ухмыляясь, заговорил:

– Ха! Гваэй, было бы весело посмотреть на то, как ты корчишься в пламени. Почти так же весело, как видеть нашего родителя, жестикулирующего после смерти. Иди же быстрей, брат! У тебя еще есть шанс принести себя в жертву и таким образом завоевать славу и бессмертие. – И он захихикал, брызгая слюной.

Гваэй только что сделал неприметный знак стоящему рядом пажу, и юноша заторопился прочь. Молодого властителя Нижних Уровней ничуть не развеселила несвоевременная шутка брата, но, улыбнувшись и пожав плечами, он саркастически ответил:

– Я предпочитаю искать смерть на менее болезненных тропах. Однако идея недурна, я сохраню ее. – Затем внезапно и более глубоким голосом он добавил: – Было бы лучше, если бы мы оба оказались мертворожденными, чем растрачивать наши жизни в бессмысленной ненависти. Я забуду о твоей дурманящей пыли и опийных ураганах и даже о твоем смердящем колдовстве и заключу с тобой договор, о Хасьярл! Клянусь мрачными богами, которые правят под Квармаллским холмом, и Червем, которого я избрал своим знаком, что для моей руки твоя жизнь священна; ни заклятьями, ни сталью, ни ядами я не убью тебя!

Договорив, Гваэй поднялся на ноги и посмотрел прямо в лицо Хасьярлу.

Застигнутый врасплох, Хасьярл пару секунд сидел молча; озадаченное выражение скользнуло по его лицу, потом глумливая усмешка исказила тонкие губы, и они выплюнули в лицо Гваэю:

– Ах так? Ты боишься меня даже больше, чем я думал. Да! И правильно делаешь! Однако кровь вон тех старых обугленных останков течет в жилах у нас обоих, и у меня тоже есть слабость по отношению к моему брату. Да, я заключу с тобой договор, Гваэй! Клянусь Древнейшими, что плавают в не знающих света глубинах, и Кулаком – моим символом, что твоя жизнь священна – пока я не выдавлю ее из тебя!

И с финальным злорадным смешком Хасьярл, как уродливый облезший горностай, сполз со своего стула и скрылся.

Гваэй тихо стоял, прислушиваясь, глядя на то пространство, которое только что занимал Хасьярл; потом, убедившись, что его брат действительно ушел, он крепко ударил себя по бедрам, скорчился в конвульсиях беззвучного смеха и задыхающимся голосом сказал, не обращаясь ни к кому в особенности:

– Даже самого хитрого зайца можно поймать в простой силок, – и, все еще улыбаясь, повернулся, чтобы посмотреть на пляшущее пламя.

Пестрые группы людей медленно втянулись в те ворота, из которых недавно вышли, и двор снова опустел, не считая тех рабов и жрецов, чьи обязанности задерживали их здесь.

Гваэй некоторое время наблюдал за происходящим, потом тоже проскользнул с балкона во внутреннее помещение. Слабая улыбка все еще держалась в уголках его губ, словно какая-то приятная шутка все еще вертелась в уме принца.

* * *

«…И кровью того, на коего взирать приносит Смерть…» – так звучно и нараспев читал Мышелов, закрыв глаза и протянув вперед руки. Он произносил заклятие, которое было подарено ему Шильбой Безглазоликим и должно было уничтожить всех волшебников ниже Первого Ранга на неопределенном расстоянии от места, где заклинание произносили; можно было надеяться, что уж на несколько-то миль его хватит – чтобы стереть в порошок колдунов Хасьярла.

Работало Великое Заклинание или нет – в самой глубине души Мышелов сильно сомневался, что оно сработает, – но он был очень доволен устроенным им представлением. Мышелов не думал, что даже сам Шильба мог бы сделать лучше. Какие великолепные звуки, исходящие из глубины груди! Даже Фафхрд никогда не слышал, чтобы его друг так декламировал.

Мышелову очень хотелось открыть глаза хоть на минуточку, чтобы отметить тот эффект, который его представление произвело на Гваэевых магов (он был уверен, что они глазеют на него с разинутыми ртами, несмотря на все свое чванливое хвастовство), но в этом пункте наставления Шильбы были тверже адаманта: плотно закрыть глаза, пока произносятся последние строки рун и великие запретные слова; стоит моргнуть хоть самую чуточку, и Великое Заклинание будет сведено к нулю. По-видимому, предполагалось, что у магов не должно быть ни тщеславия, ни любопытства, – вот занудство!

Внезапно Мышелов почувствовал в темноте своего сознания контакт с другой, большей темнотой, злобной и могущественной темнотой, одно отсутствие которой уже создает свет. Мышелов содрогнулся. Волосы зашевелились на его голове. Капельки холодного пота начали покалывать лицо. Мышелов чуть было не начал заикаться в середине слова «слюэрисофнак». Но, собрав всю свою волю, он договорил его без запинки.

Когда последнее эхо его голоса перестало скакать между полом и куполом потолка, Мышелов чуть приоткрыл один глаз и потихоньку огляделся.

Один взгляд, и второй его глаз распахнулся во всю ширь. Мышелов был слишком потрясен, чтобы говорить.

И с кем бы он заговорил, если бы не был так потрясен, – это тоже был вопрос.

За длинным столом, у которого он стоял, не было вообще никого. Там, где всего несколько мгновений назад сидели одиннадцать самых великих магов Квармалла – волшебники Первого Ранга, как поклялся каждый на своей черной Магической Книге, – было только пустое пространство.

Мышелов тихо позвал их. Было вполне возможно, что эти провинциальные ребята перепугались величия темных речей Ланкмара и заползли под стол. Однако ответа не последовало.

Мышелов позвал громче. Но слышен был только неумолчный гул вентиляторов, хоть и едва более уловимый после четырех дней, в течение которых Мышелов его слышал, чем журчание его собственной крови. Мышелов пожал плечами, опустился в свое кресло и пробормотал:

– Если эти старые болваны с хитрыми лицами сбежали, то что дальше? Предположить, что все оруженосцы Гваэя тоже удерут?

Начиная планировать в уме, какую стратегию изображения легкомысленного ничтожества ему следует выбрать, если это действительно произошло, Мышелов угрюмо глянул на широкое кресло с высокой спинкой, которое стояло рядом и в котором раньше сидел самый смелый с виду архимаг Гваэя. На кресле лежала только слегка скомканная белая набедренная повязка, но в ней было нечто, заставившее Мышелова застыть. Небольшая кучка пушистой серой пыли – и все.

Мышелов тихо присвистнул сквозь зубы и приподнялся, чтобы получше разглядеть остальные кресла. На каждом из них лежало одно и то же: чистая набедренная повязка, слегка смятая, словно ее недолго носили, и внутри – маленькая горка сероватого порошка.

На другом конце длинного стола одна из черных шашек, стоящая ребром, медленно скатилась с доски для мысленной игры и с тихим «тук» ударилась о пол. Для Мышелова это прозвучало как самый последний звук в мире.

Он очень спокойно встал и бесшумно направился в своих сапогах из крысиной кожи к ближайшему арочному проему, который задернул плотными занавесами перед тем, как произнести Великое Заклинание. Мышелов спрашивал себя, на каком же расстоянии действовало это заклинание и где все-таки оно остановилось, если остановилось вообще. Предположим, например, что Шильба недооценил его силу и оно уничтожило не только волшебников, но и…

Мышелов помедлил перед занавесами и бросил еще один, последний, взгляд через плечо. Потом пожал плечами, поправил пояс с мечом и, ухмыляясь гораздо более храбро, чем чувствовал себя, сказал в пространство:

– Но ведь они же уверяли, что они – самые-самые великие волшебники!

Он протянул руку к тяжелым занавесам, и в этот момент тот дрогнул и закачался. Мышелов застыл на месте с бешено колотящимся сердцем. Потом занавесы чуть раздвинулись, и в образовавшуюся щель просунулось оживленное лицо Ививис с широко раскрытыми от возбуждения и любопытства глазами.

– Ну что, твое Великое Заклинание сработало, Мышелов? – затаив дыхание, спросила она.

Он позволил своему собственному дыханию вырваться вздохом облегчения.

– По крайней мере ты его пережила, – сказал он и притянул девушку к себе.

Ощущать ее стройное тело прижатым к себе было очень приятно. Правда, в этот миг Мышелов приветствовал бы присутствие почти любого живого существа, но то, что это оказалась Ививис, было благом, которое он не мог не оценить.

– Дорогая, – искренне сказал он, – мне казалось, что я, возможно, последний оставшийся в живых человек на Земле. Но теперь…

– Ты ведешь себя так, словно я – последняя на Земле девушка, которую ты уже год как не видел, – колко ответила она. – Здесь не место и не время для любовных утех и интимных шуточек.

Она оттолкнула его, немного ошибаясь насчет мотивов поведения Мышелова.

– Ты убил волшебников Хасьярла? – задала она вопрос, глядя ему в глаза с легким трепетом.

– Я убил некоторое количество волшебников, – с благоразумной осторожностью признался Мышелов. – А вот сколько именно – это спорный вопрос.

– А где волшебники Гваэя? – спросила она, глядя мимо него на пустые кресла. – Он что, взял их всех с собой?

– А разве Гваэй еще не вернулся с похорон своего отца? – вопросом на вопрос ответил Мышелов, увиливая от темы, но, поскольку Ививис продолжала смотреть ему в глаза, небрежно добавил: – Его волшебники находятся в каком-нибудь благоприятном месте – надеюсь.

Ививис странно взглянула на Мышелова, протиснулась мимо него в комнату, подбежала к длинному столу и посмотрела на сиденья кресел по обе стороны от себя.

– О Мышелов!! – с упреком воскликнула она, но в том взгляде, который она на него бросила, было настоящее благоговение.

Он пожал плечами и, защищаясь, сказал:

– Они поклялись мне, что они – волшебники Первого Ранга.

– Не осталось даже фаланги пальца или осколка черепа, – торжественно произнесла Ививис, пристально вглядываясь в ближайшую крошечную кучку серой пыли и покачивая головой.

– И даже камня из желчного пузыря, – эхом отозвался Мышелов. – Мои руны были страшными.

– И даже зуба, – в свою очередь подхватила Ививис, с любопытством, хоть и довольно бессердечно, растирая пыль между пальцами. – Ничего, что можно было бы послать их матерям.

– Их матери могут взять эти подгузники и спрятать вместе с теми, что их сыновья носили в детстве, – раздраженно сказал Мышелов, чувствуя себя, однако, слегка неуютно. – О Ививис, у волшебников не бывает матерей!

– Но что случится с нашим владыкой Гваэем теперь, когда его защитники погибли? – задала Ививис более практичный вопрос. – Ты же видел, как поразили его прошлой ночью насылаемые Хасьярлом заклятия, когда волшебники всего лишь задремали. А если что-нибудь случится с Гваэем, то что тогда случится с нами?

Мышелов снова пожал плечами:

– Если мои руны дошли до двадцати четырех чародеев Хасьярла и тоже их испепелили, то никакого вреда причинено не было, кроме как самим волшебникам, а они все знают, на что идут: когда они произносят свои первые заклинания, они подписывают себе смертный приговор; это опасное ремесло. В действительности, – продолжал он с неким подобием энтузиазма, – мы выиграли. Двадцать четыре убитых врага в обмен всего на дюжину – нет, одиннадцать волшебников общих потерь с нашей стороны, – как, да это же сделка, за которую с радостью ухватится любой военачальник! И теперь, когда мы убрали с дороги всех волшебников, не считая самих братьев и Флиндаха – с этим пятнистым бородавчатым типом надо держать ухо востро! – я встречусь с тем воителем Хасьярла и убью его, и мы преодолеем все препятствия. И если… – Его голос умолк.

Мышелову только что пришло в голову спросить себя, почему он сам не был испепелен собственным заклинанием. До сих пор он и не подозревал, что может быть волшебником Первого Ранга, несмотря на то что в юности он обучался деревенскому колдовству, а потом только баловался магией. Возможно, дело было в каком-то метафизическом фокусе или логической ошибке… Если волшебник читает заклинание, которое во время его произнесения уничтожает всех волшебников при условии, что заклинание произнесено полностью, то этот волшебник испепеляет себя или… Или, может быть, действительно, как начал хвастливо думать Мышелов, он неведомо для себя был магом Первого Ранга, или даже выше, или…

В тишине, сопутствовавшей его мыслям, он и Ививис услышали приближающиеся шаги, которые сначала были топотом множества ног, но потом быстро стали беспорядочным шумом. Мужчина в сером и девушка-рабыня едва успели обменяться опасливыми вопрошающими взглядами, когда сквозь занавеси, сдирая их по дороге, пронеслись восемь или девять Гваэевых оруженосцев самого высокого ранга; их лица были мертвенно-бледными, а глаза вытаращены, как у помешанных. Они промчались через комнату и выбежали в противоположную сводчатую дверь прежде, чем Мышелов смог сделать хоть шаг с того места, куда он отступил, чтобы не оказаться у них на пути.

Но шаги еще были слышны. Последняя пара ног приближалась по черному коридору странным неровным галопом, словно калека бежал дистанцию, и при каждом шаге слышался хлюпающий шлепок. Мышелов быстро шагнул к Ививис и обнял ее одной рукой. Ему тоже не хотелось стоять в такой момент в одиночестве.

Ививис сказала:

– Если твое Великое Заклинание не попало в Хасьярловых волшебников и их болезнетворные чары пробились к Гваэю, который теперь беззащитен…

Ее шепот боязливо умолк, когда чудовищная фигура, облаченная в темно-алые одежды, шатаясь и то и дело останавливаясь, быстрыми конвульсивными движениями приблизилась к ним из коридора. Сначала Мышелов подумал, что это может быть Хасьярл Неравнорукий, судя по тому, что слышал об этом принце. Но потом он увидел воротник из серых грибов на шее чудовища; багровую правую щеку и черную левую; глаза, источающие зеленый гной, и чистые, прозрачные капли, падающие из носа. В тот момент, когда это омерзительное существо сделало последний широкий шаг в комнату, его левая нога внезапно стала бескостной, как желеобразный столб, а правая, которая жестко ударялась о землю – хоть и с хлюпающим звуком, исходящим от пятки, – сломалась в середине голени, и кости с расщепленными концами высунулись сквозь мясо. Шелушащиеся руки, покрытые желтой коркой и красными трещинами, напрасно хватались за воздух, пытаясь найти в нем опору, а правая рука, коснувшись головы, смела с нее половину волос.

Ививис начала слабо хныкать и скулить от ужаса и прижалась к Мышелову, который сам чувствовал, будто кошмар поднимает свои копыта, готовый растоптать его.

Таким вот образом принц Гваэй, властитель Нижних Уровней Квармалла, вернулся домой с похорон своего отца, свалившись смердящей, непристойной, гнойной кучей на сорванные богато вышитые занавеси прямо под своим собственным, сверкающим чистой красотой серебряным бюстом в нише над аркой.

* * *

Погребальный костер дымился еще долго, но единственным в этом огромном и разветвленном замке-королевстве, кто наблюдал за тем, как он догорает, был начальник евнухов Брилла. Потом он собрал несколько символических щепоток пепла на память; он взял их, руководствуясь некоей смутной идеей о том, что они, возможно, смогут послужить ему чем-то вроде защиты теперь, когда его живой защитник ушел навсегда.

Однако эти пушистые и шелестящие серые памятки не особенно подбодряли Бриллу, когда он, безутешный, забрел во внутренние помещения. Он был обеспокоен и по-евнуховски охвачен дрожью при мысли о войне между братьями, которая наверняка вспыхнет прежде, чем в Квармалле опять будет один хозяин. О, какая трагедия, что владыка Квармаль был изъят Богами Судьбы из жизни так внезапно, что у него не было возможности сделать распоряжения о престолонаследовании! Хотя какими могли бы быть эти распоряжения, если учитывать жесткие требования обычаев Квармалла, Брилла не знал. И все же Квармалю, казалось, всегда удавалось добиться невозможного.

Брилла был обеспокоен также, и гораздо более остро, осознанием своей вины в том, что наложница Квармаля Кевисса избежала пламени. Его могут обвинить в этом официально, хотя он не видел, где он мог опустить хотя бы одну требуемую обычаем предосторожность. А смерть в огне была бы практически безболезненной по сравнению с тем, что бедной девушке придется вынести теперь за свой проступок. Он сильно надеялся, что она покончила с собой при помощи кинжала или яда, хотя за это ее душе пришлось бы вечно скитаться в ветрах, дующих между звездами и заставляющих их мерцать.

Брилла осознал, что ноги привели его к гарему, и остановился, весь дрожа. Он вполне может найти там Кевиссу, а ему не хотелось бы быть тем человеком, который выдаст ее страже.

И однако, если он останется в этой центральной секции Главной Башни, он каждую минуту может налететь на Флиндаха, а Брилла знал, что не сможет утаить ничего, когда его пробуравит суровый, завораживающий взгляд этого архиволшебника. Брилле придется напомнить ему об отступничестве Кевиссы.

Так что Брилла придумал себе дело, которое заставило бы его спуститься в самую нижнюю часть Главной Башни, как раз над владениями Хасьярла. Там была кладовая, за которую он был ответственным и которую не проверял уже целый месяц. Брилла не любил Темные Уровни Квармалла и гордился тем, что принадлежит к элите, работающей при свете солнца или по меньшей мере недалеко от него, но теперь Темные Уровни начали казаться евнуху более чем привлекательными.

Приняв такое решение, Брилла слегка воспрянул духом. Он отправился в путь немедленно, двигаясь, несмотря на свою слоновью тушу, довольно быстро, с особой, присущей евнухам энергией.

Он дошел до кладовой без всяких происшествий. Когда он зажег там факел, то первое, что увидел, была маленькая, похожая на девочку женщина, которая, съежившись, прижималась к тюкам тканей. Она была одета в блестящее свободное желтое платье; у нее было обаятельное треугольное личико, зеленые, как мох, волосы и ярко-голубые глаза илтхмаритянки.

– Кевисса, – потрясенно, однако с материнской теплотой в голосе прошептал евнух. – Цыпленочек мой…

Она подбежала к нему.

– О Брилла, я так боюсь, – воскликнула она тихо, прижимаясь к его толстому животу и прячась под широкими рукавами обхвативших ее рук.

– Я знаю, я знаю, – бормотал он, издавая негромкие кудахтающие звуки, в то время как его руки приглаживали ее волосы и похлопывали ее по спине. – Я вспоминаю теперь, ты всегда боялась огня. Ничего, Квармаль простит тебя, когда вы встретитесь с ним по ту сторону звезд. Послушай, моя уточка, я подвергаюсь огромному риску, но я тебя очень люблю, потому что ты была фавориткой старого владыки. У меня есть яд, который не причиняет боли… всего несколько капель на язык, и потом – темнота и ветры, гудящие в проливах… Длинный прыжок, это правда, но гораздо лучше, чем то, что должен будет приказать Флиндах, когда он откроет…

Она вырвалась из его объятий.

– Это Флиндах приказал мне не следовать за моим господином к его последнему очагу! – широко раскрыв глаза, с упреком поведала она. – Он сказал мне, что звезды распорядились иначе, и еще, что такова была предсмертная воля Квармаля. Я сомневалась, боялась Флиндаха – у него такое ужасное лицо и глаза, так страшно напоминающие глаза моего дорогого господина, – но я не могла не повиноваться… и должна признаться, мой дорогой Брилла, что даже немного была ему благодарна.

– Но по каким причинам на земле или под землей?.. – заикаясь, выговорил Брилла, мысли которого закружились вихрем.

Кевисса глянула в обе стороны, потом прошептала:

– Я ношу плод семени Квармаля.

На какой-то миг эта новость только усилила смятение Бриллы. Как мог Квармаль надеяться, что сможет добиться признания сына наложницы владыкой всего Квармалла, когда существовали два взрослых законных наследника? Или он так мало заботился о безопасности страны, что оставил в живых пусть даже еще не рожденного бастарда? Потом Брилле пришло в голову – и его сердце заколотилось при этой мысли, – что Флиндах может пытаться захватить верховную власть, используя как предлог ребенка Кевиссы и выдуманную предсмертную волю Квармаля, а также эти свои похожие на Квармалевы глаза. Дворцовые революции не были совершенно незнакомы Квармаллу. По правде говоря, существовала легенда, что нынешняя правящая линия много поколений назад поднялась к власти именно по этой дороге, с помощью кулаков и кинжалов, хотя повторять эту легенду означало подписывать себе смертный приговор.

Кевисса продолжала:

– Я пряталась в гареме. Флиндах сказал, что я буду в безопасности! Но потом в отсутствие Флиндаха пришли оруженосцы Хасьярла и начали обыскивать гарем в нарушение всех обычаев и приличий. Я убежала сюда.

Все продолжало сходиться самым пугающим образом, думал Брилла. Если бы Хасьярл заподозрил, что Флиндах непочтительно пытается захватить власть, он ударил бы инстинктивно, превращая ссору двух братьев в треугольник раздора, в который вошла бы даже – о, всем несчастьям несчастье! – залитая солнцем вершина Квармалла, которая до этого момента казалась так хорошо защищенной от тревог войны.

В этот самый миг, словно страхи Бриллы вызвали к жизни свое собственное воплощение, дверь кладовой широко отворилась и на пороге вырос грубо сколоченный человек, который казался символом всех варварских ужасов битвы. Он был так высок, что его голова задевала за дверную притолоку; его лицо было красивым, но суровым, а взгляд испытующим; спутанные красновато-белокурые волосы спускались до самых плеч; одеждой ему служила усаженная бронзовыми украшениями куртка из волчьей шкуры; с его пояса свисали меч и массивный топор с короткой рукояткой, а на самом длинном пальце его правой руки взгляд Бриллы – натренированный замечать все детали декора, а теперь еще обостренный страхом – обнаружил кольцо со сжатым кулаком, знаком Хасьярла.

Евнух и девушка, дрожа, приникли друг к другу.

После того как новоприбывший убедился, что эти двое были единственные, с кем ему предстояло иметь дело, его лицо расплылось в улыбке, которая могла бы быть ободряющей у менее громадного или экипированного с меньшей свирепостью человека. Потом Фафхрд сказал:

– Привет, дедуля. Мне нужно только, чтобы ты и твой птенчик помогли мне выбраться на дневной свет и к конюшням этого благословенного королевства. Идем, мы устроим все так, чтобы вы могли помочь мне с наименьшей опасностью для себя.

Он быстро шагнул к ним – бесшумно, несмотря на свои размеры, – и его взгляд заинтересованно вернулся к Кевиссе, когда он заметил, что она не дитя, а женщина.

Кевисса почувствовала это и, хотя ее сердце трепетало, храбро заговорила:

– Не смей насиловать меня! У меня под сердцем ребенок от человека, который умер!

Улыбка Фафхрда слегка скисла. Возможно, сказал он себе, ему стоит чувствовать себя польщенным, что девушки начинают думать о насилии, как только их взгляд падает на него; и все же он испытывал легкое раздражение. Они что, не считали его способным цивилизованно соблазнить женщину только потому, что он носил меха и не был карликом? Ну что ж, они быстро понимали свою ошибку. Но каким отталкивающим способом она пыталась запугать его!

В это время толстый как бочка дедуля, который, как дошло теперь до Фафхрда, вряд ли был приспособлен, чтобы быть таковым (и отцом тоже), жеманно-боязливо сказал:

– Она говорит истинную правду, о капитан. Но я буду как нельзя более рад помочь тебе в чем бы…

В коридоре послышались торопливые шаги и резкий скрежет стали о камень. Фафхрд повернулся, как тигр. В комнату, толкаясь, лезли два стражника в темных кольчугах, которые носила охрана Хасьярла. Только что вытащенная шпага одного из них царапнула косяк двери, издав тот самый скрежет. Позади них был еще один стражник, который теперь резко воскликнул:

– Хватайте этого северного перебежчика! Убейте его, если он начнет сопротивляться. Я займусь наложницей старого Квармаля.

Двое стражников хотели было подбежать к Фафхрду, но он, еще больше напоминая тигра, сам прыгнул на них в два раза быстрее. Выхваченный из ножен Серый Прутик взметнулся вбок и вверх, отбивая шпагу первого стражника, в то время как на подъем его ступни со всего размаха опустилась нога Фафхрда. Потом рукоять Серого Прутика наотмашь ударила стражника в челюсть, и тот качнулся назад, на своего напарника. В это время топор Фафхрда оказался в его левой руке, и северянин с близкого расстояния рубанул им по черепам врагов, потом оттолкнул их падающие тела плечом, отвел назад топор и швырнул его в третьего стражника, который как раз повернулся посмотреть, что случилось. Топор вонзился ему в лоб между глаз, и стражник упал мертвым.

Но вдалеке слышались бегущие шаги четвертого, а возможно, и пятого стражника. Фафхрд с ревом прыгнул к двери, остановился, топнув ногой, и так же быстро вернулся обратно, тыча окровавленным пальцем в Кевиссу, которая, съежившись, прижималась к массивной туше побледневшего Бриллы.

– Девушка старого Квармаля? Ребенок от него? – выпалил он и, когда она торопливо кивнула, с трудом проглатывая слюну, продолжал: – Тогда ты идешь со мной. Сейчас же! Кастрат тоже.

Он спрятал Серый Прутик в ножны, вырвал топор из черепа сержанта, схватил Кевиссу за руку над локтем и с диковатым рычанием шагнул к двери, делая головой знак Брилле следовать за ним.

Кевисса закричала:

– О, пощади, господин! Из-за тебя я потеряю ребенка.

Брилла повиновался знаку Фафхрда, однако защебетал при этом:

– Добрый капитан, мы не принесем тебе никакой пользы, только будем обременять тебя при…

Фафхрд внезапно обернулся снова и бросил ему несколько торопливых слов, для убедительности потрясая окровавленным топором:

– Если ты думаешь, что я не понимаю ценность даже не рожденного претендента на престол как объекта для выкупа или заложника, то в твоем черепе так же мало мозгов, как в твоих чреслах – семени. Что же касается тебя, девочка, – сурово добавил он, обращаясь к Кевиссе, – то, если под твоими зелеными кудряшками есть еще что-нибудь, кроме бараньего блеяния, ты сообразишь, что с чужестранцем ты будешь в большей безопасности, чем с головорезами Хасьярла, и что лучше пусть у тебя будет выкидыш, чем твой ребенок попадет к ним в руки. Пошли, я понесу тебя. – Он подхватил девушку на руки. – Следуй за мной, евнух, и, если ты любишь жизнь, шевели своими толстыми бедрами.

И Фафхрд зашагал по коридору.

Брилла тяжеловесно трусил сзади и благоразумно делал глубокие судорожные вдохи в предвидении грядущих усилий. Кевисса обвила руками шею Фафхрда и глядела на него снизу вверх с восхищением знатока. Сам он теперь дал выход двум замечаниям, которые, очевидно, приберегал для свободной минутки.

Первое, горько-саркастическое: «…если он будет сопротивляться!»

Второе, со злобой, направленной против себя самого: «Эти чертовы вентиляторы, должно быть, оглушили меня, потому что я не слышал их приближения!»

Сделав сорок гигантских шагов, Фафхрд прошел мимо ведущего наверх пандуса и свернул в более узкий и темный коридор.

За его спиной Брилла тихо и торопливо проговорил задыхающимся голосом:

– Этот пандус ведет в конюшню. Куда мы идем, мой капитан?

– Вниз! – не замедляя шага, резко ответил Фафхрд. – Не паникуй, у меня есть тайник, где можно спрятать вас обоих – и еще подружку для этой маленькой зеленовласой Мамы Принца. – Потом он проворчал, обращаясь к Кевиссе: – Ты не единственная девушка в Квармалле, которую надо спасать, и даже не самая любимая.

* * *

Мышелов, напрягая всю свою волю, опустился на колени и оглядел смердящую кучу, которая некогда была принцем Гваэем. Вонь была ужасающе сильной, несмотря на разбрызганные Мышеловом духи и на фимиам, которым он окуривал помещение меньше часа назад. Мышелов прикрыл всю омерзительность Гваэя шелковыми простынями и меховыми одеждами, оставив только его разъеденное чумой лицо. Единственной чертой этого лица, избежавшей явного окончательного разрушения, был узкий красивый нос, с конца которого медленно, капля за каплей, стекала прозрачная жидкость, – это было похоже на звук, издаваемый водяными часами. А откуда-то из-под носа исходили непрерывные тихие омерзительные звуки, которые напоминали отрыжку и были единственным знаком, с достаточной достоверностью указывающим на то, что Гваэй еще не умер. В течение некоторого времени Гваэй издавал слабые натужные стоны, похожие на шепот немого, но теперь и они прекратились.

Мышелов подумал, что, по правде говоря, очень трудно служить хозяину, который не может ни говорить, ни писать, ни жестикулировать, – особенно во время борьбы с врагами, теперь переставшими казаться тупыми и достойными презрения. По всем расчетам, Гваэю уже несколько часов следовало быть мертвым. Вероятно, только его стальная воля волшебника и всепоглощающая ненависть к Хасьярлу удерживали его душу от бегства из того страдающего ужаса, в котором она ютилась.

Мышелов поднялся и, вопросительно пожав плечами, повернулся к Ививис, которая в эту минуту сидела у длинного стола, подшивая две черные свободные мантии с капюшонами, какие носили волшебники; она выкроила их под руководством Мышелова для него и для себя. Мышелов считал, что поскольку он теперь не только воитель Гваэя, но и вроде как единственный оставшийся у него волшебник, то ему следует подготовиться и появиться одетым согласно своей второй роли и иметь хотя бы одного прислужника.

В ответ на его пожатие плечами Ививис только сморщила носик, зажала его двумя изящными пальчиками и пожала плечами в ответ. И правда, подумал Мышелов, вонь становится сильнее, несмотря на все попытки как-то ее замаскировать. Он подошел к столу, налил половину кубка густого, кроваво-красного вина, которое понемногу и против воли начало Мышелову нравиться, хотя он уже знал, что его действительно делают из алых грибов. Он сделал маленький глоток и суммировал происходящее:

– Перед нами дьявольски запутанный клубок проблем. Гваэевы волшебники испепелены – хорошо, я признаю, что в этом был виноват я. Его оруженосцы и солдаты бежали в самые нижние, отвратительные, сырые, темные тоннели или же перешли на сторону Хасьярла. Его девушки исчезли – все, кроме тебя. Даже его доктора боятся подойти к нему: тот, которого я притащил, свалился в глубоком обмороке. Его рабы ни к чему не пригодны, так они напуганы, только тот шагающий скот у вентиляторов не теряет головы, и то только потому, что у него ее нет! На наше послание Флиндаху с предложением объединиться против Хасьярла не последовало ответа. У нас нет пажей, с которыми можно было бы отправить еще одно послание, и нет ни одного патруля, который предупредил бы нас, если Хасьярл начнет атаку.

– Ты бы мог сам перейти на сторону Хасьярла, – сказала Ививис.

Мышелов обдумал это.

– Нет, – решил он, – в таком безнадежном положении, как наше, есть что-то чарующее. Мне всегда хотелось покомандовать в таких условиях. А предавать интересно только богатых победителей. И все же какую стратегию я смогу применить, не имея даже скелета армии?

Ививис нахмурилась.

– Гваэй часто говорил, что как война мечей – это всего лишь средство продолжения дипломатии, так и волшебство – это всего лишь средство продолжения войны мечей. Война заклинаний. Так что ты можешь еще раз попробовать свое Великое Заклинание, – заключила она без особого убеждения.

– Только не я! – отказался Мышелов. – Оно даже не коснулось двадцати четырех волшебников Хасьярла, иначе болезнетворные заклинания против Гваэя прекратились бы. Либо они – волшебники Первого Ранга, либо я читаю это заклинание задом наперед, и в этом случае, если я попробую прочитать его снова, может быть, на меня обвалится потолок тоннеля.

– Тогда используй другое заклинание, – предложила сообразительная Ививис. – Выпусти против Хасьярла армию из настоящих скелетов. Сведи его с ума или наложи на него заклятие, чтобы он спотыкался на каждом шагу и ушибал пальцы. Или преврати мечи его солдат в сыр. Или заставь их кости исчезнуть. Или преврати всех его девушек в кошек и подожги им хвосты. Или…

– Прости, Ививис, – торопливо перебил Мышелов, видя, как нарастает ее энтузиазм. – Я не сознался бы в этом никому другому, но… это было мое единственное заклинание. Мы должны полагаться только на нашу смекалку и оружие. И я снова спрашиваю тебя, Ививис, какую стратегию применяет генерал, когда его левый фланг разбит наголову, правый обращен в бегство, а в центре десять раз истреблен каждый десятый?

Мышелова прервал тихий нежный звук, словно где-то звякнул серебряный колокольчик или кто-то задел высокую серебряную струну арфы. Несмотря на то что звук был очень слабым, он, казалось, на мгновение заполнил всю комнату воспринимаемым на слух светом. Мышелов и Ививис изумленно огляделись вокруг, а потом в один и тот же момент посмотрели на серебряную маску Гваэя в нише над арочным проемом, перед которым разлагались прикрытые шелком бренные останки Гваэя.

Сверкающие металлические губы статуи улыбнулись и раздвинулись – насколько можно было разглядеть в полумраке, – и раздался тихий голос Гваэя, говорящий самым оживленным тоном:

– Ответ на твой вопрос: он нападает!

Мышелов моргнул. Ививис уронила иголку. Статуя – ее глаза, казалось, поблескивали – продолжала:

– Приветствую тебя, мой капитан без войска! Приветствую тебя, дорогая девочка. Прости, что исходящая от меня вонь оскорбляет тебя – да-да, Ививис, я заметил, как весь последний час ты зажимала нос, поворачиваясь к моим бедным останкам, – но ведь весь мир кишит отвратительными вещами. Это, случайно, не смертоносная черная гадюка скользит сейчас сквозь черную мантию, которую ты шьешь?

Ививис, у которой от ужаса перехватило дыхание, быстро, как кошка, вскочила на ноги и отшатнулась от материала, лихорадочным движением стряхивая что-то со своих ног.

Статуя засмеялась естественным серебристым смехом, а потом быстро сказала:

– Я прошу у тебя прощения, моя нежная девочка, это была всего лишь шутка. У меня слишком хорошее, слишком хорошее настроение – возможно, потому, что моему телу так плохо. Нам нужно начать составлять планы, тогда я смогу обуздать это странное возбуждение. А теперь тихо! Тихо!

* * *

В Хасьярловом Зале Волшебства двадцать четыре чародея отчаянно – неподвижным взглядом – смотрели на огромный магический экран, установленный параллельно их длинному столу; они изо всех сил пытались сделать так, чтобы изображение на нем стало четким. Сам Хасьярл, зловещий в своих темно-красных погребальных одеждах, смотрел на экран поочередно открытыми глазами и сквозь расширенные колечками отверстия в верхних веках – словно это могло сделать изображение более резким – и, заикаясь, бранил волшебников за их неуклюжесть; время от времени он отрывистым тоном говорил что-то своим военачальникам.

Экран был темно-серым, двенадцать футов в высоту и восемнадцать в ширину, и образы проявлялись на нем в бледно-зеленом колдовском свете. Каждый чародей отвечал за определенный квадратный ярд экрана, проектируя на него свою часть ясновидческого зрения.

Картина представляла Гваэев Зал Волшебства, но лучшим достигнутым до сих пор результатом было повсеместно смазанное изображение, на котором можно было разглядеть стол, пустые кресла, низкую кучу на полу, точку серебристого света высоко на стене и две движущиеся фигуры – эти последние представляли собой просто похожие на саламандр цветные пятна, с руками и ногами, так что нельзя было определить даже их пол (если они вообще были людьми, и к тому же еще мужчиной и женщиной).

Время от времени один из квадратных ярдов изображения становился отчетливым, словно клумба в солнечный день, но всегда это был ярд, на котором не было ни фигур, ни вообще чего-либо более интересного, чем пустое кресло. В таких случаях внезапное взлаивание Хасьярла немедленно приказывало остальным чародеям поступать таким же образом или удачливому чародею поменяться участками с тем, на чьем квадратном ярде были фигуры; картинка неизменно ухудшалась, и Хасьярл начинал вопить и брызгать слюной, и тогда изображение становилось совершенно отвратительным и полностью покрывалось рябью, или же квадраты путались и наползали один на другой, словно несоставленная головоломка, и двадцати четырем волшебникам приходилось снова отсчитывать квадраты и начинать все сначала, в то время как Хасьярл учил их дисциплине с помощью ужасающих угроз.

Интерпретации образов Хасьярлом и его подручными существенно разнились. Отсутствие Гваэевых волшебников казалось хорошим предзнаменованием до тех пор, пока кто-то не предположил, что их могли послать для внедрения в Верхние Уровни Хасьярла и для последующей чародейной атаки с близкого расстояния. Одному из лейтенантов досталась ужасающая взбучка за предположение о том, что два пятна-фигуры могут быть демонами, изображение которых на самом деле не было размыто, поскольку они находились в своем истинном обличье; однако, после того как Хасьярл дал выход своему гневу, стало казаться, что он все же слегка напуган этой идеей. Высказанная с надеждой догадка, что все Гваэевы волшебники уничтожены, была отброшена, когда выяснилось, что ни одно чародейное заклинание не было в последнее время направлено на них ни Хасьярлом, ни кем-либо из его волшебников.

Одно из пятен-фигур теперь совершенно исчезло с экрана, и точка серебристого света погасла. Это вызвало дальнейшие размышления, которые были прерваны появлением нескольких палачей Хасьярла, выглядящих довольно пришибленно, и дюжины охранников. Охранники, приставив обнаженные шпаги к его груди и спине, окружали безоружного человека в куртке из волчьей шкуры, руки пленного были крепко связаны сзади. На нем была маска, похожая на красный шелковый мешок с прорезями для глаз, натянутый на голову, а сзади за ним волочилась черная мантия.

– Мы схватили северянина, владыка Хасьярл! – радостно отрапортовал старший из двенадцати стражников. – Мы загнали его в угол в твоей комнате пыток. Он переоделся в одного из этих и пытался пробраться сквозь наши линии, сгорбившись и передвигаясь на коленях, но рост все равно его выдал.

– Молодец, Иссим, я вознагражу тебя, – одобрил Хасьярл. – Но что известно о вероломной наложнице моего отца и толстом кастрате, которые были с ним, когда он убил троих твоих людей?

– Они все еще были с ним, когда мы заметили его неподалеку от владений Гваэя и пустились за ним в погоню. Мы потеряли их, когда северянин вернулся по своим собственным следам в камеру пыток, но охота продолжается.

– Тебе лучше найти их, – мрачно приказал Хасьярл, – или сладость от моей награды будет полностью омрачена муками от моего неудовольствия. – Затем он обернулся к Фафхрду. – Итак, предатель! Теперь я поиграю с тобой в отжимание рук, да и еще в сотню других игр, пока тебе не надоедят эти забавы.

Фафхрд громко и отчетливо ответил из-под своей красной маски:

– Я не предатель, Хасьярл. Мне просто надоело смотреть, как ты дергаешься и как ты пытаешь девушек.

Оттуда, где стояли волшебники, послышался шипящий крик. Повернувшись к ним, Хасьярл увидел, что одному из них удалось отчетливо показать низкую кучу на полу, так что теперь было видно, что это свалившийся наземь человек, укрытый так, что на виду оставалась только опирающаяся на подушки голова.

– Ближе! – закричал Хасьярл с жадным интересом, не с угрозой.

И каждый из волшебников (возможно, потому, что они не были напуганы и им ничто не грозило) в совершенстве исполнил свою работу, так что на экране появилось бледно-зеленое лицо Гваэя величиной с телегу с упряжкой; различные виды чумы выдавали свое присутствие если не цветом, то наличием огромных бубонов, засохших корок и грибовидных образований, глаза были похожи на гигантские бочки, переполненные гноем, рот – на сотрясающуюся выгребную яму, а каждая капля, падающая с кончика носа, казалось, вмещала в себя галлон жидкости.

Хасьярл воскликнул хрипло, словно человек, захлебывающийся крепким вином:

– Радость, о радость! Мое сердце разорвется!

Экран стал черным, в комнате наступила мертвая тишина, и в эту тишину из дальнего сводчатого проема бесшумно скользнула по воздуху крошечная серая, как кость, тень. Она парила на неподвижных крыльях, словно ястреб, высматривающий добычу, высоко над шпагами, которые пытались ее достать. Потом, беззвучно развернувшись по плавной дуге, она спикировала прямо на Хасьярла и, выскользнув из его рук, которые метнулись к ней слишком поздно, ударилась о его грудь и упала на пол к его ногам.

Это был планер, сложенный из пергамента, на котором под разными углами виднелись строчки букв. Всего-навсего планер – не более того.

Хасьярл схватил его, с хрустом развернул и прочитал вслух:

– «Дорогой брат! Предлагаю тебе немедленно встретиться в Зале Призраков и уладить дело с престолонаследием. Приводи всех своих волшебников. Я приведу одного. Приводи своего воителя. Я приведу своего. Приводи своих оруженосцев и охранников. Приводи самого себя. Меня принесут. Или, возможно, ты предпочтешь провести вечер, пытая девушек? Подпись (по указанию): Гваэй».

Хасьярл смял пергамент в кулаке и, задумчиво-зловеще глядя поверх него, отрывисто выпалил:

– Мы пойдем! Он надеется сыграть на моей братской жалости – это будет мило. Или же хочет заманить нас в ловушку, но я перехитрю его!

Фафхрд смело заявил:

– Ты, может быть, и одолеешь своего насмерть прогнившего братца, о Хасьярл, но как насчет его воителя? Хитрого, как Зобольд, более свирепого в бою, чем слон-убийца! Такой может перерезать твоих хилых охранников так же легко, как я один одолел пятерых в Главной Башне, и добраться до твоей шумной глотки! Я тебе понадоблюсь!

Хасьярл подумал в течение удара сердца, потом, повернувшись к Фафхрду, сказал:

– Я не гордый. Я приму совет и от дохлой собаки. Ведите его с нами. Не развязывайте, но захватите его оружие.

* * *

По широкому низкому тоннелю, медленно поднимающемуся вверх и освещенному настенными факелами, синее пламя которых горело не ярче, чем болотный газ, и которые, казалось, были расположены так же далеко один от другого, как прибрежные маяки, – по этому тоннелю быстро, но крайне осторожно шагал Мышелов в сопровождении странного короткого кортежа.

На Мышелове была черная мантия с остроконечным черным капюшоном, который, если его надвинуть вперед, полностью скрывал лицо. Под мантией на поясе висели меч и кинжал, но в руках Мышелова был тонкий черный жезл с серебряной звездой на верхушке, который должен был напоминать ему, что его основная роль в текущий момент – это роль Чрезвычайного и Полномочного Волшебника Гваэя.

За Мышеловом попарно трусили четыре раба-бегуна с огромными ногами и крошечными головами, очень похожие на темные ходячие конусы, особенно когда их силуэт вырисовывался на фоне только что пройденного факела. Они несли на плечах – каждый сжимал обеими карликовыми ручками конец шеста – носилки, искусно украшенные резьбой по красному и черному дереву; на матрасе, укрытые мехами, шелками и богато вышитыми тканями, возлежали смердящая, беспомощная плоть и неукротимый дух юного властителя Нижних Уровней.

Сразу же за носилками шло нечто выглядящее как чуть меньшая по размеру копия Мышелова. Это была Ививис, переодетая его подручным. Она закрывала рот и нос складкой капюшона, словно щитом, и часто подносила к носу платок, чтобы вдохнуть запах камфоры и нашатыря, которыми он был пропитан. Под мышкой она несла серебристый гонг в шерстяном мешке и – в другом мешке – странную тонкую деревянную маску.

Вывернутые мозолистые ступни рабов-бегунов ударялись о каменный пол со слабым шуршанием, на которое накладывалась через долгие равномерные интервалы булькающая отрыжка Гваэя. Других звуков слышно не было.

Стены и низкий потолок кишели рисунками, сделанными в основном желтой охрой и изображающими демонов, странных животных, девушек с крыльями летучей мыши и другие красоты ада. Их медленное проявление, нависание и исчезновение во мраке несли в себе отпечаток кошмара, однако кошмара легкого. Если брать все в целом, это было одно из самых приятных путешествий, которые мог вспомнить Мышелов, такое же приятное, как то, что он проделал однажды при лунном свете по крышам Ланкмара, чтобы повесить увядший венок на всеми забытую, стоящую на вершине башни статую Бога Воров и зажечь перед ней при помощи бренди маленький голубой костер.

– В атаку! – насмешливо бормотал он себе под нос. – Вперед, моя большеногая фаланга! Вперед, моя наводящая ужас боевая колесница! Вперед, мой изящный арьергард! Вперед, мое войско!

* * *

Брилла, Кевисса и Фриска сидели тихо, как мышки, в Зале Призраков рядом с бассейном высохшего фонтана, однако поближе к открытой двери комнаты, где, как было условлено, они должны были спрятаться. Девушки шептались о чем-то, склонив друг к другу головы, но эти звуки, как и вырывающийся по временам у Бриллы тоненький вздох, были не громче мышиного писка.

За фонтаном находилась большая полуоткрытая дверь, сквозь которую пытливо проникал единственный слабый лучик света и через которую Фафхрд привел их сюда, прежде чем вернуться в камеру пыток и таким образом увести за собой погоню. Часть паутины, натянутой между половинками двери, была сорвана, когда там проходил массивный Брилла.

Если принять эту дверь и дверь в комнату-убежище за два противоположных конца комнаты, то два оставшихся противоположных конца занимали широкая черная арка и еще одна, узкая; перед каждой был большой участок каменного пола, поднятый на три ступеньки над еще большим участком вокруг высохшего бассейна. Кроме этого, в стенах виднелось множество маленьких дверей – каждая из которых была закрыта, – ведущих, без сомнения, к бывшим спальням. И над всем этим нависали скрепленные светлым известковым раствором огромные черные блоки, образующие пологий купол потолка. Все это глаза троих беглецов, уже привыкшие к темноте, легко могли различить.

Брилла, догадавшийся, что некогда это место служило приютом для гарема, меланхолично размышлял о том, что теперь оно снова стало чем-то вроде крошечного гарема, в котором был евнух (он сам) и беременная девушка (Кевисса), сплетничающая с оживленной отважной девушкой (Фриской), беспокоящейся о своем высоком возлюбленном-варваре. Старые времена! Брилле хотелось подмести здесь немного и найти какие-нибудь ковры, пусть даже прогнившие, чтобы повесить их на стены и расстелить по полу, но Фриска указала ему, что они не должны оставлять следов своего пребывания здесь.

Из-за огромной двери послышался слабый звук. Девушки перестали шептаться, а Брилла – вздыхать и даже думать; каждый из них прислушался всем своим существом. Потом раздались еще звуки – шаги и удары мечей в ножнах о стену тоннеля, – и трое беглецов бесшумно вскочили, быстро скрылись в своем убежище и неслышно затворили за собой дверь, а Зал Призраков ненадолго снова остался один со своими призраками.

Охранник в шлеме и в кольчуге Хасьярловой гвардии со стрелой на тетиве короткого лука, который он держал горизонтально перед собой, появился в проеме огромной двери и, остановившись, огляделся вокруг. Потом он сделал знак плечом и, крадучись, вошел в зал; за ним последовали еще трое стражников и четверо рабов, державших высоко над головой пылающие желтым огнем факелы; охранники оглядывали зал, ища малейшие намеки на ловушку или засаду, а факелы отбрасывали их чудовищные тени на пыльный пол и на изогнутую дальнюю стену.

Несколько летучих мышей покружились рядом, спасаясь от света факелов, и исчезли в арочных проемах.

Потом первый стражник обернулся назад, к коридору, свистнул, махнул рукой, и в зал вошли две группы рабов, каждая из которых взялась за одну из половинок огромной двери; дверь громко затрещала, заскрипели петли, и рабы широко отворили ее, хотя один из них конвульсивно подпрыгнул, когда из рвущейся паутины на него упал паук – или когда рабу это показалось.

В зал вошли еще несколько охранников – каждого из которых сопровождал раб с факелом – и начали расхаживать взад и вперед, тихо перекликаясь, дергая все запертые двери и долго с подозрением вглядываясь в черное пространство между узкой и широкой арками; но все достаточно быстро вернулись к большой двери, образовав около нее защитный полукруг, в который вошла большая часть центрального участка Зала Призраков.

Потом в это отгороженное пространство шагнул окруженный своими оруженосцами Хасьярл, за которым по пятам следовали тесным строем две дюжины волшебников. Вместе с Хасьярлом вошел и Фафхрд, все еще со связанными руками и в своей красной маске-мешке; окружающие его охранники угрожали ему обнаженными клинками. Вошло еще и несколько рабов с факелами, так что Зал Призраков оказался залитым ослепительным светом вокруг большой двери, хотя в дальних углах представлял собой смесь яркого сияния и черных теней.

Поскольку Хасьярл молчал, молчали и все остальные. Вообще-то, нельзя было сказать, что властитель Верхних Уровней не издавал абсолютно никаких звуков: он постоянно кашлял сухим лающим кашлем и сплевывал мокроту в платок, украшенный тонкой вышивкой. После каждой короткой конвульсии он свирепо и подозрительно оглядывался вокруг, зловеще опуская одно продырявленное веко, чтобы подчеркнуть свою бдительность.

Потом послышался тихий дробный топоток, и кто-то воскликнул: «Крыса!» Кто-то другой выпустил стрелу в тень, сгустившуюся вокруг бассейна; стрела царапнула камень, а Хасьярл громко спросил, почему забыли взять его хорьков и, если уж на то пошло, больших гончих псов и филинов, защитивших бы его от летучих мышей с отравленными зубами, которых мог бы напустить на него Гваэй, и поклялся, что сдерет кожу с правой руки тех, кто пренебрег своими обязанностями.

Звук послышался снова, это быстрое цоканье крошечных коготков по гладкому камню, и еще несколько стрел тщетно улетело в темноту, скользнув по полу, и охранники нервно задвигались, а посреди всего этого переполоха Фафхрд воскликнул:

– Поднимите щиты, кто-нибудь из вас, и встаньте стеной по обе стороны от Хасьярла! Вы не подумали, что на этот раз стрела, а не планер может бесшумно вылететь из любой арки и пронзить горло вашего дорогого владыки и навек остановить его бесценный кашель?

Несколько охранников виновато бросились выполнять этот приказ, и Хасьярл не остановил их взмахом руки, а Фафхрд рассмеялся и заметил:

– Если ты надеваешь на воина маску, это делает его более грозным, о Хасьярл, но тот факт, что его руки связаны за спиной, вряд ли будет способен так же впечатлить противника и к тому же имеет кучу других изъянов. Если сейчас сюда внезапно ворвется этот более хитрый, чем Зобольд, и более грузный, чем обезумевший слон, да как начнет валить и расшвыривать твоих впавших в панику стражников…

– Разрежьте веревки! – рявкнул Хасьярл, и кто-то начал пилить кинжалом путы у Фафхрда за спиной. – Но не давайте ему ни меча, ни топора! Однако держите их наготове для него!

Фафхрд подвигал плечами и начал сгибать и разгибать свои массивные предплечья и массировать их, снова рассмеявшись под маской.

Хасьярл немного покипятился, а потом приказал еще раз проверить все закрытые двери. Фафхрд приготовился действовать, когда охранники подошли к той двери, за которой прятались Фриска и двое других беглецов, потому что знал, что на ней нет ни щеколды, ни засова. Однако дверь не поддалась. Фафхрд представил себе, как Брилла подпирает ее своей широкой спиной, а обе девушки, возможно, нажимают на его живот, и усмехнулся под красным шелком.

Хасьярл еще немного покипятился, ругая своего брата за опоздание, и поклялся, что раньше собирался пощадить его прихлебателей и рабынь, но теперь этого не сделает. Потом один из оруженосцев Хасьярла предположил, что послание-планер Гваэя могло быть хитростью, чтобы убрать их с дороги, пока противник атакует снизу через другие тоннели или, может, даже сквозь воздуховодные шахты; Хасьярл схватил оруженосца за шиворот, встряхнул его и осведомился, почему, заподозрив это, он не высказался раньше.

В этот момент прозвучал гонг, высокий, нежно-серебряный звон, и Хасьярл отпустил оруженосца, удивленно оглядевшись вокруг. Еще один серебряный удар гонга, и сквозь более широкий черный проем арки в зал медленно вступили две чудовищные фигуры, каждая из которых несла передний шест украшенных резьбой черно-красных носилок.

Всем собравшимся в Зале Призраков была знакома внешность рабов-бегунов, но, увиденные где-нибудь, кроме как на ремнях вентиляторов, они были столь же совершенно невероятными и гротескными, словно увиденные в первый раз. Казалось, их появление предвещало ломку обычаев и зловещие перевороты, так что многие забормотали что-то, а кое-кто отшатнулся.

Рабы-бегуны продолжали тяжеловесно шагать вперед, и позади них показались их сотоварищи. Все четверо подошли почти к самому краю невысокой платформы, поставили носилки наземь, сложили, как могли, на гигантской груди свои коротенькие ручки, сцепив их пальцами, и остались стоять неподвижно.

Затем сквозь ту же самую арку быстро прошла фигура довольно невысокого волшебника в черной мантии и капюшоне, скрывающем лицо, а по пятам за ним, как его тень, следовала еще меньшая фигура в такой же точно одежде.

Черный Волшебник занял место сбоку от носилок и чуть впереди – его помощник встал позади него справа, – поднял, почти касаясь капюшона, жезл, украшенный на вершине сверкающим серебром, и сказал громко и выразительно:

– Я говорю от имени Гваэя, Повелителя Демонов и владыки всего Квармалла, что мы вам и докажем!

Мышелов говорил своим самым глубоким чародейным голосом, который никто, кроме него самого, никогда не слышал, не считая того случая, когда он испепелил Гваэевых волшебников, и если как следует подумать, то это закончилось тем, что все равно его никто не слышал. Мышелов развлекался вовсю, сам необычайно удивляясь своей собственной смелости.

Он выдержал паузу, как раз необходимо долгую, затем медленно указал жезлом на невысокую горку на носилках, выбросил вверх другую руку в повелительном жесте, ладонью вперед, и приказал:

– Все на колени, черви, и поклонитесь своему единственному законному правителю, владыке Гваэю, имя которого заставляет отступать демонов!

Несколько болванов из тех, что стояли впереди, действительно повиновались ему – по-видимому, Хасьярл запугал их даже чересчур хорошо, – в то время как остальные в передних рядах, боязливо выпучив глаза, уставились на закутанную фигуру на носилках; по правде говоря, то, что Гваэй лежал распростертым без движения и был похож на ужаснейшее воплощение Смерти, было преимуществом: это делало его более таинственной угрозой.

Разглядывая зал поверх голов стражников из пещеры своего капюшона, Мышелов заметил человека, который, как он догадался, был воителем Хасьярла, – боги, ну и громадиной же он был, ростом с Фафхрда! И к тому же сведущ в психологии, если эта красная шелковая маска-мешок была его собственным изобретением. Мышелов не был в восторге от идеи сразиться с таким типом, но если все будет хорошо, то до этого не дойдет.

Потом сквозь ряды охваченных благоговейным ужасом стражников, разметая их в стороны ударами короткой плетки, прорвалась горбатая фигура в темно-алых одеждах – Хасьярл. Наконец! И впереди своих войск, как того и требовал замысел.

Уродство и бешенство Хасьярла превзошли все ожидания Мышелова. Властитель Верхних Уровней выпрямился, стоя лицом к носилкам, на протяжении тревожного мгновения только дергаясь, заикаясь и брызгаясь слюной, как самый настоящий идиот. Потом внезапно к нему вернулась речь, и он залаял как нельзя более внушительно и, без сомнения, громче, чем любой из его огромных псов:

– По праву смерти – уже свершившейся или долженствующей свершиться, – свершившейся с моим отцом, который был поражен звездами и сгорел дотла; долженствующей свершиться с моим нечестивым братом, который был поражен моим волшебством и который не осмеливается говорить сам за себя, а потому вынужден платить шарлатанам, – я, Хасьярл, объявляю себя единственным владыкой Квармалла… И всего сущего в его стенах… демонов или людей!

Потом Хасьярл начал поворачиваться, скорее всего для того, чтобы приказать нескольким охранникам выступить вперед и схватить Гваэя и его свиту, а может быть, для того, чтобы сделать знак своим волшебникам уничтожить противников магическим способом; но в этот момент Мышелов громко хлопнул в ладоши. По его сигналу Ививис, шагнувшая между ним и носилками, отбросила назад капюшон, распахнула мантию и уронила их за спину в одном плавном движении – и открывшееся зрелище заставило всех замереть в ошеломлении, как и рассчитывал Мышелов.

На Ививис была надета прозрачная туника из черного шелка – не более чем черное опаловое сияние вокруг бледной кожи и по-юному гибкой фигуры, – но лицо ее было скрыто белой маской, изображающей лицо ведьмы – женское лицо, однако с открытыми в ухмылке клыками и свирепым пристальным взглядом глаз с красными белками и белой радужкой (Мышелов быстро перекрасил эти глаза, следуя указаниям Гваэя, говорящего из своей серебряной статуи). Длинные зеленые с проседью волосы спадали с маски на спину Ививис, а несколько тонких прядей лежало у нее на плечах. В правой руке она, словно выполняя ритуал, держала вертикально перед собой большой садовый нож.

Мышелов указал прямо на Хасьярла, к которому уже были прикованы глаза маски, и скомандовал своим самым глубоким голосом:

– Приведи ко мне вот этого, о Мать-Ведьма!

Ививис быстро выступила вперед.

Хасьярл сделал шаг назад и, скованный ужасом, уставился на приближающуюся Немезиду – воплощение материнского каннибализма сверху, изящную, как эльф, снизу; глаза его отца, взгляд которых обескураживал Хасьярла, и жуткий нож, который, казалось, выносил ему приговор за всех тех девушек, которых он с наслаждением довел до смерти или искалечил на всю жизнь.

Мышелов понял, что успех уже у него в руках и остается только сжать пальцы.

В этот миг с другого конца комнаты раздался мощный глухой удар гонга – настолько же глубокий, насколько высоким был звук гонга Гваэя, сотрясающий кости своей вибрацией. Потом по обе стороны узкого темного сводчатого проема, расположенного на противоположной от Гваэевых носилок стороне зала, с глухим ревом поднялись к потолку два столба белого огня, приковывая к себе все взгляды и разрушая чары Мышелова.

Первой реакцией Мышелова было выругать про себя такие великолепные сценические эффекты.

Дым заклубился, скрывая огромные черные квадраты потолка, столбы опали и превратились в бьющие на высоту человеческого роста белые струи, и между ними выступила вперед фигура Флиндаха, в богато вышитых одеждах и с Золотым Символом Власти у пояса, но Капюшон Смерти был отброшен назад, открывая покрытое пятнами и бородавками лицо и глаза, похожие на те, что сверкали на маске Ививис. Верховный Управляющий широко раскинул руки жестом, выражающим гордую мольбу, и глубоким, звучным голосом, заполняющим Зал Призраков, произнес следующее:

– О Гваэй! О Хасьярл! Во имя вашего отца, сгоревшего и ушедшего по ту сторону звезд, и во имя матери вашего отца, чьи глаза унаследовал и я, прошу: подумайте о Квармалле! Подумайте о безопасности вашего королевства и о том, как раздирают его ваши войны. Забудьте о своей вражде, откажитесь от ненависти и вытащите сейчас жребий, чтобы определить порядок престолонаследия: выигравший будет здесь верховным владыкой, проигравший немедленно отправится с большой свитой и сундуками, полными сокровищ, в путешествие через Голодные горы, пустыню и Восточное море и проживет свою жизнь в Восточных землях с полным комфортом и достоинством. Или если вы не хотите тянуть обычный жребий, то пусть ваши воители бьются насмерть, чтобы решить это; а все остальное – как было предложено раньше. О Хасьярл, о Гваэй, я сказал.

И он сложил руки на груди, стоя между двумя столбами бледного пламени, все еще пылающими вровень с его головой.

Фафхрд воспользовался тем преимуществом, которое давало ему всеобщее потрясение, чтобы выхватить меч и топор у вяло держащих оружие стражников и протолкнуться вперед мимо Хасьярла, словно для того, чтобы лучше защитить его, стоящего одиноким и безоружным перед своим воинством. Теперь Фафхрд слегка подтолкнул Хасьярла локтем и прошептал сквозь свою маску-мешок:

– Тебе лучше всего поймать его на слове. Я выиграю тебе твое душное, мерзкое подземное королевство – да; а после того, как ты меня вознаградишь, я исчезну отсюда еще быстрее, чем Гваэй!

Хасьярл скорчил сердитую гримасу и, повернувшись к Флиндаху, прокричал:

– Верховный владыка здесь – я, и нет никакой нужды тянуть жребий, чтобы определить это! Да, и у меня есть мои архимаги, которые повергнут в прах любого, кто осмелится угрожать мне волшебством! И есть мой великий воитель, который изрубит в фарш всякого, кто бросит мне вызов мечом!

Фафхрд выпятил грудь и свирепо оглядел зал сквозь окаймленные красным прорези для глаз, чтобы поддержать Хасьярла.

Тишина, которая последовала за похвальбой принца, была разрезана словно острейшим ножом, когда пронзительно-сладкий голос донесся со стороны неподвижной низкой кучи на носилках, окруженной четырьмя бесстрастными рабами-бегунами, или из точки, находящейся прямо над этой кучей:

– Я, Гваэй, властитель Нижних Уровней, являюсь Верховным Владыкой Квармалла, а вовсе не мой несчастный брат, чью обреченную душу мне искренне жаль. И у меня есть чары, спасшие мою жизнь от самых зловредных его чар, и у меня есть воитель, который сотрет его воителя в порошок!

Все были слегка устрашены этим, как казалось, магическим голосом – все, кроме Хасьярла, который хихикнул, брызнув слюной, дернул рукой, а потом, словно он и его брат были детьми и один на один в комнате для игр, воскликнул:

– Лгун и лживая пискля! Женоподобный хвастун! Ничтожный шарлатан! Где же этот твой великий воитель?! Пусть он выйдет вперед! Прикажи ему показаться! Или признайся сразу, что он всего лишь плод твоего скудного воображения! Ха-ха-ха-ха!

При этих словах все начали с любопытством оглядываться по сторонам, кое-кто задумчиво, а кое-кто с опасением. Но когда ни одна фигура, а тем более ни одна воинственная фигура не появилась, некоторые из людей Хасьярла начали хихикать вместе с ним. Остальные последовали их примеру.

У Мышелова не было желания рисковать своей шкурой, по крайней мере с Хасьярловым воителем, который с каждой минутой выглядел все более страшным врагом, был вооружен топором, как Фафхрд, а теперь, по-видимому, выступал еще и в роли советника своего властелина – возможно, что-то вроде закулисного главнокомандующего, каким сам Мышелов был для Гваэя; однако у Мышелова возникло почти непреодолимое искушение увенчать свою победу главным сюрпризом.

В этот момент снова прозвучал потусторонний голос-колокольчик Гваэя, исходящий не из его голосовых связок, потому что они уже полностью сгнили, но созданный силой его бессмертной воли, выстраивающей в определенном порядке невидимые атомы воздуха:

– Из самых темных глубин, невидимый для всех, в самом центре зала… Появись, мой воитель!

Это было слишком для Мышелова. Пока Флиндах говорил, Ививис снова натянула свою черную мантию с капюшоном, понимая, что ужас, вызванный ее маской ведьмы и девичьими формами, был мимолетным; теперь она снова стояла рядом с Мышеловом как его помощник.

Одним церемонным жестом, не глядя на нее, он вручил ей свой жезл и поднял руки к вороту мантии, отбросив ее вместе с капюшоном назад, на пол; после этого он выхватил из ножен свистнувший в воздухе Скальпель и прыгнул вперед, пристукнув каблуками, на верхнюю из трех ступенек; пригнувшийся и свирепо озирающийся по сторонам, с поднятым над головой мечом, в серых шелковых одеждах с серебряными украшениями, он выглядел устрашающе, несмотря на маленький рост и на то, что на его поясе рядом с кинжалом висел еще и мех с вином.

В это время Фафхрд, который стоял прежде лицом к Хасьярлу, чтобы обменяться с ним последними перед боем словами, сорвал с головы свою красную маску-мешок, выхватил лязгнувший Серый Прутик из ножен и прыгнул вперед, так же устрашающе топнув при этом.

Затем приятели увидели и узнали друг друга.

Последовавшая за этим пауза была для зрителей еще одним свидетельством грозности каждого противника: один такой ужасающе высокий, другой – превратившийся в воителя из волшебника. Очевидно, они наводили друг на друга ни с чем не сравнимый страх.

Фафхрд отреагировал первым, возможно, потому, что все это время ему чудилось что-то навязчиво знакомое в манерах и речи Черного Волшебника. Он захохотал было смехом Гаргантюа, но в самый последний момент умудрился превратить этот смех в ревущий вопль:

– Обманщик! Болтун! Маг-недоучка! Вынюхиватель заклинаний! Бородавка! Ничтожная жаба!!!

Мышелов, который, возможно, был больше удивлен как раз потому, что отметил и отбросил сходство замаскированного воителя с Фафхрдом, теперь последовал примеру своего приятеля – и как раз вовремя, потому что он тоже чуть было не расхохотался, и загремел в ответ:

– Хвастун! Неумелый уличный забияка! Неуклюжий обхаживатель девушек! Бревно! Деревенщина! Большеногий!!!

Напрягшимся в ожидании зрителям эти колкости показались слегка слабоватыми, однако энтузиазм, с которым они преподносились, больше чем искупал эту слабость.

Фафхрд с топотом продвинулся еще на шаг, выкрикивая:

– О, я мечтал об этом мгновении. Я изрублю тебя от твоих толстых ногтей на ногах до твоего скисшего мозга!

Мышелов отскочил от наступающего Фафхрда, чтобы, спускаясь по ступенькам, не потерять преимущества в высоте; при этом он пронзительно выкрикивал:

– Вот лучший выход для моей ярости! Я выпущу из тебя вместе с кишками каждое твое лживое слово, особенно те, насчет твоих северных путешествий!

Потом Фафхрд воскликнул:

– Вспомни об Уул-Хруспе!

А Мышелов ответил:

– Вспомни о Литквиле!

И они сошлись.

Для большинства жителей Квармалла Литквил и Уул-Хрусп могли быть – и, без сомнения, были – местами, где оба героя раньше встречались в бою, или полями сражений, где они дрались на противоположных сторонах, или даже девушками, из-за которых они вступали в поединок. Но на самом деле Литквилом звали Безумного Герцога города Уул-Хрусп; однажды, чтобы ублажить его, Фафхрд и Мышелов поставили крайне реалистичную и тщательно отрепетированную дуэль, которая длилась добрых полчаса. Так что тот, кто ожидал увидеть долгую и зрелищную схватку, не был ни в коей мере разочарован.

Сначала Фафхрд нанес Мышелову три мощных рубящих удара, каждого из которых было бы достаточно, чтобы перерезать противника пополам; но Мышелов парировал их в последний момент сильным и искусным ударом Скальпеля, так что Серый Прутик со свистом пронесся в дюйме над головой, исполняя резкую хроматическую песню стали, ударяющейся о сталь.

Потом Мышелов сделал три выпада в сторону Фафхрда, сопровождая их скользящим, как у летучей рыбы, прыжком и каждый раз уводя меч из-под ответного удара Серого Прутика. Но Фафхрду все время удавалось уклониться в сторону со скоростью, почти невероятной для такого большого тела, и тонкое лезвие, не причинив вреда, проносилось мимо него.

Этот обмен ударами и выпадами был всего лишь прологом к дуэли, которая теперь перенеслась к бассейну высохшего фонтана и начала казаться по-настоящему бешеной, – зрители были вынуждены не раз отступить назад; а Мышелов сымпровизировал, выдавив небольшое количество своего густого, кроваво-красного вина, когда они с Фафхрдом оказались на мгновение прижатыми друг к другу в свирепой атаке, так что оба приятеля казались теперь серьезно раненными.

В Зале Призраков было три человека, которых не интересовал этот кажущийся шедевр дуэльного искусства и которые практически не смотрели на него. Ививис не была одной из них – она вскоре отбросила назад капюшон, сорвала с себя маску с ведьминым лицом, пробралась поближе и наблюдала за схваткой, криками подбадривая Мышелова. Ими не были и Брилла, Кевисса и Фриска – потому что, услышав удары мечей, девушки настояли на том, чтобы немножко приоткрыть дверь, несмотря на заботливые опасения евнуха; и теперь они все глядели в щель, одна голова над другой; Фриска, которая была посредине, испытывала настоящую агонию при мысли об опасностях, которым подвергался Фафхрд.

Глаза Гваэя были полны сгустков гноя, залепившего ресницы, и сухожилия, с помощью которых принц мог бы поднять голову, уже разложились. Не пытался он и исследовать своими колдовскими чувствами то направление, откуда доносился шум схватки. Он был привязан к существованию только нитью своей огромной ненависти к брату; однако в этой ненависти содержались для него все чудо, вся сладость и все радостное восхищение жизни – этого было достаточно.

Зеркальное отображение этой ненависти в душе Хасьярла было в тот момент достаточно сильным, чтобы полностью подчинить себе все инстинкты и весь голод его здорового тела, все замыслы и образы в его потрескивающих мыслях. Он увидел первый удар схватки, увидел, что носилки Гваэя остались без охраны, а потом, словно перед его глазами полностью встала выигрышная шахматная комбинация, которая загипнотизировала его, сделал свой ход без дальнейших раздумий.

Обойдя место схватки широким полукругом и передвигаясь среди теней быстро, как хорек, он поднялся на три ступеньки у стены и направился прямо к носилкам.

В его мозгу не было ни одной мысли, лишь какие-то туманные, искаженные образы, словно увиденные с большого расстояния, – один из них был образом самого Хасьярла, маленького мальчика, ковыляющего ночью вдоль стены к колыбели Гваэя, чтобы оцарапать того иголкой.

Хасьярл даже не удостоил взглядом рабов-бегунов, а их мозги были настолько рудиментарными, что сомнительно, увидели ли они принца вообще или, по крайней мере, осознали ли, что они его увидели.

Стоя между двумя рабами, Хасьярл нетерпеливо наклонился и с любопытством оглядел своего брата. Ноздри сузились, почувствовав смрад, а рот сжался сильнейшей судорогой, но тем не менее продолжал улыбаться.

Хасьярл вытащил из ножен широкий кинжал вороненой стали и занес его над лицом брата, которое было настолько обезображено болезнями, что его уже практически нельзя было назвать таковым. На отточенных краях кинжала были небольшие зазубрины, направленные в противоположную от острия сторону.

Звон мечей внизу достиг одной из своих кульминаций, но Хасьярл этого не заметил.

Он тихо сказал:

– Открой глаза, брат. Я хочу, чтобы ты заговорил – один раз, прежде чем я убью тебя.

Ответа Гваэя не последовало – ни движения, ни шепота, ни даже булькающей отрыжки.

– Ну хорошо, – грубо сказал Хасьярл, – тогда умри с чопорно сжатым ртом. – И опустил кинжал.

Кинжал резко остановился в волоске от скулы Гваэя, и мускулы направляющей его руки Хасьярла пронзила острая парализующая боль от полученного толчка.

Теперь Гваэй открыл глаза. Зрелище это было не из приятных, поскольку в глазницах не было ничего, кроме зеленого гноя.

Хасьярл немедленно закрыл свои глаза, но продолжал подглядывать сквозь отверстия в веках.

Потом он услышал над ухом голос Гваэя, похожий на звон комара:

– Ты кое-что упустил из виду, дорогой братец. Ты выбрал не то оружие. После сожжения нашего отца ты поклялся мне, что моя жизнь будет для тебя священной – если ты не раздавишь меня насмерть. «Пока я не выдавлю ее из тебя», – сказал ты. Боги слышат только наши слова, брат, а не наши намерения. Если бы ты подошел ко мне, таща с собой каменную глыбу, как потешный гном, каким ты и являешься в действительности, ты мог бы добиться своей цели.

– Тогда я раздавлю тебя! – отпарировал разъяренный Хасьярл, ближе придвигая лицо и почти крича. – Да! И я буду сидеть рядом и слушать, как трещат твои кости – те, которые у тебя остались! Ты такой же болван, как и я, Гваэй, потому что ты тоже после похорон нашего отца пообещал не убивать меня. Да! И ты еще больший болван, чем я, потому что ты только что выболтал мне свой маленький секрет – то, как я могу убить тебя.

– Я поклялся не убивать тебя заклинаниями, или сталью, или ядом, или своей рукой, – ответил звонкий комариный голос Гваэя – В отличие от тебя я абсолютно ничего не сказал о раздавливании.

Хасьярл почувствовал странное покалывание во всем теле, а его ноздри наполнились едким запахом, похожим на запах озона, смешавшимся со смрадом разложения.

Внезапно ладони Гваэя высунулись из-под роскошного покрывала. Плоть сползала с костей пальцев, которые торчали вертикально вверх в призывном жесте.

Хасьярл чуть было не отскочил назад, но сдержался. Лучше умереть, сказал он себе, чем бежать в страхе перед своим братом. Он почувствовал вокруг себя скопление мощных сил.

Послышался приглушенный скребущий звук, а потом странные, слабо похрустывающие снежинки начали падать на покрывало и на шею Хасьярла… редкие снежинки из светлого зернистого вещества… крупинки известкового раствора…

– Да, ты раздавишь меня, дорогой братец, – спокойно признался Гваэй. – Но если ты хочешь знать, как именно ты меня раздавишь, припомни мои ничтожные специфические способности… или же посмотри вверх!!!

Хасьярл повернул голову, и огромная черная базальтовая плита размером с носилки рухнула вниз, и тот единственный момент жизни, что еще оставался у Хасьярла, был потрачен на то, чтобы услышать слова Гваэя:

– Ты ошибся, снова ошибся, мой друг.

* * *

Услышав грохот, Фафхрд остановил удар меча на полпути, и Мышелов чуть было не проколол северянина своей отрепетированной защитой. Они опустили клинки и, как и все остальные в центре Зала Призраков, всмотрелись в темноту.

Там, где раньше стоял паланкин, была теперь только толстая базальтовая плита с пятнами засохшего известкового раствора, и из-под нее торчали шесты носилок; а наверху, в потолке, зияла прямоугольная белая дыра. Мышелов подумал: «Такую большую штуку гораздо труднее сдвинуть мыслями, чем шашку или чашу, однако это то же самое черное вещество».

Фафхрд подумал: «Почему не упал весь потолок? Вот что странно».

Возможно, самым удивительным в этот момент были четыре раба-бегуна, которые все еще стояли по углам носилок, с устремленными вперед глазами и со сцепленными на груди пальцами, хотя падающая плита пролетела в каких-нибудь дюймах от них.

Потом некоторые из Хасьярловых оруженосцев и волшебников, видевшие, как их властитель пробрался к носилкам, поспешили к плите, но отпрянули, увидев, как плотно она прилегает к полу, и заметив вытекающий из-под нее тоненький ручеек крови. Их разум дрогнул при мысли о братьях, которые ненавидели друг друга так страстно и тела которых были теперь слиты в непристойном взаимопроникающем и смешивающем объятии.

А в это время Ививис подбежала к Мышелову, а Фриска – к Фафхрду, чтобы перевязать их раны; девушки были очень удивлены, а возможно, даже чуть-чуть раздражены, когда узнали, что никаких ран нет. Кевисса и Брилла тоже вышли из укрытия, и Фафхрд, обнимая одной рукой Фриску, протянул другую, испачканную красным вином, и мягко обвил ею талию Кевиссы, дружески улыбаясь девушке.

Потом снова прозвучал могучий приглушенный удар гонга, и два столба белого пламени на мгновение взметнулись к потолку по обе стороны от Флиндаха. В их свете стало видно, что вслед за ним по узкому коридору вошло множество людей, которые теперь стояли вокруг него: надежные охранники из рот Главной Башни, с оружием наготове, а также некоторые из личных волшебников Флиндаха.

Когда столбы пламени быстро опустились, Флиндах повелительно поднял руку и заговорил звучным голосом:

– Звезды, которые нельзя обманывать, предсказали судьбу владыки Квармалла. Все вы слышали, что эти двое, – он указал на раздробленные носилки, – объявили себя владыками Квармалла. Так что звезды удовлетворены вдвойне. И боги, которые слышат все наши слова, вплоть до каждого тишайшего шепота, и по ним определяют нам судьбу, – эти боги довольны. Остается только, чтобы я назвал вам следующего владыку Квармалла. – Он указал на Кевиссу и проговорил: – Следующий через одного владыка Квармалла спит и растет в чреве этой женщины, жены Квармаля, так недавно почтенного сожжением, погребальными жертвами и похоронными обрядами.

Кевисса отпрянула, и ее синие глаза расширились. Потом ее лицо засияло.

Флиндах продолжал:

– Мне все еще остается назвать вам следующего владыку Квармалла, который будет наставником ребенка королевы Кевиссы, пока тот не достигнет зрелости, став совершенным королем и всеведущим волшебником, при котором наше подземное королевство будет отличаться постоянным внутренним покоем и простирающимся за его пределы процветанием.

С этими словами Флиндах завел руку за левое плечо. Всем показалось, что он собирается натянуть на голову, лоб и изуродованные пятном и бородавками щеки Капюшон Смерти, чтобы его речь стала еще более торжественной. Но вместо этого он схватил себя за короткие волосы на затылке и подтянул их вверх и вперед, и вместе с ними поднялся весь его скальп, а потом, по мере того как он опускал руку вниз и вбок, вместе со скальпом слезла и кожа его лица, и под ней открылось слегка блестящее от пота, не имеющее никаких изъянов лицо – выступающий нос и полные, подвижные, улыбающиеся губы Квармаля; ужасные, кроваво-красные с белым глаза мягко глядели на всех присутствующих.

– Я был вынужден ненадолго посетить преддверие ада, – объяснил он с торжественной, однако неподдельной отцовской фамильярностью, – пока другие были вместо меня владыками Квармалла и пока звезды посылали вниз свои стрелы. Это было лучшее, что я мог сделать, хотя при этом я потерял двух своих сыновей. Только так могла наша земля быть спасена от опустошительной междоусобной войны. – Он поднял для всеобщего обозрения обмякшую маску с пустыми, окаймленными ресницами отверстиями для глаз, пурпурным пятном на левой щеке и треугольником бородавок на правой и сказал: – А теперь я прошу вас всех почтить великого и могущественного Флиндаха, самого верного Мастера Магов, который когда-либо был у короля и который одолжил мне свое лицо для этой необходимой военной хитрости и свое тело для сожжения вместо моего; восковая маска, изображающая мое лицо, закрывала переднюю часть его бедной головы, которая принесла мне в жертву все.

Торжественно руководя своими собственными огненными похоронами, я отдавал дань уважения только Флиндаху. Для него были сожжены мои женщины. Вот это его лицо, сохраненное моим собственным искусным свежеванием и быстрым дублением, будет вечно висеть на почетном месте в наших залах, пока дух Флиндаха будет держать для меня мое место в Темном Мире по ту сторону звезд.

Прежде чем в толпе могли начаться аплодисменты или крики одобрения – что произошло бы не сразу, поскольку все были крайне изумлены, – Фафхрд воскликнул:

– О хитроумнейший король, я чту тебя и твое дитя столь высоко, а также королеву, которая носит его во чреве, что я буду охранять ее каждую минуту, не отходя ни на шаг, пока я и вот этот мой маленький приятель не окажемся далеко за стенами Квармалла – скажем, в миле от него – вместе с лошадьми, которые повезут нас, и с сокровищами, которые были обещаны нам двумя покойными королями.

И он, как и Квармаль, сделал жест в сторону раздавленных носилок.

Мышелов собирался было бросить Квармалю несколько тонко запугивающих замечаний о своем собственном волшебном мастерстве и об испепелении Гваэевых одиннадцати волшебников. Но теперь он решил, что слова Фафхрда были достаточными и хорошо сказанными – если не считать оскорбительного замечания в его, Мышелова, адрес, – и он промолчал.

Кевисса начала было вытягивать свою руку из руки Фафхрда, но тот совсем чуть-чуть усилил хватку, и она понимающе посмотрела на него. И действительно, она звонко обратилась к Квармалю:

– О господин мой муж, этот человек спас жизнь мою и твоего сына от злодеев Хасьярла в кладовой Главной Башни. Я доверяю ему.

Брилла, вытирающий рукавом сорочки радостные слезы со своих глаз, поддержал ее:

– Мой дражайший повелитель, она говорит чистейшую правду, чистую, как новорожденное дитя или новобрачная.

Квармаль чуть приподнял руку, упрекающе, словно подобные слова были излишними и немного не к месту, и, тонко улыбаясь Фафхрду и Мышелову, сказал:

– Все будет так, как ты сказал. Меня нельзя назвать скупым или непроницательным. Знайте, что это была не совсем случайность, что мои покойные сыновья втайне друг от друга наняли вас, двух друзей – которые тоже ничего не знали друг о друге, – себе в защитники. Знайте также, что мне кое-что известно о любопытстве Нингобля Семиокого или о заклятиях Шильбы Безглазоликого. У нас, волшебников-гроссмейстеров, есть… но продолжать эту речь значило бы лишь разжигать любопытство богов, оповещать троллей и привлекать внимание беспокойной голодной Судьбы. Хорошего понемногу.

Глядя в суженные глаза Квармаля, Мышелов почувствовал, что радуется тому, что не стал лишний раз хвастаться; и даже Фафхрд слегка вздрогнул.

* * *

Фафхрд щелкнул кнутом над четверкой лошадей, чтобы заставить их быстрее протащить доверху нагруженный фургон по черному, покрытому липкой грязью участку дороги, отмеченному глубокими колеями от тележных колес и следами бычьих копыт и удаленному от Квармалла на милю. Фриска и Ививис, сидящие рядом с северянином, обернулись, чтобы как можно дольше помахать на прощание Кевиссе и евнуху Брилле, которые стояли у края дороги с четырьмя бесстрастными стражниками из Квармалла, в чьи руки они теперь были переданы.

Серый Мышелов, растянувшийся на животе поверх груза, тоже махал, но только левой рукой – в правой он держал взведенный арбалет, а его глаза обшаривали деревья в поисках засады.

Однако на самом деле он не очень опасался. Он думал, что Квармаль вряд ли будет склонен применять какие-то штучки против такого испытанного воина и волшебника, как он, Мышелов, и против Фафхрда тоже, конечно. За последние несколько часов старый владыка показал себя как нельзя более гостеприимным хозяином – он потчевал друзей редкими винами и нагрузил их богатыми подарками, которые превосходили то, о чем просили приятели, и то, что Мышелов стащил заранее; и даже предложил им других девушек в добавление к Ививис и Фриске – любезный дар, который Фафхрду и Мышелову, не без тайного сожаления, пришлось отвергнуть после того, как они заметили свирепые взгляды обеих вышеупомянутых дам. Два или три раза улыбка Квармаля становилась слишком по-тигриному дружелюбной, но в таких случаях Фафхрд чуть ближе придвигался к Кевиссе, подчеркивая ту слабую, но неумолимую хватку, которой он сжимал ее талию, чтобы напомнить старому властелину, что она и тот принц, которого она носила в чреве, были заложниками их с Мышеловом безопасности.

Расквашенная дорога свернула и начала немного подниматься вверх, и над вершинами деревьев показались башни Квармалла. Взгляд Мышелова переместился на них; он задумчиво изучал кружево шпилей, гадая, увидит ли он их еще раз. Внезапно его охватило желание немедленно вернуться в Квармалл – да, соскользнуть с поклажи назад и бежать туда. Что во внешнем мире было хоть вполовину таким прекрасным, как чудеса этого подземного королевства? Его лабиринты тоннелей со стенами, расписанными фресками, тоннелей, в которых человек мог проблуждать всю свою жизнь… его погребальные восторги… даже зло там было прекрасным… его восхитительная, бесконечно изменчивая чернота… его гонимый скрытыми вентиляторами воздух… Да, предположим, что вот как раз сейчас он бесшумно спрыгнет…

На самой высокий башне что-то вспыхнуло, мелькнула сверкающая искорка. Мышелова словно ужалило, он разжал руки и соскользнул назад с поклажи. Но как раз в это мгновение дорога повернула и стала твердой и деревья поднялись выше, закрыв башню, и Мышелов пришел в себя, снова ухватился за повозку, прежде чем его ноги успели коснуться земли, и повис там; колеса весело стучали, а Мышелов обливался холодным потом.

Потом фургон остановился, и Мышелов соскочил наземь, три раза глубоко вдохнул воздух, а потом поспешил вперед, туда, где Фафхрд, который тоже успел слезть, возился с упряжью и постромками.

– Скорее вскакивай на повозку, Фафхрд, и подхлестни лошадей! – закричал он. – Этот Квармаль – более хитрый колдун, чем я думал. Я боюсь, что если мы потеряем время по дороге, то наша свобода и наши души окажутся в опасности!

– Это ты говоришь мне? – парировал Фафхрд. – Дорога постоянно вьется, и на ней еще будут участки с жидкой грязью. Доверять скорости повозки? Пф! Мы распряжем всех четырех лошадей, возьмем только самые необходимые припасы и самые маленькие и дорогие подарки, а потом проскачем галопом через болота по прямой, прочь от Квармалла. Таким образом, мы должны уклониться от засады и обогнать погоню. Фриска, Ививис! Быстро, вперед!

Примечания

1

Вполголоса (ит.).

2

Во-первых (лат.).

3

Во-вторых (лат.).

4

Государственный переворот (фр.).

5

Тир – древний финикийский город, расположенный на Средиземном море, имел две гавани: на юге – египетскую, на севере – сидонскую.

6

Мидгард – в скандинавской мифологии обитаемая человеком часть мира.

7

Салмакида – в греческих легендах нимфа источника, без взаимности влюбившаяся в Гермафродита, отчего боги объединили их в одно существо.

8

Пан – в греческой мифологии божество стад, лесов и полей, способное вселять в людей беспричинный ужас (отсюда выражение «панический страх»).

9

Муспелльхейм – в скандинавской мифологии огненная страна, существовавшая еще до начала творения.

10

В скандинавской мифологии Один – верховный бог, которому, среди прочих, служили два ворона – Хугин и Мунин.

11

Мимир – в скандинавской мифологии великан, хозяин источника мудрости, которому Один отдал один глаз за мудрость, содержащуюся в источнике.

12

Диотима – согласно Платону, жрица, которая должна была искупить грехи афинян во время чумы 429 г. до н. э. Сократ заимствовал у Д. определение любви как стремление к прекрасному.

13

Ариман (Ахриман) – в иранской мифологии верховное божество зла.

14

Локи – в скандинавской мифологии бог, отличавшийся насмешливым и коварным характером.

15

Собачьи Головы (греч. Киноскефалы) – два холма в Фессалии, где в 197 г. до н. э. римляне победили Филиппа V.

16

Ксенофонт Афинский (430–355 до н. э.) – историк и писатель, принявший участие в походе против Артаксеркса и после поражения возглавивший отступление греческих наемников.

17

Фёнрир – в скандинавской мифологии гигантский чудовищный волк.

18

Ормузд (Ахурамазда) – в иранской мифологии верховное божество, антипод Аримана.

19

Нифльхейм – в скандинавской мифологии царство мертвых.

20

Фрейя – в скандинавской мифологии богиня плодородия, любви и красоты.

21

Идунн – в скандинавской мифологии богиня, обладательница волшебных «молодильных» яблок.

22

Ракотис – бедный квартал древней Александрии.

23

Регин – в скандинавской мифологии сказочный колдун-кузнец, брат дракона.

24

Иератическое письмо – разновидность древнеегипетского письма (скоропись), возникшая из иероглифов. Демотическое письмо – упрощенная форма предыдущего.

25

Здесь и далее стихи в переводе С. Троицкого.

Content

Фриц Лейбер
Мечи против колдовства. Сага о Фафхрде и Сером Мышелове. Книга 1

Мечи и черная магия

Краткое содержание

1 Вступление

2 Снежные женщины

3 Грааль скверны

4 Радушие по-ланкмарски

Мечи против смерти

Краткое содержание

1 Круговое заклятие

2 Драгоценности в лесу

3 Дом вора

4 Черный берег

5 Воющая башня

6 Затонувшая земля

7 Семь черных жрецов

8 Когти из тьмы

9 Цена забвения

10 Склад странных услад

Мечи в тумане

Краткое содержание

1 Облако злобы

2 Глухая пора в Ланкмаре

3 Любовь их, стихия морская

4 Без морского царя

5 Не в ту сторону

6 Гамбит адепта

Мечи против колдовства

1 Шатер колдуньи

2 Звездная пристань

3 Два лучших вора Ланкмара

4 Властители Квармалла

Примечания