Елизавета Мусатова

Время красивых людей

Предисловие

В открывающих титрах кино обычно пишут, что все события вымышлены и любое совпадение с реальностью случайно. “Время красивых людей” происходит в вымышленном близком будущем. От стадии черновика до выхода романа в печать для многих людей оно превратилось в страшное настоящее.

Наверное, последнее дело для автора – объяснять, что он хотел сказать в своей книге. Но мне важно написать несколько слов перед тем, как выпустить текст к читателю.

Есть большая история и есть люди, с которыми она случается. Я – не эксперт в большой истории. Этот роман – не про политический строй или устройство военных переворотов. Не стоит искать в нем доскональной достоверности. Он про то, что мне хорошо знакомо: про людей и их истории.

Я – практикующий психотерапевт. Ко мне приходят люди со своей болью, горем, бессилием и надеждой. Они ищут смысл и в процессе поиска соприкасаются друг с другом и вскрывают что-то тайное, становятся другому раной или исцелением, стеной или свободой.

Мне бы хотелось, чтобы выдуманный полыхающий мир стал не поводом для споров, а возможностью обратиться к собственной частной внутренней войне, которая жива во многих из нас. И, может быть, увидеть в историях несуществующих людей свой ответ на вопрос: когда все горит, что мне делать в этом времени?

Елизавета Мусатова,

январь 2022

Глава 1

Вешали геев.

Широкая улица Кнеза Милоша превратилась в человеческую запруду. Перекрестки перегородили железными заграждениями и автомобилями с разноцветными коронками городских таксопарков. У здания Парламента гудела, точно улей, протестная толпа. Кто-то уже расписывал из баллончика косыми слоганами стену изящного умытого здания. Шипела краска, плыл над головами едкий запах. То и дело кто-то выкрикивал слоган, и толпа подхватывала, орала в тысячу медных глоток.

Орала, но стояла на месте. По ту сторону заграждений стояли ряды жандармов в защитных шлемах и бронежилетах. Как холодной неэластичной мышце нужна растяжка для разогрева, чтобы прийти в кондицию для нагрузки, так и толпе нужно было прогреться чем-то, чтобы резиновые дубинки и слезоточивый газ перестали быть весомым аргументом, чтобы масса заревела, полыхнула безудержным балканским пламенем и рванула на штурм.

Кто-то успел отбежать в пекарню вниз по улице и спешно возвращался к своим, на ходу разворачивая бумажный промасленный пакет и откусывая от горячего бурека. Обертку человек выбросил тут же, на тротуар. Ее подхватил летний ветер и понес дальше, мимо толпы, мимо заграждений, мимо притихших парадных витрин магазинов одежды и бюро путешествий, к нарядной точно пирожное Цветочной площади. Ветер принес бумагу к ступеням памятнику писателю и демократу Бориславу Пекичу и прибил к белому камню.

Алиса сама не поняла, когда успела нашарить руку Мики и взять его узкую изящную ладонь в свою. Перевела взгляд с толпы на него. На тонкий профиль и густые темные ресницы. Мика дрожал.

А человек из пекарни вместо того, чтобы бочком ввинтиться в толпу, перешел на другую сторону дороги, сел на тротуар, снова откусил и принялся неторопливо жевать. Повернул голову вбок. Хмыкнул, когда увидел, что сидит у широкого окна, за которым внутри на подоконнике стояли радужные флажки, пирамида сувенирных кружек с радужной же символикой и лежали аккуратные стопки буклетов с заголовком «Белградский парад гордости». Человек затолкал пальцами в рот остатки бурека, отер руку о карман собственной куртки, уцепился за подоконник, подтянулся и прижал лицо к стеклу. В глубине помещения разглядел нескольких человек в углу. Выругался. Обернулся к толпе.

– Эй! – замахал рукой.

На крик обернулся рослый мужик в куртке военного кроя. За ним второй, коренастый и с бритым затылком. Бранное слово понеслось по рядам. Люди словно впервые увидели, что стоят напротив окна с радужными флагами. Зашумели громче.

В витрину полетел первый камень. Прыснуло битой стекло.

Толпа завибрировала, зашевелилась.

В витрину потекли люди.

Полетели на пол кружки, закружились на ветру буклеты.

Трое молодых ребят и две девушки, которые прятались в дальнем углу, закрывали руками головы от толпы. Один попробовал прорваться к выходу, но его взяли в клещи и передали по рукам обратно, как будто мяч в детской игре. С криками и хохотом толпа отвешивала тычки, дергала за одежду. Хрустело под подошвами стекло. Кто-то сорвал со стены большой разноцветный флаг, поднял над головой.

– Сжечь! – крикнул кто-то с улицы.

Толпа одобрительно заревела. Никто не понял толком, что или кого предлагали сжечь, но предложение всем пришлось по душе. «Сжечь!» – гаркнула полная женщина в футболке с гербом Сербии прямо над головой заложников.

Одна из девушек, со спутанными длинными волосами, потекшей тушью и разбитой губой, которая прикрывалась руками и повторяла «пожалуйста, пожалуйста», вскинула голову и диким взглядом посмотрела на женщину. Та смутилась от взгляда, отвела глаза в сторону. Точно по воздуху, ее смущение передалось стоявшим рядом мужчинам. Они попритихли.

– Гоните их, – мрачно сказал тот, что в военной куртке.

Ребят вздернули на ноги. Толпа не сразу, но расступилась, чтобы по узкому коридору дать им выйти на улицу. В спину летели тычки и оскорбления.

А кто-то уже скручивал из флага чучело и малевал приговор на обратной стороне таблички с входной двери. Табличку повесили чучелу на шею. Пустили по рукам на улицу. Кто-то уже щелкал колесиком зажигалки, но шальной весенний ветер не давал пламени разгореться.

– А ну, пусти.

Мужчина в военной куртке локтями протолкал дорогу к фонарному столбу и вокруг него образовалось пустое пространство.

– Неси сюда!

Под свист и улюлюканье мужчина сбросил куртку, а затем расстегнул пряжку ремня и одним движением вытянул его из шлевок. Вскинул руку с ремнем над головой. «Ууу!» – отозвалась одобрительно толпа.

Ремень обернули вокруг шеи чучела, а затем приладили мужчине за спиной на манер рюкзака. Тот потер руки и на удивление ловко начал карабкаться вверх по столбу.

– Вешай! – крикнул кто-то.

– Ууу!

Когда тряпичное тело повисло и закачалось, чистый женский голос затянул молитву. К нему присоединялись другие голоса, мужские и женские.

Вдалеке что-то рвануло. От звука взрыва толпа окончательно пробудилась. Повернулась к заграждениям у Парламента и пошла прямо на ряды жандармов.

Рвануло еще раз. И еще, с разных сторон.

К звукам толпы добавилось нарастающее механическое дребезжание. Его Алиса знала хорошо и распознать могла задолго до того, как увидит.

Танки.

– Пошли!

Мика моргнул.

– Пошли, ну!

Развернулась и увидела, что на другом конце перегороженной улицы колышется и плывет на них другая толпа. Уже не разношерстные протестующие, а люди в одинаковых банданах поверх ртов, в черных куртках и камуфляжных штанах. В другую сторону было не пройти, оттуда уже неслись звуки ударов дубинками.

Алиса рванула Мику за руку. Они прижались к стене на опустевшей стороне улицы и быстро пошли вдоль нее: Алиса впереди, Мика за ней, все еще ведомый за руку. Главное, не смотреть в глаза. Успеть бы до первого поворота, который сразу за ограждениями.

Успели. Но за поворотом на них шли еще одни, на этот раз, в униформе, и было не понять: это подкрепление жандармам или поддержка протестующим. А еще за ограждениями суетились люди. Обычные, гражданские. Кто-то пытался забежать в супермаркет, кто-то по-детски забрался с ногами на лавочку у маленького фонтана, чтобы не затоптали, кто-то жался к стене.

Алиса пошла вперед, навстречу людям в униформе, обтекая людей у стен. Следующий поворот.

Снова рванул снаряд, на этот раз совсем близко. Потянулся дым, за ним запах. Задребезжали стекла в окнах.

Алиса почувствовала, что Мика вывинчивает руку из ее пальцев, словно пробку штопором из горлышка бутылки. Пришлось остановиться. Обернулась.

– Ты чего?

– Я домой.

Взгляд у Мики был стеклянный.

– Какое «домой», не дури.

– Домой, – упрямо повторил он.

«Да у него шок».

Людей становилось больше. Слева на улицу въехал первый танк.

Алиса одной рукой перехватила Мику за запястье, а когда он дернулся и снова попытался вывернуть кисть, с размаху залепила пощечину. Мика часто заморгал, затряс головой. Алиса притянула его поближе за руку, а вторую ладонь положила ему на плечо. Посмотрела в глаза, которые перестали быть стеклянными, а стали живыми и очень испуганными.

– Мы обязательно пойдем домой, – сказала Алиса. – Но сначала выберемся отсюда.

Громили Парламент. Если у толпы получится, дальше двинут к зданию генштаба, к МИДу, к филиалам МВД. Нужно в боковые улицы, и по ним подальше от центра, а там уже можно отдышаться и решить, как дальше.

Мика снова дернул рукой. Испуг в глазах превратился в обиду, но времени разбираться не было. Алиса открыла рот. Сказать ничего не успела. Жахнуло из дула танка. Раздался громкий визг. Люди бросились врассыпную. Побежали Алиса с Микой.

За их спинами начиналась гражданская война.

Глава 2

На занятиях Алиса была похожа на неловкого кузнечика: ноги согнуты в коленях, локти торчат, шаг неровно подпрыгивает. Не было в ней ничего от ленивой грации инструкторов школы танго, с которой те элегантно вытягивали ноги, подавались грудью к партнеру и скользили по полу, не отрывая ступни от паркета. «Расправь колено, – говорили ей. – Отпусти локти. Расслабься. Будь свободной. Покажи себя». Переспрашивали: «Ты понимаешь? Повторить по-английски?» Алиса качала головой – на сербском она заговорила в первые же полгода после того, как сошла по трапу со спецборта, и дело было не в языке. Если занятие вел Мика, он подходил к ней и раз за разом повторял: «Смотри на мои ноги. Повторяй за мной». Алиса горбилась и приседала.

После урока по вторникам и воскресеньям в школе шли милонги – танцевальные вечера, на которых многорукая и многоногая толпа двигалась и дышала в едином ритме, укутанная полумраком и подкрашенная алым от кокетливых светильников в виде корсетов. Алиса никогда не оставалась, но иногда задерживалась у окна студии и смотрела, как послушные упругие тела делают красиво. Ей хотелось запустить в окно камнем.

Она возвращалась на следующий урок, огрызалась на партнеров на непонятном им русском и хмурилась на инструкторов, которые бессовестно врали, что танго открыто для всех, как открыты для всех свобода и любовь, что все тела умеют танцевать, как умеют дышать в этом мире аутентичных и искренних человеческих связей. Из этой бочки с ложью Алиса регулярно черпала только две вещи: смирение и унижение.

Сейчас полусогнутые колени, на которые жаловались инструктора, давали скорость и маневренность. Ее тело впервые за долгое время знало, что делать. Оно могло лавировать в толпе, бросаться в сторону от опасности и очень быстро бежать. Именно сейчас, а не в танцевальном зале, оно впервые за долгое время двигалось как дышало.

Едва ли два часа назад, утром, Алиса собиралась. Упаковала в рюкзак бутылку воды, шоколадный батончик и новые танцевальные кроссовки. Блокнот, который так и не отвыкла носить с собой. Надела свое единственное украшение: золотую цепочку с подвеской – пара колец, кулон. Сняла. Потрогала подушечками пальцев и надела обратно. Вышла заранее, чтобы пойти пешком, нарочно медленно. Вслух бы она не призналась, но домашние задания от инструкторов делала исправно: следила за шагом при ходьбе, представляла, что вес тела уходит в бедра, включала в наушниках музыку и старалась, чтобы каждый шаг приходился на бит. Злилась, спотыкалась, начинала заново.

Музыка в наушниках прервалась, когда она спускалась по лестнице.

Мика (танго): «Ты где? Я в школе».

Алиса остановилась, набрала: «Скоро буду». Рядом с сообщением замигали три точки: отправляется. Пока отправлялось, почему-то долго, телефон снова тренькнул:

Мика (танго): «Не приходи. Что-то происходит. Напишу позже».

Алиса выдернула наушники из гнезда и затолкала в карман. Торопливо набила еще раз: «Я скоро», нажала на кнопку с изображением бумажного самолетика. «Отправляется», – опять сообщил телефон. Палочки сотовой связи мигнули и перечеркнулись крестиком. «Сообщение не может быть доставлено. Попробовать еще раз?»

Заныли колени. Врач говорил, что будут ныть на погоду, но у ее суставов по этому поводу было свое мнение: они ныли, когда в воздухе разливалась опасность. Не подводили ни в Цхинвале, ни в Египте, ни в Сирии. Алиса перехватила рюкзак поудобнее и побежала.

С Микой они столкнулись у широкой наружной лестницы, которая вела на второй этаж. Идти до студии было минут тридцать медленным шагом, а если бежать, то и вовсе десять. Этого времени хватило, чтобы понять: Мика прав. Что-то происходило. Уже подтягивалась с разных сторон основная толпа, и то тут, то там мелькали стайки крепких молодых людей с бритыми затылками. Проезжали жандармские машины с включенными мигалками. По соседней улице тянулась вереница машин с коронками таксопарков, и водители сердито гудели. Как будто все протестные движения последних трех лет – забастовка таксистов, протесты против результатов президентских выборов, митинги против чрезвычайного положения и комендантского часа во время эпидемии коронавируса, – сейчас повторно проигрывались, только одновременно.

Колени не врали.

Алиса залетела в арку, которая вела в крошечный заасфальтированный дворик с лестницей, и впечаталась с размаху в чье-то тело грудь в грудь. У обоих воздух выбился из легких с негромким «х-ха». Сначала они оттолкнулись друг от друга, как два магнита с одинаковыми полюсами, а потом Алиса схватила Мику за плечи так, что костяшки пальцев побелели. Отметила расплывшиеся зрачки и красные пятна на скулах.

– Ты что тут делаешь? Я же сказал, не приходи.

Он повел плечами, как будто пытался сбросить ее руки, но Алиса держала крепко.

– Ты прав, там нехорошо. Пойдем отсюда. Я нас выведу.

– Я не уйду. В студии никого нет, нужно остаться и постеречь.

В студию Мика всегда раньше всех приходил и позже всех уходил. Проводил в ней выходные, даже если занятий и репетиций не было. Алиса бы не удивилась, если бы узнала, что спит он там же, на широком красном диване в углу.

– Пусти, дверь запру.

На ночь дворик запирался на тяжелую металлическую дверь. Мика все-таки вывернулся и пошел было мимо Алисы, на ходу нашаривая в кармане ключи. Может быть, Мика прав. Может быть, они просто смогут здесь пересидеть. Разделят пополам батончик из ее рюкзака и придвинут кулер поближе к дивану. Может быть, поделят наушники и послушают музыку с его телефона. Может быть, даже потанцуют.

Или их лучший шанс – успеть перебежать через дорогу, нырнуть во двор соседнего ресторана, который заканчивался кирпичной стеной, перебраться через нее и уходить из центра так быстро, как получится.

С улицы доносились возмущенные теноры автомобильных сигналов и звуки футбольных дудок. К ним добавился далекий звук бьющегося стекла. Где-то запричитала сигнализация. Алиса вздрогнула. Опытное тело знало, что пересидеть не получится, потому что по городу уже плывут зловещие стайки и сливаются сейчас в одно безликое, расползающееся по городу существо о ста щупальцах, и этим щупальцам ничего не стоит забраться в любой дом сквозь любую дверь.

Она догнала Мику почти у ворот, когда он все еще возился с ключами. Перехватила руку, стиснула запястье поверх манжета пестрой рубашки. Хотела сказать ему про щупальца и про кирпичную стену, сказать, что ему просто нужно дать ей час времени, и за час она что-нибудь придумает – всегда придумывала! – но Мика попытался вывернуть запястье, а когда Алиса не пустила, дернул сильнее. Ключи выпали. Они одновременно наклонились, чтобы их поднять, а когда поднимались, оба увидели через дорогу троих в черном.

Мика замер.

Трое не двигались.

Алиса схватила его за руку и дернула к лестнице на секунду быстрее, чем рванули к ним трое.

Ступеньки гудели под ногами. На последней Мика зацепился носком кроссовки и чуть не полетел вперед, Алиса едва успела его подхватить. Толкнул плечом входную дверь, придержал, впуская Алису. Внутри она привалилась к двери спиной, пока он дрожащими пальцами закрывал на ключ.

– Вниз.

Внизу был второй зал и подсобка с запасной мебелью, реквизитом для выступлений и рекламными растяжками. Рядом – пожарный выход. Попасть туда можно было через вторую дверь, вдоль по узкому коридору с вешалками и стульями, на которых едва рассаживались перед занятиями танцоры, чтобы переобуться в лакированную кожу и каблуки, вниз по лестнице.

Пока Мика открывал вторую дверь, ступеньки снова загудели под тяжелыми ботинками. Входная дверь не задержала бы этих троих надолго. Большие стеклянные окна можно разбить даже не камнем, а просто локтем, если куртка толстая.

Ключ провернулся.

Когда Мика закрывал замок с другой стороны, донесся звон бьющегося стекла.

По узкой лестнице вниз бежали, едва не толкаясь локтями. Выход. Не заперто.

– Стой.

Алиса первая приоткрыла дверь на узкую щелку и прищурилась, чтобы разглядеть, что творилось на улице.

– Вроде чисто. Пойдем.

Мика замешкался на пороге.

Алиса знала, почему люди мешкают на пороге. В минуту опасности срабатывают два инстинкта. Один кричит, что теперь каждый сам за себя в спасении своего тела. Второй шепчет, что спасать нужно то, без чего тело не нужно и выживать смысла нет. Ребенка. Кота. Любовное письмо. Прабабушкину мельхиоровую ложку. Спасти, пусть даже судьба дышит в затылок как дуло.

Колени кольнули. Алиса начала закипать. Оставить его тут, плюнуть на упрямого мальчика, которому разноцветные абажуры, плюшевый диван и зеркальные стены дороже собственной безопасности. Чистенького, вечно вежливого, улыбчивого мальчика, танцующего как дышащего под восхищенные взгляды женщин, которые хотели быть с ним, и мужчин, которые хотели быть им. Мальчика, не знающего, что бывает, когда вламываются в его дом. Не получавшего автоматного ствола в живот. Не смотревшего на руки в грубых черных перчатках и не молившегося на то, чтобы указательные пальцы этих рук оставили в покое спусковые крючки. Мальчика, который сам-то оружие в руках если и держал, так, наверное, пластмассовый пистолетик в детстве.

Зато Мика умел держать в руках ее. Получилось, правда, только однажды. Он подошел к Алисе, неловко топчущейся в паре с таким же неловким и вдобавок грузным пожилым адвокатом, который трижды оттоптал ей ноги загнутыми пустыми носами вышедших пятнадцать лет назад из моды туфель и даже не чувствовал, что причиняет боль, только прижимал плотнее к своему рыхлому телу, пахнущему резким одеколоном и скорой старостью. «Позвольте», – мягко сказал Мика и забрал Алису из рук адвоката, точно антикварную вазу. Бережно взял ладонь в свою, вторую положил на спину. Не повел, а понес в своих руках по паркету. Несколько шагов. Поворот. Движение, с которым Алиса полчаса не могла совладать, случилось само собой. Когда Мика разомкнул руки и так же аккуратно вернул драгоценный антиквариат неумелому грузчику, ее тело кричало в протесте.

На следующий день Алиса выпила три порции ракии в баре у дома и написала эсэмэску: можно ли ей частный урок?

Сейчас вместо того, чтобы танцевать, они стояли на пороге пожарного выхода. Как ей в голову пришло его тут оставить?

– Смотри на мои ноги, – сказала она. – Повторяй за мной.

И сделала шаг.

Глава 3

Шли по боковым улицам. Если Алиса видела, что людей становится слишком много, находила, куда свернуть. Расчет был простой: двигаться прочь от толпы, чтобы миновать самое пекло и выйти на опустевшую периферию. Найти там укрытие. Расчехлить телефон, узнать, что происходит. Решить, что дальше.

Людей меньше не становилось. Как будто вместо того, чтобы сидеть по домам, им не терпелось высыпать на улицу и увидеть все своими глазами. Алиса привычно лавировала между людьми. Поначалу оборачивалась на Мику, но перестала, когда поняла, что он с точностью повторяет ее путь и умудряется двигаться с этой своей тягучей танцевальной грацией, как будто по залу на милонге скользит. Алиса успокоилась и просто шла вперед: ей было достаточно чувствовать присутствие Мики тоненькими волосками на затылке.

Свернули в узкую улицу, которая шла вниз под наклоном. Алиса ее смутно помнила. Кажется, сейчас они выйдут на перекресток, за ним будет сквер, а дальше можно выбрать из нескольких расходящихся лучами улиц.

Людей стало меньше, и теперь Мика смог поравняться с ней. Алиса хотела было сказать ему про сквер и улицы, чтобы знал заранее, даже голову повернула, но не успела. Мика с силой толкнул ее плечом. Алиса сбилась с шага, чуть не потеряла баланс, но устояла, только шатнулась к дальней кромке тротуара. В улицу круто развернулся автомобиль, который едва помещался на единственной узкой полосе асфальта.

На повороте водитель сбросил скорость, а потом сразу дал по газу. Машина петлянула было, но выровнялась. Понеслась. Запахло паленым. По крыше плясал огонь. Похоже, кто-то облил горючим и поджег или швырнул какой-то ядреной смесью. Мика сам едва отскочил почти из-под колес и прижаться спиной к стене здания.

Водитель ударил по тормозам. Машина завизжала. Алиса успела разглядеть мужчину за рулем: костюм, галстук, очки. Закусил нижнюю губу и смотрел перед собой широко распахнутыми глазами. Успела еще отметить, что номера черные с желтыми цифрами.

В переулок ворвалась толпа. Увидели, что автомобиль сбросил скорость, и заулюлюкали. Водитель попытался дать газу, но что-то пошло не так. Вместо того, чтобы рвануть с места, машина издала печальное «врррум» и заглохла. Еще раз. Еще. Бегущие люди были совсем близко.

«Мика».

Мика так и стоял, вжавшись в стену, и смотрел на горящий автомобиль, в котором водитель пытался отстегнуть ремень безопасности и выбраться. Алиса знала, что убежать он уже не успеет. Но если повезет, успеют они с Микой.

Рванула на ту сторону перед носом машины. Сердце колотилось в ушах. Звуки раздавались как будто издалека: крики, свист, что-то на иностранном языке – французском, что ли? «Дипломатик!». Бой стекла.

Она схватила Мику за руку и рванула бы в сторону, но взгляд зацепился за входную дверь в подъезд. Двери белградских домов, на которые Алиса не уставала ворчать, потому что за три года так и не привыкла к тому, что они открываются и закрываются против всех правил пожарной безопасности и здравого смысла, открывались с улицы внутрь. Алиса навалилась плечом, толкнула Мику, ввалилась сама.

– Вверх!

Побежали вверх по ступенькам. Пролет, еще один, пока Алиса не поняла, что единственный звук в этом подъезде издают их собственные шаги. Никто за ними не гнался. То ли преследователи в запале вообще не разглядели, что на этой улице был кто-то еще рядом с машиной, то ли были слишком заняты французским дипломатом.

Оба тяжело дышали. Мика оперся о стену ладонью и согнулся пополам, чтобы восстановить дыхание. Алиса подошла к нему. Хотела потрогать за плечо, чтобы убедиться, что с ним все хорошо, что он живой и целый, но вместо этого сама облокотилась о ближайшую твердую поверхность и шумно выдохнула.

Поверхность поплыла. Оказалось, что не стена, а дверь. Солидная, темного дерева, с металлической табличкой, на которой аккуратным курсивом была выгравирована фамилия жильцов, почему-то забывших запереться. Алиса схватилась рукой за косяк. Задержала дыхание. Прислушалась.

Кажется, никого.

Мотнула головой: пойдем.

Шагнула внутрь, Мика за ней, и язычок замка щелкнул, как передернутый затвор.

Было темно. В нос ударил запах старого жилья, который с трудом выводится, даже когда на место прежних жильцов въезжают молодые родственники или квартиранты. Этот запах не выветривается и не убирается генеральной уборкой с мощным пылесосом. Запах старого дерева, пыли и угасания человеческого тела.

Первым делом прошли по всей квартире, все еще тихо и по стеночке. Прошли через холодную гостиную с изразцовой печкой, резным деревянным буфетом и креслом-качалкой, потом в спальню, где господствовала деревянная кровать и трюмо с вязаными крючком салфетками. Вышли в аккуратную кухню с фикусом в кадке, широким столом и неожиданно приличной бытовой техникой. Все окна в квартире были занавешены толстыми шторами. Алиса развела их в стороны на небольшую щелку, чтобы впустить немного света и разглядеть, что происходит на улице.

Улица пустовала. Раскуроченная машина щерилась пустыми окнами. За ней по асфальту тянулись черные полосы от шин, вокруг поблескивало на солнце битое стекло и темнели какие-то пятна. Валялся одинокий лакированный ботинок.

За спиной потеплело. Мика подошел и попытался рассмотреть улицу из-за ее плеча. Алиса нехотя подвинулась.

– Где водитель? – спросил Мика.

Алиса промолчала. Ей казалось, что ответ очевиден. Если Мике действительно нужно спрашивать, возможно, ему не нужно знать. Но Мика повернулся к ней и повторил:

– Где водитель?

Алиса указала пальцем:

– Видишь пятна? Присмотрись. Там цепочка таких же, только маленьких. Его увели. Шел сам. Если бы тащили, остался бы другой след.

Мика посмотрел и близоруко прищурился.

– А потом что?

Алиса отвела взгляд. Ответила на другой вопрос, которого никто не задавал:

– Давай умоемся и попробуем понять, как теперь жить.

Умылись на кухне. Там же напились воды прямо из-под крана. Сели за стол. Вытащили телефоны.

– Связи нет, – сказал Мика.

– У меня тоже.

Мобильного интернета тоже не было, и ни одной сети в списке. Проверили на всякий случай электричество, но свет включался исправно. Сделали даже вылазку в подъезд. Сначала осторожно прислушивались на пороге, затем Мика снял кроссовки и в одних носках на цыпочках вышел с телефоном на вытянутой руке. Поднялся на один пролет вверх и, судя по звукам, попробовал встать на перила. Сигнала все еще не было.

Вернулись на кухню. Алиса стянула чехол с телефона. Высыпала на стол горсть сим-карт. Проверила российскую, венгерскую и боснийскую. Ни одна не сработала.

– Мы отрезаны, – сказала она. – Придется ждать.

– Чего?

– Чего-нибудь. Чайник поставлю, пока свет есть.

Алиса налила воду в пузатый, подкопченный снизу металлический чайник и принялась искать зажигалку для газовой конфорки и кружки. Мика продолжал что-то проверять в телефоне. Отвлекся, только когда Алиса начала прочесывать шкафчики. Она выставила на стол банку быстрорастворимого кофе, но не довольствовалась ей и продолжила поиски. Рядом с банкой появились баночки с магазинным паштетом и консервированным горошком, сухое печенье «Плазма», стеклянные банки с домашним айваром и кислой капустой.

– Что ты делаешь?

– Хлеба не вижу. Помоги поискать?

– Мы это есть не будем. Это чужое.

Алиса встала с упаковкой чайных пакетиков в руках и посмотрела на Мику. Он не ответил на взгляд, вернулся в телефон. Тогда Алиса отложила пачку к остальным припасам, вернулась к столу и села напротив.

– Мика.

Когда он не поднял глаз от экрана, Алиса потянулась было рукой к телефону, но на полдороги опустила ладонь на столешницу и постучала пальцами по дереву.

– Мика, послушай. Мы не знаем, надолго ли мы здесь. Сколько ждать. Придется ли снова убегать. Сейчас ты, может, не голоден, но через пару часов захочется съесть все, что под руку попадется, поверь мне. Хозяев здесь нет. А если вернутся, я с ними поговорю.

Мика, наконец, отвлекся от телефона. Посмотрел мимо Алисы на горку припасов.

– Я… – начал он, но не договорил.

Произошло две вещи. На плите всхлюпнул неисправным свистком чайник. В квартире раздался чей-то приглушенный голос.

Глава 4

Голос монотонно бубнил, словно читал заупокойную молитву. Слов было не разобрать, хотя звуки раздавались совсем близко.

Алиса прижала палец к губам, потом ткнула себя в грудь и стрельнула глазами в угол. Мика покачал головой. Когда Алиса встала, он поднялся за ней. «Сядь», – сказала Алиса одними губами, без звука. «Нет», – так же ответил он.

Бормотание стало громче, и в нем уже можно было различить отдельные слова:

– …ну как же так, мы же собирались ехать на море…

Они переглянулись. Мика вскинул брови, и на мгновение лицо у него стал точь-в-точь, как когда кто-то из подкрашенных возрастных учениц пытались флиртовать с ним на уроке.

– «На море», – все так же губами сказал он. И повторил, уже шепотом: – На море!

Голос стал громче:

– …а он мне говорит: «Маца, в этом году мы никуда не едем», но ведь знает же, что врачи прописали ему ежегодный морской курорт для сердца.

Мика хихикнул и опустился обратно на кухонный диван. Алиса позвала:

– Эй!

Но голос не только не ответил, а даже не прервался.

– …ты же знаешь, какой он упрямый, мой Йоца.

Звук шел из дальнего угла, отгороженного кадкой с фикусом. Алиса бросила быстрый взгляд на Мику, но Мика в ответ даже не посмотрел. Тогда она развернулась и пошла на голос.

– Эй! Вы меня слышите? Меня зовут Алиса. Это Мика. У вас было открыто.

За фикусом она нашла дверь, крашенную в цвет стены. Постучала тихонько. Рассказ про море и упрямого Йоцу не прерывался. Тогда Алиса надавила на ручку и осторожно потянула дверь на себя.

Первое, что она увидела, были старческие руки с узловатыми пальцами в прозрачных сетчатых перчатках. Руки аккуратно лежали на коленях поверх темной ткани строгой юбки. Лицо закрывали поля шляпки. За спиной дамы тянулись деревянные полки под потолок, почти пустые, со случайными стеклянными банками и бутылками то тут, то там. Кладовка. Посреди которой почему-то стояло кресло-качалка. Дама покачивалась в нем и продолжала говорить с кем-то, кого в помещении не было:

– Так что мы с Йоцей остались в этом году дома, ну и хорошо, главное, что в командировки не едет, проведем время вместе, осень уже скоро, а там и новый год, а в новом году все будет по-новому, правда, дорогая?

– Вы меня слышите? – попробовала еще раз Алиса.

– Она не глухая, – сказал Мика почти в ухо, и Алиса вздрогнула. Не слышала, как он подошел этой своей скользящей неслышной поступью. – Это деменция. Она просто не знает, где она, и разговаривает с кем-то в воображении. Видишь, какие у нее глаза?

Глаза у дамы были мутные, словно оконное стекло в конце долгой зимы, которое ни разу не мыли за весь год. Наверное, никого, кроме воображаемых собеседников, такие глаза рассмотреть и не могли.

– Это хорошо, – шепотом ответила Алиса. – Значит, все по плану.

– Какому плану?

– Который придумаем. Подвинься, пожалуйста.

Когда Мика, еще не понимая сути просьбы, шагнул назад, она вышла вслед за ним из кладовки и закрыла дверь.

– Что ты делаешь? Ты что, ты ее так оставишь?

– Мика, ее давно оставили. И родственники, судя по квартире, и разум. Она нас даже не видит.

Алиса хотела сказать что-то не то. Хотела объяснить возмущенному мальчику, что иногда нужно делать выбор, и если она что-то понимала в происходящем – а она понимала больше, чем хотела бы – то таких выборов им в ближайшем будущем придется делать много. Что Мика уже оставил школу, значит, сможет оставить и пожилую хозяйку квартиры в деменции, и лучше это сделать прямо сейчас, потому что чем больше он будет про это думать, тем труднее будет решиться.

Солнце за окном успело сменить позицию, и теперь лицо Мики пополам пересекала полоска света, который просачивался через щель в шторах. Он прищурился и шагнул в сторону, чтобы выйти из луча. Сказал:

– Нет.

Взялся за ручку. Открыл дверь.

– …и обязательно, обязательно приезжайте, чтобы на следующую Славу подгадать, мы вас ждем! Ну все, все, душа моя, целую тебя, скоро поговорим. Маленьких за меня обними, и мужу привет. Мне пора, у меня гости.

Дама умолкла на секунду, вздрогнула, как будто кто-то щелкнул невидимым рычажком, и повернула голову к двери. Теперь Алиса разглядела, что глаза у нее совершенно нормальные, никакой мутью не подернутые. Живые глаза.

– Добрый день, – сказала дама. – Как я могу вам помочь?

Мика обернулся и посмотрел на Алису. Еле заметно покачал головой из стороны в сторону. Развернулся обратно к хозяйке квартиры, подошел, медленно согнул ноги и элегантно присел так, чтобы оказаться с ней вровень.

– Добрый день, – сказал он. – Не бойтесь, пожалуйста. Меня зовут Мика. Мы зашли к вам с улицы, у вас было не заперто.

Голос его звучал совсем не так, как только что в разговоре с Алисой. Он сочился какой-то нежностью, которую Алиса от него не слышала даже на занятиях. Как будто весь он превратился в солнечный луч, прорвавшийся в помещение сквозь плотные шторы, и купал в своем тепле пожилую женщину, которая медленно сняла перчатки и взяла его узкую изящную кисть в свои морщинистые руки с толстыми венами.

– Ты такой хороший мальчик, – сказала она. – Спасибо, что пришел навестить нас с Йоцей. Йоца! Йоца, почему ты не сказал, что у нас гости? Позвони в пекарню, пусть принесут рогаликов! С повидлом! Вечно он так, гостей позовет и даже не скажет. Ну ничего. Сейчас все будет. Давай-ка я пока сварю тебе кофе.

– Нет, давайте я сварю вам кофе, – ласково сказал Мика.

– Я здесь хозяйка, я и кофе варю. Ты пока присядь и расскажи, что у тебя нового. Как в школе, успеваешь?

Алиса наблюдала за ними, привалившись плечом к дверному косяку. Дама, кажется, ее и не видела. Когда она встала со стула и пошла в кухню, то даже головы не повернула в сторону Алисы. Как и Мика, который вышел следом, только уголком губ дернул на словах про школу.

Хозяйка направилась к плите, пожурила вслух Йоцу, который вечно все продукты достанет, а за собой не уберет, и достала из ящика, который Алиса не успела исследовать, пачку кофе. Отмерила три ложки с горкой в закопченную турку, залила водой и поставила на плиту. Поплыла обратно в кладовку и взяла с полки бутылку. Выставила на стол три кофейных чашечки и три чоканя – маленьких стаканчика для ракии. Третий, поняла Алиса, вовсе не для нее, а для невидимого Йоцы.

На плите зашипел кофе. Понесло крепким ароматным духом. Дама ловко сняла турку и сноровисто разлила пенную темную жидкость. Протянула бутылку Мике.

– Ну-ка, будь джентльменом, разлей.

Мика принял бутылку двумя руками. На его лице, все еще подсвеченным нежностью, расцветала первая за день улыбка. Расцветала – и стерлась, как только перевел взгляд с дамы на бутылку.

– Госпожа, – сказал он. – Она пустая.

– Как пустая? Вот негодник! Йоца, ну как так можно? Ты подожди, пожалуйста, я его сейчас приведу. Прилег, наверное, с книжкой, и задремал.

– Госпожа, подождите…

Но хозяйка квартиры уже взяла курс на спальню. Только тогда Алиса сделала шаг в кухню от дверного проема. Мика перевел на нее взгляд, и свет на его лице погас. Она направилась к шкафчику с посудой, мазнула глазами по трем оставшимся парам кофейного сервиза, и взяла большую кружку с видом Белграда на боку. Поставила рядом с плитой. Взяла банку с растворимым кофе, насыпала три ложки, залила остывающей водой из чайника. Ложечка со стуком заходила о бока кружки.

Солнце за окном мазнуло комнату в последний раз, и стало смурнее. Наверное, небо затягивало облаками. По прогнозу вечером был дождь. Это сейчас было бы на руку. В городе, где дождь мгновенно создает транспортные заторы на несколько часов, где отменяются дружеские планы и деловые переговоры, стоит холодным каплям зарядить с неба, можно было надеяться, что смоет и толпы с улиц, и ошметки стекла с темными пятнами на асфальте, и, может быть, даже неловкую тишину на этой кухне.

Чтобы смыть тишину, дождя не понадобилось. Из глубины квартиры раздался горестный птичий крик. Мика вздрогнул и со стуком поставил чашку на блюдце. У Алисы дернулась рука, и темная теплая жидкость потекла по пальцам.

– Йоцааа! – завыла хозяйка квартиры. – Умер! Умер! Йоца!

Мика рванул из комнаты первым. На ходу ударился рукой о косяк, но даже не вскрикнул, только руку прижал к груди. Алиса догнала его уже у входа в спальню и успела увидеть, как Мика падает на широкую кровать, обвивает руками пожилую женщину за плечи, прижимает к себе и начинает укачивать, а она пытается отлепить его руки, брыкается и показывает куда-то за спину Мики. Шляпа слетела с головы, укладка растрепалась.

Алиса встала на пороге. Вой бился в ушах: сначала как звук заведенного на четыре утра будильника, потом как сирена воздушной тревоги, потом как свист снарядов.

Один пролетел у Алисы над головой и разорвался где-то далеко за спиной. Второй ближе. Обдало горячим воздухом, кто-то вскрикнул, когда его зацепило осколком. Визжали залпы. Визжали люди. Кто-то справа зашелся в кашле, и у Алисы тоже запершило в горле от дыма. «Беги», – сказала она себе. Сделала шаг.

– Стой, – сказал Мика.

Вот почему она не бежит. Фигура в облаке дыма. Голос. Мика. Она вернулась за Микой. Алиса сделала еще шаг.

– Стой, – повторил он. – Не подходи, ты ее напугаешь.

А когда Алиса сделала еще шаг, Мика выставил руку и мягко, но решительно упер ей в живот ладонь, не позволяя приблизиться. От прикосновения Алиса вздрогнула.

Дым рассеялся. Не было никаких залпов и кашляющих людей. Была только старая безумная женщина, которая сорвала голос от крика и теперь тоненько, по-детски подвывала и звала маму, глядя в одну точку, пока Мика качал ее и гладил по голове:

– Все хорошо, – говорил он. – Все хорошо.

– Мамочка, мамочка, – лепетала она.

– Все обязательно будет хорошо.

Алиса как завороженная смотрела за ладонью Мики, которая плавала вверх-вниз по седым волосам, и считала количество движений: раз, два… Свист в ушах постепенно затихал. Вместо него пришла ватная тишина, в которой все было недвижно, кроме одной-единственной пульсирующей точки. Точка стучала в такт счету, и с каждым разом стук становился все отчетливее. У каждого удара был свой звук.

«Не-чест-но»,– пульсировало где-то в животе.

От этого стука внутренности начало сводить спазмом. Пульсация крепла, удары лупили по стенкам желудка и сколачивали пустоту в нем в липкий холодный комок. Алиса попыталась перестать считать. Врач учил ее переключать внимание на предметы в комнате. Пять вещей, которые видишь, четыре звука, которые слышишь. Мика – раз. Шляпа – два. Окно – три. Фотография на комоде – четыре.

Комок в животе екнул и замер, уступил профессиональному чутью. От фотографии Алиса провела мысленно прямую черту, которая прошла через кончик вытянутого указательного пальца старческой руки и закончилась в отчаянном взгляде хозяйки квартиры.

В несколько шагов Алиса подошла к комоду и опрокинула рамку фотографией вниз. Женщина всхлипнула и замолчала. Было слышно, как Мика выдохнул.

Алиса прошла мимо них, не глядя. Вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. Вернулась на кухню. Сделала большой глоток из кружки. От остывшей горькой жидкости комок в животе встрепенулся. Она попробовала сглотнуть, но он поплыл вверх, подобрался к горлу, и ничего не оставалось, кроме как нагнуться над раковиной и позволить тому, что билось внутри, покинуть ее тело.

Глава 5

Когда Мика вернулся на кухню, Алиса стояла у окна и посматривала через щель в шторах на улицу. На город опускались летние сумерки. Небо за крышами домов окрасилось в карамельно-зеленый, какой бывает в солнечном южном июне. Такой вечер должен пахнуть цветущими липами и звучать как биты из колонок и гомон голосов на открытых террасах городских баров. Сейчас, когда в квартире угасли все звуки, можно было различить далекий гул, и приглушенные расстоянием выкрики и выстрелы, но на ближайших улицах все было тихо. Дом напротив щерился пустыми глазницами окон, в которых не горел свет. Большинство были скрыты от мира опущенными жалюзи или задернутыми занавесками. В одном окне Алиса различила мутный белесый овал чужого лица: кто-то вжимался в стекло щекой в попытке рассмотреть, что происходит на краю двора.

Присутствие Мики на кухне она сначала почувствовала так же, как чувствовала его на улице: зашевелились тонкие волоски на затылке, и кожа потеплела. Потом услышала шаги. Не подала виду, продолжила смотреть в окно, но теперь уже не видела ни слепых окон, ни лица. Смотрела на янтарный фонарь во внутреннем дворике, который разливал мягкий свет сквозь ветви огромной липы, отчего листва казалась восковой. На ветку опустилась большая черная ворона. Смешно запрыгала бочком в сторону, но, едва дойдя до края пятна света, каркнула и заковыляла обратно.

Когда Мика подошел поближе, тепло на коже усилилось. Алиса подобралась, поджала плечи, прижала локти к бокам точно так же, как делала на занятиях каждый раз, встречаясь с обещанием скорого касания другого человека. Кожа помнила, как из точки соприкосновения начинает тянуться теплый луч внутрь, сквозь мышцы и фасцию, до самых выстуженных годами работы костей.

Касания не случилось. Мика сел за стол. Что-то легонько стукнуло.

– Заснула, – сказал он.

– Угу.

– Что на улице?

– Я не смотрела. Тут окно во двор.

Алиса ждала, что он спросит, почему она не стоит у другого окна, почему не всматривается и не вслушивается в улицу, которую можно было бы попробовать сделать своим союзником, почему вместо того, чтобы понимать, что им теперь делать, она смотрит на фонарь и нелепую птицу, которая то подпрыгивает к свету, то бежит от него.

Но вместо этого Мика сказал:

– Ее зовут Мария.

Алиса все-таки обернулась. Мика сидел за столом и смотрел на ту самую фотографию. Он вынул ее из рамки и теперь рассматривал обратную сторону. Провел кончиком пальца по бумаге. Зачитал вслух:

– Мария и Йосип Станкович, тысяча девятьсот семьдесят второй год, Белград.

Он перевернул фотографию лицом. Алиса ее и так помнила: семейный портрет. Судя по белому платью и шляпке с вуалеткой на молодой еще хозяйке квартиры – может быть, даже свадебный. Рядом с хозяйкой сидел статный мужчина с серьезным, словно из дерева вырубленным лицом, в парадном кителе с наградами. Если свадьба, в этом году была бы золотая. В другой ситуации она бы присела за стол, взяла снимок и рассмотрела. Поговорила бы с соседями, расспросила про Марию и Йосипа. Может быть, рассказала бы эту историю миру: как они были вместе и как вышло, что все, что осталось от Йоцы в этой квартире, был снимок и похоронный плач Марии при взгляде на него.

Она могла бы и сейчас это сделать. Не нужно соседей, не нужно архивов, она и так сможет понять: по мимике, позам, одежде. Она могла бы рассказать об этом Мике. Как сказку на ночь, как ложное «все будет хорошо», как подарок на их первый урок, как доказательство ее, Алисы, мастерства найти правду там, где ничего неизвестно. Доказательство того, что ей можно верить. Можно довериться.

Но Мика снова погладил снимок, и она вспомнила, как его рука недавно так же гладила пожилую женщину по голове, а самой Алисе досталась ладонь в живот и сухое «стой».

– Отнеси обратно. А то проснется, не увидит, снова начнет кричать.

Пока Мика укладывал снимок обратно в рамку, прилаживал заднюю часть и закреплял гвоздики, Алиса выносила из кладовки банки и вынимала из шкафчиков тарелки и приборы. Мика больше не протестовал. Может быть, больше не задумывался, можно ли брать чужую еду, а может, воспринял приглашение на кофе от хозяйки как разрешение и на все остальное.

Ели молча. Хлеба так и не нашлось, поэтому приспособились нарезать паштет толстыми ломтями и класть на него ложкой домашний айвар. Мика выложил несколько импровизированных бутербродов на отдельную тарелку, положил с края салфетку, другой салфеткой закрыл, чтобы не обветрилось. Потом он взялся варить свежий кофе, но отвлекался на каждый шорох, прислушивался, не из спальни ли доносились звуки, и упустил момент, когда турку нужно было снять с огня. Черная пена зашипела и залила глянцевую белую поверхность плиты. Запахло жженым.

Пили кофе из чистых чашек, заедали найденным в кладовке джемом, который черпали прямо ложками из банки. Шторы оставались плотно задернутыми. Как будто внутри квартиры они играли в детскую игру, где нужно закрыть глаза ладонями, чтобы поверить, что нехитрым обманом ты перестал существовать для всего мира, раз не видишь его сам.

Пока ели, стемнело. Алиса зажгла лампу в матерчатом абажуре над столом. После ужина, не сговариваясь, не глядя друг на друга и то входя в пятно света, то выходя из него, в четыре руки убрали со стола: перемыли, вытерли полотенцем и убрали на сушилку посуду, закрыли банки, протерли стол. За окном раздался далекий визг сирены.

Оба молча вернулись за стол. Сели друг напротив друга. Проверили телефоны, убедились, что сигнала по-прежнему нет. Алиса положила руки на стол ладонями вниз и забарабанила пальцами по столешнице. Мика сцепил пальцы в замок на телефоне.

– Что теперь? – спросил он.

– Будем решать, что делать дальше.

Мика поднял на нее глаза. Переспрашивать не стал, только издал позабавленное тонкое «х-ха», как делал, когда кто-нибудь на занятии делал что-то особенно неудачное.

– Слушай, – заторопилась Алиса, – пока что у нас все получалось. Нужно просто продолжать. Сегодня это не закончится, завтра тоже. Видел танки? Это не очередной протест, который покажут по телевизору, а потом все протестанты разойдутся пить пиво и ругать власть. Это штурм. А раз танки, значит, либо власти к нему были готовы, либо…

– Либо?

Алиса поджала губы. До этого момента то и дело хотела швырнуть правду Мике в лицо, а как дошло до дела, засомневалась.

– Либо танки на стороне протестующих.

Когда Мика ничего не ответил и даже в лице не поменялся, она пояснила:

– Это переворот.

– Х-ха.

– Вломились в центр прайда – хорошо, допустим, толпа на нервах, ждут стычки с жандармами. Люди в школе – пусть озверевшие от вседозволенности мародеры. Машина на улице – пусть…

При упоминании школы Мика отвернулся и поджал губы. Алиса хотела продолжить, но осеклась и теперь подбирала слова с трудом. У нее всю жизнь только и было, что слова. Она научилась словами пересекать загранпосты, попадать в бункеры, проходить по территориям повстанцев. Научилась разворачивать судьбы пойманных в жернова войны людей: бросала слова в эти жернова, и случалось, что это замедляло их беспощадный ход достаточно, чтобы спасти человека, семью, деревню. Она не в первый раз становилась вестником горящего мира, который нес новости людям за пределами пекла. Людям, которые порой этих новостей и вовсе знать не хотели, чтобы те не разрушили стабильный привычный мир.

Мика тоже не хотел. Никто и никогда не хочет знать, что горит именно он. Но чем раньше узнаешь, тем больше шанс побегать с пожаром наперегонки.

– Ты мне поверь, просто поверь, что это серьезно. Не на день. Людей на улице нет, сидят по домам, свет бояться зажечь. Смотрят сквозь занавески и не знают, что смотрят уже на другой мир. А я знаю. Знаю, Мика. Не знаю пока, какой он, но мне нужен интернет и полчаса времени. Сеть лежит, но не вечно же. К утру восстановится, а, может, и быстрее. Переждем здесь, переночуем, а утром я скажу, какой план.

– Какой план?

– Как остаться в живых.

Теперь Мика уже откровенно засмеялся. Алиса выждала немного. Если человек смеется, нужно дать ему сбросить напряжение. Все равно не сможет слушать, пока не перестанет. Но Мика не останавливался. Голос набирал громкость, и остановился он, только когда из спальни донесся приглушенный шум. Тогда Мика оборвался на середине смешка и прислушался. Шум стих.

– Ты-ы, – сказал он Алисе.

– Я?

Мика покачал головой. Тогда Алиса кивнула и подтвердила:

– Я. Я знаю, Мика.

– Я знаю, что мне нужно домой.

– Мы пока не можем домой.

– Это ты не можешь домой, со своими выдумками!

Алиса почувствовала, что колени снова начали ныть. Положила на них ладони, сжала: «тихо, тихо». Сильнее. И еще, так, чтобы стало не лучше от тепла ладоней, а больнее от давления. Посмотрела в сторону, на торшер. По лицу Мики пробежала тень.

– Извини.

– За правду не извиняются, – сказала она сухо.

Они помолчали. Мика снова принялся вертеть телефон в руках, а Алиса смотрела на подсвеченный изнутри абажур, пока не заломило глаза.

Они больше не сказали друг другу ни слова за вечер. Мика встал первым, взял тарелку, накрытую салфеткой, и отнес в спальню. Судя по негромким голосам, хозяйка квартиры проснулась, и теперь Мика уговаривал ее поесть, а она бормотала что-то: сонно, по-детски.

Алиса проверила еще раз все окна. Издалека продолжали доноситься звуки, но на улице, насколько хватало обзора, было тихо и безлюдно. Вернулась в спальню. Посмотрела, как Мика ласково с руки кормит хозяйку бутербродами и вытирает мазки айвара с ее губ салфеткой.

– Нужно поесть, госпожа Мария, – приговаривал он и гладил по плечу, когда она слишком быстро пыталась проглотить и заходила в кашле. – Вот так. Хорошо.

У него хорошо получалось. Как будто не впервой. Как будто знал, как нужно разговаривать со взрослыми с разумом ребенка. Или просто с детьми? Алиса представила его в типичной сербской семье: Рождество на сорок человек из четырех поколений. Не складывалось. Не вписывался Мика в обрамление составленных буквой «П» столов под белыми скатертями и батареей тарелок с роштитем, салатами и пирогами, среди тетешканья детей и степенного раскуривая сигарет под сливовицу взрослыми. В этой картине Мика изящно сидел на углу стола и в такт музыке в своей голове постукивал кончиками пальцев по кромке чоканя: пам-пам, пам-пам-пам.

– Все тихо, – сказала Алиса. – Сети еще нет. Я спущусь, посмотрю, что там. Если можно, пройдусь, поищу супермаркет.

Мика молча кивнул, скормил госпоже Марии последний бутерброд и только тогда повернулся к Алисе.

– Я пойду.

– Не надо. Посиди с ней. А то еще напугается опять.

– Хорошо. Тогда подожди.

Мика встал, отнес на кухню тарелку, а вернулся уже с бумажником в руках. Открыл, достал несколько купюр, протянул Алисе.

– Это что?

– Возьми. Если супермаркет найдешь.

– Мика. Там уже вряд ли кто-то…

– Возьми.

Алиса проглотила концовку фразы. Помедлила, но деньги взяла, аккуратно свернула и положила в карман. Уже на пороге, приоткрыв дверь на щелочку и прислушиваясь к недвижной тишине в подъезде, шепотом спросила у Мики, который ждал за ее плечом:

– Тебе что взять?

Мика так же шепотом ответил:

Сигарет. И печенье, «плазму».

Глава 6

На улице пахло кисловатым дымом, паленой резиной и нежным липовым цветом. Алиса сначала приоткрыла дверь в подъезд и втянула носом запах, потом прислушалась и только тогда выглянула наружу. Никого.

На всякий случай подошла к остову машины, заглянула внутрь через открытую дверцу. Проверила водительское и пассажирское сиденье, бардачок, приборную доску. Нашла пачку мятных карамелек, дипломатический паспорт, зарядное устройство от телефона без самого телефона. На заднем сиденье лежала компактная дорожная сумка с выдвижной ручкой. Алиса открыла молнию и заглянула внутрь. Стандартный дорожный набор человека, который в любое время готов улететь спецбортом. У нее тоже такой был дома, до сих пор держала по привычке.

Алиса аккуратно застегнула сумку, вернула на место. Паспорт и карамельки переложила в свой рюкзак.

Маленький супермаркет, какие бывают в каждом квартале, оказался через два поворота. В таких магазинчиках пахло молотым кофе и конфетными обертками, а кассир на входе обычно приветствовал посетителей неизменным «Добрый день, сосед!», даже если заходил случайный турист. Сейчас магазин скалился битым стеклом окна и двери. Дверь изнутри была подперта стеллажом, на заднюю стенку которого с улицы кто-то криво налепил отпечатанную на принтере листовку.

«Новая Сербия – единая Сербия»

Алиса отклеила листовку, свернула пополам и убрала в задний карман джинсов. Встала под окном, прислушалась. Тихо, только холодильник гудел где-то в глубине. Алиса расстегнула молнию на рюкзаке, просунула внутрь руку до самого дна, сжала кулак и в несколько ударов выбила оставшееся по нижнему краю оконной рамы стекло. Еще послушала. Тишина.

Стиснула зубы, когда забиралась на подоконник: колени заворчали. Оперлась рукой, осторожно спустила ноги на пол. Прищурилась, чтобы глаза быстрее привыкли к темноте. Выкладка на полках во таких магазинах была примерно одинаковой, и Алиса пошла вдоль, привычно снимая с них банки с паштетом, мясными консервами с овощами, пачки крекеров, чайные пакетики и разовые упаковки растворимого кофе. Ближе к концу нашла стеллаж с бытовой химией, упаковала зубные щетки, пасту, бутылочки с антисептиком, пачку прокладок. Обогнула полку в поисках отсека с печеньем.

Кто-то одной рукой сгреб ее за плечи в жесткий захват, а другой ладонью зажал рот.

– Нишкни, – сказал голос на ухо. – Ща приотпущу, а ты тихо скажешь, кто и зачем. Да?

Алиса коротко кивнула.

Ладонь немного отпустила, и она смогла вдохнуть. От руки слабо пахло металлом, оружейной смазкой и картофельными чипсами.

– Пресса, – она выдохнула в ладонь.

– Акцент чей? Словенка? Пресса чья?

– Русская.

Хватка на плечах ослабилась. Невидимый человек развернул ее к себе и всмотрелся в лицо. Алиса смотрела в ответ, запоминала. Лицо круглое, нос картошкой, бритый налысо. Татуировки по шее. Широкоплечий, на голову выше, а щеночек еще, лет двадцать пять. Несмотря на теплый день, в плотной черной куртке.

– Русская? А на шее что, крестик?

Он ткнул пальцем в цепочку. Алиса кивнула.

– Наша, значит. Братишка.

Будь это и впрямь обычная встреча в супермаркете, Алиса бы отмолчалась. На привычные уже фразочки о славянском братстве и «нас и русских вместе – триста миллионов», которых Алиса за три года наслушалась от таксистов, продавцов и собачников во дворе, она теперь только машинально кивала. Сейчас зацепилась:

– Ваша – это чья?

– Наша, сербская.

– Какой Сербии?

– Так нашей, – повторил парень. – Единой Сербии. Другой и нет. Звать как?

– Алиса.

– А я Марко. Можешь Маки, как для своих. Чего тут забыла, русская пресса?

С такими людьми нужно было четко и коротко, пока не расслабятся хоть немного. А еще с такими людьми нужно правду.

– Попали в осаду. Нас двое. Будем из центра выбираться, когда на улицах уляжется. Пока нужны продукты. Поделишься, Маки?

Марко хмыкнул.

– Бери, для своих не жалко. Не уляжется только.

– Расскажи, что знаешь.

Марко только головой помотал. Повернулся к полке, пошарил в темноте, хрустнул пакетом с чипсами. Вытянул из пакетика сразу пясть и умял в рот. Протянул пакетик Алисе, и она вежливо достала тонкий картофельный ломтик, от которого шел химический дух обсыпки, маскирующейся под бекон.

– Центр отрезан, – хрустел Марко. – И завтра будет, и послезавтра. Все районы отрезаны. Наши сейчас кучкуются, сегодня у них захват точек. Если жандармюги шибко толкаться будут, то завтра тоже будут выбивать, а может, и послезавтра. Как выбьют – обращение сделают. Слышь, русская, а у тебя радио есть?

Алиса прокрутила в голове квартиру. Приемника она не припомнила, но мог найтись где-то в кладовке. «Магнитола». Заведет машину от проводов.

– Есть. Зачем?

– Говорю же, наши по радио обратятся, как точки захватят.

На рассказ ушло полтора пакета чипсов, которые Марко все так же жадно ел горстями. Слова падали изо рта вперемешку с крошками. Алиса запоминала все: как готовили очаги восстания во всех крупных городах страны, как дипломатическим представительствам заранее слили наводку и совет эвакуироваться, пока страна не будет отрезана от остального мира, как составляли карту точек, которые нужно одновременно занять, и заранее подсаживали нужных людей, чтобы в одночасье легла сотовая связь, а по телевизору шел только белый шум. Новости собирались передавать по радио. Алиса спросила, как быть с тем, что радио сегодня никто, кроме таксистов, не слушает, и Марко горячо заспорил.

– Почему не телевизор хотя бы?

– Потому что телек весь прогнил насквозь со своим американским говном. Пускай те, кто смотрят, посидят пару дней в тишине, уши прочистят.

– Средневековье какое-то, – прошептала Алиса по-русски.

Марко нахмурился, и она покачала головой: ничего, мол. Тогда он подвел итоги:

– В общем, еды бери с запасом. Завтра никуда не пойдете, послезавтра, скорее всего, тоже. А по улицам сейчас лучше не надо, там патрули будут. Пока пропуска не оформят, не шастай.

– А где пропуска будут оформлять?

– Не знаю. По радио скажут.

– А когда оформят, что потом?

– Смешная ты, русская. Кто ж тебе скажет?

– Ну, есть же какой-то план?

– План есть, – Марко уверенно тряхнул головой.

– Какой?

– По радио скажут, – повторил он и потряс головой, как собака, которой после купания попала вода в ухо, как будто хотел вытрясти неудобный вопрос.

Алиса помолчала. Незачем было говорить про десятки таких вот Марко, только Даянов, Каримов и Адджо, которые смотрели в точку, которую считали концом, и не знали, что с нее все только начинается. Даяны, Каримы и Адджо всегда верили, что новый мир вырастет как картонный замок на фоне леса в детских книжках-раскладушках, и не верили, что кто-то наверху уже выдрал страницы из этой книги с мясом и пустил на растопку.

Марко бросил на пол опустевший пакетик. Алиса наклонилась, чтобы его поднять. Скомкала, убрала в задний карман джинсов.

– Послушай, – сказала она. – Здесь радио нет.

Марко, который только что вскрыл с хлопком новую пачку, с набитым ртом сказал только «мгмн».

– Тогда почему ты здесь сидишь?

Хрумканье прекратилось, и Марко с набитым ртом ответил:

– А что, проблемы?

– У меня – только в том, чтобы вернуться с продуктами.

– Ну и у меня все хорошо.

– Ну, хорошо, раз хорошо.

Она нарочно неторопливо начала собирать оставшееся по списку. Когда рюкзак был забит под завязку, взяла на кассе два пакета и так же методично загрузила их. Пока собирала, прислушивалась, как Марко выбрасывает обратно на полку недоеденные чипсы, хлопает дверцей холодильника, вскрывает бутылку газировки, снова берется за пачку и снова выбрасывает. Алиса ждала, кто сдастся первый. Возможно, стоило подождать еще немного, чтобы выиграть этот молчаливый поединок. Если бы в квартире ее никто не ждал, она бы выждала. Но спокойствие соседних улиц могло оказаться недолгим. Нужно было возвращаться.

– Маки? Чипсы закончатся. Кола тоже. А у меня есть радио.

Марко постоял в темноте, побулькал горлышком бутылки.

– Почем знать, что ты меня не сдашь?

– Кому? Патрулям, которые меня же первую заберут без пропуска?

Когда он не ответил, Алиса добавила:

– Уговор. Я тебе – радио, безопасное убежище и план. А ты расскажешь, почему сидишь тут без приемника, в темноте, один, без своих товарищей.

В темноте раздались быстрые шаги, и Алиса едва успела увернуться в сторону, когда Марко быстрым шагом пошел прямо на нее.

– Ты что знаешь о моих товарищах?

– Ничего, – Алиса на всякий случай встала за металлическим лотком для выгрузки продуктов на кассе, чтобы между ней и Марко была хоть какая-то преграда. – Но достаточно. С тобой что-то случилось, Маки. Что-то нехорошее. Тебя кинули.

Марко жахнул кулаком по лотку так, что тот гулко гуднул.

– Завали! Никто меня не кидал, поняла? Они товарищи! Они свои! По одной твари обо всех не судят, ясно?

Алиса подняла руки ладонями наружу.

– Ясно. Поняла.

– Вот и завали! Откуда все знаешь, рассказывай!

– Ты сам все рассказал. Сказал же: «наши». Знаешь про план, но сам почему-то не помогаешь «своим» его реализовывать. Ждешь сигнала по радио там, где радио нет. Боишься, что я тебя сдам. Я просто сопоставила.

Марко замолчал, только тяжело засопел. Алиса ждала.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Пошли. Обожду до сигнала.

У Марко не оказалось рюкзака, но на пару они приспособили его куртку в качестве переноски, загрузили наполовину нужными продуктами, а наполовину всем, чем он сам захотел – пацанским баловством. Спросил, кто с Алисой, узнал про Мику, добавил шестерку пива.

На улицу выбрались через окно. Алиса полезла в карман, достала обертку и выкинула в литую урну при входе. Марко ничего не сказал.

К дому шли вдоль стен. Прислушивались. Воздух без привычных вечерних городских звуков ощущался ограбленным как магазин, из которого они шли.

Подъезд встретил все той же гулкой тишиной, которой провожал Алису на вылазку. Когда поднялись на площадку, Алиса постучала в дверь, и, после замерших в ожидании улиц, звук показался слишком громким, заметался пойманной мошкой в барабанных перепонках. Прошла, кажется, вечность, когда в ответ раздалось тихое пошаркивание изнутри.

– Свои, – сказала Алиса обшивку. – Свои.

Глава 7

Почему из всех евангелистов его родители выбрали именно Марка, он никогда не узнал, а почему из разодранной войной Хорватии решили уехать в разодранную войной сербскую Прешевскую долину, никогда не спрашивал.

Дома его звали Маки. В школе городка в долине, где осела семья, прозвали Марко Хорват. Хорватского в нем было три четверти. Мама свои две лелеяла, но втайне от всего городка, а в особенности – от собственного мужа, который, напротив, стремился весь закутаться в свою сербскую половину как футбольный фанат – во флаг своей страны на матче, и скрыть под ней другую. Когда мама не работала, то помогала соседям по хозяйству. Когда отец не работал, он шел в кафану и возвращался затемно, пахнущий тяжелым сигаретным духом и сивушными парами местной ракии.

Совсем маленького Марко воспитывала бабушка, уроженка маленького села, в котором говорили на настолько чудном наречии, что даже отец Марко махал рукой и не считал тещу за хорватку. На правах третьей стороны – ни сербской, ни хорватской, – она порой мирила дочь с зятем, а внука учила тому, что помимо черного и белого бывает что-то третье.

Став постарше, а потом похоронив бабушку, Марко воспитывался сам об мальчишек постарше, которые гоняли в футбол, мечтали о форме «Партизана», в дни матчей зависали у кого-то перед телевизором, а после ходили войной на тех, кто болел за «Црвену звезду». Что-то третье забылось. В детстве их объединяла гордость за своих и вражда против чужих. Когда подросли мальчишки, вырос и враг. Он был расплывчат и многолик. Начинался с НАТО и нехристей-албанцев, не желавших жить по сербским законам, и год от года наращивал один слой жира за другим: католики, Евросоюз, геи, феминистки, Сербская прогрессивная партия, сервис поездок CarGo, коронавирус и 5G. Про вторую половину перечня Марко узнал уже в столице, когда переехал, чтобы работать на стройке и ходить на матчи «Партизана». В столице к отпору врагу подошли с размахом. Чтобы никто не забыл, настоящие сербские патриоты по выходных ставили плакаты с перечнем имен врага у входа в здание правительства, совсем недалеко от нарядных витрин с одеждой, книгами и брошюрами горящих туров в Грецию.

Марко был сербом на четверть, но эта четверть, как волк из пословицы, кормилась страстью отца и покорностью матери, и побеждала. Марко набил двуглавого орла с короной и гербом во всю спину и не пропускал ни одной игры «Партизана», пусть даже в долг. Три хорватских четверти капитулировали бы окончательно, вот только школьная кличка портила красивую чистую победу. Как пристала к нему в школе, так и вилась хвостиком из долины, через Прешево, Буяновац и Вране, до самого Белграда. Среди своих, на трибунах стадиона, в подвальном тире, в баре на районе, в толпе, скандирующей «Гробари, на ноге!», он оставался Марко Хорватом. Смирился. Ему казалось, что называли его так по-братски, добродушно, иногда даже со скупым восхищением насчет того, как сильна сербская кровь против клятого усташизма.

Сейчас, на кухне под желтым абажуром, со второй банкой пива, Марко вдруг сам начал подмечать в своем рассказе то, что просмотрел за последний год. Косые взгляды, обрывающиеся в его присутствии разговоры, сухие рукопожатия, редеющее пиво с ребятами: не сегодня, братиш, извини, дела. Когда два месяца назад сформировали их юнит, в нем оказался Петар, внук венгерского дедушки, и Деян, у которого сестра уехала по студенческой визе в Америку, да так и осталась и сейчас собирала документы на гражданство. Марко их обычно сторонился, но сейчас даже шутканул на тему международной бригады, а потом в шесть рук строил с ними баррикады на подступах к Парламенту и стоял в оцеплении, пока их не сменили крепкие мужики: хоть в жандармском, но свои. Юниту разрешили отойти на ближайшую точку и перекурить до следующей смены.

Во внутреннем дворике, у входа в подъезд, парни полезли по карманам за сигаретами. Марко скорее кожей почувствовал, чем разглядел, как странно встали парни из юнита: вроде бы рядом, но так, что они втроем с Петаром и Деяном оказались отдельно от остальных. Потом уже понял, что брали в кольцо. У одного спросили сигарету, у другого в то же время зажигалку, а третий рылся в телефоне, так что для него и повода не понадобилось. Навалились на троих одновременно, попробовали выкрутить руки. Марко еще ничего не понимал, а тренированное в спортзале и на уроках рукопашного боя тело уже действовало само. Вломил затылком по носу. Хруст утонул в вопле. Впечатал локтем под ложечку. Чуть ослабилась хватка – рванул к улице. Запнулся – это и спасло. Услышал только пистолетный треск, а пуля прошла мимо.

Сам толком не помнил, как выбежал из дворика, как обегал людей на улицах и как добежал до супермаркета. Вроде бы окно было разбито до него. А вот дверь изнутри забаррикадировал точно он. Или нет?

Сейчас они сидели за столом втроем. У каждого – алюминиевая банка и сигарета. Язык солонило от пива и щипало от никотина. Пепел стряхивали в блюдце. Марко рассказывал свою историю вроде бы обоим, но обращался к Алисе, а к Мике повернулся боком и разве что изредка стрелял в него косыми взглядами. Он и пивом с ним поделился с опаской, когда после приветственного рукопожатия узнал, что Мика новых политических взглядов не придерживается, а по жизни занимается тем, что танцует и учит этому других.

Марко нахмурился и спросил:

– Ты из этих, что ли?

– Из каких?

– Ясно.

За рассказом не услышали шагов в коридоре. Когда хозяйка квартиры вошла на кухню, парни, не сговариваясь, спрятали пиво под столешницей, а Алиса сделала медленный глоток и затянулась. Госпожа Мария открыла стенной шкафчик и достала пепельницу. Подошла к столу, поставила ее, а взамен взяла открытую пачку и неожиданно элегантным жестом двумя пальцами вытащила сигарету. Посмотрела на Мику. Он смущенно улыбнулся, поставил пиво на стол, достал из кармана зажигалку и щелкнул колесиком. Хозяйка квартиры затянулась и выпустила в потолок длинную тонкую струйку дыма. Присела за стол и курила так медленно, что в перерывах между затяжками на сигарете нарастал столбик пепла.

Радиоприемник, который нашелся в спальне, теперь стоял рядом с диваном. Сначала они покрутили колесико и убедились, что по всем станциям передают одно и то же: тишину, которая раз в пятнадцать минут прерывалась коротким сообщением.

«Призываем граждан сохранять спокойствие и для вашей же безопасности не выходить из домов. Ожидайте трансляцию на частотах…»

Маки крутанул колесико на нужную частоту, но и там пока что крутили то же сообщение с той же периодичностью.

– Не понимаю вашу современную музыку, – сказала госпожа Мария.

К полуночи Мика клевать носом. Госпожа Мария принесла ему плед. Мика смешно укутался и забился в уголок дивана. Алиса и сама едва сидела. Голова стала тяжелой, ноги гуттаперчевыми, язык обволокло хмельной ленцой. Разговоры все равно закончились, и теперь все четверо молчали. Марко выставил на стол оставшиеся три банки.

– Расслабьтесь чутка. И поспите. Подежурю первый.

– Не надо бы, – сказала Алиса.

– Ты первая расслабься, русская, а то сидишь такая… Танцор балета вон все правильно делает.

– Танго.

– Не один хрен?

Марко сам вскрыл банку и всунул ей в ладонь.

Алиса перебралась на диван, устроилась в противоположном углу. Поджала ноги и по глоточку вытягивала слабую солоноватую жидкость. Хмель брал свое постепенно. Тоненькими слоями, словно кожицу с луковицы, стягивал с нее ответственность. Прямо сейчас она не должна сторожить. Не должна знать. Не должна принимать решения. Перевела замутившийся взгляд напротив, на мальчишку, который уже задремал под пледом. «Опять ведь проспит, едва не опоздает вернуться в казарму».

Алиса потрясла головой. Сделала еще глоток.

Не должна защищать.

Без луковичных слоев она чувствовала себя голой, как будто выставила перед всеми выпирающие ребра, сделанную по молодости татуировку под левой грудью, складку на животе, тощие бедра, отекшие колени.

Мальчишка заворочался во сне, и она захотела подвинуться, чтобы поправить сползший плед, но госпожа Мария которой, похоже, не спалось ночами, наклонилась и поправила сама. Алиса поджала колени к груди.

Марко разбудил ее в самый темный час. Потряс легонько за плечо. Алиса открыла глаза сразу, и он аж дернулся:

– Бре, русская. Ты как сыч. Думал, не спишь. У тебя глаза во сне приоткрыты, знаешь?

На кухне было душно, под потолком все еще висел пивной дух и призрак сигаретного дыма. Во рту было кисло. В глаза словно песка насыпали. Хотелось пить.

Марко подождал еще десять минут, пока Алиса наскоро чистила зубы, умывалась и напивалась водой из-под крана. Мика все так же свернулся на диване, госпожа Мария вернулась в спальню, и пока все спали, Марко забрал приемник и обосновался в комнате с буфетом.

– Наблюдательный пункт, – похвастался он.

– Выжидательный, – пошутила Алиса, а когда он в ответ вопросительно хмыкнул, махнула рукой. – Иди поспи. Станет полегче.

Она отодвинула штору так, чтобы из кресла была видна узкая вертикальная полоска со слоями неба, крыши и стены дома напротив. Сидела, отсчитывала время по повторяющемуся сообщению в эфире. В шестом часу чернильное небо начало разбавляться первыми лучами солнца. Чернота уступала место серому, а оно понемногу превращалось в звенящее голубое.

Три года назад самое первое белградское утро встречало ее таким же умытым звенящим голубым, отраженным в окнах югославских многоэтажек. Она только за полгода привыкла к тому, что новый день теперь всегда врывается в приоткрытое на ночь окно птичьим гомоном, кофейным запахом «первой утренней» из соседних квартир и вкрадчиво заползающим в щели жалюзи полотнищем теплого желтого света, которое накрывало ноги до колен, целовало и грело кожу. Два раза в неделю к этому добавлялся скрипучий механический голос.

Когда Алиса услышала его впервые, вздрогнула и прижала подушку покрепче. Такой голос люди слышат в кино, где по сюжету всем евреям приказывают собраться на главной площади с вещами. Такой голос Алиса слышала наяву, когда всем мусульманам Сараево или мирным жителям Алеппо предлагалось сидеть по домам для собственной безопасности. Но никто не стучал в ее дверь, не торопил взять всегда готовую дорожную сумку с вешалки в коридоре, и постепенно Алиса привыкла. Просыпалась под скрежет из динамика, который ездил на крыше облупленного фургона с проржавевшими боками, но подушку уже не сжимала. Через пару месяцев стала различать отдельные слова, а через полгода пазл вдруг сложился сам по себе. Алиса готовила чай, да так и встала с тяжелым чайником в одной руке и кружкой в другой. Расхохоталась так, что кипяток расплескала.

«Вывозим ненужные вещи, чистим ваши подвалы. Вывезем бесплатно. Покупаем старую мебель и бытовую технику».

Мусорная мафия белградских цыган выезжала на очередной рейд.

«Призываем граждан сохранять спокойствие…» – откликнулся на воспоминания голос из радио.

Алиса подошла к окну, прислонилась плечом к стене и отодвинула штору подальше. Потянулась рукой к защелке фрамуги и приоткрыла створку, чтобы впустить в комнату вкусный утренний воздух. На раскуроченную машину внизу старалась не смотреть.

– Знаешь, как я поняла, что останусь? – спросила вслух.

Мика, который едва успел шагнуть на порог комнаты, остановился.

– Меня что, слышно? Я без ботинок.

– Я тогда села на первый спецборт, куда с синим жилетом пускали. Даже не спросила, куда. Нас с военного аэродрома повезли в центр, а я в окно увидела крепость. Упросила там меня и высадить. При себе ни денег местных не было, ничего. Села в кафе, а там карточки не принимают. И официант просто сказал, что заведение угощает, представляешь? А вокруг люди. Детей выгуливают, собак. Собакам мячики кидали, а дети просто так бегали везде, визжали. Кофе пьют за деревянными столами, на солнце щурятся, целуются. Как будто ничего в мире больше нет, кроме их кофе, детей и собак. А я сидела и думала: у вас же война была двадцать лет назад. Им всем по десять-двенадцать было, когда город бомбили. Их родители на мостах стояли, взявшись за руки, чтобы пилоты снаряды не сбрасывали. Ты, наверное, совсем маленький был?

Мика не ответил, и она продолжила:

– Как вы так это умеете, Мика? Кофе, солнце, собак, детей? Мы вот не умеем – русские. У нас поперек лба тянется вечная боль. Знаешь, такой бумажной ленточкой, как покойникам в церкви на отпевании надевают. Видел когда-нибудь? У нас эту ленточку родители детям надевают при рождении, а те – своим. Как семейную реликвию передают. Она в нас врастает и крепчает с каждым поколением, глубже в лоб въедается, до кости, до мозга. Мы так не умеем, с солнцем, собаками и кофе. Либо в Москве на модной террасе, с безбожным чеком за пафос, либо водку стопками, чтобы хоть на время давить перестало. Я тогда решила, что останусь. Может, тоже собаку заведу.

Она вытянулась вдоль оконной рамы во весь рост и скрестила руки на груди. Говорила, не оборачиваясь, и знала, что Мика стоит сейчас в дверях. Наверное, такой же, как всегда: прямой, звонкий. Сам как чашка крепкого кофе на террасе в солнечный день. Такой солнечный, что теплые лучше пробивались даже сквозь затуманенный деменцией разум хозяйки квартиры, которая доверчиво ела с руки Мики. Откуда он так умеет?

– Откуда ты знаешь… – начала Алиса, но вопрос не закончила.

Радио тихонько закашляло статикой, а затем раздался длинный высокий звуковой сигнал.

«Говорит радио «Свободный Белград»…»

Алиса развернулась. Метнулась к приемнику. Чуть не столкнулась лбами с Микой. Выкрутила громкость. Из кухни послышалась тяжелая возня, и вот уже сонный Марко ввалился в комнату, запнувшись на пороге.

«Сограждане! Мы вместе находимся в непростой ситуации на пороге новой жизни. Вот уже долгое время страной управляют предатели, продавшие сербскую нацию врагу. Мы говорим: хватит это терпеть! Вчера объединенные силы патриотов, искренне преданных своей родине, сделали решительный шаг. Их поддержали неравнодушные граждане. Единым фронтом, единой силой, единой любовью к Сербии мы выступили против ложной и насильственной власти. Вчера улицы нашего города наконец-то превратились в дороги свободы, которую мы час за часом удерживаем открытой для прекрасного будущего нас и наших детей. В ходе действий объединенных сил Новой Сербии нашими стали: Народная скупщина, генштаб, министерство иностранных дел, радио «Белград»…»

– Про Новый Белград молчат, – сказал Марко.

– И про Баньицу, – сказал Мика.

Алиса молча рисовала в голове карту города, пока голос перечислял объекты, которые успели занять повстанцы. После списка голос зачитал оставшийся текст о великой миссии сербского народа и уникальном сербском пути, о возвращении власти истинным хозяевам, о великих целях новой страны и единстве, которое должно было наступить для всех граждан и настоящих патриотов. Алиса мысленно делала синхронный перевод с птичьего языка публичных заявлений на человеческий.

«Для вашей безопасности призываем вас сохранять спокойствие, не выходить из ваших домов и молиться за нашу победу. Мы оповестим вас о дальнейших событиях в следующей трансляции. Новая Сербия – единая Сербия. Нет предательству. Только вперед. Говорит радио «Свободный Белград». Сограждане!..»

Трансляция пошла по второму кругу. Значит, не прямая – записали заранее и зациклили в эфире. Что еще изменилось с тех пор, как диктор бесстрастно начитывал новости в микрофон?

Мика первым потянулся и выключил приемник.

– Это что? – спросил он и посмотрел на Марко.

– Это переворот, – ответила Алиса.

– Это справедливость, – сказал одновременно Марко.

– Я не понял.

– Я объясню. А Маки поправит, если нужно.

Марко поправлял много, но только слова, а не суть. С сутью согласился: это и правда переворот. Начало было похоже на очередной протест, на которые горожане за последние пять лет стали ходить почти с той же регулярностью, что и в кофейни и пекарни. В этих протестах уже привычно стали объединяться группы с разной повесткой дня, от оппозиционных политиков до «зеленых» активистов, от скинхедов до студенчества. Все, кто были недовольны решениями действующей власти. Вот только сейчас на сторону толпы встали те, кто раньше традиционно стояли за власть.

– У них армия, – перечисляла Алиса. – Может, не вся, но достаточно, чтобы выпустить на улицы военную технику. С ними полиция, жандармы. Кто-то должен был отдать приказ, значит, часть государственной машины в этом замешана. Это не переворот снизу вверх – извини, Маки, мне очень жаль. Это пауки из одной банки, которые жрут друг друга.

– Слышь, русская!

Марко хрустнул костяшками пальцев. Алиса только рукой махнула, продолжила:

– Удар спланировали, хотели занять разом все стратегические точки. Маки, ты говорил, и на Новом Белграде должны? Палату Сербия? Банки?

– Только не заняли, – сказал Марко. – Не все.

– Только центр назвали, – подтвердила Алиса. – Что-то пошло не так. Но все равно преимущество отыграли. Дальше будут выбивать сопротивляющуюся власть, откуда еще не выбили. Так, Маки?

– Власть здесь мы.

Алиса сдержала вздох.

– Ну, хорошо, хорошо. Старую власть.

Мика сидел, схватившись руками за голову. Запустил пальцы в темные волосы и массировал виски большими пальцами.

– Не понимаю, – повторил он.

Марко повернулся к нему и несильно ткнул кулаком в плечо:

– Чего не понятно, танцор балета?

– Маки, не надо, – сказала Алиса.

– В балете не учат, как родину любить?

– Маки!

Мика вскинул голову и посмотрел почему-то не на Марко, а на Алису.

– Я вас не понимаю, – сказал он. – Все, что вы говорите. Переворот. Армия. Стратегические точки. Любовь к родине. Из домов не выходить. А что делать с теми, кто не дома? Кто-то ведь застрял на работе? В школе? В гостях, в конце концов? Они же должны им что-то предложить? Какой-то выход?

Марко коротко заржал, но перехватил взгляд Алисы, оборвал смешок и пожал плечами.

– Я что-то смешное сказал? – сухо спросил Мика.

Марко промолчал.

– Мика. Ты пойми, пожалуйста. Они больше ничего никому не должны.

– Родине все должны!

– Маки, пожалуйста! Поставь чайник. Нам нужен кофе.

Когда он вышел из комнаты, Алиса поднялась, чтобы прикрыть дверь. Не стала возвращаться на место, вместо этого встала спиной к двери как часовой на вахте.

– Никакой родине никто ничего не должен, – сказала она, глядя поверх головы Мики. – Нет больше родины, кроме той, которую сварили в собственных головах люди, чьих имен мы, может, и не узнаем никогда. Сварили и скормили тем, чьими руками сейчас делают всю работу. А больше ничего нет. И…

– И?

Алиса махнула рукой, но Мика оказался неожиданно настойчив. Уперся в нее взглядом, прищурился, и она впервые увидела, как по его лицу промелькнуло что-то чужое, недоброе.

– И не будет. Может быть, долго.

– Ясно.

«Да что тебе ясно?».

Мика встал, подошел к окну. Отдернул широким жестом штору до конца, и Алиса ничего не сказала. Открыл створку пошире. Глубоко вдохнул.

– Послушай, у нас есть крыша над головой. Продукты. Марко знает не все, но что-то знает. Свет есть, вода есть. Переждем, дождемся новостей. Посмотрим, где безопаснее. Может быть, найдем коридор, по которому…

– Замолчи, – тихо сказал Мика, не поворачиваясь.

Так тихо, что Алиса с первого раза и не услышала, продолжила на автомате:

– … по которому сможем…

– Замолчи!

Слово вылетело из раскрытого окна и заметалось подстреленной птицей по мертвой улице, натыкаясь на пустые окна и серые стены, пока не упало на остов машины и не замерло на обожженной крыше. Алиса коротко дернулась как от прицельного удара в диафрагму. Обожгло, выбило воздух.

– Пожалуйста, – уже шепотом сказал Мика, и теперь она слышала его очень хорошо. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, замолчи.

Алиса молча развернулась, открыла дверь и вышла из комнаты.

Глава 8

Время в горячих точках засчитывается солдатам в двойном объеме, день за два. Никто не знает, справедливо ли это. Привычное мерило – часы, минуты, секунды – больше не работает. Время начинает то тянуться расплавленной на летнем солнце жвачкой, которая вытянулась ниткой между горячим асфальтом и резиновой подошвой чьего-то кирзового сапога, то свистит мимо уха со скоростью пули, выпущенной из винтовки «галиль». На территории, охваченной войной, иное, неэнштейновское понятие времени. За сутки можно постареть на десять лет. Секундами исчисляют людей, с которыми больше не потравишь анекдоты и не выпьешь из одной фляжки. Годы мирной, цельной жизни перечеркиваются такими единицами времени, для которых и названия-то не придумали, потому что обычно человек их просто не замечает.

Часы на кухне госпожи Марии встали. Мика поискал ключ, но гвоздик, вбитый в боковину корпуса, пустовал. Сама госпожа Мария только винила Йоцу за то, что весь в делах и вечно все теряет, никакого порядка в этом доме.

Приемник вернули на кухню. По нему как заведенное крутилось одно и то же сообщение. Алиса настаивала оставить хотя бы минимальный звук, Мика был против. Марко внес в спор решающий голос, и Мика, забрав свою кружку, пошел сидеть в спальню. Теперь обращение к согражданам и призыв молиться за повстанцев тихо бубнил у ножки дивана. Алиса поднялась было со стула, но Марко поцокал языком:

– Посиди, русская. Поговорим.

Шторы оставались задернутыми, и только по узкой полоске сбоку можно было понять, что за окном день вступил в свои права. Выпили по две кружки кофе, а разговор не заканчивался. Алиса достала из рюкзака блокнот и делала быстрые пометки.

– Массовая забастовка таксистов два года назад?

– Это не наши, – уверенно сказал Марко. – Шушера эти таксисты. Мафия. Себе на уме. Только бы нагреться на чужих карманах.

– Тогда почему столько машин с шашечками на баррикадах?

– Может, у них гражданская позиция!

– Ты же только что сказал, что они мафия.

Марко зыркнул так, что Алиса добавила:

– Хорошо, пусть будет мафия с гражданской позицией. Что насчет протестов против застройки набережной? Помнишь, такие, с желтыми утками? Против элитного комплекса жилья?

– Это народ! Стихийно объединились!

– Не пойму, Маки. Ты говоришь, что все спланировано заранее, а как начну расспрашивать, все у тебя спонтанно и по воле народа.

– Ну, народ объединился и спланировал! Чего докапываешься, русская? Теории заговора строишь?

– Работа у меня такая. Была.

– А куда сплыла?

– Неважно. А про таксистов ты прав. Кто тут у вас в водители идет? Мужчины средних лет, которые хотят подзаработать. В основном, уж извини, не великого ума и не склонные к рефлексии. Что кум за ракией сказал, то, значит, и есть правда. Вот уж кто точно верит в теории заговоров. В Ватикан и геев, которые хотят захватить мир.

Марко засопел, но промолчал, а Алиса продолжила вслух, словно сама с собой разговаривала:

– Их легко накрутить, выгнать на улицы. Все сходится. Протесты с утками, забастовка таксистов, выступления недовольных студентов, молебенные ходы против сепарации Косово каждые выходные в центре, сидячий протест у Парламента после ковидного карантина в прошлом году. Ты прав, Маки, это и правда мафия. Поводили зажигалкой, подогрели, да и запалили фитилек. Балканы – вечная бочка сухого пороха, каждые двадцать лет что-то да рванет.

– Просто люди устали это терпеть!

– Какие люди? Какие, как ты думаешь, люди, заранее позаботились о том, чтобы из Сербии эвакуировали дипломатов? Простой народ? Твои ребята?

– Мои ребята – патриоты! Не звери же!

– Что бы сделали твои ребята, Маки, попадись им американский консул на улице? Проводили бы до ближайшего убежища, где он бы дождался эвакуации? Машину у подъезда видел? У нее номера дипломатические. Это не народ. Народ сейчас на улицах продолжает штурмовать стратегически важные точки, а те, кто затеял взрыв бочки, сидят сейчас в безопасных кабинетах и наблюдают. Что в головах у народа, я примерно представляю. Мне нужно знать, что в головах у этих, из кабинетов. И что бы там ни было, это, уж извини, точно не благо Родины.

Марко еще посопел. Сжал широкую пухлую ладонь на кружке.

– Ты, русская, конечно, братишка. Но Родину не трожь, поняла? Что ты про Родину знаешь?

Три года в добровольном изгнании, где Алиса пряталась от всех, кто мог ее разыскать, и писала рекламные тексты и эссе для американских студентов на заказ, чтобы платить за крошечную студию, кофе и свежие плюшки из пекарни. До этого – больше двадцати лет между Ближним Востоком и страной, которая перестала быть домом и превратилась в перевалочный пункт вроде гостиницы для журналистов. Алиса посмотрела на Марко, и уголки губ поползли в кривой, на половину лица, улыбке.

– Ничего, – сказала она. – Я действительно ничего не знаю про Родину. Давай завтракать.

Разделили обязанности. Марко ушел в другую комнату, прижимая к груди кочующий по квартире приемник, и сначала было слышно, как он включает его в розетку и прибавляет громкость, а потом Мика попросил сделать потише, чтобы не разбудить госпожу Марию, и Марко закрыл дверь. Алиса с Микой в четыре руки принялись за завтрак. Он вскрывал банки, и, пока она разогревала содержимое на сковороде, резал хлеб на бутерброды: часть с оставшимся с вечера паштетом, часть с засахаренным джемом. Убрались тоже сообща. Сложили в пакет банки, очистили и вымыли пепельницу, перемыли посуду.

– Хочешь, окно откроем? – спросила Алиса.

Мика пожал плечами, и тогда она собрала два полотнища ткани ближе к центру. По краям получились две узкие длинные бойницы, через которые солнце косо ложилось на кафельный пол.

Завтрак для госпожи Марии Мика отнес в спальню, но сразу же и вернулся.

– Спит. Ты что делаешь?

Алиса успела поставить тарелки с подогретым овощным рагу, доску с бутербродами и кружки с кофе на пол у окна, прямо в широкие полосы теплого света, и теперь открывала ящики в поисках салфеток. Она не обернулась в ответ на вопрос, только пожала плечами и сухим тоном сказала:

– Сидим в темноте вторые сутки. Это плохо для здоровья.

Задвинула последний ящик, в котором салфеток так и не оказалось, и теперь повернулась, забегала глазами по шкафчикам, как будто прикидывала, где еще можно поискать. Спросила, все так же не глядя на Мику:

– Ты не против, если мы на солнце?

– Можем и на солнце.

– Можно плед взять, чтобы удобнее.

– Давай возьмем.

Она постелила плед неловкой буквой V: так, чтобы получилось сесть почти напротив друг друга. Отнесла тарелки в соседнюю комнату, где Марко дежурил в обнимку с приемником. Вернулась. Мика уселся по-турецки, и Алиса осторожно опустилась рядом, опираясь для верности обеими ладонями в пол, и вытянула ноги так, что ступни почти касались кадки с фикусом.

– Приятного аппетита?

– Приятного.

Алиса поддела рагу на вилку и подняла брови, когда увидела, что Мика вместо тарелки тянется за бутербродом с джемом и запивает кофе. Хотела сказать, что остынет, холодным будет невкусно, но не стала. Вспомнила ресторан напротив школы. Кирпичные стены здания, просторный внутренний двор со столиками под посаженными в большие керамические горшки оливковыми деревьями. Перед занятиями она иногда заходила туда выпить кофе и смотрела, как ловко снуют официанты в длинных черных фартуках, разнося по четыре тарелки с чем-то пестрым, сочным, разноцветным. Иногда туда же заходили другие ученики из ее группы, танцоры постарше и сами инструктора. Махали Алисе, салютовали чашками и бокалами, она поднимала в ответ руку с открытой ладонью, а потом торопливо делала глоток и отводила глаза, чтобы не вздумали подзывать присесть к ним. Так и не узнала, стал бы ее кто-нибудь приглашать, если бы не отводила.

– Ты бы поел. На хлебе с джемом долго не пробегаешь.

Мика промолчал. Тогда Алиса пододвинула к нему тарелку.

– Хочешь, мои тоже возьми. Мне хватит.

– Нет, спасибо.

Они продолжили молча. Алиса подвинулась так, чтобы солнце падало поперек колен, и чувствовала, как противная ноющая глухая боль в суставах мало-помалу рассасывается в тепле. Смотрела искоса, как изящно Мика держит в пальцах ломоть булки с темным вязким джемом, и вспоминала, как он кормил с руки хозяйку квартиры и вытирал ей перепачканные губы.

– У тебя большая семья?

Мика ответил не сразу, сначала прожевал, запил из кружки.

– Мама. Сестренка. Отец.

– Старшая? Сестра?

– Младшая. На четыре года. Ей восемнадцать.

– А я думала, у тебя племянники есть.

– Двоюродные. И троюродные.

– А на праздники вместе собираетесь?

Мика снова помолчал. Потом ответил, держа на весу кружку двумя ладонями.

– Двоюродные в Будапеште. Троюродные в Германии и в Суботице, на венгерской границе. Мои в Белграде. Отец в праздники то в клинике, то в командировках. Ты обещала сказать, что мы будем делать дальше.

Теперь замолчала Алиса. Они просидели над тарелками и стынущим кофе столько, что снаружи облака начали затягивать небо, а белые полоски света стали тускнеть, пока совсем не исчезли.

– Подождем новостей, – сказала, наконец, Алиса. – Ты сам слышал. Город перекрыт на сектора. Там штурм. Толпа. Но люди не будут вечно сидеть по домам. Им есть нужно. Больницы должны работать. Марко сказал, будут патрули, пропуски. Их можно где-то достать. Выменять. Украсть. Можно подкупить патруль, можно уболтать. Я что-нибудь придумаю, Мика, честно. Мне только нужно, чтобы вместо толпы появились люди, с которыми можно поговорить. Мы не дипломаты и не сотрудники взятых на карандаш учреждений. На нас никто не охотится. Подождем еще немного.

– Ты уже выходила в город, – возразил Мика. – И вернулась. Даже не одна. Значит, можно идти.

– Это было ночью и по ближайшим улицам.

– За окном тихо, ни звука не доносится. Можем пойти прямо сейчас.

– Мика, я знаю, что обещала…

– Я могу пойти прямо сейчас.

Алиса со стуком поставила кружку на пол. Вдохнула, как сквозь облако газа собралась пробираться.

– А госпожу Марию со мной оставишь?

Это было нечестно, она знала. Может быть, почти так же нечестно, как то, насколько искривился сейчас рот Мики, как прищурились коньячного цвета глаза, как он весь подобрался и начал вставать с пола. Может быть, не нужно было продолжать цепочку несправедливостей, а нужно было погасить ее как огонек на бикфордовом шнуре, пока не добрался туда, где будет поздно. Может быть, не поздно еще погасить.

Дальше все произошло очень быстро. Мика вставал. Алиса уперлась ладонью в пол и перевалилась на бедро, чтобы подняться. Задрожало оконное стекло. Мика выпрямился. Алиса подтянула ноги. Вслед за тонким дребезжанием донесся нарастающий гул. Инстинкт сработал мгновенно – Алиса упала обратно на пол и потянулась, чтобы схватить Мику за лодыжку. Он сделал шаг, пальцы схватили пустоту. Гул усиливался, нарастал уже со свистом. Мика обернулся. Алиса увидела, как раздраженная гримаса превратилась в почти детское удивление. Схватила все-таки за лодыжку, рванула. Мика пошатнулся, но удержал баланс. Алиса рванула еще раз. Тогда он упал на нее сверху, едва успев выставить руку. Она прижала его неловко к груди, оттолкнулась от пола. Перекатились к окну, когда рвануло и осколки брызнули внутрь.

В ушах звенело. Гарь жгла слизистую. На изнанке век расцветали красные и зеленые пятна. Алиса почувствовала, как что-то тяжелое ворочается в ее руках. Мика вывернулся, на нетвердых ногах поднялся, сделал качающийся шаг, другой. Алиса скорее угадала, чем услышала, что он кричит имя хозяйки квартиры.

Она сам не знала, откуда взялись силы на тигриный прыжок. Обняла его за колени, вниз утянуть не смогла, только прижалась грудью, обвила руками и бормотала по-русски:

– Нет. Нет. Нет. Не пущу. Нет. Не пущу.

Где-то в квартире кричал Марко. Кричала госпожа Мария. Кричали из разбитых окон невидимые люди. Алиса кашляла, жмурилась, держала Мику как боксер в клинче, и как молитву перед аналоем повторяла:

– Я тебя не отпущу. Я тебя не отпущу.

Глава 9

Из разбитого окна тянуло едкой гарью и кислым огненным духом. Слышались крики людей, похожие на скорбные чаячьи вопли. Где-то выли сирены.

Мика вырвался из рук Алисы. На нетвердых ногах, спотыкаясь и натыкаясь на мебель, пошел в спальню. Алиса плохо помнила, как дошла за ним: кажется, доползла на коленях до порога кухни, потом по стенке поднялась, в коридоре снова упала на четвереньки, и тут ее подхватил Марко. Закапало теплым на кожу: из рассеченной осколком брови по его лицу лилась кровь, и Марко то и дело утирался рукавом, который уже промок насквозь. Он повел было Алису в комнату, но та упрямо замычала, мотнула головой в сторону другой двери.

Госпожа Мария сидела на кровати невредимая, прижав к груди подушку и поджав ноги. Она раскачивалась из стороны в сторону и сквозь сжатые губы тянула монотонный тоненький звук. Лицо ее совсем сморщилось и напоминало некрасивые личики новорожденных, которые уже в первый час своей жизни выглядят как маленькие старички.

Мика сидел рядом и гладил ее по ступням в шерстяных носках. Чем дольше гладил, тем тише становился звук, пока из воя не превратился в тихое посвистывание. Алиса стояла в дверях, держалась за косяк и смотрела, как в едином ритме двигалась рука Мики и вздымается и опускается грудь госпожи Марии. Сама Алиса дышала тяжело, с трудом проталкивая воздух в легкие по расцарапанной дымом носоглотке.

Она не в первый раз видела, как Мика двигается с кем-то в одном ритме, как держит в руках чье-то тело, которое отзывается на касания, скользит по танцевальному паркету, по-кошачьи переставляет ступни на острых каблуках, послушно разворачивается бедрами в узкой юбке с глубоким разрезом, касается прядями волос уха Мики. Все это повторялось из раза в раз каждое занятие, каждую милонгу, в каждом новом видео на страничке школы в фейсбуке. Каблуки, бедра и пряди имели на Мику все права, и это Алиса могла понять. Но для старческих рук с варикозной сеткой вен и ног в шерстяных носках объяснения не было. Что-то чуждое, недоступное происходило сейчас на кровати.

Где-то вдалеке жахнуло. Еще взрыв.

На улице кричали. Доносились обрывки фраз: «…воды!», «гаси, гаси её!», «…пожалуйста, пожалуйста!».

– Надо уходить, – сказал Марко. – Там бегают, руками машут. Прорвемся под шумок.

– Тебе умыться надо, – сказала Алиса, не глядя на него.

– На себя посмотри, чумазая как черножо…

– Сале! – раздался охрипший от дыма голос. – Сале, при гостях не выражаются!

Госпожа Мария смотрела прямо на Марко и качала головой.

– Взрослый уже, в пятый класс пошел, а ведешь себя как маленький. Иди в свою комнату и вернись, когда будешь готов вести разговор вежливо.

Марко в очередной раз провел по лицу рукавом и часто заморгал. Булькнул горлом. И еще раз. Только с третьего из горла прорвался рваный смешок. Алиса сама почувствовала, как что-то спазмом сжимает глотку. Попыталась откашляться. Собственный смех вороньим граем покинул горло, смешался в воздухе со смехом Марко. Так они и стояли вдвоем, не глядя на друга, и сипло смеялись, пока Мика только взгляд переводил с одного на другого.

– Идите оба умойтесь, – наконец, сказал он. – А то правда как маленькие.

Успокоившаяся было Алиса снова прыснула и зашлась в хохоте. Марко, глотая воздух между приступами, сказал:

– На себя-то глянь, танцор балета! Совсем не маленький! Сидишь такой. Старушку гладишь. С пары пива тебя развозит. На улицу девчонку вместо себя послал.

На каждой фразе Алису только больше развозило, выбрасывало из глотки новую порцию смеха. На последнюю она тоже по инерции хохотнула, хотя спину уже обдало противным холодком. Надо остановиться. Но смех толкался и толкался, и не было другого способа его закончить, кроме как дать выплеснуться до конца.

– М-марко… – все-таки выдохнула она.

– Тебе, танцор балета, семь лет. Так что сам сходи умойся!

– Марко.

– А то чумазым в школу не пустят!

– Марко!

Наконец, смех прекратился, и Алиса рявкнула на верхушке легких. Одновременно с ней госпожа Мария приподнялась на кровати и строго сказала:

– Дети!

Замолчали все трое. Марко переминался с ноги на ногу. Алиса потупилась и только искоса поглядывала на кровать. Мика снова успокаивающе погладил женщину по ступне, но она изящно сбросила его руку одним сдержанным движением.

– Вы мешаете Йоце работать. Играйте потише.

В комнате стало тихо. Всех четверых накрыло тишиной как тяжелым шерстяным одеялом. Крики с улицы остались снаружи, толстая ткань их не пропускала. Может быть, вот так выглядел мир госпожи Марии, подумала Алиса. Может быть, она живет под эти одеялом как в детском домике с каркасом из стульев. Почему-то в этом домике из стульев пелена истерики начала спадать. Трое спорящих посмотрели друг на друга молча. Марко первым сделал шаг вперед:

– Уходить надо. Сейчас. Пока не рвануло снова.

От его слов пробилась брешь в одеяле. Снова зазвучала охваченная паникой улица. Снова запахло дымом. Алиса кивнула:

– Я поищу, есть ли тут еще рюкзак.

– Я за припасами.

– Приемник надо упаковать.

– Само собой.

Она задержалась на минуту, когда Марко вышел. Достаточно, чтобы сказать Мике:

– Я соберу лекарства, какие найду, и обыщу ящики. У таких, как Йоца, бывает оружие. Ты не против?

Алиса смотрела на Мику. Мика смотрел на госпожу Марию. Госпожа Мария смотрела на фотографию на комоде, все еще хмурилась и беззвучно шевелила губами. Наверное, рассказывала Йоце о том, как соседские дети опять разыгрались на весь дом.

– Госпожа Мария? – позвал Мика. – Я вас оставлю ненадолго, хорошо? Я рядом. Нам нужно собраться. Мы пойдем на прогулку, хорошо? Я и вы.

– Йоца работает.

– Господин Йоца сделает перерыв и прогуляется вместе с нами. Врачи ведь сказали, что ему полезно быть на свежем воздухе? Можно, я помогу собрать его вещи, чтобы не отвлекать, пока он заканчивает работу?

– Какой у нас хороший мальчик в гостях, Йоца. Вежливый. Не помню только, чей он племянник.

Только тогда Мика повернулся и сказал Алисе:

– Я сам поищу в спальне.

Сначала все втроем умылись по очереди в ванной. Алиса нашла бутылочку с перекисью. Ваты не было, так что смочила салфетку, обработала рассеченную бровь Марко под его недовольное шипение и залепила пластырем. Мика помог госпоже Марии дойти до ванной, намочил полотенце и осторожно протер ее лицо, помог вымыть руки.

Собирались споро, под аккомпанемент неутихающих криков и плача, под бухающие где-то вдалеке залпы, под звук топота ног из подъезда. Слова тратили как воду из последней бутылки на марше: скупо, по делу. Только один раз сорвались и поспорили с Марко, стоит ли взять бутылку ракии, которая запоздало нашлась в кладовке. А вот пистолета не нашли, как и рюкзаков. Пришлось обойтись Алисиным.

Она спешно вынимала из него свои вещи, чтобы решить, что взять, а что оставить. Блокнот. Два мягких пенала, купленных в сувенирном магазинчике на туристической пешеходной улице Князя Михаила: одна с ручками и карандашами, другая с обезболивающими, пластырями, активированным углем и антибактериальными салфетками в индивидуальных упаковках. Книжка в мягком переплете. Зарядное устройство от телефона. Визитница с картонными карточками, которые она собрала за три года от таксистов, со стоек книжных магазинов и на кассах антикварных лавочек. Зажигалка – сама Алиса упорно бросала, но носила по привычке, вдруг кто-то попросит прикурить. Ключи от квартиры. Новенькие танцевальные кроссовки, купленные неделю назад в бутике на Дорчоле, где на полках стояли нарядные пары пестрых туфель: блеск, глянец, атлас, лакированная кожа, блестки, и так до дальнего угла за прилавком, где были выставлены кроссовки с укрепленным носком и скользящей подошвой.

Алиса тогда примерила их наскоро. Топнула пару раз ногами в пол и кивнула: беру. Продавец спросил, не хочет ли она пройтись, подвигаться, почувствовать, как сидят на ноге, как держат ступни, не жмет ли в ширине. Он и сам танцует – может, включить музыку и попробовать в деле? Алиса отказалась от музыки и для вида походила туда-сюда, а когда продавец отвернулся за коробкой, все-таки сделала неловкое переднее очо, выставив вперед руки в имитации танго-объятия, как учили на тренировке. Продавец обернулся. Она схватила с полки ближайшую туфлю, изумрудный атлас с серебряной каймой, и принялась рассматривать подошву.

– Это не ваш размер, – мягко сказал продавец. – Примерите, может быть, вон те, красные? Или есть черные, очень элегантные, как раз на вашу ногу. И каблук небольшой, всего пять сантиметров.

Алиса покачала головой, вернула изумруд с серебром на место и полезла в карман за кошельком. Продавец упаковал в коробку атласный мешочек на длинном шнурке и с раздельными карманами для каждой кроссовки, за счет заведения.

Сейчас она выложила кроссовки в этом мешочке из рюкзака на диван. Погладила шелковистую ткань кончиками пальцев.

– Русская, где рюкзак? Бутылку вот нашел с ракией, влезет?

– Не влезет. И так еды мало.

Поспорили.

– В карман положу.

– Стекло побьется, Маки. Я бы и сама взяла. Валюта же.

– Скажешь тоже, валюта. Тогда в каждом доме, бре, по валютному сейфу! Менять не дам.

В рюкзак утрамбовали под завязку консервы, редкие блистеры с просроченными уже таблетками и пластыри, найденные на полочке в ванной, спички и пару зажигалок. Молотый кофе пришлось оставить, а растворимый из банки пересыпали в полиэтиленовый пакет и завернули еще в один, для верности. Алиса добавила пару кухонных ножей, предварительно обмотав лезвия найденными в комоде носовыми платками с вышитыми инициалами.

Радиоприемник Марко убрал под объемную куртку. На рюкзаке распустил лямки посвободнее и закинул его на спину. Алиса прошлась по платяным шкафам и ящикам комода. Нашла старую поясную сумку на регулируемом ремне. Лет двадцать пять назад с такими ходили новоявленные коммерсанты и первые заграничные туристы. Сейчас их носили модные девочки, сошедшие на улицы прямо с глянцевых реклам сетевых магазинов одежды. Эта была не из сетевого магазина, а из того, коммерсантско-туристического прошлого, добротная, но потрепанная жизнью. Алиса застегнула сумку на талии, подтянула ремень. Вернулась на кухню. Внутрь удобно поместился блокнот, ручки и собственная аптечка. Она взяла мешочек с кроссовками, покачала в руке, как будто взвешивала. Распустила шнурок, сдвинула ткань так, что показались уплотненные кожаной пластиной задники.

– Я вот это нашел, – в кухню зашел Мика с компактной картонной коробочкой в руке. – Это пригодится?

Алиса повернулась. Мика мазнул взглядом по ее рукам. Она быстро подтянула кромку мешочка, дернула шнурок, бросила кроссовки на диван.

– Это ружейные патроны. Охотничьи. Для них еще ружье надо найти. Хотя возьми, пусть Марко к себе в карманы упакует.

Взяла с дивана ключи, положила в поясную сумку, застегнула молнию и вышла в коридор.

– Кроссовки свои не возьмешь? – спросил в спину Мика.

Алиса остановилась. Пальцы автоматически затеребили язычок молнии. Всего-то и нужно, что пройти обратно, подцепить мешочек за шнурок. Он двойной, длинный, завязан петлей. Можно попробовать продеть руки и носить на манер рюкзака. Можно закинуть на плечо и прижать рукой к боку. Можно попросить Марко спрятать в недрах его надежной куртки. Можно примотать к рюкзаку, как делают туристы и хиппи со свернутыми резиновыми ковриками. Можно повернуться к Мике и спросить, зачем.

Спросить, стоят ли эти кроссовки всех усилий, который сейчас придется потратить, чтобы не потерять их и выносить до безопасного места. Когда она выведет их из самого пекла и чертоги революционного Аида останутся за плечами, что сделает Мика, когда она подойдет к нему с этим мешочком в руках и напомнит, что это из-за него она не оставила их в разоренной войной квартирой в старом доме. Когда снова станет можно, вспомнят ли они оба, что сегодня они должны были танцевать в пустой студии среди плюшевых кресел и атласных ламп-корсетов? Когда они оба выйдут вверх по течению к устью Стикс и Ахеронта туда, где над горизонтом после длинной ночи занимается красноватое солнце, захочет ли один танцевать с другим?

За эти два дня Мика, который даже ходил, как по паркету скользил, Мика, которого знали по всей Европе за его ловкие быстрые ступни, Мика, который дышал на танго-бит, ни разу не сделал ни одного танцевального па, ни простенькой разминки после неудобной ночи, не включил в телефоне музыку. Захочет ли вообще кто-то из них когда-нибудь танцевать? Сможет ли?

– Думаешь, стоит взять? – спросила Алиса.

Мика пожал плечами.

«Скажи, что ты бы взял. Скажи, пожалуйста».

«Скажи, что не нужно. Скажи, что не понадобятся они там, куда мы сейчас выйдем».

«Скажи что-нибудь».

– Твои кроссовки. Тебе решать.

Он развернулся и вышел.

Марко уже обувался, прямо с рюкзаком на спине. Мика помог госпоже Марии выйти из спальни. На ней было свежее платье, кожаные туфли на низком каблуке и другая пара перчаток. Мика нес в руке легкий вязаный кардиган.

– Переобуться бы бабуле, навернется еще, – сказал Марко с порога.

– Я просил. Она не согласилась. Сказала, дама без каблука и шляпки из дома не выходит. И она не бабуля.

Марко только фыркнул. Затянул потуже шнурок на берце, разогнулся.

– Готово. Последний рейд сделаю, пока прихорашиваетесь.

– Собрались же уже.

– На всякий случай.

Пока Марко обходил квартиру, Мика подал госпоже Марии кардиган и помог одеться. Пуговицы она застегнула сама, а потом задержалась у настенного зеркала. Достала из кармана кардигана уже потертую гильзу с губной помадой и тщательно, неторопливо провела по нижней губе, по верхней, острым кончиком подкрасила уголки губ.

– Русская! – подал голос Марко из кухни. – Ты тут, кажись, забыла кой-чего.

– Я всё взяла! – поспешила Алиса. – Идем, некогда.

Она затылком чувствовала, как Мика на нее смотрит.

Дальше они втроем стояли у двери и прислушивались. Прятаться было не от кого. По улицам сновали люди, в подъезде чьи-то ноги то и дело топали то вверх, то вниз по лестницам. Алиса подумала, что сейчас они вчетвером стоят у двери не из опаски, а потому, что пока дверь закрыта, мир все еще остается за порогом, снаружи, даже после того, как вломился в их убежище с ноги, вышибив все стекла.

– Русская, ты чего? – шепотом спросил Марко.

Алиса сначала не поняла, а потом почувствовала: по щекам течет. Она отвернулась и стерла слезы тыльной стороной ладони. Посмотрела на коридор, на настенное зеркало, ключницу, распахнутые двери в осиротевшие разоренные комнаты.

Она не попрощалась сегодня утром со своей светлой студией-гарсоньерой, в которой окна выходили на зелень, солнце и маршрут цыганского мусорного фургончика. Не попрощалась с последней квартирой в России, из которой выезжала на военный аэродром в четыре часа утра с дорожной сумкой через плечо и ноутбуком в рюкзаке. За двадцать пять лет работы она приучила себя думать про дом как про четыре стены и крышу. Как хирургу нельзя думать о своих пациентах как о людях, так ей нельзя думать о жилище как о доме, потому что слишком хорошо знала, как внезапно вспыхивают и быстро горят дома, и как долго потом мечется этот огонь, который давно угас в реальном мире вещей, где-то внутри, выжигая землю в пепел. Выгорание лечится только прикладыванием холода снова и снова, пока обожженные участки не потеряют чувствительность, а потом будут требовать больше льда, чтобы снова не стало больно.

Сейчас, стоя на пороге дома, она за секунду пролистала все свои квартиры как фотокарточки в альбоме. Аккуратные, безликие квартиры, в которых в восемнадцать еще были постеры на стенах и безделушки с блошиных рынков на полочках, после тридцати оставался только минимум хозяйской мебели да снимки с официальных мероприятий, где чьи-то влиятельные руки пожимают Алисину ладонь, а к сорока и снимки она уже не распаковывала из картонной коробки.

Подумала, как здесь жили Мария с Йоцей. Были ли у них дети. Навещали ли они ее после смерти мужа: может, привозили продукты, сидели за столом за чашкой домашнего кофе с бархатистым кусочком рахат-лукума на блюдце рядом с чашкой и чоканем с ракией, пересказывали ей истории своих жизней, которые иногда, в моменты редкого просветления, пробивались сквозь пелену амнезии. А может, не было никаких моментов, и голоса из внешнего мира госпожа Мария слышала в своей голове из уст совсем других людей, которых и в живых-то уже нет. Эти люди жили только в ее ненадежной памяти да в этой квартире. По спальне ходил невидимый Йоца, в кладовке жила невидимая Ясмина, по коридору топотал невидимый хулиган Сале с приятелями.

В этот дом они зашли без воли и ведома хозяйки, и принесли с собой войну, а теперь забрали его жизнь, и хозяйку забрали. Никто не знает, будет ли еще стоять этот дом вечером, и что еще заберется в квартиру через беззащитные оконные проемы, и вернется ли сюда когда-нибудь госпожа Мария.

По мертвым, по крайней мере, устраивают поминки, где люди собираются, чтобы поговорить об умершем. Его проводить добрыми словами, себе напомнить, сколько жизни было, попробовать сохранить ее хоть в словах, хоть в историях, хоть в хмельном смехе и непременных анекдотах, во все более сбивчивых байках о неловких и смешных случаях, которые когда-то переживали вместе с этим человеком. Людям нужна путеводная ниточка, дорожка из камешков в страшном сказочном лесу, по которой можно вернуться из гостей у смерти на сторону жизни. Пока однажды не окажется, что вместо камешков были хлебные крошки, которые склевали черные птицы.

Как отпеть и помянуть дом?

– Я ничего, – сказала Алиса.

Сняла ключи с крючка ключницы, закрыла дверку. Повернулась к своим.

– Все всё помнят? Спускаемся вниз. Потом строго за мной. Мика с госпожой Марией в центре, Марко замыкает. Если остановят, скажем, что были в той части, где дом пострадал больше всего. Идем к родственникам. Если будете отставать, если хоть что-то пойдет не так, кричите. Там сейчас все кричат. Я услышу. Выберемся из толпы – оценим ситуацию. Скорректируем маршрут. Нам бы только узнать, куда можно отсюда дойти.

– Взяли бы ракию, – проворчал Марко. – Выпили бы, когда выберемся.

Он топтался у двери в своей пухлой куртке, переминался по-пингвиньи с ноги на ногу, прижимая руки к бокам, чтобы сохранить приемник в целости. Алиса почему-то вспомнила детские зимы, когда нужно было носить два свитера под пальто, а поверх заматывать пуховый платок, и чтобы варежки на резинке. Как космонавт перед выходом в холодный снежный космос. Как трудно было ходить в тяжелых слоях, получалось только вот так вот переваливаться, и просто переставлять ноги, и как хорошо было, если руку в варежке держала чья-то взрослая ладонь, которая направляла и задавала движение. Хорошо, когда можно довериться ладони и знать, что она приведет туда, где будет тепло, сухо и горячий сладкий чай с сушками.

Изнутри дверь отпиралась двумя поворотами замка.

Марко вышел первым, за ним – Мика с госпожой Марией. Алиса была последней. Заперла дверь на ключ и помедлила. Наклонилась, убрала под коврик, приладила его так, чтобы не было видно.

На лестничной клетке было пусто, но сверху раздавались гулкие шаги, а с пролета ниже кто-то шумно ругался:

– Чего копаешься, jебем ти сунце? Бросай свои цацки!

Ему вторил другой голос:

– Документы!

Было слышно, как где-то за приоткрытой дверью визгливо лает маленькая собачка, и детский голос:

– Мам, поводок!

Собачка огрызнулась, а потом тоненько заскулила. Наверное, не хотела на поводок.

– Я сейчас! – Алиса развернулась, когда они уже спускались по лестнице.

В три больших, через ступеньку, шага вернулась на площадку. Нырнула под коврик. Отперла дверь. Метнулась в спальню, взяла с комода фотографию. Дрожащими пальцами отогнула гвоздики, чуть не поломав ноготь. Вынула фотографию. Задник не стала прилаживать обратно, оставила разобранную рамку лежать на комоде. Торопливо вышла обратно и снова проделала все то же самое: ключ в два оборота и коврик.

Вернулась к своим, на ходу складывая фотографию пополам. Протянула Марко:

– У тебя карманы большие, положи к себе. У меня помнется.

Она избегала смотреть на Мику, но чувствовала на себе его взгляд. Впервые за два дня от него было горячо как-то по-другому, не как обычно. Обычно – как будто прыгаешь в ледяную воду, а она обжигает кожу. Сейчас было тепло. Алисе не хватило духу поднять глаза и узнать, так ли это или она надумывает. Казалось, что посмотреть – это что-то стыдное, запретное. Что-то, что навсегда останется там, где случилось, и никогда не будет выноситься наружу всеми сопричастными, как пресловутый сор из избы.

– Теперь всё, – сказала она.

И вчетвером они начали спускаться по лестнице.

Глава 10

Белград горел.

Город, который назывался белым, всегда был серым зимой и зеленым летом. Сейчас он окрасился в рыжий от огненных всполохов и черный от гари и копоти. В черно-рыжем городе люди кричали, плакали, ругались, хохотали, матерились и выли на разные голоса. Выносили воду в мисках и пластиковых ведрах, передавали тару друг другу, пытались загасить то, что горело. Кто-то догадался вынести из подъезда огнетушитель, и к общей какофонии примешивался теперь звук бьющей из раструба пены.

Дым царапал легкие, кислый запах забивал ноздри. Воздух стал плотнее. В нем было тяжело идти и дышать, словно в дурном сне, когда идешь по пояс в реке, а вода, вязкая и похожая на нефть, сковывает ноги. То и дело где-то бухало, и до них докатывалось эхо. Танки, определяла на слух Алиса.

Как вчера идти не получалось. На этот раз Алиса толкалась локтями и плечами. То ее кто-то задевал, то она кого-то. На ходу выискивала бреши в толпе, ныряла в них, и всю дорогу уже привычно чувствовала затылком и шеей, что за ней идет Мика, держит за руку госпожу Марию, а за ними замыкал Марко.

Свернули было по старому маршруту, через Ресавску – к широкой Кнеза Милоша, но нарвались на баррикаду, уже не на скорую руку из подручных средств, а грамотно возведенную. Металлические заслоны, которые использовались в мирное время для дорожных работ и массовых мероприятий, были укреплены джутовыми мешками с песком. Вдоль стояли люди в жандармской униформе пополам с ребятами в таких же, как у Марко, черных пухлых куртках. Алиса развернулась и впервые с выхода из квартиры встретилась взглядом с Микой. Мазнула глазами по госпоже Марии, наскоро оценила, как на удивление бодро шла пожилая женщина, и как на ее лице не было ни растерянности, ни страха.

Пошли по другой улице, но снова вышли к баррикаде. Вместо жандармов стояли люди в штатском, с одним из них спорил рослый пузатый мужчина в резиновых шлепанцах и ветровке поверх несвежей футболки.

– Слушай, брат, понимаешь, брат, дом у нас вон там, горит. Как так-то, брат? Ну сделай что-нибудь, брат.

– Не положено.

– Брат, ну вы ж тут сила, ну хоть пожарных вызвать.

– Город перекрыт. Подождать надо.

– Чего ждать-то, бре? Чего?

– Город перекрыт, – повторил полицейский, а когда мужчина в шлепанцах попробовал еще раз, замахнулся прикладом автомата. Мужчина по-щенячьи взвизгнул и потрусил в другую сторону, шлепая задниками и натыкаясь на спешащих навстречу людей.

Попробовали другую улицу. Идти становилось сложнее, людей прибывало. Все подступа к крупным центральным улицам оказались перегорожены баррикадами. Из центра стали доноситься крики и отдаленные щелчки оружейных выстрелов. Где-то рядом горели здания, и поднявшийся ветер разносил пепел и удушливый запах. Вместе с ними в воздухе на ветру метались лоскутки слов и слухов: взяли Парламент, вешают президента. Да нет, заслали мирных парламентеров, будет добровольная передача власти. На небоскребе «Београджанка» снайперская точка, будут стрелять всех, кто в зоне видимости и не в военной форме. Да нет, на самом деле там вертолетная площадка, только непонятно: кто-то будет улетать из города или наоборот, прилетать, а если прилетать, то что привезет с собой – новости, листовки, паспорта, оружие?

Когда почти дошли до очередного кордона, Алиса встала на углу здания, прижалась спиной к стене так, чтобы беспорядочно снующие люди ее не задевали. Мика с госпожой Марией подошли почти сразу, Марко подоспел через несколько секунд.

– Чего стоишь, русская?

– Наблюдаю. Помолчи, пожалуйста, две минуты.

Алиса смотрела на мужчин в синей униформе, которые держали переход закрытым.

Она вспомнила, как в прошлом году в день белградского прайда оцепили центр по периметру маршрута радужной колонны и выставили кордоны. Было воскресенье, и полицейские были так же недовольны, как и люди, которые хотели пройти в кино или любимую кофейню, а вынуждены были разворачиваться и на ходу менять планы.

Алиса тогда не попала в единственный открытый супермаркет на районе, который по воскресеньям закрывался в три, и до понедельника дома оставался только кофе. Она подошла к оцеплению, чтобы узнать, что к супермаркету сейчас нет ни одной открытой дороги, угостила мрачного полицейского по имени Жаре зажигалкой и минут десять поговорила с ним о том, что в охране улиц после футбольного матча между «Партизаном» и «Црвеной звездой» стоять хуже, и что так-то он ничего против не имеет, пока «эти» занимаются своими «этими штучками» дома за закрытой дверью, а вообще известно же, что главный человек на букву «п» в стране – президент Вучич, который отъел себе щеки хоть на хлеб намазывай.

Интересно, в каком карауле стоял сегодня Жаре. Знал ли он, как вешали вчера чучело из радужного флага вместо людей, которых он в прошлом году должен был охранять.

– Ты кого-то знаешь из тех парней, Маки?

Алиса кивнула в сторону кордона. Марко прищурился, присмотрелся.

– Не признаю вроде.

– Тогда подойди к ним, пожалуйста, вон к тому, второму справа. Поговори.

– О чем?

– Спроси, какие улицы перекрыты, куда отсюда вообще можно сейчас попасть.

– А куда мы хотим?

– На Баньицу, – сказал Мика.

Оба повернулись к нему, и Марко поцокал языком:

– Тебя не спросили, танцор балета.

Мика ему не ответил, посмотрел на Алису. Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула. Они дали друг другу обещание, каждый свое. Ее танцевальные кроссовки остались в квартире, ее час в бережных руках Мики остался в разоренной школе, и не было совершенно никакого смысла требовать, чтобы обещания мирного времени имели хоть какой-то вес, когда горит город. Но ее обязательство Мике было сделано принесено после того, как их время разломилось надвое, разделилось на «до» и «после». Все слова данные «после», должны были исполняться, иначе какая вообще цена могла быть у слова? А кроме слов у Алисы никогда ничего и не было.

– На Баньицу, – сказала она. – Спроси их про Баньицу.

– А чего не ты?

– У меня акцент. Примут опять за словенку, проблем не оберемся. А даже и за русскую, я же не знаю, кто у них сейчас в фаворе.

Она умолчала о том, что знает таких мужчин, как этот второй справа. С другими мужчинами они поделятся и новостью, и шутейкой с крепким словцом, и сигаретой, но стоит с ними заговорить женщине, как слова проходят насквозь, колышут что-то легонько внутри как тюль на ветру, но не задевают ничего по-настоящему так, чтобы получить ответ.

– Ладно, спрошу.

Марко помялся с ноги на ногу, а потом все так же вразвалочку зашагал к заграждению. Шел широким шагом, но Алиса со спины видела, как он горбится в холке, как подбирает плечи и вжимает голову. Смотрела, как подошел к кордону, спросил о чем-то, выслушал короткий ответ. Полез в карман, достал пачку сигарет, и полицейский вытащил одну, а потом и его соседи слева и справа угостились. Зажигалки у них были свои.

Марко убрал пачку в карман и еще что-то сказал. Алиса всматривалась и пыталась прочитать по губам, что отвечали ему мужчины в форме. Даже не заметила, как за плечом потеплело. Мика встал за спиной, тоже всмотрелся через ее плечо. Алиса коротко резко вдохнула, да так и задержала воздух. Сердце, бившееся чаще от тяжелого заплыва по заполоненным людьми и паникой улицам, замерло кроликом, который только робко прял длинными ушами и косил круглыми глупыми глазами.

– Долго они, – сказал Мика.

– Все в порядке, – шепотом ответила Алиса, все еще глядя в одну точку и не поворачивая головы – Смотри, Марко голову вжимать перестал. Вытянулся. Повыше стал. А тот, в форме, наоборот, плечи опустил. Расслабился. Пачку ему отдай, Маки, у них же своё закончилось. Давно стоят. И с дисциплиной у них жестко.

– Ты откуда знаешь?

– У всех троих сигарет нет. Давно бы уже кого-то послали. Если не к своим, то в ближайший ларек. Тем более, там сейчас даже платить не нужно. А у прохожих не стрельнули. Не положено, значит, заговаривать. Хорошо, что Марко пошел. Он, считай, свой. Потому и говорят сейчас. Давай, Маки, пачку.

Марко как будто ее услышал, снова полез в карман и протянул помятую уже пачку полицейскому. Тот принял с коротким кивком. Подержал в руке открытой, пока товарищи растащили себе по несколько штук, остальное убрал в нагрудный карман форменной куртки. Что-то сказал. В разговор теперь втянулись двое остальных. Хохотнули чему-то. Один приятельски хлопнул Марко по плечу.

– Молодец, – одними губами сказала Алиса. – Ну какой же ты молодец.

Мика шепотом сказал свое фирменное «х-ха», ухо и висок обдало теплым воздухом. Алиса все-таки чуть повернула голову, скосила глаза, попробовала его рассмотреть. Видно было только, что Мика смотрит мимо, следит за Марко так же внимательно, как и она сама, и губы у него поджаты. Марко ждал, пока полицейский отцеплял от пояса рацию и коротко связывался с кем-то. Выслушал. Кивнул. Повернулся и направился обратно. У виска сразу стало холодно. Мика сделал шаг назад.

– Кордоны везде, – сказал Марко. – Здесь просто с людьми, а дальше от центра еще с брониками, где сектора еще не поделили толком. Ну, с машинами. Связь по рациям. В сторону Нового Белграда никого не выпускают. На Баньицу тоже, но ребята помогли. Нас пропустят через два кордона. Только быстро надо, пока патрули не сменились, а то новые уже не в курсе будут.

Алиса вытащила телефон и посмотрела на время.

– Мы почти за сорок минут прошли столько, сколько раньше прошли бы за пятнадцать максимум. До Баньицы отсюда было бы час с лишним. Сейчас хорошо, если в два с половиной уложимся.

– И что? – спросил Марко.

– И что? – одновременно спросил Мика с вызовом.

– Идти придется быстрее. Мы сможем быстрее, Мика?

Он посмотрел на госпожу Марию, которая рассеянно поглядывала по сторонам и шевелила губами. Наверное, снова вела диалог с голосами в своей голове.

– Госпожа Мария?

На соседней улице раздалась автоматная очередь, и ждать ответа стало бессмысленно.

– Идем, – Мика дернул ее за руку.

Они побежали вместе с толпой.

До собора святого Савы они дошли почти за час. За два дня город изменился, как будто и не было старого ленивого Белграда. Чем ближе к храму, тем меньше Алиса узнавала улицы. Раньше они были заполнены пестрыми персонажами, от модных тонконогих девочек с голыми лодыжками между узкими штанинами джинсов и леопардовыми кроссовками, до пожилых господ с импозантными сединами, в пальто, толстых роговых очках и с трубкой. Сейчас, когда они отошли от места взрыва и вздернутая паникой толпа разредилась, стали попадаться совсем другие персонажи.

Шли траурные долгополые священники, и за каждым по двое-трое крепко сбитых молодчиком с бритыми затылками. Молодчики шли словно гвозди в тротуар вбивали, с высоко поднятыми головами, поджатыми губами, прищуренными глазами, как будто смотрели на мир через невидимый кружок снайперского прицела.

Попадались люди в военном, и совсем мало в штатском. Ни одной женщины.

На их группу, в которой женщин было аж две, недобро смотрели.

– Поменяемся, – сказала Алиса.

Марко хоть и поворчал, но согласился, чтобы с ним первым шел Мика. Мика до последнего держал руку госпожи Марии, и Алиса видела, как не хочет он ее отпускать и, что обиднее, отдавать Алисе. «Я взяла фотографию, – хотела сказать она. – Я закрыла дверь на ключ и спрятала его под ковриком». «Посуда осталась грязной, стекло на полу», – возражал голос Мики в ее голове.

Алиса подставила ладони лодочкой и одними губами сказала: «Пожалуйста». Только тогда Мика вложил в них морщинистую теплую руку. В этот момент с неба зарядил мелкий колкий дождь, унылый, как статическое электричество по радио, как стакан остывшего молока с пенками, как февральские вторники, как казенный бутерброд на борту задержанного на три часа рейса, словом, как самые изощренные пытки, выдуманные человечеством, из которых неизвестность – самая страшная.

Под эти дождем они вышли на мощенное плиткой плато перед храмом.

Раньше здесь били фонтаны в маленьких бассейнах из белого мрамора, продавали попкорн со стилизованной под карету вишневой тележки, целовались парочки, сидели по скамейкам собачники и родители, пока их питомцы и дети с восторгом плескались прямо под струями воды, и заводили свое напевное «дай вам бог счастья, здоровья» профессиональные нищие. Сейчас похоронного вида мужчины на фоне траурной черной толпы устанавливали на фонарных столбах с затейливыми завитушками громкоговорители. Толпа переминалась с ноги на ногу и негромко гудела как линии электропередач в грозу. То тут, то там вздымались в воздух деревянные древки с иконами и хоругвями, с аляповатыми плакатами, на которых, помимо хорошо известных Алиса слоганов про НАТО, Ватикан и католиков, геев, Косово и обязательную вакцинацию, теперь были и знакомые по листовке «Новая Сербия – единая Сербия» с гербом. Алиса присмотрелась – герб остался старым, с короной и двуглавым орлом под витыми золотыми шнурами на багровом фоне.

Завидев зеленые купола с золочеными крестами, Марко размашисто перекрестился. Мика наморщил нос и отвернулся в сторону, и парень это заметил.

– Проблемы, танцор балета?

– Веришь в бога?

– Ты нет, что ли?

Мика пожал плечами. Марко сдвинул брови, но продолжил класть кресты. Зашевелил губами, зашептав быструю молитву. Алиса выхватывала отдельные слова из скороговорки, и похоже было, что это не импровизация, а накрепко записанный в память текст. Уловила «братишки», «мамуля» и «спасибо и сохрани». Мужчина, который закончил с громкоговорителем на ближайшем столбе, одобрительно кивнул, а когда спустился по лестнице, хлопнул Марко по плечу.

Мика фыркнул так громко, что, кажется, даже толпа на мгновение замерла. Мужчина повернулся к Мике. Набычился. Прищурился. Открыл рот.

Марко шагнул к мужчине, поднимая на ходу руки ладонями вовне.

Алиса шагнула к Мике, встала, закрыв его наполовину плечом.

Госпожа Мария положила птичью лапку на предплечье мужчины, улыбнулась и со словами «Христос воскрес!» приподнялась на цыпочки и трижды поцеловала воздух по обе стороны его лица.

Прищур разгладился, но теперь между бровей пролегла резкая вертикальная складка. Мужчина посмотрел на госпожу Марию и спросил:

– Это чего?

– Это бабка наша, – поспешил Марко. – С головой чутка не в ладах, но ты не смотри. Она наша, правильная. Привели вот посмотреть, какие дела творятся. А на малого не смотри, говорю же. Малёк еще. Воспитываем вот с сестренкой, как можем.

Мужчина пожевал губами, но, в конце концов, сплюнул прямо на брусчатку и сказал:

– Вел бы ты их отсюда. Тут пока свои только. А посмотрите, когда закончим. Недолго уже осталось.

Протянул Марко руку, коротко пожал. На Алису с Микой не посмотрел, зато наклонился к госпоже Марии и по слогам почти сказал:

– Воистину воскрес, госпожа!

Та протянула ему руку в ответ, и он, помедлив, взял ее двумя руками и осторожно пожал. Буркнул:

– Давайте-ка отсюда!

Развернулся и через несколько шагов влился в толпу, растворился среди таких же черных людей.

Громкоговоритель кашлянул. Икнул. Из него полился тот же джингл, который они слышали по радио во время трансляции новостей. Все трое вслушались, но вместо голоса диктора за джинглом затянулся молебен. Его подхватил чей-то голос в толпе, а за ним и другие. По улицам, пустым без машин, собак, людей, трамваев и уличных торговцев попкорном и сувенирами, понеслось эхо. Пришли в движение плакаты и хоругви. Заходила аморфная масса, принимая структуру. Вот уже выстроилось заглавие колонны, вот за ней организовывалась широкая человеческая река.

– Какие лица, – сказала себе под нос Алиса.

– Какие лица? – переспросил Марко.

Она только плечами пожала.

– Слышь, русская. Не трожь. Они тебя не трогают, и ты не трожь. Верят люди в Спасителя, тебе чего с этого?

– Они уже потрогали весь город, – тихо сказал Мика.

– Слышь! Танцор балета! Русская, уйми его, а?

Мика весь подобрался, подался грудью вперед, вытянулся макушкой в небо, как будто встал в танцевальную стойку. Скрестил руки на груди.

– Унимать нужно не меня.

Алиса все еще загораживала Мику плечом от уже несуществующей опасности, и сейчас развернулась к нему. Прищурилась. Дернула крыльями острого носа.

Хотела сказать, что он и так всю дорогу молчал, ни полсловом с ней ни обмолвился, когда не говорил, что ему нужно остаться в школе, что в супермаркет нужно взять деньги, что чужие припасы есть нельзя, что полубезумная пожилая женщина пойдет с ними, что вся группа поведет его на Баньицу через полицейские кордоны. Говорил всегда о том, что нужно ему, и ни разу о том, что нужно им. Молчал, когда Алиса сидела у окна в солнечном свете. Молчал, когда она держала в руках новенькие кроссовки. Не тот момент Мика выбрал, чтобы заговорить. Раньше нужно было, слышишь? Нужно было раньше!

– Сейчас помолчи, пожалуйста, – сказала Алиса.

– Вот это правильно! – сказал Марк.

– Ты тоже. Сейчас говорить буду я. Я буду говорить, пока мы не дойдем до Дединья, а потом…

Кашлянул громкоговоритель, и высокая чистая нота молебна сорвалась в визг.

– Потом, – сказала Алиса, глядя мимо Мики, – я тебя там оставлю, и сможешь говорить, что захочешь. Идем.

Глава 11

На Баньицу шли почти два часа.

Тяжелее всего было вырваться из разгромленного центра.

На Браничевской улице остановились у разгромленного американского дайнера, где в битых окнах был выставлен опаленный с краев и перевернутый американский флаг, а на столиках осколки были перемешаны с мелочью из музыкальных автоматов. Кое-где все еще стояли яркие пластиковые стаканы с трубочками и тарелки с недоеденными луковыми колечками и бургерами. Мика отказался заходить внутрь, и Алиса с Марко сами зашли, хрустя битым стеклом под подошвами, и вынесли к двери четыре стакана с водой из-под крана.

На подходе к бетонной петле моста на Автокоманде увидели первый блокпост. Все те же металлические заграждения, три машины с шашечками такси, пятеро мужчин, из которых двое были в военном, а трое в штатском. Марко вышел им навстречу с поднятыми наружу ладонями, коротко переговорил, и старший с автоматом наперевес коротко махнул головой. Буркнул в спину: «Лучше парком, как дойдете». Группа поспешно, насколько позволяла госпожа Мария, поднялась на мост, перешла на другую сторону и спустилась по крутым ступенькам.

До парка шли по почти безлюдным улицам. Странно было видеть целые окна и витрины, чистые вывески ночных клубов, кафе, аптек и супермаркетов.

– Это что, Маки? – спросила Алиса, но тот только плечами пожал.

Он так же вертел головой по сторонам и оживился, когда пошли мимо стадиона «Райко Митич». Привстал аж на цыпочки и прищурился, чтобы рассмотреть.

– Целенький, – с нежностью в голосе сказал он.

– Здесь все целенькое. Как приснилось. Только людей нет.

Ответ нашелся скоро. В каждом квартале на столбе висел рупор, из которого, как сверилась по часам Алиса, каждые пятнадцать минут передавалось одно и то же сообщение. Гражданам настоятельно рекомендовали сидеть дома под угрозой задержания за несанкционированный выход и обещали, что это временные меры для их же собственной безопасности.

Несколько раз Алиса заметила, как на них смотрят сквозь жалюзи и шторы. Какой-то парень возраста Мики помахал ей и вопросительно кивнул. Алиса скрестила руки в воздухе: не надо, не выходи. На подоконник запрыгнул черный кот. Прежде чем штора задернулась обратно, Алиса видела, как парень рассеянно почесал его за ухом.

Когда дошли до парковой полосы, миновав еще один кордон с усталыми и неразговорчивыми часовыми, свернули на тропинку, начинавшуюся у яркого деревянного знака «Байфордов лес» со стендом, на котором был план лесополосы, а рядом под большими цветными фотографиями птиц рассказывалось о том, каких пернатых можно увидеть и услышать на прогулке.

Над головой сплетались в шатер ярко-зеленые кроны деревьев. Вдоль заасфальтированной тропы стояли деревянные скамейки, а от основной дорожки разбегались в стороны протоптанные земляные тропинки. Одна вела к деревянному мостику над узким ручьем. В погожие дни здесь все окрашивалось в зелено-желтое, солнце пробивалось сквозь зазоры в листве, и пятна света плясали по скамейкам и дорожкам.

– Присядем? – спросила Алиса скорее в воздух, чем у кого-то конкретного.

Вместо ответа госпожа Мария сама подошла к ближайшей скамейке и с достоинством опустилась. Аккуратно сложила руки на коленях. Подняла лицо к небу и глубоко, с чувством вдохнула пахнущий зеленью воздух.

Мика опустился рядом с ней. Она повернула к нему лицо, улыбнулась и нежно похлопала ладонью по щеке. Он перехватил ее руку, аккуратно погладить кисть с тыльной стороны и вернул на колено. Марко громко фыркнул и пнул металлическую урну сбоку от скамейки.

– Курить бы. Свои братишкам отдал.

Мика молча достал из кармана джинсов помятую пачку и протянул Марко вместе с зажигалкой. Тот взял пачку и вынул сразу две сигареты. Одну заложил за ухо, вторую зажал в зубах. Зажигалку вернул:

– У меня своя, запасная.

Щелкнул колесиком дважды, глубоко затянулся. Мика сам достал сигарету, зажал между длинными тонкими пальцами и прикурил. Скосил глаза на Алису. Протянул пачку.

– Я бросила, – сказала она.

– Когда это ты успела? – спросил Марко.

– Три года назад, когда переехала.

– Да я в смысле, на кухне что тогда было?

Алиса пожала плечами. На кухне была привычки.

Она прилетела в Белград три года назад с наполовину пустой пачкой. Начала носить сигареты с первой общей лекции в МГУ, которую профессор начал с того, что делает хорошего журналиста. Шестнадцатилетняя Алиса была уверена, что страсть до истины, широкий кругозор и принципы. Оказалось, умение быть незаметным и запас сигарет, чтобы всегда было с чего начать разговор. Когда сошла в Белграде со спецборта и попросила высадить у крепости, достала ополовиненную пачку из кармана и бросила в картонную коробку нищему, который клянчил мелочь у входа в парк. С тех пор не купила не единожды, хотя не курить в Сербии, где молодые мамаши выдыхали табачный дым прямо в коляску, когда поправляли на младенчике одеяло, а в кафе с плохой вытяжкой уже к середине дня можно было вешать топор в воздухе, было почти что невозможно.

– Куда дальше? – спросил Марко и посмотрел на Алису.

Она перекинула вопрос Мике, как мячик в детской игре:

– Куда дальше, Мика?

Он затянулся и длинно выпустил дым.

– К военно-медицинской академии.

– Ты чего там забыл, танцор балета? Подлечить чего понадобилось? Может, взгляды твои на жизнь?

Мика даже не повернулся в его сторону. Смотрел на Алису, перемежал слова с затяжками:

– У моего отца сегодня смена. Он военный хирург, сорок лет службы. Все генералы, все министры у него на кушетке перележали, некоторые не по разу. Если кто-то и знает что-то, то он.

– Что знает?

– Где выход.

– Я думала, мы к тебе домой, – сказала Алиса. – Почему ты думаешь, что он там? Не с семьей?

Мика помолчал, но лицо у него скривилось, как от зубной боли.

– Потому что, – сухо сказал он.

– Хороший у тебя папка, танцор балета, – хмыкнул Марко. – Вроде правильный мужик. Про долг знает, сейчас людей в больничке спасает.

– Ну да, – все так же сухо сказал Мика. – Правильный мужик. Эталон.

Потянулся, загасил окурок о металлический бортик урны. Принял докуренную сигарету у госпожи Марии и поступил так же: затушил, выкинул. Марко докуренную до фильтра щелчком отправил на асфальт. Мика поджал губы. Алиса вздохнула.

– Маки, подними, пожалуйста.

Тот недовольно уставился на нее, на Мику, снова на нее, но все-таки встал, нагнулся за окурком и демонстративно занес руку над урной, разжал пальцы.

– Все довольны, чистоплюи? Тогда пошли. И так расселись.

Сделали по глотку воды из бутылки. По парку идти было примерно полчаса. Покачивались кроны деревьев, и небо, кажется, слегка подобрело к четвертым идущим. Пару раз мазнуло солнцем сквозь листья. Госпожа Мария каждый раз восторженно взвизгивала и по-детски хлопала в ладоши. Тогда Мике приходилось брать обе ее руки в свои, гладить и что-то приговаривать, отчего она жмурилась, а он сам улыбался одними глазами. В эти моменты вся группа останавливалась и ждала, пока госпожа Мария не перестанет восхищаться солнцем и они не смогут пойти дальше. Алиса посмотрела на Марко, не начнет ли возмущаться, но он только плечами пожал:

– Я никуда не спешу. Это танцору балета к папке нужно.

Марко вообще заметно расслабился, а за ним вслед, кажется, и Мика тоже, подмазанный еще и детской непосредственностью госпожи Марии, которая так искренне радовалась солнцу. Алиса видела это по крошечным переменам. Тут уголок губ опустился, тут веки дрогнули, тут плечи облегченно вздохнули, а вот шаг стал мягче, свободнее. Как будто все четверо вышли на прогулку выходного дня, и сейчас найдут столик на террасе летнего кафе, закажут ледяной «нескафе», который кофелюбивые сербы почему-то считали за хороший кофе, раскурят по сигарете и заведут бесконечный балканский треп ни о чем и обо всем, как и положено, громко и размахивая руками от необходимости обрушить на стол все новости.

Алиса почувствовала себя почти так же, как на занятиях в танцевальной школе, когда все приходили принарядившиеся дома или приносили с собой с работы сменную одежду, чтобы выйти на паркет при полном параде. Женщины подкрашивали губы и ловили на себе взгляды потенциальных партнеров на танду, мужчины опрыскивались парфюмом и кивали любимым партнершам. Алиса приходила в джинсах и джемпере поверх футболки. На нее тоже смотрели, но обычно поджав губы или улыбнувшись по-быстрому с виноватым выражением лица прежде, чем отвернуться и завести разговор с соседом по мягкой банкетке в раздевалке.

Только тогда она отмалчивалась и отводила взгляд, а сейчас не имеет права молчать. Потому что кто-то должен говорить правду, даже если ее никто не хочет слышать.

– Давайте поосторожнее, – сказала она. – И потише. Мы не на прогулке.

– Да ну, русская. Все ж тихо. Я ж говорил. Это в центре самый фарш, ну так там братишки за стратегические объекты вонзаются. А тут все хорошо. Сама видела. Чистенько. Окна никто не бьет. Не стреляют. Ну, сидят люди по домам, так их выпустят скоро. Для их же блага, на всякий случай. И тут – слышишь? – не шелохнется ничего. Тихо. Все тут хорошо. Все у нас хорошо. Скоро, дай-то Бог, везде наладится.

Алиса покачала головой, и Марко это не понравилось.

– Ну чего ты такая? Опять шарманку заведешь, что работа у тебя такая? Была.

Она покачала головой, а на последнем слове скривилась, как от зубной боли.

– Не заведу. Более того, если окажется, что ты прав, а я – нет, я первая это вслух признаю. Если нужно будет, даже извинюсь, что испортила вам прогулку. Но пока не доказано обратного, пожалуйста, хотя бы на эти полчаса, которые нам еще нужны, чтобы дойти до больницы, давайте притворимся, что я знаю, о чем говорю, и сделаем, как говорю. Можем, Марко?

– Да мне-то что, русская.

– Можем, Мика?

Мика отвлекся от госпожи Марии, которую поглаживал по плечу. Ответил не сразу. Он с самой школы так с Алисой и говорил, каждый раз через паузу, как будто нужно было сделать усилие, чтобы сдвинуть неловкие, неудобные слова внутри себя точно так же, как двигал неловких, неудобных партнерш-начинашек на уроках. Хотя нет. С начинашками у него все получалось легко, они послушно скользили за ним по паркету. Со словами не так.

– Как всегда, – ответил он.

– В смысле?

– Как всегда, – повторил он. – Мы всегда так делаем, разве нет?

– Что?

– Делаем, как говоришь.

Алиса подвигала челюстью, как будто пережевывала его слова. Сглотнула.

– Спасибо, – сухо сказала она.

– Не за что.

Меж листьев снова заиграло солнце, и сейчас оно показалось неуместным, неправильным. Серое небо куда больше подходило всему, что творилось в этой части города, в этом парке, в душе Алисы, в словах Мики.

– Я дала слово отвести тебя, куда скажешь. Ты согласился. Я выполняю.

– Спасибо, – отзеркалил Мика.

– Не за что.

– Ну мы идем или как? – перебил Марко. – Вы давайте уже определитесь, тихо мы и быстро, или медленно и разговоры будем разговаривать.

– Идем, Маки.

Солнечный зайчик запрыгал по асфальтированной дорожке, а потом задрожал и пропал, как будто небо сморгнуло случайно и совершенно неправильно пробившийся кусочек солнца.

Дальше продолжили молча. В парке было непривычно тихо, и дело было даже не в отсутствии людей и собак. Птицы, обещанные цветастыми постерами на входе, притаились и не пели. Если у Алисы и были сомнения в том, что тишина не несет ничего хорошего, то сейчас не осталось. Если уж звери разбегаются, значит, самый страшный зверь поблизости – это человек.

Свернули на дорожку, которая вела к спортивному центру. За ним должны были показаться черно-серые бетонные слои этажей военно-медицинской академии. Когда деревья поредели и стали сменяться преимущественно на кустарник, стало больше неба. Наверху оно было по-прежнему сереньким с редкими рваными клочками голубого, а от горизонта вниз тянулись темные струйки дыма.

Мика охнул.

– Костры, – поспешил сказать Алиса. – Струйки тоненькие совсем, смотри. Это не здание горит.

– Какие костры? – он непонимающе повернулся к ней.

– Не знаю. Выясним. Это не здание, Мика, слышишь?

Мика не ответил, повернулся к Марко и протянул ему руку, в которой сжимал ладонь госпожи Марии.

– Возьми ее, пожалуйста.

А когда тот принял теплую сухую руку, Мика рванул с места.

– Подожди! – крикнула Алиса, а про себя ругнулась.

Там мог быть блокпост. Снайпер. Злая толпа. Красная лампочка опасности замигала внутри черепной коробки, заливая весь мир в тревожный цвет. Алиса рванула следом.

Тренированное тело Мики умело быстро бегать. Алисе на ее возмущающихся коленях пришлось постараться. Догнала его уже почти у спортивного центра. Бросилась вперед, схватила за рукав. Он рванул руку, но Алиса не пустила, потянула не себя.

– Да постой ты!

Пусти!

– Да не держу!

И правда, выпустила. Мика встал. Бросил на нее колючий быстрый взгляд.

– Не держу, – повторила Алиса и подняла руки в воздух ладонями наружу. – С тобой пойду.

Протянула ему руку, но он ее не принял. Развернулся и пошел дальше быстрым шагом, переходя на бег. Алиса бежала следом, запретив себе даже думать об иглах боли в суставах, держа фокус на спине Мики, на взлохмаченном затылке, да еще, краем глаза, на голубых сиденьях на трибунах открытого стадиона. Именно поэтому она первой заметила, что на них сидят люди.

Глава 12

Мика шумно выдохнул.

– Все в порядке!

Впервые за эти несколько дней голос Мики прозвучал как по-настоящему его: мягкий, теплый, с намеком на звонкость в глубине, как колокольчик, бережно завернутый в толстый плотный бархат.

Его выдох подхватил встречный порыв ветра, который мазнул по лицу и зализал назад темную челку. Деревья в парке торжественно качнулись под его напором. Только редкие люди на трибунах сидели неподвижно. Лиц было толком не разглядеть, только обычную городскую одежду на смирных телах. Алиса еще не видела их вблизи, но уже знала. А Мика обернулся к остальным и помахал:

– Все в порядке! Здесь все в порядке!

Снова припустил вперед, на этот раз не бегом, а быстрым скользящим шагом, в который, как и в голос, вернулась элегантная мягкость. Алиса слишком поздно спохватилась. Крикнула уже в спину:

– Стой, не ходи!

Пришлось снова догонять. Его плавный шаг почему-то оказался быстрее ее бега. Алиса хватала воздух руками, как будто пыталась зацепиться за что-то невидимое и оттолкнуться для ускорения. Пока бежала, в ушах билось в такт шагам:

«Не ходи. Не смотри. Пожалуйста. Не смотри».

Поняла, что говорит вслух, когда, наконец, догнала и схватила за рукав. Мика дернулся. Алиса держала. Он снова дернулся. Ее руки были везде и пытались зацепиться хоть за что-то: теплые ладони, предплечья, боковину рубашки и даже совсем бесстыдно – за брючный ремень, отчего Мика вздрогнул и рефлекторно толкнул ее в плечо.

– Перестань!

Толчок вышел сильным. Алиса пошатнулась и поставила одну ногу перед другой, чтобы удержать равновесие. Ступня вывернулась под неудобным углом, и колено стрельнуло тонкой острой болью. Страх толкнулся изнутри в ребра. «Только не сейчас». Алиса выпустила ремень и наклонилась, дрожащими пальцами ощупала сустав, чтобы убедиться, что все в порядке. Мика успел уйти почти до самого бортика стадиона.

В самую первую командировку коллега-ветеран, к которому Алиса прилепилась свеженькой самовольной студенточкой, бросившей учебу на пятом курсе, чтобы делать настоящую журналистику, поучал ее, восторженно распахнувшую глаза и уши, за полуночной водкой, которую Алиса тогда пить не умела, а сейчас не любила:

– На войне тело работает по-другому. У нас, Алисочка, по сути, тела звериные, только в мире разленились, разжирели, как в зоопарке. Клетку открой – не побежим никуда от надежного забора да гарантированной кормежки. А такие, как мы с тобой, в клетке не усидят. Вот тебе в своем МГУ, что, легко сидеть было? Во-от. Потому что ты такая же, как все мы тут. Тебе в вольере не усидится, ты в лес хочешь, да поглубже, потемнее, в чащу позубастее. Зовет она нас. И когда сбегаем, превращаемся обратно в то, чем природа задумала. В зверей. Ты быстро научишься. Будешь знать все, что нужно знать. Когда в сторону отскочить, чтобы пулю пронесло. Когда рвануть, чтобы осколком не задело. Носом будешь знать, кожей, ушами, печенкой. А вот это все, что других волнует – что в зачетке поставят да куда с будущими коллегами на суши по акции – это для ожиревших и отупевших в клетке. Такие первыми погибают. Ты не такая. Ты звереныш. В зверя вырастешь. Всех переживешь.

И развязно лапал ее по тогда еще здоровым молодым коленям.

Оказался кругом прав. И в том, что всех переживет – его пережила и выпила стопку на кладбище после того, как в землю опустили закрытый гроб. И в том, что тело у нее заточено под войну. Тело само чуяло катастрофу ровно за столько секунд, сколько нужно, чтобы выжить и рассказать, как не смогли другие.

Мирная солнечная клетка белградской студии-гарсоньеры разбаловала ее тело. Разнежила. Обманула обещанием того, что комфортный вольер, залитый золотым светом и запахом кофе по утрам, теперь будет всегда. Бархатными вечерами, по которым разлиты манкие запахи сочной листвы летом и горчащего дровяного дымка зимой, Алиса возвращалась домой и с удивлением понимала, что тело ничего не чувствует. Сначала испугалась, не отшибло ли напрочь это звериное, как наказание за предательство. Потом поняла: тело не чувствует того, чего нет. В ночном Белграде разве что чумазые карманники могли подрезать кошелек из рюкзака. Сейчас тело снова чуяло, но поздно. На полвдоха позднее, чем нужно, чтобы обогнать что-то страшное на полкорпуса, сбежать от него в ей одной приметную лазейку.

Как в замедленной съемке Алиса видела, что Мика подходит к заграждению. Видела, как узкие изящные ладони опускаются на бортик. Как Мика в один плавный прыжок перемахивает на стадион и плывет, плывет по нему, машет рукой неподвижным людям.

Как со стороны, Алиса видела себя, нескладно бегущую на деревянных ногах.

Как в дурном сне, когда тело ватное, и в ушах вата, и вокруг тоже вата, она сама неловко перевалилась через бортик и на ходу раскинула руки, чтобы в следующий момент развернуть вставшего на месте, разом замершего Мику к себе, обвить за плечи одной рукой, другой прижать голову к своему плечу и, как заведенная, повторять ему в затылок:

– Не смотри, не смотри, не смотри!

Поздно.

По дыханию, по дрожи, по тому, как больно его пальцы впились ей в бок, она знала: Мика видел.

Видел, почему редкие зрители несуществующего матча не махали ему в ответ и не встали с неудобных пластмассовых сидений. Видел то, что с расстояния увидеть было невозможно: закатившиеся глаза и аккуратные темные дырки во лбах.

За спиной раздался грубый оклик. Звал Марко. Ничто сейчас не заставило бы ее обернуться и выпустить Мику из рук. Так и стояла, держала его, переминалась с ноги на ногу, и чувствовала, как колотится чужое сердце. Услышала всхлип. На пробу кончиками пальцев погладила Мику по волосам. От прикосновения он вздрогнул и поднял голову. Глаза сухие, губы сомкнуты. Всхлип раздался снова.

Они обернулись как по команде и увидели, как госпожа Мария гладит Марко по руке, а тот смотрит остекленевшим взглядом на трибуны, коротко втягивает воздух через сжатые зубы и шмыгает носом, словно игравший в казаков-разбойников и расквасивший на бегу коленку пацаненок, который теперь скулит и удивляется, откуда столько красного и почему больно.

– Маки?

Марко не ответил. Алиса повторила:

– Маки!

Госпожа Мария легонько потянула его за руку, и тогда он медленно перевел красный влажный взгляд на Алису.

– Это что? – спросил он. – Это что, они что, мертвые?

Алиса почувствовала, как Мика вздрогнул, и чуть крепче сомкнула руки на его плечах.

– Да.

– Они что, стреляли в живых людей?

– Да.

– Твою мать. Твою мать, твою мать, твою мать.

Он повторял ругательство, как заевшая пластинка спотыкается на одной и той же фразе. Алиса отвела глаза и встретилась взглядом с госпожой Марией. Снова поразилась тому, как эти глаза, обычно подернутые мутной поволокой забытья, сейчас были ясными. Госпожа Мария отрицательно покачала головой. Алиса кивнула: да, поняла.

Так они и стояли: две женщины, которые обнимали двоих мальчиков, один из которых не мог перестать ругаться, а второй крупно вздрагивать, как пойманная в силок птица. Стояли и смотрели друг на друга. Алиса подумала, что не видела глаз госпожи Марии, когда они покидали ее квартиру. Какие глаза были у Мики, она помнит, а вот у хозяйки жилья, которое стало для них убежищем, нет. Видела ли сама хозяйка, как Алиса возвращалась за снимком, запирала дверь и прятала ключ под коврик? А если да, знала ли, что видит?

Одними губами Алиса сказала:

– Мне так жаль.

Госпожа Мария в ответ медленно наклонила голову. Это могло значить что угодно.

Марко, наконец, затих и отвернулся. Где-то вдалеке раздался вой сирены, и от него Мика вскинулся и заворочался в ее руках.

– Нужно идти, – сказал он.

– Сейчас пойдем. Ты только не оборачивайся? Смотри на меня. Слышишь?

– Слышу.

– Смотри только на меня. Что бы ни случилось, что бы ты ни услышал, что бы ни увидел, что бы ни подумал, даже когда тебе очень захочется обернуться, смотри только на меня. И иди за мной. Хорошо, Мика?

Он покачал головой. У Алисы екнуло сердце, замерло робким кроликом за девятым ребром. Что она снова не так сказала, что не так сделала, что пришлось не по вкусу на этот раз? Но в следующую секунду, когда Мика ответил, кролик вздохнул. Мика сказал:

– Здесь ничего не хорошо. Я тебя слышу.

Кролик зашевелил влажным носом и запрядал ушами. Алиса обняла Мику чуть крепче перед тем, как отпустить. Наверное, должно быть стыдно чувствовать облегчение, когда смотришь на стадион, где на трибунах сидят умерщвленные тела. Но она ничего не могла поделать с горячей волной, которая прокатилась сверху вниз по позвоночнику. Мика прав. Здесь ничего не хорошо. Нигде ничего не хорошо. В этом мире, может, отродясь не было ничего хорошего. Но это значит, что что-то не так с миром. А не с ней.

Алиса перевела взгляд на Марко и госпожу Марию.

– Маки? Ты все слышал?

Дождалась ответного кивка. Подвела Мику к остальной группе и вложила его руку в ладонь госпожи Марии. Та обвила его под локоть и прильнула к плечу. Улыбнулась чему-то своему.

– Идем, – сказала Алиса.

Шли по пустым улицам. После мертвого стадиона остальной город был настолько нормальным, хоть и безлюдным – ни других тел, ни крови, ни меток от выстрелов, – что легко было поверить, что ничего не было. Померещилось. Алиса хорошо знала, как рассудок начинает забалтывать человека, когда внутри запускаются шестеренки каких-то хитроумных защит, которые наговаривают успокаивающие сказочки. Иногда эти сказочки спасали рассудок, иногда убаюкивали до смерти. Везло тому, кто быстро учился отличать одно от другого.

До самого подхода к серому зданию военно-медицинской академии, напоминавшему скорее космопорт из фантастического фильма, чем больницу, не встретили ни одного патруля и ни одного гражданского. Два корпуса, изогнутые плавной дугой и расходящиеся в стороны как крылья, надежно стояли на бетонных колоннах. Струйки дыма продолжали виться в небо, и все еще не было видно, откуда, но уже понятно, что Алиса была права – где-то горели костры. Чем ближе подходили, тем яснее было видно, что здание академии стояло целехоньким и со всеми оконными стеклами. Оставалось пройти мимо вертолетной площадки, через парковку, и они на месте.

– Как пойдем, Мика? Через главный вход? – спросила Алиса.

Он помешкал, даже шаг затормозил.

– Я не знаю.

– А кто знать должен, танц… – начал было Марко, но Алиса выставила в его сторону открытую ладонь: пожалуйста, не сейчас.

– Может, через служебный? Мика?

Он поднял глаза. Смахнул челку со лба. Поднес руку ко рту и закусил ноготь большого пальца. Алиса, пожалуй, никогда его таким и не видела. Сейчас было трудно поверить, что это тот же подтянутый Мика, который рассказывал стеснительным мужчинам на вечерней группе для начинающих, в чем роль так называемого лидера в танго:

«Вам, мужчины, поначалу будет сложнее. Вы должны не только хорошо знать технику и свои шаги. Вы должны всегда помнить о партнерше, которую ведете. Когда вы только готовитесь к первому шагу, вы уже должны знать наперед, в какую точку приведете вашу пару. Вы следите за пространством, на вас ответственность на столкнуться с другими парами в ронде. Но самое главное, на вас ответственность знать, куда и как движется ваша пара, и всегда, всегда ясно сообщать своим телом женщине, каким будет следующий шаг».

– Мика, так куда?

– Русская, ну чего ты нянькаешься. Ты же с самого начала знаешь все лучше. Ты и скажи.

– Мика?

Он помедлил еще немного, а потом махнул рукой в сторону парковки.

– Обойдем справа и попробуем через главный вход.

Чем ближе они подходили к парковке, тем тревожнее становилось. Не было битого стекла, гари или выбоин от пуль на стенах домов. Но не было и ни одного человека. Если в обычном жилом квартале рядом с загранпунктом и под неусыпным напоминанием сидеть дома из динамиков, это было понятно, то рядом с крупным госпиталем, где должны были сновать туда-сюда люди с носилками, куда должны были везти или нести жертв уличных стычек, пустота на улицах ничего хорошего не предвещала.

Алиса прищурилась. Присмотрелась в окна. В некоторых помещениях горели яркие лампы дневного света. Подумала было, что, может, и есть мизерный шанс, что госпиталь оставили в покое. Дали ему работать со стационарными пациентами. Пострадавшие ведь на центральных улицах. Наверное, везут их в Клинический центр или по частным клиникам. Может быть, внутри госпиталя прямо сейчас хмурые, но живые люди в белых халатах деловым шагом ходят по палатам. Может быть, они не знают, что происходило почти под боком на стадионе – что бы там ни произошло.

«Тьфу».

– Ты чего? – спросил Марко.

Оказывается, сказала вслух, хоть и тихо.

– Ничего.

Ей хотелось верить в то, что видел Мика. Никогда раньше не хотелось, потому что Мика верил в какие-то утопические, и потому опасные вещи, которых не существует в реальном мире. В отдававшее дешевой эзотерикой «быть здесь и сейчас» и «умение принимать настоящее», и в то, что человек сам создает плохое настроение и несчастную жизнь, и может просто перестать это делать. И вместо этого начать танцевать, потому что танго, конечно же, было лекарством от всего, чем бы человек ни страдал. Раз за разом Мика говорил на занятиях: «Просто отпусти контроль», «Просто представь, что твое тело уже это умеет», «Просто не мешай сама себе». Каждый раз Алиса закусывала губы и проглатывала нарастающую раз от раза горечь. Ей хотелось спросить, что нужно было представлять мирным гражданам при осаде Сараево и что нужно было отпустить в себе людям в толпе под полицейскими пулями и слезоточивым газом в Каире.

– Русская? О чем задумалась?

– Об умении мириться с настоящим и быть здесь и сейчас.

Мика ничего не сказал, но промолчал так, что, кажется, его молчание было слышно на всей опустевшей парковке.

– Пойдем через главный вход, – сказала Алиса.

Пустые автомобили на парковке стояли целыми. На зеркалах заднего вида по балканскому обычаю болтались освежители-елочки вместе с крестиками на шнурках. Две трети мест были заняты, походило на обычную загруженность середины буднего дня, когда весь медперсонал на месте, а основной поток пациентов после рабочего дня еще не начался. Кое-где на асфальте лежали пятна тени от невысоких деревьев, высаженных между слотами.

Шли по широким дорожкам между парковочными полосами, и чем дальше шли, тем больше Мика вертел головой по сторонам. Ищет машину, поняла Алиса. Бросила быстрый взгляд по сторонам. Что может водить военный хирург, который никогда не проводит праздники с семьей? Что-нибудь большое, приметное. На зеркале не крестик, а иконный триптих, купленный летом в монастырской лавке в Греции: Иисус, Богоматерь и Николай Чудотворец. Наверное, отец Мики, когда ездил мимо храма в городе, крестился правой рукой, а левой, с брояницей – церковным браслетиком-четками на руке – вел машину. У него на зеркале не елочка, а стеклянный пузырек с душной масляной смесью, от которого кожа в салоне пропахла резковатой лавандой или тяжелым сандалом. Фотография семьи за козырьком над пассажирским местом, который никто никогда не открывает, потому что в этой машине не ездят пассажиры.

Мика приезжал в школу на трамвае или приходил пешком. После занятий он со старшими учениками шел в какой-нибудь из пестрых соседних баров или оставался прямо в танцевальном зале, где за барной стойкой, красиво подсвеченной в дни милонг, стояли бутылки вина, пива, коньяка и ракии. В спину расходившимся по домам новеньким неслось кокетливое «Я за рулем» и оживленное обсуждение, кто, кого и куда будет сегодня подвозить. Интересно, отец учил его водить?

– Видишь? – спросила Алиса.

Мика покачал головой. До самого конца парковки его лицо оставалось таким же напряженным, с тревожной складкой между бровей.

Может быть, его отец успел уехать. Может, смену отменили. Может, заранее узнал о том, что готовится, сел в свою машину с триптихом и сандаловым освежителем, усадил жену на пассажирское сиденье и поехал раньше времени забирать дочь с занятий. Тогда он бы позвонил Мике. Или написал. Должен же он был как-то дать знать единственному сыну, что скоро начнет бурлить на улицах города.

Алиса вспомнила, как хмурился Мика на ее вопросы о семье, как медлил со своими скупыми и сухими ответами. Тогда Алиса была уверена, что дело в ней, что его слова скупые и сухие потому, что Мика взъелся на нее из-за школы, из-за продуктов на чужой кухне, из-за правды. Сейчас впервые подумала, что, может, дело не в ней. Не только в ней.

Они завернули за угол. До входа оставалось полторы сотни метров по прямой асфальтовой дороге. Уже отсюда было видно, что крыльцо пустует, зато вдоль дорожки, у черных уличных фонарей, было видно фигуры. Марко растерянно ухнул. Мика остановился. На этот раз все трое сразу узнали смерть в лицо.

Алиса тронула Мику за плечо, и он рефлекторно дернулся. Тогда она убрала руку. Не было хорошего способа спросить то, что она сейчас собиралась спросить. Может быть, отец Мики так же сообщал своим пациентам плохие новости. Алиса вдохнула неподвижный воздух и спросила:

– Как он выглядит?

Мика качнулся вперед, как будто хотел сделать шаг, но в последний момент передумал и зацепился ступней за асфальт. Алиса поняла.

– Не дури, – сказала она. – Не надо. Просто скажи, как выглядит.

– Высокий. Плотный. Волосы с проседью, короткие. Залысина. Лоб широкий, скулы. Шрам вот тут.

Мика провел пальцем под скулой. Алиса кивнула.

Она чувствовала спиной, как Мика смотрит ей вслед: между лопатками было горячо, а потом тепло разом исчезло, и в этот момент она точно знала, что он отвернулся и, наверное, смотрит теперь обратно в сторону парковки или помогает госпоже Марии поправить сбившийся набок кардиган.

Первой была темноволосая женщина. Алиса не увидела лица. Голова повисла на грудь, волосы двумя вороньими крылами траурно покрывали голову с боков. Медицинский хлопчатобумажный костюм, белый халат поверх. На груди приколот лист бумаги формата А4. Прикололи прямо булавкой именного бейджика, который прикрывал верхний уголок. С бейджика смотрело круглое лицо с карими глазами в обрамлении модных очков в жирной черной оправе. «Доктор Катарина Ракич, гинеколог». Ниже крупными косыми буками фломастером было написано «Предатель родины».

Алиса холодными пальцами отколола бейджик и табличку. Листок сложила вчетверо и вместе с бейджем убрала в поясную сумку.

Следующим был полный мужчина с коротким седым ежиком и аккуратной бородкой. «Полковник, доктор Ненад Стоянович, начальник отделения гинекологии». «Предатель родины».

Пожилая дама с тяжелой копной волнистых волос. «Доктор Елена Лалич, заведующая детским отделением». «Предатель родины».

Стройный, хорошо сложенный высокий мужчина с не по уставу длинными, почти до плеч темными волосами, очки свисали с одного уха. «Доктор Желько Лазаревич, врач детского отделения». «Предатель родины».

Алиса по очереди собрала все бейджи и все таблички. Повернулась к группе. Мика и правда не смотрел. Госпожа Мария обнимала его, прижимая голову к своему плечу и поглаживая по голове. Марко курил. Даже отсюда Алиса видела, что он упер в нее цепкий собачий взгляд. Она скрестила руки перед собой и отрицательно покачала головой. Марко выпустил дым и что-то сказал. Мика вздрогнул, и рука госпожи Марии перестала двигаться, теперь ладонь просто прижималась к затылку.

Алиса развернулась и на всякий случай дошла до края здания, заглянула за угол. Чисто. Вернулась. Марко все так же смотрел, и она дернула головой в сторону главного входа. «Проверим?». В ответ Марко потоптался, а потом снял рюкзак, опустил у ног госпожи Марии и пошел к ней. Старался не смотреть в сторону тел, косил глазами на здание.

– Внутрь пойдем, Маки?

– Зачем? Думаешь, кто остался?

– Могли спрятаться.

– Ну и пусть. Не наше дело.

– Вдруг он внутри?

– Такой кабан-то? – мрачно усмехнулся Марко. – Чтобы отсиживался?

– Я обещала.

Этот аргумент Марко понял. Сказал:

– Я пойду. Кто-то должен этих двоих постеречь.

Алиса помолчала. Ей и хотелось, и не хотелось быть сейчас рядом с Микой, и точно не хотелось оставлять с ним прямого бестактного Марко. Но сейчас впервые с того утра, когда они с Микой столкнулись во дворике школы и спасались бегством под звук бьющегося стекла, появилось что-то еще, кроме Мики. То самое звериное, про которое рассказывал ей сальный опытный коллега. Обленившийся от беспечной жизни зверь внутри теперь голодно ворочался с боку на бок и выпускал когти. Алиса хорошо помнила, что когти будут царапать, раздирая все внутри в мясо, пока она не покормит зверя. Бейджиков и листочков ему мало. Нужно больше. Зверю всегда нужна была правда, но правды никогда не было, поэтому зверь соглашался на историю.

– Побудь с ними, Маки. Если кто нападет, нужно будет отбиваться, а внутри, скорее всего, придется побегать. Ты сильный. Я быстрая. Уговор?

Марко поморщился, но все-таки кивнул:

– Ладно. Уговор.

Она смотрела ему вслед, пока он не вернулся к группе. Видела, как лезет в карман за пачкой, раскуривает. Тычет Мику в плечо. Как Мика медленно поднимает голову и вытаскивает две сигареты, одну зажимает в губах, а вторую предлагает госпоже Марии. Как Марко достает бутылку воды и пускает по кругу, чтобы все сделали по глотку. Только тогда Алиса повернулась к крыльцу и пошла прямо на входную дверь.

Глава 13

Зверь сразу взял след. Тренированный взгляд отмечал детали, которые сразу складывались в ровные строчки текста в голове.

В пустом гулком вестибюле приемного покоя все цело – штурмом не брали. Но светлые настенные панели кое-где с темными пробоинами – дали несколько предупредительных залпов, возможно, сразу, с порога. Нет следов, нет крови, нет битого стекла, разлетевшихся бумаг. Стекло в будке приемного покоя целое. Сюда пришли, но не убивать.

А тела на улице?

Зверь дернул ноздрями. Алиса на мгновение увидела монитор ноутбука с открытым файлом, в котором мигал курсор и по одной появлялись буквы. «Казнить». Сюда пришли вершить правосудие. Курсор движется назад, стирает за собой буквы, заменяет на другие. Вершить то, что считали правосудием. Перед глазами замелькали транспаранты, которые Алиса видела сегодня у Храма. Перечень врагов нации известен. Аборты и вакцинация детей занимали в нем не последнюю позицию.

Алиса прошла мимо лифтов к лестнице, такой же пустой и чистой. На стене висела броская желтая таблица: перечень отделений, номера кабинетов и направление, указанное верными стрелками. Нашла то, с которого нужно было начать поиск.

По лестнице Алиса поднималась бесшумно, на полусогнутых коленях. Первый этаж встретил глухой неподвижной тишиной. Алиса на всякий случай прошла мимо нескольких дверей и дала зверю прислушаться. Зверь дернул ухом: ни следа присутствия человека. Такой воздух бывал в поселениях-призраках, жители которых или спешно покинули дом в поисках лучшей жизни, или уезжали поколение за поколением, откачивая из некогда живого места последнюю теплую кровь. Люди оставляли дома с утварью, детскими игрушками, одеждой в шкафах и постельным бельем в ящиках комодов. Оставляли нажитую мебель и семейные библиотеки. Оставляли домашних питомцев, а иногда и своих стариков, которых вскоре забирало время. Потом эти поселения стояли иссохшейся копией живого мира: в окнах стояли цветочные горшки, но цветы давно истлели, на полках были книги, но их страницы набухли влагой и проелись плесенью.

Это место умерло в одночасье, но мирно. Кроме тел, привязанных к фонарям на улице, ничего не рассказывало о насильственной смерти. Ни грязных следов, ни косых надписей по стенам из баллончиков, ни разбросанных бумаг или затоптанных ампул на чистом полу. Как будто врачи вместе с пациентами в одночасье просто ушли отсюда.

«Поговори со мной, – мысленно попросила Алиса. – Расскажи мне».

Здание отмалчивалось пустыми коридорами, приемными и кабинетами с целехоньким дорогим оборудованием.

Отделение общей хирургии встретило Алису тем же мертвым порядком. Она прошлась вдоль дверей, читая таблички. Кабинет номер двенадцать, кабинет номер тринадцать… «Заведующий отделением». Алиса постучала, а потом толкнула дверь. Дверь легко поддалась.

Алису встретил стандартный обезличенный кабинет. Стол с компьютером и принтером, стул для посетителей рядом с офисной вешалкой, пустой негатоскоп. Алиса нажала на кнопку системного блока, и компьютер тихонько загудел. Пока он включался, Алиса наскоро осмотрела стол. Стопка бланков клиники, ручки, держатель для бумажек-напоминалок. Ни фотографии семьи, ни ежедневника, ни каких-нибудь сувенирных безделушек. Компьютер запросил пароль. Алиса с досадой стукнула ладонью по клавиатуре. Отошла от стола и постояла в центре комнаты, оглядываясь.

«Поговори со мной, пожалуйста».

Кабинет молчал.

Алиса не рассчитывала найти здесь человека, которого они искали, но надеялась, что вернется к Мике не с пустыми руками. Ключи с брелоком, семейный портрет со стола, забытая флешка – хоть что-то личное. Но отец Мики оказался еще больше неразговорчивым, чем его сын.

Тогда Алиса взяла два бланка. Один сложила пополам и убрала в задний карман джинсов. На другом позаимствованной со стола ручкой размашисто написала:

«Мика жив».

Подумала, покусала кончик ручки. Добавила:

«Он вас ищет».

Подумала еще.

«Я о нем позабочусь».

Не сразу решилась поставить подпись, но все-таки подписалась в правом нижнем углу, сначала буквой с точкой, а потом дописала остальное имя. Положила листок под клавиатуру так, чтобы торчала половинка. Вышла и плотно прикрыла за собой дверь.

Оставалось проверить еще три вещи.

Дверь в отделение для стационарных больных оказалась закрытой. Алиса попробовала пройти через другой этаж в надежде, что входа два, но безрезультатно. Что бы ни случилось с пациентами, которых война застала на больничных койках, здание не собиралось с ней этим делиться.

Из двух оставшихся пунктов в мысленном списке, детского и гинекологического отделения, второе оказалось ближе. Алиса спустилась на пролет, вышла в коридор и остановилась. Потянула носом. Зверь поднял морду с лап и дернул ноздрями. Воздух был другой, не такой застойный. Этот коридор хоть мелко и поверхностно, но дышал. Алиса прислушалась. Ей показалось или донесся чей-то голос?

Алиса прошла вперед. Голос стал отчетливее. Женский и даже неплохо поставленный, вот только срывался, как будто его обладательнице не хватало дыхания. Голос пел что-то разухабистое, что могло бы звучать в любом белградском такси на популярной радиостанции. На припеве Алиса распознала слова. Эту песню действительно часто крутили по радио.

Мне говорят, что я как самолет.

Мне нужен мужчина, мне нужен чемпион.

Так молода и полна жизни.

Все еще ищу, ищу своего пилота.

Алиса двинулась вдоль стены, пока не дошла до кабинета, из которого доносилось пение. Дверь была нараспашку. Алиса аккуратно заглянула внутрь.

На кушетке для УЗИ по-турецки сидела молодая женщина. Сначала Алиса увидела губы и грудь. Наверняка их замечали первыми все. Такие губы и такую грудь специально делают, чтобы их замечали первыми. Потом Алиса разглядела остальное: гладкие темные волосы, закрученные в узел на затылке, леопардовые легинсы, черную футболку, босоножки на высоком каблуке. Золото на шее, золото в ушах, золото на пальцах, которые сжимали горлышко початой бутылки вина. Винный дух в кабинете стоял неслабый, и его сивушная дешевизна совершенно не вязалась с холеной внешностью незнакомки.

Я всегда одна и та же:

Блещу, как звезда,

Сияю, как реклама.

Все удивляются, чего ж одна.

Алиса шагнула через порог. Девушка сделала глоток из горлышка в перерыве между двумя частями куплета и при виде Алисы поперхнулась и закашлялась. Красная струйка потекла по подбородку. Девушка потянулась к толстому рулону бумажных полотенец рядом с аппаратом УЗИ, отмотала и оторвала край, утерлась.

– Ты что тут делаешь? – спросила она.

– А ты что тут делаешь?

– Пью. Хочешь?

Алиса кивнула. Пить не хотелось, но она точно знала, что отказывать женщине в леопардовых лосинах, которая пьет в пустом отделении гинекологии, нельзя.

– Можешь прямо так, я не брезгую.

Алиса приняла бутылку из рук незнакомки и приложилась к горлышку. В нос шибануло кислым. Дешевое каберне вязало рот и, если судить по чужому насиликоненному рту, красило зубы в красный. Алиса протянула вино обратно, и незнакомка царственно приняла его точно кубок на пиру.

– Песню эту знаешь? Подпоешь?

– Слышала, но слов не знаю.

– Я научу. Запоминай: «Мне говорят, что я как самолет».

– У меня голоса нет.

– Можно подумать, у кого-то он есть! – фыркнула незнакомка. – Глотни еще, сразу появится. Зовут как?

– Алиса.

Девушка смерила ее с ног до головы цепким взглядом, и Алиса почти что слышала, как в голове у нее стучит кассовый аппарат и выбивает ценники для одежды, в которой была Алиса.

– Ивана. Так пить будешь? Или тебе нельзя? Ты поэтому тут?

– Почему? – не сообразила Алиса.

– Ну, залетела? Поэтому больше не пьешь? Ты к кому пришла, кто беременность ведет? У меня сначала был доктор Раячич, потом доктор Штерич, а сейчас я к заведующему отделением пришла.

– Тяжелый случай?

– Еще какой.

– И какой?

– Мужик у меня мудак. – И, видя растерянность на лице Алисы, Ивана рассмеялась. – Да спираль я ставила тайком от мужика. Он здесь всех трижды купил и продал, кроме этого полковника. На детях помешался. В косметичку мою пять раз на дню залезал, таблетки искал. Как будто я их получше не припрячу. Все равно бросать его собиралась, только через месяц.

Алиса растерялась не от того, что мужик Иваны оказался мудаком и пришлось скрывать от него контрацептивы. Она присмотрелась к глазам, прислушалась к рисунку дыхания. Глаза были хоть и с пьяной искрой, но ясные, а дыхание хоть и неровное, но не вздымалось истерикой.

– Ивана, а число какое сегодня, не помнишь?

– Восьмое. Нет, седьмое. Нет, на когда у меня прием был? Подожди… телефон где?

Ивана забегала глазами по кабинету, хотя бесполезный сейчас телефон в золотистом чехле лежал прямо рядом с ней на кушетке.

– Ты здесь давно? – спросила Алиса.

– Тебе зачем?

– Ты знаешь, что происходит снаружи?

Ивана приложилась еще одним длинным глотком. Пожала плечами.

– Пфф. Буча какая-то.

– А здесь что происходило?

Ивана снова пожала плечами, а потом, наконец, увидела телефон, потянулась к нему, но пошатнулась на краю кушетки и неловко задела. Телефон полетел на пол. Ивана попыталась наклониться за ним и опасно качнулась вперед. Алиса успела придержать ее за плечо. Бутылка выскользнула из наманикюренных пальцев. Брызнуло стекло, брызнуло пахучее каберне, окропляя рулон бумажных полотенец, кушетку, джинсы Алисы.

Ивана дернулась, но Алиса держала крепко. Рывком усадила Ивану понадежнее и сама наклонилась за телефоном. Стекло пошло трещинами. Ивана приняла телефон, повертела в наманикюренных пальцах и выругалась?

– Гребаная цацка!

Телефон полетел в стену. Раздался треск. Алиса вздрогнула, а Ивана посмотрела на нее и залилась пьяным хохотом.

– Да не бойся ты, он мне другой купит. Хочешь, скажу, чтобы и тебе купил? Скажу, что ты моя подруга. Хотя не поверит. В твоих-то шмотках. Но все равно куп…

Ивана резко оборвалась и икнула. Уставилась перед собой стеклянным взглядом. Алиса осторожно потрясла ее за плечо.

– Ивана? Ты знаешь, что здесь случилось?

– З-знаю, – теперь она говорила тихо и не отводила взгляд с какой-то одной ей ведомой точки. – Мальчишки играют. Мальчишки всегда играют. Не переживай. Наиграются – и все утихнет. Надо просто переждать молча, сестра. Надо просто перетерпеть.

– Во что они играют, Ивана?

Она не ответила. Обхватила себя за плечи и начала раскачиваться. Ее нельзя здесь оставлять, подумала Алиса. Марко, наверное, будет против, но она его уговорит. А Мика – ну, что Мика. Холеные девушки ему хорошо знакомы. Действительно, нужно просто переждать, пока она не протрезвеет и тогда, может быть, сможет рассказать, что случилось в больнице.

– Здесь нельзя, – сказала Ивана и было слышно, что язык у нее заметно ведет. – Они вернутся скоро. Специально зачистили. У них здесь будет этот… эта… штаб!

Логично, подумала Алиса. У академии своя вертолетная площадка перед зданием. Возможно, поэтому и выбрали это место. Поэтому и здание не разнесли, даже не испачкали. Оцепили весь район, запретили выходить на улицы, но ничего не тронули. Кроме людей. Тела казненных врачей, наверное, оставили в назидание, а люди на стадионе… Алиса потрясла головой. О том, чем провинились перед новой властью люди на стадионе, она спросит у Иваны потом.

– Ивана, а твой мужчина, он где? Он с ними?

Ивана только повела плечами. Поднесла руку ко рту, как будто хотела снова приложиться к бутылке. С детским удивлением уставилась на пустую ладонь. Перевела взгляд на Алису и заплетающимся языком сказала:

– Надеюсь, что за вином поехал.

Сама хихикнула своей шутке. Нужно уводить ее отсюда, подумала Алиса.

– Мы сами быстрее справимся, – сказала Алиса. – Тут недалеко до супермаркета. Пойдешь со мной? Сбежим на часок?

– А и сбежим!

Ивана покачала ногами в воздухе. Вытянула перед собой, словно любуясь, покрутила ступнями в одну сторону, в другую. Наконец, соскочила с кушетки и покачнулась. Алиса подставила плечо и взяла ее под локоть.

Выбирались долго. Ивану мотало, она спотыкалась на ходу, и иногда ей приходилось опираться на Алису всем на удивление немаленьким весом так, что Алиса едва удерживала равновесие.

На лестнице стало немного полегче, там можно было взяться за перила. Правда, подвели каблуки, которыми Ивана цеплялась за ступеньки. В конце концов, она с досадливым кошачьим фырканьем наклонилась и расстегнула ремешок правой босоножки. Балансируя на одной ноге, скинула ее. Со вторым ремешком возилась так долго, что Алисе самой пришлось опуститься на корточки и помочь. Ивана отшвырнула босоножки вниз по ступенькам, но сразу же с расстроенным «Ой!» всплеснула руками. Поднимать пришлось тоже Алисе. Ивана приняла их и прижала одной рукой к груди.

Так и дошли до выхода, а потом спустились с крыльца. На шершавом асфальте Ивана шла еще медленнее, поджимая пальцы на явно непривычных к босой ходьбе ступнях. Алиса сразу увидела, как жадно вскинулся им навстречу Марко. Мика не повернулся. Стоял спиной и, кажется, курил. Госпожа Мария держала его под локоть.

Марко что-то сказал, и Мика вздрогнул. Повернулся вполоборота. Так, чтобы не видеть фонари, поняла Алиса, и пошла ближе к противоположной обочине, чтобы ему легче было смотреть на нее. Она даже отсюда видела, как за короткую секунду надежда подсветила лицо Мики, словно фонариком изнутри, и сразу же угасла, уступая разочарованию, а потом удивлению. Губы округлились в беззвучном «о». Мика, кажется, бездумно поднес сигарету ко рту и так затянулся, что аж закашлялся. Госпожа Мария ласково погладила его по рукаву.

– Ой, – сказала Ивана и крепче вцепилась пальцами в локоть Алисы. – Ма-альчики!

Вскинулась, сдула со лба выбившуюся прядь, отвела в сторону руку с туфлями и сама пошла вперед, пошатываясь и покачивая бедрами. Алиса не слышала, но по губам прочитала, как Марко ругнулся. Она поспешила догнать Ивану.

– Это чо? – первое, что спросил Марко.

– Это Ивана, – сказала Алиса и повернулась к Мике. – Там никого, Мика. Вообще никого. Пусто. Но внутри все чисто, никаких следов. Ивана говорит, что сюда должны вернуться те, у кого тут штаб.

– А где люди?

– Не знаю. Если кто-нибудь нам расскажет, то она. Но ей сначала надо выспаться. Нужно где-то переждать.

Ивана на упоминание своего имени кокетливо хихикнула и протянула Мике руку.

– Я тебя где-то видела.

– Может быть, на презентации.

– На какой? – Ивана наморщила лоб. – Я всех не помню. Тачки? Или вино?

– В танго-школе. Я преподаю танго, у нас бывают и презентации, и открытые уроки, и на улицах мы танцуем. Может быть, там ты меня и видела.

– Ой, та-анго. Обожаю.

Ивана немедленно потянула руки к Мике и обхватила его ладонями за плечи.

– Научишь меня? Р-рам-пам-пам-пам…

Она напевала ритм «Кумпарситы», а Мика смотрел на нее, и в его глазах Алиса видела что-то похожее на радостное удивление. Ей захотелось крепко встряхнуть его за плечи. «Мы здесь из-за твоего отца! Мы пришли сюда искать твою семью! Какое сейчас танго? Какое „научишь“?». Она жестко взяла Ивану за руки и сжала запястья так, что той пришлось отпустить Мику.

– Нужно найти укрытие, – сказал Алиса. – А ей нужно проспаться. Сейчас все равно не расскажет. Пошли отсюда.

– Куда? – спросил Мика, не глядя на нее.

– Откуда я знаю? Куда-нибудь. Мы теперь всегда будем идти куда-нибудь. Куда пустят. Постучимся в чей-нибудь дом.

– Можно в мо-ой, – Ивана попыталась заправить упрямую прядь, но быстро сдалась и вместо этого стала задумчиво наматывать ее на палец. – Только это идти надо.

И махнула рукой в сторону.

– Далеко?

Ивана кивнула и сразу же энергично затрясла головой.

– Да. Нет. Ой, хи, это… – и затряслась в мелком смехе. – Это рядом с клиникой реабилитации… Можем заглянуть по пути!

Марко хмыкнул. Мика улыбнулся. Алиса нахмурилась.

– Очень смешно. Это полчаса быстрым шагом, когда все трезвые. Слишком долго.

– Русская, ну ты чего? Машину возьмем.

– Вон ту! – оживилась Ивана и замахала в сторону парковки. – Красненькую!

– Ну, это как получится, киса. Слышь, русская, давай по двум сторонам. Проверим, нет ли где ключей.

Алиса молча кивнула. Мика напрягся.

– Какую машину? – спросил он.

Алиса подавила вздох.

– Мика. Не начинай, пожалуйста. Мы это уже проходили с продуктами.

Он поджал губы и уперся в нее колючим взглядом.

– И мы бы их не ели, если бы госпожа Мария сама не предложила, – сухо сказал он.

Алиса с шумом втянула воздух. На чистоплюйство не было времени. На ссоры по поводу того, что уже случилось, тем более.

– Хочешь пешком пойти?

– Это чужие машины.

– А эту, – кивок в сторону Иваны, – сам понесешь?

– Это чужие машины!

– Ну так иди, попроси разрешения у хозяев!

Алиса спохватилась долей секунды позже, чем слова слетели с губ. Она еще договаривала, а сожаление о сказанном уже крутило судорогой живот. Мика моргнул пару раз, а потом до него дошел смысл сказанного. Глаза у него стали почти такими же, как у тех самых хозяев машин, которых Алиса имела в виду.

– Мика… ох, Мика, прости. Прости, прости, пожалуйста.

Он не успел ответить. Раздался звук бьющегося стекла. Оба вздрогнули и разом повернули головы на звук. Марко локтем выбил боковое стекло старенькой кирпичной «Заставы», которая бог весть как оказалась на стоянке среди «тойот», «фордов» и «миников», и теперь открывал дверцу изнутри. Алиса подумала было, что повезло и владелец «Заставы» и впрямь оставил ключи внутри на панели, но когда Марко достал из кармана складной нож, а из рюкзака – банку консервов, поняла, что ошиблась. Марко уселся в салон и из машины раздались несколько металлических ударов, а потом треск от вскрываемого кожуха рулевой колонки.

Мика передернул плечами, словно от озноба. Алиса повернулась к нему. Времени почти не осталось, а она не могла понять, какими словами возместить урон, который ее же слова и нанесли. Ну же. Это же слова.

– Мика…

Она хотела рассказать, как стерильно чисто было в кабинете его отца. Хотела сказать, что оставила записку на столе. Почувствовала чью-то руку, которая крепко сжала ее локоть.

– Деточка, – строго сказала госпожа Мария. – Ты бы пошла помогла на кухне.

В машине заурчал мотор. Марко высунулся с водительского сиденья и махнул рукой.

– Русскую ко мне, танцора балета с дамочками назад. Быстро давайте!

– Кататься! Поедем кататься! – восторженно взвизгнула Ивана. – На красненькой!

Она взмахнула в воздухе туфлями и схватила Мику за руку.

– Пойдем! Поехали! Вина выпьем, потанцуем, расслабимся! Покурим! Давай-давай!

Потянула за собой так энергично, что Мика сделал шаг. А потом еще один. А потом позволил увести себя к ворчащей машине, пока Алиса стояла и смотрела ему вслед. Крепкие пальцы все еще сжимали ее локоть.

– Это Йоцина чашка, – сказала госпожа Мария. – Не разбей.

Алиса посмотрела на нее и живот крутануло так, что захотелось пополам сложиться.

– Я, кажется, уже. Случайно уронила.

– Русская, бре! Веди старушку и погнали, тебя только ждем!

Наверное, это Алиса должна была вести госпожу Марию к машине, но получилось наоборот. Пожилая женщина твердо повела ее за локоть, как будто Алиса и правда была нашалившей девчонкой, разбившей на семейной кухне памятную вещицу, которой не было замены. У машины госпожа Мария отпустила ее и указала на пассажирское сиденье.

– Посиди и успокойся, деточка. Перед гостями в таком виде нельзя появляться.

В зеркало заднего вида Алиса видела, как Ивана льнет к Мике, как сам он берет госпожу Марию за руку и что-то тихо спрашивает на ухо, а она кивает в ответ. Она отвела взгляд и смотрела теперь на развороченный щиток и торчащие провода, которые Марко соединил со знанием дела.

Машина фыркнула и тронулась.

– Ехать как? – спросил Марко. – Не знаю тут ничего.

– Вперед, – сказала Алиса. – Ехать вперед.

Глава 14

В разбитое окно лился пьяный аромат цветущих лип и перемешивался с запахами алкогольного дыхания, душного женского парфюма, ношеной несколько дней одежды, автомобильной пыли и вытертой ткани стареньких чехлов на сиденьях.

Ехали неспокойно. Марко молчал, то и дело бросая взгляд на соединенные проводки. Алиса смотрела на убегающую мертвую улицу в боковом зеркале. На заднем сиденье госпожа Мария тихо и по-голубиному неразборчиво что-то ворковала. Ее перекрывало пение Иваны: от репертуара группы «Министерки» она перешла на смазливого и белозубого Желько Йоксимовича.

– Маки, магнитола работает? – спросила Алиса.

– Сама как думаешь?

«Застава» ехала медленно. Стоило Марко вдавить педаль газа сильнее, как машина начинала старчески кряхтеть и провода опасно покачивались в воздухе. Тогда Марко сразу сбрасывал скорость. На другой машине доехали бы за две песни максимум, подумала Алиса, но, похоже, придется прослушать расширенный репертуар. В зеркале уплывали назад развесистые деревья с сочной мякотью листвы, аккуратные особнячки за декоративными заборами, билборды с рекламой языковых курсов и банковских кредитов, закрытые киоски, к которым сиротливо жались уличные холодильники с водой, пивом и кока-колой.

Ни души.

– Киса, – Марко одной рукой потянулся назад и щелкал пальцами в воздухе, привлекая внимание Иваны. – Слышь? Дальше куда?

Ивана отвлеклась от пения и с хмельной ленцой махнула наманикюренными пальцами в воздухе, отгоняя руку Марко, как летучего травяного клопа, которые по теплой погоде заполоняли весь город.

– Ру-уки! – протянула она.

Алиса повернулась к ней и насколько возможно спокойным тоном повторила вопрос:

– Ивана? Куда ехать к твоему дому?

– Перед клиникой налево.

– Ты улицы узнаешь? Скажешь, где поворачивать?

Ивана нахмурила брови и помотала головой.

– Посмотри в окно, пожалуйста. Ты узнаешь, где мы едем?

Теперь Ивана поняла, но почему-то выбрала дальнее от себя окно для обзора. Чтобы добраться до него, она попробовала перелезть через Мику, хватаясь за его колени. Не удержалась и уперлась рукой в спинку сиденья, чтобы не упасть. Мика вежливо поддержал ее под локоть и помог сесть прямо. Сказал:

– Окно есть с твоей стороны.

Ивана хихикнула.

– Умничка какой!

Прижалась обеими ладонями и носом к стеклу, которое сразу же затянуло мутным облачком от теплого дыхания.

– Сейчас будет развилка, поедем налево, а потом до «Пинк-ТВ».

Марко перебил и окликнул:

– Русская?

Алиса отмахнулась было и продолжила:

– Ивана, дальше куда?

– Во-он у тех машин!

– Русская!

Алиса повернулась к нему, но Марко только кивнул головой на дорогу. По левой стороне стояли две машины, в которых уже отсюда можно было опознать жандармские джипы. Рядом с ними стояли мужчины в форме.

– Ой, ма-альчики! – протянула Ивана, которая высунулась в узкое пространство между передних сидений.

Марко коротко втянул воздух через зубы и ругнулся.

– Что там? – спросил Мика.

– Пост.

Пост стоял прямо на главной дороге: там, где начиналось нужное ответвление влево. Темные громады машин перекрывали левую полосу, а правая, по которой ехала «Застава», оставалась свободной. Жандармы, возможно, ждали кого-то с другой стороны, но, услышав звук мотора, начали оборачиваться.

– Маки, тормози, развернемся!

Но Марко вдавил педаль газа, и Алиса только услышала, как он зло и упрямо бормочет те же слова, которые шептал сегодня у Храма. Проводки закачались. Мужчина в форме шагнул к разделительной полосе. Вскинул короткоствольный автомат.

– Пригнитесь! – рявкнула Алиса и сама сползла по сиденью вниз.

«Застава» закашляла как матерый курильщик с хроническим бронхитом. Возмущенно затарахтел мотор. С улицы раздались короткие гавкающие выкрики, а потом дуэтом с мотором застрекотала автоматная очередь.

– В асфальт! – рыкнул Марко. – В машину садятся!

– Гони быстрее! – подал голос Мика, но в ответ Марко только снова выругался.

У югославской старушки не было ни единого шанса оторваться от жандармских машин. Справа потянулся парк, но выпрыгивать на ходу и пытаться скрыться впятером, с одной старухой и одной пьяной девчонкой, значило бы дернуть судьбу за усы и получить за это расправу.

– По боковым уйдем? – спросила Алиса с пола. – Мы маленькие.

– Все равно проедут, – отозвался Марко и снова завел свое «господе Исусе Христе, сине божийи».

Сейчас им действительно пригодилось бы чудо.

Марко гнал по прямой. Возможно, в нем говорило вековое балканское упрямство, которое подталкивало людей идти и красить садовые скамейки под бомбежкой, чтобы потом пить на них кофе. Возможно, он ехал потому, что это было единственное, что вообще оставалось делать. Ехать – и еще молиться. Алиса знала, как это случается. Ее коллеги ударялись в религию на втором году работы и теряли веру в высшие силы к третьему, но за это время суеверие прорастало в них как бурьян на обочине заброшенной деревни, который упорно лезет из земли, сколько ни выкорчевывай. Неважно, кому молились: богу или случаю. Важно, чтобы было хоть что-то, за что можно зацепиться, когда сидишь в дребезжащей развалюшке и знаешь, что ее вот-вот догонит военный джип. Или пьешь невкусное мутное пиво в гостинице для прессы и слышишь сирену. Или в чаду от снарядов вертишь головой и надеешься, что увидишь того, ради кого стоишь на месте и не бежишь из дымного ада, и, желательно, живым.

Дорогу застило. Перед лобовым стеклом все затянуло и размазало едким дымом. Глаза заслезились. За спинами автомобильный гудок смешивался с воем воздушной тревоги. Сердце колотилось в ушах. Алиса вжалась в сиденье и вслепую зашарила руками вокруг себя. Ей что-то кричали, но ничего не было слышно из-за стука в ушах, который гулко отзывался во всей черепной коробке. Дым вползал в разбитое окно, царапал легкие, выедал глаза. Алиса никак не могла найти того, кого искала. Хотела позвать по имени, но вдохнула и сложилась пополам в кашле. Ни позвать, ни вдохнуть, ни даже посмотреть вокруг не получалось.

Ее шатнуло от взрывной волны, но снаряд разорвался где-то далеко. Стало тяжело и жарко. Чем-то придавило сверху. Алиса хотела обхватить его руками, но руки резко уперлись во что-то твердое и от запястий до локтей прострелило болью. Потом сзади кто-то схватил ее за плечи и затряс. Чей-то голос звал, ругался. Она вслепую нашарила руку на своем плече и сжала ладонь.

– Не ходи за мной, – повторяла она как заведенная. – Не ходи, не ходи, не ходи.

– Русская, бре!

Стук в ушах оборвался. Наступила ватная тишина. Склеившиеся легкие вдруг раскрылись и впустили целый глоток вкусного теплого воздуха, пропитанного липовым цветом с примесью вонючего бензина. Алиса хрипела и тяжело дышала.

– Из машины, сказал! – крикнул Марко и снова толкнул ее в плечо.

Сзади ее держал Мика. Это его ладонь у нее на плече. Пальцы разжались, и Алиса отдернула руку.

«Это не он».

– Что? – спросил Мика.

– Что? – отозвалась она.

– Не кто?

«Не ты».

– Из машины, бре! – взревел Марко.

От громкого окрика Алиса инстинктивно рванула ручку двери и вывалилась наружу. Колени дрогнули, и пришлось коснуться ладонью шершавого асфальта для баланса. Она кинула быстрый взгляд за машину, но, насколько было видно, дорога за ними оставалась пустой. Выяснять, что случилось и куда делась погоня, не было времени. Время было только бежать.

Рванули в боковую улочку. Марко подхватил на плечо Ивану, которая не могла бежать босиком. Она до побелевших костяшек держалась за его плечи и мотала головой. Прическа растрепалась, и сейчас Ивана была похожа на любую из вчерашних школьниц, которые в три часа ночи вываливаются из клубов-дебаркадеров на Саве и держат друг другу волосы, пока подруг тошнит в траву или на тротуар. Госпожа Мария, на удивление, бежала сама, по-спортивному работала локтями и держала спину. Алиса догоняла. Колени жаловались, уши все еще как ватой заложило, в глазах мельтешила несуществующая мошка. Одну ногу перед другой, повторяла она. Одну ногу перед другой.

С улочки они сразу же перебежали к парковой полосе и ушли в гущу деревьев, инстинктивно держась подальше от жилых домов. Пробежали мимо осиротевшей детской площадки с цепочечными качелями и подкидными досками. Мимо открытой спортплощадки, огороженной оранжевой строительной лентой. Дальше полоса деревьев кончалась. Уже было видно было широкое серое плато и амфитеатр, возвышавшийся над круглым фонтаном, который даже сейчас почему-то работал.

На сиденьях сидели люди в военном.

Марко разглядел их первым. Встал и вскинул руку в воздух. Вся группа остановилась. Госпожа Мария с достоинством оперлась о руку Мики и мерно, хоть и глубоко дышала. Марко спустил Ивану на землю и прижал лицом к плечу, чтобы заглушить возмущенное взвизгивание.

Ветром доносило неразборчивые мужские голоса и всплески смеха.

– Патруль? – шепотом спросил Марко.

Алиса всмотрелась. Было видно, что группа о чем-то оживленно спорит. Двое повздорили из-за оружия: кажется, один не досмотрел и взял чужой автомат, и вот уже в воздухе заплясали слова и руки, угадывались сочные балканские ругательства, а вот мужчины уже обнимались и похлопывали друг друга по плечам. Кто-то достал пачку сигарет, и у него немедленно начали стрелять, по рукам пошла зажигалка, потянулся дымок от длинных ленивых затяжек.

– Не разобрать. Расслабленные какие-то. А что это вообще?

– Особняк чей-то, кажись.

– Резиденция, – подала голос госпожа Мария, и вся группа, кроме Иваны, повернулась к ней. – Резиденция, дети. Мы с Йоцей ведем вас в гости, где вести себя нужно очень прилично.

– Это музей, – тихо сказал незнакомый голос за спиной.

Все пятеро обернулись.

Метрах в пяти от них стоял парнишка едва ли старше Мики. Высокий, широкий в плечах и узкий в бедрах, в мешковатых джинсах и старой вязаной кофте оверсайз с порванным воротником. Он прямо глядел на группу сквозь тонкие стекла очков, а руки поднял в воздух открытыми ладонями наружу. Алиса подумала, что парень сам как из музея. Сошел с полотна югославского соцреализма, на которых любили восхвалять таких вот звонких ясноглазых строителей светлого будущего.

Марко тихо зарычал и свободной рукой потянулся во внутренний карман куртки. Алиса понятия не имела, что там у него. Может, нож, а может, это по привычке. Что бы ни было, парень считал угрозу и зачастил в ответ:

– Я вам ничего не сделаю, честное слово. Это вы можете что-то сделать, вас пятеро. Послушайте, я – работник музея, у меня тут архивные документы. Мы их пытаемся вынести в безопасное место, пока все не уляжется. Коробки тяжелые, а я, кажется, связку на запястье потянул, понемногу таскаю, но один все не смогу. Отец внизу, но он ничем помочь не может, так что я сам должен. Тут недалеко. Я покажу. Мимо этих, в форме, пройдем в обход. Я за этим и вышел, думал, по домам постучусь, кого-нибудь уговорю помочь. Здесь недалеко. Я вам покажу. Пожалуйста.

Он запнулся, помялся и все-таки добавил:

– Я заплатить могу.

Марко фыркнул и шагнул вперед, все еще удерживая Ивану.

– Слышь, малой…

Алиса перебила.

– Тебя зовут как?

– Александр. Аца.

– Как пидораса этого гребаного, – проворчал Марко.

Госпожа Мария возмутилась:

– За языком следите, молодой человек!

А Мика тихо сказал:

– Очень патриотично не помочь человеку только потому, что его зовут, как президента.

– Бывшего! – выстрелил Марко. – Предателя! На суку, надеюсь, висит уже.

Мика пожал плечами и шагнул вперед. Протянул парню руку.

– Мика.

Тот помедлил. Обвел взглядом остальных, как будто ждал, что они подскажут, что ему делать. Марко сплюнул. Ивана все еще вжималась ему в плечо, и Алиса вообще не была уверена, в сознании ли она. Сама Алиса молча смотрела, как парень осторожно отвечает на рукопожатие.

– Аца. Ну, я только что сказал.

– Коробок сколько? Вдвоем унесем?

– Втроем, – сказала Алиса.

Мика к ней даже не повернулся. Аца ответил:

– Много. Спасаем, что можем. Мы официально опечатаны, ничего выносить права не имеем. Называется «консервация» – они уже и термин придумали.

– Кто «они»?

– Те, кто этих ребят к нам приставили, – Аца кивнул в сторону солдат. – Все музеи закрываются якобы в целях безопасности. Чтобы толпа не сорвалась грабить. Это по официальной версии. Военные приходили. Осматривали. Говорили, что это официальные меры. Сначала казалось, что логично. Мы даже подумали, что за нами и правда присмотрят. А потом… Они начали в залах руки распускать, экспонаты трогать, обсуждать. Дежурному смотрителю не понравилось. Он вежливый. Одноклассник мой бывший. Попросил этого не делать, они продолжили, ну, а он весь на нервах был. Поднял на них голос. А потом одного за руку схватил.

Парень осекся и замолчал. Покусал губы.

Мика молчал. Все молчали. С дуба упала сухая ветка, и от глухого стука Алиса вздрогнула. Хотела спросить, что было дальше, но Марко опередил ее и гавкнул:

– И что?

– Руки ему заломили и вывели. Больше я его не видел.

– Не видел, так и не гони херни! Отвезли твоего однокашника куда-нибудь да высадили. Сидит у мамки на кухне, кофе пьет.

Аца поджал губы и зябко обхватил себя руками.

– Мама у него через квартал отсюда живет, вверх по улице. Я к ней наведывался, сбежал в пересменку патруля. Она его не видела с тех пор, как он в музей ушел. Может, просто за пределы сектора выгнали. Может, он там устроится как-то.

– Это что значит, за пределы сектора? – спросила Алиса.

– Город поделили на сектора. Так проще контролировать. Пока из них никого выпускать не собираются. Если семья или работа в другом секторе – все равно. Но на улицу станет можно выходить. Начинают выдавать пропуска. Но пока решают, в каком порядке это делать.

– Ты все это откуда знаешь?

– Те, что с инспекцией приходили, болтали много. Они же мне и пропуск принесли. Вот.

Аца порылся в кармане и достал сложенный пополам бумажный прямоугольник. Развернул. Имя, адрес, печать с гербом, подпись.

– Подписывает лично глава сектора. Заранее начали выписывать только тем, кого в первую очередь на улицы планируют пускать. Коммунальщикам, врачам. Мне выписали, потому что при музее должен быть постоянно, пока не придут проводить консервацию.

– А твои где? – спросил Мика.

– Здесь. Квартира у нас в Мирьево, но это неважно. Мы ведь с папой вдвоем. С самого начала остались при музее. Он сначала не верил ни в то, что это надолго, ни в секторы, ни в изоляцию. А потом стало поздно. Но даже если бы поверил, все равно бы не ушел. Тут же его документы.

– Они что, гвоздями прибиты? С собой не унести? – спросил Марко.

– Не личные документы. Архив. Экспонаты мы никуда вынести не можем. Папа уверен, что придут сличать с описями и будут искать ценное. Но есть документы, фотографии. Вот их мы и пытаемся спасти.

– Как? По улицам же не пройти? – спросил Мика.

– По улицам – нет. Под улицами можно.

– Канализация, – поняла Алиса.

– Да. Здесь есть мертвый отсек, мы там обустроили хранилище. Пока что переносим все, что на бумаге. Часть архива вообще без цифровых копий существует. Будем пока работать над пересъемкой на случай, если с оригиналами что-то случится. У нас в штате есть человек, который в Сараево работал, в библиотеке Гази Хусрев-бега. Ну, во время осады в девяностые. Тогда тоже спасали манускрипты. Он сейчас в другом секторе, но мы его сможем провести к нам, тоже под городом. Осталось только последние коробки перенести. А у меня рука, как назло.

– Аца? – позвал Мика. – А куда еще можно выйти под городом?

– Да много куда. А куда нужно?

Мика замолчал. За него ответила Алиса:

– Мы пока сами не знаем. Но выясним. Быстро выясним.

– Ну, по этому сектору можете куда угодно. Да и за сектором тоже. Может быть, и через мост можно, если надо, но нужно свериться.

– С кем?

– С планами. У нас есть архивные карты коммуникаций, мы по ним и искали, где обосноваться. Но сами ходим только там, где уже исследовали. Послушайте, я понимаю, вы куда-то шли, у вас, наверное, был план, цель. Вы все равно по улицам далеко не уйдете. Давайте обмен? Вы мне – помощь. А я вас провожу, куда скажете. Не сам, конечно, но карту отдам и отмечу там, что сам знаю. Пожалуйста. Только побыстрее решайте. У них сейчас пересменка начнется. Нужно успеть.

Аца бросил быстрый взгляд за спины группы. Алиса обернулась. Военные продолжали лениво курить. Кто-то разговаривал по рации. Мика спросил:

– Сейчас носить будем?

– Сейчас начнем. Только к ночи, скорее всего, закончим. Но вы не переживайте, будем меняться. У нас есть вода, в музейном кафе кое-что в буфете осталось: шоколадки, печенье. Кофемашина даже работает.

Патруль тем временем оживился. Затушили окурки прямо о сиденья и стали проверять оружие. Алиса различила вдали пока еще слабый, еле слышный гул мотора.

– Я пойду, – сказал Мика.

– Пойдем все, – сказала она. – Будем помогать, кто сможет. Нужно, чтобы Ивана проспалась. Аца, будет, куда женщин спрятать?

– Будет. Вчетвером справимся. Это и так больше людей, чем я рассчитывал. Так, они сейчас пойдут к дороге, как раз успеем проскочить назад.

– Хорошо.

Подождали десять минут, пока патруль всем составом не направился к дороге. Марко взял Ивану на руки. Она ушла в хмельной сон, и только мотала головой и иногда стонала что-то невнятное сквозь сжатые губы. С первых шагов Алиса почувствовала, как долго они сегодня на ногах. Ноги точно свинцовые. На удивление из всех бодрее всего шла госпожа Мария все таким же тренированным шагом. Алиса представила, как полвека назад молодая и красивая Мария Станкович бодро ходила в горные походы, занималась бегом и играла в какой-нибудь спортивной сборной тогдашней Югославии. Может быть, на трибунах ее и приметил начинающий партиец Йоца.

Сделали круг по парковой зоне, пока Аца не сошел с тропы. Дальше шли прямо по траве, между толстых развесистых дубов. Аца вывел их к зданию, похожему на круизный лайнер. Два больших застекленных крыла напоминали палубы. Наверное, это и был музей. Но Аца повел группу не к нему, а к приземистому кирпичному домику, за которым журчали струи фонтана в небольшом круглом бассейне. Отпер стеклянные двери.

– Кому нужно отдохнуть, пусть посидят здесь. Я принесу воды и подкрепиться чего-нибудь.

Алиса с сомнением покосилась на стеклянные двери, такие же легкомысленные, как в школе танго. Какое может быть укрытие за такими дверями?

– Воды можно, а подкрепиться у нас есть. Аца, а тут точно безопасно? Это вообще что?

– Мавзолей, – с удивлением ответил он, как будто Алиса спрашивала, какого цвета небо. – «Дом цветов». Мавзолей маршала Тито. Госпожа, а вы куда?

Госпожа Мария уверенно прошла внутрь между двумя вишневыми бархатными полотнищами и полосами буйно разросшейся зелени в длинных прямоугольных клумбах. Алиса шагнула за ней и увидела, как госпожа Мария подошла к белому мраморному кубу и прикоснулась к нему ладонью.

– Ну, здравствуй, – сказала она.

Алиса поймала недоуменный взгляд Ацы. Поманила рукой Марко, который все еще держал Ивану на руках. Сама потянулась к молнии на его куртке с коротким «Можно?». Марко кивнул. Алиса расстегнула на нем куртку и нашла во внутреннем кармане сложенную пополам фотографию. Развернула и протянула Аце. Он нахмурил брови. Всмотрелся. Постучал кончиком пальца по груди Йоцы.

– Йосип Станкович. Прошел через всю Народно-освободительную войну бок о бок с тогда еще не маршалом Тито.

– Какую войну? – переспросила Алиса.

– С июля сорок первого по май сорок пятого. Вы же русская, да? Вы ее зовете, как и все, второй мировой?

– Великой отечественной.

– Интересно, правда? Одна и та же история, а какие разные имена мы хотим ей присвоить. У вас, русских, все великое. Цари. Сталин. Война. У нас все народное. Партия, армия. Даже тайная полиция, и та звалась департаментом по защите народа. Станкович занимал там не самый высокий пост, но это официально. А по фактам…

– По фактам?

– Никто не знает. Говорят, на самом деле не то заведовал всей армейской безопасностью, не то контрразведкой. Четыре покушения. Троих шпионок присылали, почти как в Джеймсе Бонде. По некоторым данным, не то завербовали, не то пытались завербовать сына. Он потом в автокатастрофе погиб вместе с матерью.

– Значит, завербовали, – сказала Алиса.

– Никто так и не знает. Но Станкович даже после этого не отступился. На похоронах выступил с трогательной речью и каменным лицом. Приехал на десять минут и сразу после речи уехал, личный водитель даже мотор не глушил. А через три года резко отошел от дел. Оборвал все рабочие связи, ни во что не вмешивался, ни на одно официальное мероприятие не приходил. Его с тех пор и в архивах нет: ни документов, ни фотокарточек. Как будто умер человек, только не умер, дожил до восьмидесятых, мирно скончался во сне. Коронер, который выписывал свидетельство, сказал, что такую смерть дай бог каждому. А проверяли тщательно, все-таки старый партиец, член такого департамента…

– А в каком году от дел отошел?

– В семьдесят первом.

Алиса перевернула снимок. Показала Аце подпись. Он нахмурился еще больше.

– Мария… Мария… не знаю про такую. В архивах, кажется, ничего не было. Я бы помнил.

– А это, кажется, неважно, что ты ее не знаешь, – сказала Алиса. – Важно, кого знала она.

Кивнула вглубь мавзолея. Госпожа Мария гладила белый мрамор и что-то нежно ворковала под нос. Если прислушаться, можно было различить:

– …ты же знаешь, всегда рада. Только про Йоцу все равно не будем, да? Мы с тобой договаривались.

– С ней… все в порядке? – осторожно уточнил Аца.

– У нее деменция, – сказал Мика.

– В порядке, – одновременно откликнулась Алиса, а когда Мика ответил ей недовольным взглядом, пожала плечами. – У нее все лучше, чем у нас, вместе взятых. Поверь. Аца, ты нас здесь хочешь оставить?

Парень переступил с ноги на ногу и развел руками.

– Да.

– Тут двери стеклянные. Окна. Крыша, кажется, тоже? Нас отсюда вынесут на раз-два, если захотят.

– Не захотят. Они ведь сюда уже приходили. Все обошли, оба здания, запасники заставили показать. Это как раз когда одноклассника моего увели. Потом еще дважды приезжали. Везде были, а в мавзолей не пошли. Только встали перед дверями и честь отдали. Даже двери отпереть не попросили. Отец потом говорил, что если и есть во всей стране есть один человек, перед лицом которого это безумие может прекратиться, то он мертв.

– Он из коммуняк, что ли, отец твой? – спросил Марко.

– Да нет, – Аца пожал плечами. – Не из коммуняк. Не из кого. Из музейщиков. Как тебе объяснить… Когда Югославия развалилась, никто не пытался ее сохранить. Ни югославы, ни западные державы.

– Да уж еще бы… – начал Марко, но Аца не остановился, продолжил:

– К нам однажды пришла экскурсия, и кто-то в книге отзывов в шутку написал «С нашей стороны было ошибкой позволить Тито умереть». У вас в России так шутят про Сталина?

– Про Сталина у нас до сих пор шутить опасно.

– Ну, а у нас шутят. Отец прочитал и разозлился. Сказал, не смешно. Сказал, что страна умерла вместе с Тито, потому что держалась на одном Тито. Тито умер – умерли легенда и единство. Пришли новые политики, но сели-то в старые кресла. Старые кресла – старые споры. Старые споры – старые раны. Сербы винят хорватов, хорваты – боснийцев, и все всегда винят косовских албанцев. Говорят, что это враги.

– А что, – снова перебил Марко, – не враги, что ли? Самые настоящие и есть! Страну предали! Предков предали! Жопу западу лизать побежали!

– Вы серб? – спросил Аца.

Марко стушевался, отвел глаза, но секунду спустя уже гордо вскинул голову и с вызовом ответил:

– Уж побольше твоего!

– А я босниец наполовину. А Тито пополам хорват и словенец, который родился в Австро-Венгрии и был крещен в католичество. И вот мы все трое, ты, я и Тито, сидим сейчас здесь и боимся выходить наружу. Потому что в конце концов оказывается неважно, серб ты, хорват, бошняк, русский, немец или венгр. Все равны перед дыркой от пули. Все равны под мраморной плитой с датами. В самом конце нет сербов, хорватов и бошняков. Есть только те, кто творит насилие, и те, кто от него страдал. И никто не страдает больше, чем сами сербы от сербов, хорваты – от хорватов, а бошняки – от бошняков.

– Тито не боится, – проворчал Марко.

– Что?

– Ты сказал, все трое сидим и боимся. Ему все равно.

Аца кивнул.

– Ему уже да. Но пока нам всем не все равно, давайте решим, кто останется отдыхать, а кто будет коробки носить. Потому что чем быстрее мы справимся единым интернациональным фронтом, тем быстрее все вместе окажемся в безопасности.

Глава 15

В бархатном южном вечере главное здание музея казалось уже не круизным лайнером, а призраком старинного корабля, который давно пошел ко дну, а дух его все еще бороздил морские просторы, чтобы пугать смертных бывшей славой и напоминать, что даже очень большие суда все равно меньше, чем судьба, которая ожидает их в долгом плавании.

Чтобы носить картонные коробки с сине-желтыми логотипами сербской почты, пришлось было дождаться темноты. Алиса и Аца подавали коробки через открытое окно, Марко и Мика относили поодаль за деревья, чтобы потом вчетвером донести до открытого канализационного люка. Небо затянулось облаками, но в узкий зазор просачивался мутный лунный свет, который едва-едва разбавлял темень. От амфитеатра над фонтаном доносилось нестройное пение: не то три, не то четыре мужских голоса тянули одну песню за другой. Пение заглушало осторожные шаги четверых человек и шорох картона.

– Справимся? – с сомнением спросил Марко, принимая очередную коробку. – Нам еще вниз это все тащить. А том как, просто в люк бросить можно?

– Нет, – с удивлением отозвался Аца. – Бросать нельзя. Справимся.

И нырнул обратно в темную глубину комнаты.

– Псс, русская! – шепотом позвал Марко – Ты ему веришь?

Алиса пожала плечами. Тогда парень повернулся к Мике.

– А ты, танцор балета?

Мика обнял себя руками за плечи и что-то тихо ответил. Чтобы услышать, Алисе пришлось распластаться животом по подоконнику и высунуться наружу.

– Я на исторический хотел поступать, – сказал он невпопад.

– И что?

– Не стал. Пошел на экономиста. Я тогда уже три года танцевал. Вообще никуда поступать не хотел, думал, что можно продолжить танцевать и со временем стать инструктором, а потом открыть свою школу.

– А тем временем на отцовской шее сидеть?

Мика замолчал, а потом сухо сказал:

– Нет. Я в ресторане подрабатывал. Принимал заказы, носил подносы. Когда чаевые были хорошие, мне хватало. Но владелец школы, в которой я учился танго, сказал, что нужна профессия. Потому что когда танцуешь, танцуешь всем собой. Нужно, чтобы было, чем танцевать. Нужно присутствовать и держать контакт. Чтобы быть в контакте, нужно знать, кто ты. Нельзя быть танцором, если ты не стал кем-то.

– И как? Стал кем-то?

Мика пожал плечами.

– Уж точно не экономистом.

– А чего ты туда пошел, а не на исторический свой?

Мика не успел ответить. Раздались шаги. Из темноты вернулся Аца с последней коробкой в руках. Марко хотел принять ее на вытянутые руки, но Мика его опередил.

– Слышь! – привычно возмутился Марко, который явно не хотел уступать, даже если ему самому было бы от этого легче, но Мика коротко сказал:

– Тебе еще Ивану нести.

Алиса всмотрелась в него, насколько вообще можно было различить фигуру и лицо в слабом свете с отгородившихся от земных дел небес. Мика был уже не такой лощеный и ухоженный, каким ей привычно было его видеть. С растрепанной немытой головой, в мятой одежде. А вот изящества не утратил. Принимал коробку с прямой спиной, мягко спружинил в коленях, изогнул поясницу. На занятиях он то и дело просил начинашек представить по тяжелой сумке в каждой руке или по гире на ноге, чтобы заземлиться, почувствовать пол и собственные стопы. Присутствие. Контакт. Почувствовать, где ты есть.

Трое двинулись вслед за ним. Через парк вышли к безлюдному отрезку дороги, который в темноте не был виден из окрестных домов. Уличные фонари потухли: то ли их разбили, то ли кто-то отключил освещение. Аца достал карманный фонарик, прикрыл его ладонью и посветил куда-то на обочину и достал явно припрятанные заранее веревки.

– Кто первый? Сначала спускаетесь по лестнице до упора, потом можно включить фонарик и посветить остальным. С земли не будем, чтобы никто случайно никто свет не заметил. Спустим все коробки, а потом сами.

– Я пойду.

Мика протянул руку за фонариком, но Аца посоветовал зажать его зубами, чтобы обе руки были свободны.

Шахта люка щерилась чернильной теменью. Сначала она поглотила ноги Мики по щиколотку, потом по колени, до бедер, до талии, по грудь, горло. Потом Мика исчез. Алиса выдохнула и вслушивалась в глухой звук от подошв по металлической лестнице.

Через минуту из люка донеслось слабенькое свечение. Аца приладил веревочные петли к первой коробке, и вместе с Марко они осторожно опустили ее до низа. Подняли. Повторили со второй. Алиса стояла рядом и смотрела, как четыре руки споро опутывали коробку за коробкой и как зыбко трепетал и метался свет из люка, повторяя все движения Мики.

Когда спустили последнюю, Марко отер руки о джинсы и шумно выдохнул.

– Покурить бы.

– Давай уже внизу, пожалуйста, – отозвался Аца. – Лучше побыстрее. Ведите ваших. Я подожду здесь.

До мавзолея Алиса и Марко шли молча. Он все-таки вытащил сигарету из пачки, но в ответ на тихое «Маки» буркнул что-то и поджигать не стал. В ночном воздухе разносились не только звуки, но и запахи.

Внутри мавзолея госпожа Мария спала, сидя на стуле рядом с надгробием и уронив голову на скрещенные руки. Если не знать, что она спит, казалось, что оплакивает не то Маршала Йосипа Броз Тито, не то ушедшую вслед за ним державу, не то что-то свое, интимное, что навсегда останется между ними двумя.

Ивана сидела на полу, прислонившись к камню спиной и уронив голову на грудь. Босоножки лежали рядом, и она касалась расслабленными пальцами ремешков. Когда Алиса подошла поближе, Ивана вздрогнула во сне, сжала пальцы крепче и подтянула обувь к себе, как задремавшая мать инстинктивно прижимает к груди младенца.

Алиса присела на корточки. Потрясла девушку за плечо. Та промычала что-то и свободной рукой попыталась отмахнуться. Госпожа Мария вздрогнула и подняла голову. Заозиралась кругом, моргая сонными глазами.

– Машина едет, Йоца. Почему едет машина, ты же больше не на службе?

Алиса перевела на нее взгляд. Весь день госпожа Мария держалась лучше всех. Шла бодро, курила красиво, обнимала испуганных мальчишек, когда нужно было. Удивительно, сколько же выносливости отведено этому птичьему телу, и почему разуму – наверняка когда-то острому и проницательному, – оказалось дано меньше. Сейчас все силы, кажется, покинули и тело тоже. Ушли в землю сквозь мрамор, утекли к правителю несуществующей страны, с которым госпожа Мария сейчас встречалась, возможно, в последний раз в жизни. Она хлопала ресницами, выпячивала губы и повторяла:

– Так не надо, Йоца. Скажи им, что так не надо.

– Госпожа… – начала Алиса, но от ее голоса женщина взвилась и заговорила громче:

– Не надо! Скажи им, что ты больше никуда не будешь ездить. Скажи!

Ивана зашевелилась и пробормотала:

– Котик, потише. Спать мешаешь.

– Да бре! – шепотом выругался из темноты Марко. – Русская, кончай рассусоливать. Дай я.

– Ивану возьми, – так же тихо отозвалась Алиса. – Мы вас догоним.

Марко подошел поближе, наклонился и тут же зашипел. Ему прилетело босоножками по руке.

– Ко-отик. Не сейчас. Я хочу спать.

– Цаца какая, – буркнул Марко. – А ну харэ тут, разлеглась. Подъем давай!

– Котик! – все еще в полусне возмутилась Ивана, явно не понимая, где она и с кем.

Марко подхватил ее одной рукой подмышку, второй – под колени, и поднял в воздух. От резкого толчками Ивана проснулась и вскрикнула, но Марко вжал ее лицом в плечо куртки и крик утонул в толстой ткани.

– Мяу, бре, – ухмыльнулся он. – Не ори, дура. Свои.

Ивана брыкалась и пыталась снова ударить его босоножками, но Марко в ответ что-то гудел ровным голосом и нес ее к выходу из мавзолея. Алиса проводила их взглядом до дверей, у которых голоса почти стихли: возможно, Марко все-таки умел уговаривать людей или, по крайней мере, пьяных женщин.

– Йоца, скажи! – снова потребовала госпожа Мария, и Алиса обернулась к ней. Подошла, положила ладонь на плечо.

– Тшшш, – сказала она. – Йоца никуда не поехал. Йоца ждет вас дома. Уже кофе сварил. Две сигареты выкурил. Заждался.

– Ему нельзя сигареты. Доктор запретил.

– Тогда тем более нужно поторопиться. А то еще выкурит третью, пока вас ждет. Пойдемте, госпожа. Я вас провожу. Пойдемте домой. Пойдемте к Йоце.

Госпожа Мария накрыла ее руку холодными пальцами и сжала ладонь.

– Они все равно приедут, – сказала она. – Они всегда приезжают.

Алиса сжала ее руку в ответ. Наклонилась поближе, к поседевшей макушке, которая пахла длинной дорогой, старостью и самую малость цветочным шампунем.

– За Йоцей больше никто и никогда не приедет, госпожа. Йоца больше никуда не поедет.

Госпожа Мария всхлипнула и тихонько захныкала, как делают уставшие в конце долгого дня дети, которым нужно, чтобы взрослые, наконец, уложили их спать.

Алиса помогла ей подняться и медленно повела к выходу, придерживает под руку. В шаге госпожи Марии больше не было дневной бодрости. Теперь она по-старчески шаркала ногами и шла медленно, тяжело опираясь на локоть Алисы. Когда они вышли из дверей, Алиса увидела, как из темноты на них идет широкая фигура: Марко возвращался.

– Чего возитесь? Давай отнесу.

– Поаккуратней только, Маки. Госпожа? Это Марко. Помните Марко? Он вам поможет. Пойдете с ним к Йоце?

Госпожа Мария мелко закивала, и Алиса медленно отпустила ее. Марко так же споро подхватил женщину на руки. Она обвила его руками за шею, а голову примостила на плечо. Прежде чем пойти за ними, Алиса обернулась. Меж почетного караула зелени в темной белградской ночи белело последнее ложе маршала Тито.

– Говорят, ошибкой было позволить вам умереть, – тихо сказала она.

Ночной ветерок качнул тяжелые шторы. Алиса усмехнулась и покачала головой.

– Да, – сказала она в ответ на вопрос, который никто не задавал. – Они все еще вместе. Они все приговорены друг к другу. Может быть, однажды они это поймут.

Приложилась кончиками двух пальцев к виску. Коснулась ближайшей шторы. Развернулась и поспешила догонять Марко с его ношей по пути к остальным.

Мика с Ацей уже помогли Иване спуститься и теперь сопровождали госпожу Марию. Из шахты люка доносился ласковый голос Мики:

– Вот так, хорошо. Ставьте ногу. Теперь вторую. Теперь перехватите рукой.

Марко стоял у края люка, задрав голову к небу, и мерно дышал. Алиса встала рядом и коснулась плеча.

– Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста. Ты знала, что он наполовину хорват?

– Кто, Аца?

– Тито.

– Знала.

– А я нет. Странно, да? Он же наш, сербский! Всю страну объединил. Одну нацию создал. А хорват. Еще и словенец.

– Маки, так ты сам хорват.

Алиса ожидала, что парень возмутится с этим его «Слышь!», но Марко пожал плечами и ничего не ответил. Вместо этого сказал:

– Ты же пресса, да? У тебя вроде работа правду писать. Наша пресса давно завралась, под власть легла. Но ты-то не наша. Вот и скажи мне, что писать будут про это все? Как думаешь?

Алиса помолчала, а потом сказала:

– Дневники.

– Чего?

– Будут писать дневники. В каждом – своя правда.

– Так не бывает, – Марко посмотрел на нее почти вопросительно. – Правда всегда одна.

– Факты всегда одни. А правда разная. Ты хорват. И Тито хорват. Это факты. Твои сербские друзья тебя застрелить пытались. Это правда. Те люди у больницы, врачи – они ставили прививки и делали аборты. Это факт. Их вывели на улицу, убили и прикрутили к фонарным столбам. Это правда. Вот и все. Больше ничего нет.

Марко промолчал. Алиса тоже молчала. В пустом воздухе разносились голоса патрульных. С дерева снялась птица и с резким граем взмыла в воздух. Алиса вздрогнула.

Из люка показалась голова Ацы:

– Можно спускаться. Все готово.

Алиса спускалась в свете слабого луча фонарика, пока над ней Марко и Аца закрывали крышку. Они едва умещались вдвоем на узкой лестнице. Сверху доносилось натужное сопение и отрывистые фразы хриплым шепотом:

– На плечи навали… Ага, вот так.

Мика встретил ее внизу, среди коробок. Он держал в руках фонарик и светил на лестницу. На самой большой сидела Ивана и неловкими пальцами пыталась застегнуть босоножку вокруг щиколотки. Госпожа Мария примостилась рядом, наклонилась вперед, обняла колени и тихонько раскачивалась, бормоча что-то под нос. Алиса встала рядом с Микой и неловко помялась с ноги на ногу. Он молчал и смотрел мимо нее, вверх, туда, где скрежетала крышка люка и сдавленно переговаривались двое.

– Не устал? Я могу подержать фонарик.

Мика покачал головой.

С самого начала у ворот школ, которые Мика замешкал закрыть, разговор между ними двумя умирал, не успев зачаться. Сейчас, глядя на заостренный в разбавленной слабеньким светом темноте профиль и пролегшие по лицу тени, Алиса подумала, что это какой-то другой Мика. Не тот вежливый изящный мальчик, источающий мягкое тепло, который однажды так бережно нес в руках ее неуклюжее, некрасивое, поломанное тело. Не тот, с которым ей так хотелось потанцевать еще разок, чтобы снова почувствовать, что с ее телом можно вот так.

Нечестно, подумала Алиса в который раз за эти несколько дней. Она давно перестала думать про мир как про что-то, что может быть честным или нечестным. Раз за разом она выходила в мир и теряла в нем что-то дорогое. Дом. Здоровье. Сон. Людей. Это факты. Но с потерей этого урока она почему-то так и не могла смириться. Как будто впервые за годы войны нашлось что-то настолько ценное, чтобы держаться за него и отказываться отпускать, даже если это глупо.

Мика молчал и смотрел сквозь нее, как будто Алиса – призрак какой-то далекой и неуместной в его мире истории. Как будто она вроде тех попрошаек в камуфляжных штанах и телогрейках из Московского метро, которые поют под гитару душещипательные песни про Афган и братство ВДВ. Только этот попрошайка вломился в танцевальную студию, опрокинул кокетливый светильник-корсет, расселся на красном плюшевом диване, широко расставив ноги в разношенных кирзачах, и сидел там, осуждающей оглядывая людей в бессовестно гражданском, парадном, начищенном и блестящем.

– А кем ты стал?

– Что?

– Ты говорил, что нужно стать кем-то. Чтобы быть танцором.

– Танцором и стал.

Алиса почувствовала знакомый укол в солнечном сплетении. Нечестно, Мика. Видит бог, она пыталась изо всех сил.

– Мог бы и не терять четыре года на историческом, пошел бы на факультет искусств. Научился бы заодно играть на аккордеоне и рисовать акварелью. Собрал бы гуманитарное бинго.

Алиса еще договаривала, а уже жалела о своих словах. Не в первый раз они срывались с губ, как застрявшие в горящей высотке люди, отчаянно, без оглядки, не успев подумать, не успев найти другого выхода. Она ведь не умеет шутить, так зачем пытается?

Но что-то в ее словах добралось до Мики. Он повернулся и посмотрел на Алису. Тени превратили его лицо в экзотическую маску, только темные глаза оставались живыми и настоящими, и в них плясал огонек фонарика.

– Однажды, когда я был маленьким… я спустился в такой вот люк.

– Э, танцор балета? Посвети!

Марко окликнул его громким шепотом, который покатился вниз по шахте. Мика моргнул. Маска пришла в движение. Он отвернулся от Алисы и снова засветил вверх.

– Вот так, – одобрительно отозвался Марко. – А стоите там, лясы точите, а мы тут навернемся сейчас. Давай, браток, первым спускайся, я за тобой.

Мика замолчал. Алиса окликнула его по имени.

– Мика?

Не было ответа. Как будто на секунду в Мике приоткрылся потайной ящичек, но узкой щели оказалось недостаточно, даже чтобы протиснуть ладонь или рассмотреть содержимое прежде, чем он захлопнулся обратно. Что Мика хранил там? Столько новых потайных ящичков появится в нем до того, как они дойдут своей цели, о которой сами еще не знают?

Он стоял, светил и молчал.

Глава 16

Внизу пахло затхлостью и сырым кирпичом. От стен тянуло холодом, по капле просачивающимся под кожу. Такому дай время – и он выстудит жизнь из костей.

Негромко обсудили, как идти дальше. Мальчишки договорились взять по коробке. Алисе дали фонарик и двух женщин в две руки. Ивану все еще нужно было поддерживать под локоть, а госпожа Мария шла сама, но словно в трансе. Алиса следила, чтобы она не споткнулась и не пропустила нужный поворот. Они втроем шли впереди, чтобы освещать путь. Алиса слышала, как за спиной Мика с Ацей негромко переговаривались.

– Я в музее рос. Сначала отец работал в Народном, я туда и на практику устроился. Он тогда на реконструкции был, ну, ты знаешь, она ведь годами длилась. Так я девушкам, которые мне нравились, обещал провести их внутрь.

– Работало?

– Ну, сначала нет. И потом нет. А потом культура резко стала модной, но музей к тому времени уже открыли. Везде можно просто по билету попасть. А я перешел сюда, к отцу.

– Мог бы предложить их в запасники сводить.

Оба негромко рассмеялись.

– Ну да, как же. Отец сказал, если что по моей милости хоть с одним листком случится, разговаривать со мной перестанет. У него вся жизнь в этом архиве. Иногда, знаешь, я думал, что ему эти мертвые люди важнее, чем мы с мамой. Перед выставками сутками на работе просиживал. Мама от него меньше внимания видела, чем товарищ Тито. А нужно ей больше, чем товарищу Тито. Я не понимал сначала. Вроде и злился на него из-за мамы, но как-то не по-настоящему. Не мог по-настоящему. Люблю его слишком. Он со мной маленьким по городу гулял, рассказывал про Белград, как про лучшего друга. Как будто это такой дядя Белград, к которому мы в гости приехали, и вот теперь папа с дядей на пару травят историйки из общего прошлого. А я газировку пью и слушаю. Помнишь, такая шипучка была? Как ее… красная, грушевая.

– Кабеза?

– Нет. Клакер.

– Точно, клакер. И еще лимонный, желтый.

– Ага.

– А родители что? Вместе остались?

– Разошлись. Мама так решила. Я ее поддерживал, но тайком. Отец бы, наверное, не простил, если бы явно. Жить я с ним остался. Все равно бы в музее каждый день виделись.

– Мог бы в другой пойти.

– Да нет. Не мог. Я уже прикипел. Для меня они теперь все свои, родные. Как семья. Тот парень, про которого я вам рассказывал, все шутил, что теперь ему точно не до девушек, потому что поди еще найди такую, чтобы не удивилась, когда я приду ее с семьей знакомить: вот папа, а вот дядя Йосип Броз.

Они снова посмеялись. У Ацы был мягкий теплый смех, удивительно похожий на то, как смеялся Мика. Они оба смазывали предложения ненавязчивыми шуточками, точно полозья саней, чтобы глаже скользили, и катались на них с горок разговоров об обычной жизни. Потом Аца сказал:

– Все равно не до девушек. Мы сейчас на гранты от Евросоюза документы готовим, а следующий год у меня выпускной. К экзаменам готовиться буду, диплом…

Он умолк, а потом тихо спросил:

– Как думаешь, будет? Вот это все?

Мика тоже помолчал прежде, чем ответить.

– У меня тоже экзамены в следующем. Я вообще-то все закрыл, кроме двух самых сложных. Решил, что не буду торопиться, за год досдам. Чтобы без спешки и не в ущерб работе. Наша школа выросла. Групп стало больше, новый поток раз в три месяца запускаем. Каждый год – энкуэнтро в Белграде, танго-марафоны. Не успеваю учиться.

– А учишься где?

– На экономическом. Но хотел на историческом, как ты. Но мой против был. А сестра пошла в частный институт, учится на юриста.

– Моя тоже в частный собиралась. Как оно, стоит того?

– Говорит, профессора хорошие, а объемы слишком большие. Но ей нравится.

Они говорили про учебу так, словно встретились в кофейне за одним столиком. Алиса прислушивалась и старалась не думать.

Не думать о том, что Мику, как и любого инструктора в школе, всегда нужно было с кем-то делить: с другими учениками, другими инструкторами, любимыми партнершами. Мика никогда не был для кого-то одного. Когда они с Алисой остались вдвоем в загоревшемся мире, его снова нужно было с кем-то делить: со случайными попутчиками, сумасшедшей старухой, отцом. С Ацей он провел несколько часов, но за это время, кажется, стал с ним ближе, чем с Алисой за несколько дней, в которые она спасала его жизнь.

Эхо шагов резиновыми мячиками отскакивало от сырых стен. Впереди забрезжил слабый ровный свет. Разговор за спиной оборвался.

– Почти пришли, – сказал Аца.

Через десяток шагов стало видно, что тоннель разветвляется. Свет мерцал справа. Алиса сжала локоть Иваны одной рукой и плечо госпожи Марии другой, и развернула обеих к нужному повороту.

Ветка уходила вдаль на несколько метров и заканчивалась решеткой, у которой стояли картонные коробки, один в один как те, что несли мальчишки. Из таких же коробок кто-то наспех сообразил подобие мебели. Четыре штуки у стены, поверх которых лежала широкая доска, превратились в стол, на котором стояло незнакомое Алисе оборудование. От стола по полу вились провода к маленькому генератору. Сейчас он не гудел. Два слабых светильника работали, похоже, от батареек.

Напротив на картонках, брошенных прямо на цементный пол, лежал человек, укрытый поверх черным пальто.

Аца прошел вперед первым, сгрузил свою ношу у решетки.

– Сюда ставьте. Только рядом, а не друг на друга. Сейчас отдохнем немного и пойдем за остальными.

Аца отряхнул руки и подошел к человеку на картонках у стены. Присел на корточки.

Спящие не лежат так ровно, подумала Алиса. У спящих пусть еле заметно, но поднимается грудь. От спящих не исходит такого всеобъемлющего нездешнего спокойствия, которому никому из них в этой жизни никогда не узнать.

С правого бока стало тепло. Мика подошел неслышно и теперь стоял совсем рядом, все еще с коробкой в руках. Стоял и смотрел, как Аца поправляет пальто и гладит лежавшего по волосам.

– Это я, пап.

Алиса легонько локтя Мики своим. Тот даже не пошевелился. За спиной Марко со стуком поставил коробку на пол, и теперь, судя по негромкому «киса, бре», что-то выговаривал Иване.

– Пап, я проверил, там все в порядке. Встретил хороших ребят, они помогли донести последнее. Сегодня уже поздно, а завтра продолжим работу. От Драгана пока никаких новостей, но это ничего, он скоро объявится. Ты не переживай, пап. Ты отдыхай. Я все сделаю.

Аца подоткнул пальто и коснулся пальцами щеки лежавшего. Мика шумно сглотнул. Алиса повернулась к нему, и встретила его темный взгляд. Зрачки у Мики были как тоннели, по которым они только что несли коробки. В груди екнуло. Алиса взялась за ближний край коробки и коротко кивнула в сторону решетки. Мика кивнул в ответ и перехватил ношу поудобнее. Под коробкой их руки едва соприкоснулись и замерли, точно свидетели Иеговы, которые по приглашению хозяев переступили порог дома и теперь понятия не имеют, что делать дальше. Алиса боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкий мостик, который вдруг возник над раззявленной пропастью, которая ширилась между ними, а потом осторожно погладила подушечкой указательного пальцы Мики. Он растерянно моргнул.

В тишине оба сделали шаг в одну сторону. Еще. И еще, пока не дошли до решетки и не поставили коробку на пол. Мика сразу же разогнулся и отвел взгляд. Алиса ничего другого и не ожидала.

– Дамам помоги, – сказала она.

Мика кивнул. Алиса не стала провожать его глазами. Вернулась к Аце. Присела рядом. Коснулась его плеча.

– Аца?

Он не сразу обернулся. А когда обернулся, лицо у него было самое обычное.

– Да, – сказал он, – я помню, карта. У папы тут где-то лежит. Я сейчас найду.

– Аца…

– Коробки только перенесем. Вы передохните пока. Там еще картонки в углу, можно для сидения приспособить, или даже прилечь, если одежду подложите. А то холодно. Не застудитесь. Госпожа особенно.

– Не застудимся, Аца.

Пока мальчишки делали одну ходку за другой, Алиса занялась картонками. Одолжила у Марко зажигалку и прошлась по отсеку с огоньком пламени в вытянутой руке, проверяя, где меньше тянет сквозняком. Помогла госпоже Марии снять пальто, а у Марко попросила куртку для Иваны.

– Не переломится, – хмуро сказал он, но куртку все-таки снял, предварительно выпотрошив карманы.

Алиса выбрала из их содержимого то, что теперь принадлежало ей. Когда устроила женщин на отдых, присела на картонке рядом с ними и принялась распаковывать свой рюкзак. Достала пару банок консервов, протеиновые батончики, бутылку воды. Блокнот. Выставила еду на стол и стала аккуратно вкладывать между страницами собранные по городу свидетельства: листовку, фотографию четы Станкович, приговоры врачей.

Когда мальчишки вернулись, она уже закончила. Аца посмотрел на консервы и достал походную газовую горелку, на которой разогрел овощи с мясом, а потом вложился в общий стол кофе и шоколадками. Запах горячего мешался с запахом затхлой сырости. Над разогретыми консервными банками вилось еле заметное белесое марево.

– У тебя поесть-то есть что? – спросил Марко. – Не сейчас, а вообще.

Аца пожал плечами.

– Справляемся.

Порции для спящих женщин тоже разогрели и замотали в свитер Алисы, чтобы дольше не остывало. Пока ужинали, молчали. После ужина вчетвером раскурили по сигарете. Аца порылся в коробках и извлек на свет сложенную в несколько раз фотокопию карты из соединенных прозрачным скотчем листов А4. Разложил на полу и принес со стола ручку. Четыре головы склонились над картой.

– Вот музей, – Аца поставил галочку. – А вот мы. Сразу скажу, карта старая. Я по ней дальше этой части не заходил. Вроде бы к Ташмайдану можно выйти, на Калемегдан…

– А на тот берег сможем? – спросила Алиса.

– Гипотетически да. Но проходы могло завалить. Те, что поближе к людным местам, власти вроде бы закрывали на ремонт. А вот здесь вообще никого, кроме диггеров, не бывает.

Аца очертил несколько зон.

– В любом месте могут быть обвалы. Я точно не скажу где, придется вам по ходу проверять. Куда идете-то?

Он посмотрел на Мику. Мика посмотрел на Марко. Марко посмотрел на Алису. Алиса перевела взгляд на спящую Ивану.

– Узнаем, когда она проснется.

– А если не узнаем? – спросил Марко.

– Тогда будем думать.

– Значит, ждем?

– Значит, ждем.

И все четверо умолкли.

Следующий час они так и сидели над развернутой картой города. То и дело кто-то разжигал сигарету или прикладывался к бутылке с водой. Не было больше разговоров об учебе и институтах, не было вопросов, не было ответов. Было только темное безвременье да мирное посапывание двух женщин на крытых одеждой картонках у стены.

Ивана проснулась первой. Перевернулась на бок, тягуче потянулась и заморгала. Обвела сонным взглядом четверых и нахмурилась. Наманикюренный палец ткнул в сторону Алисы.

– Тебя помню.

Палец качнулся в сторону Мики:

– Ты танцуешь.

Палец покачался в воздухе и, как стрелка компаса, двинулся к Марко.

– Ты меня чем-то бесишь. Четвертого не помню. Детка, минералки налей мне, пожалуйста.

Последнее было сказано Алисе.

– Минералки нет. Есть обычная вода. Только немного.

Алиса взяла бутылку со стола, подошла к Иване и опустилась рядом на корточки. Та жадно присосалась к горлышку, и Алисе пришлось напомнить:

– Немного. Знаю, тебе плохо. Но это на всех.

Из той же бутылки Алиса полила Иване на ладони, чтобы та умылась. С глаз потекла тушь. Пришлось искать бумажные салфетки, чтобы снять потеки и промакнуть глаза. Ивана сокрушалась, что нет зеркала, закатывала глаза и командовала:

– Правее. Нет, еще правее. Я просто чувствую, что там еще осталось!

Алиса осторожно снимала остатки туши бумажным уголком и ждала, пока Ивана не перестанет давать инструкции и позволит ей закончить дело самостоятельно.

– Посмотри направо. Вот так. Ивана, ты помнишь, что случилось в клинике?

Ивана прижала пальцы к вискам и помассировала. Закусила пухлую губу.

– Ну… Я врача менять собиралась, остальные-то все уже куплены. Думала, что хоть заведующий – нормальный мужик…

– Ивана, позже. Что было позже?

Она поморщилась. Когда Алиса в очередной раз коснулась салфеткой под глазом, чтобы убрать последнее, Ивана стукнула ее по руке.

– Да отстань ты. Я сама. Дай.

Забрала салфетку, послюнила, хотя она и без того была влажная, и на ощупь принялась возить ей по лицу.

– Ну, они пришли. Высокие. С автоматами. Вежливые. Не кричал никто, не стрелял. Поначалу. Когда они заходили, меня не было, я в туалет отошла. Задержалась там, потом умываться пришлось, у меня прямо как сейчас потекло все, пока у доктора сидела, ну не выйду же я размазанная. Пока все сотрешь, пока подведешь по новой. Только помадой начала, а тут доктор мой зачем-то забежал. Я еще не поняла, зачем ему в женский. Забегает – и машет на ходу, а потом толкнул меня со всей силы, прямо в кабинку. Ну, я сказала, конечно, пару ласковых, а он уже дверь запирает и сам в соседнюю кабинку. Успел.

Ивана замолчала и снова послюнила салфетку, пачкая язык черным. От влажной бумаги оставшаяся тушь только больше размазывалось по коже длинными угольными полосами, как будто вместо того, чтобы умыться, Ивана наносила раскраску перед боем.

– И? Что дальше?

– Дальше…

Ивана помедлила. Скомкала, наконец, бумажку в комочек и начала комкать его в пальцах. Наконец, когда получился плотный бумажный шарик, сжала его в кулаке.

– Дальше он сказал ноги поджать. Чтобы снаружи не видно было. Зашли то ли двое, то ли трое. Я их так и не увидела ни разу.

– Ты же говорила, они высокие и с автоматами.

Ивана накрыла кулак другой рукой и сжала пальцы поверх.

– Да. Высокие и с автоматами.

– Что, – хмыкнул Марко, – не видела, но по шагам поняла?

Ивана повернулась к нему и прищурилась.

– Да, – сказала она. – По шагам. Такими шагами высокие и с оружием за моими мужиками ходят и охраняют. Вот такие вот как ты ходят, за деньги, но только если бы ты только сбросил десяток килограммов и вырос сантиметров на пятнадцать.

– Дальше. Дальше, пожалуйста, – перебил Мика.

Он слушал Ивану, подавшись вперед и уперевшись ладонями в колени. Ивана отозвалась. Разжала руки и теперь перекатывала бумажный комочек из руки в руку. Подняла голову и посмотрела на Мику.

– А дальше расскажу, если возьмете меня с собой.

– Куда взять-то, киса? – снова встрял Марко. – Мы и не идем никуда, ждем, что ты расскажешь. Уже тебя взяли, куда смогли. Дальше некуда.

Ивана передернула плечами и не повернула к нему головы, продолжила смотреть на Мику.

– Я расскажу, – повторила она. – Но мне нужны гарантии. Вы возьмете меня с собой. До самого конца. И не оставите нигде, что бы ни случилось. Мы договоримся, милый?

Мика кивнул.

– Мы пойдем вместе. Рассказывай, пожалуйста. Что было дальше?

Ивана зажала шарик длинными ногтями и повертела в воздухе, рассматривая. Задумчиво сказала:

– Дальше они потоптались и ушли. Мы с доктором еще подождали и выбрались. Дальше… дальше он звонил кому-то, спрашивал, что происходит. Он же у половины министров жен наблюдает, а у другой половины – не жен. Дозвонился. Сказал, что нужно уезжать. Срочно. Как только все уйдут. Сказал, что можно поехать до аэродрома. Там самолеты. Можно договориться, чтобы вывезли, кого нужно. Что эти, с автоматами, пропустят, он договорился.

– Чего? – спросил Марко. – Какие самолеты, у нас даже интернета нет.

Алиса ответила вместо Иваны:

– Безопасный коридор. Кто-то, кто знал обо всем заранее, организовал безопасный коридор. Наверняка так вывозили должностных лиц, дипломатов, может, ключевых специалистов – тех, кто нужен. Тех, кому официально в стране нельзя оставаться, но кого нужно сохранить. Так делают. Вывозят за границу, а потом, когда уляжется волна, возвращают. Возможно, уже по новым документам.

– Что, женский врач, что ли, так уж нужен, что его туда-сюда возить будут, да еще документы делать? Русская, бре, ну ты чего?

– Может, нужен, – Алиса пожала плечами. – А может, он чей-то кум или брат. У вас тут все чьи-то кумовья и братья, на том и страна стоит, разве нет?

– А другие? – перебил Мика. – Другие врачи?

Ивана пожала плечами.

– Я не знаю. Мы с этажа не выходили. – Заметив, как осунулось разом лицо Мики, поспешила добавить: – Но и другие, наверное, тоже туда поехали. Он еще звонил кому-то. Кому-то своему, другому врачу. Спрашивал, что там в отделении, про аэродром рассказал. А у тебя там кто-то был, да?

– Отец, – сказал Мика и отвернулся.

В зале повисла тишина. Было слышно, как посапывает во сне госпожа Мария, как часто дышит Мика, как Марко барабанит пальцами по колену.

– Мика? – вполголоса позвала Алиса. – Если есть этот коридор, он мог поехать туда. Мог увезти семью. Связь уже лежала, когда они пришли в больницу. Он бы до тебя не дозвонился. И в городе бы не нашел. А мы можем попробовать. Можем его найти.

Мика молчал и смотрел в сторону. Зато Марко цыкнул языком:

– Слышь, киса? Если все правда, если есть там проход этот, чего ж доктор уехал, а ты осталась?

Ивана пожала плечами.

– Он сразу уехал. Ему тоже семью забрать нужно было. Я с ним вышла, а моей машины на месте нет. Угнали, наверное. Я ключи не вынимала. Доктор сказал, как семью заберет, за мной вернется. Ну, я пошла в кабинет и села ждать. А дальше вот она пришла.

Ивана кивнула на Алису. Та спросила:

– Вы вышли через главный вход?

– Нет. Через другой какой-то. Служебный, наверное. Я не разбираюсь. Я через него и вернулась. А что?

Пока все складывалось. Если они правда вышли из здания через другую дверь, Ивана могла и не видеть тела у фонарей. Алиса ей не ответила. Поднялась с корточек и вернулась к группе. Кончиками пальцев тронула Мику за плечо. Тот дернулся. Аца подал голос:

– До аэродрома пробраться сложно, но можно попробовать. Я вам дорогу прочерчу. А он точно сказал, что аэродром? Не аэропорт? Военный или гражданский?

Три головы повернулись к Иване. Мика не шевелился.

– Военный, – даже не моргнув, сказала она. – Точно военный. Доктор так и сказал.

– Значит, точно коридор для своих, – подытожила Алиса. – Заранее подготовили. Мика? Попробуем?

Мика продолжал молчать. Вместо него говорили плечи. Сгорбились, подтянулись к ушам. Прямая спина танцора превратилась в вопросительный знак.

– Да чего тут… – начал Марко, но Алиса выставила ладонь в его сторону.

Марко фыркнул, но договаривать не стал. Поднялся, подошел к Иване и забрал у нее бутылку. Приложился, сделал маленький глоток, завернул крышечку и убрал бутылку в рюкзак, не обращая внимания на жадный взгляд, которым Ивана ее проводила.

– Пойдем, – сказал Мика. – Аца, дойдем?

Аца снова нагнулся к карте, повел пальцем по бумаге.

– До самого аэродрома только под землей вряд ли получится. Далеко, и всех ходов я не знаю, а карта заканчивается у Нового Белграда. Но можно вот здесь попробовать.

Палец отметил точку на карте. Алиса подхватила ручку и поставила отметку рядом с ногтем. Аца продолжил:

– Вы так выйдете на Новый Белград. Там придется уже по городу, по улицам. А что там, в городе, пока неизвестно. По радио про те районы не говорят. Придется наудачу.

– Значит, наудачу, – согласилась Алиса. – Покажи, как пройти.

Аца забрал у нее ручку и начал отмечать точки на карте. Рядом с некоторыми делал рукописные пометки: где отметина на стене, где тайник у диггеров, где выбоина в кирпичной кладке, по которой можно опознать нужный поворот. Хотя он говорил, что дальше нынешней точки никуда не заходил, знал он много. Алиса повторяла за Ацей вслух и вела пальцем по карте.

На прощание Аца отдал им фонарик, а из одной из коробок у стены достал пару маленьких бутылок воды.

– Возьмите, ребята. Я бы и едой поделился, но все наверху. Можем сходить с кем-нибудь.

– Не надо. У нас есть. До Нового Белграда должно хватить, а там посмотрим.

– Берегите себя.

– Ты… вы тоже. И себя, и ваш архив.

С Микой они размашисто обнялись и похлопали друг друга по плечам. С остальными чинно пожали руки. Еще сонная госпожа Мария с недоумением посмотрела на протянутую ладонь, а потом взяла ее двумя руками и прижала к груди. Аца спохватился и наскоро подписал номер с обратной стороны карты.

– Когда связь пустят, напишите, хорошо? Можно просто эсэмэску, что у вас все в порядке. Я вас провожу немного. Сейчас, секунду.

Аца подошел к отцу, присел и с негромким «извини, пап» залез в карман пальто. Достал парный фонарик, щелкнул кнопкой. Кивнул, когда увидел, что тот исправно загорелся.

– Я скоро вернусь. Ты подожди, хорошо?

Никто из группы не сказал ни слова.

Все вместе вышли в коридор и так же молча двинулись дальше. Аца шел впереди плечо в плечо с Алисой. Когда дошли до развилки, он остановился и повернулся к ней.

– Ну, вот и всё.

По новой прощаться не стали, только кивнули друг другу. Прежде чем сделать шаг в темноту, прорезаемую тонким лучом света, Алиса придержала Ацу за рукав.

– Когда мы доберемся до той стороны… Есть ли там кто-то, кому нужно рассказать?

Она не уточнила, что именно рассказать. Аца, кажется, и так понял. Покачал головой.

– Кому захочешь. Кому нужно будет знать.

Алиса кивнула. Сжала еще раз его руку, а потом отпустила и погладила по предплечью. Развернулась и быстрым шагом пошла впереди всей группы. Шаги пятерых людей отскакивали от стен гулким эхом и метались в холодных коридорах. Фонарик ровно светил.

Глава 17

По коридорам шли молча. Кажется, за последние сутки они выговорили все слова, которые у них были. Часть осталась на земле, оброненными под деревьями, в мавзолее и на аккуратных дорожках в музейном парке. Другие, которые они взяли с собой под землю, остались среди картонных коробок с фотографиями давно умерших людей. Сейчас вместо слов было неровное дыхание и мерные шаги.

Не остановились ни разу, чтобы сделать привал или глотнуть воды. Не смотрели друг на друга. Паузы делали, только когда доходили до очередного места, отмеченного на карте. Тогда Алиса подсвечивала фонариком текст пометки и все вместе искали, где нужная выбоина в стене или отметина краской на кирпиче.

Чем дальше уходили по карте, тем глуше становилась темнота, тем сильнее пронизывал сырой холод. Алиса сверилась с телефоном, в котором оставалось процентов двадцать зарядки. Шли третий час. Наверху ночь катилась к концу и сменялась ранним рассветом. Может, таким же пасмурным и серым, как прошедший день. Может, тучи разошлись и над разоренным городом выглянуло умытое солнце, чтобы одинаково греть и палачей, и жертв.

Под ногами начало хлюпать. Алиса подсветила. Покуда видел глаз, тянулась тонкая темная пленка воды. Сначала было вровень с полом. Потом – с подошвой кроссовок. Потом носки обуви стали подмокать.

– Мокро, – Марко первым подал голос и констатировал очевидное. – Чего мокро-то?

– Мы ближе к реке, – ответила Алиса.

– И чего?

На это у нее ответа не было. За спиной чертыхнулась Ивана.

– Не могу больше! – капризно сказала она. – Вымокла вся. Пальцы замерзли. Долго еще?

Алиса всмотрелась в карту.

– Километра два.

– Это сколько?

– Нашим ходом – примерно минут сорок.

Ивана не ответила, только каблучки зацокали злее. Но через десять минут снова подала голос:

– Все, дальше не пойду. Вы как хотите, а еще чуть-чуть – и по щиколотку будет.

– Ивана…

– Всё!

Цокот прекратился.

Алиса обернулась. В луче фонарика Ивана искала, где усесться, но куда бы она ни ступала, куда бы ни наклонялась в поиске подходящего места, везде было мокро. Наконец, она просто прислонилась к стенке и скрестила руки на груди.

– Да и оставайся, – огрызнулся Марко. – Без тебя дойдем!

– Дойдете, – Ивана задрала нос и смотрела нарочито в сторону. – И что? Кто вас туда пропустит? Без меня?

– Вот он, – Марко кивнул в сторону Мики. – У него отец там.

– А если нет? Никто там вас больше не знает. А меня знают. Не доктор, так кто-нибудь другой. Меня все, кто нужно, в этом городе знают, понял, ты, мальчик? Так что никуда вы без меня не пойдете. А я не пойду дальше в эту дыру. Там мокро.

Марко зарычал, но Алиса оборвала, некогда.

– Маки, это не поможет. И правда, воды прибывает. Оставим женщин с Микой, сходим разведать?

Рык затух в горле, и Марко недовольно прищурился.

– Ладно. Сам схожу. Ты в прошлый раз ходила. Посиди с ними. Присмотрите тут с танцором балета.

Алиса отдала ему фонарик и карту. В обмен на фонарик он протянул ей зажигалку.

– Да у нас свои.

– На всякий случай. Курить все равно по пути не буду.

– Пройдешь вот до этой развилки, это примерно километр. И возвращайся. Расскажешь, как там, и решим, как дальше.

– Да понял я, русская. Не боись. Исполню в лучшем виде. Ну чего, с богом, что ли?

Можно и с богом, подумала Алиса. Всю дорогу с тех пор, как они встретились с Марко в супермаркете, его молитвы, в которые Алиса не верила, совпадали с тем, что со стороны можно было бы назвать чудом. А пока не доказано, что именно с ними происходило каждый раз, когда случалось якобы чудо, почему бы не считать это божьим присутствием?

– С ним, – Алиса кивнула. – Удачи.

Тонкий луч заметался по стенкам. Вода захлюпала под тяжелыми подошвами. С каждым всхлюпом огонек становился слабее, а потом исчез, когда шаги свернули направо. Алиса щелкнула колесиком зажигалки и посветила на лица тех, кто остался. Ивана все так же стояла у стены, скрестив руки, и смотрела куда-то вбок, барабаня наманикюренными пальчиками по предплечью. Госпожа Мария прислонилась рукой к противоположной стене, а Мика поддерживал ее под локоть.

Колесико нагрелось под пальцем, и пришлось отпустить его, чтобы не обжечься.

Пока ждали в темноте, опять молчали. Только четыре рисунка дыхания звучали в темном сыром воздухе да легонько хлюпала вода, когда кто-то переминался с ноги на ногу. Алиса не сразу заметила, что звук каблучков, который раздавался, когда Ивана переступала ногами, стал ритмичным. К нему добавился голов. Ивана начала тихонько напевать, сначала без слов, одним только мелодичным «ммм», а потом к ней присоединился голос Мики и вдвоем они подхватили куплет с середины фразы. Песню Алиса не знала, но судя по мелодии, репертуар был все тот же, с популярных радиостанций. Что-то про аллеи любви, которые одни в целом мире знают все тайны певцы. К удивлению Алисы, на припеве присоединился третий голос. У госпожи Марии оказалось хорошо поставленное сопрано. Слов она или не знала, или не помнила, но мелодию ухватила, и теперь напевала ее на «ла-ла-ла». Голоса отскакивали от кирпичных стен и множились эхом.

Когда песня закончилась, на несколько секунд повисла тишина, а потом голос Мики начал выпевать без слов знакомую мелодию. Алиса помнила ее по занятиям. Она всегда звучала на разминке, когда нужно было тянуть грудь вверх, а бедра топить в пол, подниматься на носки и бесконечно проделывать невозможные повороты перед зеркалом. За мелодией пришли слова – кажется, на испанском. Два женских голоса подхватили. Госпожа Мария все так же мелодично тянула один слог, а Ивана пыталась угадать слова, от чего ее партия запаздывала и сбивалась.

– О чем песня? – спросила она, оборвав Мику в середине.

– Называется «La bruja» – «ведьма».

– Про колдовство?

– Про человека, который очень сильно любил и поздно понял, что любил образ. А когда решил, что все кончено, смог увидеть человека по-настоящему. Но было уже поздно. Он поет, что вчера она была ведьмой и королевой его сердца, а сегодня – просто женщина.

– Ничего не понятно. Но красиво. Ты под нее танцуешь? Со мной потанцуешь? Эй, детка! Ты, со смешным акцентом! Посвети нам!

Алиса сжала зажигалку в кулаке покрепче. По стенам сильнее потянуло сквозняком, и в коридоре, и без того стылом, как будто похолодало на пару градусов.

– Топлива мало. На танцы не хватит.

– У тебя всего мало, всегда не хватает. То воды, то топлива. Нет, ну ты слышал? Ей нам посветить жалко! Как ты только живешь такой жизнью, когда всего мало?

Алиса помолчала. Разжала кулак, пощелкала колесиком. Искра высеклась не сразу, но все-таки на верхушке зажигалки заплясал язычок пламени. В два шага Алиса подошла поближе и посветила огоньком прямо в лицо Иване, настолько близко, что та отшатнулась и, кажется, схватила Мику за руку.

– Вот так и живу.

Алиса задула пламя. В коридоре стало очень тихо, только слышно было, как четверо дышали и как вода квакала под ногами.

Приближающиеся шаги услышали издалека: тихое мерное похлюпывание, которое становилось все громче. Алиса снова щелкнула зажигалкой и на вытянутой руке посветила в темноту. Смысла в этом не было никакого, до ближайшего поворота света все равно не хватало, но она все равно держала зажигалку, пока металл под подушечкой пальца не раскалился.

Сначала из-за поворота подмигнул фонарик. Потом показался Марко. Он тяжело дышал и отдувался, на выдохе постукивали зубы.

– Не пройдем, – сказал он, упреждая вопросы. – Вон чего там.

И посветил фонариком на себя. Стало видно, что камуфляжные штаны потемнели и промокли выше, чем по колено.

– Сначала ничего, идти можно. Потом сразу стало прибывать. Шел по щиколотку, потом по колено. Потом замерз совсем, развернулся. Я бы дальше проверил, но уж очень холодно.

Договаривал он уже извиняющимся тоном, и Алиса коснулась пальцами его локтя.

– Все в порядке.

– Я посветил, насколько видно. Дальше так же.

– Затопило, значит.

– Значит, затопило.

– Вы хотите сказать, – подал голос Мика, – что мы здесь не пройдем?

Марко энергично затопал ногами на месте, а потом начал мелко подпрыгивать, пытаясь согреться. Это не мешало ему говорить.

– Ну я ж сказал, дальше – хуже. Может, оно схлынет дальше, а может, станет по шейку. Вода еще холодная, я ж говорю. Сначала терпимо, а потом потряхивает. Если дальше идти, думаю, совсем худо. Я здоровый, а вон старушке как? Да и вам всем, хлюпикам. Даже тебе, русская. Не обижайся.

– Я не понял. Это что, все? Мы не пойдем дальше?

– Мика…

– Не пойдем?

В его голосе появились звонкие нотки обиды. Марко в ответ только затопал громче. Алиса повернулась к Мике. Нужно было найти правильные слова, которые могли бы пройти сквозь эту обиду и достучаться до разума Мики вместо того, чтобы еще больше распалять его заходящееся стуком от несправедливости сердце. Они, конечно же, пойдут дальше, у них есть карта, они найдут другой путь, просто сейчас всем на пять минут нужно замолчать и успокоиться. Но быстрее, чем ее слова, оказались действия Иваны. Девушка шагнула и по-змеиному обвила руку Мики, почти повисла на локте.

– Ну и нафиг эти кислые лица! Мы с тобой вдвоем пойдем!

Марко перестал топать и издал возмущенное «э-э!».

– Что за дела, киса? Ты вроде первая против была и дальше идти не хотела?

– Не хотела. Там мокро и холодно. Но вы же у нас два кислых умника, ты и вот эта, с акцентом. Вы сейчас все придумаете заново. И мы пойдем дальше.

– Слышь…

Марко переплел пальцы и выразительно хрустнул суставами. Ивана прижалась покрепче к Мике. Алиса подумала, что, если Марко решит сейчас или когда-нибудь поднять руку на любого из них, никто не остановит его большое тяжелое тело, в котором в любой момент могла всколыхнуться большая тяжелая злость. Лучшее, что можно, это не дать ей затопить тело и выйти из берегов. Слова опять запаздывали. Пока Алиса искала заклинание, чтобы укротить стихию, в полутьме раздался высокий голос:

Ласточка, ласта, гром тебя убил,

Ласточка, ласта, гром тебя обжег.

Тягучий, вязкий народный напев заполнял коридор под самый потолок и множился гулким эхом. Госпожа Мария тянула длинные ноты, пока с трепетом в горле не заканчивался вздох, и сразу же втягивала воздух и подхватывала следующий распев. Все четверо замерли. Готовая рвануть кулаком по чужой плоти злоба застыла в движении.

Не клянись, малой, и не наказывай,

Не клянись, безумный, и не наказывай.

– Да вы издеваетесь, – пробормотал Марко.

Засунул руки в карманы. Привалился к стене. Сплюнул в воду. Полез в куртку за сигаретами.

Никто из них не знал, что делать дальше, поэтому делали единственное, что можно было здесь и сейчас: слушали и ждали, чтобы песня растянулась во времени, чтобы ее хватило дождаться еще одного чуда, еще одного ответа из ниоткуда на вопросы, которыми они кидались друг в друга как гранатами с выдернутой чекой.

Когда к голосу госпожи Марии присоединился другой, женский, Алиса не сразу поняла, что случилось. Глянула на Ивану, но она молчала. А голос подпевал и протягивал длинные фразы там, где госпоже Марии начинало не хватать дыхания:

Я его разбужу, чтоб целовал тебя.

Я его разбужу, чтоб ласкал тебя.

– Кто здесь?

Луч от фонарика Марко забегал по темноте. Последние строчки повисли в сгустившемся воздухе. Незнакомый голос ответил:

– Это севдах.

– Имя?

– Нет. Песня. Точнее, песня – это севдалинка. А севдах – это то, что чувствуешь, когда их слушаешь. Люди называют это красотой.

Захлюпала вода, и в круг света от фонарика вышла низенькая полная женщина в очках и с длинными седыми волосами, собранными в хвост.

– Я услышала, как вы поете. Сначала это было что-то современное. Я подумала, что здесь чужие, и хотела тревогу поднять. А потом услышала севдах. И поняла, что мы попробуем договориться. Я Эсма.

Глава 18

Их было четверо: Эсма, Сара, Амина и Далия. На четверых у них было два пистолета, ружье и шесть коробок патронов, охотничий нож, электрошокер и четыре коврика для намаза.

Эсма приехала в Белград пять лет назад из Боснии вслед за мужем в статусе посольской жены. Старшая дочь к тому времени вышла замуж через полмира от родителей, средняя училась в Европе, а младшая только-только закончила среднюю школу. Семья собиралась вместе пять раз в год, по числу дней рождения.

– В этом году у Салаха юбилей, пятьдесят лет. Мы с девочками накрыли стол. Ждали к праздничному ужину. Салах не пришел, на звонки не отвечал. Посольство молчало, коллеги молчали, друзья молчали. А к утру больше никому и никуда уже нельзя было дозвониться.

Эсма рассказала это по дороге на удивление спокойным голосом. Без дрожи, без слез, без спазма в горле.

– Страшно? – спросила Алиса.

Эсма пожала плечами.

– Иншалла. На все воля Аллаха.

Им в спину громко хмыкнул Марко, но говорить ничего не стал.

Шли долго. Рукотворные тоннели сменились на каменные лазы с неровными стенами и коварными выбоинами под ногами. От камня эхом отлетало постукивание зубов: Марко в промокших штанах совсем озяб, да и остальные замерзли, пока дожидались. Когда каменный лаз выплюнул всех шестерых в просторный сводчатый зал, за спиной Алисы кто-то охнул, а кто-то присвистнул.

Полукруглые бетонные арки напоминали заброшенную станцию метро. По стенам расползались черные пятна плесени. Луч фонарика выхватил проржавевший ящик с красным крестом на стене и металлические трубы под потолком.

– Где мы? – спросил Мика.

– Под Ташмайданом. Почти пришли.

Из зала они прошли узким коридором, в котором едва можно было развернуться одному, чтобы не впечататься локтем в стену. Протиснулись мимо изъеденных временем двухэтажных военных коек, ютившихся у стен. Вышли через тяжелую бронированную дверь в зал с такими же высокими сводчатыми потолками, но площадью поменьше. Эсма кивнула в сторону составленных у стены рюкзаков и смотанных туристических пенок:

– Подождите здесь. Тихо, пожалуйста.

Трое дочерей поприветствовали гостей кивками, но знакомиться не подошли. Они расстилали коврики для намаза, а потом поливали друг другу руки из бутылок с водой, полоскали рот, омывали лицо и ноги. Потом четыре женщины встали каждая у своего коврика и синхронно подняли руки ладонями на уровне плеч наружу.

– Аллах акбар.

Они скрещивали руки, совершали поясные и земные поклоны, стройным речитативом проговаривали молитвы.

Ивана, не спрашивая, развернула ближайшую пенку, уселась с жалобным стоном и принялась разминать ступни. Мика помялся, но взял соседнюю и помог усесться госпоже Марии. Марко привалился плечом к стене и сплюнул. Алиса примостилась рядом с ним, чтобы оглядеться как следует.

Зал освещался кокетливыми бумажными фонарями, которые стояли на полу вдоль стены. Сначала Алиса подумала, что внутри горят свечи, но оказалось, что фонари на светодиодах. Такие скорее увидишь в экзотическом ресторанчике или в будуаре. Рядом с фонарями лежала книжка в мягкой обложке, чуть подальше – альбом, жестянка с красками и складной стаканчик, похожий на те, которые уличные художники на Кнез Михайловой улице ставили рядом с мольбертом.

– Бункер какой-то? – шепотом спросила Алиса у Марко, но он только пожал плечами.

Хотя она спрашивала тихо, Эсма, кажется, услышала. После финального «Ас-саляму алей-кум ва-рахмату-Ллахи» она сложила коврик и положила на рюкзак.

– Здесь пещеры. Раньше была римская каменоломня, а в войну прятали раненых. Потом немцы отстроили убежище. Полгода можно было жить, не выходя на поверхность.

Алиса вспомнила военные койки в коридорах.

– А потом что случилось?

– Время. Располагайтесь, пожалуйста.

Эсма показывала им зал словно принимала в посольской резиденции: здесь можно умыться с дороги и вымыть руки, уборная дальше по коридору, здесь вы можете присесть и отдохнуть, а здесь мы накроем на стол. Она не смущалась ни плесенью на стенах, ни тем, что уборной служил темный угол в маленьком помещении, которое, возможно, было когда-то кладовой или караульной. Для Иваны нашлись носки и запасные кроссовки, которые пришлись почти по ноге. Перед Марко извинились за то, что нет сменной одежды на мужчину. Развернули спальные мешки и самый толстый отдали госпоже Марии, подстелив под него дополнительно теплую куртку младшей дочери. Из рюкзаков появилась походная горелка, на которую поставили кастрюльку для воды.

– Откуда это? – спросила Алиса.

– Это все мужа. Охоту любит.

– А под землей вы сколько?

– Два дня.

В воду посыпался молотый кофе из пачки. Хрустнула целлофановая обертка на непочатой коробке с рахат-лукумом. Кофе разлили по походным стаканчикам, каждый поставили на бумажную салфетку и по боснийскому обычаю положили по кусочку лукума сбоку.

– Не жалко салфеток-то? – пробурчал Марко, медля принимать кофе из рук младшей дочери. – Нужнее же будут. И воду не жалеете, столько на руки вылили.

– Иншалла, – повторила Эсма.

– Что, прям спустится ваш Аллах в катакомбы с упаковкой бумаги и баклагой воды? Ну-ну.

– Аллахом все предначертано, он всем распоряжается. Но человек предначертанного не знает и волен делать выбор.

– А смысл? Если все уже известно?

Эсма отпила из стаканчика и надкусила рахат-лукум и салфеткой стерла белый след от сахарной пудры с губ. Алиса отметила, какие у нее ровные белые зубы, как из рекламы дорогой клиники.

– Пока человек может выбирать, нужно выбирать. Когда изменить будет нечего, можно сказать, что Всевышний это предопределил. Но все ли возможности ты использовал прежде, чем встретиться с его волей?

– Все равно не догоняю. А это все тут при чем?

Марко обвел рукой кофе, коробку со сладостями, фонари, в свете которых одна из дочерей устроилась со своим стаканчиком и книгой, а вторая набрасывала что-то карандашом в альбоме.

– Это наш выбор. Сначала у нас забрали мужа и отца. Потом улицы. Потом дом. Потом право быть человеком. Но есть что-то, что забрать у нас не смогут.

– Салфетки, что ли?

– Право решать, что по-настоящему важно.

– А что важно?

Эсма улыбнулась и повторила жест Марко, широко повела рукой.

– Вот это.

Он хмыкнул, но не стал настаивать. Залез в коробку, уцепил еще кусочек лукума, но прежде чем вытянуть его из ячейки, все-таки бросил быстрый взгляд на Эсму. Она кивнула.

Все вместе они сидели вокруг горелки, согревались горячим кофе и унимали сладким дрожь в руках и ногах. Мика забрал у Марко рюкзак, полез внутрь, достал две банки с консервами и упаковку хлебцев и выложил рядом с горелкой.

– Ну что вы, – сказала Эсма. – Не нужно. Вы у нас в гостях. Сейчас выпьем кофе и поговорим, а потом девочки сами накроют на стол.

Обедали консервированной фасолью, но к ней вскрыли вакуумную упаковку с говяжьим пршутом, а на десерт заварили кипятком быструю овсянку с фруктами из пакетиков, на которых красовались стройные девицы, пропагандирующие здоровый образ жизни. После еды младшая устроилась с книжкой у фонарика, а средняя села точить карандаши. Старшую Эсма подозвала к себе. Достала из рюкзака пистолет. Осмотрела целик, проверила предохранитель и магазин, после чего вручила оружие дочери. Та молча приняла пистолет и так же молча покинула зал.

– В дозор, – пояснила Эсма. – Одна из нас на всякий случай всегда караулит на территории ближе к выходу на поверхность. А теперь давайте поговорим.

Говорили о том, что наверху. Мир наверху называли словами «там» и «тогда». Словно не несколько дней прошло для этих женщин и несколько часов для Алисы и остальных, а полжизни. Как быстро поблек тот мир над землей. Как быстро четыре женщины привыкли к тому, что они одни, без мужской защиты, прячутся в пещере от частого гребня нового режима.

Про режим рассказала Эсма.

– Объявили, что город разделен и границы между секторами перекрыты. Сказали, что нужно сидеть по домам. Связи нет. Сначала можно было выходить на улицу, потом запретили. Наша соседка попробовала выйти, ее не пропустили и загнали обратно. Сначала по громкоговорителям транслировали: надо подождать, скоро будут новости. Потом стали ходить по квартирам. Ходили люди в военном, потом в штатском. Они делали перепись и проверяли документы. У нас документы боснийские, а у старшей двойной паспорт. Они поставили отметку в списке. В первую ночь мы с соседями выходили во внутренний двор, его не видно с улицы. Мы сидели, пели и разговаривали. Приходили другие люди, делились слухами. А на вторую ночь мы с девочками ушли.

– Почему?

– К нам пришел один из тех, кто ходил со списками. Он был без формы, но со значком на груди. Я его знаю, он жил через улицу от нас. Играл на гитаре и немного рисовал. Мы иногда встречались и разговаривали в соседней пекарне. Он сказал, что будут забирать. Посольских, иноверцев и других. Неблагонадежных для страны, так это называется.

– Что это значит?

Эсма пожала плечами.

– Думаю, вы сами знаете, что это значит.

– Куда забирают?

– Кто скажет. Но, думаю, что вы это тоже знаете.

Эсма внимательно посмотрела на нее, и Алиса каким-то образом поняла, что это «вы» касалось не группы, а лично ее. Она молча кивнула: да, знаю. Ответ был расклеен на листовках и плакатах, и вздернут на древках, чтобы красоваться во главе мрачных шествий под молитвенные распевы.

– Мы собрали самое необходимое. Мальчик обещал нам помочь. Я предложила заплатить, но он сказал, что деньги не в ходу. Я разрешила ему выбрать из своей шкатулки все, что понравится. Он провел до парка Ташмайдан, а дальше мы сами нашли дорогу.

– И как там, в городе? В центре?

– Заставы. Горят костры. Ходят только те, у кого есть разрешения. Большинство, кому не оформили бумаги, сидят по домам и ждут. Новые документы будут давать по спискам. Мальчик сказал, что сначала их выдадут «необходимым элементам» – тем, без кого город встанет. Потом, в порядке приоритетов, всем остальным. Кроме тех, кому не выдадут совсем.

За последние три года Алиса наслушалась об особом сербском пути и особой сербской истории, об особом положении Сербии в мировой истории и на мировой арене. Об этом ей были готовы рассказывать таксисты, случайные мужчины в очереди в маленьком супермаркете на углу и официанты, которые слышали ее акцент. Столько слов, которые она слышала и раньше от других людей в других местах. Слов, которые начали говориться за много поколений до того, как Алиса родилась. Ничего нового. Людей все так же делили на чистых и нечистых. Людей так же ужимали до строчки в списках, до пары пометок, которые должны решить их дальнейшую судьбу и отменить все, что еще можно было бы сказать об этих людях. Говорят, история повторяется дважды: один раз как трагедия, второй – как фарс. Но эта история повторялась раз за разом только в первом варианте.

– Как вы с девочками будете дальше? У вас есть план?

Эсма покачала головой.

– У нас есть еда, свет, вода. Есть книги. Есть возможность молиться. Есть возможность делать выбор. Пока есть, будем делать. Когда не останется, положимся на волю Всевышнего. А у вас?

Алиса невесело улыбнулась. Подумала, что их план не сильно отличался. Они несли один на всех рюкзак, покуда была возможность, и шли, покуда могли шагать. Когда шагать было некуда, Марко шептал молитвы и пока что статистика была в пользу того, что они, вполне вероятно, были услышаны. Неважно, кем именно.

– У нас разве что Всевышний другой. Вон тот парень за связь с ним отвечает.

– Я это заметила.

– Эсма, как попасть на тот берег? Может, вы знаете проход? Под землей? Над землей?

Эсма помолчала и неторопливо отпила из своей чашки. Покрутила стаканчик в руках.

– Над землей не получится. Все сектора изолированы друг от друга. Ближайшая к нам граница – это берег Савы. На ней стоят заставы и вас не пропустят. В другом месте тоже: на всех мостах с первого дня стоят блокпосты. Я слышала, что поначалу они пропускали своих по необходимости, а теперь не пропускают никого ни туда, ни оттуда. И слышала, что на Калемегдане разбили полевую базу и ведут наблюдение за другим берегом.

– Что там? На том берегу?

– Вы допили? Хотите, я прочитаю гущу?

Алиса всмотрелась в спокойное лицо Эсмы. Она выглядела так же, когда проверяла заряженное оружие перед тем, как отправить свою дочь в вооруженный патруль. Алиса представила, как эта женщина с таким же спокойным лицом безответно звонила коллегам пропавшего супруга, отдавала свое золото соседскому мальчишке и упаковывала вместе с консервами конфеты и кокетливые фонари. Алиса задумалась, правда ли в этой семье только муж умел общаться с оружием, потому что любил охоту. А Эсма тем временем приняла опустевший стаканчик из ее рук и опрокинула вверх дном прямо на бумажную салфетку. Покрутила в воздухе, дожидаясь, пока стечет гуща.

– Что на той стороне, Эсма?

Женщина перевернула стаканчик обратно, аккуратно свернула испачканную салфетку в плотный комок и положила рядом. Прищурилась, вглядываясь в узоры на стенке.

– Вам не надо на ту сторону, – сказала она, и Алиса не поняла, это ответ на вопрос или то, что женщина читает в кофейных разводах.

– Надо.

– Там бойня. Нет ни власти, ни правил. С первого дня у них не получилось взять Новый Белград так, как взяли центр. Бои затянулись. Я слышала, солдаты стали бунтовать. Вы знаете пристань? Ту, где рестораны и клубы?

– Бетон Халу? Знаю.

– Да, Бетон Халу. Рядом с ней есть лестница, которая ведет вверх от набережной. Там тоже рестораны, кафаны и бары. Сейчас все, разумеется, закрыто, но, говорят, один работает. Это хороший ресторан с видовой террасой. Мы с Салахом праздновали там прошлую годовщину. Сейчас он открыт для тех, кто у новой власти. Разыскали поваров, официантов, вернули их к работе. Это как раз рядом с полевым лагерем. Говорят, с террасы видно, как люди стреляют друг в друга на той стороне.

– Кто говорит? Тоже ваш мальчик рассказал?

– Да. Его старший брат состоит в личной охране главного в этом секторе и везде ходит при нем.

Алиса протянула руку и мягко накрыла пальцы Эсмы на стаканчике своими. Сжала. Эсма посмотрела на нее и улыбнулась одними глазами.

– Эсма. Нам очень нужно на ту сторону. Подземный ход, через который мы хотели идти, затоплен. У нас нет карты, чтобы найти другой путь. То есть, карта при нас, но по ней мы, возможно, будем блуждать сутками и так и не найдем выхода. Вы говорите, что мосты перекрыты. Но может быть, вы знаете что-нибудь еще, что могло бы нам помочь.

Эсма потянула на себя стаканчик, и Алиса отпустила. Мазнула взглядом по внутренним стенкам. В узорах ей почудилась башня, чайка и пенная волна.

– Ходят слухи, что есть не то паром, не то корабль. Он ходит по ночам. Фонари сейчас нигде не горят, но ночам облачно и темно. Паром – или корабль, – подбирает людей с обоих берегов и увозит на остров. Знаете остров, к которому летом строят понтонный мост? Там есть викендицы и можно поселиться. Но это только слухи. Так говорили наши соседи, которые услышали от других соседей.

Алиса задумалась.

– Зачем кому-то возить людей на остров?

– Не знаю. Может быть, за плату, может быть, за идею. Может быть, этого парома вообще нет. Но человеку нужно во что-то верить.

Она права, подумала Алиса. Человеку нужно во что-то верить. Людям наверху – в справедливость и правду особого сербского пути, чтобы они могли жить с тем, что в нескольких метрах от их домов выводят из больницы и расстреливают врачей. Марко – в православного бога, Эсме с дочерьми – в Аллаха. Жильцам дома, в котором жила госпожа Мария, в то, что они когда-нибудь вернутся – не для этого ли Алиса оставила ключ под ковриком, как талисман этой надежды, ничем не обоснованной, кроме потребности цепляться за что-то, пока выживаешь? Сама госпожа Мария верила в Йоцу. Ивана – в мальчиков. Мика всегда говорил, что танец – один ответ на все вопросы.

Алиса верила в слова. Когда время отстукивает самый мрачный безнадежный час, только слова и выручают. Так древние люди садились темной ночью у костра и отгоняли злых духов историями. Так люди в осажденных городах ждали листки с подпольной прессой и нелегальные эфиры на радиоволнах. Можно ли положиться на чье-то зыбкое слово о фантастическом пароме?

– Надо кису пускать, – раздался голос за спиной.

Марко подошел на удивление неслышно. Покосился на Эсму. Та повела рукой, приглашая присесть рядом, но он остался стоять.

– Надо кису пускать, – повторил он. – Раз там кабак, куда все большие шишки ходят. Это вроде как по ее части. Причешем, умоем, на каблуки свои встанет – будет как куколка. Чего, можно там подойти, не снимут ее на подступе?

– Не знаю, – ответила Эсма. – Внутри сектора нет застав, но есть патрули. Людей на улицах мало. Каждого чужака заметят и проверят документы.

– А вон русская чего-нибудь придумает, она у нас умная. Слышь, русская?

Алиса прикусила губу и прикрыла глаза. У нее есть блокнот и ручка. У нее есть слова. Может сработать.

– Придумаю. Зови остальных.

Глава 19

Потом Ивана врала, что страшно не было.

В катакомбах она сначала возмущалась, а потом всхлипывала и тряслась так, что зуб на зуб не попадал. Марко рычал. Алиса уговаривала. Мика приобнял Ивану за плечи и повторял «нет» на все, что говорили Марко с Алисой. Нет, Ивана не пойдет туда, куда ходят военные со своей охраной. Нет, это не может быть единственным вариантом. Нет, слишком опасный план.

Сначала Алиса ловила каждое «нет» как злой свинцовый шарик в мягкую податливую плоть уговоров. Потом приводила сухие контраргументы. Потом пошла ва-банк.

– Нет? Тебе, значит, не нужно больше к отцу?

Мика осекся и умолк. Лицо у него на мгновение застыло в маску, как недавно у лестницы канализационного люка. А Ивана вдруг перестала стучать зубами, вскинула голову и уставилась на Алису колким взглядом.

– Я пойду, – она тряхнула головой, смахивая челку со лба. – План твой вообще ни о чем, но я все равно пойду.

– В Сирии план сработал, – сухо отозвалась Алиса, не глядя на ее и не вдаваясь в детали.

Про детали ее все равно никто не спросил. Марко, кажется, и без них ей доверял, а остальные, кажется, не хотели знать.

Она вырвала из блокнота листок, скомкала, расправила, и так несколько раз, пока бумажка не приобрела совсем потрепанный вид. Посмотрела на Марко, но потом перевела взгляд на Мику и протянула листок ему.

– Писать будешь ты.

– Почему не ты?

– У меня не мужской почерк. Пиши.

Алиса почти мстительно продиктовала первые строки письма:

– «Куколка моя, детка, любимая. Со мной…» – «со мной» слитно напиши.

Рука Мики замерла над бумагой, а сам он посмотрел на Алису и сухо спросил:

– Это вообще что?

– Любовное письмо. Если Ивану остановит патруль, она его покажет. Скажет, что жених передал ей записку, что она пробирается к нему из соседнего сектора. Что он в личной охране у главного по сектору. Скажет, что к себе зовет, ждет, ждать не может, обещает протекцию. Напишешь все, что мы знаем про ресторан, для убедительности. Иване ведь только до него и надо добраться. А дальше уже только от нее зависит.

– Все за всех решила. Как обычно.

– Пиши, Мика. Пиши «со мной» слитно.

Алиса диктовала грубоватое, пошлое и полное ошибок, которые Алиса тоже надиктовывала, письмо, в котором неумелые нежности перемежались с эротическими фантазиями. Даже в приглушенном освещении было видно, как кончики ушей у Мики начали пылать красным. Надо же, подумала Алиса, а по нему и не скажешь, что стыдливый.

– Русская? – тихо спросил Марко, пока она ждала, что Мика допишет очередную фразу. – А чего было в Сирии?

– Я так пробиралась к повстанцам через вооруженный блокпост. Написала несколько писем якобы от любовника, показала часовым.

– И как, сработало?

– Ну, я же здесь.

– Значит, точно хороший план, да?

Алиса отвлеклась и продиктовала последнее предложение и забрала у Мики листок. Пробежала глазами. Кивнула: почерк подходящий и все ошибки на своих местах. Хороший жених получился у Иваны. Почти живой. Ей самой, правда, он скорее всего не понравился бы.

– Единственный план, Маки.

Ивана дрожащими пальцами убрала письмо в карман джинсов. Джинсы в обтяжку и белую футболку ей подобрали из одежды средней дочери Эсмы. Село по фигуре. Поверх футболки Ивана выпустила тонкую золотую цепочку с крестиком. В ответ на удивленный взгляд Марко пожала плечами:

– Бывший подарил. Золото есть золото.

К выходу из пещеры собирались идти втроем: Эсма, Ивана и Алиса. Две девочки сдержанно пожелали Иване удачи. Марко неловко махнул рукой и поспешил достать пачку сигарет и сделать вид, что воюет с зажигалкой. Мика протянул Иване свой телефон и наушники.

– Возьми. Разблокируется вот так, рисуешь по точкам зигзаг.

– Связи же нет.

– Не из-за связи. Там музыка. Вот наушники. Вот здесь танго, «La Bruja» там тоже есть, которая тебе понравилась. Тут не-танго. То, что люблю. Давай, бери левый, а я – правый. Пройдусь с тобой до выхода.

– Мика… – начала Алиса, но осеклась, встретив его взгляд.

Карие глаза цвета хорошего коньяка в обрамлении едва видных морщинок в уголке от близорукого прищура и пушистых темных ресниц перестали быть теплыми. Они смотрели двумя пустыми дулами, по которым не скажешь наперед, заряжено оружие боевыми или выстрелит холостым.

– Я. Пойду. До выхода. Вместе с ней.

Мика включил музыку, и в гулкой пустоте коридоров были слышны мягкие гитарные переборы из наушников. Алиса узнала песню. Под нее ученики иногда танцевали в конце занятия, когда заканчивали отрабатывать новые фигуры и инструкторы ставили последнюю песню и говорили: «Танцуйте все, что знаете». После таких импровизаций Алиса всегда первой сбегала из зала в общую раздевалку, хватала свои вещи и выходила на террасу, в темный южный вечер. Мелко дробно дышала, пока за спиной не слышались голоса, а потом спускалась по деревянным ступенькам на цыпочках, крепко придерживаясь дрожащими руками за поручень. Совсем как Ивана, которая сейчас то и дело спотыкалась на своих каблуках и крепко держалась за локоть Мики. А тот уверенно вел ее, как будто по переполненному танцполу на большой милонге: следил за пространством, чтобы не столкнуться с другими парами, не вылететь из ронды, вписаться в нужный поворот, не дать споткнуться.

– В танго, – рассказывал ей Мика, – всегда нужно знать следующую точку. Тело не двигается в пространстве просто так. Ты делаешь шаг и знаешь, где хочешь оказаться. В этом разница между шагами и танцем. Шаги могут оборваться. Танец не заканчивается, даже если споткнешься. Просто продолжаешь идти. Просто видишь следующую точку и делаешь еще один шаг к ней.

В последнем коридоре перед выходом дежурила старшая Сара. Она встретила группу кивком и молча посторонилась. Алиса отметила, как спокойно она смотрит: ни вопроса на лице, ни тени удивления. В очередной раз задумалась, что скрывали четыре женщины, которые знали, что упаковать в рюкзаки, где спрятаться и как выжить среди холодного камня, когда нет возможности выйти наружу.

За несколько метров до порога Эсма встала.

– Я подожду здесь.

Остальные прошли еще несколько шагов вперед. Он вынул свой наушник и протянул Иване. Она приняла белую капельку в дрожащую ладонь и сжав кулаке. Мика подался вперед и порывисто обнял Ивану. Она замерла, а потом обхватила его в ответ и сцепила наманикюренные пальцы в замок на спине. Так и стояли, пока Алиса не кашлянула. Тогда они расцепились и Мика молча прошел мимо, встал рядом с Эсмой. Последние шаги Ивана и Алиса делали вдвоем.

– Парк прямо и налево, – шепотом напоминала Алиса то, что слышала от Эсмы. – Держись поближе к стенам и подальше от больших улиц. Иди через Косовску, а на Теразиях нужно будет забирать влево. Помнишь, что делать, если встретишь патруль?

Ивана кивнула, глядя Алисе за плечо.

– Ивана. Помнишь, что я тебе говорила? Повтори.

– Идти к ним. Разговаривать. Сказать, что к жениху. Показать письмо.

– Если не поверят?

– Настаивать, чтобы отвели в ресторан.

– И?

– Не переставать разговаривать.

– А самое главное?

– Не останавливаться.

– И?

Ивана снова умолкла. Алиса видела, как бегают ее глаза, и слышала, как она мелко поверхностно дышит и как сдавленно хлюпает воздух в горле. Из наушника по-прежнему раздавалась музыка. Гитара сменилась на бандонеон.

– Ивана? Что самое главное?

– Выжить.

Ивана выплюнула слово и вставила второй наушник. Алиса смотрела ей вслед. Ивана шла на неверных каблуках и покачивалась, но уже не так, как только что в сырых коридорах. На поверхности она гордо вскинула голову и не смотрела по сторонам. Шла как по подиуму. По ее бедрам можно угадать ритм мелодии, которая играла в наушниках.

Когда Алиса повернулась, ее встретил все тот же взгляд Мики. Она поймала себя на том, что залюбовалась. Любовалась больше, чем когда видела в этом взгляде улыбку и теплые искорки. Любовалась на разлитую черноту зрачков почти во всю радужку, которая все еще напоминала оружейное дуло. Любовалась, потому что знала, что человек с такими глазами имеет шанс не пропасть под колесами войны.

Обратно в обжитой каменный зал они возвращались в тишине. Эсма сварила по второй порции кофе, но пили его молча и уже не вместе. Дочери Эсмы разошлись по своим коврикам: одна к книге, другая к альбому. Марко отсел в дальний угол и повернулся ко всем спиной. Мика опустился на спальный мешок рядом с госпожой Марией. Она тоненько всхлипнула, перевернулась на бок и сложила ладони лодочкой под щекой. Волосы во сне растрепались. Кардиган, которым она укрывалась вместо одеяла, сполз, и Мика поправил его, укрыл ее по плечи и заправил выбившуюся прядь за ухо.

Время сочилось как вода из прохудившегося крана. Воздух в зале был густой, неуютный. От него зябко пробирало мурашками и вязко дышалось. Этот воздух не хотелось колыхать ни словом, ни движением, чтобы не наглотаться ненароком еще больше.

Алиса достала свой блокнот. Она листала страницы со страшными сувенирами последних дней. Сложила в несколько раз и заправила между листами копию карты. На следующем развороте начала писать.

Слова поначалу шли со скрипом как неповоротливая, заржавевшая от времени и дождей дверь, через которую Ивана недавно вышла из пещеры в парк. В последний раз Алиса бралась за блокнот три года назад и с тех пор ни строчки не написала на бумаге, хотя то и дело ловила себя на том, как в голове прокручивает абзац про тонкостенный фарфор кофейной чашки в кафе-антикварнице на Земунском рынке или фургончик старьевщика за окном. Со словами в своей голове она ничего не могла поделать. Их нельзя было изгнать. Сейчас слова мстили ей за годы, проведенные в клетке, и отказывались выходить.

– Ты писатель?

Эсма подошла со спины. Присела рядом по-турецки, баюкая источающий тепло стаканчик в ладонях.

– Журналист.

– Хороший?

– Бывший.

– Зачем ты пишешь сейчас?

«Потому что больше я ничего не могу».

«Потому что кто-то должен».

Слова отказывались выходить не только на бумагу, но даже на кончик языка. Алиса хотела ответить – и не могла. Эсма отошла. Алиса снова склонилась над блокнотом. Начинала писать и зачеркивала написанное, снова начинала. Час перетекал в другой. Ход времени был мучительным до непереносимости. «В аду, – вспомнила Алиса, – круги вовсе не дантовские. В аду круги хорошо знакомы тем, кто хоть немного знает историю. От внешних к внутренним, они сдирают с человека слои, как кожуру с луковицы. Лишают прав. Лишают свободы. Лишают имущества. Лишают имени. Лишают рассудка. Лишают тела. Лишают достоинства. После этого человек заканчивается». Кто ей это говорил? Она напряглась, пытаясь вызвать в памяти голос и лицо, но образ каждый раз рассыпался в дым, стоило ей только подумать, что она зацепилась за знакомую черточку или знакомую интонацию.

«Лишаются слов, – подумала она. – Ты забыл последний круг ада».

Дым отозвался далеким эхом мягкого смешка.

Ави, вспомнила она. Его звали Ави.

Глава 20

Генштаб Новой Сербии оказался военной палаткой, разбитой на видовой галерее в парке Калемегдан. Пропуск – восьмушкой листа бумаги, на которой убористым почерком значилось «По городу. Действительно сутки. Александр Тошич». Дата. Подпись. Печать была не государственная, а простенькая наборная, из тех, что обычно можно было заказать за тысячу динаров в крошечных магазинах печаторезцев у Бранкова моста.

Господина Тошича, представителя правого крыла, Мика с Марко, как оказалось, знали по новостям, Алиса, отказавшаяся от новостей, не знала вовсе, а Ивана познакомилась с ним лично полгода назад в гинекологическом отделении в частной клинике. Алиса представила ее в зоне ожидания, с пластиковым стаканчиком воды из кулера и почему-то в слезах. В воображении Алисы из кабинета выходила другая молодая женщина, такого же огненного южного типа, с длинными ухоженными волосами, французским маникюром на ногтях и с улыбкой на накрашенных пухлых губах. Женщина прошла мимо заплаканной Иваны, а вот ее спутник, мужчина непримечательной внешности, которую госслужащим второго плана выдают как под заказ вместе с первым удостоверением, остановился. Достал из кармана носовой платок. Протянул Иване.

Скорее всего, на самом деле все было не так. Скорее всего, птицы одного полета разговорились в коридоре клиники и обсосали по косточкам всех врачей, потом встретились на семейный обед в каком-нибудь ресторане из тех, куда с улицы не зайдешь, потому что у таких мест нет ни вывесок, ни рекламы. Но Ивана не вдавалась в подробности знакомства, а Алиса не выспрашивала, но снова и снова представляла, как холеные руки принимают платок и как Ивана совершенно не гламурно в него высмаркивается и икает.

О дороге до ресторана Ивана рассказывала скупо и отрывисто. На выходе из парка ее остановил патруль: двое мужчин в форме, один высокий и худой, второй пониже и широкоплечий. Письма, написанные под диктовку Алисы, патрульные прочитали сначала про себя, потом на пару вслух, смакуя подробности. Выспросили про несуществующего жениха, то и дело норовя ввинтить какой-нибудь интимный вопрос, и в конце концов согласились отвести в ресторан. Она узнала Тошича первой. Он сидел за столиком прямо напротив уцелевшей части панорамного окна в пол, сквозь которое дневной свет заливал просторный зал с белыми колоннами. Ивана уверенно пошла через зал и не остановилась, даже когда к ней шагнула личная охрана, пытаясь оттереть ее в угол, где окна были выбиты и заложены изнутри тонкой фанерой.

Потом Тошич угощал ее кофе с тортом «Москва». По ту сторону реки над городом поднимался дым. Сквозь стекло доносились далекие приглушенные хлопки выстрелов. В этом месте своего рассказа Ивана осеклась. Так и не стала рассказывать, что видела на том берегу, сколько ее ни просили. Повторяла, что кофе был кислый, а вот торт неплохой. Тошич по старой памяти согласился помочь. Он прямо за столиком выписал пропуск в штаб и сказал, чтобы пришла вся группа.

Когда все они впятером зашли в палатку генштаба, Алиса увидела, что не ошиблась в своих фантазиях. Господин Тошич и правда оказался мужчиной непримечательной внешности. После военных и жандармов, траурных молельщиков и мертвых тел в белых халатах было странно видеть человека в обычном костюме и при галстуке, в очках в тонкой оправе, с салонной стрижкой и гладко выбритым подбородком. Этот вид казался неуместным и фантасмагорическим в своей нормальности посреди разбитого под открытым небом лагеря из камуфляжных палаток, отгороженного на подступах к парку бронетехникой и заставами из металлических «ежей».

Тошич окинул группу коротким цепким взглядом. Потом подошел и пожал каждому руку. Со стороны рукопожатие выглядело энергично, но рука оказалась мягкой и холодной, как остывшая котлета, а ладонь влажной.

– Чем я могу вам помочь?

Мика начал первым – и сразу к делу. Алиса чуть не дернула его за рукав, когда он сказал про пропуск на ту сторону, но Мика ни слова не сказал ни про возможный коридор, ни про эвакуацию, ни про остальное, что они узнали от Иваны. Сказал, что хочет добраться к семье. Госпожу Марию представил своей бабушкой, к которой ходил с визитом, а Алису с Марко записал в парочку родственников, приехавших из деревни погостить.

Тошич пожевал губами. Губы у него были пухлые и блестящие, как будто лоснились жиром.

– На ту сторону? – повторил он. – Вы знаете, что на той стороне? Ивана вам рассказала?

Мика кивнул. Политик молчал. Они смотрели друг на друга и только изредка моргали. Мика не двигался. Тошича выдавали суетные руки: он то и дело касался безымянного пальца и массировал его от основания до кончика. Глаза за стеклами очков были пустые, нечитаемые.

Ну же, подумала Алиса. Ну же.

Тошич не успел ответить. За порогом раздался шум, потом кто-то позвал:

– Господин Тошич!

Откинулся входной клапан и внутрь палатки вошли двое в черном с автоматами наперевес. Марко вздрогнул и тихо охнул. Двое дернулись на звук. Один, темноволосый с густыми бровями и кривым носом, явно сломанном в прошлом, так и остался стоять, а второй, посветлее и с острыми скулами, рванул вперед. В два шага сорвал с шеи автомат. Марко выставил руки. Человек в черном залепил ему прикладом в грудь. Воздуху выбило из легких с сиплым «х-ха». Марко потерял баланс, полетел спиной на пол. Алиса услышала чей-то вскрик. Мика обернулся – оказалось, это она сама кричала. Ее голос смешался в воздухе с воплем мужчины в черном:

– Ах ты сука!

Он навис над Марко и с размаху опустил приклад. Поддал ногой. Марко коротко взвыл. Попытался закрыться руками. Закричала Ивана. Мика с громким «что вы делаете?!» рванул было вперед, но Алиса схватила его за руку. Он упрямо дернул, попытался выпутаться, но Алиса стискивала его пальцы сильнее и по-русски шептала: «Стой, стой, стой». Поверх голов потекло монотонное бормотание госпожи Марии. Слова перетекали одно в другое так скоро, что невозможно было разлепить их и разделить на смысловые единицы. Госпожа Мария прижала сухие птичьи руки к груди и причитала как вдова на похоронах.

Тошич повернулся и спросил:

– Что с ней?

– У нее деменция, – торопливо ответила Алиса. – Она не понимает, что происходит.

– Ее счастье. – И, повернувшись к мужчине с автоматом, потребовал отчет: – Что происходит?

Тот отвесил еще один пинок под ребра. Повернулся. Вытянулся. Взял под козырек.

– Это Марко Хорват. Нашли суку.

– Кто такой?

– Шестой юнит. Из хорватских ублюдков. Предатель родины. Был внедрен, чтобы снабжать внутренней информацией вражеские силы, имеющие доступ на территорию Новой Сербии. Приговорен товарищами к справедливому наказанию. Пытался воспрепятствовать. Сбежал. Объявлен в розыск.

Марко попытался приподняться на локтях. Шмыгнул носом, из которого заливало подбородок, и ощерился покрасневшими зубами. Шепеляво выплюнул:

– Ты чего, бре, несешь? Кто предатель?

Еще один пинок. Марко со сдавленным стоном упал обратно на землю.

Тошич коротко кивнул, словно раздумывая. Перевел взгляд с мужчины с оружием на Марко и обратно. Потом снова по очереди вгляделся в каждого из группы. Алиса встретила его взгляд глаза в глаза, но Тошич едва задержался на ней и перевел глаза на Мику. Наконец, повернулся к двоим в черном и сказал:

– За порогом подождите, оба.

– Но…

– Я сказал, за порогом.

Двое в черном послушно вышли. Тот, что набросился на Марко, на пороге бросил нехороший взгляд через плечо и цыкнул зубом.

Политик подошел к Мике: так, что стояли лицо в лицо. На мгновение Алисе показалось, что Тошич сейчас возьмет Мику за подбородок и будет вертеть его головой, рассматривая с разных сторон, и проверять зубы, как на невольничьем аукционе. Но Тошич прищурился и сказал:

– Я вас помню. Вы были на приеме в парламенте. Вы и ваша школа. Это было выступление и мастер-класс для аргентинской делегации. Моя супруга хотела потом брать у вас уроки. Как дела у вашей школы?

Губы у Мики сжались в нитку. Вопрос и светский тон были сейчас такими же неуместными, как аккуратная стрижка и белая рубашка.

– Все хорошо, спасибо, – деревянным голосом ответил Мика. – А как дела у вашей супруги?

Тошич снова коснулся безымянного пальца, на котором не было кольца.

– Все хорошо, спасибо, – таким же скучным светским тоном ответил он.

– Ей нравятся занятия?

– Да. Она даже записалась в группу, хотя сначала хотела брать частные уроки. Потом стала ходить на эти ваши… танцевальные вечера.

– Милонги.

– Наверное.

– Я рад, что ей все нравится. Передавайте ей от меня привет.

Тошич крепко обхватил безымянный палец у основания. Посмотрел на Мику своими пустыми глазами. Сказал:

– Вы ведь ее даже не помните.

Мика чуть помедлил перед тем, как ответить:

– Дарка.

Тошич вскинул брови. На мгновение в пустых глазах что-то мелькнуло.

– Дарка, – повторил Мика. – Она ходила по четвергам и иногда в понедельник. У нее отличный баланс и очень хорошо получалось заднее очо. Мы с ней танцевали пару раз на милонгах. Передавайте ей, пожалуйста, привет.

Тошич ничего не ответил. В тишине по-прежнему бормотала госпожа Мария и тихо рвано постанывал на полу Марко, к которому никто из группы не решался подойти. Было сейчас в Тошиче что-то, что удерживало всех на месте. Казалось, даже воздух в палатке застыл. Тошич покачал головой. Сказал, словно размышлял вслух сам с собой, кивая в сторону Марко:

– Этот человек – не ваш родственник. Женщины тоже. У вас здесь нет родни. Может быть, кроме старухи.

Мика молчал. Тошич продолжил.

– Вам зачем-то нужно на ту сторону. На диверсантов вы не похожи, на шпионов тоже. Этот к вам прибился случайно. Так же, как Ивана. Вы его пожалели. Вы их обоих пожалели. У вас лицо человека, который на такое способен. Может быть, вы пообещали им крышу над головой и питание. Возможно, в обмен на помощь. Насчет вот этой, пятой, я не уверен. А Дарка сейчас в больнице. Врачи борются за жизнь ребенка.

– Мне очень жаль, – ответил Мика.

– Нет. Вам не жаль. Вы так говорите, чтобы я вам помог. Вы думаете, что, раз уж вы вспомнили мою жену, я помогу вам так же, как вы помогли этим людям. Кто они вам?

Мика бросил короткий взгляд на Марко, на Алису, задержался на госпоже Марии.

– Это действительно моя бабушка. Марко и Ивану мы встретили по дороге, когда пытались добраться из центра на ту сторону. Алиса ходила в мою школу. У нас должен был быть урок, когда на улицах все началось. Нам нужно на ту сторону.

– Куда именно?

– Район Новая Галеника. У меня там родители.

Тошич снова пожевал пухлыми масляными губами. Снял очки, достал из кармана пиджака салфетку и протер стекла. Потер переносицу, как делают усталые люди в конце долгого дня. Сказал:

– Дарке нравилось у вас танцевать. Она даже пыталась меня чему-то научить. И музыка ей нравилась. Она ставила ее ребенку.

Он водрузил очки обратно на переносицу и убрал салфетку.

– Хорошо. Я дам вам пропуск. По нему вы сможете дойти до того берега через любой мост. На этом берегу с пропуском пройдете через любой аванпост, вас пропустят между границами секторов.

– А дальше? На той стороне?

– Дальше живите как-нибудь сами. По ту сторону реки власти нет. Пока нет.

Даже в дальнем углу палатки, кажется, было слышно, как Мика выдохнул. У него расслабились плечи. Он повернулся и посмотрел на Марко. Кивнул ему. Марко никак не отреагировал, только тяжело дышал.

Тошич подошел к письменному столу, на котором аккуратными стопками лежали какие-то бумаги. Из крайней пачки достал чистый лист, из внутреннего кармана пиджака – ручку. Размашисто написал несколько строк, поставил в углу подпись. Приложил печать. Передал листок Мике. Тот принял его в обе руки. Пробежал глазами. Плечи снова поджались и поползли вверх.

– Господин Тошич…

– Это не обсуждается, молодой человек. Забирайте пропуск, идите с ним куда хотите, но ваш спутник останется здесь.

Алиса поняла, что произошло, еще до того, как Тошич закончил говорить. Она шагнула вперед и откашлялась. Голос подвел и сорвался в начале фразы, но Алиса стиснула кулаки и попробовала заново:

– Господин Тошич, в чем он провинился?

Тот пожал плечами.

– Откуда я знаю? Я такими вещами не занимаюсь. Мои люди знают. Этого достаточно.

– Но это недоразумение! – встрял Мика.

Тошич повернулся к нему. Дернул уголком пухлых губ.

– Все так говорят. Поэтому я и не вникаю в такие дела. У меня для этого есть специальные люди. Про вас они ничего не сказали. Лично у меня против вас тоже ничего нет. Идите куда хотите. Но он останется. Пропуск возьмете или мне его забрать?

Было слышно, как в горле Мики булькнул какой-то звук, но слова из него так и не родилось. С пола хриплым стоном отозвался Марко. В воздухе все явственнее пахло кровью. Мика перевел взгляд и посмотрел на Алису. Впервые со дня неслучившегося урока в его взгляде не было раздражения, словно Мика смотрел на что-то досадное, что не вписывалось в его картину мира, но все равно почему-то существовало, а потому требовало, чтобы с ним мирились. Сейчас Мика смотрел с вопросом. «У тебя всегда есть ответы».

Ответов не было. Не было журналистского значка, полномочий, чьего-то покровительства. Не было ничего, что можно предложить взамен таким людям, как Тошич. Показать всему миру их власть на страницах прессы. Сделать из них красавцев, героев, амбассадоров правды. Алиса покачала головой. Мика отвернулся от нее и спросил у Тошича:

– Можно нам пару минут?

– Вы можете выйти наружу. Все. Кроме него. Его заберут. Бумагу оставьте себе.

– Мы обсудим и вернемся через…

– Нет.

– Мы только обсудим…

– Нет.

Голос политика был скучным. Пресным. Никаким. Он говорил так, как будто зачитывал таблицу умножения:

– Я сделал для вас все, что мог. Сначала из уважения к Иване, теперь из уважения к вам и тому, что вы сделали для Дарки. Объем своего уважения я приравниваю к пропуску. Он в ваших руках. Мы в расчете. Поэтому если вы сейчас выйдете за порог палатки, а потом захотите вернуться, я буду расценивать это так же, как если бы вы были совершенно незнакомым человеком. Как вторжение на территорию генштаба. Последствия будут соответствующими. Мы друг друга поняли?

В воздухе повисла пауза, тошнотная как прокисшее молоко. Мика снова повернулся к Алисе, и сейчас в его глазах был уже не вопрос, а растерянность. Такими глазами смотрят снизу вверх дети в проходе супермаркета между полками с консервированным горошком и рыбными консервами, которые отстали от родителей, толкающих груженую тележку. Впервые Алисе было нечего ответить два раза подряд.

Марко прохрипел что-то неразборчивое. Госпожа Мария громко всхлипнула. Мика поспешил обнять ее за плечи. Они вдвоем пошли к выходу из палатки, и господа Мария всю дорогу продолжала прижимать руки к груди и бормотать. Алиса сделала был шаг к Марко, но тот процедил что-то сквозь зубы и отвернулся. Может быть, не хотел на нее смотреть, а может, потому, что в палатку вернулись двое в черном. Алиса развернулась и вышла. Только на улице поняла, что Иваны с ними нет. Она заходила в палатку вместе со всеми, а дальше как будто растворилась в воздухе, настолько ничто не напоминало о ее присутствии.

– Что мы делаем? – глухо спросил Мика, глядя поверх головы госпожи Марии на кроны деревьев. – Мы же его не оставим?

Алиса мазнула по нему взглядом. Отвела глаза. Спросила куда-то за его плечо:

– Какие у тебя предложения?

Он помолчал. Продолжил гладить госпожу Марию по голове. Приобнял за плечи, прижал покрепче. Если раньше это помогало, то сейчас она горестно вскрикнула и пичужкой забилась в его руках, повторяя как заведенная одну и ту же скомканную фразу и била Мику кулачком в грудь в такт словам. Алиса прислушалась. Слова она могла разобрать с трудом. Ей показалось, что госпожа Мария твердит строчку из кулинарного рецепта. Со стороны на них начали коситься люди в камуфляже. Мика заметил.

– Госпожа Мария… пожалуйста… Сердце мое, ну, пожалуйста, ну, потише.

За спиной Алисы встрепенулся клапан палатки. Черный конвой вел Марко. Руки у него были заломлены за спину, лицо залито кровью, один глаз заплыл. Он рвано хрипло дышал и сипел воздухом в горле. Проходя мимо, Марко посмотрел на них здоровым глазом. Лицо дернулось, и непонятно было, это ненавидящий оскал или вымученная из последних сил улыбка. Госпожа Мария охнула, а потом ее голос взлетел на октаву выше. Алиса рефлекторно вздрогнула. Такие голоса, под стать сигналам воздушной тревоги, летели в спину людям с оружием в Египте, Сирии, Боснии, в попытке не то остановить, не то проклясть за то, что уводят кого-то единственного.

Госпожа Мария оттолкнула Мику и рванула прямо на конвой.

– Нельзя! – кричала она. – Так нельзя! Вы все испортите! Нельзя!

Растерянные конвоиры встали. Один по-прежнему крепко держал Марко, второй отпустил хватку и взялся за автомат, но как-то неуверенно, словно хватался за спасательный круг, а не смертельное оружие. Госпожа Мария налетела на него, уперлась ладонями в грудь, а ногами в землю, и толкала его в такт крикам.

– Э, – сказал второй. – Бабулю уберите.

– Нельзя! – вскрикивала госпожа Мария.

– Уберите, сказал!

– Нельзя, нельзя, нельзя!

Мика в два шага оказался рядом. Пытался взять ее руки в свои, потом обнять поперек тела, но госпожа Мария все билась и билась, а Мика горячечным шепотом уговаривал ее перестать. Алиса заметила, как дрогнули руки конвоира на оружии. Подошла поближе. Нужно было выиграть немного времени, чтобы у Мики получилось заговорить госпожу Марию. Она заговорила, на ходу складывая в голове подходящую историю:

– Послушай. Этот парень ей жизнь спас. Из горящей квартиры вытащил, когда снаряд разорвался. Каким бы он ни был человеком, но для нее-то он спаситель. Она больная, у нее деменция, она ведь и не понимает почти ничего. Но ты пойми, она старый человек, могла погибнуть. А он ее спас.

Конвоир уставился на Алису исподлобья. Она поймала его взгляд и живую искру в нем. Теперь главное – чтобы не сорвался.

– Ну пожалуйста. Ну ведь у тебя есть твои, да? Бабушки, дедушки. Есть же? Киваешь, вижу, есть. На селе, наверное, живут, да? Ты же к ним ездишь, ракию печь помогаешь, по дому всякое, правда? Ну правда же? Ну вот, опять киваешь. Ты просто подумай, что твоих бы кто-то спас. Ведь спас же. Может, и человек дерьмо, но спас. Дай ей успокоиться просто, пожалуйста, мы о ней сами позаботимся, только дай ей успокоиться.

Конвоир задвигал челюстью, но, в конце концов, руки на автомате расслабились. Он коротко кивнул:

– Забирайте бабку и валите отсюда.

Алиса с Микой синхронно кивнули. Он взял госпожу Марию под правый локоть, она – под левый. Та позволила отвести себя на пару шагов назад, но стоило конвою двинуться дальше, как воздух прорезал очередной крик.

– Господи, – прошептал Мика, и в голосе его звучала высокая истерична нотка. – Что ей нужно?

– Попрощаться, – так же шепотом ответила Алиса. – Ей нужно попрощаться. Подержи ее, пожалуйста.

Когда Мика сжал пожилую женщину в крепком объятии, Алиса рванула за конвоем. Тронула за плечо того, с которым разговаривала.

– Послушай. Можно… можно нам попрощаться? Просто попрощаться. Просто поговорить.

– Да уж о чем тут разговаривать-то, – хмыкнул тот.

Марко дернулся. Замер, некрасиво хлюпнул носом, но на Алису не посмотрел. А она понизила голос и наклонилась к мужчине с оружием поближе.

– Просто попрощаться, – повторила она, а потом понизила голос до шепота. – Пожалуйста. Мы… мы были бы очень благодарны. Понимаешь? Очень. Деньги, наверное, без надобности. У меня есть украшения. Немного, но все твои. Золото.

Алиса полезла пальцами под свитер и футболку. Подцепила крепкую золотую цепочку. Всю вытягивать не стала, только показала. Поняла свою ошибку, только когда в глазах у конвоира полыхнуло нехорошим огоньком.

– Это не крестик, – торопливо пояснила она. – Там просто украшения. Пара колец, кулон. Хочешь, девушке подаришь. У тебя есть девушка?

Конвоир уставился на цепочку, а потом медленно, едва заметно кивнул: не то подтвердил, что девушка есть, не то просто согласился на сделку.

– Дашь попрощаться?

Раздулись крылья носа. Моргнули ресницы, окончательно пригашивая жадное злое пламя в глазах.

– Да хрен с вами. Ладно. Пять минут подождите, потом заверните за вон ту палатку и идите прямо.

Когда Алиса вернулась, госпожа Мария всхлипывала и прятала лицо в грудь Мике. Тот поднял взгляд. Беззвучно, одними губами спросил: «Что?»

– Попрощаться дадут. Через пять минут пойдем.

– Мы же его не оставим? – Мика повторил недавний вопрос. – Давай вернемся в палатку, давай попробуем поговорить, ну? Ну? Ну, ты же самая умная! У тебя же всегда есть все ответы! План! Ты же всегда знаешь, что нам делать! Что нам делать?

Еще немного, поняла Алиса, и у него будет историка. Тогда останется только залепить ему пощечину, чтобы привести в чувство, пока кто-нибудь еще не обратил на них внимание. Пока дело не дошло до пощечины, она взяла его за плечи и крепко встряхнула. Мика моргнул и мгновенно утих. Зрачки у него стали расползаться, затапливая радужку черным, как недавно в пещере, когда нагретый балканским солнцем коньяк превратился в черный от копоти металл оружейных дул. Красиво, неуместно подумала Алиса. До чего ж красиво. Услышала свой голос как будто со стороны:

– Знаешь, как ведут себя люди перед расстрелом?

Мика промолчал. Она продолжила:

– Кто-то плачет. Молится богу или расстрельной команде. Просит. Кричит. А есть еще те, кто молчит и смотрит. Как под гипнозом. Смотрит, как будто сейчас ему покажут волшебство. Таким глаза завязывают.

Это она сейчас смотрела в злые темные глаза как в обещание волшебства. Мрачного волшебства мрачного времени. Если эти два дула однажды полыхнут ружейным огнем, Алиса хотела бы встретить первую пулю своим лбом, чтобы первой в мире узнать, как это: когда горячий металл из этих глаз поцелует кожу перед тем, как порвать ее, проломить кость, пройти сквозь мягкий мозг и, наконец, освободить ее от всего: боли в коленях, навалившейся усталости, а главное, данных друг другу обещаний.

Снова хлопнул клапан палатки. На улицу вышла Ивана. Подошла, не глядя на них, и встала рядом. Гордо задрала голову так, что носом почти смотрела в небо. Алиса поняла без слов. Не получилось. Что бы она ни планировала, чего не добивалась там, внутри палатки, у нее не получилось. Тронула ее за локоть.

– Мы попрощаться с Марко. Пойдешь с нами или тут побудешь?

Не ожидала, что Ивана кивнет.

– Пойду.

За палаткой обнаружился узкий коридор: деревянный настил в челюстях заграждения из металлической сетки. Коридор вел к другой палатке. У входа на коленях стоял Марко: руки все так же скручены за спиной, лицо уже распухло. Рядом стояли все те же двое конвоиров. В руках у них было по большой керамической кружке, из которых тянуло растворимым кофе, а свободной рукой каждый придерживал оружие. Когда подошли поближе, Алиса поймала взгляд того, с кем вела переговоры. Он кивнул. Она снова подцепила цепочку и сняла с шеи. Поймала себя на том, что прощаться с памятными вещицами совершенно не жалко. Не грустно. Никак.

Конвойный принял украшения, и они исчезли в кармане черной куртки. А потом кивнул в сторону второго.

– Ему тоже.

– У меня больше нет. Это все.

Конвойный нахмурился. Алиса собралась было упрашивать – может быть, поделят? Но из-за спины раздался голос:

– Вот.

Ивана шагнула вперед, на ходу снимая с пальцев кольца. Второй мужчина кивнул на сережки в ушах. Она помедлила, но сняла и их тоже. Тот удовлетворенно кивнул и принял в ладонь еще теплые украшения.

– Ладно. Пять минут у вас.

Конвойные отошли недостаточно далеко, чтобы можно было хотя бы фантазировать о побеге. Даже если бы была лазейка рвануть, их бы быстро догнали.

Марко выглядел ужасно. Половина лица расползлась в бесформенный синяк, губы расквашены, сиплое дыхание выдавало сломанную перегородку носа. Госпожа Мария опередила всех. Она встрепенулась, засеменила навстречу Марко и обхватила его своими сухими тонкими руками, осторожно прижимая голову к своему животу.

– Нельзя, – снова повторила она, но уже тише и почти нежно. – Нельзя, нельзя, нельзя.

Маки зашипел, скривился, а потом обхватил ее руками в ответ, и она покачивалась из стороны в сторону, словно баюкала этого большого широкоплечего парня, мальчишку, заигравшегося в войну и зашедшего так далеко, что теперь война поиграла с ним.

Алиса подошла поближе.

– Маки. Мы хотели договориться. Послушай… мы… мы что-нибудь найдем. Еще цацки какие-нибудь. Мы тебя вытащим.

– Не вытащите, – голос Марко звучал гундосо. – Пока искать будете, я в расход пойду. Валите, бре.

– Маки, здесь рядом бутики, ювелирные…

Как будто их туда пустят. Как будто там что-то еще осталось.

– Валите, сказал.

Алиса сделала было еще шаг. Хотела подойти, присесть рядом. Может быть, погладить по плечу. Но Марко расслышал шаг и рыкнул:

– А ну, отошла!

Отвернулся с тихим шипением. Только костяшки пальцев побелели от того, как крепко он прижимал к себе госпожу Марию. Донеслось глухое:

– Русская. Как братишку прошу. Свалите на хер. Все. Сейчас.

Алиса встала. В голове почему-то крутилось, как в день их знакомства Марко ел чипсы горстями и запивал сладкой газировкой.

– Ох, Маки… – шепотом сказала она.

Он, кажется, услышал. Дернулся. Пробубнил:

– Русская? Если выживаешь. Моих найди. Передай им… передай им про меня что-нибудь хорошее, ладно?

– Самое хорошее, Маки. Только самое хорошее.

Марко назвал адрес. Алиса повторила. Только тогда госпожа Мария сама разжала объятия и осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, погладила парня по голове. На вязаном кардигане остались бурые пятна.

– Сале, – сказала она.

Раздались тяжелые шаги по деревянному настилу – возвращался конвой. Под цепкими взглядами и двумя дулами автоматов четверо пошли прочь от палатки.

Глава 21

К Бранкову мосту вышли меньше, чем за двадцать минут, совсем как в мирные времена. Прошли мимо траурного французского посольства, исписанного размашистыми граффити, вниз по мощеному булыжником Косанчичеву венцу. По обе стороны тянулись вывески баров и кофеен. Обычно под вывесками стояли битком забитые столики, в воздухе висел гомон человеческих голосов и музыка из колонок. Сейчас было пусто. На обочине валялся сломанный летний стул. Четверо дошли до конца улицы и спустились по крутой каменной лестницы. Уже с пролета было видно пост на мосту.

Первая заградительная линия стояла без людей. Торчали металлические распорки с натянутой поперек желтой лентой, которую обычно используют, чтобы огородить аварийные работы на улице. Метров через двадцать стоял брезентовый тент, рядом с которым горела уличная жаровня. На таких жаровнях по всему центру города весной и летом жарят каштаны и продают по сто динаров за маленький кулек и двести за большой. У жаровни стояли трое. Один перемешивал что-то на углях, остальные негромко переговаривались. За их спинами виднелась застава из джутовых мешков, по виду с песком или щебнем. Дальше к другому берегу реки Савы тянулся пустой мост.

Прибрежная линия была тихой и безлюдной, но дальше, ближе к линии горизонта, в воздух поднимались темные столбы дыма. В воде отражалось темнеющее вечернее небо. По оба берега лежал город: лоскутное одеяло разномастных домов по эту сторону и югославские многоэтажки, которые чередовались с модным высотным новостроем, через реку. За три года Алиса запомнила абрис города так, что могла бы нарисовать его по памяти с закрытыми глазами. Абрис щедро расходился по сувенирным кружкам, футболкам, открыткам, по обложкам книг, которые покупали не только туристы, но и свои, местные.

Легкий ветер сменил направление. От моста донесся запах жареного арахиса: неуместно мирный, домашний.

Четверо пошли прямо на заставу.

Их заметили за секунду до того, как Алиса подняла руки за секунду. Мика и Ивана без слов последовали ее примеру. Один из часовых навел луч фонарика, второй взял группу на мушку. Третий невозмутимо перемешивал орехи на жаровне металлической лопаткой.

– У нас пропуск! – крикнула Алиса. – Не стреляйте!

– А ну, стоять! – раздалось с поста. – Эти пусть выйдут из-за спины, чтобы всех видно было!

Алиса шагнула в сторону. За ее спиной стояла Ивана. Рядом Мика одной рукой обнял за плечо госпожу Марию. Луч фонарика забегал по их фигурам. Потом часовой с оружием наклонился к тому, что с фонариком. Они коротко перешепнулись о чем-то. Тот, что с фонариком, снова окрикнул:

– Руки держать, чтобы я видел! Все время! Медленно вперед! Кто резко дернется – на месте положим!

Алиса сделала медленный шаг. Еще один. Еще. Свет от фонарика стал ярче. Часовой посветил ей прямо в глаза, а потом перевел луч в сторону и проделал то же самое с остальными. Вернулся к ней. Алиса заморгала. Глаза резало.

– Откуда взялись?

– Из генштаба. У нас пропуск. У меня в кармане. Я достану?

– Стоять.

Солдат подошел. По виду ему было лет тридцать. В свете фонарика было видно, что квадратная челюсть густо заросла темной щетиной, а через бровь тянулся старый шрам. Он сам полез шарить по карманам.

– В правом, – подсказала Алиса, но часовой только хмыкнул.

Обшарил каждый карман, задерживаясь рукой дольше, чем нужно. Пока обшаривал, больно сжимал через ткань то бок, то бедро. Алиса стиснула зубы. Наконец, часовой достал листок. Посветил на бумагу, и глаза, наконец-то, смогли отдохнуть от яркого света. На изнанке век вспыхивали белые пятна. Наконец, солдат закончил изучать пропуск. Помахал им в воздухе.

– Откуда у вас это?

– Из генштаба, – повторила Алиса. – Господин Тошич лично выписал.

– Сам вижу. Спрашиваю, откуда.

– Мы с ним знакомы. Еще до всего.

– До всего, значит?

Солдат дернул уголком рта, как будто от зубной боли.

– И что, как познакомились?

– Я журналистка. Брала у него интервью.

– Акцент чей? Словенка? Боснийка?

– Русская.

– Откуда в России?

– Из Москвы.

– Православная?

Алиса не сомневалась, что нужно соврать в ответ:

– Да.

– Документы. Остальным тоже.

– Документов нет. В дом попал снаряд. Успели только выбежать. Ничего не осталось. Решили пробираться на тот берег, там родные. Больше некуда.

– Здесь стойте.

Солдат вернулся к своим. Трое начали совещаться шепотом. Даже если очень прислушаться, не было слышно, что они говорят. Тогда Алиса вгляделась. Тот, что с фонариком, должно быть, главный, отметила она. Он часто перебивал, а остальные молчали и выслушивали. Тот, что с оружием – правая рука. Главный обращался к нему чаще всего. Тот, что стоял у жаровни, на низшей ступени в этой иерархии на троих, его почти исключили из разговора.

Наконец, часовые закончили совещаться. Главный с фонариком подозвал к себе ладонью. Подошли все четверо. Алиса протянула было руку за пропуском, но солдат передал его другому и пропуск исчез в кармане.

– Можно его обратно? – спросила Алиса.

– Не положено. Забираем по инструкции. Да вам и без надобности. Пропустить мы вас, положим, пропустим, так с той стороны он все равно не действует. Только мы, пожалуй, не пропустим. Не надо вам на ту сторону. Шли бы вы домой, детишки.

– Дома нет. Только на той стороне.

– Так и там дома нет, деточка.

– А что есть?

Солдат скривился и сплюнул под ноги. За него ответил тот, что с оружием:

– Ты слушай, что тебе говорят. Все равно не пройдете. По ту сторону такой же пост, только там уже не наши. У нас, положим, с ними это… как его… джентльменское соглашение. Мы их не трогаем, они – нас. А вас не пропустят. Еще на подступах уложат. И бумажка эта не действует по ту сторону реки. Так что поворачивайте-ка обратно. Переждите хоть в кустах. А там что-нибудь придумаете.

Алиса присмотрелась. Было похоже, что он говорил искренне. По крайней мере без издевательских ноток в голосе, которые звучат, когда у одного человека есть оружие, а у другого нет. В голосе была если не забота, то что-то похожее на участие. А сам голос был молодой и усталый.

Что если правда не пройти? Что если не пропустят? Попробовать другой мост. Спуститься на набережную и поискать лодку. Пройти вниз по течению: там иногда швартовались частные яхты и моторки. В конце концов, неподалеку от моста шел бесконечный ремонт прогулочной зоны. Найдутся деревянные паллеты, можно попробовать сделать плот.

Размышления прервал голос главного.

– Ну, вот что. Раз уж вы никуда не идете, я так скажу. У нас с тем постом свое взаимопонимание. Отдельное. Ночи все-таки длинные, а там ребятки хоть и основательно заблудившиеся, а все же свои, сербы. Общий язык находим. Времена такие, ага? Ты – мне, я – тебе. Я, может, сам бы вас до поста проводил и с ребятами тамошними пошептался. Если у вас есть, что на услугу обменять. М?

Алиса обернулась. Поймала взгляд Иваны. Кажется, они думали сейчас об одном и том же: об украшениях, которые остались у охранников на Калемегдане. Их широкий жест ни к чему не привел: Марко не спасли, прощания толком не случилось, и черт знает, стоили ли эти пять минут с человеком, который требовал, чтобы его оставили, того, что сейчас могло бы перевесить их шансы перебраться на ту сторону реки. Ивана слегка покачала головой. Алиса поняла: больше ничего нет. В переглядках она не сразу заметила, как Мика завозился с рукавом рубашки. Луч фонарика мазнул по стеклу. Мика отстегнул браслет часов с запястья.

– Вот. Золотые. Это был подарок на день рождения.

Солдат одним жестом смел часы из пальцев Мики. Подсветил, посмотрел на циферблат, потом на браслет. Перевернул. Прищурился. Кивнул. Кажется, остался доволен.

– Годная вещица. Мама с папой подарили?

– Отец.

– Ну, увидишь его, скажи, что он настоящий патриот, который внес вклад в поддержку военных сил Новой Сербии. Так держать!

Алиса плечом чувствовала, как от этих слов Мика напрягся, а сама она еле слышно выдохнула от облегчения. Почувствовала, как что-то теплое течет от затылка. Поняла, что это кровь разгоняется, когда чуть отпустили зажатые ноющие мышцы шеи. Все, все. Теперь минут двадцать, чтобы перейти мост. Пускай еще двадцать на переговоры. Меньше, чем через час, они будут на том берегу. Она задвигала затекшими плечами.

– Ну, – сказал Мика, – мы пойдем?

– Погодь. Это только твой пропуск. У остальных что?

– В каком смысле?

– Не дури. В смысле, ты свой билетик оплатил. Теперь остальные.

– Это швейцарские золотые часы. Они стоят…

– А неважно, сколько стоят, – перебил часовой. – Я сказал: один человек – один билетик. Ладно. Так и быть, старушку можешь на сдачу провести. А у этих красавиц что?

Алиса сжала зубы. Сорок минут из ее фантазий осыпались с циферблата невидимых часов пеплом. Голос Иваны справа сказал:

– У меня ничего нет.

– Так уж?

– Могу карманы вывернуть.

Часовой поцокал языком.

– Да зачем же карманы. Они, положим, и впрямь пустые. Но у симпатичной девушки и не в карманах всегда найдется чем заплатить. Да?

Фонарик огладил Ивану с головы до ног. Краем глаза Алиса видела, как та зажмурилась, нервно прикусила губу и забегала глазами. Мика шагнул к ней и встал чуть впереди, заслоняя плечом. Сказал:

– Нет.

И резко выдохнул, когда часовой ткнул его кулаком под ребра. Воздух со свистом вышел из легких. Мика сложился пополам и закашлялся, шумно хватая воздух ртом. С видимым усилием выпрямился и хрипло повторил:

– Нет.

«Глупый, съедят же, молчи». Сейчас нужно было сделать две вещи: сдержать лицо и быстро считать, как нужно дальше, пока снова не прилетел кулак. Пока не прилетело что-то пострашнее кулака. А Мика, глупый, продолжил:

– Это моя сестра. Сербка. Верующая. У нее жених в армии. Венчание назначено. Я за нее отвечаю.

Каждое слово он цедил сквозь зубы.

– Слушай, Зоки… – сказал из-за плеча главного часовой с оружием. – Может, не надо?

Но главный не прислушался, только махнул рукой, как будто отогнал муху, не отрывая взгляда от Мики.

– А кто тебе сказал, что мне сестра твоя нужна?

Луч фонарика метнулся на Алису. Она на мгновение ослепла. Не видела лица, но слышала голос:

– Ну что, красавица? Будем договариваться?

Алиса не ответила. Она пыталась проморгаться сквозь яркий свет, но глаза резало. В голове перепуганными птицами бились мысли: куда он ее поведет? есть ли шанс сбежать? что если спрыгнуть в воду? успеют ли убежать остальные, не останутся ли здесь в заложниках? что будет с ними, если она сбежит одна? почему Мика молчит? почему Мика ничего не скажет? где его «нет» сейчас?

– Нет, – сказала она сама. – Не будем. Я не буду.

Она ожидала удара. Боли. Что схватят за волосы, выкрутят руки и потащат за мешки с песком. У нее не было плана, ничего даже отдаленно похожего на план. Ничего, мысленно уговаривала она себя. Такое и раньше бывало, что плана нет. Ничего. Еще жива. Еще.

Боли не последовала. Свет погас. Когда способность видеть вернулась, Алиса разглядела часового. Видела, как кривятся его губы. Смачный плевок полетел ей под ноги.

– Ладно. Поворачивайте и проваливайте.

Алиса еще не верила своим ушам, а тело уже действовало. Она шагнула назад, не глядя на Мику. Развернулась. Зашагала прочь. За спиной звучали шаги: остальные шли за ней следом. Она чувствовала затылком взгляд солдата всю дорогу, пока шли от моста вниз, к реке, сначала по мощенке, потом по каменным ступеням. Отполированные булыжники скользили под подошвами кроссовок. Ивана спотыкалась на каблуках. Алиса не чувствовала ног. Она ставила одну вперед другой на автопилоте, и дважды нога чуть не поехала вперед. Прошли мимо заколоченного наспех досками входа в летний джаз-клуб, спустились по бесконечной каменной лестнице, на которой аромат лип смешивался с резким запахом мочи. Шли медленно. То и дело замирали и прислушивались. Но наступающая ночь не доносила из-за спины ни одного тревожного звука.

Чтобы перейти на набережную, нужно было пересечь улицу и две полосы трамвайных шин. Мертвый светофор смотрел в вечность черным глазом. Пустынную улицу без машин и трамваев можно было перейти где угодно, но четверо, не сговариваясь, пошли к белеющей в темноте дорожной разметке и прошли на ту сторону по «зебре».

Слева виднелись башни Белграда на воде: бетон и стекло, за которым сейчас почти везде было темно, разве что в паре окон горел свет. Кто жег электричество в элитном жилом комплексе, против строительства которого несколько лет велись массовые протесты с плакатами и желтыми утками? Докатилась ли война до аккуратной набережной с живописными детскими площадками и дорогими ресторанами с видом на речную панораму? Разглядеть саму набережную было невозможно, она была отгорожена забором со строительной сеткой, а по ту сторону забора привалены доски, листы железа и что-то еще тяжелое и массивное, что. Темноте было не опознать. Поверх тянулась колючая проволока. Импровизированная баррикада закрывала и вход, и обзор.

Вид направо был свободен. Дорчольская набережная, обычно оживленная даже по вечерам, сейчас была пустынна. Ни бегунов в нейлоновой форме, ни целующихся парочек, ни пожилых рыбаков, ни загулявших на сплавах туристов. Темные туши кораблей с летними ресторанами и клубами дисциплинированно спали у кромки воды. С того берега доносилась одиночная стрельба и по воздуху разносилось слабое эхо выкриков. Стреляли далеко.

– Здесь переждем.

Алиса первой пошла к шахте велосипедного лифта, пристроенного к мосту. Привалилась спиной. Колени дрогнули. Она сползла на землю. Мика передал госпожу Марию в руки Иване, и та без единого слова поддержала пожилую женщину под локоть. Сам Мика подошел к Алисе, нерешительно покачался на носках и опустился рядом так, что они оказались плечо в плечо. Потом Мика сделал что-то неслыханное: легко коснулся руки Алисы пальцами. Горло сжало. Алиса думала, что закашляется, но воздух стал в горле поперек. Она пискнула, а потом еще и еще, но кашель так и не шел. Вместо этого на очередной надрывной попытке вышел всхлип. В горле булькнуло.

– Ну ты что, – услышала она. Пальцы погладили рукав. – Ты что.

Она хотела ответить. Хотела выкашлять вопрос, который жег глотку: почему ты ничего не сказал? Но тело по-звериному напряглось. В воздухе что-то изменилось. Слух еще толком не различил звук, но сигнал тревоги уже бил набат. За ними кто-то шел. Алиса дернулась и сжала пальцы Мики.

– Ты…

– Кто-то идет. За лифт, быстро.

Глава 22

Они попробовали быстро, но дело оказалось не в скорости.

Шаги были все более различимы: быстрые, шумные для такой ночи. Так ходит человек, который знает, куда он идет, и не боится быть услышанным.

– Детишки? – раздался знакомый голос. – Лучше выходите сами. Я все видел.

Алиса быстро обвела глазами сомнительное убежище. Ничего, что могло бы их защитить. Налево баррикада, направо – простреливаемая набережная. Ни доски под рукой, ни кирпича, ни булыжника. Может, в воде какая-нибудь коряга прибилась к берегу, но проверять было некогда. Пробовать вплавь? Даже будь они четверо хорошими пловцами, наперегонки с автоматом не поплаваешь. Если только рвануть сейчас по набережной зигзагами, добежать туда, где можно скрыться внутри, и найти хоть что-то на замену оружию. К ресторанам!

Алиса высвободила плечи из лямок рюкзака. Бежать с консервами было невозможно. Достала блокнот, зажала под мышкой.

– Госпожу Марию возьми, – шепнула она Мике. – Ивана, разувайся. По моему сигналу ты – туда, ты – туда. Бежать зигзагом. До «Бетон халы», там попробуйте скрыться. Ивана, ты его отвлекаешь.

– Детишки-и!

– Бежим!

Алиса и Ивана отскочили друг от друга как резиновые мячики от стены. Рванули в разные стороны. Мика подсадил госпожу Марию к себе на спину. С грузом он бежал даже медленнее, чем Ивана на каблуках, и Алиса только уповала на то, что загонять женщин солдату будет интереснее. За спиной по тротуару жахали тяжелые сапоги.

– Стоять!

Из голоса солдата исчезла игривая сладость. Крик был страшным.

«Не стреляет. Далеко? Неудобно на ходу?»

Ответом раздалась трескучая очередь. За ней снова шаги. Судя по звукам, охотник останавливался, стрелял, а потом снова шел быстрым шагом, чтобы сократить дистанцию.

Колени заныли. Алиса давно не бегала, не тренировалась и уж тем более не гоняла зигзагом на выживание. Тело помнило, но тело же предательски подводило. Алиса хорошо знала, что будет дальше: тупая боль заострится, а потом прошьет сустав с внутренней стороны, снова и снова, пока очередной приступ не заставит ноги подкоситься.

Справа метнулась тень. Ивана. Мику не было видно. Еще очередь. Левое колено полыхнуло огнем. Алиса вскрикнула и на мгновение испугалась, что зацепило пулей. Нога подломилась, ушла вбок и вниз. Алиса взмахнула руками, но не удержала равновесия. Еле успела выставить руки вперед. Ладони больно впечатались в зернистый асфальт и заныли ссадинами.

Она попыталась подняться, но не смогла сделать шаг: предавшее колено снова отозвалось резкой болью. Ощупала наскоро: не пуля. Еще рывок. Упала на колени. Взвыла. Шаги приближались. Преследователь больше не останавливался, чтобы пальнуть.

«Заметил. Догнать хочет».

Теперь было слышно тяжелое рваное дыхание. На остатках воли Алиса рванула вперед на четвереньках и поползла по направлению к низенькому заборчику справа. Кажется, там была детская площадка. Спрятаться на ней было негде, и надеяться не на что, но ее гнал инстинкт. Двигаться, хоть ползком, через стиснутые от боли зубы, через раскаленные гвозди, которые кто-то забивал в колено каждый раз, когда она опиралась им об асфальт.

Первый удар пришелся выше колена, с обратной стороны бедра. От него Алиса по инерции пролетела вперед, обдирая ладони. Не удержалась, завалилась на бок. Второй удар прилетел в живот. Обожгло огнем. В голове взрывались белые вспышки. Алиса подтянула колени к животу, но нога в тяжелом форменном ботинке вклинилась, поддала и перевалила ее на спину точно котенка. Снизу Алиса увидела нависающую темную фигуру и дуло, наставленное пониже солнечного сплетения.

Солдат прижался подошвой к животу и надавил. Алиса застонала. Он поддал носком так, чтобы развернуть на другой бок. Наклонился. Схватил за шкирку. Алиса судорожно выбросила вперед руки скорее из инстинкта, чем из осознанной надежды зацепиться за что-то: за перекладину ограды, выбоину в плитке. Под пальцами был только шершавый асфальт. Затылок полыхнул болью, когда Алису рывком подняли на четвереньки и потянули за волосы сильнее, заставляя задрать голову.

– Дернешься – башку скручу.

Колено снова прострелило, ногу повело. Чтобы сохранить равновесие, Алиса судорожно переставила руку. Пальцы въехали во что-то жесткое, объемное. Она машинально сжала кулак и успела только ощутить тяжесть в руке, как ее снова потянули назад. В зверином рывке Алиса дернулась вбок, развернулась и выбросила вперед руку с зажатым осколком тротуарной плитки. Раздался мокрый хруст. Солдат заревел. Отпустил волосы и прижал обе руки к лицу. Запахло кровью.

Вторым рывком Алиса потянула на себя автомат. Дернула так, что удалось снять ремень с шеи с первого раза. Криво завалилась на бок, попыталась перехватить оружие, чтобы наставить на солдата. Тот отнял руки от окровавленного лица. Алиса выпустила очередь, не целясь. Раздался хриплый короткий вой. Как в замедленной съемке она видела, что тело падает прямо на нее. Откатиться Алиса не успела. Ее прижало всем весом. Она хрипела, задыхалась, извивалась, пытаясь выбраться. Тело дернулось, вжалось сильнее, на этот раз под сопровождение глухого звука, похожего на то, с каким ломаются виниловые пластинки. А потом как по волшебству поднялось. Воспарило.

Алиса смахивала слезы и сквозь соленую пелену видела, как тонкая изящная Ивана рывком подняла солдата одной рукой, а второй вмазала ему с размаха по лицу. Пластинка снова треснула. «Булыжник. Или такой же осколок», – как-то равнодушно подумала Алиса.

Хватка разжалась. Тело упало. А Ивана била снова и снова. Без слов, без крика, только напряженно выдувала воздух через сжатые зубы при каждом ударе.

Алиса не сказала: «Хватит». Алиса села, подтянула колени к груди и смотрела, как манерная девушка с насиликоненными губами нежным кулаком избивает в мясо мужчину в военной форме. Голова солдата уже безжизненно моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. Наконец, Ивана разжала руку. Камень упал на мостовую. Девушка повернулась и посмотрела на Алису. Та не узнала ее искаженного лица. Такое бывает в фильмах ужасов, когда человек подходит к зеркалу и оно щерится чужим страшным отражением.

Ивана медленно моргнула, уперла кулаки в бедра и наклонилась к Алисе. Страшное лицо оказалось так близко, что Алиса закрыла глаза. Сил, чтобы бежать, не осталось. Она почти ожидала, что эта Ивана из фильма ужасов сейчас ударит. Что маленький кулак, перепачканный чужой кровью, обрушиться прямо на щеку так, что зубы в десне пошатнутся. Но вместо этого к щеке прижалась горячая липкая ладонь.

– Ты жива, сестра?

У Алисы скрутило желудок. Вторая ладонь легла на другую щеку. Алиса заставила себя приоткрыть глаза. Казалось, что Ивана смотрит не на нее, а сквозь нее, в какую-то далекую точку. В ее взгляде промелькнуло что-то, похожее на удивление. Алиса видела такое в глазах людей, которых зацепило снарядом. Бывало, они не чувствовали физической боли от шока, но знали, что жизнь покидает их развороченное осколками тело. Тогда они смотрели на мир вокруг в последние минуты не со страхом и не с ненавистью, а с таким вот удивлением: надо же, оказывается, как оно бывает, как оно случилось со мной, ну кто бы мог подумать.

Алиса сидела, боясь вздохнуть ноющей диафрагмой. Боясь спугнуть это любопытство. Потом не выдержала. Неуверенно накрыла чужие ладони своими. Пальцы тряслись. От прикосновения Ивана вздрогнула. Взгляд вернулся в фокус.

– Жива? – повторила Ивана.

– Да. Болит только.

– Что болит?

– Живот. Нога. Все.

– Встать сможешь?

– Не знаю. Колено.

– Подожди-ка.

Ивана распрямилась и отошла куда-то. Алиса осторожно начала ощупывать живот, бока, грудную клетку. Ребра, кажется, целы. Живот при нажатии отозвался болью, от которой сразу замутило. Алиса провела языком по зубам и убедилась, что все на месте. Нашарила отлетевший блокнот и зажала под мышкой. Потом добралась до самого страшного: пальцами принялась ощупывать колено через джинсы. Ткань натянулась так, что сразу было понятно, что под ней – сильный отек. Алиса попробовала согнуть и разогнуть ногу с минимальной амплитудой. Колено предостерегающе заворчало.

– Вот, – Ивана вернулась и опустилась рядом на корточки. – Давай зафиксируем, и попробуешь встать.

В руках у нее была кривая толстая ветка. Наверное, подобрала под каким-то платаном.

– Повязать нечем.

– Вот, возьми.

Темнота за спиной заговорила голосом Мики. Алиса повернулась, насколько позволило ноющее тело. Мика снимал рубашку. Передал Иване. Спросил:

– Что с ногой?

– Сустав.

– Надо осмотреть, наверное? Только когда до безопасного места доберемся, хорошо?

Алиса хмыкнула.

– То есть не в ближайшие недели.

Мика не стал отвечать. Вместо этого предоставил Иване накладывать лангет, а сам подошел к телу солдата. Присел рядом. Алиса старалась не смотреть в его сторону. Сосредоточилась на том, как девушка на удивление споро обломала торчащие сучки, приладила ветку и теперь рвала рубашку на широкие полосы.

– Ловко.

– Научилась.

Ивана не стала уточнять, при каких обстоятельствах холеная выставочная женщина могла научиться перевязывать изломанное тело, чтобы облегчить страдание. Алиса осторожно попробовала:

– На уроках первой помощи?

Ивана помолчала. Закусила пухлую губу. Потуже затянула импровизированный бинт из рубашки.

– И на них тоже.

Она помогла Алисе подняться. Пришлось опереться на руку Иваны и отдать ей весь вес. Как в дурацком, одном из самых ненавистных движений в танго – как же его? Что-то хищное. А, да, волькада. Мика по кругу повторял на уроках, как именно партнерше надо отдать вес, а партнеру принять его на себя. Алиса всегда вставала как вкопанная, партнер тянул ее на себя со старанием египетского раба, который тащит каменный блок для пирамиды, и не мог сдвинуть с места. Мика едва заметно хмурил брови и терпеливо объяснял: «Это как в игре на доверие, знаешь такую? Когда нужно закрыть глаза и упасть назад, а тебя подхватят. Попробуй. Не бойся. Партнер никуда не денется, он тебя всегда поймает, все будет хорошо». Алиса отворачивалась и смотрела в потолок.

Сейчас вес приходилось отдавать на каждом втором шаге, который приходился на больную ногу. Жаль, что с рюкзаком пришлось попрощаться, в нем было обезболивающее.

– Где госпожа Мария? – хрипло спросила она у Мики.

– Я ее оставил на лавочке. Там никого.

– С этим что? Дышит?

– Вроде да. Но без сознания.

– Проверь карманы. Может, что-то полезное есть.

Мика кивнул. Вытянул руку да так и завис над телом. Даже после того, как этот человек ограбил его, ударил, угрожал, Мика все равно медлил, как будто снова стал чистеньким мальчиком из мира, в котором танец должен решать все проблемы. Хотя, может, он медлил от брезгливости и нежелания замараться в крови.

– Ой, дай я, – сказала Ивана. – Иди сюда, подержи ее.

Мика поднялся и подошел. Принял Алису. Она прильнула к его горячему боку и оперлась о плечо. Почувствовала, как напрягаются мышцы под одеждой. Хотелось спросить, как ему это – держать в руках беспомощное тело, за которое меньше, чем полчаса назад, ты отказался вступиться? «Отдай вес, партнер никуда не денется».

– Я в порядке, – процедила она, хотя Мика не спрашивал.

Ивана опустилась на колени перед телом солдата. Деловито расстегнула форменную куртку. Проверила сначала внутренние карманы, потом внешние. Нашла конфискованный пропуск и еще какие-то бумаги, почти полную пачку сигарет, зажигалку, ручку, непочатую упаковку жвачки.

– Таблеток никаких? – не выдержала Алиса.

– Нет. Но вы подождите, я за рюкзаком схожу.

– Не надо. Его могут искать. Слишком рисково. Нужно уходить, только сначала деть его куда-нибудь. Тело заметят, устроят погоню, а кровь по темноте могут и не увидеть. Пусть думают, что сбежал.

– А куда деть?

– Куда-нибудь. Мика? Помоги. Я не смогу.

Алиса снова опустилась на землю и смотрела, как сначала они попытались приподнять тело вдвоем: Ивана – голову, Мика – ноги. Не вышло. То ли от усталости, то ли потому, что тело и впрямь было слишком тяжелым для них двоих. Тогда Ивана присела, завозилась с пряжкой форменного ремня и в несколько рывков вытянула его из шлевок. Начала оборачивать вокруг ног, но Алиса перебила:

– Не так. Надо петлю.

По ее инструкциям Ивана, наконец, надежно затянула ремень вокруг ног. Взяла за один конец, Мика – за другой.

– Куда его? – спросила Ивана. – В реку?

– Зачем в реку. Дышит же. Вон туда, направо. Там строительный мусор от ремонта. Оставьте, накидайте сверху какой-нибудь хлам, лишь бы в темноте не разглядели. А утром нам будет все равно.

– В хорошем смысле?

– Увидим.

Ивана медленно кивнула. Они с Микой взялись за концы ремня и рывками, то и дело останавливаясь и отдуваясь, потащили тело к горе строительного хлама. Алиса смотрела, как их фигуры растворяются в темноте. Слышала шумное дыхание, резкие выдохи и «х-ха» на каждом рывке. Потом раздался звук переворачиваемых досок и разгребаемых кирпичей. Наконец, та же темнота, что поглотила троих, выплюнула обратно двоих. Ивана отряхивала руки, Мика отирал ладони о брюки. Когда подошли поближе, спросил:

– Как твоя нога? Идти сможешь?

– Неправильный вопрос.

Ей показалось, что Мика вздохнул, но, возможно, он просто все еще пытался восстановить дыхание.

– А какой правильный?

– Куда идти.

Она ожидала, что сейчас у них снова случится мелкая стычка, будь то со словами или без слов. Мика будет ершиться и давать ей понять, насколько нет над ним никакой власти: ни войны, ни Алисы, никого, кроме его собственных принципов. Она была готова вгрызаться в него, как бешеный пес в мягкое местечко под челюстью загнанной жертвы, и доказывать, как он неправ, напоминать, насколько он хрупок. Но Мика сказал:

– Можно вдоль реки, до «Бетон халы». Патрулей тут вроде нет, иначе на выстрелы бы прибежали. Фонари не горят. Дойдем до ресторанов, посмотрим, не осталось ли на кухне еды. Передохнем и решим, что дальше. Туда дойти сможешь?

– Попробую.

Он помялся, а потом добавил:

– Тут рядом велопрокат. Можно взять велосипед. Мы с Иваной повезем, а вы с госпожой Марией на багажниках. Или на рамах.

– Бери уж сразу велоколяску, – хмуро ответила Алиса. – Знаешь, такие, на двоих, для романтичных прогулок по набережной.

– Ой, да завали!

Алиса вздрогнула. Это была первая в жизни грубость, которую она слышала от Мики. Остальные инструкторы, как и все балканцы, не стеснялись иногда ругнуться: сербские «псовки» были хоть и цветастее, но совсем не такими запретными, как русский мат, и даже в устах нежных двадцатилетних девочек звучали на удивление гармонично. Мика ни разу не позволил себе ни одного «jеботе» – емкого сербского ругательства, которым даже дети иногда грешили при родителях, что уж говорить о родителях при детях. Резкое «завали» сорвалось с его языка и осыпалось под ноги позолотой джентльменства. Алиса почувствовала, как сначала сердце, потом колено. «Вот так, – подумала она. – Вот так. Какой ты будешь под своей вежливостью, под своим рыцарством, под своими цитатами из Экхарта Толле и верой, что танец – это ответ на все, если надломить тебя и взломать на две половинки, добраться до сердцевины?»

– Дверь в прокат придется вскрыть, – поддела она. – И чужой велосипед взять.

– Справлюсь.

Она всмотрелась в лицо. Белое. Скучное. Ничего не выражающее. Только глаза да губы темнели.

– Справляйся.

Ивану он забрал с собой. Они и правда вернулись на двух колясках. Мика усадил к себе госпожу Марию. Алиса села с Иваной, которая крутила педали босыми ступнями и тихо ругалась теми самыми «псовками».

– Да твое ж солнце… Нога скользит. С шестнадцати не каталась.

Алиса откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Вспомнила, как в этих колясках разъезжали по набережной парочки туристов и семьи с маленькими детьми. Они весело крутили педали, глазели по сторонам и щелкали камерами на смартфонах. Алиса за несколько лет даже обычный велосипед в прокат не взяла. Не сходила ни в один музей. Не купила кружку с панорамой Белграда в сувенирном ларьке. Она тихонько засмеялась, и Ивана спросила:

– Ты чего это, сестра?

– Нет, ничего.

Ничего Алиса в этом городе ни разу не делала из того, что делают туристы и новоприезжие, пока у них еще идет медовый месяц с новым местом. А теперь впервые ехала в прогулочной велоколяске по центральной набережной в сторону дорогих ресторанов по разоренному гражданской войной городу рядом с перепачканной в мужской крови женщиной и прижимая к груди автомат, который еще недавно принадлежал тому, чья была кровь. «Если есть бог, – подумала Алиса, – у него отличное чувство юмора».

На рваном клочке неба между полотнищами облаков моргнула звезда.

Глава 23

Четверо сидели на кухне мексиканского ресторана, прямо на полу за хромированными разделочными столами, которые укрывали их от взгляда снаружи. Сначала они наскоро обыскали кухню в темноте, не решаясь включать фонарик. Все, что нашли съедобного, сгрузили вместе. Кукурузные тортильи пустили в дело сразу и теперь жадно наедались, обмакивая кусочки лепешек в лужицы соуса, разлитые по красивым керамическим тарелкам с глазурью. Мясо нашлось морозилке и годилось только для того, чтобы приложить его к ушибам и ссадинам. Овощи подвяли, а кое-где и подгнили. Алиса запретила к ним прикасаться:

– Уже есть один балласт. Второй, с отравлением, не нужен.

Никто не спешил ни уверить ее, что она не балласт, ни возмущаться предположением, что кто-то из них может бросить другого в случае отравления или другого несчастья. Неудобные вопросы и еще более неудобные ответы заедались лепешками и торопливо проглатывались. За едой говорили о другом, таком же неприятном, но, по крайней мере, менее взрывоопасном.

– До мостов не доберемся, – рассуждала Алиса. – И так слишком много времени потеряли.

Мика отломил кусочек лепешки, обмакнул в соус и поднес ко рту госпожи Марии. Спросил:

– И что?

– Придется по-другому.

– Может, лодкой? – спросила Ивана.

– Ты хоть одну заметила рядом?

– Нет, но мы же можем вниз по набережной спуститься, проверить.

– Рисково. Может быть застава.

– А что сейчас не рисково? – возразил Мика.

– Можем рискнуть своими силами. Сделать плот.

– Что?

– Плот. Стройка совсем рядом, в соседнем ресторане. Там наверняка есть паллеты, они деревянные. Может, найдем какие-нибудь пластмассовые бутылки или бидоны. Главное, понять, как связать их вместе.

Мика повернулся к ней и замер над тарелкой с соусом, так и не обмакнув следующий кусочек.

– Серьезно?

Алиса мазнула по нему взглядом. Мика стал говорить по-другому. Его голос звучал с чужими, странными для него интонациями, и от этого выглядел по-чужому и странно, как будто одолжил чей-то свитер не по размеру и неподходящей расцветки. Слова, которые Мика обращал к Алисе, стали еще более сжатыми. Сейчас он бросался огрызками фраз, которых впритык хватало, чтобы понять, что Мика хотел сказать. Как будто запас слов, которые у него и так всегда были в дефиците для Алисы, истощился так, что можно было только немного сцеживать, если не получалось отмолчаться.

– Что «серьезно»? – переспросила Алиса.

– Серьезно думаешь, что плот из паллет менее рисково, чем лодка? Ты?

– Что «я»?

Он покачал головой: ничего. Обмакнул тортилью в соус и снова предложил госпоже Марии. Она снимала лепешку с его пальцев губами, как осмелевшая птица, которая клюет хлебные крошки прямо с ладони у прохожего в парке. Алиса видела такое один ранним воскресным утром у собора святого Марка, совсем рядом с местом, где прятались под землей Эсма и ее дочери. На ступеньках, ведущих ко входу в храм, сидел дежурный попрошайка: дурнопахнущий, с распухшей оголенной ногой. Запах давно немытого тела смешивался с резким запахом спирта. Рядом на ступеньках лежал развороченный полиэтиленовый пакет с недоеденной выпечкой. Наверное, купил в пекарне за углом, которая открылась пятнадцать минут назад. На раскрытой грязной ладони лежал кусочек слоеного теста. Упитанный городской голубь старательно его обклевывал. Попрошайка жмурился и кончиком указательного пальца поглаживал голубя по гладкой голове. С колокольни раздался первый удар. Звон покатился по Ташмайданскому парку, еще сонному, но готовому проснуться под ногами туристов, молодых мамочек и отцов с колясками и студентов ближайшего юридического факультета, которые забежали выпить кофе перед парами в кафане с символическим названием «Последний шанс».

– Паром, – сказала Алиса.

– Какой паром?

– Эсма говорила, есть не то паром, не то корабль, который ходит по ночам. Говорят, он забирает людей с обоих берегов и увозит на остров. Можно попробовать. Поедем вниз по набережной в колясках, это как раз в сторону острова. Если кого-то увидим, попробуем привлечь внимание. Если нет… будем надеяться, что найдем лодку.

– А Эсма наверняка знает, что он есть?

Алиса пожала плечами. Ответила теми же словами, как отвечала ей сама Эсма:

– Нужно же человеку во что-то верить. Марко верил в бога. Похоже, что его бог неплохо работал. Теперь Марко с нами нет. Если у вас есть предложения получше, кому сейчас молиться, я слушаю. Если нет, то почему бы не верить в паром, который увозит людей в безопасное место? Не хуже и не лучше любого другого божества.

Других божеств не вспомнили.

Следующие полчаса ушли на сборы. Ничего, что бы могло заменить рюкзак, так и не нашли, но обнаружили несколько пакетов, которые загрузили провизией и сложили в коляски. Если и правда есть корабль, их можно взять с собой на борт. Что могли, рассовали по карманам. На выходе Алиса взяла с барной стойки визитку ресторана. Достала блокнот, вложила между страницами и убрала его обратно.

Коляски тихонько поскрипывали в ночи. Шины шуршали по асфальту. Тихонько плескалась вода. Пахло речной тиной. Алиса сжимала автомат, который они забрали у солдата, и всматривалась в линию, где черное небо сливалось с черной рекой. Глаза слипались и саднили, требовали прикрыть их хоть на минутку. Не сейчас, говорила она себе. Но ресницы стали точно из свинца. «На минутку», – подумала она и позволила дурной дремоте взять свое.

– Йоца, – послышалось сквозь зыбкий сон. – Йоца, Йоца едет!

Алиса почувствовала тычок в плечо. Оказалось, это Ивана пыталась ее разбудить. Госпожа Мария бормотала и тыкала пальцем в сторону реки. На воде покачивался огонь фонаря. Можно было разглядеть контуры судна. Уже отсюда было видно, что это небольшая лодчонка вроде тех, что десятками швартуются по ту сторону реки, в Земуне. На таких лодчонках летом катались по Дунаю или на Большой военный остров, чтобы отдохнуть на пляже с непременным роштилем и купанием в мутной илистой воде. Фонарь светил ровно, а потом замигал. Похоже на сигнал.

Обе коляски остановились. Алиса поудобнее перехватила автомат.

– Пригнитесь и не высовывайтесь. Я с ними поговорю.

– А что, если у них оружие? – тихо спросила Ивана.

– У меня тоже. А у вас нет. Пригнись.

Наверное, не стоило геройствовать. Можно было отдать автомат и пустить кого-то другого. Колено нещадно ныло, а на особо неудачных шагах обжигало болью. Алиса упрямо хромала к реке. Устроилась рядом с деревом, об которое можно было облокотиться или спрятаться за ним, если будут стрелять. Но с лодки не стреляли. Сначала гул мотора стал громче, потом добавился звук разрезаемой надвое носом воды. Потом все стихло. Фонарь перестал мигать и снова засветил ровно. На носу поднялась во весь рост человеческая фигура.

– Мы свои, – сказал дребезжащий мужской голос.

Очень расплывчатое по нынешним временам заявление, подумала Алиса.

– Свои – это кто?

– Вы ведь прячетесь? Наверное, лишились дома? Или сами ушли, пока за вами не пришли? Мы такие свои, которые за вас. Давайте поговорим!

Разговор получился не очень долгий, но заряженный как автоматные гильзы. На лодке было двое, и они оказались пожилой парой. Вместе с именами они зачем-то назвали и возраст. Драгану было восемьдесят три, а Драгане – на два года меньше. Он был высоким и статным, как будто свои годы носил корсет, а она кривой и перевитой как дерево бонсай, насколько Алиса могла видеть – Драгана не поднялась навстречу и осталась сидеть на лодочной скамье. Драган объяснил, что у супруги проблемы со здоровьем.

– Ходить может только с ходунками, а отпускать меня одного – ни в какую. Так и ездим вместе. Она мне фонарь держит.

Драган и Драгана держали дачу-викендицу на Большом военном острове. Зимой они жили в земунской девятиэтажке, в квартире, которая досталась им еще от щедрот социалистической Югославии. В теплое время уезжали на остров. Рукастый Драган утеплил, укрепил и превратил легкомысленный летний домик в полноценный дом.

– Хоть зимой живи, только на острове ни магазинов, ни аптеки. Неудобно. А летом да по осени красота. Мы ведь свадьбу когда-то в сентябре сыграли, так шестидесятую годовщину на острове праздновали. Душевно было. Зелень, Дунай рядом.

Пока Драган рассказывал, он то и дело тянулся к жене, чтобы поправить плед. Иногда она перехватывала его руку и едва заметно поглаживала запястье кончиками пальцев перед тем, как отпустить. Казалось, что если они хоть десяток минут не будут касаться друг друга, то просто не смогут жить. Как будто не натрогались за шестьдесят лет.

Драган продолжил рассказ после того, как Алиса помахала остальным рукой и они вышли из колясок с пакетами и подошли поближе.

О войне, продолжал Драган, они узнали тоже на острове. Увидели дым над Новым Белградом. Слышали, как жахают снаряды. Первые два дня по реке ходили и частные лодки, и военные суда. Непонятно было, куда и зачем: кто на задание, а кто подальше от происходящего. Они думали, что кто-то из соседей приплывет, чтобы переждать подальше от большой земли. Никто из соседей так и не приплыл. Зато когда ход судов почти прекратился, на остров стали приплывать незнакомые люди. Армейские дезертиры: кто смачно ругающийся, кто перепуганно моргающий дергающимся глазом. Владелец одного из земунских сплавов. Несколько человек из ближайших к реке домов. Кое-кто чудом добрался аж от торгового центра «Ушче» у Бранкова моста. Сначала Драган с Драганой размещали людей у себя. Потом, мысленно извинившись перед соседями, предложили взломать замки на соседние викендицы с условием, что кроме замков никто ничего ломать не будет и пришлые люди будут уважать чужие дома, как свои.

Потом Драган решил: хватит сидеть.

– Сын повоевал и в Словении, и в Косово, и в Боснии. В Косово один остался из всего подразделения. Спасло, что под телами товарищей сознание потерял. Ночью его местные откопали, которые в разрушенном доме прятались. Укрыли. Выходили. Так мы нашего Жарко и дождались. Долги надо отдавать. Ну а что? Лодка есть, место есть. Ходим потихоньку ночами, когда тихо, чередуем тот и этот берег. Если кого встретим, предлагаем укрыться. Да вы садитесь поудобнее, отплывем сейчас.

– Всем предлагаете? – спросил Мика. – Или только некоторым?

Драган посмотрел на него долгим взглядом. Снова поправил плед, который сполз с плеча Драганы.

– Я тебе так скажу, малой. Когда помрем, пусть уж там ангелы небесные разбирают, кто был кем. Кто я, чтоб за них работу делать и людей на тех да этих делить? Эти вон, в городе, попробовали, да, похоже, все не так пошло. Вы же сами видели, ребятушки? Что, разве так?

– Нет. Не так.

– Ну вот я и говорю. Ну-ка, малой, помоги оттолкнуться от бережка.

У Драгана был план проехать немного ниже по реке в сторону Бранкова моста так, чтобы не попасть в зону видимости застав по обе стороны. Рассказ о том, что на набережной ни души и подбирать там сейчас некого, Драган выслушал, но махнул рукой.

– Пока вы там шли, может, и ни души не было, а теперь кто-то мог появиться. Да вы не суетитесь, ребятушки. Мы недолго. И аккуратненько.

Под мерный гул мотора Драган рассказывал новости, которые удалось разузнать от спасенных. Драгана, узнав про колено Алисы, поцокала языком, поохала и наклонилась под сиденье. Достала пластмассовый ящик вроде тех, что продавались в магазинах с дешевыми китайскими товарами. Внутри оказалась еда на перекус и таблетки. Алиса приняла в сложенные лодочкой ладони две пилюли ибупрофена как облатку для причастия. Даже воды не попросила. Погоняла во рту слюну и проглотила насухую, поморщившись. Горло царапнуло. Оставалось подождать двадцать минут, чтобы боль начала отступать.

Никто не знал, что двадцати минут у них не было.

Алиса в ожидании, когда подействует лекарство, прикрыла глаза под плеск воды. Кажется, она начала проваливаться в дремоту, когда услышала голос Мики. Слова разобрала не сразу. Интонация была сначала обескураженная, а потом, после уверенного ответа Драгана, и вовсе обеспокоенная.

Потом колено взорвалось болью от удара. Одновременно Алиса почувствовала, как кто-то с силой дернул автомат на себя. Со сна не удержала. Распахнула глаза, но мир был в расфокусе. Когда получилось сфокусироваться, Алиса застонала.

В руках у Драгана был пистолет. Его жена сжимала отобранный автомат. Два дула смотрели на Мику и Ивану.

– Вы хорошие, ребятушки, – сказал Драган, и в его голосе звучало искреннее сожаление. – Только если кто-то из вас пошевелится, я выстрелю. И Драгана тоже выстрелит. Она умеет. Пришлось научиться.

Алиса открыла было рот, но ствол в руке мужчины дрогнул. Он не дал ей заговорить.

– Вы, конечно, хотите спросить, что происходит? Все спрашивают. Я вам честно скажу. Сейчас мы вам свяжем руки-ноги. Вы потерпите и дадите это сделать. Если не дадите, стреляем. Но я по вам вижу, ребятушки, что вы хорошие. Что никто из вас не будет рисковать товарищем. Я других и не беру на борт, только хороших. А потом мы немного прокатимся вниз по реке. Там вас примут.

– Кто примет? – спросила Ивана. Голос у нее дрожал.

– Как кто? Власть. Если не сменилась за ночь, конечно. Если сменилась, может, и никто. Тогда идите себе, куда хотите, я мешать не буду.

Самое страшное в происходящем было то, как нормально звучал голос Драгана. Такой голос с дребезжащими нотками старости в другие дни можно было бы услышать в пекарне с вопросом, какие сегодня ленивые пироги, с яблоком или с вишней, или за одним из шахматных столиков в парке, обсуждающим с такими же голосами преимущества сицилийской защиты.

– Вы не думайте, что я какой-то злодей киношный, – Драган как будто услышал мысли Алисы. – Мне это не надо. Мне вас всех очень жаль, ребятушки, каждый раз жаль. Но я не могу по-другому.

– Киношные злодеи именно так и говорят, – сказал Мика.

Драган помотал головой, словно стряхивая услышанное.

– Почему жаль? – спросила Алиса. Приходилось хрипеть сквозь боль. – Почему вам нас жаль?

– Потому что вы хорошие.

– Потому что нас убьют.

– Ну, это уж я не знаю. Мне сказано, привозить перебежчиков. Я и делаю. Да зачем вас убивать, ребятушки? Вы же хорошие. Вроде не военные. Пожурят да и отпустят по домам, чтобы не искали приключений.

– Вы врете.

Драган снова помотал. Непонятно было, правда ли врал или искренне верил в то, что сдает перебежчиков только для того, чтобы новая власть пожурила их и проводила до дома, из которого люди и вынуждены были бежать. Вместо того, чтобы ответить, он повторил:

– Не могу по-другому.

– Всегда можно по-другому.

Голос был не Мики и не Иваны. Алиса перевела взгляд. Госпожа Мария сидела, скрестив руки на груди и выпрямив спину. Сейчас она напоминала бронзовый бюст какому-нибудь высокопоставленному партийному деятелю: это у них бывает такой гордый подбородок и прямой взгляд. Если бы эти бюсты умели говорить, их голоса так же отливали бы металлом. Возможно, с таким лицом она когда-то приняла решение остаться со своим Йоцей. Возможно, с таким лицом она встретила новости о смерти своего Йоцы.

– Нельзя, – сказал Драган. – Понимаете, нельзя. Мне очень жаль.

– Поч…

– Из-за меня.

Драгана смотрела поверх автомата и, в отличие от супруга, ее голос сейчас звучал как у школьника, за которого старший брат вступился перед дворовыми хулиганами и вышел со сломанным носом и ссадинами на кулаках.

– Четвертая степень. Болит. Ампулы кончились. Попробовали разок в аптеку. Никак. Все, что рядом, разорили, а куда подальше уже не пройти. Драго попробовал на другой берег. Тоже не смог. Но он договорился. Он привозит людей. Они приносят ампулы.

– Мне жаль, – повторил Драган.

Алиса хотела ответить, но волосками на коже уловила, как рядом заколебался воздух. Еще до того, как что-то случилось, она уже поняла, что близко непоправимое.

– Ах ты тварь!

Ивана вскочила с места. Рванула вперед, но Алиса схватила ее за руку, дернула и повалила к себе на колени. Раздался хлопок выстрела. Ивана взвизгнула. У Алисы зашумело в ушах. Шум был знакомый. Вслед на ним должен прийти запах гари и языки пламени. Шум нарастал, манил и предлагал простой выход: просто нырни в другой ад. Привычный. В котором была сотню раз. В этом его преимущество. Просто отключись от того, что происходит.

«Не сейчас, – сказала Алиса. – Пожалуйста, не сейчас».

– Сейчас и не будем, если такого не повторится, – донесся голос Драгана, потерявший свое спокойствие.

Оказывается, она сказала это вслух.

Как в вязком сне, Алиса встряхнула Ивану за плечи. Попыталась ощупать, называя про себя части тела, которых касалась: шея, плечи, лопатки.

– Тварь! Тварь! Да пусти, дура, не ранена я! Пусти! Дай добраться!

– Тише, – Алиса держалась за крик, как за ниточку, которая еще связывала ее с реальностью и не давала провалиться в огонь и дым, – тише. Он опять выстрелит. Он попадет. В тебя. В Мику. В кого-нибудь. Пожалуйста.

– Попаду, – подтвердил Драган. – Сидите спокойно, ребятушки. Мне вас очень жаль. Но с женой я прожил шестьдесят лет. А вас впервые вижу.

– Она все равно сдохнет, слышишь, ты? Сдохнет! Скоро! Никакие ампулы не спасут! А нам еще жить, слышишь, ты? Нам еще жить! Нам еще жи-ить…

Крик перешел во всхлип. Алиса прижала Ивану за трясущиеся плечи и гладила по голове, пока Драган взмахом пистолета отгонял Мику поближе к ним и заставил пересесть госпожу Марию. Драгана достала из другого пластмассового контейнера строительный скотч. Когда первая широкая полоска с противным звуком оторвалась, Ивана вздрогнула. Но когда липкая лента коснулась ее лодыжек, она только тряслась и подвывала.

Глава 24

Последнее, что Алиса видела перед смертью, было глубокое бархатное балканское небо.

Господи, подумала она, до чего ж пошло.

До пристани неспешным ходом лодки было минут пятнадцать. Алиса сидела, запрокинув голову, и пыталась глубоко дышать через нос. Ибупрофен подействовал, но остаточную боль в колене нужно было продышать, а рот был заклеен тем же скотчем, которым Драган связал всем руки и ноги. Алиса гнала от себя невеселую шутку про «перед смертью не надышишься» и вместо этого возвращалась к привычке мыслить исписанными страницами журналистского блокнота. Получался некролог. Хуже всего было то, что он выходил каким-то сиропным и выбивающим слезу. Прессовать аудиторию на эмоции – первое правило плохого журналиста. Алиса не хотела умирать плохим журналистом.

В том, что перед смертью вспоминаешь всю свою жизнь, есть одна проблема: трудно выбрать, чему щедро отдать последние минуты этой самой жизни.

Алиса повернулась к Мике. Он сидел рядом, отвернувшись. Наверное, смотрел на темную воду и город, который проплывал мимо: парк на одном берегу и элитные высотки на другом. На горизонте мигала одиноким огоньком башня Београджанка. От нее до школы танго пешком три минуты. Думает ли он сейчас об этом?

О чем вообще думают хорошие чистенькие улыбчивые мальчики перед смертью? О потерянном раю с плюшевым диваном и балетными станками вдоль зеркальных стен? Об отце, которого так и не нашел?

«Ави думал про щенков».

В гостиницу для журналистов посторонним вход был воспрещен. Ави и Сендер забирались к Алисе через окно третьего этажа. Она шутила: «Вот что значит военная подготовка!». Откупоривала бутылку вина и разливала по кружкам. Салютовала за самую подготовленную в мире израильскую армию. Пили, сидя на полу по-турецки. Курили до последней сигареты, которую пускали по кругу, как подростки на тайной домашней вечеринке, когда родители, наконец-то, уехали за город. Ави с Сендером и были вчерашними подростками. А Алиса так, заодно. С ними было легко чувствовать себя на пять лет младше. Они слишком задорно блистали белозубыми улыбками. Слишком неуклюже шутили шуточки, такие же нескладные, как угловатые мальчишеские фигуры, так и не отполированные до полной мужественности военной подготовкой. Вместе с ними она сама вспоминала байки студенческих времен, хотя казалось, что с брошенного на четвертом курсе института прошло лет восемь: как в горячей точке, год за два – впрочем, Алиса и провела эти годы в горячих точках.

А с мальчишками она как будто возвращалась в то, еще мирное, время. Под конец второй бутылки, распитой на троих, она начинала разбрасываться громкими фразами и радикальными мнениями, как в начале учебы. С мальчишками было можно.

Им тоже было можно. Можно было касаться друг друга, трогать за плечи и колени, ерошить волосы, сталкиваться пальцами, когда передавали друг другу бутылку или пачку сигарет. Можно было всякое, что напоминало о том, что когда-нибудь небо снова станет мирным. Вряд ли надолго: когда оно бывало мирным надолго в этой стране за последние сто лет? Но когда станет хоть на коротко, у них будет море, будет пятничный рынок, на котором можно купить цветы к Шаббату, будут бейглы с кофе в закусочной с видом на Старый город Иерусалима. А еще у Ави будут щенки. Он с детства хотел собаку, но родители отвечали непоколебимым: «Когда сможешь сам о ней заботиться, тогда заведешь».

В ту ночь они засиделись до утра, смотрели с телефона фотографии маленьких мопсов и корги, спорили о преимуществах беспородных лохматышей и породистых щенков. Крутили забавные видео на ютюбе: вот очень радующийся жизни ретривер провалил конкурс на аджилити, а вот очень виноватая собака делает вид, что не съела кошачий корм. Смеялись. Сендер трепал Ави по затылку и говорил: «Тебе понравится. Посмотри на меня. Всему, что я знаю о любви, меня научили собаки». Ави хмельно тыкался носом ему в плечо. Алиса завидовала бы тому, что у них есть, но разве можно по-настоящему завидовать, когда кого-то очень сильно любишь?

Может, если бы они не засиделись, тогда ничего бы не случилось. Может, если бы не распили вторую бутылку, а разошлись спать – она в постель, а они в казарму, – все было бы по-другому.

– Просыпайся, куколка. Приехали.

Алиса помотала головой, стряхивая воспоминания. Приехали, значит. Во всех смыслах. Посмотрела на Мику, но тот так и сидел, отвернувшись.

– Что-то тихо, – сказал Драган, не обращаясь ни к кому конкретно, и повел носом в воздухе. – Посидите, ребятушки. Я проверю.

Как будто они могли куда-то уйти со связанными руками и ногами.

Лодку качнуло, когда Драган спрыгнул на берег. Послышались удаляющиеся шаги, сначала по твердой плитке, потом по мягкой земле. Потом не было ничего, кроме плеска воды. А потом раздался глухой удар.

Драгана вскинулась. Неуклюже вскочила на ноги. Плед упал на дно лодки. А потом упал автомат, а Драгана скривилась и тоненько взвизгнула. Острый высокий каблук, облупившийся и перепачканный землей, попал прямо по подъему ступни. Потом по лодыжке. Потом под коленом. Ивана извивалась, пытаясь лягнуть побольнее, и глухо хэкала из-под скотча. Алиса попробовала соскользнуть с сиденья и дотянуться ногой до оружия. Хоть как-нибудь поддеть за ремень, хоть за борт его выкинуть, лишь бы оставить противника безоружным. Мика тоже рванул вперед с ней. Они столкнулись ногами, когда одновременно потянулись к автомату. Пересеклись взглядом. Мика дернул головой в сторону борта. Алиса кивнула. Пинком удалось загнать автомат под лавку.

Драгана осела на дно лодки и выла. Ей явно было не до оружия. Она согнулась пополам и одной рукой закрывала ноги, а другой отбивалась от яростных пинков. Алиса толкнула Ивану ступней в лодыжку. Она резко обернулась, и глаза у нее были темные, дикие. Алиса кивнула на каблук, потом на свои руки. Ничего острого под рукой больше не было.

Расчет на то, что каблуком можно пробить несколько слоев прочной клейкой ленты, был, похоже, слишком оптимистичным. Сделать это так, чтобы не покалечить руку в процессе, оказалось и того сложнее. Алиса прижала руки ко дну лодки, чтобы Ивана могла крепко наступить на край ленты каблуком и попробовать хотя бы надорвать край, чтобы потом можно было руками. Мика пробовал справиться сам: наклонялся и теребил ногтями ленту на ногах.

Краем глаза Алиса увидела, как Драгана оперлась рукой за скамью и попыталась подняться. Ивана поняла без слов. Обернулась. Драгане снова прилетело каблуком.

«Скорее, да скорее же», – билось в голове у Алисы. Времени в обрез. Никто не знал, что за удар донесся с берега и кто его нанес. Был ли это сам Драган, или припозднившиеся часовые, или кто-нибудь еще, Алиса была уверена, что никто из них сейчас не хотел бы встретиться с этим лицом к лицу. А неведомое оно оказалось близко. Снова раздались шаги. На этот раз они приближались. Шаги были явно чужие, не Драгана. Тяжелые, увесистые. Шел кто-то большой. Торопился. От напряжения Алиса замычала. Ивана услышала ее и снова чиркнула каблуком по скотчу. Край липкой ленты размахрился, и Алиса принялась рвать его пальцами.

Ивана приглушенно вскрикнула.

Алиса не успела поднять голову и увидеть, что стряслось.

Раздался звук передернутого затвора.

Всё. Кажется, всё.

– Русская, бре, ты жива? Морды не видать.

Пальцы отчаянно дернули край скотча так, что Алиса чуть не сбила ноготь на указательном. Было больно. От этой боли Алисе вернулось ощущение тела. Она вдруг почувствовала, что все мышцы сведены в камень. Алиса крепко зажмурилась и одними губами беззвучно сказала: «Маки».

– Русская, слышь?

– Маки! Господи, Маки!

– Ща, ща, тихо.

Лодку качнуло раз, качнуло второй, когда Марко шагнул в нее с берега. Первым делом он наклонился к Драгане, которая все еще пыталась подняться по бортику, и коротким сочным ударом кулака, в котором сжимал пистолет, приложил по затылку. Женщина тихо охнула и осела. Никто ничего не сказал. Только когда Марко сгреб ее за воротник и потянул вверх, Алиса сказала:

– Просто высади ее на берег.

Марко поцокал языком. Алиса повторила:

– Высади. Ее муж был уверен, что местная власть нас пожурит и отпустит. Пусть на себе проверят.

Марко покачал головой. Повернулся через плечо, всмотрелся в Алису. Она выдержала долгий пристальный взгляд.

– Маки, просто сделай.

Он харкнул, собирая слюну в глотке, и сплюнул по длинной дуге за борт.

– Хрен с тобой.

Марко вынес Драгану на плече из лодки. Понес женщину куда-то влево, к кустарнику, и растворился в темноте. Вернулся через несколько минут, отдуваясь. Обвел взглядом всех четверых по очереди. Осторожно присел рядом с госпожой Марией, которая на удивление тихо сидела все это время и даже не бубнила ничего сквозь скотч, и сначала как мог аккуратно отлепил его со рта, а потом завозился с путами на руках. Рвал прямо ногтями, не поискав даже, найдется ли в лодке что-то острое. Когда распутал руки, а потом ноги, госпожа Мария подалась к нему, обняла и прижала его голову к своей груди. Марко замер на корточках, а потом медленно, несмело вытянул руки и обхватил госпожу Марию в ответ. Она покачивала его и гладила по обросшему затылку.

– Сале, – бормотала она. – Сале. Сале.

– Ну все, – тихо бормотал Марко. – Все, все, ну все уже.

Потом он аккуратно отлепился и обыскал лодку. Нашел еще один пластмассовый контейнер, от которого слабо пахло чем-то жареным, а в нем – металлические вилки с застывшим тонким слоем жира. Отер одну о рукав и по очереди подошел к остальным. Каждому сначала отлепил полосу липкой ленты со рта, а потом поддел полоски на ногах и руках. Ни одного слова не было сказано, только то и дело раздавалось тихое оханье и сдавленный стон, когда вместе со скотчем выдирались тонкие волоски вокруг рта.

Как только Алиса освободилась, она потянулась к Марко, чтобы обнять, но тот весь подобрался, набычился и повернулся к ней боком, выставив локоть.

– Куда дальше-то? – спросил он, не глядя на Алису.

Она обвела взглядом остальных, но они по-прежнему молчали. Тогда Алиса наклонилась, чтобы размять затекшие икры, и снизу вверх ответила:

– Все туда же. Сможем по реке поближе к аэропорту добраться?

– До Батайницы вверх, по идее, можем. Если к Новом Саду плыть. Лодка моторная? За час должны добраться, а там пешком. Я только не знаю, где причаливать точно.

– Да, и по навигатору не сверишься.

– Ничего. Проплывем сколько-то, высадимся – и помогай, Господь.

Алиса вспомнила, как совсем недавно на кухне покинутого ресторана говорила, что нужно во что-то верить и поминала всуе того самого Господа, который покинул их, когда не стало Марко. Теперь понятно, почему покинул. Наверное, бог был занят тем, что творил чудо для одного упрямого парня, которого оставили люди, и явно был нужнее там, в военном лагере, разбитом посреди самого мирного места в Белграде. Может быть, если бог не слишком устал, если он вернулся вместе с Марко, то сможет сотворить для них еще чудо-другое.

– Маки? Хорошо, что ты с нами.

Марко молча кивнул и завозился с мотором. Лодка заурчала. В последний момент Алиса позвала:

– Подожди секунду.

Добралась до скамейки и достала ящичек, в который Драгана убрала таблетки. Внутри лежало четыре блистера ибупрофена. Если и было что-то посильнее, с собой это явно не возили. Алиса убрала две серебристые пластины в карман джинсов, а еще две, помедлив и несколько раз переведя взгляд с Марко на Мику, протянула Мике.

– Оставь на берегу? Тебе быстрее выбраться.

Мика покачал головой. Алиса наклонилась к нему поближе и почти всунула таблетки в ладонь. Мика скрестил руки.

– Тебе они нужнее, – сказал он.

– Русская, бре, некогда в передачки играться. Харэ. Рванули.

Алиса, может, и сама бы выскочила по-быстрому на пристань, но Маки уже крутанул рычаг управления и лодка начала удаляться от набережной. Алиса помедлила. Посмотрела еще раз на Мику. Убрала таблетки в карман.

Поначалу плыли почти молча. Марко рулил, остальные четверо растирали затекшие запястья и лодыжки. Ивана достала из пакетов воду и нехитрую снедь, которую удалось захватить с собой из ресторана. Хотя ели недавно, а припасов было мало, никто не отказался. Хотелось хоть чем-то заняться, лишь бы потянуть время и еще немного игнорировать очевидное: Марко выжил после того, как они ничего не сделали, чтобы попытаться его спасти. Тогда, в парке, все казалось тяжелым, но очевидным: ничего не поделать, остается уходить. Сейчас – уже не таким очевидным. Раз Марко здесь, с ними, значит, была возможность? Значит, можно было что-то сделать?

Марко сам коротко, сухо и без деталей рассказал, что случилось. Его должны были отвести за пределы лагеря, под стены крепости, где, судя по обрывкам разговоров часовых, ему не то нужно было вырыть яму, не то яма там уже была. Как в кино, предложили последнюю сигарету, кажется, старую и лежалую, но вкус табака все равно показался ему сладким. В сумерках его вывели на видовую площадку и собирались повести дальше в парк. Со стороны палатки генштаба кто-то закричал. Послышались выстрелы. Марко хватило нескольких секунд замешательства конвоиров, которые обернулись на звуки. Он в два шага рванул к краю площадки, перевалился через каменный бордюр, упал на бок, как его когда-то учили, и покатился вниз.

Стреляли. Не попали. Он плохо помнил, как добежал узкими улочками до Дорчольской набережной. От боли тошнило так, что человеческого разума оставался едва ли грамм, все вытеснил инстинкт. Пробежал к Бранкову мосту. Патруль был занят тем, что спорил насчет жарки орехов. Его каким-то чудом не заметили. Марко спрятался под мостом и потихоньку разобрал дыру в баррикаде, за которой лежал элитный квартал. Нашел место, чтобы пересидеть боль. Думал, что будет начеку, но тело решило иначе. Марко заклевал носом и проснулся от звука приближавшихся шагов. Пожилого Драгана Марко вырубил с двух ударов и забрал пистолет. Остальное группа и без того знала.

– Совсем близко, значит, разминулись, – хмыкнул Марко, когда Алиса пересказала их собственную историю, умолчав только о том, что у Мики были часы.

Больше ничего сказано не было. Ни вопросов, ни извинений. Неуютная тишина заполняла лодку до краев, масляно перекатывалась от борта к борту в такт покачиваниям. Единственное, что не давало ей затопить весь мир, был звук мотора. Когда и он заглох, тишина растеклась, плеснула за борт, смешалась с темной речной водой. Голоса звучали глухо, как будто все пассажиры заглохшей лодки разом решили говорить шепотом.

– Что случилось? – спросила Алиса.

Марко пожал плечами.

– Вроде не перегрев. Гарью не пахнет. Может, топливо кончилось?

– Думаешь, не рассчитали? – спросил Мика.

Марко снова пожал плечами.

– Кто-нибудь что-нибудь в этом понимает? – Ивана ткнула в его сторону пальцем с облезшим маникюром. – Ты! Ты машину без ключа заводил. Ты должен понимать.

– Да не кипиши, киса. То машина, а то лодка.

– Да какая разница-то!

Марко не удостоил это ответом, но, очевидно, и сам задумался. Выключил движок. Перебрался к мотору, повел носом в воздухе на всякий случай. Помотал головой. Пошарил руками по кожуху, нашел защелку.

– Телефон у кого-нибудь еще пашет? Фонарик бы.

Алиса достала свой, поставленный на самолетный режим. Батареи оставалось всего ничего, но на фонарик должно было хватить. Она подсвечивала, пока Марко проверял, как крепятся какие-то шланги внутри. Разбирать ничего не стал. Сказал:

– Что надо, все на месте. Не отошло, не перекручено. Дальше внутрь не полезу, не знаю там ни хера. Сломаю еще что-нибудь.

– Как это, не полезешь? – возмутилась Ивана. – И что нам теперь, сидеть здесь? Или, может, за борт перевеситься и грести?

Но грести было нечем. Ничего, что хоть как-то можно было бы приспособить под весло, чтобы добраться хотя бы до берега с середины реки. Марко еще раз осмотрел мотор, но в конце концов только развел руками.

– Можем вплавь, пока на берегу вроде тихо. Русская, сможешь?

– Не знаю. А госпожа Мария как?

– За плечи уцепится.

– Подожди. Смотри, сегодня река с характером. Нас уже вниз успело снести. Мы были вон у тех кустов, когда заглохли. Сможем как-то попытаться направить ее к берегу, чтобы течением по диагонали сносило?

Марко хмыкнул. Обвел глазами лодку, зацепился взглядом за скамейку.

– А ну-ка освободите.

Он пошатал пластмассовую панель и попросил передать вилку.

– Значит, так. Ты, танцор балета, сейчас к этому борту, и ты, киса, тоже. Вы двое сидите там, в противовес. Пробуйте раскачать так, чтобы корыто это рывками к берегу направлялось. Может, время сэкономим. А я сейчас с этой хреновиной что-нибудь сделаю.

Он сломал три зубца прежде, чем получилось вывинтить болты так, чтобы стало возможно расшатать их в пазах и вырвать панель сиденья. С импровизированным веслом дело пошло немного легче. Пересилить течение у них бы не вышло, но получалось хоть как-то направлять лодку к берегу. Ивана шепотом поторапливала всех разом. Марко пару раз огрызнулся в ответ. Течение подгоняло и неумолимо несло к густому кустарнику. Нос лодки под неловким углом вошел в прибрежную землю.

Марко свесился за борт, ухватился за крепкую ветку и подтянулся. Спрыгнул на берег и первым делом заломал ветви, чтобы освободить пространство для остальных.

– Давай, танцор балета. Ты первый, потом принимаем женщин.

Ивана сошла на землю и тихо выругалась, когда каблуки увязли в мокрой земле. Алиса шла следующей. Колени все еще болели, но боль была терпимой, почти привычной. Наконец, Марко и Мика в четыре руки помогли госпоже Марии выбраться через борт. Впятером они стояли на маленьком пятачке земли. В три стороны тянулся кустарник, четвертой была река.

– Где мы? – спросила Ивана.

– Да кто ж тебе скажет, киса. Где-то в Белграде.

– До Земуна, кажется, доплыли, – сказал Мика.

– А, – отозвался Марк. – Ну добро, если так. Сколько отсюда до аэродрома? Километров двадцать?

– Тридцать.

– Ну, тогда выберемся из этого леса гребаного – и вдоль берега. Сколько там пешком-то получится?

– Часа четыре, – сказала Алиса. – Но это в мирное время.

– Других планов все равно нет, – отрезал Марко.

Они посовещались шепотом несколько минут, что брать с собой. Тащить пакеты с едой в руках значило идти медленнее и устать быстрее. Решили рассовать, что получится, по карманам. Марко на всякий случай забрал вторую вилку. Патронов к пистолету не нашел и расстроился, но проверил обойму – оказалось, целая. От щелчка оружия Алиса как будто проснулась и поняла, что все это время на этом берегу что-то было странным.

– Тихо как, – сказала она. – Не стреляют нигде. А говорили, здесь еще хуже.

Как будто в ответ на ее слова раздался треск, но не автоматной очереди, а другой. Одновременно очень знакомый и совершенно неуместный. Он напоминал стрекотание кузнечика, только очень большого. Большого металлического кузнечика.

– Это же…

– Велосипед, – сказал Мика. – Это велосипед.

Глава 25

Самодельные железные «франкеншейны» ездили по Белграду везде и всегда, от фешенебельного Дорчола до нововозведенных спальных районов на отшибе. Конструкция была простая: к задней половине велосипеда приваривалась металлическая клетка без крышки на деревянной подставке, а к ней – два колеса. В клетку собирались разные ценности: пустые пластмассовые бутылки, пакеты с подобранной одеждой, металлолом и доски. Словом, все, что можно было раздобыть в городе и конвертировать в живые деньги. На «франкенштейнах» разъезжали чергары – цыгане, которые жили под мостами или в косых домишках, отстроенных из фанеры, шифера и картона. Поговаривали, что чергар презирают даже другие цыгане.

Сразу два «франкентшейна» остановились за кустами и ждали. Одной управлял хмурый пацан лет пятнадцати, второй – паренек постарше. Третий – совсем малыш, лет пяти на вид, – сидел в тележке поверх каких-то тюков и набитых пакетов с логотипом сети супармеркетов, держал двумя руками кусок бог весть где раздобытого торта и с аппетитом обкусывал его с боков. Когда Алиса шагнула из кустов вслед за остальными, старший пацан уставился на нее и зловеще гыгыкнул. Сказал что-то на незнакомом наречии.

– Приплыли, бре, – вполголоса ругнулся Марко, а потом окликнул: – Э, пацанва!

Парни явно не впечатлились ни тоном, ни самим Марко. Их глаза бегали по группе, а на лицах расцветали кривые ухмылки. Пацан помладше нагнулся, не слезая с велосипедного сиденья, и принялся шарить в тележке. Вытащил металлический прут. Старший засунул руки в карманы бесформенной грязной куртки. Было видно, как он сжимает кулак. Нож? Кастет?

В воздухе раздался звук передергиваемого затвора.

– А ну, булки расслабили, – рыкнул Марко и сделал шаг вперед.

В вытянутой руке он держал пистолет.

– И отошли, бре! Отошли, отошли, в сторону! По-человечески понимаем или нет? Капиш? Ферштейн?

Ухмылки превратились в оскалы. Парни замерли, но двигаться не спешили. Только самый младший как ни в чем не бывало откусывал от торта и утирал крем с носа тыльной стороной чумазой ладошки. Марко держал на мушке мальчишку с железным прутом. Парни продолжали смотреть, не разжимая кулаков. Дунул ночной ветерок и в воздухе ощутимо повеяло гарью. Пахло не просто кисловатым дымком от костров, а ядовитыми жжеными покрышками. Никто так и не двинулся.

– Да пойдем просто, – прошептала Ивана. – Ничего они не сделают. У нас оружие. Просто пойдем.

– Пусть дорогу уступят, – Марко упрямо набычился. – Чести много, обходить еще всяких. Слышь? Марш отсюда, сказал! Марш!

Дело не в оружии, поняла Алиса. Дело в принципе. Марко не двинется, пока рома – черная кровь, черная кость, обязательный пункт во всех списках врагов ультраправой прессы и людей с молебенных протестов, – не уступят ему, исконно-посконному белому сербу дорогу. Почему не двигались парни, можно было только догадываться. Было ли дело в гоноре или гордости, в принципе или в том, что в кармане у старшего тоже пистолет, а, может, где-нибудь в темноте пряталось подкрепление. Алиса не знала. Зато она представляла, чего можно ждать от человека, который еще недавно мог расписывать стены города надписями «Сербия – сербам, а цыганам – топор» и «Цыганофилия – это болезнь», а сейчас держал цыганенка под прицелом.

– А кто это у нас такой красивый? – раздался охрипший, но не потерявший ласковых интонаций голос.

Госпожа Мария вышла из-за спины Марко и направилась прямиком к тележке, не глядя на старших парней. Наклонилась через бортик и протянула младшему мальчишке руку. Тот перестал есть и молча захлопал глазами, а потом осторожно вытянул в ответ ручку и позволил госпоже Марии аккуратно пожать измазанные кремом пальчики.

– Ты весь перепачкался, – пожурила она все с теми же ласковыми интонациями. – Мы сейчас найдем платок и тебя умоем, да? Вот и молодец, вот и умница. Нельзя же таким чумазым идти в люди.

Она опустила левую руку в карман кардигана и достала тканевый носовой платок. Мальчишка скривился, но госпожа Мария строго сказала:

– Ну-ну. Ты же хороший мальчик.

Парнишка послушно дал вытереть себе нос и щеки.

– Теперь доешь, только аккуратно. Кусай понемножку и тщательно жуй.

Скрипнуло колесо соседней тележки, когда старший парень вынул руки из карманов и оперся о металлический бортик. Средний все еще настороженно сжимал прут, но опустил руки. Только Марко не шевельнулся. А мальчишка откусил кусок, прожевал, не сводя глаз с госпожи Марии, а потом позвал:

– Райко!

Ткнул пальчиком в госпожу Марию, потом куда-то в сторону, и снова в госпожу Марию.

– Дат! Дихель!

Старший, которого, кажется, и звали Райко, перевел взгляд и всмотрелся в женщину. Коротко спросил что-то у второго. Пацан помладше прищурился. Ответил. Тогда старший шагнул к тележке.

– Слышь! – возмутился Марко и перевел пистолет.

Парень не отреагировал. Он тронул госпожу Марию за рукав и сказал на сербском:

– Пойдем с нами. Отец хочет видеть.

– «Пойдемте» и «пожалуйста», – поправила госпожа Мария.

– Пусть пистолет уберет.

Она повернулась к Марко.

– Сале. Как ты ведешь себя в гостях?

Марко сдвинул брови и переступил с ноги на ногу. Тогда госпожа Мария подошла к нему и положила ладонь на его запястье.

– Сале. Ты ведь хороший мальчик.

Марко помедлил, но все-таки опустил пистолет. Проворчал что-то под нос. Госпожа Мария кивнула и погладила его по руке. Повернулась к цыганятам.

– Молодые люди. Покажите нам, где можно вымыть руки.

Старший парень то ли не понял, то ли не придал значения просьбе. Только дернул головой, чтобы шли за ним. Пацан помладше дождался, пока первый «франкенштейн», а за ним вся группа тронутся с места, и только тогда надавил на педали. Было похоже, что двое цыганят взяли их пятерых под стражу и конвоировали до неизвестного места назначения. Алиса шла за первой тележкой и попыталась поговорить с пареньком, но тот только мотал головой в ответ, как будто отгонял муху.

Шли пустыми городскими улицами. То тут, то там Алиса подмечала выбоины от пуль на фасадах и разбитые окна. Людей не было. Ни одно окно не горело. Широкие улицы сменились узкими и плохо асфальтированными, а те, в свою очередь, – протоптанными по земле тропами, которые уводили к густой поросли травы по колено и деревьям. Сильнее запахло гарью. В темноте стали появляться рыжие пятна костров, а за ними – очертания домиков, больше похожих на хозяйственные сараи, чем на человеческое жилье. Кое-где белели простыни на натянутых веревках. То тут, то там мелькали темные фигуры, но, завидев процессию, спешили скрыться.

Наконец, первый «франкенштейн» остановился. Старший парень ловко спрыгнул с велосипедного сиденья. Сказал:

– Ждать здесь.

И нырнул в темноту за дрожащим маревом костра.

– Какого хрена только приперлись сюда, зачем вообще их послушали, – проворчал Марко.

Алиса повернулась к нему и увидела, что он держит руку во внутреннем кармане куртки, сжимает и разжимает пальцы. Пистолет, поняла Алиса. Марко тискал оружие, как маленький ребенок перед сном тискает мягкого мишку.

Алиса посмотрела на остальных. Ивана переминалась с ноги на ногу и тихонько шипела сквозь зубы. Кажется, босоножки окончательно убили ее ноги. Мика полез за сигаретами. Предложил всем, даже, чуть помедлив, цыганенку, который остался сидеть на своем «франкенштейне» и не то ждать вместе с группой, не то охранять их. Пацан взял сразу две. Одну заложил за ухо, а вторую прикурил от зажигалки Мики. Повертел ее в руках и спрятал в карман. Мика ничего не сказал, а Марко хмыкнул и достал свою.

– Госпожа Мария? – позвал Мика и протянул ей пачку. – Вы их знаете?

Госпожа Мария как будто не увидела. Она смотрела куда-то за плечо Мики, а потом с трудом сфокусировала взгляд на его лице. Глаза у нее снова были далекие, нездешние.

– Госпожа Мария? – повторил Мика.

В тот же момент кто-то позвал из темноты:

– Госпожа Станкович?

Она медленно, как в трансе, повернулась на голос. Заморгала и принялась крутить головой, как будто пыталась понять, где источник звука.

– Госпожа Станкович. Господи. И правда вы.

Из темноты шагнул плотный коренастый мужчина. Первое, что бросалось в глаза, были распростертые как для объятия жилистые руки и портрет Че Гевары на футболке, которая обтягивала круглый выступающий живот. Растрепанные и криво подстриженные волосы со щедрой проседью не вязались с аккуратными усами и бородкой. В свете костра тускло блеснула фикса.

Госпожа Мария выставила перед собой ладонь в предупредительном жесте. Мужчина опешил, но послушно остановился. Так и стоял с раскрытым объятием, пока госпожа Мария его рассматривала. Наконец, она поманила его пальцем. Мужчина осторожно подошел. Протянул руку, но госпожа Мария не ответила на рукопожатие. Вместо этого она встала на цыпочки и коснулась щеки кончиками пальцев. Мужчина повернул голову влево, потом вправо, давая рассмотреть себя получше. Наконец, госпожа Мария убрала руку от его лица и подала ее как для поцелуя. Мужчина приложился губами к тыльной стороне ладони.

– Маркус, – сказала госпожа Мария. – Как же давно ты к нам с Йоцей не заезжал.

– Я не…

– А это мой Сале. Сале, подойди! Видишь, как вырос?

Госпожа Мария обернулась, посмотрела на Марко и поманила его к себе ладонью. Он шумно сглотнул и не двинулся с места. Алиса легонько подтолкнула его локтем.

– Чего, русская? Чего это?

– Не знаю. Но ты подойди. Пожалуйста.

Алиса смотрела, как Марко подходит поближе, а госпожа Мария берет его руку в свою. Она впервые подумала, имя Сале не было случайным клочком фантазии, который прибило к порогу разума госпожи Марии попутным ветром. Какой-то Сале был на самом деле. Может, до сих пор живой и даже здоровый, а может, и нет, но в реальности госпожи Марии он точно был живее самого Марко, которого для нее, возможно, и не существовало. Алиса вспомнила, как госпожа Мария истошно надрывалась на Калемегдане и как торопилась дать этому почти незнакомому ей парню хоть немного ласки перед тем, как оставить его умирать.

Марко растерянно смотрел на протянутую ему руку и так же растерянно пожал ее в ответ. Мужчина в футболке с Че Геварой уставился на него, как будто пытался что-то разглядеть в его лице.

– Я не Сале, – сказал Марко.

– Я не Маркус, – сказал мужчина. – Но это ведь она? Госпожа Станкович?

– Вроде да. Вроде она. Наверное. Я не знаю. Русская? Слышь. Подойди, а?

Алиса подошла и протянула руку для приветствия.

Через десять минут вся группа сидела вместе с мужчиной на самодельных скамейках у костра. От огня шло ровное тепло. Ивана скинула босоножки, остальные вытянули настрадавшиеся ноги к костру и грелись прямо так, в обуви. По кругу пошла бутылка воды, потом кто-то из темноты передал термос, от которого пахло дешевым растворимым кофе и сивушными парами: в кофе подлили ракию.

Мужчину звали Петша. В переводе с цыганского его имя значило «свободный».

– Мама говорила, что назвали меня в честь свободы цыганского народа. А папа – что в честь свободы социалистической Югославии. Я только перед его смертью узнал, что нет.

Все оказалось куда прозаичнее. Когда Петша родился, отец – тот самый Маркус, которого помнила госпожа Мария, – уже разводился с его матерью, своей четвертой женой, которой едва исполнилось двадцать. Он пообещал содержать сына, если мать назовет его Петшей, чтобы имя стало талисманом и его владелец никогда не повторил судьбы отца, который так и не смог развязаться с женщинами и вскоре женился в пятый раз. Петша и не повторял. В свои пятьдесят он ни разу не был женат.

– Сначала делал деньги, – флегматично рассказывал он. – Потом имя. Потом еще больше денег. Потом собирал осколки семейного величия.

Петша подозвал кого-то из темноты и пошептался. Через пару минут ему принесли потертый от времени снимок. Петша наклонился поближе к костру, чтобы было лучше видно. На черно-белой фотографии дородный темнобородый мужчина сидел на диване между молодой и очень красивой госпожой Марией и ее не таким молодым породистым супругом. Петша был удивительно похож на отца, только отец носил добротный костюм.

– Отец очень уважал господина Станковича. Господин Станкович был человек исключительной деловой хватки. Отец тоже был человек исключительной деловой хватки. Они сначала не сошлись. Сами знаете, рома на Балканах всегда было непросто. Но отец говорил, что если ты деловой человек, то это и есть твоя национальность. Так они и сошлись.

Госпожу Марию Петша знал только по фотографиям и рассказам отца, который всегда называл ее по полному титулу и с исключительным уважением.

– Отец хотел прав для рома. Не для справедливости, а для расчета. Для уважения. А без госпожи Станкович ничего не решалось. Отец это понимал. Говорил, она держалась за локоть супруга держалась, а сама сжимала пальцы едва заметно, когда нужно было говорить «да». В кружевных перчатках. Всегда носила перчатки.

– Он, наверное, старался ей понравиться? – спросил Мика.

– Нет. Он говорил, что если стараться, то никогда госпоже Станкович не понравишься.

Алиса смотрела на фотографию и не могла понять одного: почему отец сидит в доме одного из самых влиятельных людей бывшей Югославии, а его сын сейчас командует мусорной мафией в трущобах из фанеры и картона. С другой стороны, кто бы мог представить женщину с царственной спиной на фотографии в перепачканном кровью кардигане, плачущей и лепечущей невпопад своим невидимым собеседникам.

– Господин Станкович поверил, что с отцом можно иметь дело. Не в деньгах – а отец делал для него хорошие деньги. Но и в политике тоже. Господин Станкович тогда по наводке отца помогал разным людям, которые потом добились квот для рома в учебных заведениях и права основать собственную партию.

– А на чем бабло-то поднимал? – спросил Марко.

Петша перевел на него взгляд. Внимательно осмотрел куртку военного кроя, тяжелые армейские ботинки и коротко бритую голову. Бог весть, понял ли он, что все это значит. Ответил:

– Сейчас это неважно.

– А кто такой Сале? – спросил Мика.

Алиса посмотрела на него и удивилась, какое у него ровное, почти скучное лицо, как будто ответ ему заранее неинтересен. Она подумала про плотные ставни, которыми окна старых белградских домов закрывались от всепроникающей кошавы – штормового ветра со стороны гор. Мика был как закрытое окно, за которым обитатели дома прятались от непогоды, но все равно выглядывали в щелку, чтобы подсмотреть, что происходит. Мику выдавал дрогнувший голос.

Петша покачал головой.

– Кто такой Сале? – повторил Мика.

– Я не знаю.

Госпожа Мария, которая единственная могла ответить на этот вопрос, молчала. Она прикрыла глаза и держала широкую ладонь Марко в своей сухой морщинистой руке. Грудь едва заметно поднималась и опускалась под кардиганом.

– Да чего непонятного. Сын это, – сказала Ивана.

В ее голосе звучало раздражение, как будто обсуждение ее до чертиков утомило. Она наклонилась вперед и растирала лодыжки. Когда говорила, даже не посмотрела ни на кого.

– У госпожи Станкович не было детей, – сказал Петша.

Госпожа Мария вздрогнула и сжала руку Марко крепче, а потом и вовсе потянула и прижала ее к своей груди. Обхватила обеими руками предплечье и баюкала его руку как младенца. Почти беззвучно шевелила губами: не то читала стишок, не то колыбельную. Ивана распрямилась и посмотрела на Петшу. Сказала:

– Много вы понимаете.

Он и правда не понимал. Алиса вернула ему снимок и тихо сказала:

– Взрослых детей не было.

У костра повисла неловкая пауза. Петша отвел глаза. Нашел взглядом термос с кофе и снова пустил его по кругу. Сам глотнул последним, почмокал губами, утер рот тыльной стороной запястья и сказал:

– Вот что. Сейчас ложитесь спать. Скажу своим, чтобы вам постелили, где дует поменьше. Госпожа Станкович может остаться в моем доме.

– Вы даже не спросили, куда нам, – сказал Мика.

– А куда вам? – Петша, кажется, искренне удивился вопросу. – Вам некуда.

Пока допивали кофе, он рассказал, что творилось на этом берегу. Драган, старик из лодки, не врал. Стреляли, и только последние сутки выстрелы и снаряды перестали грохать каждый час. Сказать, к добру это или к худу, никто не мог. Рассказал, что по эту сторону реки что-то пошло не так с первого дня. Поначалу штурмовали Палату Сербия и пытались взять несколько банков в деловом квартале. Одной Палаты Сербия не хватило, чтобы постоянно напоминать бойцам Новой Сербии о великой идее, ради которой они взялись за оружие. Зато торговые центры и банкоматы без охраны манили и соблазняли. То ли командиров с отрядами было мало, то ли они оказались неумелыми или малодушными, но к концу первого дня на этом берегу не осталось организованной армии, а только вооруженные люди и их голод. Стреляли в своих же и в незнакомых. Торговый центр сразу за мостом разграбили в первый же день – об этом рассказывали цыгане, которые жили через квартал в заброшенных домах на Старом Саймиште.

– Как же вы так спокойно отпускаете мальчишек ездить одних? – спросила Алиса.

– У нас договор. Мы по заказу ездим по городу и привозим им, что нужно. Они районы поделили. В чужой не сунешься, убьют. А нас пускают, не трогают. Ну и дают кормиться, чем найдем.

– А далеко пускают? – спросил Мика.

– А вы все-таки хотите дальше?

Алиса почему-то думала, что Петша будет их отговаривать. Что придется ему объяснять, доказывать, уговаривать, что им очень нужно. Но Петша только пожал плечами, когда услышал от Мики, куда они направляются. Уточнил только:

– Вам правда надо?

– Правда.

– Хорошо. Отдохнуть не хотите? До утра.

– Хотим. Но ждать не можем.

– Ладно. Мои ребята через час поедут в рейд. До самого аэродрома не обещаю, но насколько смогут, подвезут. Дальше вы сами. Но если захотите остаться, предложение в силе.

Мика покачал головой. Ивана потерла лицо ладонями, а затем тихо сказала:

– Я поеду.

– Все поедем, – сказал Марко. – Только не совсем все.

Госпожа Мария по-прежнему жалась к нему, хоть и перестала баюкать руку. Кажется, задремала от тепла и ракии. Алиса поняла его без лишних слов.

– Возможно, госпожа Мария захочет остаться, – сказала она. – Мика? Как ты думаешь?

Она знала, что для Мики сказать «да» невозможно, а сказать «нет» неправильно. Здесь было безопаснее, чем в дороге к аэропорту, на котором их мог никто не ждать. Здесь был Петша и его люди, которые пользовались особым положением и протекцией от людей с оружием. Выбор был очевиден, и Мике пришлось бы выбирать не себя. Было жестоко спрашивать у него и ждать, что он вслух решит судьбу женщины, которую с первого дня знакомства обязался опекать. Мика посмотрел на Алису.

– Госпожа Мария может сама выбрать, – сказал он.

– Но главное, чтобы с ней все было в порядке. Да, Мика?

Он прищурился. Вдохнул поглубже, как будто собирался разразиться длинной тирадой, но промолчал. Подобрал с земли какую-то палку и наклонился, чтобы поворошить угли в костре.

– Главное, чтобы с ней все было в порядке, да, Мика? – повторила Алиса.

Мика молчал.

– Слышь, танцор балета? Алло! С тобой говорят!

Мика не поднял глаз. От костра взвился сноп искр.

– Да, – наконец сказал он. – Да. Главное, чтобы с ней все было в порядке.

Алиса выдохнула – и уже пожалела, что спросила. Петша хлопнул ладонями по коленями.

– Договорились. Вы сейчас все-таки поспите часок перед дорогой, мои пацаны вас проводят под домам. Я разбужу, когда придет время. Райко!

Из темноты вынырнул Райко, который привел их сюда. Петша обменялся с ним несколькими фразами на незнакомом наречии. Парень кивнул и перевел взгляд на группу:

– Давай со мной.

По одному он сопроводил каждого к хлипким домишкам. Госпожа Мария заснула. Марко осторожно высвободил ладонь и собрался было взять ее на руки, чтобы отнести, куда Райко покажет, но посмотрел на Мику и спросил:

– Хочешь, ты?

Тот покачал головой.

– Можешь сам.

Райко дернул его за рукав:

– Давай, давай.

У костра сидели только Алиса и Петша. В термосе оставалось кофе на два глотка. Последний оказался резким и слишком горьким на вкус. Наверное, не очень тщательно перемешали, вот ракия и осела на дне.

– Петша? – позвала Алиса. – Почему вы здесь?

Она показала на фотографию, которая лежала рядом с ним на скамейке. На серьезного отца рядом с четой Станковичей. Ей хотелось знать, что случилось с мальчиком, которому с рождения в приданое дали свободу. Потерял ли он ее вместе со всем дорогим, что было у него в жизни, или эти хибары, эти костры, эти «франкешнтейны» и армия мусорщиков и есть свобода.

– Что с вами случилось, Петша?

Он посмотрел на фотографию, а потом перевернул ее лицом вниз и прижал сверху пустым термосом.

– Жизнь, – сказал он. – Случилась жизнь.

Глава 26

В тележке было душно, смрадно и темно под слоями ветоши и полиэтиленовых пакетов, которые цыгане накидали сверху. Алиса попробовала дышать через рот, но крепкий дух мусорных баков, въевшийся во «франкенштейна», заставлял тошноту подкатывать к горлу. Тогда Алиса разворошила слои и проковыряла неровную дырку для обзора. Через нее было видно, как по другой стороне улицы едет такая же тележка. Кажется, в ней должна быть Ивана. Улицы еле освещались горящими один через трое фонарями, но, по сравнению с центром, были на удивление людными. Кое-где проезжали редкие автомобили с выключенными фарами. То тут, то там мелькали темные фигуры с рюкзаками и пакетами, некоторые и с оружием в руках или за спиной. Минут через пять стало понятно, зачем они высыпали на улицу. Люди шли по магазинам. Заходили в супермаркеты и в аптеки, выходили с покупками. Алиса хмыкнула на то, как по привычке назвала это покупками.

Небо озарилось белой вспышкой. Где-то ударил снаряд. Судя по тому, как не скоро долетел звук, воевали далеко.

Ужасно хотелось спать. В отличие от остальных, Алиса не воспользовалась возможностью прилечь. Так и просидела у потухшего костра с Петшей, пытаясь выспросить его историю. Петша уворачивался от вопросов и переводил разговор на госпожу Марию: что с ней и какой особый уход может понадобиться. Когда цыгане засобирались в рейд, госпожу Марию с трудом добудились. Она отмахивалась, прятала лицо в подушку и просила еще пять минуточек. Мика сказал было, что не нужно будить, но Марко настоял: сказал, мало ли что она устроит наутро, когда проснется и обнаружит, что все уехали и вокруг только незнакомцы. Когда, наконец, ее добудились, госпожа Мария сонно моргала и, кажется, не могла понять, кто стоит вокруг ее постели и чего от нее хотят. Хотелось прощания, которое бы что-нибудь значило. Вышла, как сказал бы Петша, жизнь. Госпожа Мария отказывалась от объятий, Мику с Марко и вовсе оттолкнула, поспешила завернуться обратно в одеяло и отвернулась носом к стене.

Марко и Мика вышли из домика первыми. Когда Алиса к ним присоединилась, они стояли на пороге, помятые со сна и нахохлившиеся как мокрые воробьи, и раскуривали одну на двоих сигарету, последнюю. Передавали ее друг другу, пока не остался только обмусоленный фильтр, из которого они попытались выжать последнюю малость. Марко обжег пальцы и затушил бычок о стену. Неловко хлопнул Мику по плечу.

Сейчас они оба сидели в таких же тележках, каждый в своей, и ехали где-то позади Алисы.

План был простой: проехать незамеченными под ветошью так далеко, насколько цыган пропустят, а дальше продолжить пешком. Если поднажать на педали, можно было успеть еще затемно, чтобы пройти часть дороги под относительной защитой белградской ночи. Надежда была на то, что на далеких окраинах, кажется, не стреляли и, возможно, не ввели никакого режима: ни провластного, ни анархического. Кому нужны спальные блоки, что с них взять. Правда, Алиса опасалась, что дорогу к военному аэродрому должны контролировать. Но это можно было узнать, только подобравшись к нему поближе.

– Райко! – шепотом позвала Алиса, но парень ее не услышал за скрипом колес и негромким шумом города, живущего свою новую ночную жизнь.

Она хотела узнать, что происходит. Пришлось додумывать самой.

Было ясно, что город жил. Петша говорил, что днем стреляют, но уже не военные, а наскоро сколоченные банды и одиночные мародеры, которые разжились оружием. На вопрос Иваны, безопасно ли ехать, только хмыкнул: где сейчас безопасно? Но пока что все шло спокойно. Колеса стрекотали, люди на улице сновали туда-сюда по делам, кто-то остановился на углу и пыхнул оранжевым огоньком сигареты.

Наваливалась дремота. Мерный стрекот велосипедных спиц и покачивание тележки множились на недосып последних дней. Веки тяжелели. Алиса пыталась сморгнуть сон, но как только отступала одна волна, подкатывала следующая. «Смотри, – говорила она себе, – смотри». Но тело требовало своего. Алиса смежила глаза с обманчивым «на минуту», которое еще никогда ни у одного человека не длилось минуту.

Проснулась от удара в бок. Ребра возмущенно отозвались резкой болью. Сквозь остатний сон Алиса услышала звуки. Кто-то кричал. Над криками женский визг резал ночной воздух. Трещали автоматные очереди и кашляли одиночные выстрелы. Алиса принялась раздирать слои ткани и полиэтилена, но за металлической решеткой пальцы коснулись холодного и шершавого асфальта. «Франкенштейн» перевернулся на бок. Ветошь над Алисой зашевелилась. В нос ударил ночной воздух, который после спертого духа в тележке казался вкусным, даже несмотря на кисловатую гарь от выстрелов. Алиса резко, глубоко втянула воздух осипшим горлом. Сначала увидела небо. Потом – белесый овал чужого лица, на котором темнели огромные глаза под рваной челкой. А потом – дуло пистолета.

Алиса ударила ногой снизу вверх. Попала по запястью. Человек вскрикнул и разжал пальцы. Оружие упало в тележку. Алиса судорожно зашарила в тряпках. Человек рывком наклонился и попытался ее оттолкнуть. Она ухватилась за рукоятку первой. Прицеливаться было некогда. Залепила по носу кулаком, в котором сжимала пистолет. Противно хрустнуло. Брызнуло теплым на руку. Она с силой боднула головой снизу вверх. Пока человек выл и ругался, на четвереньках выбралась из тележки и замотала головой по сторонам. На четвереньках рванула за нее, когда рядом просвистела пуля. Кажется, стрелял снайпер.

– Мика! – крикнула наугад.

Кажется, откуда-то донесся голос в ответ, но слов было не разобрать.

Алиса выглянула из-за тележки. В темноте сцепились десятка два человек. Кто против кого, разобрать было невозможно. Справа валялись на земле пакеты, из одного выкатились крупные круглые яблоки и тянулась белая лужица из пробитого пакета молока. Слева встали два «франкенштейна», один стоя, второй тоже на боку. Тряпье и хлам валялись на асфальте. Поверх тележки, которая стояла, на груде мусора распростерся один из цыганят. Тело крупно подрагивало. Сначала Алиса подумала, что он ранен. Потом сообразила: это тот, кто в тележке, пытается выбраться и толкает тело снизу вверх.

Дальше Алиса не успела осмотреться. Человек, который пытался ее застрелить, поднялся на четвереньки и, цепляясь за бортик тележки, попытался встать во весь рост. Алиса не раздумывала. Передернула затвор, но прицелиться не успела. Раздался выстрел. Тело замерло, а затем осело на асфальт.

Что было дальше, она помнила отрывками.

Рванула к ближайшему «франкенштейну». Почти сразу врезалась в кого-то так, что воздух выбило из легких. Оттолкнула. Краем глаза заметила, что слева сцепились двое, а справа кто-то замахнулся бейсбольной битой, картинно замер в замахе и рухнул на землю.

Похоже, где-то была снайперская точка.

Очередной выстрел звонко щелкнул. Плечо обожгло. Алиса упала, перекатилась вперед и нырнула за «франкенштейна», поверх которого все еще дергалось тело. Ощупала плечо: прошло по касательной. Ухватила чужую лодыжку. Дернула. Еще. И еще. Тело медленно завалилось набок и упало рядом с тележкой. Мальчишка, который встретил их у реки вместе с Райко, смотрел в небо стеклянными глазами. Из уголка рта сочилась темная подсыхающая дорожка.

Алиса даже имени его не спросила.

Ветошь зашевелилась. Алиса стукнула в металлический бортик тележки и позвала:

– Это я!

– Господи, сестра, вытащи меня!

В голосе Иваны звучала панике. Алиса приподнялась, вцепилась в пакет, набитый чем-то тяжелым, сбросила его на землю и снова укрылась за бортиком.

– Ивана! Не высовывайся сразу, слышишь? Там снайпер! Слушай меня!

Алиса снова поднялась и сбросила следующий набитый пакет. Потом какой-то тряпичный узел. В следующий раз рука встретилась с рукой: Ивана разгребала оставшееся барахло изнутри.

– Слышишь? Не выскакивай! Разгребешь – сиди! Я скажу, когда!

Алиса выглянула из-за тележки. Теперь можно было осмотреться внимательней. Ни Райко, ни других цыганят не было видно. На асфальте Алиса насчитала четыре тела, но все они были крупными, взрослыми. Алиса не сразу заметила четвертую тележку через дорогу, у крыльца с потухшей вывеской частной клиники. «Франкенштейн» лежал на боку. Рядом никого не было. Слева из-за кустов раздавался глухой удар, а потом все затихло. Выстрелов больше не было, как и никого живого в зоне видимости. Кто бы ни напал на цыганские тележки, либо разбежались, либо попрятались. Направо тянулся городской газон с плотно рассаженными деревьями, за которыми стояли типовые пятиэтажки, налево в темноте виднелся абрис высотки «Башня Генекс». Острый шпиль пронзал темное небо.

– Ивана? Слышишь?

– Да.

– Сейчас все нужно делать очень быстро. Зацепишься за бортик и перевалишься за бок. Не вставай в полный рост, не садись: цепляйся и переваливайся. Поняла? Я помогу.

– Поняла.

– Хорошо. Давай на «три». Раз. Два.

На счет «три» Ивана уцепилась за верхний край тележки. Алиса приподнялась, ухватила ее за запястья и рванула на себя. «Франкенштейн» начал заваливаться вместе с Иваной. Алиса уперлась ногой, чтобы удержать его на земле. Ивана неловко перевалилась и упала прямо на Алису. Та сначала прижала ее к груди, а потом столкнула на асфальт. Тут же взяла за руки и всмотрелась в лицо.

– Цела?

– Не знаю. Нет. Да. Кажется. Что случилось?

– Под обстрел попали. Где остальные? Ты их видела? Где Мика?

– Не знаю я! Я там под мусором этим старалась не сдохнуть, хоть как-нибудь дышать! Потом толкнуло что-то, встали. А потом я пыталась выбраться, я очень пыталась, но было тяжело, что-то давило сверху и… ой.

Ивана осеклась. Она только сейчас заметила тело рядом. Встала на четвереньки, проползла два шажка и протянула руку. Дрожащими пальцами коснулась плеча, щеки, погладила мальчишку по лбу. Потом пальцы с обломанным маникюром коснулись век. Ивана слегка надавила подушечками пальцев и закрыла парнишке глаза. Алиса ожидала, что она будет по-киношному спрашивать, что с ним и все ли в порядке, но Ивана молчала. Говорило только ее сморщившееся и враз ставшее некрасивым лицо.

– Ивана?

Ивана обернулась и часто заморгала, как делают люди, которые пытаются сдержать подступившие слезы, но сказать ничего не успела. Со стороны дороги послышался гул мотора.

Алиса выглянула и поначалу увидела, как темнота разбавляется светом фар. Свет быстро становился ярче, звук – громче. Два черных джипа мчались один за другим. Водитель первого резко дал по тормозам и по притихшей улице покатился громкий автомобильный визг. На мгновение Алиса подумала, второй сейчас въедет в него всмятку. Но головная машина резко свернула на обочину. Двери распахнулись почти синхронно. Из обоих джипов споро выбирались люди, почти все – с оружием в руках, кроме, кажется, водителей. В воздухе снова раздались снайперские выстрелы. Люди выпрыгивали и сразу же прятались за боковинами джипов.

– Оттуда стреляют, – шепотом сказал Ивана и ткнула в сторону высотки.

Алиса кивнула. Снова высунулась посмотреть. К машинам бежали несколько человек: двое, кажется, укрывались в кустах, а откуда взялись еще двое, она не успела увидеть. Один не добежал, его сняла снайперская пуля. Остальные рывком нырнули к своим. Отсюда было видно, как они о чем-то яростно переговариваются, но слова не долетали. Алиса всматривалась, пытаясь прочитать хотя бы по жестам, но почувствовала тычок в бок.

– Смотри!

Ивана кивнула в сторону. Алиса повернулась. Из-за угла здания показалась чья-то фигура в объемной куртке. Прилипла к стене. Потом пригнулась и переваливающимся шагом пробежала к крыльцу клиники.

Марко.

Он обернулся за спину и махнул рукой. У Алисы зашлось сердце еще до того, как она увидела, как из-за угла вышел Мика.

– Что они делают? – шепотом спросила Ивана.

В темноте просвистела пуля. Целились по машине. Судя по звуку, пробили колесо. Люди за джипами оживились.

Тень Мики скользнула вдоль стены. Он укрылся рядом с Марко за бортиком крыльца. Оба смотрели в сторону машин. Марко жестикулировал, Мика сдержанно отвечал.

«Посмотри сюда. Посмотри. Посмотри».

Марко передал что-то Мике, а потом полез во внутренний карман куртки. За оружием, поняла Алиса. А Мике отдал пистолет, разжился где-то вторым. Почему они не смотрят на тележки? Их ведь нельзя было не заметить. Марко махал рукой в сторону джипов и что-то объяснял. Не собирались же они идти вдвоем на машины, за которыми сидят вооруженные люди?

Марко рванул с места первым. Очевидно, собирался бежать от укрытия к укрытию, но его заметили от машины. Жахнула автоматная очередь. Под ногами Марко поднялся фонтанчик пыли: из автомата бы не достали, это снайпер. Марко нырнул в кусты. От машины отделились двое и побежали. За спиной Алисы Ивана коротко вскрикнула и вскочила на ноги. Алиса не успела ее схватить. Ивана неуклюже побежала в улицу, которая уходила вглубь, под прикрытие деревьев на обочине дороги.

Алиса попыталась подняться вслед. Уперлась ладонь в асфальт, чтобы оттолкнуться. Колено предупреждающе взвыло. Послышался тяжелый топот: Ивану заметили и теперь за ней гнались. Алиса осела на асфальт и прижалась к тележке. Мимо пробежали трое, прицеливаясь на ходу. Догонять Ивану смысла не было.

Алиса выглянула обратно. Мики нигде не было. Двое вооруженных мужчин бежали к кустам, в которые нырнул Марко. С высотки продолжали стрелять. Одна пуля попала по боковине джипа, за ней рядом легла вторая. От машины четверо побежали в сторону высотки. Одного снайпер затормозил попаданием в ногу, остальные бросились врассыпную.

Возможно, самым разумным было бы переждать, но из-за спины снова раздался топот. Возвращались трое, которые пытались догнать Ивану. С той стороны не было выстрелов, машинально отметила Алиса. Что бы там ни случилось, по Иване больше не стреляли.

Нужно было убегать, пока не заметили. Алиса рванула в сторону высотки. До бокового фасада от снайпера ее прикрывали деревья, а дальше она подберется к стене так, что хотя бы сверху не снимут.

Когда-то громадина из двух башен в тридцать этажей была символом процветающей Югославии. В жилой части находились квартиры, в деловой – офисы наполовину государственного торгового гиганта, который занимался всем, от чартерных рейсов до бартера с бывшим Советским Союзом. Когда Союз пал, закончилась и компания, которая осталась без основного источника дохода. Башня обветшала. Деловую часть запечатали. В жилой предпочитали не селиться хотя бы потому, что лифт отказывал чаще, чем работал. Кривой ухмылкой времени на фасаде башни висела гигантская реклама новенького элитного жилого комплекса на берегу реки, закрывая окна тринадцати этажей.

Все это пронеслось в голове Алисы, когда она с разбега влепилась в мутную стеклянную боковину входа в деловую часть. Рассчитывать на то, что дверь окажется открытой, было бы оптимистично. Шансов было бы больше, если бы она добралась до жилой башни, но именно туда бежали вооруженные люди от машин. Алиса приготовилась бить стекло локтем. Ей бы только попасть внутрь, а дальше найдет где спрятаться. Она отвела руку для удара, но краем глаза заметила какое-то движение. Створка входной двери качнулась. Алиса метнулась вдоль стены и толкнула дверь, которая оказалась не заперта. Побежала вглубь, едва разбирая в темноте очертания громоздкой югославской мебели в разоренном фойе.

Ей повезло почти сразу найти вход на идущую по спирали вверх лестницу. Одной рукой Алиса придерживалась за холодный металлический поручень, который тянулся вдоль облицованной мелкими керамическими квадратиками стены, второй отмахивала каждый шаг.

Второй этаж – по сербскому счету, первый. Третий. Пятый.

Легкие горели. Пришлось остановиться на площадке очередного этажа и упереться ладонями в колени, чтобы отдышаться. Кровь стучала в ушах, голова была ватная. Алиса не сразу услышала шаги. Не снизу, откуда можно было бы ждать погони. Сверху. Кто-то спускался.

Алиса прижала ладонь ко рту. В темноте не получилось толком осмотреться. Она наугад повела рукой по стене. Сделала шаг в сторону от выхода на лестницу. Еще один. И еще Пальцы наткнулись на выступ дверного косяка. Через два удара сердца Алиса нашарила ручку. Надавила. Дверь поддалась.

Внутри было так же темно. Тело подавало сигналы о том, что это широкое пространство, где слева что-то плотно стоит, а справа просторно и, кажется, пусто. Алиса крепко зажмурилась и потерла глаза, чтобы быстрее привыкли к темноте. Теперь можно было различить странно знакомые очертания. Когда она протянула руку, под ладонью оказалась тканевая обшивка узкого кресла. Спинка переходила в следующую. Ниже Алиса нашарила деревянные подлокотники и откидное сиденье.

Кинозал.

Значит, можно спрятаться между рядов.

Алиса нашаривала ногой ступени, одной за другой. Придерживаясь за боковины кресел, пока не дошла до восьмого ряда, и тогда пошла не вверх, а в сторону. Когда добралась примерно до середины ряда, опустилась на пол. Оставалось только ждать и слушать, о чем захочет рассказать здание. Наверное, будь здесь Марко, он молился бы своему богу, который неизменно его выручал. Бог без Марко был бесполезен. Алиса могла рассчитывать только на благосклонность места. Она коснулась пальцами пола и, как несколько дней назад в больнице, беззвучно попросила: «Поговори со мной».

Кинозал молчал. Воздух в нем стоял нетронутый, пронизанный покорностью, какая бывает у людей, сломавших что-то в теле раз и навсегда. Смирившихся и безразличных.

Сначала здание кормило ее только этой тишиной. Потом Алиса почувствовала, как по загривку бегут мурашки. Через несколько секунд раздался звук приближающихся шагов. Кто бы ни шел снаружи, он взял след. Шаги топтались на площадке за дверью: громко, нагло, даже не притворяясь, что хотят скрыть погоню. Скрипнула дверь.

Алиса задержала дыхание и вжалась в пол.

Шаги приблизились к первой ступеньке.

Может быть, все-таки нужно было попросить бога. Может быть, Марко настолько ему нравился, что небесной протекции хватило бы и на его спутников.

«Господи… если ты слышишь».

– Э-ге-гей? – спросила темнота мужским голосом по-русски. – Лиса-Алиса?

Алиса моргнула. Сдавленно выдохнула в собственную ладонь. А потом всхлипнула.

Спасибо, господи!

Глава 27

Трое мужчин обосновались в панорамном ресторане на тридцать пятом этаже заброшенной башни со всем возможным шиком. Овальный стол у окна, не видавший посетителей еще с девяносто девятого года, сейчас был застелен матерчатой скатертью и заставлен фарфоровыми тарелками с остатками домашней еды. Алиса узнала традиционную сербскую фасоль с копчеными колбасками и сарму. Рядом на крытой салфеткой тарелке лежала выпечка и хлеб. Стояли бутылки со «швепсом» и «пепси». На изящном декоративном комоде у перегородки, которая отделяла кабинки со столиками, нашелся алкоголь: и домашний в пластике, и магазинный в стекле. Лампочки на потолочных панелях горели через одну и освещали замусоленную временем, но не потерявшую изящества отделку, пыльную щегольскую светлую мебель и немытые оконные стекла.

– Проходи, Лиса-Алиса. Присаживайся. Торжества тебе плеснуть в хрустальный мрак бокала? Мужики, это Алиса.

Двое незнакомых мужчин поднялись ей навстречу, вежливо пожали руку и представились по именам, а потом так же вежливо уселись за стол, вытерли руки влажными антибактериальными салфетками и принялись раскладывать еду по тарелкам. Ни слова не сказали, не выразили ни удивления, ни протеста, когда Алиса села с ними за один стол. Со стороны походило на семейный ужин, на который собрались трое братьев и четвероюродная сестра кого-то из дальних родственников, которая сидела на краешке стула и осматривала камуфляжную одежду, тяжелые военные ботинки и прислоненные к столу снайперские винтовки.

Вместо хрустального мрака бокала была обычная домашняя кружка, зато чистенькая. От домашней ракии Алиса отказалась, попросила коньяка. Первую порцию опрокинула залпом, вторую пила маленькими глоточками.

– Ты как здесь, Лиса-Алиса?

– А ты как здесь, Игорь?

Игорь, темноволосый и белозубый, с лихой косой челкой и черешневыми глазами, только ухмыльнулся.

– Ну, ты сама догадайся. А уж о чем не догадаешься, пожалуйста, не спрашивай, как договаривались.

– Договор был давно.

Игорь прищурился и косо потянул вверх уголок губ. От его кривой ухмылки стало неуютно.

– Хочешь за давностью лет аннулировать?

– Нет. Не хочу.

– Вот и правильно. Вот и умница. Ты пей, пей.

Алиса знала Игоря по Сирии. Они не должны были встретиться и уж тем более не должны были заключать никаких договоров. И никто не должен был спасать другому жизнь. Бойцы частной военной компании Беккера не попадали в ситуации, где их жизнь спасал кто-то, кроме других наемников из той же компании.

Про компанию Беккера ходили самые разные слухи и никто ничего не знал наверняка. Алиса слышала про нее раньше. Половина коллег пересказывала сплетни, которые ожидаешь встретить на страницах желтой прессы, а другая половина осуждала эти сплетни и советовала не гоняться за призраками, на которых дешевые издания раздувают пузырь своей незамутненной критическим мышлением аудитории. Да, такая частная военная компания действительно существовало, но по всем официальным данным, вела приличную деятельность, да и ту – давно: охрана нефтяных месторождений и крупных судов в беспокойных водах. Противоречивые сведения об участии бойцов Беккера в крупных военных конфликтах особо дотошные коллеги добывали по крупицам, но подтвердить их достоверность не удалось никому.

Алиса тоже не смогла бы добыть подтверждение всему, что Игорь выболтал в горячечном полубреду, пока она выхаживала его в руинах жилого дома в зоне Идлиб от осколка снаряда. Пока снаружи лютовал обстрел, Алиса поила Игоря из горсти дефицитной водой, проверяла жгут и укрывала своим жилетом, который Игорь норовил сбросить. Он частил туманными признаниями и был похож на умирающего преступника из детективного кино, который весь фильм отчаянно хотел быть пойманным и, наконец, дорвался до последней возможности выложить все тайное главному герою. Алиса держала его за горячую вялую руку и выслушивала суматошные рваные признания вперемешку с рваным стуком сердца. Потом он попросил что-нибудь спеть. Она напела шепотом песенку из «Простоквашино», путаясь в словах, и Игорь попросил еще. На песенке мамонтенка он всхлипнул и тоненько подвыл.

Жар начал отпускать, когда сирийская армия начала отступление и бои после пяти дней стали стихать. Игорь по глоточку тянул воду, а Алиса слизывала оставшиеся капли с ладони. Последней песенкой стали куплеты про Страну Дураков из фильма про Буратино. Игорь хмыкнул и сказал, что в профиль Алиса и правда похожа на Лису из сказки, и имя подходящее.

Договор они заключили после того, как стих обстрел и перед тем, как Алиса ушла в город, чтобы искать выход, а вернулась с двумя военными и носилками. Договор был простой: она больше ни о чем его не спрашивает и никогда не вспоминает услышанного, а он не сворачивает ей шею. Она в ответ сказала, что у него слишком трясутся руки. Он ответил, что найти ее позже не составило труда.

Нашел. Не свернул. Не нужно ничего спрашивать.

Было странно, насколько спокойно Алису приняли двое остальных. Почти так же странно, как сам факт, что трое профессиональных наемников сидят в заброшенном ресторане на вышке Нового Белграда и обстреливают местное население. Что и кого могло настолько интересовать на Новом Белграде в эти дни, чтобы платить солидные суммы за время и умения этих троих мужчин?

– Ты угощайся, Лиса-Алиса. Нам с ребятами не жалко.

– Спасибо. Откуда все это?

Игорь хохотнул.

– От благодарного братского народа, откуда ж еще! Считай, доставка.

Алиса поняла брови. Игорь белозубо ухмыльнулся и покачал головой. Видно было, что ему нравится рассказывать эту историю.

– Ну, мы их под крыло взяли, как и полагается народу-освободителю. Сама ж, наверное, видела, что тут пару дней назад творилось. Мы с ребятами порядок в квартале навели. Уродов всяких шугаем. Местные могут по магазинам ходить, в аптеки и все такое прочее. Вот и несут хлеб-соль в благодарность. Слушай, ты вот эту штуку пробовала? Отвал всего!

Игорь ткнул в блюдо с домашним буреком.

– Пробовала. Игорь? А вы здесь что, на правах народа-освободителя?

Стук вилок о фарфоровые тарелки прекратился. Воздух замер как по щелчку пальцев. Над столом повисла напряженная тишина. Игорь поцокал языком. Отрезал кусок бурека сначала себе, потом плюхнул такой же кусок на тарелку Алисы.

– Знаешь поговорку про «много знать»?

– Скоро состаришься?

– Неа. Не успеешь.

Алиса кивнула. Вопрос был поперек договоренностей.

– Я поняла.

– Вот и умница, вот и ешь. А когда я ем, то сама помнишь, да? Я глух и нем.

После ужина мужчины буднично собрали грязную посуду, отнесли на кухню к раковинам и, судя по звуку, принялись намывать тарелки, вилки и стаканы. Игорь достал пачку сигарет, предложил одну Алисе. Она закурила. Нагнулась к нему через стол.

– Игорь, послушай. Ничего не спрашиваю. Да мне ничего и не нужно знать. Я три года как вышла из игры.

Игорь заинтересованно хмыкнул. Алиса развела руками:

– Так получилось. Возвращаться не собираюсь. Не могу больше все это с лопаты есть. Так что я здесь не по службе. Как вышла, так осела в Белграде. Считай, я – то самое мирное население, которое вы прикрываете, чтобы они за продуктами ходили. Я тебе, конечно, бурек не испеку и на красивой тарелке не принесу.

– Давай ближе к делу. Чего хочешь?

– Помоги человека разыскать. Мы вместе через город пробирались к окраинам. Он семью ищет. Мы в этой потасовке потерялись. Он куда-то рванул, а я за ним не успела.

Глаза у Игоря масляно блеснули. Он ухмыльнулся.

– Мужик, что ли? Лиса-Алиса, мужик у тебя, сознавайся?

– Ну, с формальной точки зрения – не баба.

Игорь рассмеялся и выпустил дым в потолок.

– Да ну тебя. «Не баба». Ладно, не хочешь – не рассказывай. На что вам окраины-то сдались? Нет там ничего хорошего, на окраинах.

– А что есть?

– Ничего.

Они пару минут покурили молча. Игорь потянулся за блюдцем и замял в нем окурок, а потом сразу же раскурил вторую. Прищурился на Алису.

– Семья, говоришь?

– Да.

– Ладно. Поговорю с ребятами. Утром выйдешь на улицу. Сейчас все равно не видать ничего, да и мудачье это шастает. Сама видела, мы их отбивать отбиваем, но они реально бессмертные. И тупые. Днем-то по своим норам отсиживаются, так что с утра они тебе не страшны. Ну а от агрессивных местных, если что, с башни прикроем, покуда видимости хватит.

Алиса докурила до фильтра мелкими затяжками и аккуратно погасила окурок в том же блюдце.

– Хорошо. Спасибо тебе.

– Спасибо не булькает, а буреки ты не печешь, так что не за что. Теперь по делам насущным. Поселим тебя рядом. У нас с ребятами спальники, но лишних нет. Но тут офисы какие-то, там где-то вроде диванчик есть. Вода есть, помыться можно над раковиной. Едой поделимся, у нас с запасом. Местные, блин, как на убой закармливают.

Сам же хохотнул своему мрачному каламбуру.

– На убой, поняла, да?

– Поняла. Только не «на», а «за».

– Ну да. Точно. За убой. С пятнадцати за еду не работал.

– Что, только за еду?

Игорь надул щеки и с громким «пфф» выпустил воздух.

– Лиса-Алиса. Я один раз сказал: не начинай. Сейчас скажу второй: не продолжай. Третий уже говорить не буду.

Алиса кивнула и потянулась к оставленной на столе пачке. Рука зависла в воздухе.

– Можно?

– Валяй.

– Игорь. Я не буду в третий. Но если есть что-то, что мне можно знать без нарушения договора… ты бы рассказал?

Игорь покачал головой. Поковырял рассеянно слоеное тесто недоеденного бурека и разворошил начинку. Вытер запачканные жиром пальцы кружевной салфеткой.

– Все, что тебе нужно знать, так это то, что у тебя тут крыша над головой, харч и присмотр за твоей спиной, пока будешь по улицам шастать. А больше тебе знать нечего.

– Я поняла.

– Ну и умница. Слышь, Лиса-Алиса? А вот эту помнишь? «Мы к вам заехали на ча-ас…».

Двое мужчин домыли тарелки, подтянулись из кухни и с чувством подпели хором: «А ну, скорей любите н-аас! Вам крупно повезло-о!» Алису отпустили только после того, как спели хором песню разбойников из «Бременских музыкантов» и гангстеров из «Приключений капитана Врунгеля».

Игорь проводил ее в офис на два этажа ниже. Среди массивных столов со старыми пузатыми мониторами и громоздкими принтерами, черных канцелярских шкафчиков и пожухлых от времени папок с подшивками документов нашелся красный плюшевый диванчик. Над ним висел календарь за тысяча девятьсот восемьдесят пятый год с фотографией югославского чартерного самолета и доска с черно-белыми фотографиями. На них мужчины в костюмах по сорокалетней моде и очках с толстыми оправами сидели за накрытыми столами в том же ресторанном зале или жали друг другу руки в официальных кабинетах. За голым, ничем не занавешенным окном тянулись до горизонта новобелградские высотки с редкими зажженными окнами. Алиса свернулась калачиком и прикрыла глаза на пять минут.

С этих высоток началось утро.

Она проснулась от стука в дверь. Сонные глаза протерла уже на пороге, когда встретила Игоря в полной форме и с винтовкой за спиной. В руках он держал две кружки с растворимым кофе.

– Не спи, замерзнешь. Рассветает. Если хочешь своего мужика искать, пошли сейчас, пока на улицах никого.

Алиса наскоро умылась над раковиной и почистила зубы. Игорь поделился с ней непочатым тюбиком пасты, а вот запасной щетки не было, так что Алиса растерла пасту по зубам пальцем. После двух дней и без такой малости, как возможность почистить зубы, казалось, что так теперь выглядит роскошь.

По мятному холодку от пасты кофе кислил, но грел и бодрил запахом. Пили на ходу, пока шли по пролетам вверх, на крышу. На узкой пожарной лестнице Алиса сначала придержала обе кружки, потом подала их наверх Игорю, пока он ждал, чтобы она вскарабкалась вслед за ним. Отсюда город казался построенным из детского конструктора, из которого кто-то вынул почти все цветные кубики и оставил только белые, серые и черные с редкими вкраплениями синего, бордового и зеленого. Коробки десятиэтажек югославской застройки уходили вдаль и заканчивались зубцами высоток. За ними виднелась зеленоватая полоса реки, за ней – деревья, за ними – черепичные кровли пригорода. Пасмурное небо накрывало город словно серая от времени старческая ладонь.

Игорь говорил правду: людей на улицах не было. Были редкие машины, но только часть была припаркована у бордюров, остальные либо криво стояли поперек проезжей части, либо перекрывали тротуары. Кое-где на асфальте темнели крупные пятна. Алиса перевела взгляд и увидела такие же рядом с высоткой: там, где она вчера пряталась за тележкой. А вот и тележки. И распластанные по земле тела. Их было меньше, чем Алиса помнила со вчера.

– Местные своих забрали, – пояснил Игорь. – А этим уродам нипочем, смотри. Ребята наши вчера им задали жару, хотя они почти до подъезда добрались. Ничего, слиняли как миленькие.

– Кто это, Игорь?

– Да мародеры местные. Решили, что они тут главные. Людей кошмарят для удовольствия. Ну, так-то они и были вместо главных, но это пока мы не пришли. Теперь вот прячутся, в район видимости стараются поодиночке не соваться, но такие вот демарши устраивают. Не переживай, они только ночью выходят. Давай, погляди на город, вдруг увидишь кого. Держи.

Игорь протянул винтовку. Алиса поставила кружку на гудроновое покрытие, приладила оружие к плечу и навела прицел на город. Первым делом высмотрела дом, в котором располагалась клиника, «франкенштейнов», крыльцо и кусты. Затаила дыхание. Выдохнула только когда стало ясно, что темных пятен в той стороне нет, по крайней мере, в зоне видимости. Осмотрела соседние улицы квадрат за квадратом. Никого.

– Игорь? Как далеко отсюда убежать можно? Кордоны, посты?

– Ну… вон тот ларек видишь? Правее. Вот за ним уже пошаливают. Мы туда не достаем. Там уже как карта ляжет. Армейка свои посты быстро сняла.

– А если к кому-то в дом постучаться? Как думаешь, впустили бы?

– Ну, тут как повезет. У твоего мужика карма хорошая? Глаза честные?

Слишком честные, подумала Алиса. А Игорь продолжил:

– Обозначу тебе территорию. Вот четыре точки: ларек, вон тот зеленый дом, а за спиной – повернись-ка, – во-он та аптека и площадка детская. Туда простреливаем, так что в этой зоне ты прикрыта. Дальше уж на свой страх и риск.

– Поняла. А связь работает? Интернет?

– Лежит.

– Даже у вас?

Игорь нахмурился, но все-таки ответил.

– У нас рация. Ловим кой-чего кой-когда. Ты давай высматривай, куда пойдешь, да шуруй пошустрее, пока люди на улицы выходить не начали. Тут уже все в лицо друг друга видели, чужих могут и не приветить, а я из-за тебя по своим людям стрелять, уж извини, не буду.

Алиса осматривала местность еще минут десять, но так и не увидели ни Мику, ни хоть каких-нибудь ясных следов. Оставалось только идти своими ногами, искать и надеяться.

Игорь всунул ей перед уходом шоколадный батончик. Алиса посмотрела на обертку. Такой же батончик она кинула в рюкзак перед тем, как идти на занятие. Потом, на кухне госпожи Марии, она выложила к остальным продуктам и даже не помнила толком, как и когда его поделили и съели.

– Спасибо.

Алиса убрала батончик в карман.

Когда она спустилась на двадцать пролетов вниз, то и дело останавливаясь, чтобы пощупать ноющее колено, облака на небе разошлись на узкую щелку, в которое выглянуло совершенно неуместное чистое голубое небо и мазнуло по улице солнечным светом прежде, чем серые полотнища снова сомкнули хватку над замершим городом.

Глава 28

Мимо серого «пежо» с выбитым лобовым стеклом Алиса прошла дважды только по случайности.

В детстве Алиса вместе с другими детьми из окрестных дворов собирала цветные стеклышки от битых бутылок и смотрела сквозь них на мир, который окрашивался в зеленый или коричневый. Она не поверила Игорю, когда тот говорил, что чужака на улице могут встретить агрессивно: Игорь смотрел на каждый новый город через оптический прицел снайперской винтовки и все города для него были одинаковыми, окрашенными в цвет войны. Когда за углом аптеки с разбитыми стеклами Алиса увидела рослого мужчину в грязных кроссовках и линялой футболке, она, не задумываясь, шагнула навстречу и поздоровалась. Мужчина фыркнул на нее исподлобья и сжал кулаки.

– Разворачивайся и вали.

Алиса остановилась и подняла руки в воздух ладонями наружу.

– Я ничего не возьму. Лекарства мне не нужны.

Мужчина выразительно хрустнул костяшками пальцев. Алиса торопливо добавила:

– Я ищу друга, мы с ним потерялись прошлой ночью.

– Вали, сказал.

Ей ничего не оставалось, кроме как развернуться и пойти той же дорогой, по которой она дошла до аптеки. Алиса чувствовала, как пристальный нехороший взгляд сверлит ей спину. Сверилась с экраном смартфона. Она ходила по кварталу полчаса. Скоро, если верить Игорю, люди начнут выходить на первый утренний раунд уличных дел: по-быстрому вынести мусор, выгулять собак у подъезда или добежать до ближайшего магазина, если не успели на ночную вылазку. Может быть, ей просто не повезло с этим мужчиной.

Под ботинком хрустнуло стеклянное крошево. Серый «пежо» щерился на Алису битыми окнами. Она вспомнила раскуроченную машину под окнами госпожи Марии и лицо Мики, когда он смотрел на темные пятна рядом с безжизненным остовом. Надо же, подумала Алиса. С первого дня пыталась уберечь Мику и говорила ему, что нельзя никому верить, кроме собственных быстрых ног. А оставшись без Мики, сделала ровно то же самое, от чего предостерегала его: отказывалась не верить в людей.

Когда она услышала тихий голос, сначала подумала, что тишина притаившегося за ставнями города играет с ней злую шутку. Человеческий разум не выносит пустот и стремится заполнить из фантазиями. Разум Алисы, кажется, не выносил пустых улиц и хотел наводнить их звуками и голосами.

– А… Алиса…

Она остановилась и обернулась. Увидела, как приоткрылась крышка белого багажника. Голова еще не поняла, что происходит, а тело уже несло Алису к машине.

– Мика.

Она рванула крышку вверх. Заглянула внутрь и рефлекторно прижала сложенные ладони ко рту в жесте не то молитвы, не то молчания. Человек в багажнике был один в один похож на Мику. Темная челка, засалившаяся и топорщащаяся в разные стороны. Высокие скулы. Под одной наливался синяк. Та же одежда, тот же голос. Только глаза были другие. Такие глаза Алиса видела у родителей, похоронивших своих детей, и у детей, взявших в руки оружие, чтобы встать за своих родителей. Такие глаза бывают у людей, которые встретились с тем, что в жизни не бывает отмен и откатов, только необходимость жить со случившимся дальше, день за днем.

– Господи, Мика.

Она протянула руку и помогла ему выбраться из багажника. Мика неловко перевалился через край и приземлился бы на четвереньки, если бы она не поймала и не поддержала его. Он встал на ноги, и Алиса прижала его к себе, но сразу же почувствовала, как ей в грудь крепко упираются ладони.

– Я грязный.

– Ничего. Это ничего. Мы это исправим, – бормотала Алиса и трогала его за плечи и руки. – Ты цел?

Мика медленно кивнул.

– Посмотри на меня. Все хорошо. Мы сейчас пойдем в укрытие. Там есть вода. Можно помыться. Поспать. Еда тоже есть. Там безопасно. Пойдем.

Мика позволил взять себя под руку. Алиса осторожно сомкнула пальцы на его предплечье.

За последние сутки ее били армейским ботинком в живот, связывали скотчем руки и ноги, в нее целились из снайперской винтовки. А по-настоящему страшно стало сейчас. От опущенных плеч. От покорного шага. От того, что Мика ничего не сказал и ничего не спросил.

Они добрались до башни по пустынным улицам. То там, то тут на окнах колыхались шторы или приоткрывались перекладины жалюзи. Город наблюдал, но позволил им пройти. Мика, казалось, даже не замечал, куда они идут и что происходит вокруг. Только когда подошли к высотке, покосился на оставленные посреди улицы машины, опрокинутых «франкенштейнов» и почерневшие засохшие пятна на асфальте. Встал. Алиса потянула его за руку, но Мика уперся. Взгляд у него стекленел, глаза заливало мертвым.

– Мика? У тебя телефон с собой?

Он услышал. Не отводя взгляда от машин, залез в карман. Экран оказался безнадежно разбит и кололся мелкой стеклянной крошкой.

– Ничего, – сказала Алиса. – Наушники целы?

Наушники были целы. Она подключила их к своему смартфону. Значок батареи почти опустел, справа оставалась тоненькая красная полоска. До башни хватит, решила Алиса. Она ткнула пальцем в значок плеера и полистала короткий список треков на экране. Протянула один наушник Мике, а второй оставила себе. Выбрала песню и поставила ее на повтор. Из динамиков понеслись гитарные переборы и звуки бандонеона. Мика медленно перевел мутный взгляд на Алису. Смотрел так, будто впервые ее видит. Она сказала:

– Давай. Одну ногу вперед другой, помнишь?

Батареи хватило до седьмого этажа. Телефон замолк на середине замысловатой игривой трели. Стало слышно, как от стен отскакивает эхо шагов. Мика так и не вынул свой наушник, пока не дошли до нужного этажа. На площадке их встретил Игорь.

– О. Это, что ли, мужик твой? Ну видно, что не баба. Повезло тебе, значит, Лиса-Алиса?

Алиса кивнула.

– Игорь, аптечка есть?

– Есть. Этого давай на диван, а сама пошли со мной.

Алиса под локоть завела Мику в офис и помогла опуститься на диван. Он сложил руки на коленях. Она положила рядом телефон и передала ему второй наушник.

– Ты посиди, хорошо? Я туда и обратно. Не уходи никуда.

Мика нервически хихикнул, а когда Алиса недоуменно на него посмотрела, махнул рукой в сторону окна.

– Никуда он не пойдет, – перевел Игорь.

Пока они вдвоем поднимались на ресторанный этаж, он спросил:

– Что дальше делать будешь?

Алиса пожала плечами.

– То же, что и раньше. Переждем, пока он придет в себя, и попробуем прорваться до окраины.

– Да сдались тебе эти окраины! Посидите тут. Устаканится – пойдете семью искать.

Алиса помолчала. Взвесила про «себя» за и «против». Сказала:

– Дело не совсем в семье.

Игорь внимательно ее выслушал, а когда заговорил, голос у него звучал как у воспитателя детсада, который в третий раз должен объяснять что-то разошедшимся пятилеткам.

– Алиск. Ну бред же. Ты же понимаешь, что если там и был какой-то спецборт или коридор, то они вас ждать не стали? Было да сплыло.

– Я понимаю. Я ему объяснить не могу.

– Ты же журналист. Я тебя потом спецом читал. Ты кому угодно можешь продать что угодно. Можешь же?

Они зашли в салон ресторана. Игорь пошел вглубь, где в дальних кабинках были расстелены спальники и стояли армейские рюкзаки. Принес аптечку, поставил на стол, открыл. Выложил бинт, ампулу с раствором йода и армейский пенал для таблеток. По цвету пенала Алиса опознала кеторол. Игорь развинтил пенал и выложил несколько таблеток на салфетку, завернул в смешной кулек. Пододвинул кулек, йод и бинты по столу к Алисе. Повторил:

– Так что, Лиса-Алиса? Можешь продать?

Алиса взяла в горсть лекарства. Взвесила в ладони, как будто взвешивала свои следующие слова.

– Могу. Только это его убьет.

Игорь хмыкнул. Сложил обратно пенал, бинты и оставшиеся ампулы.

– Ну, это ты драматизируешь.

– Нет, Игорь. Просто в статистике по сопутствующему ущербу всегда пишут, сколько людей погибли от снайперского огня, сколько попало под артобстрел или подорвалось на мине. Никто никогда не считает, кто вышел под пулю потому, что потерял надежду, а кто вообще больше никуда не вышел, потому что незачем.

Игорь пожал плечами. По лицу было не понять, что он думает. Вместо ответа сказал:

– Из еды возьми, что захочешь. И выпить что-нибудь. И добрый совет. Возьмешь добрый совет?

– Возьму.

– Надеритесь сегодня как следует. Ему надо. Тебе, если честно, тоже. Ракию вон возьми.

– Водка есть?

Игорь достал две бутылки из неработающего холодильника и сгрузил их в пакет с логотипом супермаркета, добавил приборы, чистые блюдца, бумажные салфетки. Алиса выложила на тарелку холодную фасоль и большой кусок бурека, Пакет повесила на запястье, а тяжело груженную тарелку держала в обеих руках. Игорь проводил ее до двери.

– Пока мы тут, можете оставаться, сколько надо. Едой, водой, алкашкой – всем поделимся, не жалко. По башне ходите, сколько влезет, можете хоть каждый день переезжать, но чтобы на наши два этажа этот твой мужик ни ногой. Тебе можно, если по делу, но лучше я сам буду заскакивать. Узнать, как дела. Я, может, с тобой пару раз на улицу выйду, чтобы местные к вам привыкли, сможете гулять, шопиться. Ну, а если решите дальше двигаться, до границы нашего участка с крыши вас подстрахуем, так и быть. Дальше уж, как говорится, бог в помощь. Если он, конечно, есть.

Было что-то странное в том, чтобы возвращаться на свой этаж с магазинным пакетом, а потом разгружать его содержимое и накрывать на стол. Мика все так же сидел на диване и безучастно смотрел, как Алиса выставляет тарелки, и выкладывает вилки и бумажные салфетки.

Она помогла ему встать и дойти до мужского туалета на этаже. На раковине остался высохший и растрескавшийся огрызок мыла. Мика долго тер им руки, смывал пену и снова намыливал, пока Алиса не забрала у него обмылок.

– Хватит. Ты умойся.

Мика поплескал себе на лицо чуть тепловатой водой из-под крана, а потом взялся за полы грязной, порванной в двух местах футболки, чтобы потянуть наверх, но остановился и покосился на Алису.

– Выйди, пожалуйста.

Она почувствовала, как краска заливает щеки, и поспешила выйти. Хотела вернуться в офис, чтобы поискать полотенце или хотя бы чистую тряпку, но вместо этого прислонилась плечом к стене. Когда Мика вышел из туалета, он снова был в футболке, которая потемнела от воды. Кажется, он ей вытирался.

Когда вернулись в офис, Алиса попросила:

– Дай осмотрю.

– Ничего там нет.

– Дай хоть царапины обработаю.

– Я сам.

У Мики дрожали пальцы и он никак не мог отбить край ампулы. Алиса протянула руку. Он вложил стекляшку в ее ладонь, а потом молча позволил ей вылить рыжую, резко пахнущую жидкость на бинт и промокнуть царапины на руках и на лице.

– Ты как тигр теперь. Пятнистый.

Он не ответил на неуклюжую шутку, но Алиса пропустила это мимо. Уже то, что Мика разговаривал, ершился и привычно не хотел ничего от нее принимать, было лучше, чем когда он стоял со стеклянными глазами или делал один механический шаг по лестнице за другим. Пусть любой, лишь бы живой.

Потом они в неловком молчании уселись за стол. Алиса вопросительно кивнула на ракию, но Мика покачал головой и показал на другую бутылку. Разлили водку. Мика поднес ко рту свою кружку. Понюхал. Поморщился. Сделал крошечный глоток.

– Ты что делаешь?

– Пью.

– Это же водка. Кто так пьет водку?

Мика поставил кружку на стол и уперся ладонями в столешницу.

– Я весь внимание. Расскажи, как пить водку. Ты же все знаешь, да? Лучше всех знаешь. Что происходит. Куда идти. Что делать. Как выживать.

– Мика…

– Странно, как тебя еще в советники по делам президента не позвали.

– Мика!

– А, нет же больше президента! Тогда странно, как еще эти новые люди не прознали про тебя и не стоят в очереди за твоим советом, как строить новое государство. У тебя же всегда есть план. Интересно, что бы ты им сказала?

Алиса слушала и чувствовала, как из живота поднимается липкий горячий комок, который она впервые почувствовала в квартире госпожи Марии.

– Сказала бы, что водка – не ракия, ее пьют залпом, – огрызнулась Алиса.

– Я же говорю, ты всегда все лучше всех знаешь.

В ушах у Алисы опять зазвенел колокольчик. Каждый удар язычка о металлическую боковину выбивал уже привычное «не-чест-но». Она попыталась сдержаться. Сжала кружку в руках так, что костяшки пальцев побелели. Почувствовала, как заныло на смыке челюстей.

– Нет. Я не знаю лучше всех.

Колокольчик набирал силу, звенел звонче, множилось эхо от ударов. Алиса повысила голос, чтобы перекричать нарастающий звон.

– Я понятия не имею. Что происходит, куда идти, как жить и уж тем более как и зачем строить мир, от которого я бежала, сверкая пятками. Но я точно знаю, как пить водку. Это не ракия. Ракия – это для ленивого утра, ее пьют вместе с кофе, пижонскими маленькими глотками. Ее заедают рахат-лукумом и утренними сплетнями с соседями. Ее пьют сорок минут на террасе или за столиком в кафане, а потом еще два часа сидят над опустевшим чоканем и радуются жизни. Просто жизни. Просто тому, что проснулся сегодня и сидишь, смотришь на новый день. Ты раньше пил водку? Она даже когда хорошая, на вкус отвратительная. Пьют ее от широты душевных переживаний. Либо когда все так хорошо, что хоть потоп, либо когда плохо так, что хоть в гроб. Ее не тянут, ее опрокидывают залпом. Спроси меня, откуда я это знаю.

Она уперлась в Мику злым взглядом и встретила такой же злой взгляд в ответ. Мика прищурился и спросил:

– Откуда?

– А я ее пила в пятнадцать на похоронах отца, после того, как ей же заливала матери разбитый в кровь лоб. Пила в двадцать на первом задании, чтобы коллеги со мной хотя бы заговорить соизволили. Пила в тридцать, потому что от бутылки вина было уже не заснуть. Я однажды разнесла кассу в ночном супермаркете, потому что кассирша отказалась продавать мне бутылку в два часа ночи. Охранники меня продержали в подсобке, пока редактор не приехал забрать.

– Я понял, понял, – Мика все так же сверлил ее глазами и упирался ладонями в ребро стола, словно хотел оттолкнуть и его, и сидящую по другую сторону Алису. – Ты эксперт в том, как пить водку.

Колокольчик звенел совсем уж нещадно. Алиса прижала ладони к ушам и замычала. Потом опрокинула свою порцию из кружки залпом и потянулась за бутылкой, чтобы налить вторую. «Не-чест-но».

– Нечестно! – выпалила она. – Нечестно, Мика. За что ты так со мной? Почему ты со мной такой? Что я тебе сделала?

Он хохотнул и оттолкнулся от стола. Покачал головой, как будто не мог поверить в то, что слышит. А потом и сам, вслед за Алисой, выпил залпом и до дна все, что было в кружке. Неправильно выпил, на вдохе. Закашлялся. Щеки залились лихорадочным румянцем.

– Что ты мне сделала? Это что я тебе сделал? Это почему ты такая? Как будто весь мир тебе должен. Как будто у тебя все отобрали и теперь ты за это мстишь всем вокруг. Ходишь и сама у них отбираешь… Ты… ты… Ты как дементор из книжки! Чуть видишь живое, тебе нужно его уничтожить. Еще до всего вот этого. Еще на уроках. Ты с таким лицо приходила, как будто ненавидишь все это, как будто дай тебе волю, сама бы разбила в школе все окна. Подожди… Ты, может, поэтому тогда меня задержала, во дворе? Чтобы эти… эти люди нас заметили? Чтобы они за нами побежали? Ты скажи, что я тебе сделал? Может, на уроке тебе на ногу наступил и ты теперь отыгрываешься? Так скажи! Просто скажи! Хватит меня убивать!

Звон колокольчика оборвался. Выпитая водка подкатывала обратно к горлу. Алиса сглотнула ее пополам с чем-то соленым и противным, которое стекало по стенке глотки.

– Ничего.

«Ничего не сделал. В этом все дело. Ничего и не хотел делать. Палю в тебя словами – ничего не делаешь. Мир тебя палит – ничего не делаешь, не палишь в ответ. Может, ты стрелять не умеешь. Может, тебе при рождении патронов на дали. Чем же ты будешь отстреливаться, когда останешься один? Когда мир придет не за школой, а за тобой?»

– Ничего? Тогда почему ты такая? Я не понимаю! Не понимаю!

– Да потому что я там уже была.

Алиса обрушила кулак на столешницу так, что кружки подпрыгнули, а потом рывком поднялась и подошла к окну, безуспешно попыталась распахнуть давно заклинившие створки.

– Мика, я там была! В Чечне, в Сирии, в Египте! Я там живу, понимаешь ты, нет? Оттуда нет выхода. Слышишь, как ночью из спортивного бара кричат, и знаешь, что до конца ночи они выйдут на улицы убивать. Видишь толпу у церкви на Пасху и знаешь, что после службы они пойдут с этими же молитвами резать во имя своего в очередной раз восставшего из мертвых бога. Я шарахаюсь от пакетов из пекарен на улицах, чтобы они под ногами не разорвались!

Голос задрожал. Водка, не нашедшая другого выхода, потекла из глаз, обжигая слизистую век.

– Я там живу, Мика, – повторила она. – И ты там теперь живешь. В этом мире проблемы не решаются танцем и позитивным мышлением! Этого мира больше нет! Этого времени больше нет! Сейчас другое время. Не для таких, как ты, не для хороших мальчиков, которые красиво танцуют. Сейчас уродливое время, Мика, очень уродливое, и в него выживут только уродливые люди. Такие, как я. Я просто хочу…

Она осеклась на середине предложения. Замерла, совсем как на уроках, когда нужно было отпустить ногу в замахе и дать ей лететь по красивой траектории, чтобы обвить ногу партнера. Движение, которое должно было выглядеть сексуально, у нее получалось нелепо и криво, как поделка первоклашки на уроке труда. Мика сдавленно всхлипнул. Глаза у него влажно блеснули.

– Ты хочешь, чтобы я стал таким же.

Алиса замотала головой.

– Нет. Нет. Я просто хочу… я хочу, чтобы ты выжил, Мика.

В воздухе повисла плотная душная пауза. Мика потянулся за бутылкой. Разлил. Поднялся и подошел к Алисе, протянул ее кружку.

– А ради удовольствия ты когда-нибудь пила?

Алиса посмотрела на кружку. На изящные пальцы с въевшейся грязью и кровавой коркой под ногтями, которую так и не удалось полностью отмыть. На руку с узором голубоватых вен. На выступающую под влажной футболкой ключицу. На шею. На щеку. В глаза. Попыталась разрядить духоту:

– Ну, я пила, чтобы отключить в себе русского, полного имперской тоски и пессимизма, это считается?

Мика вскинул брови. Впервые за все эти тянущиеся как жвачка по августовскому асфальту дни при взгляде на Алису в его глазах мелькнуло что-то, что всегда было предназначено другим людям. Что-то теплое и человеческое.

– А это вообще возможно?

Алиса посмотрела исподлобья. Мика встретил ее взгляд и на этот раз не отвел глаза. Они смотрели друг на друга, как будто играли, кто кого переглядит. А потом Алиса почувствовала, как першит в горле, как изнутри карабкается что-то давно забытое, оставленное в прошлой жизни, разорванное в клочья и наскоро похороненное где придется без панихиды и креста. Алиса скривилась. Дернулась шея. Горло свело спазмом. В комнате раздался звук, от которого Мика распахнул глаза. Поначалу его было трудно распознать даже самой Алисе и так легко принять за что угодно: стон, плач, рев. Но это был смех. Алиса засмеялась. Мика хихикнул. Закрыл лицо руками. Покачался на носках. А потом подошел к столу и снова разлил.

Глава 29

Две стопки спустя Мика выстукивал какой-то мотив пальцами по столу, а Алиса подперла подбородок кулаком и не сводила с него хмельного потеплевшего взгляда. Щеки у Мики раскраснелись, волосы ерошились, глаза перестали быть стеклянными. В них вернулся блеск. Пусть временно, пусть от водки, думала Алиса, но пусть хоть так побудут живыми.

– Мика?

Он посмотрел на Алису и ей показалось, что в уголках губ мигнуло обещание улыбки.

– Мм?

– Расскажи ту историю. Про тебя и люк. Помнишь, тогда, у музея?

Он кивнул: да, помню. Пыльцы стали стучать по столешнице быстрее.

– Ты был маленьким.

– Я был маленьким, – отозвался он. – Мне было лет восемь. И я на спор спустился в люк. У нас во дворе была компания. Такие, знаешь… пацаны. У них было правило: чтобы тебя признали за настоящего парня, нужно сделать что-то такое. Перепрыгнуть через котлован с торчащей арматурой на стройке. Или через слуховое окно вылезти на крышу. Мне хотелось играть. А через котлован прыгать не хотелось. Я играл дома или читал. А потом отец спросил, почему я не хожу на улицу и не играю с другими мальчишками.

– И ты рассказал?

– Я рассказал. Отец бы тебе понравился. И ты бы ему тоже. У него тоже вся жизнь – один сплошной вызов.

– Военный хирург, да?

Мика кивнул.

– Да. Всегда военный. Даже когда не на войне. Все – бой, все – препятствие. Всегда нужно быть готовым дать отпор чужому и постоять за свое. Он говорил, что нужно быть мужчиной. А мужчины дружат с другими мужчинами. И я шел на улицу.

Мика замолчал. Стук пальцев о столешницу прекратился. В комнате стало очень тихо, и было слышно, как стучит сердце под высохшей футболкой.

– А потом в подвале завелась кошка. Рыжая. Пугливая. Людей к себе не подпускала. И тогда стало считаться почетным поймать эту кошку. Сначала не получалось. Но там был один парень постарше. Он ее словил и замотал в рубашку. Сначала они ее просто тискали, хватали за уши, за хвост. Потом у кого-то нашлись спички и ей подпалили усы.

– Ох, Мика.

– А потом ее приклеили к забору.

Мика снова замолчал.

– Как приклеили?

– Клеем. Она одному парню руки расцарапала. Очень кричала. Знаешь, как-то по-человечески кричала, не по-кошачьему. Я сказал, чтобы они ее отпустили. А они сказали, что я вообще не с ними, потому что не прошел проверку. И что или сейчас я ее пройду, или они меня побьют.

– И ты…

– И я пошел к отцу.

Мика уставился в стол и сжал край так, что костяшки пальцев побелели.

– Он рассердился?

– Нет. Нет, не рассердился. Знаешь, лучше бы рассердился. Накричал. Если бы накричал, я бы, наверное, уперся, или заплакал, или сделал еще что-нибудь. Но он просто нахмурил брови и отвернулся. Понимаешь? Ты понимаешь?

– Я понимаю, Мика.

– Ничего ты не понимаешь! Я пошел на улицу. У нас во дворе был открытый люк, там велись какие-то работы. Про него страшилки рассказывали. Что там то ли монстры, то ли маньяк, который ловит детей и продает на органы. Я вышел и сказал, что буду проходить проверку. Они принесли мне кошку. Когда я домой шел, она царапалась и орала. А когда вышел, только мяукала в рубашке. Я ее взял на руки.

Мика потянулся к своей кружке и понюхал остатки водки. Пить не стал. Алиса тихо сказала:

– Ты ее бросил в люк.

– Я ее бросил в люк. И ушел. А потом ночью сбежал из квартиры. Не нашел фонарика, зато у нас были свечи на случай, если электричество отключат. Взял свечку и спички и полез вниз. На улице дождь, слабый, но противный. Темно. Луны не видно. На улице никого. И люк. Я стоял наверху и думал, что там и правда могут быть монстры или маньяк с топором. Так домой захотелось. Я ведь мог пойти домой. Но не пошел. Полез вниз. Лестница еще холодная такая. И скользкая почему-то. Я на нижней ступеньке сорвался и полетел, ободрал ладони. Спички из кармана выпали. Я шарю по полу, а он тоже какой-то скользкий, противный. А потом мягкое. Рукой. Я рукой уткнулся в мягкое. А оно пискнуло. Я сел рядом. Думал, она мне сейчас руку в мясо раздерет или глаза выцарапает. Но она просто лежала и иногда пищала. А я ее гладил. Шерсть у нее была мокрая.

Алиса неловко потянулась к нему через стол, но на полпути рука ушла в сторону, к бутылке. Алиса подлила им обоим еще. Мика не заметил. Он смотрел в одну точку на поверхности стола, а потом сказал:

– Понимаешь, до этого там не было никаких чудовищ.

– Мика.

– До этого там не было никаких чудовищ.

– Мика…

– Мне кажется, отец бы хотел такого сына, как ты.

Алиса хотела что-то ответить, но Мика поднял голову и сказал невпопад:

– А ты можешь снова засмеяться? Хочу услышать твой смех.

Алиса почувствовала, как краснеют уши, как неловкость заполняет ее до краев и опасно колышется, грозясь перелиться через край. Она попыталась неловко отшутиться:

– Очень романтично.

И услышала в ответ короткий высокий хохоток.

– О нет. Нет, нет, нет. Ничего романтичного. Твой смех – это самое неромантичное, что я вообще могу себе представить. Это как будто есть дверь, которую давно никто не открывал, и за ней – темная комната, в которой не горит ни одна лампочка и не рассмотреть ни единого предмета, и у этой двери скрипят несмазанные петли. Я хочу услышать еще.

Алиса хохотнула в ответ. Вышло хрипло, как вороний грай.

– Да, – Мика кивнул. – Вот так. Сделай еще.

Она потянулась к нему обеими руками, ладонями вверх.

– А ты тоже комната, Мика. Знаешь, какая? Ты такая комната с рождественской елкой, в которую до праздника нельзя ни зайти, ни даже подсмотреть. Комната, где ждут подарки и конфеты, и нужно только дождаться своего времени, а до этого – ходить на цыпочках, чтобы не спугнуть. Ты комната, мимо которой даже ходишь с дрожью, потому что за дверью много воздуха, и света, и она пахнет мандаринами, и шоколадом, и хвоей, и там просторно, и тихо, и, когда зайдешь, шаги звенят, и…

Перестало хватать воздуха. Алиса обхватила себя руками за плечи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Очередной вдох застрял в горле. Как она ни силилась, не получалось протолкнуть воздух. А потом Мика коснулся ее ладоней и Алиса с сиплым хрипом втянула спертый воздух, выжженный пьяным водочным дыханием двоих людей. Но водки Алиса не чувствовала. Чувствовала дух конфет своего детства: «Ласточка», «Ромашка», липкая сладкая помадка внутри и шоколадная корочка снаружи.

– Ты – вот такая комната.

Ладоням стало тепло. Мика накрыл их своими.

– Ой, заткнись и пей, – огрызнулась Алиса, хотя он ничего не сказал, резко отвела руки и схватила кружку.

– Послушай. – Мика осекся, как школьник, который смущается поговорить с девочкой из параллельного класса о слове на букву «л». – Послушай, ты в меня…

– Господи, нет, конечно. Дурак.

Нет. С ней все было не так, как обычно бывает, когда кто-то в кого-то это самое, на букву «л». Дело не в этом. Дело в том, что когда Алиса смотрела на плавные движения в линии танца, на то, как Мика держал спину, как в паузе запрокидывал голову, чтобы жадно отпить воды из бутылки, как изящно затягивался сигаретой и выдыхал сизый дым на террасе школы, ей казалось, что она смотрит в лицо другому миру, в который она перестала верить. За почти двадцать лет в профессии этот мир вытерся как глянцевая картинка в старом журнале. С каждым возвращением с нового задания Алиса не верила в него все больше. Это не настоящий мир. Какой-то картонный, слабенький, того и глади расквасится от ветра или дождя. Сейчас он показывался ей краешком, словно месяц из-за ночных туч, и смотрел с немым вопросом: ты правда думала, что тебе это больше не нужно?

Правда была в том, что живой, настоящей и нужной она могла чувствовать себя только в другом мире. Уродливом. Поломанном. Израненном. Таком же, как она сама.

В Белграде Алису мучали кошмары. Она просыпалась по ночам в испарине, хватала ртом воздух и шла к окну. За ним сквозь восковую листву светил рыжий фонарь, совсем как в квартире госпожи Марии. Темное небо тянулось до горизонта, за которым все молчало до первого солнечного луча и птичьего гомона. Тогда, сидя на подоконнике и жадно глотая воду, налитую в стакан из-под крана, Алиса чувствовала то же, что и сейчас, сидя над теплой водкой в пыльном офисе мертвой корпорации и глядя на Мику: неожиданную стыдную нежность к этому забытому миру и благодарность за то, что позволил снова коснуться хоть кончиком пальца. После того, как она от него отказалась, на большее и надеяться не стоило.

Она просто хотела с ним потанцевать. Хотела снова почувствовать, как этот хрупкий, но такой красивый мир принимает ее в объятие и бережно ведет по паркету. На большее тоже не стоило надеяться. Но когда по улицам города пошли протестные толпы, а за ними – танки, надежда запрядала ушами, как гончая в предвкушении долгой сладкой пробежки по бесконечному полю. Нельзя было стать частью мира Мики. Зато теперь у него не было выбора, кроме как стать частью ее мира. В этом мире Алиса поклялась бы хранить его, как самое драгоценное, что дороже жизни, потому что есть вещи, без которых за жизнь и гроша-то ломаного давать не хочется.

– Алиса?

– Мм?

– Мне очень жаль твои кроссовки. Они были хорошие.

– Не знаю. Наверное. Я их только купила. Не успела еще попробовать.

– Красивые.

– Да ты же даже не видел, только мешок.

– А это неважно.

– У нас ведь должен был быть урок.

Алиса слишком рьяно кивнула. Перед глазами поплыло.

– Музыки нет, но если хочешь, мы могли бы…

– Стой. Подожди. Тихо.

Мика вскинул голову и посмотрел на Алису с недоумением.

– Ты слышишь?

За окном нарастал гул. Алиса вздрогнула. Прежде чем голова успела понять или объяснить, тело уже вскочило и обогнуло стол, руки вцепились в Мику.

– На пол!

– Да что…

– Самолет!

Гул становился громче. Алиса попыталась утянуть Мику вниз, но тренированное танцем тело снова оказалось стойким.

– Подожди! Да подожди, ну! – Мика сам в ответ сжал плечи Алисы и попытался развернуть ее к окну. – Посмотри!

За окном медленно кружились в воздухе листы бумаги. Звук самолетного двигателя вжухнул и начал отдаляться.

Было непонятно, кто первый рванул к окну. Алиса схватилась за ручку. Повернула. Дернула. Еще. И еще. Ручка не поддавалась: кажется, заклинил механизм. Мика чуть не оттолкнул ее и начал дергать сам. На руках взбухли вены от усилий. Бесполезно. За окном бумаги плавно оседали на крышах соседних зданий и на кронах деревьев.

– Сиди здесь!

– Ты куда? Я с тобой!

– Сиди, тебе нельзя! Они не пустят!

Кажется, она слышала шаги Мики за спиной, но на лестничном пролете они уже стихли. Зато было слышно, как сверху топают тяжелые армейские ботинки. Доносились возбужденные голоса, и их тон не сулил ничего хорошего. Алиса побежала, перепрыгивая через две ступеньки. Столкнулась с Игорем в дверях ресторанного зала. Он ничего не сказал, но махнул рукой: можно, пошли. Они вместе поднялись на крышу. Листы бумаги с отпечатанным на принтере текстом белели на черном гудроне. Алиса наклонилась и подняла один.

«Жители города Белград! Мировая общественность знает о положении в вашей стране. На границу города прибыли миротворческие силы ООН. Для мирного населения организован лагерь на безопасной территории, где вы сможете получить укрытие, питание и возможность встретиться с близкими, с которыми вас разлучила война. В случае провокаций и наступательных действий со стороны незаконной власти и сепаратистов, действующих в отдельных районах города, наши вооруженные силы готовы дать отпор. Мы призываем население Белграда держаться и ожидать скорых новостей».

Листок трясся, точно лист платана на кошаве. А, это пальцы дрожат. «Встретиться с близкими, с которыми вас разлучила война».

Потом Алиса винила себя за то, что развернулась и побежала к ходу на лестницу и вниз, на этаж, вместо того, чтобы осмотреться.

Глава 30

Потом Алиса повторяла себе то, что говорила и раньше после каждого выезда на задание: никто не знает, что было бы, если бы. Но все равно думала, что было бы, если бы она не побежала, перескакивая через несколько ступенек, к Мике, а осталась на крыше с Игорем. Может быть, она увидела бы, как изменилось его лицо. Может быть, ей удалось бы его уговорить. Может быть, все бы обошлось. Но Алиса побежала.

Когда она вбежала в комнату, Мика вскочил навстречу с дивана.

– Смотри! Смотри, про нас знают!

Он вырвал у нее листовку и забегал глазами по строчкам. Алиса чуть ли не пританцовывала на месте и пыталась заглянуть ему в лицо.

– Видишь? Видишь?

– Подожди. Я не понимаю. Что это значит?

– Это значит, что внешний мир узнал, что творится в стране. В город вошли миротворческие силы ООН. Там будет лагерь. Там будут люди, которые специально будут заниматься поиском пропавших. Нам не нужно больше пробираться на аэродром, понимаешь? Нам просто нужно дождаться.

– Мы не пойдем на аэродром?

Алиса собиралась объяснить, что больше нет смысла идти на аэродром. С самого начала не было понятно, есть ли в этом смысл, но цель по крайней мере давала надежду. Сейчас вместо надежды появился реальный шанс. Алиса знала достаточно про миротворческий корпус ООН, но сейчас ей не были важны ни принципы, ни мораль. Имело значение только то, что Мика будет в безопасности, и неважно, кто эту безопасностью обеспечить. В дверь постучали.

– Лиса-Алиса. Выйди-ка на секундочку. Одна.

– Мика, подожди, я мигом.

Она торопливо вышла в коридор и по жесту Игоря прикрыла за собой дверь.

– Ты чего?

– Поднимешься? Разговор есть.

– А здесь нельзя?

– У меня там пост, надолго не могу отходить.

Лицо у Игоря было такое же, как обычно. Голос звучал как всегда, оживленно и слегка насмешливо. Он сделал приглашающий жест рукой в сторону лестницы. Алиса пожала плечами и пошла за ним. Ждала, что Игорь начнет разговор еще по дороге, но он молчал. Алиса хотела спросить, что он сам думает про листовку, но вопрос был на грани и неизвестно, посчитал бы Игорь, что он пересекает эту грань, определенную их договором. Если бы они все-таки заговорили, возможно, она бы не сразу услышала, что происходило по ту сторону двери в ресторанный зал. Но она услышала, а Игорь понял это на пару секунд позднее, чем успел бы вмешаться.

– …прием! – доносился голос одного из мужчин и статика рации. – Повторяю, у нас в заложниках гражданское население, среди них российская военная журналистка. Мы готовы гарантировать безопасность в обмен…

Алиса встала. Тело напряглось. Еще мгновение и оно рвануло бы обратно, но Игорь крепко схватил Алису за руку.

– Тихо, – сказал он все тем же своим смешливым тоном. – Тихо, Лиса-Алиса. Жизнь такая.

Алиса попробовала выкрутить запястье из цепкой хватки, но Игорь сжал пальцы, а потом крутанул рукой так, что Алиса взвыла от боли.

– Я не хотел, – спокойно сказал он.

– Не хотел бы – не сделал, – прошипела она.

– Сама пойдешь? Тогда не буду больше.

Алиса стиснула зубы, но кивнула. Игорь не расцепил хватку, но сжатие ослабилось и Алиса послушно продолжила подниматься к двери, за которой теперь кто-то отвечал по рации. Разобрать искаженные статикой слова она не могла.

– Ты же знаешь, я против тебя ничего не имею, – говорил Игорь. – И против парня твоего тоже. Посидите с нами, чайку попьем в ожидании, а там прилетят твои новые друзья в голубых касках. В голубом, блин, вертолете. Вас заберут, куда скажете, ну а мы пойдем себе на все четыре стороны. Сейчас скажешь в рацию пару нужных слов, ну а я пока за этим твоим схожу. На чай позову.

– Игорь, послушай…

– Не, Лиса-Алиса. Не буду. Болтать ты здорово умеешь. Чисто как эта, как ее. Ну, из сказки, которая пением заманивала моряков. Еще подумаю, что ты права, и передумаю. Так что ты помолчи просто, не сбивай нас с ребятами с верного хода мыслей.

Они почти дошли до площадки, оставалось несколько ступенек. Игорь продолжал увещевать:

– Да ты не бойся, не бойся, ничего мы вам не сделаем, ну? Просто… епт!

Носок армейского ботинка зацепился за выщерблину в ребре ступеньки. С коротким ругательством Игорь полетел вперед, утягивая Алису за собой. Раздался грохот, а потом звуки внешнего мира выключили словно телевизионный канал, остался только противный высокий писк таблицы настройки. Обдало упругим жаром. Алису подняло в воздух, потащило. Потом она почувствовала удар. Потом стало темно.

Темнота была глубокой, беззвучной и желанной. Хотелось нырнуть в нее как в подушку на исходе третьих суток без сна, как в горячую ванну после горного перехода, от которого остались ссадины и синяки по телу. Хотелось раствориться в ней и остаться навсегда. Но ей не давали. Алису что-то выдергивало. Она сопротивлялась и устремлялась обратно, туда, где нет ни образов, ни звуков, ни слов, но ее снова и снова возвращало как детский мячик на резинке, который отлетает, но тут же пружинит обратно в чью-то ладонь, крепко держащую резинку за хвост.

Едкий вонючий дым обжигает слизистую.

Темно.

– …иса! Ты слыш…

Темно.

Рыжее и черное режет приоткрытые на мгновение глаза.

Темно.

Чей-то крик, переходящий в звериный рев.

Темно.

– Не надо! Пожалуйста, не надо!

Темно.

Вой. Тошнотный запах паленого пластика и мяса.

Темно.

Ее тело подпрыгивает, как будто кто-то везет Алису на санках по обледенелым кочкам. Тогда она понимает, что заставляет ее раз за разом возвращаться из темени.

Тогда тоже было рыжее и черное, тоже жгло дымом легкие. Кто-то кричал. Уши закладывало от людского визга, сливавшегося с визгом снарядов. Все спасались. Все пытались сбежать из огня, убежать от смерти, которая пахла развороченными кишками и обгоревшим мясом. Алиса тоже хотела побежать, но встала посреди улицы, да так и замерла. Голова отказывалась включаться после выпитого в ночи, но это полбеды. Отказывалось тело. Звериное чутье беспокойно ворочалось в глубокой норе, но только зарылось подальше, отказываясь делать хоть что-нибудь. Без него осталась только хрупкая перед лицом артобстрела человеческая оболочка. Такая же, как все остальные, ничем не лучше, не имевшая ни одного преимущества, ничего не знающая и не понимающая.

Кто-то выкрикнул ее имя. Ударил с силой в плечо. Сбил с ног. По инерции Алиса пролетела пару метров и упала. Сверху ее придавил вес чьего-то тела.

– Дура, ты чт…

Брызнуло липким, горячим. Тело дернулось и обмякло. Отяжелело еще больше, припечатало Алису к земле. Она обхватила его обеими руками и сжала в объятии. Потом она отговаривала себя от собственных воспоминаний. Говорила, что хотела перевернуться, закрыть его собой, но он был слишком тяжелый. Что она билась и дергалась, пока оставались силы, но ничего не выходило: где ее пятьдесят килограмм, а где молодой плечистый рослый парень, который каждый день бегал по утрам и лучше всех в юните проходил полосу препятствий. И что она сдалась, только когда сил совсем не осталось. Тогда-то ее и утянула та самая темнота.

Наверное, бог все-таки есть и он пожалел Алису. Повернул время вспять. На этот раз она сделает все по-другому.

Когда Алиса почувствовала, что кто-то склонился над ней, то вцепилась в плечи и на самом деле задергалась, затрепыхалась. Нужно было во что бы то ни стало столкнуть его с себя. Закрыть собой, а не наоборот. Защитить. Почему он сопротивляется? Почему не дает этого сделать?

– Алиса, – донеслось словно издалека. – Алиса?

– А-а… – отозвалась она, с трудом ворочая распухшим сухим языком.

Снова вцепилась, снова толкнула в сторону.

Голос что-то говорил ей. Уговаривал. Увещевал. Ругался. Кажется, даже плакал. Алиса все толкалась и толкалась, чувствуя, что на этот раз все действительно так, как она себе рассказывала все эти годы. Что у нее не остается сил. Что она ни за что его не сдвинет, не успеет, что вот сейчас снова прилетит осколок, снова брызнет липким.

«Пожалуйста, – попросила она в никуда. – Пожалуйста. Пожалуйста».

Темнота брала свое. Мячик на резинке снова отлетел.

– Не уходи, – позвал голос. – Не уходи. Не смей меня бросать! Не смей бросать меня здесь одного!

Алиса почувствовала, как слабеют пальцы. Разжимается хватка. Попыталась вдохнуть нечистый воздух. Снова зашевелила языком и сухими губами.

– Прости меня, – хрипло прошептала она. – Прости.

Кольцо сорвалось с пальцев. Рука выпустила резинку и теперь ничто не могло заставить мячик вернуться, ничто не позвало бы его обратно и не встретило теплом человеческого тела.

Глава 31

Первым, что Алиса услышала, была музыка. Приглушенная, словно сквозь толщу воды, когда окунаешься с головой в теплую ванну и слушаешь ватные звуки из внешнего мира. Звучал контрабас, скрипка и клавиши. Мелодия вилась затейливой веревочкой. Может быть, если бы это была другая музыка, Алиса не стала бы за него цепляться и потонула обратно в темноту без звуков, образов и воспоминаний. Но на эту мелодию она собралась с силами и попыталась приоткрыть глаза.

Веки были тяжелые и неповоротливые, как мешки с песком. Лоб свело от напряжения, когда Алиса приоткрыла глаза на крошечную щелку. Реальность плыла и не желала входить в фокус. Алиса прищурилась.

Мир, в котором она очнулась, заливало белым от сияющих стен. Вдоль них стояли раскладные походные койки с высокими металлическими спинками, хорошо знакомые Алисе по прошлой жизни. На койках лежали тощие казенные матрасы, скатанные в крепкие рулоны. На одной матрас был раскатан и покрыт поверх серым одеялом. У спинки кровати стоял Мика. Одной рукой он кончиками пальцев касался металлической перекладины, как балетного станка, вторую держал в воздухе, обнимая невидимую партнершу. Ноги в такт музыке крутили энроске, ступни скользили по полу. В движениях Мики не было привычной свободы и почти что хвастливой грации. Слишком напряжена спина, слишком часто руки касались перекладины, слишком сосредоточено лицо, как будто Мика удивлялся тому, что его тело так умеет. Алиса все равно залюбовалась неуверенными движениями. Мика напоминал когда-то нарядную, а теперь потертую елочную игрушку с блестками, которая крутилась на ниточке и отбрасывала мелкие блики. Как после огня и копоти, канализации и подземелий, цыганских мусорных фавел и разоренных улиц в мире все еще могло существовать что-то настолько изящное?

Музыка закончилась. Мика перегнулся через спинку и взял с кровати телефон. Тыкнул в экран, выключил плеер. Значит, здесь есть электричество. И зарядные устройства.

«Да лагерь же», – Алиса запоздало поняла очевидное.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вышел только надсадный хрип. Мика услышал. Обернулся.

– Боже.

Алиса пошутила бы, что можно просто по имени, но слова нещадно царапали глотку.

– Тихо, тихо, молчи. Доктор сказал, тебе пока нельзя. Слизистые обожжены.

Мика и сам хрипел. Когда подошел поближе, Алиса увидела, что у него обожжены брови и подпалена челка. Поперек щеки тянулась длинная свежая царапина. Скользнула взглядом, заметила обломанные ногти с запекшейся черной корочкой. Мика смутился и убрал руки за спину. Вопросительно кивнул на край кровати. Алиса медленно моргнула. Мика присел. Она напряглась изо всех скудных сил и выжала каркающее «что случилось?», в котором не хватало половины звуков.

Рассказ Мики был короткий и сухой. Решил не ждать и пойти следом, когда Игорь увел Алису из офиса. Услышал обрывки разговора, когда поднимался по лестнице. Поспешил догнать. Потом был взрыв.

– Знаешь, странный такой. Только комнату разрушил. Я думал, так не бывает. Этаж ниже целый, даже лестница цела.

«Дрон, подумала Алиса. – Прислали дрон, типа „Камикадзе“. Спланировали. Знали, кто сидит в башне». Если бы не случайная запинка Игоря на лестнице, они бы успели зайти в ресторанный зал.

Стоп. Игорь. Если Алиса выжила, то и он должен был.

– Иг… – начала она, но Мика то ли не услышал и перебил, то ли сделал вид, что не слышит.

Он продолжил рассказывать, как оттащил ее подальше от огня прямо по ступенькам. Пытался привести в сознание. Как Алиса в полусознании хватала его за плечи и пыталась повалить на пол, пока не обмякла, и тогда он взял ее на руки и отнес обратно в офис, а сам пошел вниз. Отыскал машину на ходу, уложил Алису на заднее сиденье и сел за руль. Успел добраться до торгового центра на границе города, когда навстречу въехала колонна бронированных машин, в которых сидели люди в голубых касках с белыми буквами UN.

– Там еще было несколько человек, не военные. Я затормозил. Один из них подошел с солдатами. Заглянул в машину и назвал тебя по имени. Они дали нам машину и сопроводили сюда. Здесь врачи. Тебе сразу какую-то капельницу поставили, потом что-то кололи. Отвели отдельную палатку. Меня оставили тоже. Чтобы, если что, сразу позвать врача. Так я позову?

Рассказ Мики не объяснял почти ничего, но большего сейчас Алиса требовать не могла. Для начала нужно было хотя бы заговорить. Она кивнула. Мика поднялся и вышел из палатки.

Время потеряло всякий смысл. Невозможно было сказать, не было Мики пять минут или пятьдесят. Алиса прикрыла тяжелые и ключи с изнанки веки. Онемевшее тело по миллиметру оттаивало от оцепенения, и каждый оживший миллиметр ныл и саднил. Она надеялась, что врач принесет кеторол.

Она не ожидала, что помимо таблеток получит привет из прошлого.

В нем как было, так и осталось полтора метра роста и черная кожаная повязка на левом глазу. Он постоянно шевелил пальцами в воздухе, как будто что-то перебирал или выкручивал. Обычно он держал в руках сигарету, зажигалку или ручку, а когда привычных вещей не было под рукой, теребил лямку рюкзака или кромку одежды. Алиса много раз ловила его на этом, когда они сидели в баре очередной гостиницы для прессы. Сейчас руки были пусты, пальцы бегали в воздухе. Он чуть не сорвался на бег, когда шел к койке Алисы, и опустился рядом на колени. Тронул ее за руку.

– Элис, – сказал он на английском с британским нормативным произношением. – О мой бог, Элис!

– Пожалуйста, не беспокойте пациентку, – строго сказал врач, который шел следом.

– Прошу прощения, но я не уйду.

– Тогда сядьте на соседнюю кровать и не мешайте.

Алиса покорно вынесла осмотр. Врач посветил фонариком в оба глаза, попросил открыть рот и осмотрел горло, сразу же смазал слизистую чем-то противным, но от этого, по крайней мере, унялось жжение. Измерил пульс, температуру и давление, удовлетворенно кивнул.

– Кости и органы целы. Слизистая обожжена, понадобится время. Было сотрясение. Но, в целом, состояние на удивление удовлетворительное для человека, которого втащили в медчасть на руках.

Доктор поставил два укола, с обезболивающим и с витаминной смесью. Проговорил хорошо знакомую Алисе скороговорку про покой и восстановление, бросил неодобрительный взгляд на человека, который дожидался на ближайшей койке и беспокойно трогал металлическую перекладину.

– Пять минут у вас и дайте ей отдохнуть.

Когда врач вышел из палатки, Алиса напряглась и выжала хриплое:

– Стэн…

– Элис, Элис, боже мой, мы так рады, мы и думать не могли!

– Ты… с корпусом?

– Да. Нас пустили всего горстку, но говорят, что ведут переговоры об увеличении количества журналистов.

«Повезло», – подумала Алиса и сама удивилась тому, как за эти годы из нее, оказывается, не вытравилась профессиональная зависть. Горстке повезло. Пока в стране нет сети, пока вечный соперник профессиональной журналистики – социальные сети, куда сливают кадры с телефонов очевидцев, – лежат в нокауте, за материалы этой горстки будут рвать глотки. На кого бы сейчас ни работал Стэн, они сорвали куш. Алиса спросила бы его, кого и как пришлось подмазать, чтобы его имя оказалось в списке допущенных к полету в отрезанный от мира Белград, но если она сможет выжать вопрос из обожженной глотки, то про другое.

Пока что вопросов не понадобилось. Стэн говорил сам и мог рассказать ей меньше, чем она ему. Сербию в одночасье выключило с мировой карты, словно выбило электрическую. Молчала сеть, молчали телефоны. На попытку зайти в воздушное пространство страны поступали предупредительные сигналы о готовности использовать силы ПВО. Ни заявлений, ни требований, ни воззваний, ни ультиматумов. Белое пятно. Потом посреди этого пятна появилась новость о том, что в страну войдет корпус миротворцев.

Он пересек границу страны со стороны Боснии сегодня днем и с изумлением обнаружил, что в маленьких приграничных городах жизнь шла почти как всегда, за исключением того, что в каждом дежурил вооруженный отряд, частично командированный из столицы, частично сбитый из местных.

– Представляешь, мы зашли в городок… такое забавное название, сейчас… Шэбец?

– Шабац.

– Да, Шэбец. И первое, что увидели, это ресторан, в котором люди пили кофе. Можешь себе представить?

Алиса могла представить. Деревянные столы, крытые клетчатыми скатертями в подпалинах от сигарет, белые чашки с кофе по-турецки, сигаретный дымок над столами. Она все еще помнила чувство, о котором рассказывала Мике, кажется, вечность назад: как будто война обошла это место стороной. Оставила шрамы на улицах в виде руин там, куда падали бомбы из НАТОвских самолетов, но не оставила видимых шрамов в душе. Как же она их просмотрела? Как же она все просмотрела?

– Послушай, куда ты пропала несколько лет назад? Тебя разыскивали через все крупные издания. Пытались отследить через списки пассажиров, через твои банковские карты. Потом кто-то сказал, что тебя якобы видели на спецрейсе куда-то в Югославию. Нашли коллег, которые подтвердили, что видели тебя на борту, но дальше – пустота.

Алиса пожала плечами. Было слишком долго и слишком трудно для тяжелого неповоротливого языка рассказывать все это: про столики в парковом открытом кафе, про собак и детей, про солнце. Впрочем, о чем-то Стэн догадывался сам.

– Элис. Это из-за него?

Вместо ответа Алиса спросила:

– Где Мика? Парень, с которым нас сюда привезли?

– Я его попросил дать нам время с глазу на глаз. Послушай, Элис, что если мы с тобой немного пройдемся? Ты сможешь встать? Я помогу. Просто размять ноги.

Алиса пожала плечами, и Стэн добавил:

– Все равно сама начнешь рваться с кровати, как только я выйду. Давай помогу.

Он помог ей сесть на кровать, надеть кроссовки и завязать шнурки, а затем подняться. Ноги плохо слушались, словно чужие. Алиса тяжело облокотилась на руку Стэна, а потом и вовсе повисла у него на плече. Каждый шаг получался старушечьим, шаркал по земле и требовал остановки. Но вместо остановки Алиса делала еще один. Они шли до выхода из палатки как пешком обратно до Белграда. Стэн отвел в сторону матерчатый клапан и помог Алисе перешагнуть порог.

Первым, что случилось с ней за порогом, было солнце. Оказывается, можно забыть, каким ярким бывает солнечный свет, как бьет по глазам, как купает кожу в тепле. Сейчас Алисе казалось, что она совсем не видела его в последние дни. Она прикрыла веки, не успев толком разглядеть, что за порогом.

Раздались аплодисменты. Несколько человек звучно хлопали в ладоши, кто-то одобрительно свистнул. Алиса прижалась к Стену крепче. Он легонько погладил ее по руке. Когда она смогла открыть глаза, увидела нескольких человек в тяжелых синих жилетах с отпечатанным «PRESS».

Мазнула глазами по лицам. Узнала почти всех.

Ей улыбались. Ей хлопали и свистели. Когда аплодисменты закончились, люди потекли жать руки. Алиса кивала на слова, смысл которых не улавливала, и смотрела поверх голов. Поодаль стоял Мика и смотрел на нее, пойманную в кольцо внимания, так, будто видел Алису впервые. Она хотела ему помахать, но Стэн замахал руками, и с шуточками и обещаниями скорого продолжения разогнал коллег. Они наскоро похлопывали Алису по плечу или трепали по локтю, договаривали что-то, а потом разошлись такой же группой, переговариваясь на ходу. Она смогла осмотреться. Вокруг были ряды одинаковых светлых походных палаток. Между ними ходили армейские и несколько гражданских. Лагерь, кажется, только что разбили и еще не начали массово свозить сюда беженцев.

– Знаешь, Элис, врач строго-настрого запретил мне с тобой разговаривать обо всем, что может тебя взволновать. Он явно имел в виду «обо всем». Но я ведь тебя знаю. А ты знаешь меня. Мы никогда не слушаем, что нам говорят врачи. У меня есть свободный жилет. И бейдж. И достаточно влияния, чтобы достать тебе звезду с небес. Спрошу прямо: хочешь в штат? Или, может быть, хочешь эксклюзивное сотрудничество как с независимым корреспондентом?

– Эксклюзивное – с независимым?

Стэн кивнул.

– Так и знал, что именно так ты и скажешь. Поэтому даже не говорю про остальные возможности. Мы все мечтаем однажды получить Пулитцеровскую премию, кроме случаев, когда не мечтаем, а вместо этого тайком садимся на первый попавшийся борт и летим в первую попавшуюся страну. Так что когда ты все-таки получишь свою премию и пойдешь от круглого стола к крытой ковром сцене за статуэткой, тебе, скорее всего, будет хотеться напиться и как можно быстрее уехать оттуда.

– Уже буду пьяная.

– Поэтому подумай не ради премии.

– О чем?

– Ты знаешь! Мы вошли сюда меньше суток назад. Ты здесь с самого начала. Мы видим последствия. Ты видела историю. Да, перед заданием мы все себе говорим, что никто другой не сможет рассказать историю так, как это сделаем мы. В этом есть доля правды и доля магического мышления. Но сейчас тот случай, когда ты по-настоящему можешь то, чего не может никто из нас.

– Хочу присесть. Не внутри.

За тремя рядами палаток нашлось травянистое плато, обсаженное невысоким кустарником по краям. Наверное, раньше оно пустовало, а сейчас на нем стояли несколько импровизированных сидений из тяжелых автомобильных покрышек. Стэн усадил Алису на ближайшее, а сам остался стоять.

– Ну так что, Элис? Не отвечай сейчас. Просто подумай.

– Стэн…

– Это ведь ты всегда говорила: «Если не эти люди, то кто? Если не они расскажут свои истории, как мир узнает о том, как все было на самом деле?». Сейчас ты сама – одна из этих людей.

Говорить становилось сложнее. Алисе пришлось подышать и собраться с силами, чтобы выдавить:

– Мы давно не виделись.

Стэн оборвал свою речь. Посмотрел на Алису и медленно кивнул с пониманием, а она невесело усмехнулась в ответ.

– Понял. Лет пять назад ты бы, может, еще купилась, да? Хорошо. Не отвечай сразу. Просто побудь с этим, я о большем сейчас не прошу. Поговорим позже. Сейчас привезут первые машины с беженцами. Мы все будем сопровождать встречу и расселение. Я приду к тебе вечером рассказать, как прошло, хорошо?

Перед тем, как уйти, Стэн оставил ей свою пачку сигарет и зажигалку. Алиса смотрела, как он возвращается к палаткам пружинистым шагом, как здоровается с кем-то из военных за руку и они на пару жестикулируют о чем-то в сторону остального лагеря. Наверное, не стоило сейчас курить с ее-то глоткой. Но она привычно прикусила фильтр и раскурила.

Мика подошел неслышно. Она почувствовала его кожей, как и всегда. Потянулась ногой и легонько пнула носком кроссовка соседнюю шину, без слов приглашая сесть, и протянула ему пачку с зажигалкой. Сейчас она могла его нормально рассмотреть. Поймала себя на той же мысли, которую думала, когда помогала ему выбраться из оставленной машины на Новом Белграде. У Мики были глаза человека, с которым что-то случилось без возможности отката.

Они скурили по две. Сизый дым тонкими струйками поднимался к чистому умытому небу. Солнце грело кожу, ласкало ссадины и синяки. Говорить не хотелось, но пришлось, когда Мика спросил:

– Значит, вот это ты?

Он повел рукой в сторону лагеря. Вопрос был странный, размытый, но Алиса поняла.

– Да. Это – я.

– Я ведь никогда не спрашивал, чем ты занимаешься. Я вообще о тебе никогда не спрашивал.

Алиса пожала плечами.

– Ничем.

Мика покачал головой.

– Не похоже.

Алиса затушила окурок о землю.

– Ты – журналистка, да?

– Военная.

Слова шли через силу, и она цедила их по одному.

– Журфак. Бросила. Потом Босния. Чечня. Судан. Египет. Сирия. Потом вышла.

– А они хотят, чтобы ты вернулась.

Алиса кивнула и дернула уголком рта.

– Обещают славу.

– Поздравляю.

Алиса не поняла, шутит он или говорит серьезно. Нахмурилась и вопросительно кивнула.

– Ну, как же. Ты сможешь вернуться. Снова работать. У тебя может быть хорошая жизнь. Будешь известной. Будешь лучшей.

Алиса покачала головой. Ей бы не хватило сейчас слов объяснить, что если она вернется, будет делать то же самое, что и последние пять дней, только под вооруженной охраной и за деньги. Это звучит как хорошая жизнь? Неужели за все это время Мика так и не понял ничего? Но может, это и хорошо, если не понял. Тогда, наверное, не нужно объяснять.

Она сама не поняла, откуда взялись силы скрипеть слово за словом там, где, казалось, больше нет никаких сил на слова.

– Лучшие не возвращаются. Вот ты – лучший. Чистенький. Красивый. Девочки хотят быть с тобой. Мальчики хотят быть тобой. Куришь красиво. Спишь. Красивый, даже когда грязный, в багажнике, лицо испорчено. Дело ведь не в лице. Я тебя на фейсбуке читала. «Шагай, будто целуешь землю ногами». «Учитель не учит, а дает возможность научиться». «Мы для себя цель, а не средство». С сердечками. Понимаешь? С сердечками!

Где-то вдалеке раздался звук въезжающих на территорию тяжелых машин, а вскоре донесся приглушенный расстоянием гомон человеческих голосов.

– А ты это ненавидела.

– А я это ненавидела.

– Я тебя видел под окнами на милонгах. Ты бы, наверное, и сама бы окна разбила.

– И торшеры уродские сломала. И диван изрезала.

Голоса приближались. Теперь с обсаженного кустами пятачка было видно, как идут группками люди в сопровождении конвоя в голубых касках, как им показывают на палатки.

– Ты все равно возвращалась.

– Да. А когда увидела, как другие бьют окна, было слишком поздно. Я пыталась, Мика. Честно. Думала, если спасу хоть что-то, мне найдется место в этом мире с тупыми торшерами.

– Ты спасла меня.

– Разве?

– Разве нет?

Алиса помолчала. Втоптала окурок поглубже в землю носком кроссовки.

– Расскажи, что случилось после взрыва.

Она не успела договорить, когда Мика начал вставать с шины. Лицо у него изменилось, и Алиса не сразу поняла, что не из-за вопроса. Мика смотрел мимо нее в сторону лагеря. Алиса обернулась и увидела Марко и Ивану у крайней палатки. Каждый держал в руках сложенное армейское одеяло и еще что-то поверх. Вместе с ними стоял рослый мужчина, который даже отсюда показался Алисе знакомым.

– Папа, – шепотом сказал Мика.

И всхлипнул.

Глава 32

Трое сидели на шинах, курили и пили кофе, который Марко принес с полевой кухни. Мика остался с отцом в пустой палатке. Две коричневые пластмассовые кружки так их и не дождались, и кофе в них остыл. Разговор тоже не дождался. Ивана поерзала на шине и почти коснулась своим коленом ноги Марко.

Заговорили все разом.

– Я не смогла за тобой побежать, – сказала Алиса Иване.

– Я не виновата, – сказала Ивана в никуда.

– Я пытался, – сказал Марко Алисе.

Голоса и слова переплелись. Трое замолкли, а потом нервно засмеялись.

– Камень-ножницы-бумагу давайте, бре, выкинем.

– Давай первый, Маки. Мы с Иваной видели вас у башни. Мы прятались за тележкой. Вы с Микой что-то задумали. Потом за тобой погнались. Он кивнул.

Да, потом за ним погнались и он бежал. Было как в кино, когда на экране вспышками показывают героя, убегающего от идущей по пятам смерти, только героя не имеют права убивать хотя бы до конца фильма. Вспышки Марко запомнил. Развороченная летняя терраса кафе. Хруст битого стекла под подошвами. Треск выстрелов за спиной. Вот подворачивается нога. Вот ветки густого кустарника хлещут по щекам и царапают руки. Где-то недалеко топочут тяжелые шаги, но понемногу стихают. Марко лежит на спине и видит клочки ночного неба сквозь разлапистую зелень. Щеки горят. Лодыжка ноет.

Он лежал в кустах и слышал, как вдалеке разносятся и понемногу сходят на нет выстрелы и крики. Когда раздался громкий хруст, Марко дернулся. Не сразу понял, что хрустит ветка под ним. Он вконец расцарапал руки, пока выбирался из кустов, и прикрывал глаза от острых тонких веток и колючей листвы. Осмотрелся. Оказалось, слетел с асфальтовой дорожки вниз по травянистому откосу, который спускался к широкой магистрали. Ноги не держали. Вверх до тротуара Марко полз по траве на четвереньках. Было тихо и темно, почти ни в одном окне не горел свет. Бесконечные коробки многоэтажек выглядели как кошмарный сон из детства, в котором Марко оказывался один посреди незнакомого города и шел искать маму с папой, уже зная, что их в этом мире нигде нет.

Он не задумывался, куда идти. Инстинкты гнали подальше от башни, хотя если бы Марко прислушался, то услышал, что снайперский огонь стих. В этом районе города он бывал всего пару раз. Друзей отсюда у него было, да и при мысли о друзьях Марко передернуло. Если бы и жил кто рядом с башней, он бы не пошел.

Пару раз он встречал жавшиеся к стенам домов тени, но стоило сделать шаг в их сторону, как раздавалась предупредительная ругань. Попробовал постучаться в окно первого этажа пятиэтажки, но приоткрылось другое окно на третьем этаже и суровый женский голос сказал, что выстрелит, если он не уберется до счета «пять».

Он так и метался по улицам как шарик в автомате для пинбола, пока не почувствовал, что ноги больше не держат. Тогда он прижался к углу какого-то дома и осел по холодной стенке прямо на асфальт. Накрыл ладонями трясущиеся колени, попытался унять дрожь. Уговаривал себя, что сейчас встанет и пойдет. Еще немного. Еще капельку – и встанет.

Ему повезло, что понадобилось на несколько капелек больше, чем он рассчитывал. Иначе он бы не услышал тихое шипение откуда-то над головой:

– Маки! Псст, Маки!

Первым, что сказала ему Ивана, когда он поднялся в квартиру, было гордое заявление, что она ни за что бы не побежала бы за ним, потому что ее с детства учили никогда не бегать за мужиками и за трамваями. И спросила, сможет ли он вскрыть консервы без открывашки.

Не бегать за мужчинами ее учил Горан, которого Ивана один раз назвала папой, а потом неделю прогуливала школу, пока не сошел со щеки след, оставленный маминой пощечиной.

Горан появился в ее жизни незадолго до того, как умерла бабушка, оставив маме Иваны полученную от государства двухкомнатную квартиру на Новом Белграде. Мама въехала в бабушкину комнату раньше, чем расклеила по дверям соседних подъездов умрлице – традиционные траурные листочки с именем и датой смерти новоспреставленного. На следующий день в ту же комнату въехал Горан.

Ивана так и не могла понять, что такого статный высокий мужчина с голубыми глазами нашел в ее маме, которая носила уродливые тяжелые юбки ниже модной длины, ни разу не надевала каблуков и однажды оттаскала Ивану за волосы за одолженную у подружки помаду. Мамины фотографии до сих пор стояли в квартире: вот детские снимки, вот выпускной портрет из школы, а вот – из института, вот мама с аккуратно заправленными под смешную шапочку волосами на производстве, а вот маму награждают грамотой. Ни одной фотографии Горана не осталось, мама выбросила все «так же, как он выбросил меня!». Пока она сметала фотографии, а потом подметала битое стекло из фоторамок, Ивана сидела в шкафу в своей комнате и совсем как взрослая не плакала. Так и не отплакала потом ни воскресные походы за мороженым, ни помощь с домашним по математике, ни взрослые и очень настоящим советы, как нужно жить. Например, не бегать за мужчинами и трамваями.

После этого она до самой маминой смерти не разговаривала с ней ни о чем, кроме как что сегодня купить в магазине и чья очередь мыть посуду.

Все это она рассказала Марко, когда они сидели на кухне на пыльных стульях и курили в пыльную пепельницу. Пыльным было все. Когда мамы не стало, Ивана сначала сдавала квартиру, а потом стало все равно. У Иваны появились своим статные красивые мужчины, и некоторые – с голубыми глазами. Деньги со сдачи квартиры не шли ни в какое сравнение с суммами, на которые они покупали Иване красивую жизнь. Ивана подумывала ее продать, но руки не доходили, и чем дороже на этих руках был маникюр, тем меньше Ивану беспокоила судьба квартиры. Теперь дошли ноги: буквально. Добежали по страшной ночи, наполненной звуками выстрелов. Хлипкий замок Ивана так и не сменила, в нем по-прежнему легко отжималась собачка.

В квартире от прошлых жильцов нашлась пачка неубиваемых макарон и мясные консервы, на которых вышел срок годности. Марко вскрыл банку кухонным ножом, понюхал и сказал, что, если проварить в кипятке, то ничего страшного. Масло прогоркло, зато соли ничего не сделалось, поэтому еда вышла сухая, но хотя бы не пресная. Когда закончили с ужином, Марко спросил:

– Слышь, киса, тут, может, какой шмот остался от хахаля мамкиного?

Ивана, вопреки обыкновению, не взвилась, а задумчиво нахмурилась.

– Нет. Ничего. И жильцы все вывезли.

– Ясно. Жаль, бре. Ну, может, твое что осталось? Переоделась бы. Смотреть жалко.

– Моего нет. Есть мамино. В шкафу осталось. Я в ее комнату никого не пускала, она всегда на ключ заперта была. Сдавала так.

Когда Ивана ушла переодеться, Марко остался на кухне и положил себе добавку макарон. Когда из комнаты раздался звук срываемых с вешалки плечиков, спокойно ел. Когда послышались плач и всхлипы, отложил вилку. Когда Ивана завыла, встал и пошел в комнату.

Ивана сидела на полу среди разбросанной одежды перед развороченным югославским платяным шкафом. Вокруг нее валялись грубые платья, шерстяные кофты, какое-то древнее пальто, туфли с квадратными носами. А за ними лежало что-то пестрое и легкомысленное. Легкое, тонкое и мягкое даже на вид. Платья, шарфики, лодочки на тонком каблуке. Ивана сидела и одной рукой прижимала к груди шарф, а другой стучала лодочкой по полу и выла.

Марко подошел и присел рядом на корточки. Попытался забрать у нее туфлю. Это стоило ему кулака, с силой ткнувшего в плечо.

– Ну-ну, киса. Ну все. Все. Отдай.

Они просидели перед развороченным шкафом час. Ивана уткнулась Марко в плечо и плакала, пока в теле, кажется, совсем не осталось воды, а потом жадно пила стакан за стаканом из-под крана, которые Марко приносил и приносил с кухни. Потом он помог ей разыскать старую дорожную сумку и несколько оставшихся от прошлых жильцов полиэтиленовых пакетов. Вместе они рассовали одежду по сумке и мешкам, а когда темнота за окном разбавилась мутным светом от готового показаться из-за горизонта солнца, вместе пошли во двор, чтобы вынести прошлое в угол двора, где вплотную к кустам стояли мусорные баки. Ивана проводила взглядом последний пакет и спросила:

– У тебя сигарета будет?

– Давай домой дойдем, киса, тут небезопасно.

Ивана придержала его за рукав.

– Маки… подожди. Послушай. Давай… давай договоримся? Я тебе кое-что расскажу. А ты не будешь меня ругать. Ты ведь не будешь меня ругать?

Марко хотел отмахнуться и сказать, что некогда сейчас такие разговоры разговаривать, и вообще, «я тебе мамашка твоя, что ли, совсем дура, бре, или как»? Но вместо этого почему-то пожал плечами: давай, мол.

– Это про аэродром, – начала Ивана, но не закончила.

Взвизгнула. Кусты зашевелились.

Марко схватил ее за руку и больно дернул в сторону, заставляя отшагнуть и заслоняя спиной. Рука потянулась в карман куртки, но пистолет был потерян где-то на бегу. Марко не успел убрать руку, когда кусты заговорили.

– Не надо, – сказал мужской голос. – Не стреляйте. Я выйду. Буду держать руки на виду.

Кусты зашевелились. Из них вышел высокий плотный мужчина с залысиной на широком лбу. Он держал руки в воздухе ладонями наружу.

– Я Богдан, – сказал он. – А вы?

Марко не сразу ответил. Сначала потребовал, чтобы незнакомец вывернул карманы и снял куртку – даже в темноте было видно, что кожаную и дорогую. Когда убедился, что оружия при мужчине нет, спросил:

– Чего тут сидишь, отец?

– Я искал семью. Ехал с другого конца города еще когда все только начиналось. Потом пришлось пешком. Застрял здесь во время перестрелки. Послушайте, я знаю, что вы не местные. Видел, как сначала вы, а потом вы бежали к дому. Я вам расскажу, как тут все устроено. Только пустите меня в дом до утра. Ценного у меня при себе ничего, все раздал, но информацией заплачу.

Марко не собирался выкладывать свою историю в ответ незнакомцу, но Ивана сказала из-за его спины:

– Мы ищем друзей. Нас во время обстрела разделило.

– Стреляли у башни?

– Да.

– Я вам смогу помочь.

Они вернулись в квартиру втроем. По совету Богдана шли быстро по самым темным участкам и старались, насколько возможно, держаться вне зоны видимости из окон. На этаж поднялись тихо. Ивана поспешила закрыть изнутри дверь все на тот же ветхий замок, а Марко с Богданом для верности придвинули к двери комод из спальни.

На кухне не нашлось ни чая, ни кофе, поэтому по кружкам разлили кипяток, а Марко помялся, но предложил разделить оставшиеся макароны на всех. Богдан поблагодарил сдержанно, а на еду набросился, как будто двое суток ничего не ел. Возможно, он и правда двое суток ничего не ел. Курева при нем тоже не было, так что одну сигарету пустили на троих по кругу.

– На башне снайперы, – начал Богдан. – Они контролируют район.

Он рассказал все то же, что Алисе в это время рассказывал Игорь. О том, как на башне засели несколько стрелков, которые почему-то решили взять под опеку местных жителей и шугали новообразовавшиеся банды. Что Иване с Марко повезло не попасться местным: с того времени, как на районе появились мародеры, чужаков не привечали и, в лучшем случае, погнали бы прочь из района, а в худшем могли и выстрелить.

– Не все с этим согласны, но кто не согласен, помалкивает. Что случилось у башни?

– Да там два джипаря подъехали. Вроде в местных стреляли, а потом, я так понял, в башню хотели пробраться.

– Это мародеры. У них тут война за территорию.

– А у кого сейчас нет?

– Тоже верно.

Сговорились подождать до следующего дня и пойти к башне, чтобы попытаться найти хотя бы след тех, кого потеряли в хаосе стрельбы.

– Со снайперами я сам переговорю, – пообещал Богдан. – Знаю, как с такими людьми разговаривать.

– А чего тогда раньше сам за себя не переговорил?

– А я переговорил. Собирался выбираться из района. Они сказали, что помогут. А потом мне показалось, что я увидел сына. Не успел догнать. На меня напали с молотком, пришлось ввязаться в драку. Спрятался, чтобы переждать. Дальше вы сами знаете.

Может быть, если бы все не были так вымотаны, кто-то сложил бы два и два. Но никто не сложил.

До утра успели подремать по кроватям и диванам. Проснулись, когда утро уже вступило в свои права. Все втроем подошли к окну посмотреть. Редкие люди выбирались на улицы, кто с собаками, кто с пакетами мусора.

Богдан сказал:

– Надо собираться.

Но через пятнадцать минут над районом уже кружили листовки. Марко открыл рассохшуюся деревянную створку, чтобы словить одну, но никак не мог ухватить ни одного листка.

– Маки, – горячо выпалила на ухо Ивана. – Мне все еще нужно кое-что тебе рассказать.

– Киса, не сейчас. Не видишь, какие дела творятся? Ты почитай!

– Но очень нужно именно сейчас!

Марко отмахнулся. Повернулся к Богдану и спросил:

– Чего, спустимся, может? Узнаем, что там?

– Подожди. Видишь – люди выходят, чтобы подобрать. Заметят еще в подъезде. Переждем и пойдем.

Не пошли.

Рванула башня. Ивана взвизгнула и прижалась к руке Марко. Люди с улиц, которые выходили, чтобы подобрать листовки, и по не вытравливаемой даже войной балканской привычке тут же и останавливались, чтобы хотя бы обсудить друг с другом новости, бросились кто куда, прикрывая руками головы.

– Это, бре, что?!

– Это армия.

– Какая, на хер, армия! Ее ж тут нет!

– Возможно, иностранная.

– Город взрывать?!

– Нет. Они сняли точку на башне. Дрон. Но не думаю, что будут город взрывать.

– Ты до фига умный такой откуда?

– Служил. Успокойся.

Марко было рыкнул, но Богдан так на него посмотрел, что возмущение встало поперек горла и Марко закашлялся.

– Сейчас никуда не пойдем. Самое разумное – пересидеть здесь, пока не станет понятно, что дальше. Если других взрывов не будет, значит, действительно точку снимали. Будут входить в район. Побежим сейчас – напоремся, могут принять не за тех.

– Ну примут, ну и что? Ты ж служил, значит, твои приятели там будут? Договоришься?

– Ты правда думаешь, что у кого-то где-то в этом городе сейчас остались приятели?

Марко покраснел и пробурчал под нос что-то невнятное.

– Маки…

– Киса, да уймись, Христом-богом прошу, ну! Не можешь смотреть – иди кипятка нам сделай, займись хоть чем-то полезным!

Ивана бросила короткий взгляд исподлобья, но спорить не стала. Она как-то разом понурилась и пошла ставить чайник. Двое мужчин стояли у окна и смотрели, как горит ресторанный этаж в башне и ветер носит по улице белые листы бумаги.

А потом оба разом вздрогнули и прильнули к стеклу.

Через двор бежала семья. Маленького нес на руках отец, а девочку постарше тянула за руку мать. На спине у обоих взрослых было по пухлому городскому рюкзаку. Дочь зажала в кулачке ремешок маленькой розовой сумочки, которая волоклась за ней по земле. Четверо остановились у серой машины, припаркованной на обочине. Марко сначала даже не понял, что машина на ходу и, судя по всему, принадлежит этим людям. Сообразил, когда мужчина усадил сына на крышу машины, а сам открыл багажник и начал загружать туда рюкзаки. Даже в квартире был слышен хлопок выстрела. Отец бросил рюкзак и схватил ребенка, прижал к груди. Осел на землю, но не от пули, а чтобы спрятаться. Раздался второй выстрел и крик.

Марко, словно в кино, смотрел, как к машине бежит Мика, сжимая в руке оружие. Лицо у него было перекошено, он орал и размахивал пистолетом.

Богдан рванул шпингалет, но тот застрял. Марко бросился помочь, но Богдан оттолкнул и крикнул:

– Пистолет дай!

Марко понял по-своему.

– Это друг мой! Он бы не стал просто такое делать!

– Мне стекло выбить!

На улице Мика кричал и махал рукой, требуя, чтобы четверо отошли в сторону от машины. Мужчина так и сидел на земле, прижимая к себе ребенка, а женщина заслонила спиной дочь и что-то кричала в ответ. Когда она сделала шаг, чтобы обойти машину, Мика снова пальнул в воздух поверх голов. Его лицо исказилось до злобной маски, похожей на тех, что маленький Марко видел в учебниках истории в главах про древние племена. Еще выстрел. Мика махнул в сторону багажника. Мужчина медленно поднялся, так и не отпуская плачущего ребенка, и под прицелом Мики забрал из багажника рюкзаки, а потом кинул ему ключи.

Богдан с силой ударил ладонями по стеклу, а потом сообразил и двинул затянутым в кожу локтем.

Машина тронулась.

– Мика! – крикнул Богдан в окно. – Мика, сынок!

Что было дальше, Алиса могла додумать сама. Мика вывез их почти за черту города, навстречу конвою ООН. Богдан все-таки выбежал на улицу, но машина не оставила видимых следов. Через полчаса в район вошли солдаты.

– Нас сначала повезли в другой лагерь, на границе с Венгрией, – тихо сказала Ивана. – А потом сказали снова садиться в автобусы и повезли сюда.

Они помолчали. Наконец, Марко сказал:

– Пойдем, может, проведаем, как они там?

– Не надо, Маки. Дай им время.

Алиса допивала холодный кофе крошечными глотками, пока Марко не позвал ее и не кивнул головой в строну лагеря. Она обернулась. От палатки в их сторону шел отец Мики.

Когда он подошел и сел на свободную шину, Алиса смогла его рассмотреть. Залысину, шрам на скуле и карие, как у Мики, глаза. Только у Мики они теплые, как коньяк с шоколадом, а у Богдана темнее.

Он принял от Марко сигарету, но закуривать не стал, только вертел в пальцах, пока не раскрошил. А потом закрыл лицо ладонями и как-то не по-человечески завыл.

– Мне так жаль, – повторял он как заведенный. – Мне так жаль, так жаль.

Алиса поднялась и пошла к палаткам.

Глава 33

Мика сидел в той же позе, что и его отец на пятачке с шинами: уперся локтями в колени, уронил лицо в сложенные лодочкой ладони и раскачивался из стороны в сторону, словно на истовой молитве. Алиса подошла поближе и села на пол у него в ногах.

– Мика?

Он молчал.

– Мика. Поговори со мной.

Мика глухо замычал, а потом Алиса расслышала приглушенные ладонями слова:

– Больше всего шансов остаться в живых было у тех, кто в борьбе за существование отказался от совести, не останавливался перед насилием или даже перед кражей последнего у собственного товарища. Кому-то удалось выжить просто благодаря тысяче счастливых случайностей или по божьей милости. Можно называть это по-разному. Но мы, вернувшиеся, знаем и уверенно говорим: лучшие не вернулись.

Алиса узнала эти слова.

– Это Виктор Франкл. Мемуары о выживании в концлагере.

Мика кивнул. Она накрыла его колени ладонями и слегка сжала пальцы. Горло все еще саднило, но сейчас ей нужно было найти в нем слова и силы на них, даже если это будет последнее, что она сегодня сможет сказать.

– Послушай меня. Я не написала мемуаров. Но я писала много историй про людей, с которыми случился ад. Они этого не хотели. Они не были к этому готовы. Но им пришлось однажды проснуться среди ада, потому что так захотел кто-то другой. Ты никогда наперед не знаешь, что было бы, если бы. Я видела, как люди отказывались от насилия и из-за этого погибала их семья. Я видела, как люди воровали последнее у других и это спасало их родных. В книжках есть мораль. В жизни ее нет. Есть только наши поступки и их последствия. Есть человек, который погиб, чтобы другой выжил. Есть человек, который выжил, потому что чей-то любимый погиб. И придется жить с этим столько, сколько века отмерял господь бог, которого не существует. Все, что мы можем, – найти этому место в своей душе, когда ад закончится. Мы гоним от себя прошлое и воюем с ним. А нужно согласиться. Ты должен это сделать, потому что только так ты сможешь по-настоящему вернуться из ада. А больше ты ничего не должен. И уж тем более ты никому не должен ни извинения, ни объяснения за то, кем тебе пришлось стать, чтобы выжить и вернуться. Слышишь, Мика? Лучшие не возвращаются не потому, что погибают. Лучшие не возвращаются потому, что застревают навечно в руинах домов, на горящих улицах, в разоренных церквях. Если вернуться туда, когда закончится война, весь город будет полон призраков лучших людей, пока их тела где-то просыпаются, заваривают утренний кофе и листают инстаграм. Послушай меня. Ты слишком хороший, Мика. Ты – лучший.

Мика молча слушал. Его плечи мелко вздрагивали. На последних словах он не сдержался и, не отнимая ладоней от лица, выкрикнул:

– Ты ничего не знаешь! Я урод!

Алиса обняла его за ноги, уперлась подбородком в колени и посмотрела снизу вверх.

– Ты красивый.

Она глубоко втянула воздух и задержала прежде, чем выдохнуть.

– Можно, я расскажу тебе одну историю про другого лучшего мальчика?

Мика не успел ответить. За спиной Алисы зашуршал клапан палатки.

– Элис?

Надо же, она не услышала шагов и не почувствовала, что к палатке кто-то идет. Обернулась на Стэна, коротко огрызнулась:

– Не сейчас!

– Элис, это важно. Выйди, пожалуйста, на минутку.

– Иди, – глухо сказал Мика. – Я никуда отсюда не денусь.

Алиса поднялась, отряхнула колени и пошла к выходу. Стэн галантно откинул перед ней клапан палатки и вышел следом.

– Я слушаю.

– Не здесь. Прогуляемся. Сигарету?

Он повел Алису к границе лагеря в другую сторону от пятачка с шинами. Там, где кончались палатки, до горизонта тянулись полосы зеленого и коричневого: фермерские земли. За три года Алиса ни разу не выезжала из Белграда и видела эту часть страны только на фотографиях. Когда она ходила на рынок за зеленым салатом, спаржей и налитой солнцем клубникой, то думала, как это, родиться и жить там, где можно воткнуть палку в землю – и она зацветет. Сколько сил должна давать своим людям поддержка земли, которая двадцать лет спустя после войны плодоносит и балует и тех, кто ее возделывает, и тех, кто приехал бездомным чужаком, а теперь греется на солнце и пачкает пальцы в сладком липком соке.

– Помнишь бомбардировки НАТО, Стэн?

– Не лично. Я не освещал.

– Представляешь, город бомбили, а люди выходили в парк, чтобы покрасить скамейки. Там есть ресторан. Его владелец в бомбежки выложил мозаикой террасу, а горожане приходили не ней пить кофе. Прямо во время налетов.

– Это все очень красиво, Элис. Почему бы тебе не начать с этого свой первый материал?

Алиса вздохнула и покачала головой.

– Стэн, я тебе все сказала.

– Ты сказала, что подумаешь. Да и я не все предложил.

– Не надену больше жилет. Что ты мне предложишь? Деньги? Мне много не нужно, я их все равно не трачу. Кроссовки себе недавно купила, дорогие, и те ни разу не надела. Славу? Почести? Памятник в бронзе? Стэн, в лицо мне сейчас посмотри. Похоже это на лицо человека, которому нужна слава и почести?

– Это похоже на лицо человека, который хочет защитить тех, кто ему дорог.

Она могла бы его перебить. Могла бы требовать, чтобы он ничего не говорил и не ставил ее перед выбором, который чудовищно тяжело делать, чтобы не взваливал на нее четыре жизни. Стэн как будто прочитал ее мысли.

– Ты, конечно, думаешь, что это я ставлю тебя перед выбором. Нет, Элис. Ты с самого начала взяла за них ответственность. Скажу я тебе сейчас то, что собираюсь сказать, или промолчу, это ничего не изменит. Ты понесешь их на своих плечах дальше, пока все это не закончится. Я, наоборот, предлагаю забрать у тебя этот груз. Мы отправим их для начала в Венгрию. Сегодня же. Вечером будет пресс-конференция, международный телемост. Я хочу, чтобы ты на ней выступила. Твоих друзей отправят сразу же, как закончится твое выступление. Первый конвой на нейтральную землю будет еще не скоро, но я договорюсь, их вывезут спецтранспортом. И проследят, чтобы у них все стало хорошо. Когда все закончится, сама увидишь. Встретитесь с ними где-нибудь в Будапеште или в Берлине.

– Стэн…

– Элис, я больше не прошу тебя подумать. Нет времени думать. Выступление через три часа, тебе еще нужно подготовить речь. Через пятнадцать минут мне нужно подтвердить список выступающих. Из них десять мне нужно, чтобы дойти до моей палатки и выйти на связь.

Алиса смотрела туда, где зеленая полоса поля встречалась с яркой синевой. Солнце все так же грело кожу, как будто решило задарить всех теплом в качестве извинения за те несколько пасмурных дней, что оно не смотрело на землю и все, что происходило под затянутым облаками небом. Стэн был прав. Она несла бы этот груз и дальше. Она пообещала Мике две вещи. Вслух: что он встретится с отцом. Втайне: что он выживет. Первое обещание она провалила, уступив его случайности. Нужно было сдержать второе. Пусть едет туда, где нет войны, красивые улицы и вкусная еда. Пусть снова танцует. Пусть кто-то могущественнее Алисы даст ему слово найти остальную семью и сдержит его.

По небу тянулись едва видные перышки белесых облаков.

Алиса кивнула.

Стэн шумно выдохнул и хлопнул ее по плечу.

– Я знал. Ты умница. Ты все правильно делаешь, Элис. Пойдем. Времени мало. Подберем тебе кроме жилета одежду поприличнее, оформим пропуск. Отдельная палатка для тебя уже готова, там ноутбук, бумага – все, что понадобится. Знаю, что ты любишь писать сначала от руки. Я скажу, чтобы твоих друзей оповестили о том, что нужно собираться.

– Я сама.

– Нет времени, Элис.

Она подумала про каждого. Представила, как Ивана будет светиться от перспективы заграничной поездки – по нынешним временам, можно считать, бизнес-классом. Мысленно увидела рядом с ней Марко.

– Марко может не согласиться.

– Это бритый угрожающего вида? Ничего, мы уговорим. Он же из незаконных бандформирований, кажется?

– Нет. Не совсем.

– Мы предложим ему варианты. Это не твоя забота. Пойдем.

– Мне нужно поговорить хотя бы с Микой. Это не обсуждается. Считай, что мое условие.

С Микой они увиделись только вечером у журналистских палаток.

Речи у Алисы не было. Ноутбук она даже не распаковала. Вскрыла пачку бумаги. Набросала пару срок на первом листе. Скомкала. Выбросила.

Мятых белых комков на полу вокруг раскладного походного стола становилось все больше. Слов на них – нет.

Алиса знала, что ее будут слушать без заготовок и каждое неподготовленное слово будут глотать, как холодную минералку с похмелья. Но слов не было вообще.

Запищал заведенный на без четверти семь будильник. Пора.

Для пресс-конференции огородили территорию и выставили охрану в синих касках. В полевом шатре стояли столы с именными табличками и стулья, напротив заканчивали монтировать экран. Алиса невольно хмыкнула. Дух Балкан всегда оказывается сильнее самых срочных дел и самых жестких дедлайнов: все равно в последнюю минуту что-нибудь окажется неготовым. Внутри было восемь журналистов, включая саму Алису, трое людей, которые, судя по всему, представляли миротворческий корпус, и трое в гражданском с высушенными лицами и потускневшими глазами. «Беженцы из города, свидетели», – поняла Алиса.

Она подошла к своему месту. Шепотом прочитала имя и фамилию, которые странно ворочались на языке. Собственное имя ощущалось как рука, которая затекла во сне: вроде своя, но чужая, бесчувственная.

– Элис, – раздалось за спиной. – Готова?

Алиса покачала головой. Спросила:

– Начнем вовремя?

– Опаздываем. Говорят, еще минут двадцать монтировать.

– Это Балканы. Выйду покурить.

Там, у линии охраны, ее и нашел Мика. Подошел, держа руки в карманах и втянув голову в плечи. Как вопросительный знак. Как извинение.

Она молча протянула ему свою сигарету. Он принял и затянулся.

– Ты первая. Я и так слишком мало тебя слушал.

Она покачала головой.

– Сейчас меня будет слушать половина мира, мне на сегодня хватит. Давай ты.

Он потоптался с ноги на ногу, а потом неловко коснулся ее руки пальцами.

– Отойдем?

Подальше от территории, на плохо освещенном безлюдном пятачке, Мика исповедался.

– Он меня искал. Все это время искал. К нему пришли в самом начале. Ну, знаешь, свои. Сказали, вывезут на время в безопасное место, чтобы переждать. Он отправил маму с сестрой, а сам остался. Поехал в школу, потом в городе меня искал. Сказал, что там, у башни, в окно увидел. А я… ох, Алиса…

– Я знаю. Знаю.

– Я забрал машину, чтобы тебя вывезти. Там была семья. Двое малышей. Я по ним стрелял.

– Ты стрелял поверх голов.

– Я мог выстрелить. Думал, что выстрелю, если придется. Но я бы тебя не вынес на руках из района, понимаешь? Я бы не смог так далеко сам. Он все это видел. Говорил про это, а сам плакал. Обнял, представляешь? За десять лет впервые обнял. А я стоял и думал: «Это же твой мир, папа». Он же меня готовил к такому миру. «Не плачь. Будь мужчиной. Дай отпор. Преодолевай трудности. Закаляй характер. Защищай своих любой ценой». А без этого как будто мимо смотрел. Я думал, если я справлюсь тогда с кошкой… если все сделаю… что он на меня по-другому посмотрит.

– Посмотрел?

– Я не рассказал. Я ему больше ни о чем не рассказывал. А он не спрашивал. Я маму попросил меня в школе в танцевальный кружок записать. В старших классах пошел учиться танго. Потом сам стал инструктором. Ездил по красивым местам и танцевал с красивыми людьми. За семейным ужином перед сослуживцами не похвастаешь, что сын у тебя ногами красиво крутит. А я рад был, что ему похвастать нечем. Я думал, что сделал все, чтобы не быть, как он. Нет во мне ничего от него, нет меня в его мире. А потом…

– Потом война.

– Я хотел, чтобы никто больше не страдал. Я хотел, чтобы больше не было люков. Ты понимаешь? Ты ведь понимаешь?

«Только я и понимаю», – хотела сказать Алиса. Все эти дни – все эти годы Мика спасал кошку. Так же, как она спасала Ави. На самом деле никого уже нельзя было спасти.

– А потом я убил человека, – сказал Мика.

Алиса вздрогнула. Недокуренная сигарета обожгла пальцы. Окурок упал под ноги.

– Тогда, в башне. Когда я вас нашел, тот парень… ему досталось, но он был еще живой. Я забрал автомат, но я из него не умею. Только из пистолета. А у него еще кобура на поясе была. Он просил. А я был в ярости. В голове билось, что если бы вместо меня был мой отец, с тобой бы такого не случилось. Отец бы тебя защитил. Отец бы нашел тебя первой. Он бы защитил вас всех, он бы сделал все, что нужно, чтобы вас – тебя, Маки, Ивану, госпожу Марию, – сберечь. Отец бы в него выстрелил. А я – сын своего отца. Я так думал, когда забирал эту чертову машину. Я так думал, когда ждал у твоей койки, чтобы ты очнулась. А потом… потом он меня обнял. И знаешь, что он сделал, Алиса? Он заплакал. Он заплакал и просил прощения. Я ведь думал, что стал таким, как он. Думал, что он, в конце концов, оказался кругом прав, что так и надо, с самого начала только так и надо было. А оказалось, что я вообще не знаю, какой он. Я шестнадцать лет с ним в себе воевал. С кем я воевал?

Второй окурок упал рядом на землю. Мика всхлипнул. Алиса потянулась к нему, обняла за плечи, прижала к плечу и долго неумело гладила по голове. Новенькая рубашка, которую Стэн где-то нашел для нее, промокла. Плечу было жарко. Мику трясло. У Алисы в ушах начало шуметь. На этот раз она встретила знакомый гул без сопротивления, с одним только удивлением: надо же, опять. А она думала, что все закончилось, когда она вспомнила про Ави.

– Элис! – раздалось со стороны шатра.

Она знала, что сейчас их снова разлучат. Раз за разом их разлучают, и она снова и снова говорит себе, что это ничего, что все будет иначе в следующий раз, все можно будет переиграть завтра, но завтра не наступало никогда, было одно только вечное сегодня, зацикленное, как обрывок пленки со старой кассеты, который гоняет по кругу один и тот же фрагмент песни.

Что они тогда пели – пьяные, радостные, веселые за пятнадцать минут до того, как ничего больше не будет прежним для нее и ничего не будет никогда для него? Она учила их русским песням, они с лету подбирали аккорды и, не понимая слов, подпевали ей про мертвый месяц, который освещает путь, и звезды, которые давят на грудь.

Гул в ушах нарастает. Алиса снова слышит крики, пока еще вдалеке. Слышит выстрелы, чует тонкий запах гари. Мика вздрагивает в ее объятиях. Она уже знает, что случится. Она знает, что их снова настигнет пламя.

Когда слышится звук разрывающегося стекла и палатки вспыхивают от разрывающихся коктейлей Молотова, тело Алисы точно знает, что делать. Она толкает Мику, опрокидывает на землю и кидается следом: как в море, как в могилу. Закрывает его своим телом. Шепчет:

– Прости меня, прости, пожалуйста, прости, прости, прости…

Яркие вспышки режут глаза. Алиса жмурится, но в последний момент перед тем, как потерять сознание, видит высокую темную фигуру на фоне белого пламени.

Ави машет ей рукой на прощание и говорит:

– Ты не виновата. Ты ни в чем не виновата.

Глава 34

Снова больничный запах.

Снова белые стены.

Снова налитые свинцом веки.

Вместо музыки – голоса.

Алиса заморгала, силясь открыть глаза, и над ней раздалось радостное:

– Русская, бре!

– М-маки.

– Сейчас, сейчас. Водички. Подожди.

Губ коснулась прохладная гладкая кромка пластиковой чашки. Вода, отдающая химическим привкусом белградского водопровода, была, наверное, самой вкусной в жизни Алисы. Потом лба и щек коснулась влажная ткань. Если бы Алисе было, чем плакать, она расплакалась бы от нежности этого прикосновения.

Алиса разучилась думать хоть о чем-то в жизни как о своем. Своя страна. Свой город. Своя квартира. Все было взаймы, всем она пользовалась по щедрости тех, кому это на самом деле принадлежало. Даже профессия, за которую она держалась, даже когда тело перестало быть своим. Сейчас, глядя снизу вверх на три лица, которые склонились над ней, она подумала: «Свои». Выпитая вода немедленно выступила на ресницах, и она не успела утереть ее рукой, Марко спешно провел влажным полотенцем – по лицу.

– Ну слава богу, очнулась. Мы тебя тут заждались.

– Сколько я…

– Почти сутки, русская. Врач говорит, что ты, бре, титановая.

Алиса хрипло каркнула обезображенным смешком. Вечно жалующие колени, которые в любой момент могли подвести, ноющее тело, непослушные руки, которым даже пошевелиться сейчас можно было только с трудом, заплывшие глаза, которые приходилось щурить, чтобы навести фокус на реальность. Титановая, как же.

Она обвела взглядом всех троих по очереди. Марко улыбался, но смотрел встревоженно, пытливо, как делают большие псы в ожидании, что сделает человек. Ивана накрутила прядь волос на палец и нервно по-девчачьи покусывала хвостик. Мика смотрел на Алису, не отводя взгляда. Алиса увидела в его глазах отблеск прежней теплоты: шоколад, коньяк, янтарные угольки рождественского костра.

– Где отец? – спросила она.

– В нашей палатке. С ним все хорошо.

– Что случилось?

По дрогнувшему уголку губ Мики и по тому, как забегали глаза Иваны и засопел носом Марко, она поняла, что случилось что-то большее, чем взрывы и огонь, который она помнила.

– Да чего только не случилось, русская. Начнешь, танцор балета?

– Да. Начну.

Мика сухо, словно диктор новостей, восстанавливал для нее ход событий: что-то по своей памяти, но большую часть по рассказам других.

Пока они разговаривали поодаль от шатра для прессы, с запада на лагерь ехали шесть джипов в самодельной броне. Они снесли линию охраны и на полной скорости въехали прямо в палатки, но не остановились. На ходу из окон бросали бутылки с горючей смесью и выкрикивали «Смерть нечистым!», «Смерть врагам страны!». Тринадцать человек ранено, двое погибли. Большинство палаток все еще пустовало, но по чистой случайности: за полчаса до атаки ожидалось массовое прибытие беженцев, которых должны были привезти в лагерь под журналистскими камерами, но в городе что-то пошло не так.

– Выходит, знали? – спросила Алиса.

– Говорят, да. Якобы спланированная атака. Жертв должно было быть больше.

– Дальше.

– Дальше лагерь отбили. Три машины взяли на месте, две догнали в пути. Одна успела уйти.

– А пресс-конференция?

– Твой коллега – тот, что за тобой приходил, – выступил перед лагерем. Кажется, была какая-то трансляция, но я не уверен. Пока мы тут с тобой сидели, он дважды приходил. Сказал позвать сразу же, как придешь в сознание. Мы, как видишь, не спешим. У меня все. Теперь Ивана.

Если бы сейчас было подходящее время смеяться, Алиса бы посмеялась тому, насколько происходящее напоминало какое-нибудь официальное мероприятие вроде того, которое было сорвано атакой. Доклад, а за ним – передача слова другому спикеру. У Иваны дрогнули губы – и иллюзия исчезла.

– Я хотела сказать… я хотела еще раньше. Я хотела рассказать Маки, там, в квартире. Я хотела рассказать всем вам. Простите, пожалуйста. Я… мне просто очень нужно было…

Она осеклась и хлюпнула носом. Марко передал ей полотенце и, когда Ивана прижала влажную ткань к лицу, тыкнул пальцем в колено. Зная Марко, это можно было засчитать за жест поддержки.

– Не было никаких самолетов, – сказала Ивана в полотенце. – Я… я п-придумала…

Она икнула. Марко дернул за край полотенца.

– Киса, бре. Харэ, заканчивай. Я на тебя уже наорал – и хватит с тебя. Больше никто орать не будет, обещаю.

Ивана выглянула из-за полотенца и метнула на него быстрый взгляд, но сразу же спрятала лицо обратно. У Марко порозовели кончики ушей.

– Ей страшно было, – буркнул он. – Боялась, что бросим ее, дуру, по пути. Вот и ляпнула, чтобы важной казаться. Как есть, дура. Но что уж теперь. Да ведь, русская? Что уж теперь?

Алиса попыталась представить, как и что Марко орал, когда услышал об этом впервые. Как и что все они могли крикнуть и сделать, если бы Ивана призналась раньше.

– Мне правда-правда было очень страшно, – шепотом сказала Ивана.

В ее голосе за страхом и дрожью звучало что-то тихое, едва различимое, но Алиса расслышала и узнала.

– Я уже извинилась перед мальчиками. А они сказали, чтобы я извинилась перед тобой. Я… мне правда очень… мне…

– Не надо.

Это тихое было тем, что давали им все это время выдуманные самолеты с несуществующими пассажирами. Самолеты, которых на самом деле не было, не могли дать ни свободы, ни безопасности. Но все это время они давали надежду.

Без свободы и безопасности можно выжить. Без надежды это сделать куда сложнее.

Ивана снова всхлипнула, но уже с облегчением. Утерла лицо и аккуратно пристроила полотенце на спинку кровати. Посмотрела на Алису. Та медленно моргнула: все в порядке.

– Маки? Теперь ты?

– Теперь я. А потом ты.

– Подожди, – Алиса попыталась приподняться на локтях. – Еще воды.

Вторая чашка была такой же вкусной. Алиса допила до дна в несколько жадных глотков, вернула чашку в руки Марко и кивнула:

– Можно.

Он повертел пустую пластиковую чашку, поковырял кромку ногтем, потеребил неудобную ручку.

– Ну, в общем, как дело было. Ты в палатку от нас ушла, а потом мы тебя искали, но этот твой мужик сказал, что тебя беспокоить не надо. Что ты там к выступлению какому-то готовишься. И сказал, что нас вывезут. Будет, говорит, спецтранспорт в Венгрию. Ну, то есть, сначала я думал, что только меня. Он поодиночке с нами говорил. Я и не знал, что он другим то же самое предлагает. Ну, я сказал, что без вас не поеду никуда, а он такой: все поедете. А я и думаю, ну, хорошо, что, вон, кису вывезут, на ней же лица уже нет, хоть подышит спокойно, и танцор балета тоже заслужил передохнуть, а папка его вообще, бре, постарел за сутки. Ну, короче, мне поспокойней стало. А потому, думаю, ну куда мне? Чего я в этой Венгрии делать буду? А мои – ну, которые другие мои, семья? Не, думаю, не поеду. Вас всех провожу и останусь. Родителей разыщу, повидаюсь, а там уже видно будет. Так и сказал этому твоему мужику. Он еще не поверил, переспросил. Ну, мы же на английском, он по-нашему никак. Хорошо, что я в школе учил нормально, в целом, и объясниться могу. Он плечами пожал. Говорит, ладно, мол, дело твое. Ну я и скажи тогда: чего мне на койке штаны протирать по палаткам? Я тренированный. Дисциплину знаю. Дали бы мне тоже каску и к делу пристроили.

До этого Алиса слушала и не перебивала, но когда Марко сказал про каску, вскинула брови.

– Что ты сказал?

Марко смутился и отвел глаза, но потом гордо вздернул подбородок.

– А чего такого? Если ты, русская, вдруг думаешь, что я против своих…

– Не думаю.

– Вот и не думай! Мои – настоящие мои! – может, сами по углам в городе сидят. Не знали мы все, как оно обернется. Что, эти твари, которые в меня стреляли, свои, что ли? Ну так это ошибка. Братишки не все такие. И если я помочь смогу тем, кто эти ошибки по углам разгонит, а нормальным братишкам поможет, то нормально, значит, все. Правильно все! Слышишь?

Алиса кивнула.

– Ну вот и хорошо. В общем, отвели меня к главному, мы переговорили. Так и так, говорю, город видел. Знаю кой-чего, подсказать могу… Мужик твой ему что-то сказал, ну и тот согласился. Сказал, бумаги выправят, личную карточку восстановят. Вопросов позадавал – и все. Отправил за формой. Сказал, что завтра главный рывок. Будут город освобождать. Ну, я и пошел.

Пока Марко говорил, не переставал теребить чашку. Сначала просто мял и ковырял пластиковые заломы, потом начал отламывать кусочки. У его ботинок лежали коричневые пластиковые хлопья, а от чашки осталась едва ли треть.

– Что дальше?

– Я пошел. На военную половину. Дальше случайно вышло. От нервов так курнуть захотелось. Аж руки затряслись. Думаю, ладно, хоть пару затяжек сделаю, пока не видит никто. Отошел подальше. Там кусты какие-то за палатками, ленточкой огороженные. Ну я за ленточку пошел. А потом слышу, знакомое что-то. Может, если бы они на английском своем или даже на нашем, ну, сербском, я бы и вслушиваться не стал, мимо прошел. Они так-то тихо говорили. А я два слова расслышал и аж встрепенулся. Так только в селе говорят, откуда бабка моя родом. Я когда малой был, она меня учила понемножку. Я у нее на лето оставался. Говорила, что язык – это родина. Нельзя, говорила, его забывать, пусть на нем всего от силы сотня человек разговаривает. Потому что сначала ты родину сохранишь, а потом она – тебя. Хорошая она у меня была, бабка.

– Маки. Что было дальше?

– А? Дальше. Дальше я думаю – о как, свои! Земляки, по ходу. Ну откуда я знаю, кто там в этих синих касках? Они вроде все из-за границы, но, может, у них там международный сбор. Мало ли. Ну я и подошел поближе, чтоб послушать. Короче, они по рации переговаривались. У них говор этот, по ходу, вместо кода, вроде как шифровка для связи. А что, удобно. На нем полтора землекопа на селе в горах говорят, из этого села если и уезжают, то покойником в землю. Вон, у бабки моей по соседству…

– Это все постановка, – сказал Мика. – На самом деле, ничего не было.

Алиса ожидала чего угодно. Новостей о том, что Белград разрушен до камней. Что войска не пойдут освобождать город, а развернутся и уйдут, потому что кто-то наверху передумал вмешиваться в жизнь маленькой Сербии. И еще с полдюжины вариантов, которые она успела прогнать в голове, пока слушала Марко. Но то, что говорил Мика, не имело никакого смысла.

– Чего не было?

– Ничего. Нет никакой Новой Сербии.

Остатки чашки с легким стуком упали на пол. Марко закрыл лицо ладонями и отчаянно замычал.

Мика набрал в грудь побольше воздуха и мерно, как будто раскладывал замысловатое танцевальное па на простые элементы, сказал:

– Это эксперимент. Они поставили на нас эксперимент. Помнишь, когда все только началось, когда было первое сообщение по радио, ты нам сказала, что все это придумали люди, про которых мы никогда ничего не узнаем? Это правда придумали. Это разыграли чужими руками.

– Подожди. В каком смысле, эксперимент? Кто разыграл?

– Маки говорит, что им давали указания, что делать с людьми, которые заняли город. С солдатами, жандармами, гражданскими формированиями. И с такими, как Тошич. Понимаешь? У них план. Все прописано. Кого брать под арест, кого уничтожить при штурме, кого тихо вывезти на другой континент, когда уляжется шум. Меры, сроки. Этим ведь не миротворческие войска должны заниматься? Такие дела не решаются в лагере беженцев?

Алиса покачала головой: нет, не решаются. Повернулась к Марко, который так и сидел, пряча лицо в ладонях.

– Маки? Мика все верно говорит?

Марко глухо отозвался:

– Да. Все знают, суки, что в городе творится. Откуда им знать, по районам да с цифрами, если мы все отрезаны были, никакой связи ни у кого?

– У снайперов на вышке была рация, – машинально отозвалась Алиса и сама же ахнула, прикрыла рот ладонью. – Господи. Игорь. Вот что он там делал.

То, что упрямо не сходилось и не имело смысла, начало обретать логику. Бойцы из частной военной компании не могли просто так засесть в охваченном мародерами районе и отстреливать уличные банды в качестве благотворительности и в обмен на буреки с ракией. Их кто-то посадил на эту вышку, поставил на клетку игрового поля города как фишку, которую по броску кубика в нужный момент ловко сняли. Может, по плану изначально не планировалось оставлять их в живых, а, может, что-то пошло не так и снайперы в башне стали опасны.

Пороховую бочку Балкан, где без войны едва ли обходится двадцать лет, легко поджечь. Подсушить порох за несколько лет протестов, забастовок и крупных публичных акций – и в нужный момент щелкнуть колесиком зажигалки. Протесты против нечестных выборов и элитной застройки на набережной, забастовки таксистов и осада Парламента после ужесточения мер во время пандемии, и бесконечные молебенные шествия с длинным перечнем недругов сербской нации. Протесты становились дежурными и превращались в данность как утренний трамвай до работы и кофе в обеденный перерыв: опять на улицах, опять кричат? Кофейку подлейте.

Она вспомнила, как Маки горячо доказывал ей, что нынешняя война – не война, а любовь к стране. Что люди просто устали терпеть и стихийно вышли, чтобы защитить свою родину от врагов. Как он требовал, чтобы она не смела даже намекать, что это не спонтанный народный гнев, и не смела оскорблять своими мыслями его братишек даже после того, как они первые наставили на Марко дуло пистолета.

– Маки? Что потом?

– Потом они из палатки вышли. Там машину одну как раз догнали, с уродами этими, и в лагерь привезли. Я подождал, а потом зашел внутрь.

– Ты – что?

– Внутрь зашел. У них, представляешь, бумаги на столе. Нормальная история вообще? Я еще подумал, что брежу. Привиделось все и прислышалось. Ну кто на столе бумаги оставляет? Даже в кино хотя бы компьютер с паролем. Прикинь, бумаги!

– Потому что уверены, что никто не зайдет в палатку командования без разрешения. Что за бумаги?

– Я не все посмотрел. Но вот. Что успел.

Он вынул из кармана куртки телефон, потыкал в экран и протянул Алисе. На экране был криво сделанный снимок листа А4, по которому шел текст. Алиса увеличила изображение и всмотрелась в строки на незнакомом языке. Если бы Марко не рассказал, откуда он родом, она вряд ли определила бы даже примерное родство с известными ей языками.

– Слышь, русская. Ты ж пресса. Вы ж знаете, что с таким делать. Да?

Алиса полистала снимки страниц. Очередная фотография сменилась круглым радостным лицом Марко и тремя незнакомыми бритыми парнями. Снимок был сделан с руки снизу вверх, на фоне тянулся бетонный забор с огромным портретом не то футбольного игрока, не то тренера, исполненного из баллончиков.

– Присядь рядом. Ты переводил?

– Да я не всё. Я ведь и знаю-то немного совсем, да и то позабыл. Что понял, там перевел, а кое-где вообще кажется, что не по-нашему, а шифром каким-то, что ли, отдельные слова идут.

– Наверное, то, для чего в этом языке нет слов. И что перевел?

– Это тест какой-то. Танцор балета, в общем, верно изложил. Они, кажись, проверяли, как люди себя поведут, когда… когда вот так вот будет. Когда вот так вот с ними.

– Придумали, значит, новый мир и отдали тем, кто сможет его построить и проверить, – кивнула Алиса. – Антиутопия из «Икеи», собери сам. Просто отлично.

Марко ткнул пальцем в экран и перелистнул страницу.

– Вот тут про передачи какие-то. Типа трансляции, что ли. Тут я совсем не понял и тут тоже. Здесь прямо про ввод войск. Их наготове держали. Вот, и сроки есть. Они… они же с нами… мы что же для них, крысы, бре, в лаборатории какой-то гребаной, что ли? Русская? Слышь? Ты же умная. Ты же с самого начала все знала! Ну скажи, зачем так!

Алиса прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Что сказать растерянным мальчикам, которых так хотела сохранить мальчиками и уберечь от всего, что заставило бы их повзрослеть, но раз за разом толкала их к встрече с миром, в котором нет роскоши быть мальчиками – и неважно, сколько тебе лет. Что сказать, когда они ждут, что кто-то взрослый объяснит, из чего и почему мир создан таким, а главное, что делать с этим знанием.

Проблема в том, что в этой комнате прямо сейчас не было ни одного взрослого.

– Элис.

Она вздрогнула. Воздух в комнате словно застыл от присутствия чужака. Алиса открыла глаза и увидела, как Марко торопливо прячет телефон. Мика приподнялся, чтобы развернуть свой стул, и сел ровнее. Теперь он сидел в три четверти к Алисе: не отвернулся от нее и все равно заслонял спиной.

– Она только что проснулась, – сказал Мика по-английски.

– Очень вовремя. Элис, мы можем поговорить?

– Она… – начал Мика, но Алиса махнула рукой.

– Все в порядке. Дайте нам пару минут.

Мика вышел из палатки последним. Перед тем, как идти, он коснулся плеча Алисы и сказал:

– Я буду снаружи.

Алиса смотрела ему вслед, пока Мика не скрылся за клапаном палатки.

Эпилог

Выдался еще один золотой, умытый солнцем день. Свет отражался на зелени деревьев, на зеленых и рыжих полосах полей, уходящих к горизонту. Где-то далеко отсюда полотнища солнечного света падали на фасады зданий в стиле модерн в центре на пешеходной Кнез Михайловой, югославские многоэтажки в «блоках» и стильные стеклянные фасады деловых кварталов Нового Белграда.

На звенящее голубое небо с редкими перьями облаков было больно смотреть. Алиса прикрыла глаза и подставила лицо солнцу. С непривычки пощипывало щеки. Это было приятно. Две тонкие струйки табачного дыма вились вверх и растворялись в прозрачном утреннем воздухе.

– Полчаса прошло, – сказал Мика. – Как думаешь, где они?

– На полпути. На машине на полной скорости и без остановок как раз полчаса до города. А тут все-таки военная техника, люди. За час доберутся. Как Марко?

– Врач говорит, его еще сутки минимум будут в госпитале держать. На всякий случай продолжат от всех изолировать. Взяли кровь. Говорят, с чего бы здорового парня полночи тошнило с температурой под сорок, если не инфекция.

– Ага.

Марко начало тошнить почти сразу после того, как они втроем вышли их палатки Алисы. Перед тем, как его увели в санчасть, он передал телефон Мике. Сейчас они вдвоем молчали о том, что Мика носил в кармане, как будто до последнего пытались оттянуть момент, после которого больше нельзя будет не принимать решений.

– Алиса?

– Мм?

– Ты меня ненавидишь?

Она открыла глаза и повернулась к нему. На сигарете Мики нарос столбик пепла. Алиса протянула руку и легонько стукнула по бумаге кончиком указательного пальца. Столбик опал серыми хлопьями обоим под ноги.

– За что?

– Если бы не я… если бы у нас не было тогда урока, ты бы не пошла в школу. А если бы ты не пошла в школу…

– Мика, стоп.

Она знала, куда идет этот разговор. После Египта Алиса обратилась к психотерапевту. Сухая равнодушная женщина едва ли старше ее самой, со сжатыми в суровую нитку губами, рассказывала ей про стадии горевания и говорила, что бесконечные «что было бы, если бы» – это стадия торга, попытка отвоевать у смерти то, что с самого начала невозможно отвоевать. Так говорит отчаяние, которое толкает к поиску всесилия там, где нужно найти смирение. «Никто не знает, что было бы, если бы, – говорила женщина. – Вам придется научиться с этим жить». Алиса злилась, бросала терапию, а потом все равно возвращалась после очередного задания, все чаще – с похмелья, пока однажды не приехала пьяной. Тогда она разбила стеклянный столик в кабинете, а потом расплакалась прямо над столиком и больше уже никогда не возвращалась. Это случилось на очередную годовщину, когда ей снова снился огонь и тяжелое тело, которое она прижимала к себе. Тело, которое она так и носила на себе все эти годы в поиске того самого «если бы», как сказочной живой и мертвой воды, чтобы вернуть к жизни настоящего главного героя этой сказки. Главными героями ведь всегда становятся хорошие мальчики, а не усталые женщины с потухшими глазами.

Алиса же с самого начала не хотела быть главной в этой сказке. Но кто-то должен спасать хороших мальчиков. Кто-то должен носить их на своих плечах, чтобы однажды найти источник и искупать их в мертвой и живой воде.

Она взяла у Мики сигарету и затушила о землю.

– Посмотри на меня.

Когда он повернулся, она взяла его лицо в ладони и отчетливо, почти по слогам произнесла:

– Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват. Слышишь меня?

– Слышу.

– Я просто очень хотела потанцевать.

Ладоням стало жарко. Щеки у Мики порозовели. Алиса отвела руки. Вынула из кармана пачку и протянула Мике. Он подцепил кончиками пальцев сигарету. Прикурил.

– Что ты решила?

Пресс-конференцию перенесли на сегодняшний вечер. Тогда, в палатке, Стэн не сказал ничего нового. Напомнил про гарантии, сказал, что ее выступления ждут. Сообщил, какие новые меры охраны предпримут в лагере на этот раз.

– Я не знаю.

– Ты не расскажешь?

– Что, Мика? Что ты хочешь, чтобы я рассказала? То, за что вас всех убьют еще до конца моей речи, а в интернете через неделю затрется новостью про очередной обвал нефтяных котировок?

– Такое не вытеснится.

– Послушай, я давно в профессии. В настоящей профессии. Я бросила учебу, чтобы хлебнуть «нормального» опыта. Настоящего. Рвалась все делать самой, сразу. Я видела много того, что невозможно вытеснить и забыть. Люди пишут на стенах из баллончиков: «Не забудем, не простим». А правда в том, что год спустя никто, кроме тех, кто это писал, и не вспомнит. Вот ты. Ты помнишь что-нибудь про зверства в Судане? Про Муаммара Каддафи? Инфоповоды быстро стареют. Они как упыри. Чтобы жить, им нужно пить человеческую кровь. Кровь людей, которые кричат о них и не дают угаснуть, но с каждым днем этой крови нужно все больше, а людей становится меньше. Ты спрашиваешь, расскажу ли я, и думаешь, что есть какой-то правильный ответ. Но в войне нет правильных ответов. Есть только поступки и их последствия, с которыми потом придется жить.

Мика ничего не сказал в ответ. Алиса закурила новую сигарету. Молчание длилось почти до фильтра. Она могла только предполагать, что сейчас думал Мика. Понимал ли ее или мысленно спорил, готов ли был поддержать или считал, что нельзя отказываться, когда тебе предлагают, как сказал Стэн, стать голосом новой войны. Алиса десять лет назад и сама бы думала, что у человека нет морального права отказаться от такого, потому что кто-то должен говорить правду. Алиса сейчас знала, что правда – это всегда подача фактов.

Мика прервал ее размышления:

– Это возможно?

– Что возможно?

– Жить с этим.

Алиса затушила недокуренную сигарету и аккуратно убрала окурок обратно в пачку. Пачку – в карман джинсов. Посмотрела на Мику. На то, как напряжены губы, а в уголках глаз расползаются тонкие морщинки от опасливого прищура. Он впервые за все это время делал то, что Алисе всегда хотелось: слушал ее и хотел услышать.

– Однажды в Боснии мы делали съемку разрушенной больницы после воздушного налета. Нас было четверо: фотокорреспондент, оператор и двое журналистов из разных стран. Мы стояли поодаль от руин. Смотрели на бетонные блоки, раскореженный скелет металлических перекрытий. Где-то торчали решетки кроватей. Пыль. И запах. Не могу тебе рассказать, какой был запах. И почему-то никто из нас не решался пойти туда первым. Мы так и стояли, пока к нам не подошел какой-то старик. Низенький такой, горбатый. В домашнем халате. Я даже подумала, что он чудом спасся из этой больницы. Он что-то говорил на боснийском, из нас четвертых только я через слово понимала, и то потому, что немного похоже на русский. Но как-то поняла. Он говорил, что в этом месте давно водятся духи. Что, когда в больницу привозят детей и стариков, их оставляют в палатах. Они видят в окна, как уходят родные. Они не знают, вернутся ли за ними, потому что у детей и стариков нет времени. Что потом они день за днем сидят у окон, смотрят на улицу и боятся, что никто больше не придет. Единственный способ пережить этот страх – отколоть кусочек души, который боится. Так и ходит потом человек без этого кусочка. Чувствует, что чего-то не хватает. Даже когда все хорошо, тянет в груди. А души так и сидят на больничных подоконниках и ждут, когда за ними придут. Сказал, что погибнуть от бомбы – хорошо, потому что душа не успевает отколоться и отправляется на тот свет целиком. Выжить страшнее, потому что до конца жизни ты будешь искать, где потерял кусочек души.

Мика слушал внимательно и не перебивал. Алиса закашлялась, как будто и правда чувствовала сейчас цементную пыль на языке. Сглотнула. Продолжила.

– Я их видела потом много раз. После снайперских обстрелов и бомбежек, после налетов вражеских войск и мародеров. На порогах разрушенных домов, по обочинам дорог, в школах, в больницах, в храмах и театрах все еще сидят люди, которые ждут, что за ними вернутся и заберут их оттуда. И в то же время они живут где-то в другом месте, варят кофе, заводят собак, находят работу. И ищут. Ищут.

Алиса посмотрела на Мику и протянула руку, чтобы коснуться плеча, а потом отвести со лба отросшую прядь.

– Иногда находят.

Он вздрогнул, но выдержал прикосновение.

– Трудно вернуться с войны, Мика. Но мы попробуем.

Алиса протянула руку ладонью вверх. Мика накрыл ее своей.

Время остановилось на долю мгновения между приглашением и почти случившимся кольцом рук в танцевальном объятии: одна ладонью в ладонь, вторая на талии. Алиса почувствовала, как в горле перехватило воздух. Что если после всего Мика больше не сможет, не захочет, не сумеет обниматься так, как раньше: бережно, как будто несет в руках что-то драгоценное и очень хрупкое?

– Ты говорила, это уродливое время, – прошептал он в макушку. – Для уродливых людей.

Алиса промолчала.

– Мы все равно попробуем?

– Мы все равно попробуем.

Конец

Content

Елизавета Мусатова
Время красивых людей

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог