Алексей Слаповский

Туманные аллеи

Предисловие

Предвижу иронические отзывы:

«Слаповский взялся переписывать Бунина».

«Как Алексей Иванович посягнул на Ивана Алексеевича».

«С Буниным на короткой ноге».

И т. п.

В самом деле, зачем мне это нужно?

Попробую объяснить.

Меня всегда манили и раздражали «Темные аллеи» Бунина.

Манили тем, как написано, а раздражали многим. И архаичным до неловкости эротизмом. И книжностью разговорного языка. И отношением к женщине как объекту, пусть даже и поклонения.

А еще я никогда не мог забыть, что автор – барин, аристократ, и чувствовал себя плебеем, подсматривающим за господской жизнью. «Род пеплума из пунцового бархата был схвачен на левом плече рубиновым аграфом…» – читал я, мелко злясь оттого, что ничего в этом не понимаю. Будто не по-русски писано.

Бунин во многом казался и кажется мне – конечно, ошибочно – высокомерным, даже без аграфов и пеплумов, в благородной своей простоте. В простоте, пожалуй, особенно – тоже барской, недоступной для меня, потомка крестьян.

И поэтизацию смерти я не могу принять, от любви эта смерть или от войны, неважно. Я не считаю смерть, как некоторые избранные и мудрые, главным событием жизни. Мне это обидно. Да, я понимаю, что приходим мы из Небытия и уходим в Небытие, которое в миллионы и миллиарды раз масштабнее существования человечества, наше бытие по сравнению с Небытием – вспышка спички в бескрайнем космосе. Но не будь этой вспышки, этого бытия, тогда и о величественном Небытии поговорить было бы некому. Что оно есть, что его нет – без разницы.

А однажды подумалось: ведь я знаю все то, о чем рассказал Бунин. Такие или подобные истории случались со мной, с моими друзьями и знакомыми. Мне захотелось понять, что изменилось, как живут сейчас эти сюжеты. Сравнить два времени. Уловить перемены в людях, в языке, в том, что мы называем любовью, понимая под этим каждый свое.

Для чего?

Вот тоже вопрос. Не знаю. Не для соревнования, конечно, это было бы глупо. Впрочем, да, и для соревнования тоже, и пусть глупо, но если бы я утверждал, что не бываю глуп, то был бы совсем дурак.

И этим признанием я окончательно подставляюсь – особенно критикам, но я не для них пишу, а для читателей, которым, возможно, как и мне, захочется сравнить любовную сторону жизни людей, какой она бывала раньше и какой она бывает теперь.

Ваш А. С.

I

Туманные аллеи

Как это сказано в книге Иова?

«Как о воде протекшей будешь вспоминать».

И. Бунин. «Темные аллеи»

В окрестностях поселка Вербилки, что в сотне километров от Москвы, на берегу реки Дубны находится пансионат, называемый «Гелиопарк». Места там чудесные, кругом лес, река течет плавно и тихо, можно ловить рыбу и прогуливаться на лодках. Или просто сидеть на берегу и думать. Отдыхать.

Для этого сюда и приехали муж с женой, ему под пятьдесят, ей тридцать пять или чуть больше.

– У них ужин с семи до восьми, – сказал муж, изучив листок с распорядком, лежавший на столе. – Опоздали. Но есть кафе. Сходим? Или прогуляемся сначала? Или вещи разложим?

– Как хочешь.

– Ты покладистая сегодня. Даже странно.

Она действительно была какой-то задумчиво- рассеянной. Обычно женщины на отдыхе озабочены, иногда даже больше, чем на работе, это ведь дело серьезное: осмотреться, все разложить и расставить, выяснить, где тут что, составить план развлекательных мероприятий, а уж потом можно расслабиться и получать удовольствие. Но она была в каких-то своих мыслях, к которым будто прислушивалась, и муж посматривал на нее вопросительно, однако вопросов не задавал.

– Ладно, прогуляемся, – решил он.

Отправились к реке.

– Отличное название – Вербилки, – говорил он. – Так бы и назвали пансионат. Нет, «Гелиопарк», видите ли! Тогда уж – «Солнечный парк». Просто и мило.

– Тренд такой. Мода. Концерт балалаечников – не звучит. Балалайка-шоу – уже интересно.

– Кому?

– Кому-нибудь.

А вокруг стлался туман. Чем ближе к реке, тем он становился гуще, кусты обволакивало им, как ватой.

– Красиво как, – сказала она.

– Да. Вот тоже загадка, почему нам это нравится? Почему туман – красиво? С чего мы это взяли?

– Просто красиво, и все.

– Просто ничего не бывает. На самом деле нет ничего красивого или некрасивого. Всякой красоте есть практическое объяснение. Туман – влага, вода, жизнь. Поэтому нам и нравится.

– И он редко бывает.

– Умница, садись, пять. Верно. Что редко, то и красиво. Вот цунами, тайфуны. Страшно, но красиво. И тоже редко бывают.

– Но люди же гибнут.

– А ты чего хотела? От красоты всегда гибнут. Как сказал, да?

– Хорошо сказал. Это что за деревья? Стволы какие толстые.

– Кажется, липы. «Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи».

– Бунин, да. Хотя это не Бунина стихи.

– А чьи?

– Огарёва. И у него не так. У него: «Вблизи шиповник алый цвел, стояла темных лип аллея».

– Каждый помнит, как запоминает.

– Наверно, да. Был шиповник – вблизи, и аллея – одна. А захотелось, чтобы кругом цвел шиповник, везде, и чтобы аллей было много.

– Всегда хочется, чтобы было много. Так мы устроены. И замусорены донельзя. Чего только в голове нет. Я вот Бунина вспомнил, а что за деревья – не знаю. Может, липы, а может, вязы какие-нибудь. Или клены. Нет, клены другие. Я слов знаю больше, чем настоящих вещей. Грустно. Идешь вот в тумане, нет бы просто любоваться, а в голове и сказка про ежика, который тоже в тумане, и песни всякие. «Туман, туман, густая пелена», – фальшивым баритоном пропел мужчина.

– Это что?

– Из советского времени, ты вряд ли помнишь. Какой-то ВИА пел. Вокально-инструментальный ансамбль. Нет, правда, вот вымрет человечество или трансформируется, будет какая-нибудь неорганическая цивилизация. Плазменная какая- нибудь. И для них все эти наши красоты будут звук пустой. И все наши драмы, все эти Анны Каренины, Раскольниковы, Илиады и Одиссеи, они просто не поймут эту чушь. Будут носиться по космосу, питаться кварками, размножаться молниями. А все, чем мы мучились и чему радовались, исчезнет. Но они тоже что-то любить должны, как думаешь? Интерес тоже к чему-то должен быть, не только же куски чистого разума по Вселенной шляться будут. Любовь протона к нейтрону. То есть к нейтронше. Она мерцала зеленым светом, ее бока были безупречно круглы, она летела по модной траектории изящно и волнующе, и у него сердце оборвалось… Стоп, сердца не будет. А что тогда будет обрываться? Ты чего?

Ему почудилась в том, как она на него смотрит, легкая снисходительность. Умиление матери, любующейся своим умствующим ребенком. Ребенку было бы приятно, а ему стало немного досадно.

– Все это, между прочим, не такая уж теория, – сказал он. – Мы по чужим установкам живем и по чужому примеру. И даже удобно. Вот джинсы, футболки, кроссовки. Нормально. А сто лет назад шли бы – ты в кринолине, я в камзоле каком-нибудь, за кусты цеплялись бы, но тоже считали бы, что нормально. Понимаешь? Глупо говорю, что ли, чего ты смеешься?

– Я не смеюсь.

– А что? Какая-то загадочная сегодня.

– Да нет, просто отдыхаю. Выкинула все из головы.

– И правильно. И мне надо.

Они подошли к крутому берегу, спустились по деревянной лестнице. У дощатого причала покачивались прогулочные лодки, тихо постукивая бортами и позвякивая цепями. Человек в брезентовом плаще закрывал дверь фанерной будки. Наверное, он заведовал этими лодками.

– Вы тут хозяин? – весело и громко спросил мужчина.

– Завтра приходите.

– Черт, досадно! Понимаете, штука какая? Человек как устроен? Мы даже и не собирались кататься. И если бы было можно, еще подумали бы. Но вот нельзя, и сразу очень хочется прокатиться! Просто парадокс! Но для вас тут в чем плюс? Днем скучно – вам заплатили, вы дали лодку, весла, и все. Тут же платные лодки?

– Конечно.

– Ну вот. А теперь все интересней, вы можете дать, а можете не дать. Вы уже не просто лодочник, вы – вершитель судьбы. Вы, конечно, можете не дать лодку, мы поймем. А можете сделать нас счастливыми. Не каждый день бывает возможность кого-то осчастливить!

Женщина улыбалась. В первые годы совместной жизни она стеснялась этой манеры мужа говорить витиевато в простых ситуациях и с простыми людьми. А потом привыкла. И поняла, что многим из простых людей это нравится. Их как бы приглашали в другую область отношений, им оказывали доверие, их заведомо считали достаточно мудрыми, чтобы взглянуть на обычный предмет с необычной точки зрения. Хотя встречались и непрошибаемые, которых такое приглашение к мудрости только злило, им было удобней в привычном обиходе.

Человек в плаще, похоже, не очень-то слушал, нагнулся к одной из цепей и что-то там делал. Распрямился, повернулся, оказался совсем молодым, лет двадцати пяти, не больше. Он подал мужчине замок.

– Когда вернетесь, цепь на замок и просто защелкните, он без ключа закрывается. Дальше моста не заплывайте, долго тоже не надо, а то ко мне претензии.

– Спасибо огромное! – мужчина достал бумажник, глянул. – Наличности нет, только карточки.

– Завтра заплатите. Весла потом вон туда положите, в лодке не оставляйте. И не утопите вашу спутницу, а то с меня спросят.

Говоря это, он поглядывал на женщину с иронической полуулыбкой, с легкой и веселой охальностью в глазах: знаю, знаю, зачем к нам в пансионат мужики в возрасте приезжают с молоденькими хорошенькими женщинами, ничего против не имею, хотя я, на всякий случай, молод, свободен и собой неплох!

Женщина в ответ улыбнулась, чтобы доставить ему удовольствие, но все же сказала:

– Не беспокойтесь, муж хорошо с веслами управляется.

Лицо молодого человека тут же стало подчеркнуто приличным и служебным:

– Тогда нет проблем!

Он ушел.

Муж, отталкиваясь от причала и начиная грести, добродушно ворчал:

– Благодетелем и вправду себя почувствовал, а на будке табличка – до девяти. Он всего лишь свою работу выполнил!

Лодка скользила в тишине, он окунал весла аккуратно, будто жалея, что приходится нарушать гладкость воды, берега были плохо видны в тумане, но выше все еще было ясно, и сквозь верхушки деревьев посверкивали лучи уходящего солнца.

Показался мост, высокий, железнодорожный, в треугольниках металлических ферм. Казалось, он перекинут не от берега к берегу, а от деревьев к деревьям.

– Мост, – сказала она.

Он оглянулся.

– Да. Всегда, когда вижу такой мост, вспоминаю кадры из фильма Германа. «Проверка на дорогах». Помнишь?

– Когда партизанам надо было взорвать мост, а под ним в барже наши пленные? Жуткая сцена.

– Герман вообще жуткий. Поворачиваем?

– Еще поплывем. Очень уж хорошо.

Он поднял весла, уложил вдоль бортов, лодка двигалась сама, по течению.

Она опустила руку, смотрела, как вода обтекает пальцы.

– Кувшинки, – увидел он. – Хороший знак, если есть кувшинки, значит вода чистая. И это даже странно, у них, говорят, краску с фарфорового завода сливают. Я читал, можно сходить на экскурсию, посмотреть, как это делается, сходим?

– Может быть. Знаешь, похоже, я беременна.

– Похоже – или…

– Или. Да, точно. Теперь уже точно.

Обычно очень словоохотливый, мужчина молчал.

Она смотрела на свою руку.

У него была дочь от первой жены, погибшей. А еще сын, живший со своей матерью отдельно. И у нее тоже имелся сын от первого брака. Они жили вместе уже шесть лет, о совместном ребенке речи не шло, ему, похоже, уже хватало, а она считала себя после первых сложных родов неспособной зачать. Так и врачи говорили. И – вот. И она не знала, как он к этому отнесется. Конечно, аборта не потребует, не такой добрый человек. Но будет ли рад? У него и так полно забот, да и возраст. Все уже устоялось, наладилось, и что же, в пятьдесят лет становиться опять молодым папашей? Пеленки, распашонки, детский плач по ночам?

И вдруг она услышала смех. Подняла голову, посмотрела.

Он смеялся негромко, качал головой, будто чему-то удивлялся.

– Ты чего?

– Да я все о том же, насколько голова у нас замусорена! Естественно, я тут же «Американскую трагедию» вспомнил, как там парень девушку топит. Узнал, что беременная, повез на лодке кататься и утопил.

– Я читала. Да, вовремя вспомнил, – засмеялась и она.

– А ты хорошее место нашла, чтобы такие признания делать.

– В самом деле. Знаешь, ведь даже не подумала. Он ее сначала убил, а потом утопил? Или как?

– Не помню. А тебе как лучше?

– Убивать больно. Лучше сразу утопить. Захлебнусь, и все.

Ей хотелось к нему. Сесть рядом, чтобы обнял. И ему хотелось к ней.

Но оба понимали, что это уже лишнее, что больше ничего не надо делать. И ничего не надо говорить.

Он развернул лодку, поплыли обратно. Начало темнеть.

По мосту прошел поезд, и в ровном перестуке колес было что-то успокоительное, в нем слышались упорядоченность и привычка к расписанию.

Обратно шли молча. Уже у входа в корпус он остановился.

– Черт, лодку не замкнул. Подведу человека. Пойду замкну.

– Я с тобой.

– Зачем?

Он посмотрел на нее и смутился, будто сказал глупость.

– Да, конечно, только быстро. А то уже есть страшно охота.

Курица

Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата…

И. Бунин. «Кавказ»

Приехав в Москву, я отправился к гостинице «Измайлово».

Она ждала меня у выхода из метро.

Женщина, конечно, а не гостиница.

Обняла меня крепко, молча, уткнувшись лицом в плечо. Так встречают не любовника, а мужа, вернувшегося с войны.

– Ладно, пойдем, – сказал я.

И тут увидел ряд старух, которые стояли над деревянными ящиками, накрытыми газетными листами, а на ящиках, в кастрюлях и пластиковых пакетах – картошка вареная, огурцы соленые, капуста квашеная, куры жареные и подкопченные. Тогда, а это было в середине девяностых, такая торговля с земли и едой, и вещами цвела вольно и повсеместно.

Ароматы благоухали на всю округу, а я не ел со вчерашнего вечера, поэтому купил и картошки, и огурцов, и целую курицу.

– Ты собираешься это есть? – спросила она.

– Нет, администраторшу угощу, чтобы дала хороший номер, – сострил я.

Она не улыбнулась. Смотрела по сторонам.

– Знаешь, такое ощущение, что муж за мной следит.

– Ерунда.

Мы отправились в один из корпусов, «Дельта» или «Гамма», не помню.

Номер я попросил на последнем этаже – чтобы подальше от земли. Такой нашелся, мы поднялись, долго шли длинным коридором.

Едва оказались в номере, начали целоваться.

– Извини, сначала мне в душ, – сказал я.

– У меня мало времени. То есть вообще-то я до вечера отпросилась, но еще нужно кое-куда съездить.

– Успеем.

Я принял душ, потом достал из пакетов продукты, разложил, стал есть – торопливо, жадно, но с юмором, то есть что-то говорил веселое, развлекая ее.

Она от еды отказалась, сидела на краю кровати, выглядела смущенной, почти напуганной.

– Все нормально, чего ты? – успокаивал я.

– Мы полгода не виделись. Для меня все – как в первый раз.

– Для меня тоже.

– Разве? Ты такой спокойный.

– Это кажется.

Аппетит меня одолел прямо-таки несуразный, я все ел и не мог остановиться.

– На тебя страшно смотреть, – сказала она. – Знаешь, так, наверно, какой-нибудь палач перед казнью насыщается. Чтобы сил хватило головы рубить.

– Основной инстинкт – еда, а не то, что думают. Энергия. Все на свете – виды энергии. Сейчас я ее беру, а потом отдам тебе.

Наконец я почувствовал себя наевшимся, убрал остатки в холодильник, умыл руки и лицо, почистил зубы.

Через час она, раскрасневшаяся, счастливая – как мне казалось, с улыбкой лежала рядом, глядя на меня, касаясь пальцами лица, и говорила:

– Ладно, прощаю.

– Что?

– Курицу.

– Вот ты, ей-богу.

– Для меня нет ничего более асексуального, чем едящий мужчина. Я ненавижу готовить, кормить. Муж обижается, а я сказала: что угодно, только не это.

– Не знал.

– Я хотела уйти даже.

– От него?

– От тебя. Когда ты ел. Но потом поняла – если я даже это терплю, значит отношусь к тебе очень хорошо. Мягко говоря.

– А если не мягко? – напрашивался я, целуя в ухо.

– Кокетун! – уколола она меня рафинированным словцом. Интеллектуалка, чо.

Потом она ушла.

Я жил там неделю. Мотался по Москве, делал свои дела, встречался с людьми, разговаривал – и все мне казались приятными, и я, наверное, был для всех приятен, потому что мне улыбались, говорили со мной добродушно и участливо, даже если в чем-то отказывали.

С ней мы встречались еще три раза.

Входя, она спрашивала:

– Сегодня с чего начнешь? С меня или с курицы?

– Хватит! – сердился я шутливо, целуя ее и нетерпеливо раздевая.

В последний вечер вышел ее проводить. Помню, коридор был пуст, в лифте никого, внизу тоже. Было ощущение, что мы последние, кто покидает огромный тонущий корабль.

Зато на крыльце нас ждал он, ее муж, с которым я был знаком столько же, сколько с ней, и мы даже считались отдаленными приятелями, да и были коллегами по ремеслу.

– Ничего не надо, я прошу! – тут же сказала она.

– А я и ничего, – сказал муж, человек, как я уже знал, сдержанный, мягко-интеллигентный и, главное, беззаветно любящий жену. – Я просто – поговорить.

– О чем? Не нужно!

И она пошла прочь – к метро. Остановилась. Стояла, не оборачиваясь. Ждала его. Так ждут выстрела спину, сравнил бы я, если б любил подобные метафоры.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал мне муж негромко, – что у нее это бывает. Однажды она встречалась утром с … – он назвал известную фамилию, – потом поехала к … – он назвал фамилию еще более известную, – а вечером решила навестить … – он назвал еще одну фамилию, мне неизвестную, но, судя по его тону, этого человека тоже все должны были знать. – Она экспериментирует.

– И что?

– Не берите в голову.

– Чего не брать?

– Ничего.

Я укорил его:

– Понимаю ваши эмоции, но какого черта вы мне пересказываете сплетни про свою жену? Нехорошо!

– Это не сплетни. Повторяю, я просто хочу, чтобы вы знали.

– Я все знаю. Она мне рассказывала.

– И?

– Что?

– Ваше решение?

– Какое решение, вы о чем?

– То есть для вас это проходной эпизод?

Сцена была нелепая, похожая на диалог двух джентльменов девятнадцатого века, за спинами которых стоят слуги с дуэльными пистолетами, но джентльмены еще не решили, стреляться или нет, брошен ли вызов, или пока все ограничивается словесным турниром, не требующим кровавой сатисфакции. Мне надоело, я сказал:

– Эпизод, не эпизод, вам-то что? Лучше подумайте, как вы смотритесь в этой ситуации. Шпионите, советы мне даете.

– Я просто очень ее люблю.

– Я тоже.

– И?

– Что и?

– Я понял. Извините. До свидания.

Он пошел к ней. Хотел взять ее за руку, она отшатнулась, быстро пошла к метро.

Оглянулась и крикнула:

– Курица!

Эффектный финал. Но не было этого.

Мне это представилось, почудилось – как возможное, хоть и не совершённое.

Да и не могла она так меня обидеть, другого рода была женщина.

Ушла, не оглядываясь, а он шел за ней, не приближаясь, – так отец ведет домой загулявшую блудную дочь, которая согласилась с ним идти, но потребовала, чтобы тот следовал на расстоянии, чтобы никто не подумал, что ее ведут, будто под конвоем.

Года через три или четыре они все-таки разошлись, она уехала то ли во Францию, то ли в Испанию с влюбившимся в нее сотрудником посольства или каким- то переводчиком, я не уточнял.

А бывший муж впал в тихое пьянство, снимал комнату где-то в дальнем Подмосковье, куда электричкой ехать полтора часа. Там и умер и был обнаружен дня через три по запаху – довольно заурядная история.

Так получилось, что я попал на похороны, на панихиду, сначала церковную, а потом гражданскую, где пришедшие в гости к смерти немногочисленные друзья говорили о нем с большим уважением.

Она не смогла приехать, но прислала своего выросшего сына, оставшегося в Москве, который передал родным и близким покойного ее глубокие соболезнования.

Сказки

– Тем и хорошо-с, что сам не знаешь чем. Жутко.

– В старину, Машенька, все жутко было.

И. Бунин. «Баллада»

У бабушки моей в углу, между шкафом и стеной, висела икона. Когда бабушка приехала к нам жить из деревни, всех вещей было – старый сундук, обитый жестяными полосами, и эта вот икона. Бабушка повесила ее сначала на виду, у окна, но мама попросила спрятать.

– К нам разные люди ходят, мало ли.

Сундук тоже поместился в этом углу, под иконой. Раз в год бабушка открывала его, перебирала вещи. Сильно пахло нафталином. Там были платки, простыни, темно-цветастое платье, черные туфли мягкой кожи, похожие на тапочки.

– Ты ничего этого не носишь, зачем оно? – спрашивал я.

– Приданое.

– Какое приданое?

– На смерть. Отстань, шутоломный.

Время от времени она вставала перед иконой, кланялась и бормотала.

Я, всегда любопытный до слов, вслушивался и понимал, что бабушка не знает ни одной молитвы, говорит то, что в голову придет.

– Святый Боже, святый-страшный, воскреси, помоги, помилуй, Христе славный, мать и сына, во имя веков, святый-страшный, помилуй, хлеб насущный, спаси, помилуй, беду-радость сохрани, пронеси, спаси, святый-страшный, присно ныне, долги мои прости, святый-страшный…

И так далее.

Я, четырнадцатилетний, усмехался и говорил:

– Бабань, новость знаешь? Бога нет!

– Уйди, – отмахивалась она, смущенно улыбаясь, – сердиться и злиться не умела. Даже ругалась если на что, то с улыбкой.

– Нет, правда!

– Молчи, дурашный! Клеврещешь на него, вот он тебя накажет. Он все видит, все знает.

– Да? Рентген он, что ли? – умненько допытывался я.

– Сам ты рентген, отстань!

Под праздники – Пасху, Первомай, Октябрьские и Новый год – она доставала из сундука желтую свечку, ставила ее на сундук в чисто вымытую стеклянную баночку из-под майонеза или сметаны, были тогда такие маленькие баночки, и молилась дольше обычного.

А я всегда перед праздниками чувствовал себя печальным и одиноким. Люди готовятся к веселью, к совместным песням, еде и выпивке, а мне в этом чудилось принуждение. Настал день – хоть тресни, а веселись.

Однажды, под Новый год, томясь этим настроением, я подошел к молящейся бабушке. Она тут же перестала.

– Чего тебе?

– Ты говоришь, он все знает. А как это проверить? Где доказательства?

– Да хоть я тебе доказательство. Что живая.

– Это как?

– Отстань.

– Нет уж, расскажи.

Бабушка пошла в кухню, поставила кастрюлю, чтобы что-то варить, налила себе и мне чаю.

И начала.

– Это еще в голода́ было, до войны. Такой ужасный страшный голод был, что люди людей ели.

– Слышал, сказки. Антисоветская пропаганда.

– Ага, скажи еще, что голода не было.

– Был в Поволжье, я читал. Но чтобы люди людей…

– Ты слушай. Я многодетная была, восьмеро у меня было, не считая, что детством померли, а всего было одиннадцать. Голод, умираем все. И узнаём, что исполком многодетным вспомощение выделил. Крупы, еще чего-то. Нас было две осталось многодетных, я и Мария. Остальные или сами померли, или уже дети у них все полегли. А нас двое многодетных осталось. И, значит, с района телеграмму дали в сельсовет: таким-то явиться за получением, доставки не ждите, вывоз самоходом. Ну, и мы пошли в Екатериновку.

– Пешком?

– Пешком, да зимой!

– Туда километров двадцать пять?

– Не считала, много.

– А довезти никто не мог? Машин не было? Или лошади?

– Все при хозяйстве было, кто ж нам даст? Мы начальство, что ли? В общем, пошли мы с ней. Накутали на себя рогожей каких-то, пошли. Идем. Холодно, ветер. Смотрим – кто-то догоняет. Мужик. Не наш какой-то. Чего-то кричит. А Мария пуганая, говорит: не останавливайся, пошли быстрей. Ну, мы бегом. И он бегом. Мария плачет: это людоед. Я ее утешаю, а сама тоже реву – всё, смерть пришла.

– С чего вы решили, что он людоед?

– А кто еще-то?

– Может, просто хотел с вами пойти. Чтобы веселей.

– Ага, рассказывай! Ну, мы бежим. Тут Мария встает, задыхается, за грудь берется. Говорит: все, не могу, шут с ним. Пусть сожрет, один конец. А он отстал. Тоже ведь слабый с голода. Тужился, а не догнал. Мы отдышались, смотрим – а он опять. И опять чего-то шумит нам. Подманивает. Ну, мы опять бежать. А кругом пусто, только Прудовой впереди, поселок такой, а сколько до него, неизвестно. Так и пошло – то бежим, то сил нет, стоим. И он стоит, дышит. Мария говорит: у него на нас двоих опасения, что мы двое. Говорит, ежли я упаду, ты меня не брось. А то он нас поочередке съест, все равно не упасешься. И смех и грех. А Прудового все нету. Мария аж почернела вся, опять говорит: не могу, лягу, пусть ест. И тут машина. А на машине Коля мой, сын. Он в Екатериновке работал тогда и угол там снимал. Я ему: ты как тут? А он: да вот решил съездить. Меня, говорит, как кольнуло, я и поехал. А вы чего? А мы за вспомощением, крупу обещали. Ну, он развернулся и повез нас обратно.

– А этот, который за вами шел?

– Пропал куда-то. Коля сигналил ему, нет, никого не видно. Испугался, надо знать.

– Ну, допустим. И что?

– Как что? С чего бы Коле ехать к нам? А я скажу: Бог ему шепнул.

– Ерунда.

– Ну, считай, что так. А я тебе говорю: Бог все видит, все знает. Ты вот запрешься у себя, думаешь спрячешься, а нет, как на ладонке ты у него!

Она засмеялась и погрозила мне пальцем.

Я тоже засмеялся и ушел в свою комнатку.

Осмотрел ее.

В двери щелей нет.

На окнах шторы и тюль. Всегда ли я задергиваю шторы? А через тюль снаружи – можно что-то разглядеть? Я вышел на балкон, посмотрел оттуда. Видно плохо, но сейчас вечер и свет не горит. Вернулся в комнату, зажег свет, снова вышел. Теперь все на виду. Но это вблизи.

Я оделся, спустился на улицу, вглядывался оттуда, отходя все дальше. Оказался у дома напротив. Нет, при всем желании ничего нельзя увидеть.

А если в бинокль?

Но кто будет смотреть в бинокль?

Да мало ли. Подглядел что-нибудь и рассказал бабушке, вот она и грозит мне пальцем. Будто что-то знает.

Скорее всего, ничего она не знает, а только делает вид. Ошибка старших и старых в том, что они считают себя умнее детей. А хитрые дети им поддакивают, соглашаясь, – лишь бы отстали.

Утром я пошел в школу. По асфальтовой тропинке мимо дома напротив.

Из подъезда вышел Юрков из параллельного класса. Мы не дружили, у нас были разные компании. Привет-привет, и все.

Я ему кивнул, он мне кивнул, я пошел себе дальше, он за мной.

А может, подумал я, он и есть тот, кто следит за мной? Недаром же всегда ехидно улыбается. Правда, он со всеми так. Такой характер у человека, такой настрой – на все смотрит с усмешкой, все ему не нравится, вечно на что-то жалуется, но с удовольствием, будто рад, что есть на что пожаловаться. Знаю я таких людей – сами ничего интересного не делают, но любят наблюдать и прохаживаться на чужой счет.

Вот он и наблюдает.

Противно: нет бы обогнать или отстать, идет в трех шагах сзади, сопит, что-то себе под нос бормочет или напевает, такая у него привычка.

Я и потом замечал, как неловко бывает, когда два человека оказываются на улице рядом и идут с одинаковой скоростью. Будто они вместе. Глупо и странно. В таких случаях или прибавляешь шаг, или, наоборот, идешь медленнее.

Юрков шел и шел следом.

Но наконец школа, и через пару уроков я выкинул все это из головы.

А назавтра Юрков опять встретился. И опять шел сзади до самой школы.

А потом еще раз.

По вечерам, да и днем, я начал плотно задергивать шторы. Пусть теперь смотрит – ничего не разглядит.

И опять он мне встретился с утра. Причем, как нарочно, вышел чуть после, чтобы пристроиться за мной. Совсем обнаглел. Я шел, злился, не выдержал, остановился, повернулся.

– Тебе чего надо?

Он, не понимая, выпучил глаза.

– Чего?

– Это ты чего? Подсматриваешь за мной?

– Когда?

– Я вечером тебя на балконе видел, ты на меня смотрел.

– Офигел? У нас окна в квартире вообще на ту сторону!

– Как это? Сколько у вас комнат?

– Одна! И кухня! И окна туда, а не сюда!

– Ладно, допустим. А из подъезда?

– Чего из подъезда?

Я понял, что он не виноват.

И успокоился.

Хотя – не он же один живет в доме напротив!

Это был, наверное, подростковый психоз. Я постоянно ходил, как бы прогуливаясь, возле дома напротив, вглядываясь во встреченных жителей, пытаясь угадать, кому до меня может быть дело.

А потом умерла бабушка.

Через год мы переехали в квартиру, окна которой выходили с одной стороны на пустырь, с другой на высокие деревья, густые и непроглядные даже зимой.

Все решилось само собой.

Анжела

– Василий Ликсеич… за-ради Христа… за-ради самого Царя Небесного, возьмите меня замуж!

И. Бунин. «Степа»

Леня Черкунов проснулся и тут же вспомнил, как непоправимо вчера накосячил.

Конечно, и похмелье тут же навалилось, но оно, терзая тело, радовало мучающуюся душу – будто он уже частично получил по заслугам, искупил вину.

А вот за остальное придется платить по полной.

Вчера он ехал на свою дачу мимо станции Репьи, увидел Анжелу, местную пацанку, дочку продавщицы поселкового магазинчика. Эта Анжела часто заменяла сильно пьющую мамашу, стояла за прилавком, и Леня не упускал возможности перекинуться парой слов с красивенькой девчушкой, очень ладно сложенной. Недаром же она носит или облегающие брючки, тонкие, черного или алого цвета, или очень короткую юбочку – в ней, кажется, нельзя и шага сделать, чтобы не показать то, на что юбочка надета, но Анжела как-то умудрялась вполне свободно двигаться и при этом ничего лишнего не показывать.

Она шла от станции – как раз в такой вот рискованной юбочке и белом топике, обнажающем смуглую тонкую талию. С хозяйственной сумкой в руке. Леня остановился, предложил подвезти. Анжела засмеялась, впорхнула в его внедорожник, не шелохнувшийся, не почувствовавший ее невесомой тяжести.

По дороге рассказала, что мамаха, так она звала свою мать Людмилу, третий день беспросыпно пьет по причине закрытия магазина то ли на учет, то ли на санитарную обработку. А может, и навсегда, хозяевам виднее. Давно пора, торговля тут никакая, поселок маленький, дачники только летом, да и они многое везут из Москвы. А как отгрохали на пути к Репьям огромный супермаркет, то вообще весь торговый бизнес в районе рухнул.

– И куда же вы теперь? – спросил Леня.

– Не знаю. Она раньше ремонтницей или обходчицей была на железной дороге, теперь не возьмут, здоровья не хватит. Будем тут пока. У меня школа в Шипурино, закончить надо.

– Далеко.

– Две станции всего, я привыкла. И главное, меня там все знают, помогут с экзаменами, с ЕГЭ этим дурацким. А в другой школе я последней дурочкой буду, мне оно надо?

– Ты дурочкой не кажешься.

– Да я тупая вообще! – смеялась и хвасталась Анжела. – Я дважды два без калькулятора не сосчитаю!

Пухлые ее губы были ярко накрашены, глаза густо подведены, щеки чем-то подмазаны. Грубая деревенская красота, думал Леня. Но кожа на талии, на голых ногах – чистая, гладкая, это неподдельное, настоящее.

И он рискнул – рассказывая что-то смешное, приобнял ее за талию, не отводя глаз от дороги.

– Э, э, спокойно! – прикрикнула Анжела.

Но строгости в голосе не было, почудилось даже легкое одобрение.

Она и не к такому привыкла, думал Леня. Поселковые, они незамысловатые. Семки, пивасик, пацаны без лишних разговоров сомнут под забором, сорвут трусишки и сделают, что захотят. И только пикни – оторвут голову и тебе, и твоей несчастной мамахе.

Въехали в поселок. Дорога разбитая, везде хлам. Там ржавый остов машины стоит дисками на кирпичах, там брошенный тракторный кузов давно уже служит мусоросборником, а там неожиданно новенький и дорогой автомобиль нелепо торчит у хибары, которая, если ее продать, стоит не дороже одного колеса этого автомобиля. Впрочем, платят тут за землю – Подмосковье все-таки. Раньше поселковые жили дачами москвичей – летом нанимались что- нибудь ремонтировать, строить, вскапывать-пропалывать, а зимой просто-напросто воровали из дач все, что плохо и хорошо лежит. Но члены садового товарищества тряхнули мошной, сбросились на высокий забор вокруг обширного дачного массива, оборудовали въезд с охранником и шлагбаумом – и все, перекрыли кислород. Кто-то еще ездил на заработки в Москву, остальные бездельничали и спивались или получали пенсию по старости, что, впрочем, спиваться не мешало.

Тоска, безысходность, с гражданской скорбью думал Леня, глядя на безлюдную улицу и неказистые дома. И на тебе, в этом гниюшнике – такой вот цветок. Или, лучше сказать, плод. Персик.

Анжела сама предложила зайти.

Леня даже слегка растерялся, спросил:

– Зачем?

– В шахматы поиграем! – захохотала Анжела. – Да просто посидим, кофе выпьешь, если хочешь. Или чего-нибудь еще, я мамахе на неделю запас привезла, – она тряхнула сумкой, послышался стеклянный звон. – А то я с ума схожу, все разъехались, телевизор только один канал показывает, интернета нет, сигнал тут вообще почти не ловится. Как дикие живем.

Анжела не пустила его в дом, вошла одна. Слышно было, как Людмила за что-то ее ругает, а она кричит: «Молчи, дура, надоела! Нет бы спасибо сказать!»

Вышла спокойная, будто ничего не было.

Устроились на лужайке за домом, возле деревянного сарая, который Анжела назвала летней кухней.

– Я тут с весны до осени сплю. У мамахи сроду алкаши какие-то. Ну, за знакомство?

– Я за рулем.

– Тебе ехать сто метров. Ты же в дачах живешь?

– Да. Ладно, немного можно.

Выпили, поговорили, еще выпили. Анжела рассказала о школе, о приятелях, Леня о своей работе, о бывшей жене.

– Ты еще и холостой! – обрадовалась Анжела. – Ну все, тогда ты попал!

– С удовольствием, – ответил Леня, обнял ее, поцеловал, повалил, полез под топик.

– Не здесь, мы же не обезьяны какие-то, – сказала Анжела.

Повела его в летнюю кухню. Там был старый диван, который она разложила, и тот занял собой почти все пространство. Постелила простыню, кинула две большие подушки.

– Для кого держишь? – спросил Леня.

– Подруги иногда ночуют.

– Ну да, знаю я этих подруг. У тебя вообще кто-то есть?

– Слушай, не тема!

Показала она себя, как и ожидал Леня, горячей, опытной, ненасытной. Незаметно сгустилась тьма, наступила ночь.

Посплю я здесь, пожалуй, решил захмелевший от выпитого и от ласк Леня. Но под боком было что-то мокрое. Раньше не чувствовалось, горячее потому что, а теперь остыло. Он посмотрел – что-то темное. Посветил телефоном.

– Не понял. У тебя женские дела?

– Нет.

– А что?

– Что, что. То!

– Да ладно!

– Вот и ладно. Первый раз у меня.

И рассказала Анжела: все подруги над ней смеются, что она до сих пор нераспечатанная. А она просто решила – пусть первый раз будет с тем, кто нравится. Даже не обязательно любовь, но – чтобы нравился. И все никто не попадался.

– А я тебе, значит, нравлюсь?

– Еще как. Давно уже.

– Постой. А тебе сколько? Шестнадцать есть?

– Будет через месяц.

В голове Лени тут же закрутились юридические выражения: «возраст согласия», «изнасилование несовершеннолетней» и так далее. Хотел сразу же посмотреть в телефоне, но Анжела была права – сеть тут совсем не тянет.

– Ты чего? – Анжела стискивала его, тыкалась носом в щеку, лизала языком, как щенок. Дурачилась. – Думаешь, в полицию тебя потащу?

– Да нет. Просто… Неожиданно как-то.

Он вышел из сарая, выпил махом стакан водки, постоял. Запрокинул голову, чтобы посмотреть на звезды, но небо заволокло сплошными тучами. И ветер налетал холодный, отчего листья яблонь густо шелестели, и падали первые капли дождя.

Леня побрел, спотыкаясь, к машине.

Гнал так, будто очень спешил, в кого-то чуть не врезался на повороте. Не сбавляя скорости, схватил телефон, разбудил звонком приятеля и юриста их фирмы Вадю Панина, спросил, когда наступает возраст согласия и что бывает, если ты девушку до него это самое.

– От девушки зависит, – сонно ответил Панин. – Вообще-то срок, тюрьма. Главное, она заявление подала?

– Нет. И не собирается.

– И ты меня будишь по такому пустяку? Урод! – добродушно проворчал Вадя и отключился.

Как подъехал к даче, как вошел, как упал, Леня помнит смутно.

И вот видит себя в одежде на постели.

С больной головой и вопросом: что теперь делать?

Решил сделать то, к чему привык во всех жизненных обстоятельствах: договориться. Наскоро умылся, переменил одежду, выпил кофе, поехал к дому Анжелы.

Она еще сладко спала в своем сарае. Долго приходила в себя, потягивалась, улыбалась.

– Послушай, – сказал Леня. – Только внимательно.

– А в сортир можно сначала? И умыться?

– Иди.

Она ушла. Минут десять ее не было, Леня истомился ждать.

И пока ждал, осознал, что говорить будет вовсе не о том, о чем собирался.

Наконец она вернулась. Села рядом, обняла. Леня отстранил ее.

– Постой. Слушай. Ты переезжаешь ко мне. Будешь ходить в московскую школу. Через месяц, когда тебе будет шестнадцать, оформим наши отношения. Закончишь школу, потом я найму тебе репетиторов, поступишь – куда ты хочешь?

– Еще не знаю. И не надо мне так. То есть, конечно, в Москву интересно, но куда я мамаху дену? А бабу Олю?

– Какую бабу Олю?

– Бабку мою родную, она в параличе, второй год помирает, а помереть не может.

– Наймем сиделку, – растерянно сказал Леня, понимая, что все сложнее, чем он себе представлял. Казалось: будет рядом чистая и вкусная девочка, и телу приятно, и душе лестно – воспитать человечка. Но, похоже, у человечка многовато проблем.

– Сиделка не вариант, – объясняла меж тем Анжела. – Мы пробовали, и соседку звали, и еще одну женщину, а баба Оля в них калом кидается.

– Чем?

– Говном! Она во всех кидается, даже в мамаху, только меня признает. Нет, она, скорее всего, уже помрет скоро, но я все равно – не хочу.

– Почему?

– А зачем? В качестве кого? Секс на дому?

– Ты чем слушала? Я жениться хочу на тебе.

– Еще лучше! Мы разные люди, Леня! Вот у нас Татьяна Сырцова такая жила, тоже дачник ее подобрал, тоже женился, квартира в Москве в элитном доме, какой-то супер-пупер-палас, бизнес у него крутой, все дела. И что? Через год сбежала. Говорит: на хрен мне такой компот, сижу и жду его при кухне, голубцы верчу, любит он их, сучок. Раз в месяц выведет на люди, а остальное время как в тюрьме!

– Ты не будешь как в тюрьме. Я же сказал: поступишь, будешь учиться, развиваться.

– Я и так поступлю и разовьюсь.

– Дура! – не сдержался Леня. – Ты тут сопьешься! Тут дыра, помойка! Школа в Шипурино, всего две станции, ага! Вы опупели, что ли, вам нормальную жизнь предлагают, а вы рогами уперлись!

– Не ори! Кто мы-то? И не сопьюсь я, не увлекаюсь этим делом, только вот с тобой, и то за компанию. И не курю, если ты заметил. Не поняла, ты что, думаешь, я на тебя в суд, что ли, подам за изнасилование? Испугался?

– И опять дура! Я тебя люблю, если хочешь знать!

– Когда это ты успел? Даже если так – твоя проблема. Ты любишь, а я нет. Нравишься, да, но любить и замуж – другая история. Я не спешу вообще.

Долго Леня убеждал Анжелу, она отговаривалась, а потом сказала, что хватит, ей пора посмотреть, что там с Люськой. И бабу Олю кормить пора, подгузники ей менять.

– Иди меняй. Зарастешь тут калом!

– И зарасту. Противный ты оказался. Значит, правильно я решила.

После этого Леня поехал в Москву, к Ваде, рассказал ему все, опять крепко выпил по случаю субботнего дня. Вадя рад был компании, потому что в одиночку жена ему пить не разрешала.

Уже вечерело, когда они сидели на балконе, глядя с высоты двадцать третьего этажа дома Вади, стоящего крайним у МКАДа, как солнце медленно спускается за длинный гребень далекого лесистого холма, как выделяются вершины деревьев и очерчивается кромка леса на фоне примыкающего к земле багрового неба, и на пространство от домов до леса уже налегает ночь, а там, за лесами, еще вечер и даже день – им отсюда не видный.

– Другой бы радовался, – удивлялся Вадя, – а ты с ума сходишь. Жаба заела? Самолюбие уязвили? Она мудрая девочка, тебе повезло. Наверно, минет классно делает? Я заметил, – сказал он, оглянувшись и понизив голос, – чем умней девушка, тем лучше делает минет.

– Не факт! – авторитетно возразил Леня.

– Не факт, – тут же согласился Вадя. – Просто хочется найти хоть в чем-то закономерность. А закономерности ни в чем нет. Ни в природе. Ни в юриспруденции, – это слово Вадя выговаривал четко в любом состоянии. – Ни в человеческих отношениях. Но это и ценно! – заключил он.

Леня остался ночевать у друга.

Проснулся рано и почти без похмелья.

Привел себя в порядок и поехал в Репьи с твердым решением еще раз поговорить с Анжелой и добиться ее согласия.

Надежда

Она обняла меня, не спеша поцеловала в губы, отстранилась, посмотрела и, как будто убедившись, что я достоин того, закрыла глаза и опять поцеловала…

И. Бунин. «Муза»

Это было давно, в советское время, на областном семинаре молодых поэтов, куда приглашали всех желающих. Володя Корнеев пришел, хотя стихов никогда не писал. Читать их и слушать тоже не особо интересовался, но надеялся, что там будут симпатичные девушки. И прогадал, таковых не оказалось.

Мероприятие проводилось в зале Дома офицеров, похожем на театральный, – сцена, ряды красных кресел и два балкона по бокам.

Володя со скукой слушал ритмичные завывания очередного поэта, здоровенного парня с крутыми плечами и странно тонким, почти женским голосом. Сзади скрипнуло, поэт сбился. Володя оглянулся и увидел высокую, красивую девушку с длинными, волнистыми рыжеватыми волосами, в белой блузке и белых брюках. Она извинилась с улыбкой, прошла и села с краю, рядом с Володей. Мощный поэт продолжил, но Володе показалось, что он сразу же утратил весь свой пыл. До этого был упоен собой и своими стихами, а теперь в глазах появилась обиженная тоска и читалось: какого черта я занимаюсь этой ерундой, когда есть на свете такая нестерпимо красивая девушка, которая никогда не будет моей, пусть я хоть трижды гениален?

Володя украдкой вытер влажную руку о штаны, протянул ей:

– Владимир.

– Надежда.

Рука ее была легкой, сухой и теплой.

Руководитель семинара вызывал всех по порядку размещения, сначала слева направо первый ряд, потом второй, третий. Дошел черед до нее.

– Я стихов не пишу, – сказала Надежда. – Я послушать.

Володя тоже отказался:

– Извините, наизусть не помню, а тексты не взял.

– Если поэт не помнит собственных стихов, значит они написаны не душой, а буквами, – изрек руководитель, сорокалетний мужчина бухгалтерской внешности, с чахлым чубчиком, зачесанным с темени на лоб. – Когда стихи написаны душой, они сразу впечатываются в память. Навсегда!

И в доказательство прочел наизусть несколько своих стихотворений, глядя на всех общим взглядом и делая вид, что ничем не выделяет Надежду, но Володя понимал, что читает он именно для нее.

Закончив, руководитель дал возможность выступить оставшимся поэтам и поэтессам. По одному стихотворению, справа налево, по порядку размещения.

Надежда слушала спокойно, задумчиво. Потом слегка покачала головой, будто говоря: нет, не то. И спросила Володю:

– Тебе нравится?

– Нет.

– Тогда пойдем?

– Конечно.

Они вышли – без демонстрации, вежливо, чуть пригибаясь, как это делают в кино, когда уходят с сеанса и не желают мешать другим.

У здания был сквер, они сели там на скамейку старинного устройства, с чугунными завитушками. Она спросила:

– Ты в самом деле наизусть ничего не помнишь?

– Помнить нечего, не пишу я стихов.

– Но любишь?

– Нет. Я на симпатичных девушек пришел посмотреть, – весело признался Володя.

– Посмотрел?

– Не было их там. Зато сейчас вижу. Не зря пришел.

Надежда не улыбнулась, не усмехнулась, смотрела на Володю внимательно, ему от этого было немного неловко, но он храбрился, был даже нахальнее, чем обычно.

– Я тоже не пишу стихов, но люблю, – сказала Надежда. – Люблю, когда у других есть какой-то талант. У тебя есть в чем-то талант?

– Конечно. В жизни. Я талантливо живу.

– Это как?

– Делаю только то, что хочу.

– Сейчас чего хочешь?

– Много чего.

– Например?

– Тебя поцеловать, конечно.

– Да? Ну, попробуй.

Они целовались долго, вдумчиво, старательно.

Потом курили.

– Ты мне нравишься, – сказала Надежда. – Естественно себя ведешь. Немного на себя напускаешь чего-то, но напускаешь тоже естественно. Как дети хвалятся. Они хвалятся, а сами наивные такие. Ты неиспорченный, наверно.

– Надейся, надейся, – посмеивался Володя.

И опять целовались.

Надежда спросила:

– А вдруг я соглашусь? Не боишься?

– С чего бы?

– Прямо-таки не с чего?

– Абсолютно.

– Все, убедил. Надо попробовать.

– Да хоть сейчас! Вопрос – где? Можно ко мне, но скоро родители с работы придут.

– А у меня родители на юге, в отпуске. Я одна.

– Далеко живешь? – деловито спросил Володя.

– Нет, но сейчас у меня срок не тот. Через три дня.

Позже Володя узнал, что она серьезно относилась к своей безопасности, считала дни, придерживалась так называемой календарной контрацепции, о которой знали многие советские девушки. Сводилась она к формуле «пять дней до – пять дней после». Другой контрацепции в те времена не существовало или была такая, что отбивала охоту ко всему.

Наконец они встретились, чтобы осуществить задуманное.

И осуществили.

Володя был самоотвержен, старательно трудился над ее удовольствием, добился результата и начал догонять ее, а Надежда терпеливо пережидала – у нее, как она честно объяснила, была реакция мужского типа. Яркая, но одноразовая.

И тут бы начать историю отношений, но отношений не получилось. Они встречались две недели, почти каждый день, а потом Володя кем-то увлекся, Надежда кем-то увлеклась, да плюс учеба в институте, друзья, посиделки…

Надежда вышла замуж, родила дочь, развелась, сделала очень успешную карьеру в области фармацевтики, Володя тоже достиг определенных успехов. Потом она уехала в Москву, а он остался в своем постылом, пыльном, но привычном, а иногда даже милом городе, остался с женой, с двумя детьми, а теперь уже и внуками.

Он не раз рассказывал об этом случае друзьям, знакомым и попутчикам, в случайных компаниях, считая его необычным, слушавшие вежливо удивлялись, но ничего необычного не видели, у каждого в прошлом было что-то похожее.

А он все рассказывал – и рассказывает до сих пор, хотя прошло уже больше тридцати лет. Он рассказывает, все яснее понимая, что за эти долгие и разнообразные годы, за всю насыщенную большими и маленькими событиями жизнь ему никогда и ни с кем не было так хорошо и интересно. И ведь ей тоже с ним было хорошо и интересно. Он пытается вспомнить, из-за чего и почему они расстались, но не может вспомнить. Ни из-за чего, просто – так получилось.

Воскресенское кладбище

…Передо мной, на ровном месте, среди сухих трав, одиноко лежал удлиненный и довольно узкий камень, возглавием к стене.

И. Бунин. «Поздний час»

Ерничать, все вышучивать было обычным занятием для молодежи семидесятых-восьмидесятых. Оно, скажут, и сейчас так. Нет. Сейчас прикалываются, а это не одно и то же.

Мы с другом Витей любили выпивать на старом Воскресенском кладбище, уже в ту пору закрытом для захоронений. Изредка к некоторым могилам все же подселяли, то есть помещали новопреставленных рядом с упокоившимися ранее родственниками. За большие деньги. Находили места и для крупных партийно-советских чиновников, чтобы близкие не обременялись потом навещать их на жареном бугре, как выражались в народе, то есть на загородных далеких кладбищах. А в девяностые на Воскресенском выросла целая аллея черных обелисков над могилами криминальных авторитетов, чьи портреты увековечены были в мраморе – со златыми цепями на бычьих шеях и с ключами от «мерседесов» в аристократически (или воровски) удлиненных пальцах. По аналогии с соседней Аллеей Героев, где были захоронены Герои Советского Союза и Герои Социалистического Труда, ее назвали «аллей Бандитов». Она располагалась наискосок от краснокирпичных арочных ворот. Эту арку будто бы разбирали, а потом восстановили, когда надо было провезти особенно высокий бандитский памятник. Я этого не помню. Врать не хочу, а правду говорить не умею, как высказывался с усмешкой Витя, человек остроумный, да и просто очень умный.

Мы были молодыми и мы были бездельными – я иногда, а Витя постоянно. Хотя он много читал. Одной из самых любимых его книг была «Темные аллеи» Бунина. Он хорошо разбирался в предмете, который там в основном описывается, намного лучше меня. И был по отношению к этому предмету, то есть, назовем прямо, девушкам и женщинам, легок, непостоянен, никто у него надолго не задерживался, рассказывал он о своих приключениях с юмором довольно охальным, но беззлобным.

Выпивать на этом кладбище мы любили потому, что оно все густо заросло деревьями и кустами, здесь было уютно и сюда, главное, очень редко наведывались милицейские патрули. Они знали, что тут водятся пьяницы, но им лень было искать их в тесных закоулках между оградами и деревьями.

И вот мы пришли однажды золотой осенью, в солнечный день, выпили какого-то дрянного вина – а другого тогда и не бывало в свободной продаже, – бродили среди могил. Витя постоянно что-то цитировал, декламировал, то – земную жизнь пройдя до середины, то – нет, не бывать тому, что было прежде, то – стою печален на кладбище…

А потом начал дурачиться. Читал надписи на памятниках, плитах и табличках и комментировал.

– Хохолков Петр Иванович, 1895–1972! – выкликал он командирским голосом, как сержант перед строем послушных солдат. – Наверно, Хохолков Петр Иванович, был ты хороший плотник и замечательный выпивоха! Прожил семьдесят семь лет и помер, окруженный плачущими детьми и неблагодарными внуками! И жена твоя, старуха, рыдала над тобой, Хохолков Петр Иванович, хотя и надоел ты ей своим маразмом, потому что, Петр Иванович, признайся, выжил ты уже из ума, а кто не выживет в твои-то годы? Покойся с миром, честный труженик!

– Чижинская Любовь Игоревна, 1930–1962! – продолжал он весело глумиться. – Где ты теперь, кто тебе целует твои хладные уста, изъеденные могильными червями? Почему ты так рано оставила нас? Была ты, наверно, актриса, играла Офелию, любила режиссера, а он тебя бросил, и ты отравилась уксусом! Ты надеялась, что после этого он тебя полюбит хотя бы мертвую, а он, подлец, забыл сразу же и даже не пришел на похороны!

– Рабин Яков Соломонович! – удивлялся он. – Как вас занесло сюда, Яков Соломонович?

Вопрос этот объяснялся тем, что в городе нашем было и есть отдельное еврейское кладбище. А еще татарское. И даже старообрядческое.

– Вам одиноко здесь, наверно? – допытывался Витя у скромного металлического обелиска со звездой на ржавом штыре. – Да вы ровесник Ленина, оказывается! Он помер, а вы выжили, чтобы с достоинством умереть в преклонном возрасте! Но имя Ленина живет и побеждает, Яков Соломонович, а кто помнит вас? Заросли вы сорняком и кустами, никто вас не помнит!

Следующим был деревянный крест с эмалированной табличкой: «Коля, 1945–1946». И Витя, как ни охален был, не тронул его, прошел мимо. Но веселье его не оставило.

– Жоркина Жанна Сергеевна, 1957–1976! Что же ты не пожила еще, родимая? Или вышла ты замуж за любимого человека, а он замучил тебя в первую же брачную ночь так, что ты умерла от счастья? Или был у тебя аппендицит, лучшие в мире советские врачи его вырезали, но по привычке забыли в тебе скальпель, зажим и тампон, и все – заражение крови, бесславная смерть! Или задавил тебя анонимный трамвай темной ночью на безлюдной улице?

Витя выдохся, устал, сел на лавочку у ограды. Я сел рядом. Мы допили то, что осталось. Вечерело. Солнце, листья, небо – все было одного золотистого цвета.

Хотелось сказать или хотя бы подумать что-то значительное, но в голове словно была паутина. Легкая, мягкая. Никаких мыслей, а только состояние – хорошо и немного грустно. Господи, сколько прожитых жизней вокруг! И было у них то же, что и у меня. Вставали утром в ожидании счастья или чего-то нового. Учились, любили, работали. Говорили с близкими, пили чай, играли в шахматы или карты. Читали, смотрели телевизор. И все это – где оно? И ведь, возможно, вы все, сотни и тысячи, уже знаете ответ. Но никто из вас, сотен и тысяч, не даст ответа. И главное ощущение здесь, на кладбище, – тайна. Тут есть памятники, кресты и плиты, ограды, цветы, деревья, кусты. Но на самом деле – нет ничего. Для нас, живых, да, есть. А для вас – пустота, ноль. Как представить этот ноль?

Витя вгляделся в могилу напротив.

Встал, подошел.

– Боже ты мой! – сказал он.

Я тоже подошел.

На грубом металлическом кресте, сваренном из водопроводных труб и покрашенном серебрянкой, была фотография на эмалированной овальной табличке. Фотография красивой девушки. Фотография не цветная и, наверное, обработанная – очень уж напоминала изображения легкокудрых девушек на чашках и тарелках поповского сервиза, которым перед моей мамой хвасталась одна ее аристократическая знакомая. Но те девушки были однотипны и искусственны, а эта – настоящая. Она улыбалась и глядела так, будто не понимала, что умерла.

– Боже мой, – повторил Витя.

– Что?

– Я ее знал.

– Серьезно?

Я посмотрел на даты. Девушка умерла год назад, и было ей семнадцать. Так что – вполне возможно.

Но мне известна была и склонность Вити к романтическим фантазиям, поэтому я ждал продолжения.

– Я в одной компании ее встретил. Ты меня знаешь, я хам и наглец. Но я онемел. У меня был шок. Я сразу влюбился. Я хоть раз тебе говорил, что я в кого-то влюбился?

– И даже часто.

– Это ерунда. Влюбился по-настоящему. Тебе не рассказывал. И никому вообще. Потому что о таком не говорят. Она была там с кем-то. Я думал – ее парень.

– Будто тебя это остановит.

– А вот остановило. А потом я увидел, что парня нет. Ушел. А она осталась. Думаю – сейчас подойду. А сам сижу, как окаменел. Не могу тронуться.

– Выпил много?

– Да пошел ты! Короче, я часа два решался. А квартира большая, какие-то там комнаты проходные, всю кругом можно обойти через двери. У Альки это было, знаешь ее? Алька Малинина.

– Нет.

– Неважно. И вот я понял: сейчас. Иду к ней. Главное, вижу – она в другой комнате. Иду. А ее там нет. Смотрю – она в другой. Я туда. И там нет. Я полчаса так ходил. Вижу ее, иду к ней, а ее нет. А потом совсем исчезла. Я к Альке – кто такая? Она говорит – ты про кого? Я описываю. Она говорит – понятия не имею. И никто не знает, представляешь?

– Нет. Как она пришла туда, где ее никто не знает?

– Ну, может, с парнем. В общем, я с тех пор ее искал. Она мне снилась все время. Я понял, что это та девушка, о которой я всю жизнь мечтал. Моя девушка. Везде искал, у всех спрашивал. И нашел. Вот здесь. Но я теперь никогда ее не встречу. Ты понимаешь? Никогда! Невермор!

Витя помотал головой, посмотрел на меня мутными, пьяными глазами, полными влаги. Одна слеза скатилась по щеке к губе, он машинально слизнул ее. Неподдельное горе выражалось в его лице, но я не верил.

Витя, хоть и был пьян, понял это.

– Сволочь! – выкрикнул он. – Пошел вон!

И толкнул меня в плечо.

– А по морде? – спросил я.

Витя рванулся ко мне, схватил за грудки, начал трясти меня и дергать.

– Я люблю ее, скотина, а ты смеешься!

– Перестань!

Я отцепил его от себя, усадил на лавку.

Витя сидел опустив голову, шмыгая носом.

Потом повалился на траву и заснул.

Я сел рядом, прислонившись спиной к ограде, и тоже заснул.

Спали мы недолго, проснулись шальные, но почти протрезвевшие – молодость и здоровье! – и пошли искать выход. Блуждали меж деревьев и могил. Было серо и холодно.

Вышли к оврагу, что тянулся вдоль кладбища. Спустились по травянистому откосу, чтобы справить малую нужду. Оба хмуро молчали, стояли поодаль, отвернувшись друг от друга.

Я глядел перед собой и увидел внизу ограду, лежащую боком. Или она была на краю оврага и ее подмыло, или кто-то выдернул с окончательно забытой могилы и швырнул в овраг. Спустившись еще ниже, я понял, что тут что-то вроде свалки. Кладбище кладбища, бесхозные останки гробов, оград и памятников. И кости. Много, разные, сваленные чохом в одну кучу, окончательно ничейные, окончательно безымянные. Мне напомнило это скотомогильник, который я видел однажды, когда гостил в деревне. Выбеленные черепа и кости, в которых я не мог угадать тех животных, кому они принадлежали.

Сзади зашуршало. Я оглянулся.

Витя стоял надо мной, был до синюшности бледным в свете луны, вместо глаз – тени, неровно овальные – как дыры в черепе. Мне даже стало немного страшно, будто я заглянул в будущее и увидел его мертвым. Краше в гроб кладут, вспомнилось выражение.

Что ж, зато настал и мой черед пошутить.

Я вытянул руку и возгласил:

– Имя их неизвестно, подвиг их бессмертен!

– Ох и дурак же ты! – сказал Витя.

Сказал без осуждения, с сожалением очень взрослого и очень мудрого человека. И мне стало вдруг стыдно, вернее неловко, хотя я и не подал вида.

Опоздав на все виды транспорта и не имея денег на такси, мы шли домой пешком. Шли весело, маршевым шагом, распевая где-то услышанную строевую песню:

Через горы, реки и овраги

Мы дойдем до самой до Чикаги!

Шагом, шагом, шагом, братцы, шагом —

По долинам, рекам и оврагам!

Что тут скажешь, у нас ведь тогда еще никто из родных и близких не умер, да и сами мы с Витей были живы, а теперь только я.

II

Вася Чернышевский

Кроме того, она была художница…

И. Бунин. «Руся»

В сентябре художественное училище отправили на картошку, как это традиционно называлось. На самом деле картошку в пригородном совхозе «Луч Ильича» уже собрали, поэтому трудились на плантациях помидоров, огурцов, сладкого перца.

К концу дня приезжал тарахтящий трактор «Беларусь» с прицепом-кузовом, в него грузили наполненные ящики. Тракторист, щетинистый полубеззубый мужичок в замасленных серых штанах, рваных кедах и выцветшей зеленой майке, с плоским картузом на голове, наблюдал за девушками, многие из которых были в одних купальниках, и пытался косолапо шутить, спрашивая, есть ли у них кавалеры, а то он свободен как птица, девушки посмеивались, отвечали задорно и игриво – не потому, конечно, что им нравился этот мужичок, они друг перед другом соревновались в остром слове, они не ему показывали, весело хвастаясь, свою юность, гибкость и красоту, а всему вокруг – и этому полю, и дальнему лесу, и ласковому солнцу, и белым облакам, и синему небу.

В кузове принимал ящики и устанавливал их молчаливый и хмурый парень, неказистый, костлявый, с пропыленными длинными волосами, висевшими, как сухие мочалки; девушки и с ним пробовали заигрывать, но он оставался суров и всем своим видом показывал, что цену себе знает, на дешевые подначки не ведется.

Однажды вечером трактор приехал чуть позже. Начали грузить. Оксана, подруга Даши, вдруг охнула и сказала:

– Ничего себе! Даш, смотри!

Даша посмотрела. В кузове вместо патлатого парня был юноша удивительной, какой-то фантастической красоты. Он был обнажен по пояс, и такого торса Даша никогда не видела. Разве что у античных скульптур, да еще в анатомических атласах, по которым Даша и ее сокурсницы изучали строение человеческого тела, дельтовидные, грудные, зубчатые и прочие мышцы. У этого юноши они были, пожалуй, выпуклее и мощнее, но выглядели не так, как у культуристов, где все гипертрофировано до безобразия, а гармонично, соразмерно. Волосы у него были светло-русые, глаза темно-синие, а на загорелых щеках цвели нежно-бурые пятна румянца.

– Прямо расписной какой-то, – сказала Оксана. – А фигура, мама ты моя! Чур я первая его рисую!

Но девушки, что были ближе к кузову и уже подавали юноше ящики, не терялись, наперебой спрашивали, как его зовут, откуда он такой, каким спортом занимается и не согласится ли им позировать. Юноша охотно отвечал, что зовут его Василий, живет он в совхозе, закончил девятый класс, никаким спортом не занимается, кроме школьной физкультуры, а позировать не будет, потому что некогда и неохота.

– Даже мне? – спросила подошедшая Даша.

На такой вопрос надо иметь право, и у Даши оно было – право неоспоримой красоты. Были у них девушки милые, миленькие, симпатичные и симпатичненькие, приятные и очень приятные, все друг с другом так или иначе конкурировали, но Даша была вне этого, ее превосходство признавали почти спокойно, словно она была инопланетянкой, с которой соревноваться бессмысленно. Стройная, волосы темные и длинные, глаза ореховые, современные читатели[1], чтобы не заморачиваться, могут погуглить и найти фото актрисы Нины Добрев – такой была Даша, а то и лучше. При чем тут Нина Добрев? При том, что она урожденная болгарка, а у Даши отец был болгарин. Правда, она его в глаза не видела, мать родила Дашу одиноко, а об отце рассказала дочери лишь в день ее совершеннолетия, до этого отмахивалась: «Неважно, скоротечная и глупая любовь, я его давно забыла, и ты не думай!»

Вася выпрямился во весь рост, а роста он был чуть выше среднего, и посмотрел на Дашу, улыбаясь. И она улыбалась. И все вокруг, включая щетинистого мужика, улыбались, глядя на этих красавцев, которые вели молчаливый диалог, будто были одни. Да, ты хорош, но и я хороша, говорила взглядом и улыбкой Даша. Вижу, отвечал Вася, согласен, ты меня достойна. Ну, мальчик, кто кого достоин, это мы еще посмотрим, усмехалась Даша.

– Ты, девушка, не очень возносись перед ним! – подал голос тракторист. – Он у нас не просто так, а Чернышевского сын!

– Ох ты! Николая Гавриловича? – со смехом удивилась начитанная Оксана.

– Какого Гавриловича? Нашего директора совхоза, Сергей Сергеича! У Юрки живот схватило, вот Василий его и заменил на добровольном начале. Не гордится, молодец!

– Да ладно тебе, дядь Саш! – сказал Вася. – Это роли не играет. Ну что, красавицы, работаем или что?

– Как говорит смело, гаденыш! – сказала Оксана Даше. – Девятый класс закончил, это, значит, пятнадцать ему? Или шестнадцать? А может, он с восьми в школу пошел, как я, значит, семнадцать уже. Не мальчик.

– Примериваешься? – спросила Даша.

– А ты нет?

Даша не ответила. Они грузили ящики, делая вид, что заняты только работой. Закончили, Вася закрыл задний борт, спрыгнул, подошел к Даше и спросил:

– В столовой живешь?

Он имел в виду старую совхозную столовую, где устроили общежитие для студентов, настелив деревянные нары и уложив полосатые матрасы впритык друг к другу.

– Да, – ответила Даша.

– Часов в девять зайду?

– Зачем?

– Места наши покажу. У нас красиво.

– Ладно.

– А тебя как зовут-то?

– Спасибо, что спросил. Даша.

– Очень приятно. Василий.

– Я слышала. Чернышевский?

– Чернышевский. Значит, в девять?

– Хорошо.

Странно было Даше, казалось, что все вокруг умолкло – и трактор, заведенный только что, готовый к отъезду, и девушки, и уж тем более молчали дальний лес, небо и облака. И они говорят в этой полной тишине, и весь мир прислушивается с радостным удивлением.

Когда ехали обратно, тоже на тракторе, сидя в кузове на подстеленной соломе, Оксана говорила Даше с печалью:

– Первый раз завидую тебе. Ненавижу прямо. Хотя, может, и к лучшему. Красавец, конечно, но он же кто? Он пацан и крестьянин.

– Не такой уж и крестьянин, если папа директор.

– Ну да, надейся. Тебе с ним скучно станет через пять минут. Мы обречены, Даш, любить мозгами. И тех, у кого мозги. Выучились, дуры, на свою голову. У меня вот сосед, Рома, пэтэушник, просто Ален Делон, а рот откроет – туши свет. И это не преодолеть. Если только напиться.

В девять часов все девушки, слышавшие уговор Васи и Даши, сидели на лавках у столовой, ждали. Вася пришел. В голубых джинсах, в белой рубашке, с белозубой улыбкой.

– Нет, он просто невероятный какой-то! – сказала Оксана. – Встретила бы в городе, подумала бы – наш человек.

– А разве не наш? – спросила сидевшая рядом веснушчатая девушка с маленькими блекло-голубенькими глазками.

– Не думаю. Все равно сельпо видно.

– В чем?

– Да джинсы хотя бы. Явно с папиного плеча.

– Отличные джинсы, фирменные.

– И я об этом.

– О чем?

Оксана не ответила, сама не знала, о чем она. О своей печали, наверное, которая всегда возникала у нее при виде человеческой красоты, мужской или женской, неважно. Она сама была очень привлекательна – светловолосая, глаза синие, нос прямой, губы четко оконтурены, да и все линии четкие, ясные, такое лицо хорошо рисовать карандашом, чем подруги нередко и пользовались, но Оксане этого было мало, она бы хотела быть сногсшибательной красавицей, покоряющей с первого взгляда. И лучшей художницей. И лучшего мужа себе найти.

Даша вышла. Она была тоже в джинсах, но темно-синих, и тоже в рубашке – белой, как и у Васи, мужского покроя, с засученными рукавами, ей это очень шло.

– Привет, – сказал Вася.

– Привет.

– Ну чего, пойдем?

– А куда?

– На речку хотя бы.

– А что там?

– Ну… Красиво.

И опять Даше казалось, и не только ей, что все вокруг умолкло, будто окружающий мир стих, чтобы неосторожным звуком не спугнуть важного разговора, а сам любовался красотой этих двух молодых людей.

Они пошли вдоль улицы. Он был немного выше, походка чуть вперевалку, неровная, еще не совсем мужская, она шла плавно в мягких спортивных туфлях, их называли чешками; очень разные, эти девушка и юноша все равно с первого взгляда казались не просто идущими рядом, а – парой, близкими друг другу людьми.

– Связалась с малолеткой, – пробормотала Оксана.

– Еще не связалась, – не согласилась веснушчатая подруга. – Просто здесь скучно, вот Даша и развлекается. Почему не погулять с красивым мальчиком?

– Уж да уж!

Даша и Вася пришли к речке, узкой, похожей на ручей, мелкой – сквозь воду желтело песчаное дно. Сидели на травянистом берегу. День был жарким, как летом, но к вечеру осень напомнила о себе холодными ветерками, дующими из будущего – из зимы. Тихая вода, кустарники с какими-то красными плодами – шиповник или боярышник, Даша в этом не разбиралась и вообще была равнодушна к природе, в том числе и как художница, она любила город, любила четкие очертания домов и человеческих лиц. Поэтому рисовала портреты или городские пейзажи.

Вася говорил, что школа ему страшно надоела, он чувствует себя старше, уже все запланировал – поступит в институт механизации сельского хозяйства, где у отца знакомые, но не для того, само собой, чтобы вернуться в село инженером, начальником над комбайнами, тракторами и молотилками, в институте образование широкое, даст возможность двинуться дальше.

– Куда?

– Мало ли. Комсомольская работа, партийная. Я организатор хороший, сейчас секретарь комсомола в школе. В будущем году откажусь, к экзаменам готовиться надо.

– Учишься, наверно, на одни пятерки?

– По-разному. Отвлекаюсь много.

– На спорт?

– Да нет, не очень. Хотя на соревнованиях выступаю, призы беру. По лыжам районное выиграл.

– Значит, ты от природы такой мощный и красивый?

– Да. Матуха говорит, еле родила меня, такой был большой.

– Матуха? У вас тут так мам называют?

– Ну да. А чего?

– Ничего, просто интересно. Везде по-разному. У нас сейчас мода – папахен, мамахен.

Разговор о родителях слишком напоминал детство, поэтому Вася резко сменил тему. Сказал:

– А я зимой с учительницей дружил. С Валерией Павловной. Лерочкой, – ласково сказал он, намекая.

Даша намек поняла:

– Прямо очень дружил?

– Еще как. Она практику после пединститута проходила. Отец попросил ее литературу и русский мне подтянуть, я к ней начал на дом ходить. Ну, и… Один раз после занятий так сел рядом. Так за руку взял ее. Говорю, можно вас Лерой звать? Она – нет, что ты, что ты делаешь, убери руку, ты вообще думай, я учительница, а ты молодой, мне с тобой нельзя, хотя ты мне нравишься! А я ей – спокойно, подруга, почему нельзя? Еще неизвестно, кому нельзя, ты у меня не первая, между прочим!

– Так и сказал?

– Ну. И я так ее… Ну, осторожно так… Чтобы не спугнуть… Вот так вот.

И Вася обнял Дашу за плечи.

Она засмеялась.

– Вася, не надо, ладно? Ты подружек своих так будешь обрабатывать, а я без этого обойдусь.

– Я просто показать хотел, при чем тут подружки?

– Можешь не показывать, верю, вижу, что ты все умеешь. Молодой да ранний.

– Что есть, то есть, – вздохнул Вася, как от тяжкой мужской обузы.

И вдруг засмеялся. И смеялся все громче, не мог остановиться, повалился на траву, хохотал с подростковыми привизгами, вскрикивая:

– Не могу!.. Умора!..

– Чего ты? – улыбалась Даша.

Он отсмеялся, сел, вытер слезы.

– У меня бывает, – признался с неожиданным простодушием. – Начинаю смеяться – как приступ какой-то. Иногда просто ни с чего.

– А я смеюсь редко. Мама отучила. Она у меня необычная, в церковь ходит. Когда я в детстве начинала смеяться, она сразу – смейся, дурочка, смейся, а потом над тобой бог посмеется. Я не верила, но смеяться меньше стала. И даже привыкла. Мне даже иногда неприятно смотреть, как люди смеются. Не все же смеются красиво.

– Точно. Я сейчас тоже, наверно, по-уродски ржал?

– Тебе все идет, Вася, ты гармоничный очень. А другие… Приглядись как-нибудь, как некоторые смеются. Рот раскрытый, а там зубы не всегда целые, тело трясется, а у тела и живот бывает, и грудь не очень упругая. Мне и мой собственный смех не нравится. Смеюсь, будто задыхаюсь. Вот мы с мамой и живем – без смеха. Меня из-за этого такой считают… Ну, как бы неприступной. Гордой слишком. И я такой понемногу становлюсь. Это бывает – кем тебя считают, тем и становишься. И мне так уже удобно. А это плохо, с таким характером можно одной остаться.

Даша с удивлением осознавала, что так доверительно говорит чуть ли ни впервые. И с кем – с посторонним человеком, да еще почти мальчиком! Может быть, вспоминала она потом, это шло от неосознанного желания показать ему, что она видит в нем серьезного человека, мужчину, что уважает его? Или, видя его зеленую юность, своим доверием достраивала его, делала взрослее? А Вася имел хорошую интуицию, догадался, что от него требуется, – уж точно не валяться с хохотом по траве и не лезть сразу с обнимашками, слушал внимательно, задумчиво.

– Да, – сказал он. – В жизни всякое случается. У меня вот тоже… Не у меня, у матухи с отцом. Гуляет он. И грубый бывает. Один раз пьяный ей такое сказал… А я рядом был, хотел его по морде кулаком. А сам думаю, отца кулаком по морде – как-то не это. Не того. Я тогда подушку схватил, – он коротко засмеялся – иронично, совсем как взрослый, – схватил подушку и начал его лупить. Он аж офигел, на меня вылупился: сынок, ты чего? Подушку порвешь!

Даша и Вася засмеялись – он своим тонковатым смехом, похожим на подростковый, а она прерывистым, задыхающимся, но им обоим это не показалось некрасиво.

Перестали смеяться одновременно, посмотрели друг на друга. Вася аккуратно положил руки ей на плечи, легонько потянул к себе, вопросительно глядя: да, нет? Даша прикрыла глаза, этим давая знать: да.

И они стали встречаться каждый вечер. Обнимались, целовались, знала лишь трава, как друг дружкой любовались, говоря слова, поется в старинной русской песне, и замечательно, что ничего не сказано о том, какие именно слова говорили.

Даша возвращалась за полночь, Оксана, спавшая рядом, тут же просыпалась, начинала выпытывать, как и что.

– Да ничего особенного.

– Ладно тебе! Талантливый, да? Или у него… Ну, понимаешь?

– Говорю, ничего особенного.

– А что тогда? Влюбилась, что ли, в пацанчика? Или он в тебя?

– Нет. Просто мне очень хорошо. Как-то легко и… Я зависаю будто. Такое состояние интересное. Ничего больше не надо, ничего не хочу, просто хорошо – и все. Как воде.

– Какой воде?

– В реке. Она течет – и все. Зачем течет, почему?

– Рельеф местности.

– Ну да. Я не об этом. Она просто течет, и все.

– Черт, ну тебя, теперь спать не буду.

– Я тебя не будила.

– А кто по ночам шатается? Шалава проклятая. Обними меня, что ли, пусть мне тоже достанется.

– Оксан, я спать хочу.

– Вредина. От тебя так пахнет – сдохнуть. Чем-то… Точно, водой! Ты про воду говорила, вот – водой.

– Вода никак не пахнет.

– Смотря какая!

Однажды вечером Вася не пришел. Вместо него к столовой стремительно и грозно подкатила машина «Волга» черного цвета, из нее вышел мужчина в костюме. Он велел найти ему студентку по имени Даша, которая крутит с местным парнем Васей. Дашу нашли, он усадил ее в свою «Волгу» и, не отъезжая, начал разговор.

– Мне надо понять для выяснения ситуации, девушка, вы кто?

– В смысле?

– Ну, вот была тут учительница у нас, Лера, она была приличная женщина, но увлеклась моим дурачком, я с ней побеседовал, она все поняла, уехала. А ты?

– Что я?

– Пацану шестнадцати нет, вы чего все с ума-то сходите? Он истреплется весь, изгуляется, как он взрослую жизнь потом будет жить? С семьей, с детьми? И ведь даже в армию не сдашь, малой еще. Уродился, мать его, красавцем на свою голову!

– Он не виноват.

– И я о том же! Он ребенок почти что, а вам надо ум иметь или нет? А его, как нарочно, к взрослым бабам тянет. Хотя, может, к лучшему, а то забацает ребеночка какой-нибудь однокласснице, и все, танцуй, сынок, к семейной жизни под вальс Мендельсона! Короче, давай ты езжай отсюда, хорошо?

– У нас еще неделя тут.

– Могу всех отправить.

– Не надо, я одна уеду. Когда?

– Сейчас. Вещички собери, и поехали.

Даша собрала сумку, ни на кого не глядя, отец Васи повез ее к совхозной конторе, сказал:

– У меня, сама понимаешь, работа, водитель мой отвезет, куда скажешь.

– Ладно.

– Денег не надо?

– Зачем? Водителю заплатить?

– Он мой, бесплатный.

– Тогда не понимаю.

– Ладно, извини. Сейчас пришлю водителя.

Через полтора часа Даша была уже в городе, дома.

А потом выяснилось, что она забеременела. Призналась матери.

– Поздравляю, – сказала мать. – Аборт когда будем делать?

– А надо?

– Хочешь, как я, остаться одна с ребенком?

– Ты могла бы замуж выйти.

– Могла бы, да не смогла! Не все так просто!

– Да просто, мама. Тебе никто не нужен, вот и все.

– Откуда ты знаешь? Главное – зачем нищету плодить? Тебе известно, сколько я в своей поликлинике получаю, у нас всю жизнь концы с концами еле сходятся. Я себе во всем отказываю, а тебя изо всех сил на уровне держу, ведь так? Одни джинсы у тебя полторы моих зарплаты стоят! А когда ты сама начнешь зарабатывать, неизвестно, если вообще начнешь. В общем, без обсуждений, аборт – или, как бог свят, прогоню.

– А разве не грех – аборт делать?

– Была бы ты верующая, тогда грех, а раз нет, то все равно. На себя возьму, отмолю. Подумай, без денег, без квартиры, с ребенком – как будешь жить? Только не говори, что побежишь к тому, кто тебе брюхо набил, ты ни слова про него не сказала, значит – кто-то случайный. Есть возражения?

У Даши возражений не было. Дело не в том, что она боялась остаться без денег и квартиры, хотя и в этом тоже, просто история с Васей показалась ей исчерпанной, ребенок был бы лишней добавкой, она никак его в себе не чувствовала, не могла полюбить его заранее, а ей казалось, что это необходимо. И никто не подсказал ей, что заранее никого полюбить нельзя.

И пошла на аборт. Делал его знакомый матери, хороший врач, но не повезло, началось заражение крови, дошло до реанимации, Даша вылежала в больнице почти месяц.

Через три года, когда вышла замуж, узнала, что не может иметь детей. Развелись с мужем – и из-за этого, и из-за несходства характеров.

Потом Даша работала художником-оформителем при Дворце культуры, потом взяли в издательство, там познакомилась с местным писателем-садоводом, сочинявшим поэтичные рассказы о природе в промежутках между запоями, Даша тоже стала крепко выпивать вместе с ним, он в пьяном виде ввязался в драку и умер от побоев, Даша лечилась, замуж больше не выходила, схоронила маму, сменила несколько мест работы, не будучи востребованной как художница, да и самой уже не хотелось этим заниматься, в девяностые годы ей было очень трудно, иногда просто голодала, в новом веке оказалось не намного легче, она бралась за все, что предложат, – и торговала на вещевом рынке от хозяина, и сортировщицей была в овощехранилище, и уборщицей в трамвайном депо, наконец дождалась пенсии, оказавшейся мизерной, поэтому в свои шестьдесят два соглашается на любую подработку; у них образовалось что-то вроде бригады веселых старушек, как назвала ее самая взрослая из них, семидесятидвухлетняя бодрая Ангелина.

И вот вчера Ангелина позвонила, спросила:

– Окна мыть пойдешь?

– Где, что за окна?

– Особняк какого-то олигарха, три этажа, по десять окон на каждом. Работы дня на два, не меньше. Аня согласилась, но вдвоем долго возиться будем, пойдешь?

– Пойду.

Оказалось, что дом новый, только что построенный, и окна надо не просто мыть, а очищать от краски, засохшего цемента и каких-то неведомых современных то ли клеев, то ли герметиков, которые пришлось оттирать едкими растворителями. Запах, конечно, был тот еще.

Из-за этого запаха и вышел скандал. Усердно работая, Даша услышала, как в соседней комнате мужской голос громко возмущается:

– Вы бы еще бензином окна промыли! Запах не выветрится, а у меня ребенок маленький, между прочим! Вы кто вообще, откуда? Фирма обещала нормальную бригаду прислать, а не пенсионерок!

Ангелина негромко оправдывалась. Мужчина вошел в комнату, где работала Даша, продолжая кричать:

– И пол заляпали весь мне, а это, вашу мать, дубовый паркет, чтоб вы знали! Тонированный, а вы всю тонировку испортите!

И еще что-то орал, распаляя себя, все чаще добавляя в гневную речь матерные выражения, при этом чувствовалось, что они для него привычны, вылетают легко, без стеснения.

Даша, как всегда в подобных случаях, почувствовала, что кровь приливает к вискам и начинают подрагивать губы. Хотела промолчать, но не выдержала, повернулась:

– Вы могли бы то же самое сказать, но без ора и без нецензурщины?

– А как с вами еще?! Никто, б…, работать не умеет! Никто в стране вообще!

Он был приземист, обширен и в плечах, и в животе, очень короткая седая стрижка с гладкой проплешиной в центре, хорошо видной Даше сверху, глаза-щелочки, щеки дрожат, голос тонкий, сварливый и капризный, и все же она его узнала.

– Вася? Чернышевский?

– А в чем дело?

– Не узнал?

Он вгляделся.

– Извиняюсь…

– Даша. Помните…. Помнишь – совхоз «Луч Ильича», сорок с лишним лет назад, девушки из худучилища? Помнишь?

Он вспомнил. И тут же изменился, широко заулыбался, развел руками:

– Да, вот так вот оно… Я, конечно, это самое… Увлекся… Но устал, если честно, сколько строят, столько и ругаюсь со всеми… Ну, как вы, как жизнь?

– Лучше всех, ты же видишь.

Даша стояла на широком подоконнике в грязном синем халате, голова в косынке, на ногах резиновые сапоги – самая удобная обувь для подобной работы, в руках губка и щетка.

– Да, в самом деле, – хмыкнул Вася и подал ей руку, чтобы помочь спуститься.

Но, когда подавал, чуть замешкался. Всего на долю секунды – глянул на чистую, полную свою руку с массивным перстнем на пальце, на край рукава белой рубашки, выглядывавший из-под темно-синей, с отливом, дорогой материи пиджака. Даша это заметила и спрыгнула сама – вполне легко для своих лет. Она вообще чувствовала себя телом намного моложе, чем душой (у большинства обычно наоборот); когда пришлось пару лет назад поработать в кондитерской на продаже пирожных и всякой сладкой выпечки, отстаивала двенадцатичасовые смены без чрезвычайных усилий, в то время как ее двадцатилетние подружки ныли, стонали и после двух-трех месяцев увольнялись, говоря, что это каторга. Даша работала бы и дальше, но вернулся хозяин, бывший в долгой отлучке, узнал, сколько ей лет, и поспешил распрощаться.

– Значит, так? – неопределенно спросил Вася.

– Да, вот так. Странно, что ничего о тебе не слышала, а ты большой человек, если такой дом построил.

– Ну, есть и побольше меня. И я в особой сфере обретаюсь, там не очень-то светятся.

– Не бандит, надеюсь?

Вася засмеялся. Бог ты мой, подумала Даша, сколько лет прошло, а смех такой же – тонкий и с привизгами, подростковый.

– Нет, все легально, но… Не для широкой публики.

– Ладно, темни. Мне без разницы на самом деле.

– Действительно, человек не только работой определяется, а… – Вася запнулся, ища, чем еще определяется человек. И не нашел.

Помолчали. Вася явно не хотел ни о чем расспрашивать, опасаясь узнать о жизни этой женщины что-нибудь неприятное. Даша спросила сама:

– У тебя, как я поняла, ребенок маленький? Вторая семья?

– Вторая, да… – Вася словно извинялся, что у него вторая семья, огромный дом, что он очень обеспечен и, судя по виду, вполне здоров.

А еще, наверное, он боялся, что женщина захочет встретиться с ним в другом месте, вспомнить прошлое, давно забытое, поэтому глянул на часы в золотом ободке, с тремя маленькими циферблатами внутри основного, и озабоченно сказал:

– Рад был увидеть, но… Вы же еще будете работать тут? Как-нибудь загляну, поговорим.

И пошел из комнаты.

И надо было отпустить его с миром, но Даше почему-то стало очень обидно, она сказала:

– А у меня от тебя ребенок был.

Вася остановился. Стоя боком, спросил:

– То есть? Что значит – был?

– Аборт я делала.

– Именно от меня?

– Да.

– Ну… Молодость, грехи… Не понял, у тебя какие-то претензии?

– Конечно, нет, о чем ты?

– А зачем тогда говорить? Я был сопляк, дурак, ты, кстати, старше была и могла бы головой думать. Все на равных! А то привыкли на мужиков валить все… – фраза повисла, явно не хватало привычного матерного окончания. И Даша сама его подхватила, произнесла слово громко и четко.

– Что? – не понял Вася.

– Ты хотел это сказать. По губам видела. Но удержался. И на том спасибо.

– Даша, ты… Ты зря…

Он вдруг подошел, взял ее за плечи, не боясь испачкаться.

– Я сейчас все вспомнил. Ты не представляешь, как я тебе благодарен. Ты меня другим человеком сделала. Я был закомплексованный весь, был какой-то… Не верил в себя.

– Да брось. А Лера, учительница, а другие?

– Они со мной баловались, как со щенком. А ты… Не знаю даже, как объяснить…

– Я поняла.

– Вот. А потом уехала неожиданно. Меня отец в город тогда посылал, я вернулся, а тебя нет. Потом узнал, что он тебя… Я поругался с ним сильно…

– Мог бы найти, если бы хотел.

– Мог бы, но… Школу надо было заканчивать… Сама понимаешь.

– Понимаю. Все нормально, Вася.

Вася смотрел на нее, улыбался. Запоздало удивился:

– А тебе сколько лет, извини? Ты же старше меня, значит…

– Да. Вслух не надо.

– Нет, но выглядишь… Максимум на пять- десят.

– Вот не знала, что выглядеть на пятьдесят – комплимент.

– В самом деле… Я просто… Разволновался, говорю чушь. Слушай, запиши мой телефон, давай встретимся. Хорошо? Все-таки не хвост собачий, лучшие дни моей жизни.

– Правда?

– Правда.

– Ну и все, и больше ничего не надо. Иди, Вася, тебе пора.

Через два дня, вечером, услышав все это, подруга Оксана сказала:

– Соврал он. Они все так говорят: лучшие дни, ты была лучшая, бла-бла-бла! Если лучшая, почему бросил?

– Он не бросал. Он тогда жизнь еще толком не начал. Я сама.

– Как это сама? Тебя его отец прогнал, забыла?

– Я не в обиде. Я понимала, что у нас ничего не будет.

– Ты себя не уважаешь и не любишь, Даша! Поэтому, прости, никто тебе правды не скажет, а я скажу, поэтому ты себя и загубила!

Оксана могла так говорить и по праву дружбы, и по праву своего положения: она многого добилась, в девяностые из челночницы превратилась во владелицу нескольких магазинов, два раза была замужем за достойными людьми, и оба раза удачно, просто первый муж умер от тяжелой болезни, потом она двинулась во власть, справедливо полагая, что это более надежный бизнес, чем торговля, до недавнего времени занимала высокий пост в областной администрации и с почетом ушла на заслуженный отдых, у нее двое сыновей, внуки и внучки, прекрасная квартира в центре, где все до мелочей продумано – лучшие дизайнеры города старались. Подруги сидели в столовой за большим овальным столом со столешницей из инкрустированного дерева, пили из антикварных фарфоровых чашек чудесный чай янтарного цвета, добавив туда немного рома, уютно пощелкивал – как бы дровами – электрический 3D-камин, с двух шагов не отличишь от настоящего, а тепло от него всамделишное, и даже запах натуральный, специальная отдушка, со скромным хвастовством объясняла Оксана.

– Почему загубила, Оксан? – успокаивала по- другу Даша. – Ну да, детей нет, печально, но… Странная мысль – зато умирать не жалко. Некого терять, понимаешь?

– Тоже верно. Мне вот заранее жаль мужиков своих, плакать будут по мамке. Из-за них и живу.

– Что ты говоришь? – встревожилась Даша. – Что за мысли у тебя?

– Да так. Пенсионное. Всегда была всем нужна, а сейчас… Ладно, это неинтересно. Просто жутко бывает, я вот недавно проснулась, не поверишь от чего.

– Ну-ка?

– Сон приснился эротический. И – оргазм во сне. Да такой яркий, Даш, с ума сойти. У меня такого даже в молодости не было. Не оргазма, а – чтобы во сне. Вот открытие в шестьдесят с лишним, да? И о вас с этим Васей вспомнила сейчас, и тоже…

– Оргазм?

– Да иди ты. Нет, просто так как-то свежо обидно стало. Будто вчера.

– На что обидно?

– На тебя, конечно. Я в этого Васю влюбилась сразу. В один момент. Прямо смертельно. Ты с ним вечером уходишь, а я в подушку утыкаюсь, будто сплю, и даже не реву, чтобы никто не услышал, а просто вытекаю вся слезами. Терзала себя, представляла, как вы… Такие красивые, такие… Вас прямо будто природа друг для друга сделала. Я с ума сходила, себя представляла вместо тебя, не себя в своем теле, со своим лицом, а будто именно была тобой. А потом понимаю, что тобой никогда не буду, и опять реву. И потом, то есть уже через много лет, тоже представляла часто и тебя, и его. С другими мужчинами была, а представляла его. Кстати, пересеклись один раз лет через двадцать – двадцать пять, но это уже не то было, он как-то быстро постервел, вышел из формы. И я этому даже порадовалась. А еще всегда радовалась, сука подлая, что у меня так хорошо жизнь сложилась, а у тебя не очень. Вот такая я тварь, Дашка. Всю жизнь эту жабу в себе носила. А ведь надо тебя благодарить, ты мне тогда будто пинка дала на всю жизнь. Я решила: умру, но докажу, что я лучше! Я этим будто мстила тебе.

– Разве? Ты мне и взаймы давала, и на работу помогала устроиться.

– В кондитерку продавщицей? Да с радостью! Это и есть месть, да еще какая! Нет, даже не спорь, я про себя все знаю, как ни странно, мы же в других лучше разбираемся, чем в себе. Одно хорошо – не завидую тебе уже. А тогда, ты даже вообразить не можешь, как я тебя ненавидела, Дашенька, ох, как же я тебя ненавидела!

И Оксана покачала головой, а лицо было светлое, радостное, будто она опять переживала эту свою лютую ненависть и любовалась ею.

Красавцы

– Это безобразие, он весь бархат на диване изотрёт.

И. Бунин. «Красавица»

На Пасху, солнечным ранним вечером, к храму Святителя Николая у Соломенной сторожки, знаменитому, деревянному, построенному по проекту архитектора Шехтеля, популярному среди местных жителей, да и всех знатоков Москвы, при этом укромному, расположенному в тихом месте, на краю парка Дубки, подъехала бесшумно и гладко, словно подплыла, новенькая машина, сверкающая боками и дисками колес, серебристый «лексус», похожий на океанский лайнер своим скошенным книзу радиатором и всей своей мощной, но элегантной массивностью.

Из него вышла молодая женщина, тоже, как и машина, новенькая, будто только что рожденная – уже взрослой и готовой, как Афродита. У нее была идеальная кожа лица и обнаженных рук, белые волосы лились плавными волнами. Золотые часики со стразами, наверняка от модного дизайнера, серый брючной костюм без единой складки и морщинки, белые туфли на высоких шпильках – все, что было на ней, показывало, что она по жизни выбирает вещи только самого лучшего качества и ни в чем не допускает отступлений от этого правила. Поэтому и машина у нее – лучшего качества, и церковь она выбрала для посещения – лучшего качества, и все близкие ее наверняка лучшего качества.

Так и оказалось: вслед за ней, чуть замешкавшись, выбрался мужчина – основательно старше, приятно полноватый, что даже шло его высокому росту, с проседью короткой стрижки на большой крепкой голове, и тоже будто новенький, словно он в прежней жизни не был ничьим мужем, а стал им только вот сейчас, при новой жене. И бежевые брюки, и легкая куртка цвета некрепкого кофе с молоком, и коричневые туфли, в которых с первого взгляда угадывались стильность, фирменность и весомая цена, – все это выглядело тоже новым.

А потом начал вылезать мальчик лет восьми, тоже новенький и красивый, в черном костюме с галстучком, похожий на маленького взрослого. Он вообще, как ни странно, казался взрослее своих спутников – выражение лица озабоченное, поспешное и испуганное; такие лица бывают у стариков, которые понимают свою никому уже ненужность, обременительность, вот и заискивают перед всеми, чувствуя свою вину.

Красавица, повязывая на голову платок и глядя на храм, упрекала мальчика ровным и презрительным голосом:

– Я говорила тебе не трогать, зачем ты туда полез? Ты тупой? Нормальных слов не понимаешь? Орать на тебя?

Мальчик не отвечал, понимая, что любой его ответ вызовет новую вспышку. Он сидел в открытой дверце, спустив ноги вниз. Будто сомневался, позволят ему выйти или нет.

– Чего застрял? – спросила женщина. – Денис, он явный тормоз, его к врачу надо.

– Да ладно тебе, – отозвался мужчина.

– Может, пусть посидит? А то там тоже что-нибудь уронит и разольет, позорище. Машину заодно посторожит, мало ли.

Она глянула на меня, подозрительно стоящего неподалеку. Подозрительно – потому что человек должен или куда-то идти, а если устал, должен сидеть. Этот же стоит и смотрит. Ладно бы на храм глядел, крестясь, тогда понятно. Нет, торчит тут непонятным столбом и пялится в неизвестность. Кто знает, что у таких на уме.

– Пусть разомнется, – сказал Денис.

И мальчик опустил ноги до асфальта.

– Нефиг делать! – возразила красавица. – И я сколько говорила: не спорь при ребенке, мы сами все должны решить! Чтобы выработать одно мнение.

Мальчик убрал ноги.

– Идешь или как? – спросил его Денис.

Мальчик пожал плечами.

– Дело твое, – сказал Денис и пошел к церкви.

Пошла и красавица, на ходу старательно осеняя себя крестным знамением, и удивительным образом казалось, что эти ее жесты – тоже новенькие, вот только что ею придуманные, а если и не ею, то они у нее, несомненно, лучшего качества.

Мальчик остался сидеть.

Он глянул на меня – как-то вопросительно, будто хотел понять, что я слышал и видел и как к этому отношусь.

Я дружески улыбнулся: все нормально, брат, все отлично, жизнь продолжается.

И он в ответ улыбнулся открыто и радостно – как родному, как единственно близкому на свете человеку.

Муж

У него было большое, плоское темя в кабаньей красной шерстке, носик расплющенный, с широкими ноздрями, глазки ореховые и очень блестящие. Но когда он улыбался, он был очень мил.

И. Бунин. «Дурочка»

Это было счастливое время: мы с женой и маленькой дочкой разъехались с моими родителями, разменом это называлось, вселились в однокомнатную квартирку, начали самостоятельную жизнь. Я перекрасил кухню и ванную, наклеил в комнате новые обои, в углу поставили детскую кроватку, у стены диван-книжку, никогда не складывавшийся, на полу был кем-то подаренный палас, ярко-синий с красными кругами, от которых рябило в глазах. Больше не было ничего, да ничего и не требовалось.

К нам приходили друзья и подруги, веселые и холостые, – мы были первой семейной парой и первыми, кто родил ребенка себе на радость и заботу. Они нам завидовали, потому что почти все жили с родителями, были зависимы и материально, и жилищно. А я тогда ушел из школы, где проучительствовал после университета три года, работал грузчиком, получая в два раза больше, чем в школе, после смен коротко спал, а потом запирался в санузле – ставил на старую стиральную машинку «Рига» пишущую машинку «Москва», садился на крышку унитаза, подстелив старое полотенце, чтобы не застудиться, и, бойко стуча двумя пальцами, сочинял рассказы, которые рвал сразу же после сочинения. Рукой писать не мог – плохо разбирал собственный почерк, он меня раздражал. А буквы машинописные, стандартные отчуждали текст, я видел его отстраненно, как не свой. Поэтому и рвал.

С бумагой была проблема. Иногда выручали папа и мама, принося с работы небольшие стопки чудесных, гладких и белых учрежденческих листов. Иногда удавалось ухватить что-то в магазине. Продавалась, помнится, дивная бумага, называвшаяся «Хозяйственная». Пятьсот листов в пачке, очень тонкая, как папиросная, серая, с видимыми в фактуре тонкими щепочками. Зато легко рвалась, а еще можно было использовать как туалетную, которая тоже была в дефиците.

Однажды я пришел с работы и увидел на кухне пожилую женщину, беседующую с моей женой. Я ее встречал до этого во дворе и в подъезде – сутулая, лицо смугловатое, глаза темные, почти черные, как у персонажей мультфильмов сороковых-пятидесятых годов, на щеке большое родимое пятно, здоровалась очень вежливо и очень тихо. Прошмыгивала мимо, словно боялась, что я начну разговор. Сектантка какая-то, почему-то думалось мне.

Увидев меня, она тут же вскочила, сказала, что ей пора. Жена оставляла ее:

– Валентина, чай не допила даже!

– Нет, нет, пора!

– Странная женщина, – рассказала жена. – Мы с ней вместе детей выгуливаем, у них тоже дочь, полтора года.

– Дочь? Она же старая.

– Да, но не совсем. Около сорока ей, просто выглядит так. Жаловалась, ребенок никак ходить не начнет, другие проблемы какие-то со здоровьем, а муж не велит врачам показывать.

– Почему?

– Не верит им. Он какой-то, наверно, двинутый. Они по знакомству поженились, представляешь? Валентина никак замуж не могла выйти, ее мамаша нашла сваху, ты знал, что сейчас свахи есть?

– Нет. А есть?

– Нашли же! И сваха отыскала этого красавца. Еще старше ее. Ты его видел, наверно, лицо такое, как у питекантропа, честное слово!

Да, я его видел. Редкостно некрасивый человек. В каракулевой серебристой шапке военного фасона, в черном пальто. Приземистый, широкоплечий, ноги очень короткие, не больше трети длины тела, особенно это заметно было сзади. А лицо если не питекантропа, то какого-то древнего человека, тоже темное, как у Валентины, с очень широким ртом, выступающими надбровными дугами. Что ж, они друг друга стоят, подумал я с молодой незлой жестокостью.

Я все чаще заставал Валентину. Не имея подруг, она прикипела душой к моей добросердечной жене, то и дело забегала попить чайку, поговорить. Как только я появлялся, она тут же спешила убраться.

– Привыкла, у нее муж терпеть не может, когда кто-то приходит, – объяснила жена. – Вообще дикий. Запрещает ей краситься, не любит, когда она что-то цветное носит, только темное, если что-то такое наденет, он сразу – для кого наряжаешься?

– Верующий, может? Баптист какой-нибудь?

– Наоборот, даже в партии. Один раз какой-то ее родственник анекдот рассказал политический, он ему: при мне больше таких гадостей не говорите! А ее называет только по отчеству, и даже не Ивановна, а – Иванна. Иванна и Иванна, отчество именем сделал. А она о нем тоже без имени. Муж. Или – он. Или – Самохин, по фамилии. Говорит, он с работы приходит, и, если ужин не готов, все, на целый вечер надулся, замолчал. Хотя и так молчит. Сидит, таблицы составляет.

– Какие таблицы?

– Лотерейные. Где номера проставлять надо.

– «Спортлото», что ли?

– Ну да. После каждого тиража записывает выигравшие номера, графики какие-то рисует. Очень хочет выиграть. Вообще нелепо, да? Такое ощущение, что в одном времени живут люди из разных времен. Вот мы, извини, конечно, но мы все-таки современные, согласись, и вот они – как в пещере у себя живут. Только вместо костра телевизор. Книг, она говорит, почти нет. Только детские, она дочери заранее покупает, на вырост, а он каждую проверяет и, если что-то не так, велит вернуть в магазин. А в магазине не принимают, она на работе продает, у кого дети есть. Смешно, правда? И хорошо еще, ей мать помогает, она совсем старушка, внучку к себе берет, Валентина работать может, а то сидела бы дома, как в тюрьме. Жуть.

Однажды Валентина преподнесла мне роскошный подарок: десяток тетрадей в клетку. 12 листов, цена 2 копейки, с рук дороже. Она работала там, где эти тетради производились, и вот выдали какое-то количество в счет зарплаты. Тогда это бывало – натура вместо денег. Я хотел заплатить, Валентина отказалась наотрез. Только просила не говорить мужу.

– С какой стати я ему скажу? Мы даже не здороваемся.

– Это да, он ни с кем не здоровается. Но – мало ли.

Она говорила так, будто извинялась за каждое произнесенное слово, ее было очень неловко слушать. Я пообещал, что не скажу ее мужу, даже если спросит. Жена улыбнулась, оценив мой юмор, Валентина не поняла, всерьез поблагодарила.

Эти тетради я расшил на листы и целый месяц печатал на них. Клетки немного мешали читать, зато помещалось больше текста, листы были длинней обычных.

Время от времени жена рассказывала новости о Валентине и разные занимательные подробности ее жизни с мужем. Оказывается, он требует от нее близости каждый вечер. При этом гасит свет и наглухо задергивает шторы, что, впрочем, соответствует и ее желаниям. Валентина должна лежать молча и дышать негромко, иначе он обижается и спрашивает: «Чего сопишь?» В дни получки, пятого и двадцатого, со смехом и удивлением рассказывала жена, Самохин предупреждает: «Иванна, сегодня дашь мне раком!»

– Тьфу, неужели так и говорит? – кривился я, очень брезгливый на выражения такого рода и всегда – и до сих пор – предпочитающий заместительные обороты.

– Так и говорит. А она этого ужасно не любит, стесняется, даже плачет. Но не при нем – в ванную запрется и там сидит, заливается. А он видит – нос красный и глаза тоже, ругается, думает, что она простудилась. Ненавидит, когда она болеет.

Как-то вечером я вернулся со смены, когда Валентина выходила из нашей квартиры, и, так совпало, в это же время поднимался по лестнице Самохин.

Казалось, Валентина упадет в обморок. Глядя на мужа со страхом, она забормотала:

– А я тут… По-соседски… Зашла вот… Сахара хотела…

Она посмотрела на свои руки, которые выставила перед собой, сложив пальцы ковшом, будто что-то держала, но там ничего не было, она тут же оправдалась:

– А у них тоже… Вот время какое, даже сахар в дефиците!

Самохин стоят, молчал и слушал. Тень усмешки промелькнула на мрачном лице: ему было занятно наблюдать, как выкручивается Валентина. Потом отдельно осмотрел мою красавицу жену и, похоже, не одобрил. Осмотрел и меня, худого, молодого, волосы до плеч, глаза веселые и наглые. Одобрил еще меньше. И пошел дальше. Валентина заторопилась за ним, на ходу оборачиваясь и разводя руками: уж извините, что так!

После этого она неделю не приходила к нам. И с дочерью своей по вечерам гуляла отдельно, посматривая на наши окна. Жена, не желая ее смущать, в это время не выходила.

А потом вдруг сказала, что Валентина и Самохин зовут в гости.

– Он узнал, что ты в школе работал, что университет закончил, почему-то заинтересовался.

– Ты тоже университет закончила и сама там преподаешь.

– Я баба, он, судя по всему, баб всерьез не воспринимает.

– Ладно, сходим.

Это было в субботу вечером. Встретили нас честь честью, с накрытым, как на праздник, столом. И курица там была, и салат какой-то, и пирожки, и даже вино. Запомнилось, что это был портвейн «Кавказ» в шампанской бутылке, народное название – «огнетушитель». Напиток жуткий, крепкий, отрада алкоголиков, но что-то получше тогда достать было трудно. Зато рюмочки Валентина подала красивые, хрустальные.

Самохин пожал мне руку, представился:

– Валерий.

Мне удивительно показалось, что у него есть человеческое имя, и я тут же, конечно, своего удивления мысленно застыдился, поэтому был с Самохиным почеркнуто вежлив.

Жена моя расхвалила их дочь, которая ползала на полу, во что-то играя, назвала красавицей и умницей, Валентина расцвела, Самохин не обратил внимания.

Чинно сели, выпили, закусили. Валентина, мечась в кухню и обратно, выглядела счастливой: надо же, гости пришли, все как у людей! Мы поговорили о том о сем, в том числе, конечно, о политике, как всегда водится в русском застолье, даже немного поспорили. Я тогда охотно спорил с любым человеком и по любому поводу, не зная еще, что истина рождается в споре лишь тогда, когда ее хотят родить, а это бывает очень редко. В большинстве случаев, как и в любовных нежных делах, важней не деторождение, а сам процесс. Мне не терпелось показать свой ум, оригинальность, широту кругозора, я очень не сразу догадался, что многих это только раздражает – у всех свой ум, своя оригинальность, своя широта.

Но Самохину не терпелось перейти к другой теме, и он перешел.

– Значит, вы на философском факультете учились?

– Нет, на филологическом. Литературу изучал.

– Иванна, ты напутала, что ли? – упрекнул Самохин жену.

Та застыла с тарелкой в руке, виновато посмотрела на меня, на него, оправдалась:

– Валера, я так и сказала, филологический!

– Ну, значит, я дурак! – весело сказал Самохин, подмигивая и как бы говоря: мы-то понимаем, кто сдурил на самом деле, но уж ладно, такой уж я великодушный, прощаю!

– Да нет, Валера… Просто… Наверно, все-таки я спутала.

– Ладно, ладно! Философия, филология, это все рядом. Это высшее образование, а оно недаром высшим называется. А сейчас, значит, грузчиком трудитесь?

– Да. Нормальные деньги.

– Понимаю. Сочувствую. Там же вокруг, наверно, безграмотные, бездуховные люди?

– Да нет, есть разные, – сказал я, вспоминая нашего бригадира-выпивоху Шкляева, который всегда находит нам самую выгодную работу, за это получая привилегию не работать руками, а только наблюдать; могучего пожилого Матвейчука, трижды сидевшего за взломы и грабежи и вставшего на путь исправления, ненавидевшего, когда рядом курят или ругаются матом; балагура Костю, который как раз охотник покурить и поругаться – не со зла, а в силу артистизма натуры; молчаливого Юру Сучкова, человека с выдающимся носом, который в тридцать с лишком лет одинок, постоянно рассказывает о неудачных попытках с кем-то познакомиться, а свои густые и длинные волосы перед зимой химически завивает, чтобы даже из-под шапки они смотрелись привлекательно.

– Нет среди работяг никаких разных! – заявил Самохин. – Я техником среди них двадцать лет кручусь, знаете, что их только волнует? Зарплата и норма! Вечно воют, что зарплата маленькая, а норма большая! И все, и больше никаких интересов. Но я не об этом. Как вы относитесь к теории вероятности?

Вопрос был неожиданным, поэтому я ответил несерьезно:

– Хорошо отношусь.

Самохин хмыкнул. Но снизошел к моей молодости, не замкнулся, не ушел в себя, продолжил:

– Значит, считаете, что всегда есть факторы, которые можно учесть и рассчитать?

– Есть, но мало, – ответила вместо меня жена. – Вон в соседнем дворе на человека сосулька с крыши упала, чуть до смерти его не убила, как это рассчитаешь? Шел себе, шел – и бац!

Самохин посмотрел на нее раздраженно. Он не к ней обращался, что за вольности такие! Валентина страшно испугалась, начала что-то накладывать на тарелку, привстав так, что заслонила собой мою жену, будто защищая ее, одновременно она глянула на мужа просительно, будто умоляла его пощадить наивную женщину, которая не соображает, что говорит. Но тот и сам решил не обращать внимания на пустяки, слишком увлеченный ходом своих мыслей, слишком желая эти мысли высказать.

– Хорошо, возьмем этот бытовой пример, – сказал он мне. – На самом деле и это можно рассчитать. Количество осадков, количество скопившего снега на крыше, температурные перепады, образование сосулек, время, необходимое, чтобы масса сосульки стала выше критической. А еще ведь статистика, количество несчастных случаев в данный период на данной территории в пересчете на душу населения! Я не хочу сказать, что вероятность высокая, но она, что главное, возможна и предсказуема! Ее можно предвидеть!

– Да бред! – воскликнула жена моя со свойственным ей прямодушием. – Дичь какая-то! Хотите сказать, что, если я подсчитаю осадки, снег – что там вы еще говорили? – статистику на душу населения, тогда смогу уберечься? Ерунда полная, простите! Это за секунды происходит, никто не способен подсчитать, в какую именно секунду сосулька рухнет! Только если не ходить там, но как не ходить, домой-то надо попасть, правильно? Вы что, и в лотерею так выиграть хотите? Подсчитать вероятность?

И она кивнула в сторону телевизора. На нем, накрытом кружевной салфеткой, лежала кипа истрепанных по краям тетрадей, из них высовывались листы с цифрами и диаграммами, прямоугольники лотерейных билетов, сверху лежали карандаши, школьный треугольник и циркуль.

Валентину как столбняком ударило, она сидела, ссутулив до горба свою спину, не поднимая глаз. Самохин крепко сжал свой длинный рот и казался жрецом, в присутствии которого надругались над капищем. Помолчав, он встал из-за стола, очень осторожно отодвинув стул. Так осторожничают люди, которые сильно себя сдерживают, боятся собственного взрыва – взять, к примеру, тот же стул и запустить со всего размаха в кого попало.

Деревянными шагами Самохин обогнул стол, пошел к двери другой комнаты, у них было две комнаты, просторно жили, пошел кратким прямым путем, экономя силы. Перед ним оказалась дочь, он отодвинул ее ногой, как неживую, как большую куклу. И девочка безропотно отползла – видимо, привыкла. Самохин скрылся в комнате и аккуратно, но плотно закрыл за собой дверь.

– Извините! – прошептала Валентина.

– Ты еще извиняешься! – возмутилась жена, тоже шепотом. – Хотя зря я, конечно, прости дуру. Испортила все. Мы уйдем, а он тебя теперь заест насмерть.

– Ничего. Я привыкла.

– Валя, если что, беги к нам или вызывай милицию. Я серьезно. Он страшный, я бы с ним ночью в одной комнате не осталась!

– Да нет, ты зря… Он немного… А так… Нормально все. Вы не сердитесь, но идите, пожалуйста.

С этого вечера мы с Валентиной не общались и, конечно, с Самохиным тоже. Она умудрялась так не попадаться на глаза, что я не видел ее неделями. А Самохин, завидев меня, демонстративно останавливался и отворачивался. Я проходил мимо, иногда подмывало сказать что-то ехидное, но хватало ума промолчать.

Потом мы уехали из этого дома, а через много лет я случайно узнал, что их дочь стала чемпионкой области среди юниоров по фигурному катанию. А ведь даже ходить не умела.

Анти-Ганна

…Кресло с полным, бледным, голубоглазым генералом ровно катила навстречу к нему высокая, статная красавица…

И. Бунин. «Антигона»

Я расскажу, если смеяться не будете. Скажете, что таджик неправильно говорит. К нам в Таджикистан русский приедет, тоже будет неправильно говорить, что смешно?

Я ремонт работал, дача, коттедж, в бригада работал. Мене для отец[2] деньги надо было. Отец на грузовик авария попадал, хозяин штраф большой наложил, а отец нога и рука сломал, работать не мог. Я работал много, на отец все деньги слал. Бригада домой поехала, а я не могу ехать, работать надо, деньги надо, зимой остался. Снег чистил, водопровод чинил, все чинил, все умею, в подвал жил.

Один человек меня позвал, тоже таджик, но живет тут давно, у него гости, он меня показал. Почему я тут, а не дома, спросил. Я отца случай рассказал, он говорил, что незаконный преступлений хозяин на твой отец совершил, отец авария не сам делал, хозяин его грабит. Надо тебе туда езжай и суд подавай. Я говорю, что суд не надо, а деньги надо, суд на пользу хозяин решит, а деньги сам все решит, без всякий суд. Он с гостями возмутился, они спорить начали. А один спросил, сколько отец должен. Я сказал, он смеялся, деньги доставал. А хозяин сказал, что только испортишь человек. Надо не рыбу для человек давай, а удочку давай. И они опять спорили, а я не знаю, зачем мене удочка, кого я буду зимой ловить? Они про меня совсем внимания уже не обращали, я на выход пошел, меня там их дочка догнала. Зайчик маленький мене подарок дала. Мягкий зайчик такой.

Совсем мене плохо, для отец нечего послать, кушать мало, все мало. А потом женщина мене позвала. Маргарита. У Маргарита теплиц во дворе, очень большой, цветок и растений рос, такой тропический, знаете, да? Жарко, как у мене дома, я одна рубашка ходил. Она Саня мене звала. Я Сангин, она на русский способ сделала – Саня. Не пожилая женщина, но не молодая, средняя. Я с ней немного спал. Она мене кино нехороший смотреть показала, там мужчины и женщины секс делают, парнография называется. Они парами там, парнография потому, да? Хотя они иногда и трое там. И четверо там. Я сильно стеснялся, а она мене делать как там велела. Никогда я так не делал, а с ней сделал, она мене деньги давала. Теплица работал деньги отдельно, а это отдельно.

Потом муж ее приезжал, он командировка ездил, мене прогнал, что я не садовник. Маргарита мене квартиру в город сняла, рядом, три километра всего, ко мене приезжала, опять кино смотреть показала, мы опять, что там делают, тоже делали. А деньги совсем не давала, только кушать привозила. Я так не согласился, а она мене ругала и из квартира ночью прогоняла. Я на вокзал ночевал, в полиций ночевал, где попал ночевал, умереть хотел, так не хотел жить. Полиций начальник к себе позвал, у него тоже коттедж, ремонт я там делал, на сарай жил. Сарай холодно, у него там старый войлок рулон, я его нарезал, как кошма, три на низ постелил, три сверх на себя положил, мене тепло стал.

С домашний телефон домой позвонил, мене отец сказал, что Маида, сестра, за хозяин выходит. Как такое, Маида тринадцать лет нет! В наш места правильно считают замуж идти пятнадцать лет, шестнадцать лет, а тринадцать лет только очень раньше замуж девушки выходили, теперь нельзя так, нехорошо. Отец говорил, что загс не будет, никох[3]будет. Я подождать просил, что деньги пришлю, отец говорил, что на март уже свадьба будет.

Я дальше работал, потом полиций начальник узнал, что я Таджикистан звонил, на мене кричал, сказал, что за это штраф будет, и мене не платил совсем. А я уже вся работа кончил. Выгнал мене, ничего не дал.

Я опять без понятий, что делать, ходил, работу искал. Вижу, девушка балкон стоит, сигарет курит. Я говорю, что надо работа, она говорит, что тут нет работа. Я говорю, что все умею, и то умею, и это умею, она говорит, что и то не надо, и это не надо, давай иди. А я стою, смотрю, мене она нравится, я весь улыбаюсь. Говорю, ты мене извини, что я скажу, но послушай, я любовник хороший быть могу. Она смеяться начал. Я уходил, а она кричит – стой, сюда иди. Я иду, она мене говорит, дверь зайди с той сторона, я открою там. Встретила меня там, кухня позвала, кормила, вопрос мене говорила. А сама на мене смотрела, а потом сказала, что, Саня, красивый ты. Почему у тебе глаз не узкий, спросила, ты весь европейский, как испанец какой-то. Я говорю, что таджик внешность не китаец или киргиз, мы глаза круглый, лицо длинный, кожа от солнца смуглый, но белый.

Мы шепот говорили, она сказала, что тут один только человек живет, он шум не любит совсем. И она мене оставила там. Там много комнат, она мене отдельно повела на второй этаж. Ванна, туалет, все есть. Я очень рад, руку ей целовал. Она смеялась, кто тебя научил? Я раздевать куртка стал, из карман зайчик достал. Она опять смеялась, что ты маленький разве, зайчик игрушка карман носить? Я сказал, что девочка подарила. Все ей рассказал про мене, она грустила, даже плакала. Ночью пришла, сказала, покажи, как ты любовник, если обещал. Я показал, она шутила несерьезно сначала, потом удивилась, откуда я это могу, я ей про женщину с теплиц рассказал, она опять смеялась.

Ганна ее звали, с Украины приехала. Говорила, что она, как я, гастор-батор. Она за хозяин-инвалид ходила, образование медсестра было у нее. Я не видел хозяин, жил своя комната, Ганна мене никуда не пускала, кормила, деньги даже дала, я сказал, лучше мой отец послать, она послала.

Один раз она где-то была, а я спал. Проснулся – на меня этот инвалид сидит и смотрит. Он на лифт поднялся, коляска с мотор, сам ехал и приехал. Сердился, кто такой, спросил. Я вся правда сказал. Тут Ганна приходила, он на нее кричал. Я думал, она просить прощений будет, а Ганна сама кричала, что вещи возьмет сейчас и уйдет совсем. Он сказал, не надо, не уходи, пусть только он уйдет. А Ганна кричит, что Саня не уйдет, она тут как в тюрьме живет, одной тяжело, пусть останется и помогает. Долго ругались, но я остался.

Стал не прятаться, все помогать, узнал про хозяин. Зовут Зверев Альбер Петрович. К нему только врач ходил, адвокат ходил. Иногда он на машина город ездил, Ганна за руль сидела. А у Альбер Петрович только ноги не ходили, остальной нормально. Голова, руки, все. Они в суд ездили. Ганна рассказала, что Альбер Петрович этот дом строил, бригада дом сдала, Альбер Петрович поселился, ему сверху карниз в голову упал, он умер почти, реанимаций его лечил, он живой стал, а ноги ходить перестали, только коляска. Он клятву дал, что строители тюрьма засудит, прораб засудит, владелец компании засудит. Один раз меня взял, чтобы помогал, а потом всегда брал. Я в суд никогда раньше не ходил, кино видел, думал, там будет зал большой, а там комната маленький, судья-женщина сидит, несколько человек сидит. Адвокат за Альбер Петрович спорит, другой адвокат за строитель, прораб и владелец спорят, кричат, ругаются, Альбер Петрович злится и сердится, а в машине потом смеется.

Я удивлялся, где семья Альбер Петрович? Ганна сказала, две семьи у него было, первый жена давно развод взяла, дети большие совсем, по себе живут, второй жена его обокрала, так Ганна говорила, и за границ поехала. Альбер Петрович обиделся, весь наследство на Ганна написал. Но договор составил, что Ганна наследство получит только в случай ненасильной смерти. Ганна говорила, что наследство никогда не будет, Альбер Петрович сто лет проживет.

Один раз Ганна приходит ночью и плачет. Что такое, что плачешь? Она молчит, а потом говорит, он меня измучил совсем. Первый год ее заставлял – то так одевайся, то так одевайся. Она слушалась. Потом начал раздеться просить. Она не хочет, он деньги дал, она стала раздеваться каждый вечер. Он смотрит, а она ходит или танцует. А он как мужчина не может поступить, только смотрит. А потом просил, что ты вот тут ложись и так делай, будто мужчина с тобой, хотя никого нет. А ты одна изобрази все это, как оно бывает с мужчиной, но без него. Ганна не хотела, говорила, что ты, если так интересно, женись на мене, и все будет тебе. Он сказал нет, опять деньги ей дал. А Ганна деньги надо, мама больной, операция делать надо, родственники бедные все, она согласилась. И начала ему концерт скрипка без оркестра показывать, так она это назвала, концерт скрипка без оркестра. Юмор в виду имела. У женщины с теплиц я тоже такое кино в интернет видел, там тоже девушки сами себе все делали.

И тут она сказала, что Альбер Петрович теперь придумал, чтобы я и Ганна ему вместе секс показали, а он смотреть наблюдал. Я так рассердился, что сказал, что пойду и этот дурак убью совсем. Ганна сказала, что это всегда успеем, а пока надо соглашаться и показать. Она заметила, что Альбер Петрович плохо становился, когда он смотрел, как она все делала. Весь красный делался, сердце хватал. Ганна мене сказала, что если Альбер Петрович теперь плохо, то, когда мы двое будем, он совсем плохо будет. И будет ненасильная смерть и он умрет, а Ганна богатая станет и мене тоже деньги поделит, я отец выручаю, сестра выручаю. Мене даже больно сердце стал, как Альбер Петрович, а согласиться все равно никак не мог.

Тогда Альбер Петрович мене позвал, много говорил, спросил про отец, мама, как наша там жизнь, я все рассказал. Он мене добрый показался. Даже ласковый. Но Ганна потом сказала, что он злой, оба семья сбежали не за то, что он прогнал, а сами убежали, даже деньги его не надо, так он всех достал, она сказала. А мене деньги надо и тебе деньги надо, все наши проблемы решить можно.

Я долго думал, вся ночь не спал, согласился. Сначала ничего не получился. Я все сделал, а главное сделать никак не могу. Ганна помогала, только хуже вышло. Я вижу, что он смотрит, и совсем ничего не могу, убежать только хочу. Ганна сказала, давай кино смотреть, какой тебе женщина с теплиц показывал. Альбер Петрович тоже сказал, давай, это поможет. Стали мы смотреть, мене противно, я весь морщился, как лимон ел. Он смеялся, сказал, больше не надо, а то Саня совсем ничего не сможет.

И сколько-то время он меня не трогал. И Ганну не звал. Потом позвал с ней, сказал, ничего делать не надо, сидеть будем, говорить будем, вам привычка нужна. И весь вечер мы там сидели, что он такое говорил, я половина ничего не понял. Книжка достал, начал читать про любовь. Я не знал, что книжки такие есть, думал, это только нехорошее кино, где про мужчин и женщин. Нет, книжки тоже. Рассказ читал, Антигона. Потом еще про Антигона читал, что она очень древний женщина. Тоже за пожилой мужчина ухаживал или еще там что-то, я не помню. Сказал, что он и есть такой мужчина, имя сказал, я не запомнил, Эдик, что ли, у меня знакомый был русский Эдик, может, тоже. А этот Антигона я запомнил, он часто повторял – Антигона, Антигона. А ты, на Ганна сказал, Анти-Ганна. Ты сама себе враг, сказал, ты умная, можешь все достичь, а сидишь тут, ухаживаешь за инвалид за деньги. А деньги можно больше взять, если стать проститутка для миллионер, а ты тут ждешь, что я буду мертвый, но ты не дождешься.

Мы каждый вечер ходили, он говорил, я тоже говорил, рассказывал жизнь в Таджикистан, как я люблю там все и назад хочу. Он мене азбуку русскую начал учить, я с этого читать немного теперь могу.

А потом ночью один раз мы с Ганна лежим друг на друга, я смотрю вбок, а Альбер Петрович дверь сидит. А Ганна тоже видит, говорит, ничего, ничего, дальше давай.

Так он нас обхитрил и стал каждый вечер смотреть, как мы. Я сперва свет гасил, потом не гасил, сперва одеяло на себя крыл, потом привык, Ганна тоже привыкла, будто его там не было. А деньги хорошие дал, а потом еще дал. Каждый раз давал.

Но Ганна мучилась, что так делала. Говорил, что она христианка, что в ад попадет. Только хорошо, что Альбер Петрович раньше попадет, он ведь заставил, он больше виноват. И мене спрашивала, я верующий или нет. Я – да, мусульман, но Коран мало знаю, он арабский язык написан, нас на таджикский перевод учили, я что-то помню, что-то не помню. Мечеть давно не был, молитва не делаю, это плохо, но праздники знаю, вино не пью, свинина не ем, если не голодный совсем, не курю даже. Она спросил, правда, что ислам прощать будет, если мусульман другой веры человека убьет? Я сказал, нет, неправда, только если враг и война. Она говорит, что Альбер Петрович – это враг и война, убей его, в свой рай попадешь. Я говорю, как ты говоришь, что мене его убить, это на тебя тогда грех, ведь это ты мене делать предложила. Как в тебе уложится, что наш секс для Альбер Петрович показать грех, а убить не грех? Она сказала ладно, я тоже в ислам пойду, тогда не будет грех убить. Я спорил ей, что это не так, она не слушала. Поехала в мечеть в город, приехала очень счастливая, сказала, что все просто и что она теперь тоже мусульман. Надо только было сказать, что ашхаду ал-ляя иляяхэ иллял-ла, ва ашхаду анна мухаммадан расулюл-ла, и больше ничего не надо, и ты мусульман. Я опять спорил, она не слушала.

И Ганна вязала на голова платок и сказала Альбер Петрович, что все, я теперь мусульман и никакой секс, и голая ты мене смотреть не будешь никогда. Альбер Петрович смеялся, потом сердился. Потом сказал, что пусть голова платок, а остальное пусть без всего будет, пусть она так станцует, а он ей в два раз деньги больше даст. Ганна отказала. Тогда он сказал ей, что все, давай езжай домой, и Саня пусть тоже в свой Таджикистан езжает. Или вместе давай туда, пусть он тебя там третья жена возьмет. Я сказал, что она не будет третья жена, мене и вторая нет, и первая нет. А первая жена Ганна я взять всегда хочу, если она согласится.

Ганна сердиться стала, кричала, что будет на газета рассказать, на телевизор рассказать, в передача «Пусть разговаривают»[4] рассказать, что он ее насиловал. Альбер Петрович хохотал, сказал, что ей тогда не будет жизнь совсем, если она вообще после такой глупость жива будет. Так они ругались, потом Ганна мене сказала, чтобы я ушел.

Я ушел, они там долго были, что Ганна делала, не знаю. Вернулась, сказала, что никакой Антигона не сделала, что она сделала, что она его мужской способность почти совсем вернула. И сказала мене – ты слышал, Саня, как свидетель, он мене при тебе смерть грозил. Я право имею защита сделать себе. Он мене честь оскорбил, как мусульман.

И тут она мене говорит – завтра вечер я мотор коляска ломаю, а сам себе возить Альбер Петрович руки слабый, завтра вези его к лифт второй этаж мимо лестница, случайно колесо на ступенька, коляска вниз вместе с Альбер Петрович, пусть он шея до смерти сломает. Там здоровый не выживет, если упасть. И никто не докажет, что насильная смерть. Несчастный случай, и все. Я ей отказал и ее ругал, что так нельзя, а если она мусульман, то еще больше нельзя. Она сказала, нет, как раз мусульман можно, теперь она для Альбер Петрович объявила джихад, и если я не буду это сделать, она сама сделает. Я сказал, что сам не буду и ей не дам это сделать.

Она перестала ко мене ночью ходить. Сказала, что я для нее предатель теперь. Что она теперь закончила любовь на меня, я могу уехать теперь. Я огорчался, сказал, что только вместе уеду. Она сказал, нет, если кто мене не верит, я тот не могу любить, все, совсем прощай.

Я ночь один остался, очень тяжело мене. Даже пил немного. Я мало пил спиртной, совсем не пил, но тут немного пил. Я пил и в ванна лежал. Я там заснул, вода верх пошел, на пол полился. Я вскакивал, тряпкам-швабрам пол тер, под ванна заслонка отодвинул, там тоже вода сушил. Рука туда залез, там стеклянный банка была. Банка достал – деньги. Много деньги. Я утром ей порадовал, что деньги нашел. Она сказала, что я дурак, что эти деньги она копила и прятала. Я удивился, что тут тогда делать, на всю жизнь хватит, если скромно. Она сказала – почему другой нескромно живет, а она будет скромно? Она тоже хочет нескромно жить. И мене денег дала, чтобы я отец послал и чтобы Маида замуж за хозяин не пошло. Я послал.

День прошел или два, не помню, Ганна мене сказала, что я теперь ей должен. Деньги брал – работай тогда. И опять уговаривала, чтобы я Альбер Петрович лестница нечаянно уронил. Я отказался. Ганна сердилась очень, рассказала, как Альбер Петрович деньги заработал, что он много люди погубил и коррупций занимался, взятка брал, и что деньги не он должен иметь, а честный человек, как я и она. Я все равно отказался.

Потом домой звонил, думал, там радость, что деньги есть теперь, отец сказал, что нет радость, а только плохо, он перевод получил, но два человек из милиций приходил, спросил, откуда столько деньги, он сказал, что Сангин прислал. Они сказал, что твой Сангин, если такой деньги, бандитский группировка состоит. И они деньги взял, сказал, что это конфискаций. Отец плакал, я тоже плакал, что делать? Он сказал, надо домой езжать, там все сам решить, по-другому не получится.

Я очень грустный стал, а потом злой стал. Почему так – есть люди, кто как хозяин себя ведет, а живет хорошо, а есть люди хороший, но живет плохо. И я Ганне сказал, что буду сделать, как она велела.

Она мотор портила, потом будто больная легла, он ей сначала на внутренний связь говорил, рация у нас такая была, потом лифт поднялся, сам колеса руками в лифт катил. Они что-то говорили, Ганна мене позвала – отвези Альбер Петрович. Он сказал, что сам, а я сказал, что только помочь. Помог, его катил, до лестницы докатил, вид сделал, что нога не туда наступил, колесо ступенька попал, Альбер Петрович с коляска вниз полетел.

Потом скорый помощь приехала, полиций приехала, адвокат приехал, все приехали. Нас полиций забрали, я камера сидел. Долго сидел, мене допрашивал три человек, я сказал, что Альбер Петрович сам упал. Очный вставка мене с Ганна сделали, она то же самое говорила. Кричал мене все, угрожали, били немного. Адвокат ходил, говорил, что я дурак совсем, что Альбер Петрович живой, хоть и весь ломался, а если Ганна деньги хотела, то наследство давно переписано обратно на два семья. А потом сказал, что Ганна теперь говорит, что я его столкнул. Я не верил, сказал, что пусть Ганна вот тут еще раз говорит так на мене, давай, позови. Он не позвал. Я понял, что он мене неправду соврал.

Потом суд начался, я за решетка в суде сидел. А Ганна не за решетка сидела, в зал сидела. Альбер Петрович привезли, он такой же был, целый, только на шея жесткий воротник. На суд много адвокат говорил, обвинятель говорил, Ганна допрашивал, Ганна без платка была, я цепочка заметил с крестик, она опять христианка стала. Сказала, что ничего не видела. Адвокат ей глазом кивал, что она не так говорит, а Ганна на него даже не смотрела, на меня не смотрела, на Альбер Петрович только смотрела. А потом Альбер Петрович начал говорить. Я удивился, что он на мене не злой был. Сказал, что я неосторожность сделал, что наказать надо, но не сильно, три года поселений дать, например.

И вот суд решений приговор читал, я удивился, как Альбер Петрович угадал, три года поселений суд мене дал.

Уже год прошел, не так плохо мене тут, распорядок есть, работа есть, даже деньги есть, хоть совсем мало. А когда я два месяц тут прожил, мене сам начальник телефон принес – на, говори. А там Ганна. Сказала мене, что все в порядок теперь, не волнуйся, Саня, я не все сказать могу, только сказать могу, что на твой отец у хозяин нет претензий совсем, что милиций деньги ему вернул, Альбер Петрович большие люди из Таджикистан просил, чтобы помогли, сиди спокойно свой поселений, а потом домой езжай, встретиться никогда не будем. Сказала, что за Альберт Петрович замуж идет, вопросов не спрашивай, все, давай.

И больше не звонила. Очень мене плохо, не буду вам врать даже, но раньше думал, что три года вытерпеть не смогу, а вот уже год прошел, ничего, могу терпеть. Только мене мысль не спится, что такое случилось, не понимаю? Ганна мене спасла или погубила? Как думаете?

Литература

Правду говорит Марья Сергеевна, что самая дурная девушка все-таки лучше всякого молодого человека.

И. Бунин. «Смарагд»

Саша Качаев учился тогда на первом курсе филологического факультета. Сотня девушек и десяток юношей. Юноши причем вовсе не тихие отличники, ушибленные учебой и комплексами, – нормальные молодые люди, двое даже после армии. Просто все очень любили литературу. Много читали и до поступления, а потом сама программа к тому обязывала, много и увлеченно говорили о книгах, сами что-то сочиняли, иногда делясь друг с другом.

Был праздник Первомай, демонстрация, день выдался солнечный, по-летнему теплый. Пройдя в колоннах, собрались в одной из комнат общежития, чтобы как следует выпить и поговорить. Девушки принесли кастрюлю вареной картошки и салат оливье, которым очень гордились, хотя вместо мяса или колбасы намешали туда рыбных консервов – в ту пору ни мяса, ни колбасы в магазинах города нельзя было купить даже по праздникам.

Кто сидел на стульях, кто – на придвинутой к столу койке. Саша оказался на койке рядом с Наташей Калитиной. Он ничего о ней не знал, как и о большинстве девушек курса. Темноволосая, довольно милая, с приятным фрикативным «г» в говоре, значит, с юга откуда-то.

Парни вскоре уже бурно спорили о чем-то, о какой-то книге или о стихах популярных тогда поэтов. И Саша спорил, горячился, не забывая выпивать. Тут же и курили, чтобы не отрываться от общения, дым висел туманом, хотя окна были открыты.

– Душно здесь, – сказала Наташа. – Пойдем прогуляемся?

– А? – не расслышал Саша, увлеченный спором.

– Дышать нечем. Пойдем погуляем.

Желание девушки – закон, пошли гулять.

Ходили по опустевшим после праздника улицам. Везде валялись обрывки бумажных плакатов, обломанные древки флагов и флажков, а иногда и целые флажки, бесформенные комочки лопнувших воздушных шаров. Народ праздновал по домам, из окон слышались песни, музыка, крики.

Саша все не мог успокоиться, доказывал свою правоту Наташе. Был ли это вопрос авторства «Слова о полку Игореве», или сравнительный анализ творчества Евтушенко и Вознесенского, или достоинства и недостатки истории Иешуа из «Мастера и Маргариты», теперь уже не вспомнить.

Наташа молчала, слушала.

Дошли до городского парка, сели там на лавку. Саша протрезвел, иссяк, не знал, о чем еще говорить.

Наташа по-прежнему молчала. Потом взяла его руку и положила себе на плечи.

– Холодно? – спросил Саша.

– Немного. Вечер все-таки.

– Да. Зато в городе никогда темно не бывает. Я вот у тетки в деревне был, лесная такая деревня, там, если тучи, если луны и звезд не видно, темнота кромешная, руку свою не разглядишь. К глазам приставляешь вот так вот, вплотную – ноль. Это то самое, когда говорят – хоть глаз коли. Только с фонариком ходить можно, иначе – на ощупь, как слепой.

Напав на новую тему, Саша начал рассказывать о деревне.

Но и тут надолго не хватило.

Сидел и думал, как ей сказать, что ему пора домой. Она-то в общежитии, а его дома родители ждут, будут беспокоиться.

И руку снять пора с ее плеч, затекла совсем.

Он поднял руку, потом вторую, потянулся с веселым стоном облечения. Вроде того – занемело всё.

– Сидеть устал? А ты ложись, – предложила Наташа.

И, отодвинувшись, мягким, но сильным движением притянула, уложила спиной на скамью, а головой себе на ноги. Не на колени, а близко к животу. И Саша затылком через тонкую ткань ее платья очень явственно, очень рельефно все ощутил.

Елки-палки, подумал он, и что теперь?

Лежал, молчал.

Может, обнять ее? Но снизу это неловко, даже смешно. Так маленькие дети припадают к животу матери, обхватывая руками.

И сказать что-то надо – но что?

Стало прохладно, но оттуда, где находились его затылок и шея, ставшие словно отдельными, шло тепло. Саша был неопытен, но начитан и наслышан, он уже хорошо знал природу этого тепла. Надо так: еще немного поговорить, потом в ходе разговора приподняться, повернуться, обнять ее, поцеловать, а там видно будет. Может, и до ее сокровенного тепла дело дойдет. Когда-то и с кем-то надо же пробовать.

– А насчет авторства, я думаю, вопрос не самый главный, – начал он. – Даже, может, вообще неважный. Когда ты видишь интересного человека, тебе ведь все равно, кто его родители.

Он хотел сказать после этого, что вот Наташа, например, интересна ему сама по себе, без сведений о родителях, и заранее радовался этому замечательному переходу на личное. Но перейти не успел: Наташа встала так резко, что Саша не успел удержать голову и стукнулся затылком о скамью.

– Знаешь – что? – презрительно и холодно сказала она. – Ты меня своей литературой – … – и одним словом определила, что сделал с нею Саша своей литературой. Девушки-студентки того времени умели иногда крепко выразиться, в этом был даже некоторый шик. Но Наташа выразилась не для шика, а от всего сердца.

После этого они почти каждый день встречались в аудиториях, на лекциях и семинарских занятиях, но как незнакомые, как совсем чужие. Даже не здоровались.

Боря

И в одну минуту, со шляпой на затылок, повалил ее на сундук, вскинул подол с красных шерстяных чулок и полных колен цвета свеклы.

И. Бунин. «Гость»

Курсы повышения квалификации при одном союзном министерстве, 1988 год, Москва, осень. СССР развалится через три года, но в ту пору еще никто этого не предполагал, а сказали бы, не поверил. На курсах была полная дружба народов, съехались из захолустных российских областей и автономий, из Украины, Молдавии, Белоруссии, кавказских, прибалтийских и среднеазиатских республик. Для всех два месяца не очень напряженной учебы были отдыхом от повседневной рутины и заодно возможностью купить что-то из одежды и обуви, пусть и отстояв очередь, а также от души выпить, тоже после давки в жаждущей толпе. На окраинах страны, начинавшихся сразу же за Подмосковьем, тогда было совсем пусто, очереди выстраивались тысячные, в столице намного лучше – ну, сотня человек, две, три, несколько часов стояния, зато наверняка. Человек может сколько угодно терпеть и ждать, если знает, что дождется.

И вот собралось застолье по какому-то поводу или без повода.

Был там такой Мечников, из Ульяновска, выпивоха, балагур, знаток анекдотов. Взялся руководить, весело понуждал всех выпивать и закусывать, с добрым юмором спрашивая среднеазиатов и представителей кавказских нехристианских народов, не претит ли им, что плов со свининой? Те улыбались и отвечали, что на родине да, претит, а тут можно, тут они в гостях.

Мечников раздухарился еще потому, что к нему на побывку нагрянула жена Тася. Вообще-то она приехала за вещами для маленьких сына и дочери, но и к мужу заодно. И они уже провели вместе вечер, Мечников попросил двух своих сожителей пару часов погулять. А ночевать она собиралась поехать к родственнице. Тася была очень красива, даже странно, как заурядному внешностью Мечникову такая досталась. Волосы пышные, светлые, глаза голубые, улыбка белозубая, формы тела волнующие – та стройная гармоничная полнота, которая нравится и любителям тонких талий, и обожателям обильной телесности. Мечников ею явно гордился, все мужчины на нее поглядывали, а таджик Боря, с круглыми, наивно-любопытными кошачьими глазами, как влип горящим взором, так и не отлипал. Он на самом деле был, конечно, не Боря, но просил его называть именно так.

И вот выпивали, пели под гитару, обсуждали горячие политические события, будучи людьми весьма образованными и сведущими, рассказывали анекдоты, пытались танцевать в тесном пространстве между столом и стеной, мужчины, которых было большинство, напропалую флиртовали с женщинами, Мечников был уже хорош, но и Тася увлеклась, опьянев от вина и мужского внимания. Договорились, что она никуда не поедет, переночует в женской комнате, там одна курсистка срочно уехала по телеграмме о смерти отца.

Мечников, утомившись, сел в угол, в кресло возле телевизора, да там и заснул. Ночью как-то перебрался на кровать, где утром очнулся с нестерпимым похмельем. В комнате гадко пахло спиртным и табачным перегаром и остатками еды. Мечников осмотрел все бутылки, стаканы и рюмки и не обнаружил ни капли. Страдая, он пошел искать. Стукнулся в комнату, где спала жена. Открыл, увидел, что она лежит в комнате одна, спит, а лицо страшное, все в черных подтеках туши. Мечников разбудил ее, спросил, нет ли выпить. Тася зарыдала и рассказала: ночью две курсистки куда-то делись, и вдруг пришел Боря. И набросился.

– Я раньше думала… – прерывисто выговаривала Тася, – как это можно… женщину изнасиловать… если она не хочет? Только если убить или ударить… чтобы без сознания. А он… Так обхватил… Как удав… Сдавил… Ничего сделать не могла… Колени мне… Как рычагом раздвинул…

Тасю спасло то, что ее затошнило прямо на Борю. Тот заругался и ушел.

Мечников отправился к Боре. Постучал. Тот открыл сразу, был одет и в руках держал бутылку коньяка. Двое его друзей и земляков молча сидели у окна, делая вид, что ничего не видят и не слышат.

– Ошибка, брат! – сказал Боря. – Извиняюсь сильно, брат, не хотел, глупость получилась! Не надо сердиться, давай выпьем, брат, очень прошу! Она мне сама моргала, а я не так понял.

Мечников знал, что надо делать. Убить негодяя или хотя бы избить его. То, что те двое на него бросятся, не пугало. Но так получилось, что он за все свои тридцать пять лет ни разу никого не бил. И его не били. Уберегла как-то судьба. Ему было заранее противно, что сейчас придется тыкать кулаком в это виноватое, приторно заискивающее лицо. И он почему-то не чувствовал злости. Даже жаль было этого дурака. И очень хотелось выпить.

Он взял бутылку из рук Васи.

– С тобой я пить не буду, сволочь, понял?

– Как хочешь, брат, я сволочь, признаю, прости, давай не будем!

– Если еще раз – убью! – твердо пообещал Мечников.

Он вернулся в комнату, налил стакан, выпил. Сразу стало легче. Пошел утешать жену. С бутылкой. Налил ей, она выпила, но не успокоилась, зарыдала еще пуще, Мечников налил ей еще, она выпила и заснула. Потом заснул и Мечников. Проснувшись, жены не обнаружил. Уехала.

Они встретились уже дома.

Об этом случае не вспоминали ни разу. Будто ничего не было.

В феврале девяностого года по телевизору показывали и рассказывали, как таджики воюют друг с другом, а заодно захватывают дома русских в Душанбе, их самих выгоняя, издеваясь над ними, убивая мужчин и насилуя женщин.

– Так им и надо! – с ненавистью сказала Тася.

– Кому? – не понял Мечников.

Она не ответила.

Танцы

…Я была горячая, отчаянная, бросилась останавливать их…

И. Бунин. «Волки»

Драка была неизбежна.

В большом зале ДК «Россия» еще вполне мирно танцевали, чередуя медленное с быстрым, никто ни на кого не наскакивал, не вспыхивали ссоры по углам, но Владя видел, как ходят озабоченные парни, настороженно посматривая по сторонам, о чем-то деловито переговариваются, длинными взглядами простреливают зал, выискивая в толпе своих, идут к ним, серьезно толкуют…

Кто, с кем и почему собирался драться, неизвестно, да и неважно. Для Влади главное было – избежать этого. Он не трус, но сегодня познакомился с замечательной девушкой. Совсем юная, учится в каком-то ПТУ, веселая, простая, немного дурашливая. И видно, что легкая на отношения. Владя уже во втором танце вплотную прижал ее, тонкую, к себе, и она ничуть не смутилась. На ней был пушистый мягкий свитерок, надетый, как вскоре выяснил Владя, прямо на тело. И вот его горячая рука уже залезла под кофточку, поглаживает спину, добирается до лопаток, обнаруживает, что нет там никакой лямочки, значит, на девушке, кроме свитерка, вообще ничего нет. От этого Владя совсем теряет голову и целует ее – нежно, осторожно, бережно, при этом чуть-чуть, совсем крошечно прикоснувшись языком, давая понять, что умеет больше, но не спешит. Потом откидывает голову, улыбается своей обаятельной доброй, слегка снисходительной улыбкой, смотрит на нее взглядом неотвратимого победителя. Некоторые, бывает, теряются от такого взгляда, но пэтэушница молодец, одобрительно усмехается и покачивает головой, будто говоря: «Надо же, какой ты нахальный, ладно, ладно, посмотрим…»

Теперь уже обе руки Влади под свитерком, время от времени сжимают ее талию сильно, но не больно, чтобы ясно было – это от восхищения и от жажды. А ее руки у него на плечах – и вот она прикасается пальцами к его шее под ухом и начинает ритмично поглаживать. Оба молчат и глядят в сторону, как бы и не зная, что происходит. Получается игра в два существования, одно для всех, другое друг для друга. Так тайные влюбленные, сидя за столом в компании, участвуют в общении, беседуют, едят, а сами в это время невидимо соприкасаются ногами, ведут двойную жизнь, ничем себя не выдавая, только странные улыбки промелькивают, часто не идущие к теме разговора.

Тут важно не спугнуть, не увести девушку слишком рано. Да, она охотно пошла навстречу, ведет себя смело, но Владя человек опытный, он знает, что это может ничего не значить. Не исключено, что девушка любит динамить, – раздразнить и ускользнуть. Поэтому надо закрепить успех и заодно проверить ее готовность к согласию. Владя решает поцеловать девушку уже основательно, со всем своим мастерством.

Целует. Девушка подается вперед, хотя и податься-то уже вроде бы некуда, ее ноготки впиваются в кожу шеи. Больно и приятно.

В азарте поцелуя даже стукнулись зубами и оба прыснули смехом.

Значит, они уже заодно. Сговорились, не сказав ни слова.

– Пойдем, – шепчет на ухо Владя.

Она не спрашивает куда, Владя берет ее за руку и ведет через толпу к выходу.

Но поздно, там уже началось. На площади перед ДК кто-то с кем-то бьется, а на крыльце у дверей сгрудилась кодла человек в двадцать, встречают всех выходящих, девушек отталкивают, а парней бьют по морде. Кто-то отвечает, начинается потасовка с быстрым поражением ответившего, кто-то молча принимает плюху и удаляется. Владя не собирался драться, но и по морде получать не хотел.

Он вернулся в зал, повел девушку мимо туалетов в коридор. В конце его было окно без решетки снаружи, но с замком на ручках. Замок, однако, открывался простым отжатием дужки – секрет для посвященных. Владя снял замок, открыл окно, вылез, помог девушке. Она упала в его руки. Долго стояли и целовались. Потом пошли вдоль стены, свернули, а навстречу – разгоряченная группа парней и подростков, человек десять.

– Я же говорил! – закричал кто-то маленький детским голосом, тыча пальцем. – Они оттуда сбегают!

– Так. Баба твоя пусть идет, а с тобой поговорим, – распорядился некто широкий, коренастый.

Владя быстро оглядел их. Заметил у одного арматурный прут, у другого палку от штакетника, а у третьего в руке со спущенным рукавом что-то блеснуло, то ли кастет, то ли нож.

– Мужики, вы чего? Я же свой! – сказал он.

– Да? Кто-нибудь его знает? – спросил коренастый.

Все молчали.

– Ты еще и врешь! – обвинил коренастый. – Тогда плати. Деньги есть? Вывернул карманы быстро!

Владя колебался. Вывернуть карманы – опозориться и потерять девушку, с которой наверняка было бы очень хорошо. Ввязаться в драку – потерять здоровье, а то и жизнь.

И тут он услышал громкий крик.

Девушка метнулась к стене, где лежали обрезки ржавых водопроводных труб (ДК недавно ремонтировали), схватила один, метра в полтора длиной, начала размахивать, при этом чуть не задела Владю, и завопила голосом отчаянной пацанки:

– Щас всех расфигачу на фиг, отошли, а то бошки проломлю!

– Тормозни свою дуру, хуже будет! – заорал коренастый, отступая.

– Я щас тормозну кого-то! – закричала девушка.

И зацепила концом трубы плечо маленького, тот заверещал, схватился за плечо и побежал прочь. За ним, натыкаясь друга на друга, ломанулись и остальные, крича: «Дура! Психушка! Чеканутая!» От парня убегать стыдно, а от девушки, да еще чеканутой, – позора нет.

Она бросила трубу и рассмеялась. Владя подошел к ней, чтобы поцеловать, но не поцеловал. Ему почему-то расхотелось вести ее туда, куда намеревался, – к другу-студенту, снимавшему крошечную двухкомнатную квартирку в старинном доме; квартирка странная: под крышей, практически на чердаке, друг называл ее мансардой. Настрой изменился, при этом девушка не разонравилась, но…

И через много лет Владя не мог объяснить, что с ним случилось. Он предложил девушке еще потанцевать, влезли обратно, танцевали, потом он сказал, что отлучится на пару минут – как бы в туалет.

И ушел домой.

Конечно, на другой день жалел о своей глупости.

Шло время, он забыл имена и лица многих, с кем танцевал, кого целовал и водил к другу в мансарду, а эту девушку, эту обычную пэтэушницу, которой он даже имени не успел узнать, – помнит.

«Селфи»

Он с ненавистью страсти и любви чуть не укусил ее за щеку.

И. Бунин. «Визитные карточки»

У известного актера Глеба Демьянова образовалось четыре свободных дня между съемками, и он не знал, куда их девать. Хотелось тишины, покоя, но не дома, в московской квартире, где все напоминало о недавней семейной жизни, печально закончившейся, как и два предыдущих брака. Дома будешь валяться и смотреть все подряд по телевизору, на второй день позвонишь кому-нибудь из друзей или подруг, приедут, и пойдет карусель – разговоры, откровения, выпивка. Если подруга, то, конечно, дела постельные. Среди ночи сорвешься – в клуб, в музыку, в веселье до утра. На другой день опохмелка, выпроваживание друга или подруги, мрачное питье в одиночку, звонки бывшим женам с признаниями в неугасшей любви и сожалениями, что все так получилось. И к началу следующих съемок, где понадобится таскать на себе древнерусские военные доспехи и размахивать мечом, будешь нездоровым, тяжелым, мутным. Все-таки не тридцать лет и даже не сорок, под пятьдесят уже, хотя подтянут и моложав на зависть многим.

Глеб позвонил знакомой туроператорше Ксюше.

– На такой срок только пансионат какой-нибудь под Москвой, – сказала она.

– Не люблю. Еда столовская, со старичками на лавочке сидеть…

– Хотите оторваться? Тогда на Ибицу. Шикарно, дорого, куча красивых девушек. Но там меньше семи дней ничего нет. А на теплоходе не хотите? Вот у меня тут горячее предложение – Москва – Константиново – Москва. Есть двухкомнатная каюта, гостиная и спальня, телевизор, вай-фай, все дела. Отправление завтра, второго, возвращаетесь пятого вечером. Самое то! Берем?

– Народа много, глазеть будут.

– А где не глазеют? Сами виноваты, из телевизора не вылезаете. Я недавно ваш сериал смотрела, где вы следователь. Если честно, сериал не очень, но от вас я в восторге, как всегда. Вы классный! А народа немного, это двухпалубный теплоход, небольшой. Недавно обновили, вот, я вижу, отлично выглядит. И уютненько так. Мне вообще старые теплоходы больше нравятся. Панели деревянные, люстры. Стильно. Ссылку прислать?

– Верю на слово. И прямо завтра отплывать?

– В час тридцать дня, прибытие на теплоход за два часа. Берем?

– Берем.

И вот Глеб уже на теплоходе. Немного приятной суеты с устройством, преувеличенная вежливость персонала и, конечно, взгляды со всех сторон, перешептывания: «Демьянов? Точно Демьянов! Надо же! А правда, что он опять развелся? Правда, правда, в “Московском комсомольце” писали!» Глеб делал вид, что не замечает, напускал на себя вид отрешенности, замкнутости. На самом деле он человек общительный, веселый, доступный, но знает – публике покажи только пальчик, всю руку тут же отхватят. Надо уметь держать дистанцию.

И столик в ресторане себе выговорил отдельный, в нише у окна. Он был вообще-то на двоих, но его так задвинули, что перед ним мог поместиться только один стул.

Глеб сидел спиной ко всем, глядя в окно на медленно удаляющиеся многоэтажки Марьина, которые, возвышаясь над каналом, казались издали вполне симпатичными, и чувствовал умиротворение.

И все пассажиры прониклись плавностью и неспешностью движения, тихим, спокойным гулом моторов где-то там внизу, ходили неторопливо, говорили негромко.

Официантки разносили еду. Из-за спины чья-то рука поставила блюдечко с помидорно-огуречным салатом, миску с супом, тарелку с гречкой и куском курицы; на краю тарелки была горстка квашеной капусты с алой горошинкой клюквы. Сервис!

– Без вариантов? – спросил Глеб, косясь на синий передник официантки.

– К ужину можно заказать, а пока да, меню общее. Что-то не устраивает?

Он оглянулся и увидел, что официантка молода, стройна и красива. Глеб не уставал удивляться, когда встречал не просто красивых, а замечательно красивых девушек и женщин, заурядно работающих в магазинах, кафе и ресторанах, в салонах связи и других обыденных местах. Почему они тут, а не на обложках журналов, не на подиуме, не на сцене или экране? Они, как правило, улыбались ему, часто просили сделать с ними селфи, а потом хвастались фотографиями в «одноклассниках», «инстаграмах» и «вконтактах». С некоторыми дело заходило и дальше, что отчасти было причиной разводов.

– Здравствуйте, – запоздало сказала официантка и смущенно улыбнулась. Узнала.

– Здравствуйте, как ваше имя, царица?

– Нина.

– Ниночка, я птицу не ем, аллергия у меня. А гречку с детства не люблю.

– Хорошо, что-нибудь посмотрю.

Она ушла и вскоре принесла рыбную котлету с рисом. И капуста с клюковкой тут же, это уж само собой. Неумолимый сервис.

После обеда Глеб пошел к себе в каюту, вздремнул. Потом прогулялся по теплоходу, осмотрел салон в носовой части с плетеными креслами и роялем кабинетного размера, бар с красными шторами на окнах. Из любопытства спустился на нижнюю палубу и прошел там коридором. Несколько дверей были открыты, он увидел, что в каютах двухъярусные кровати, очень тесно, сумрачно, какое удовольствие путешествовать в подобных условиях, непонятно.

Потом поднялся на шлюпочную палубу. Здесь было пусто, сложенные шезлонги лежали стопками, никто на них не загорал – к вечеру задул сильный ветер, порывистый и холодный, будто осенью; по небу быстро, обгоняя теплоход, летели тучи, серо- голубые снизу и белые сверху.

На лавочке у перил лежала и дремала, вытянувшись, дымчатая кошка. Ветер ерошил ее пушистую шерсть, она изредка постукивала хвостом, будто отзываясь на порывы ветра, давая ему знать: да, ты дуешь, я чувствую, что дальше?

Глебу захотелось ее погладить. Он подошел. Кошка открыла глаза. Глеб протянул руку и сказал: «Кис-кис, хорошая моя!» Кошка села, подняла переднюю лапу и начала старательно вылизываться, словно показывала Глебу, что занята делом. Потом вскочила, мягко спрыгнула и неспешно пошла куда-то.

Стало скучно, Глеб вернулся в каюту. Лежал, смотрел телевизор, по которому крутили старые фильмы.

Тем временем за окном потемнело, тучи обложили небо, засверкали молнии, загрохотал гром, начался дождь. Не ливень, который быстро проходит, а потом все проясняется, – дождь ровный, нудный, долгий, будто в октябре.

Сейчас бы выйти на палубу, постоять, промокнуть и замерзнуть, а потом вернуться, принять горячий душ, одеться в сухое и чистое и выпить, коротко помечталось Глебу. Но нет, известно, чем это может кончиться.

Пришел капитан – в белой, наглаженной до стрелочек рубашке, благоухающий одеколоном и коньяком.

– Огромная просьба у пассажиров – выступить.

– Я вообще-то отдыхаю тут.

– Понимаем. Хотя бы полчаса. Очень просят.

– Что? Петь, стихи читать?

– Необязательно. Просто, как это называется, – творческая встреча.

– Вот вы – задаром работаете? Ведь нет?

– Понимаю. Мы бы рады заплатить, но у нас не предусмотрено. Если бы заранее знать. Но могу связаться с руководством, как-то увяжем вопрос.

– Нет. Дело не в деньгах. Нет настроя, понимаете?

– Жаль. А – посидеть немного со мной, с отдельными людьми? Выпить чего-нибудь хорошего? Я двадцать лет на воде, такое могу рассказать!

– Спасибо, тоже нет. Хотя… В такую погоду, наверно, пассажирам тоскливо.

– Именно!

– Ладно. В девять часов устроит?

– Идеально!

За ужином Глеб спросил подававшую Нину:

– Вы вечером что делаете? Часов в девять?

– Работаю.

– Разве? Ужин кончится уже.

– Убираем, посуду моем, на завтра все готовим. Мы тут и за уборщиц, и за поварих.

– Чтобы заработать?

– Ну да.

– А я небольшой концерт для пассажиров даю. В девять. Очень хотел бы вас видеть.

– Это приятно. Попробую.

Попробует она, с досадой думал Глеб, возвращаясь к себе. Нет чтобы вспыхнуть радостью, как обычно бывает: сам Демьянов на свое выступление пригласил! И ведь лукавит она, обманывает себя. Глеб очень даже разбирается в женщинах, он видел в ее глазах интерес. А еще затаенную какую-то печаль, подобную хронической болезни, к которой привыкаешь, но которая уже никогда не отпустит.

Не выдержит, придет, обязательно придет.

В девять он был за роялем, весьма приблизительно настроенным, но Глеб и играл приблизительно, аккордами. Зато пел хорошо, задушевно, предпочитая добродушные и лиричные песни из старых советских фильмов, сердечно умиляющие людей среднего и старшего возраста, а таких здесь было большинство.

– А вот скажите… – начал было кто-то в паузе, но Глеб тут же: – Нет, не скажу. Ничего не буду говорить, дорогие мои. В интернете моих разговоров полно, если кому интересно. Только петь буду – потому что хочется. Можете подпевать, кстати.

И подпевали, особенно когда Глеб завел «Подмосковные вечера». Безошибочная песня.

Но Нины не было. Глеб пел и ждал, а она все не появлялось. Заметил, что некоторые из тех, кто стоял сзади, начали исчезать. Да и в глазах сидящих появилось знакомое Глебу выражение усталого внимания. Он всегда хорошо чувствовал зал, улавливал момент, когда пора заканчивать. Но спел еще пару песен. Нина не пришла.

После концерта капитан жал руку, благодарил, зазывал к себе в каюту.

И Глеб пошел.

Предвидел, чем все кончится, но даже не колебался, наоборот, первую стопку махнул так, будто бросал вызов кому-то.

– Наш человек! – воскликнул капитан.

Был тут и пожилой старпом, и еще кто-то, была дородная раскрасневшаяся дама лет пятидесяти, то есть почти ровесница Глеба, однако ему она казалась старухой. Дама, к счастью, вскоре ушла, на прощание всплакнув и поцеловав сидящего Глеба в темечко.

Глеб сказал:

– А вот у вас официантка есть, красивая такая, Нина.

– Нина? Я их толком не знаю, набрали недавно новых, а что? – спросил капитан. – Понравилась? Пригласить хотите?

– Да.

– Сделаем! – бодро пообещал старпом. – Я знаю, про кого вы, тоже обратил внимание! – он скосил лицо набок и зажмурил глаз, изображая молодецкое подмигивание.

И ушел, и вскоре вернулся с Ниной, которая была в халате и наброшенной на плечи вязаной кофте.

– В чем дело? – спросила она, обращаясь к капитану. – Зачем вы меня позвали?

– Артист пообщаться хочет.

– Что?!

Глеб понял, что сейчас все может рухнуть, вскочил, подошел к Нине, очень аккуратно взял под руку.

– Нина, ради бога, простите, пойдемте, все объясню!

Он вывел ее на палубу. Но тут были окна кают, где многие еще не спали.

– Туда пойдемте, – он показал в сторону лестницы, ведущей наверх.

– Зачем?

– Все объясню!

Дождь прошел, но было еще сыро, прохладно. А ветер утих. Теплоход плыл по ночной реке почти бесшумно. Берега были окутаны лесом, молчаливым и темным.

– Слышите, какая тишина? – спросил Глеб.

– Вы что хотели? Мне вставать завтра в половине шестого.

Нина смотрела на Глеба отчужденно, с открытой неприязнью. Так смотрела перед уходом третья жена. Но она-то хотя бы имела причины, знала, почему так смотрит. А этой что плохого он сделал?

– Нина, вы не подумайте, я просто… – Глеб сбился. И вдруг спросил: – Вы замужем?

– Да.

– И дети?

– Дочь.

– И счастливы?

– Вы можете объяснить, чего вы хотите?

– Ё, да тебя я хочу, не видно разве! Смертельно, как никого и никогда! – от всей души воскликнул Глеб, хотя, возможно, это была фраза из какой-то его роли. Он столько их сыграл, что сам иногда не отличал, когда говорит от себя, а когда цитирует какого-то персонажа.

– Сочувствую, – сказала Нина. – Но это не ко мне.

– Вот только не ври! Я же видел, как ты смотрела на меня! Зачем себя обманывать? Сейчас я скажу честно. Слушаешь?

– Слушаю.

– У меня так уже было. Очень давно, я школу заканчивал тогда. Увидел в троллейбусе девушку. И – как удар током. Обморок наяву. Шел за ней до дома, как на веревочке. Потом познакомились. Потом сумасшедшая любовь, но я учиться уехал, она осталась. И как-то… Но я всю жизнь это помнил. Очень хотел, чтобы повторилось. И – ни разу. А тебя увидел – и опять. Как током. Обморок. Я серьезно. Ты понимаешь? Черт знает сколько лет ждал – и дождался.

На самом деле у Глеба никогда не было ни удара током, ни обморока. Того, что называют любовью с первого взгляда. Все любови начинались постепенно, сначала интерес к лицу и телу, потом понимание, что женщина подходит прочими качествами, что с ней, пожалуй, можно и пожить. Но он знал, что такое бывает, он этого хотел, он играл на сцене и съемочных площадках подобные эпизоды, поэтому вполне достоверно чувствовал себя в предложенных собой же обстоятельствах. Любая бы поверила.

Но Нина лишь пожала плечами:

– Сочувствую, но я-то при чем?

– При всем. Я смотрю на тебя, и знаешь что думаю? Что все мои роли, все мои фильмы, все мои спектакли, слава, деньги – все это ерунда. Все это мне не нужно, если тебя не будет рядом.

– Вы пьяный.

– Немного, да.

Тут он схитрил, пошатнулся, ухватился за что-то рукой.

– Нехорошо мне, если честно. Проводи, пожалуйста.

Она довела его до каюты, он опирался о стены, когда шел. Открыв дверь, споткнулся, упал, тут же встал, сел в кресло.

– У меня там… В холодильнике… Пожалуйста…

Нина пошла к холодильнику. Он вскочил, обнял ее сзади, поцеловал в шею, повернул к себе. Потянулся губами. Нина уперлась ему руками в плечи, а потом быстро и точно ударила кулаком в нос. Сразу же пошла кровь. Нина схватила со стола бумажные салфетки, прикладывала, а сама озабоченно оглядывала ковер под ногами – не запачкался ли?

– Сядь! Держи салфетку!

Она усадила Глеба в кресло, прижала его руку с салфеткой к носу.

– Больно! – вскрикнул Глеб.

– А не надо лезть! Ну, все? Успокоился?

– Ты мне не поверила? Я тебе от всей души, а ты…

– Хватит уже! Дай посмотрю.

Она убрала его руку с салфеткой, осмотрела нос.

– Кровь не идет. Жаловаться будешь завтра?

– Ты считаешь, что я…

– Я не считаю, а знаю! Клиент всегда прав, думаешь, я хочу штраф за тебя иметь?

– Я не прав. Я не буду жаловаться.

– И на том спасибо. Спокойной ночи.

– Постой!

– Чего еще?

Он долго копошился в кармане, будто там было много чего, но вытащил только телефон.

– Давай селфи сделаем. Иди ко мне. Только селфи. На память. Иди сюда, давай сделаем. Только селфи – и все.

– Спасибо, в другой раз.

– Нина, не бывает другого раза. Никогда. В принципе. Ладно, тогда я тебя сниму. И буду смотреть.

Он наставил на нее телефон, нажал, но вспышка осветила только спину Нины, которая отвернулась. И вышла.

Глеб достал из холодильника литровую бутылку виски «Jack Daniels». Он не собирался пить, он взял ее на всякий случай – угостить кого-то, например. По крайней мере, так он себе говорил, когда укладывал ее в чемодан.

Налил полстакана, выпил.

Среди ночи пассажиров разбудили истошные крики:

– Нина, я люблю тебя! Я всю жизнь тебя искал! Где ты?

Начали возмущаться, кто-то пошел к капитану.

Глеб тем временем забрался на шлюпочную палубу, пытался спустить на воду одну из лодок, но не понял, как это сделать. В бешенстве принялся хватать шезлонги и бросать их в воду. Прибежавшие капитан, старпом и палубные рабочие схватили его, он яростно вырывался, кого-то ударил. Пришлось связать.

Утром, причалив, сдали его вызванному заранее наряду полиции. Полицейские составили протокол. Старпом, присутствовавший при этом, упирал на материальный ущерб в виде трех безвозвратно утерянных шезлонгов. Глеб спросил, сколько стоят, старпом назвал сумму, до смешного незначительную, – по крайней мере, для Глеба. Он тут же заплатил.

Полицейские отвезли Глеба в Коломну, в отдел, где вполне мирно побеседовали, взяли штраф, законно осведомившись, нужна ли расписка. Глеб сказал, что не нужна, его отпустили.

Он тут же купил для поправки бутылку виски, тут же, в магазине, отхлебнул, вышел на улицу, остановил такси и сказал, что ему нужно в Москву.

Таксист был страшно рад такой выгодной поездке – да еще с таким пассажиром. Начал расхваливать сериалы и фильмы с участием Глеба, тот оборвал:

– Командир, извини, если будешь молчать до Москвы – доплачу. И без музыки. Хорошо?

– Хорошо.

Через три дня он сидел на коне, болезненно потея в древнерусском наряде, а отвратительно энергичный и бодрый режиссер кричал:

– Камера! Мотор!

Ленка и Настя

…Зимой Левицкий был скрытно влюблен в Дарию Тадиевну, а до нее испытывал некоторые чувства к Зойке.

И. Бунин. «Зойка и Валерия»

Неожиданно пришло сообщение от Елены: «Антон приезжай я тут схожу с ума».

Антон Ставровский, заместитель редактора популярного общественно-политического журнала, в это время был на совещании, не мог говорить, ответил письменно: «Что происходит?»

«Сказала же схожу с ума», – был ответ.

Смутило, что без запятых. Елена, даже сойдя с ума, синтаксический этикет соблюдет, она редактор все-таки. И поэтесса. Но поэзия не кормит, поэтому редактор. Правда, и редактура не кормит, зато есть муж Виктор Канцелевич, успешный телевизионный работник. Вернее, был.

Антон познакомил их пять лет назад. Он тогда сам имел виды на Елену, учитывая, что она была свободна. Хотел сделать для нее что-то доброе, позвонил школьному товарищу Канцелевичу: нельзя ли устроить для талантливой Елены Кадомцевой какой-нибудь эфир?

– У нас не канал «Культура», – ответил Канцелевич, – да и на «Культуре» со стихами не очень-то пробьешься, а жаль – женщина штучно красивая, высокого полета, сразу видно.

– Откуда тебе видно-то? – спросил Антон.

– В интернете, тут фотографии ее. Она и в жизни такая?

– В жизни лучше.

– Надо что-то придумать, – озаботился Канцелевич. – Ты меня познакомь с ней, мы обсудим.

Вот и поехали туда же, где Елена находится сейчас, на старенькую дачу ее мамы в Кратове. Канцелевичу было тогда двадцать шесть, но он уже вовсю строил карьеру. Елене было двадцать девять, ее дочери Насте – десять. Елена имела за плечами короткий брак с другом детства, от которого и родила Настю, потом два сумбурных года с довольно известным актером. Издала две книги стихов, удостоилась благосклонных отзывов критиков, появились и поклонники, восторженно встречающие каждую ее публикацию в журналах, в том числе сетевых.

За дачным столом, когда их угощали, Канцелевич тихо говорил Антону:

– Так не бывает. И умная, и красивая, и талантливая.

– Даже не пытайся, моя очередь!

– А ты откуда вообще ее знаешь?

– Работал в издательстве, встретились, подружились.

– Встречался с ней?

– Нет. Она замужем была.

– И что?

– Ничего.

– Это хорошо, что ничего. Фигура у нее, кажется, вполне себе. Сарафан этот, ничего не понять. Ты видел ее раздетой?

– Отстань. Да, видел, когда загорала. Фигура замечательная.

– Посмотреть бы. Я котов в мешке не покупаю.

– Кого ты собрался покупать, сволочь? И перестань так пялиться, неудобно!

Канцелевич не перестал, не сводил глаз с Елены, это видели и Настя, и мама Елены Татьяна Борисовна. И сама Елена, конечно, видела.

Канцелевич спросил, нет ли тут водоема – освежиться хочется.

Есть пруд, ответили ему. Небольшой, и вода красноватая, торфяная, но люди купаются, никто пока не отравился.

– Так пойдемте! – загорелся Канцелевич.

Он умел – и сейчас умеет – заражать энергией, всем захотелось, все пошли. У предусмотрительного Канцелевича оказались с собой плавки, а у Антона не было. Сидел на берегу и смотрел, как Виктор и Елена медленно плывут рядом и о чем-то весело говорят. А Татьяна Борисовна сидела на мостках, спустив ноги в воду.

– Все, Ленка влюбилась, – сказала Настя, не купавшаяся и редко раздевавшаяся из-за костлявой худобы и очень светлой кожи.

Она именно так звала Елену, когда говорила о ней с кем-то из близких и знакомых, – Ленка. Для себя же и посторонних – мама, конечно.

– А чего, нормально, – рассуждала Настя. – Женятся, братика мне сделают, Ленка от меня отстанет.

– Так уж и пристает?

– А то. Мало мне школы, репетиторы ходят каждый день. Английский, литература, математика. Она хочет, чтобы я выросла лучше всех.

– А ты не хочешь?

– Я и так лучше всех. Ты женатый?

– Нет. Есть подруга, но не живем вместе. Встречаемся.

– Герлфренд?

– Вроде того.

– А я думала, на Ленке женишься.

– Почему?

– Ну, так.

Настя угадала: Антон хотел бы жениться на Елене. Но не хотела этого она, а навязываться Антон не умел и не любил.

– Подрастай скорей, я на тебе женюсь, – сказал он Насте.

– Ты вот прикалываешься, а я запомню!

И запомнила, встречала Антона всегда словами:

– Мой жених приехал!

Через три месяца, в октябре, уже была свадьба. Канцелевич выглядел осчастливленным, Елена была прекрасной, Антон тосковал и напился бы, если бы не врожденная умеренность характера и потребностей.

Года три они жили благополучно, у них постоянно что-то менялось, и все в лучшую сторону – то квартиру новую купят, просторную, в центре, то Канцелевич подарит Елене машину, и она с азартом учится ее водить, то дом начинают строить в Подмосковье. Антон приезжал к ним редко, только по приглашению – на дни рождения и прочие праздники, усиленно за них радовался, а Настя ехидно спрашивала:

– Щеки не болят?

– Чего это?

– Так улыбаешься, будто тебе дантист пальцами рот раздвигает.

– Хорошее сравнение, молодец.

– Знаю, что молодец, а толку? Ты меня не любишь.

– Рано еще.

– Ладно, подожду.

А потом Елена начала регулярно звонить Антону. Как правило, ночью, после первой бутылки вина. Спрашивала напрямик:

– Как думаешь, у Канцелевича есть кто-то?

– Понятия не имею.

– А что он обо мне говорит?

– Ничего.

– Почему? Вы же лучшие друзья.

– Были. У него появились другие лучшие друзья. Большие люди. Да он и сам теперь большой человек.

– Но я-то тоже не маленькая. Меня в Гамбург на международную конференцию поэтов пригласили, ты знаешь?

– Теперь знаю.

– И мне один богатый дядька пишет из Израиля. Обожает мои стихи. Зовет в гости. Без мужа. Не старый, около пятидесяти. Слетать?

– Виктора спроси.

– Ему все равно.

– Я так не думаю.

– У нас месяц секса не было. И не жалко. Он никакой в этом смысле. Пять минут, и на бок.

– Лен, я не хочу этих подробностей.

– Ну да, ты же меня любишь. До сих пор любишь?

– Да.

– Досадно. Почему у нас не сошлось? Ты ведь и мужик отличный, мне Поля хвалилась.

– Какая Поля?

– Уже забыл? Твоя подруга прошлая. Или позапрошлая?

– А. Да, может быть.

– Какой скромный! Хочешь, я приеду к тебе? Прямо сейчас? Или ты не один?

– Я один, но не надо.

– Дурак. Я же не из жалости. Ты мне нравишься.

– Но любишь Канцелевича.

– Правда. Бред какой-то.

Эти разговоры длились по часу, по два, потом она умолкала – засыпала с трубкой в руке, прикончив вторую бутылку. Антон не отключался, слушал, как Елена дышит во сне. Дышала она тяжело, иногда похрапывала, и это похрапывание ему было до теплой нежности мило, казалось, что Елена – его жена, спящая рядом.

А этой весной они с Виктором расстались. Канцелевич купил Елене квартиру в Марьине, оставив себе ту, что в центре, и, конечно, загородный дом, в котором у него поселилась двадцатидвухлетняя звезда телеэкрана Мила Янис. Они еще не поженились, но отметили на новый западный манер помолвку, пригласив гостей. Антона тоже позвали. Он собирался придумать какую-нибудь отговорку, но вдруг позвонила Елена:

– Ты к Канцелевичу едешь?

– Вряд ли, мне некогда. А ты откуда знаешь про это?

– Все знают. Мила Янус у нас фигура для топ- новостей.

– Янис.

– Да знаю! Ты такой буквальный всегда, аж тошнит!

– Спасибо.

– На здоровье. Личная просьба – съезди к ним.

– Зачем?

– Посмотри, а потом скажешь мне, он в самом деле в нее влюбился или она его околпачила. Ты умный, ты поймешь.

– Не поеду.

– Поедешь. И я тебе после этого дам.

– Ты знаешь, что не возьму.

– Ну и дурак! Любой бы согласился. Я красивая, у меня фигура обалденная. Ты не представляешь, как тебе будет со мной хорошо. Умрешь от счастья, гарантирую.

– Не поеду я к ним!

– Поедешь!

И Антон поехал. Там было много знаменитостей, набежали фотографы, у Антона в глазах рябило от вспышек их камер. Канцелевич, Мила и гости охотно позировали, Антон слонялся со стаканом сока, через час, не выдержав, уехал. Из машины доложил Елене:

– Был, видел, ничего не понял.

– Как это?

– Лен, Виктор и Мила – публичные люди. Привыкли быть на виду. Привыкли так себя вести, что никто никогда не догадается, что там у них на душе. Видно только одно – они довольны собой и жизнью.

– Да? Ну да, наверно, ты прав. Искусственные люди. Фальшивый мир. Когда приедешь за расплатой?

– Ты вот хихикаешь, а могла бы сообразить, что мне больно это слышать, – с горечью сказал Антон. Сказал без надрыва, размеренно, медленно, а сам в это время нажимал на газ, прибавляя скорость, опасно обгоняя машины на двухполосной узкой дороге.

– Прости. Офигеть, как ты говоришь. Больно. Ты последний, кто так может сказать. Никому уже не больно. Только – дискомфорт. Меня любимый бросил, у меня такой дискомфорт! Мама умерла, я вся в дискомфорте! Кошечка сдохла, я так дискомфортирую! Есть такое слово?

– Нет.

– Будет. Ладно, я все поняла. Больше не пристаю.

И в самом деле, перестала звонить по ночам. В начале июня уехала с матерью и Настей на дачу в Кратово. Звала Антона на выходные, он пообещал, но тут навалились дела перед отпуском, готовили номер журнала в задел, то есть, получается, сразу два.

И вот сообщение. Схожу с ума. Без запятых.

А совещание все длилось.

Антон не выдержал, сказал, что отлучится на пять минут.

Вышел в коридор, позвонил.

Ответила Настя.

– Это я тебе писала. С ее телефона, а то мне еще не ответил бы.

– А с ума кто сходит?

– Ленка. У нее реально психоз. Ты можешь приехать?

– В чем выражается?

– Пьет и плачет. Третий день. А бабка лежит и стонет. А мне что делать?

– Для бабушки «скорую» вызвать.

– Вызывала, приезжали уже. Ничего особенного, дали успокоительного. Она всегда так, если что-то неприятное – ложится и стонет. Она так прячется от всего. Антон, пожалуйста, приезжай, а то я все брошу и сбегу!

– Потерпи, вечером приеду.

– Вот спасибо!

Антон выбрался из Москвы в девятом часу. Заехал в супермаркет, набрал продуктов. Подумав, при- хватил и вина.

Когда подъехал к даче, Настя тут же вышла. Сообщила:

– Спят обе. Вот бы до утра!

– Да, хорошо бы. Есть хочешь?

– Еще как! Со среды ничего не покупали и не готовили, одни макароны остались.

Антон зашел в дачу. Это была половина деревянного дома, построенного в шестидесятые, а то и в пятидесятые годы. Маленькие комнатки, стены в выцветших обоях, темно даже днем, потому что дача окружена соснами вперемежку с другими деревьями, все заросло диким кустарником – после смерти мужа Виктории Борисовны за участком никто не ухаживал. Вторая половина дома была переустроена и надстроена, хозяин отгородился высоченным забором, который прибавлял соседям сумрака.

Татьяна Борисовна спала на продавленном диване в строгой покойницкой позе – лицом вверх и скрестив руки. Елена была во второй комнате, лежала на кровати с металлическими прутьями и набалдашниками, зарывшись в скомканное одеяло. Из уголка рта на подушку тянулась нить, похожая на клеевую. Антон огляделся, ища салфетки или полотенце, не увидел, аккуратно промокнул лицо Елены уголком одеяла.

Потом устроился с Настей на небольшой застекленной веранде.

Настя соорудила себе огромный бутерброд с ветчиной, сыром, помидорными и огуречными дольками и салатом, полив все это майонезом.

– Смело! – оценил Антон.

– Я что угодно могу жрать, все равно буду тощая. Ты же видишь – Ленкины гены. Она яичницу с колбасой с утра ест, и хоть бы что. Мы давно не виделись, я классная стала, правда?

Это не было правдой. Настя стала именно тощей, а не стройной, в отличие от Елены. Глаза бледно-голубые, кожа молочно-белая, в веснушках. Мелкие зубы, тонкие губы, рыжие волосы. И два прыщика рдеют на щеке.

Антон спросил:

– Что произошло? Она была в норме вроде бы.

– Ну да, с весны стишки все писала, какие-то книги редактировала. Из стишков целый сборник составила – и все.

– Что все?

– Начала пить и мне эти стишки читать. Там о том, как она кого-то разлюбила, то есть ясно, что Виктора, и как ей теперь хорошо. И какой он ничтожный, и все в этом духе. А потом начала комментарии всякие. Как у них с Виктором все было и почему кончилось. С подробностями. Антон, когда у тебя дети будут, не говори с ними ни о чем личном. Им это не надо. Ну, вот как в школе учительница. Я знаю, что она учительница, а кто у нее муж или любовник, как она живет, какая у нее зарплата, мне это не упало ни разу. Она просто учительница. А мама – просто мама. И папа – просто папа.

– Кстати, почему ты отцу не позвонила?

– Какому отцу? Ты о ком?

– Понял. Ну, и что?

– И все. Пила и читала стишки, и про Виктора рассказывала, какой он идиот. Потом плакать начала. Пьет и плачет. Психоз полный вообще. И молча, главное. Лучше бы уж стишки. А потом бабка свалилась.

– Насть, чего ты их так? Ленка, бабка. Не любишь, что ли? – спросил Антон.

– Если бы! Если бы не любила, я бы счастливая была! Люблю. И они меня любят. От этого все проблемы.

– Разве? – удивился Антон.

– Конечно. Потому что все острее воспринимается, – по-взрослому сказала Настя.

Она вообще казалась очень взрослой, несмотря на свою пубертатную внешность. Настя сама это понимала и нарочно подпускала в интонации и слова подросткового косноязычия. Так многие ее ровесники делают, чтобы старшие не догадались, насколько дети уже выросли, и не потребовали от них полного ответа за слова и поступки, но у Насти была другая причина. Она иронично наигрывала подростковость, подобно зрелым женщинам, которые играют в девочек, – кто по неумному кокетству, кто забавляется, а для кого-то это способ испытать собеседника: если будет посмеиваться, всегда можно сказать – ты что, шуток не понимаешь?

– Нет, правда, – объясняла Настя, – и обижаешься сильнее, и ругаешься до ненависти просто. А если обнимаешь, то задушить хочется. Или укусить. У тебя так бывало?

Антон подумал, что нет, не бывало. Кивнул и сказал:

– Да, конечно.

– Значит, понимаешь. Она вот меня натаскивает постоянно, чтобы я была самая умная и образованная. И я стараюсь. Зачем? Чтобы любила? И так любит. Но ей этого мало. Мы вот на пруд ходили, я решила тоже искупаться. Никого не было, вечер. Днем я на солнце не рискую, ты же знаешь. Разделась и вижу – она на меня смотрит так… Ну, с таким как бы отвращением, что ли.

– Перестань.

– Ну, с сожалением или… Не знаю. Она бы хотела, чтобы я была офигительная. Как она. Она же перфекционистка тотальная. Ей надо, чтобы все ее считали самой гениальной поэтессой. Чтобы муж на руках носил и кофе в постель подавал. Чтобы в электричке узнавали.

– Она на электричках не ездит.

– Теперь ездит, зимой воткнулась на стоянке в кого-то. И хорошо воткнулась, весь перед всмятку. Короче, ей надо, чтобы все было идеальное. И я чтобы была идеальная. Чтобы все говорили: ой, какая у Кадомцевой дочь красивая! А я урод.

– Настя…

– Ты-то хоть не ври. Урод полный я. Папаше спасибо. Я бы эту кожу с себя целиком стащила и новую заказала, если бы можно. И сухая страшно. Вянет. Я увядаю уже, прикинь. Мне шестнадцати еще нет, а у меня морщинки уже на глазах, на шее, на животе даже. Показать?

– Не надо.

– И пятна родимые везде, будто меня птички обкакали. И она из-за этого страшно переживает. И не умеет этого скрыть, дура.

– Прекрати.

– Да ладно тебе. Налей вина лучше. Я видела, ты привез.

– Хоть режь, не налью.

– Да? Тогда я сама.

Настя достала из пакета бутылку, метнулась в дом, вернулась, на ходу ловко ввинчивая штопор, уверенным сильным движением вытащила пробку, налила половину стакана.

– Я из ее бутылок тоже отливаю. И ей меньше достанется, и мне хорошо.

– Нравится пить?

– Нормально, да. Курить пробовала, траву, в смысле, не пошло, не мое. И все остальное. Крепкие напитки тоже пила – виски, текилу. Тоже не то. А вино нравится. Слегка так растаскивает. Но чтобы приятно было, не больше. Значит, не алкоголичка.

– И то хорошо, – сказал Антон и налил себе. Ему не хотелось пить, но он решил из наблюдателя превратиться в соучастника, что ему парадоксальным образом казалось позволительнее в этой ситуации.

– Вот так и живем, – Настя будто подвела черту. – Друг друга обожаем и поэтому вечно друг другом недовольны. Бабка хочет, чтобы Ленка практичная была, нашла хорошую работу, денежную, чтобы суп варила и прибиралась. И никаких стихов. Она их не понимает. Она Диккенса читает с утра до вечера. Тридцать томов, с первого до последнего. Заканчивает – и заново. А Ленка хочет, чтобы бабка тоже хотя бы готовила, долго, что ли, тот же суп сварить? И убирала, как все бабушки делают. А я чтобы… Не знаю, – пожала плечами Настя. – Чего от меня хотят, неизвестно. Да ничего, я и так им готовлю, я постели застилаю. Они бы дерьмом тут заросли без меня. И год на одни пятерки закончила. Во всем отличница, ё.

– А эсэмэски без запятых пишешь.

– У нас все так пишут, привыкла. Иначе скажут – выделываешься. Ты не представляешь, какая тоска – общаться с этими придурками в классе…

Настя замолчала.

Антону было грустно. На самом деле, думал он, все это оттого, что – три женщины без мужика. Это ненормально. Бабушке нужен дедушка, женщине муж, ребенку отец. Все катастрофически просто, но сплошь и рядом недостижимо.

Настя, допив вино, плеснула еще немного, взяла стакан, покачивала в руке, глядя, как переливается красная жидкость, сказала задумчиво:

– Может, мне испортиться?

– Не глупи.

– Нет, серьезно. Наркота не катит, по мужчинам, что ли, пойти? Ровесники не вариант, я никому не нравлюсь. А если кто в возрасте, я для них интересный кусочек, ведь да? Невинная девушка. Вообще-то два раза были варианты. Я могла бы. То есть чисто технически лишиться девственности. Но это и ручкой от зубной щетки можно. Я хочу первый раз с тем, кого люблю. С тобой, например.

Антон не поперхнулся, не закашлялся и не смутился. Он понял, что ожидал чего-то в этом духе. Пожалуй, все, что говорила Настя, именно к этому и вело.

– Спасибо, конечно… – сказал он.

– Испугался? – засмеялась Настя.

– Нет. Чего не может быть, того не боятся.

– Прямо совсем не может быть? Я тебе так отвратительна?

– Настя, послушай, – начал рассуждать Антон. – Не надо ничего придумывать. Ты не красавица, не модель, но ты очень симпатичная девочка. Я вижу твои задатки, ты разовьешься и будешь сводить всех с ума.

– Мне тоже так кажется, – с неожиданной убежденностью сказала Настя. – В крайнем случае, есть пластическая хирургия. И с кожей как-то можно решить. Но чтобы развиться, мне лучше все-таки быстрее стать женщиной. Помог бы, Антон, я тебе памятник при жизни поставлю.

– Нет. Не хочу быть ручкой от зубной щетки.

– Дурачок, я же тебя люблю! Не как ручку!

– А я тебя не люблю.

– Ну и что? Я и не требую. Я просто прошу от тебя помощи. Когда кому-то операцию делают, разве надо, чтобы хирург любил?

– Это разные вещи.

– Да, извини, – согласилась Настя. – Сейчас по-другому объясню. – Она потерла лоб. – Черт, не надо было пить. Я же это сто раз говорила. Репетировала. Короче, как-то так: я тебя люблю и мечтаю, чтобы ты меня сделал женщиной. Ты имеешь шанс сбыть мою мечту. Исполнить. Реализовать. Или как? Неважно. Типа благотворительность. И я это так и приму. Никаких потом претензий, никаких – ага, трахнул, все, теперь люби! Могу расписку написать. Антон, ты оцени, я ведь могла бы шантажировать.

– Неужели?

– Легко! Вроде того, не трахнешь – отравлюсь и повешусь.

– Уже испугался.

– Нет? У одноклассницы моей сосед тоже не испугался. А она с балкона прыгнула. И записку оставила. Его в полицию таскали, а отец этой девочки его теперь караулит каждый вечер и грозится убить.

– За то…

– Да за то, что не трахнул его дочь!

– Не за это. За то, что не нашел способа ее отговорить.

Антон сам не заметил, как налил себе второй стакан. С удивлением увидел, что и он уже почти пуст. А в голове слегка туманится. И мысль коротко возникла: почему бы и нет, в конце концов? Но тут же исчезла, зло вякнув, как пнутая ногой дрянная кошка, нагадившая в углу.

Он сосредоточился, ища умные и точные слова, но Настя опять заговорила.

– Я знаю, почему ты не хочешь. Если ты это сделаешь, у тебя не будет шансов с Ленкой.

На самом деле Антон об этом даже не думал, слишком Настя его ошарашила. И обрадовался подсказке:

– Да, и это тоже. Я никогда не скрывал, как к ней отношусь. Поэтому, если я с тобой…

– Ленка правильно говорит, ты нудный, – оборвала Настя. – И так уже все ясно, нет, обязательно все договорить, точку поставить. Все, эндинг стейшен, приехали. Твое здоровье.

Они стукнулись стаканами, и в этот момент, как нарочно, вышла Елена.

– Это что тут происходит? – спросила она.

– Выпиваем, разговариваем, а ты спи дальше! – ответила с вызовом Настя, и Антон с удовлетворением отметил, что сказано было чисто пубертатно, с подлинной подростковой нахальностью. Значит, не такая уж Настя и взрослая, и к тому, что она наговорила, не следует относиться слишком серьезно. Обычные невротические шараханья переходного возраста.

– Я сейчас посплю кому-то! – выкрикнула Елена, выхватила из руки Насти стакан, поводила им перед собой, будто ища, куда вылить, но не нашла. И выпила.

– Настя совсем немного, – успокоительно сказал ей Антон. – А ты в самом деле поспала бы еще.

– Выспалась, хватит.

Елена села за стол, начала брать все, что попадалось под руку, и есть. Молча.

Молчали и Антон с Настей, словно боялись спугнуть аппетит, полезный в ее положении.

Елена ела долго – и ветчину, и хлеб, и сыр, и помидоры, и огурцы.

Потом сказала Антону:

– Налей даме.

– А надо ли?

– Надо. Немного.

Антон налил четверть стакана. Елена посмотрела на стакан, на Антона. Усмехнулась. Он понял, добавил.

Настя встала, сказав Елене:

– Твоя очередь. У меня не получилось.

– Ты о чем?

– Сама знаешь. Я спать.

Настя поцеловала Елену в щеку и ушла в дом.

– Такая мудрая, что даже страшно, – сказала Елена. – Ты зачем приехал?

– Она позвала. Что с тобой?

– Отхожу от творческого запоя с помощью запоя обыкновенного.

– Настя сказала. Новая книга?

– Да. Позвонила в издательство – свое, родное. Они в полном восторге. Леночка, мы три года ждали этого счастья! Новая книга, ура, завтра же в набор, тираж десять тысяч! Поверил?

– А что, не так?

– Нет. Кисло сказали: хорошо. И все. Дождик пошел. Хорошо. Дождик перестал. Хорошо. Увидимся после рекламы. Хорошо. Кадомцева новый сборник накатала. Хорошо. Антон, я никому не нужна. Завтра помру – десять человек за гробом пойдут. И послезавтра забудут. Да неважно. Я вот раньше стихи писала, когда было нестерпимо. Или нестерпимо прекрасно, или нестерпимо плохо. И становилось легче. Мне всю весну было – замечательно. Я Канцелевича из себя выдавила, как гной. Вместе со стихами. Стихи выходят гноем – не слабо сказала, да?

– Талантливо, как обычно.

– А вот не вышло на этот раз! Все высказала, черту подвела, и все равно накрыло. Будто я не из себя их выпустила, стихи эти, а в себя впустила. Еще хуже стало. Это мрак какой-то. Он ведь мелкий, тщеславный, не очень умный человек. Деляга – это да. Почему же… Нет, я знаю, в чем дело. Ему нужна домохозяйка. Вкусный ужин, уютная постель. А я – личность некстати. Да еще со стишочками. Два лидера вместе, так не бывает. Вот он и нашел эту Милу Янус.

– Она тоже не домохозяйка.

– Это почему? Потому что в телевизоре торчит? Одно другому не мешает! Поторчала – и на кухню! Я ведь не выдумываю, Антон, я его слова повторяю. Он мне знаешь что сказал? Говорит: я тебя люблю, но ты самодостаточная. Ненавижу это слово! Самодостаточная. Сама себя достала! Ты, говорит, проживешь без меня. Я тебе вообще не очень нужен. А мне нужна боевая подруга, которая будет мне в рот смотреть. Точить мою саблю и стирать портянки после похода. А?! Как выразился, сволочь?!

– Он умеет, – поддакнул Антон.

Елена, выпив, опять взялась есть. Антон ждал. Ему нравилось смотреть, когда Елена делала что-то простое. Она красиво читала свои красивые стихи, подолгу могла говорить об умных и интересных вещах, но когда просто ела, просто мыла посуду или готовила, пусть она и редко это делает, просто лежала, отдыхая, становилась по-семейному близкой, родной и понятной. Хотелось обнять и гладить по голове.

– Значит, говоришь, в ней ничего особенного? – спросила Елена, хотя Антон ничего такого не говорил.

Но он и тут поддакнул:

– Да. Модельно-телевизионный стандарт. Ноги от подмышек, губки подкачанные, голосок наивный.

– Все ясно. Играет в простушку. А я не простушка. Это напрягает. Да и он-то сам не Эйнштейн, прямо скажем. Красивый, гад, это да. Не отнимешь. Он мне только эстетически нравился. И все. Больше ничего. Чего так смотришь?

– А как?

– Жадно.

– Разве?

– Ты так меня хочешь, да?

– Давай не будем.

– Будем. Она это имела в виду, Настя? Когда сказала, что у нее не получилось? Соблазнить пыталась тоже тебя?

– Тоже – как кто?

– Как я.

– А ты соблазняешь разве?

– Конечно. И успешно. Пойдем. Сарайчик видел в углу? Маленький, как конура собачья, но топчан там отличный, я днем сплю иногда.

– Перестань.

– Чего ты?

Антон налил себе еще, выпил, но вино подействовало как отрезвляющая жидкость: все прояснилось, стало четким, в том числе и мысли.

– Сейчас я тебя обижу, – сказал он. – Скажу правду. Женщины ненавидят, когда им про них правду говорят.

– Валяй. Добей меня.

– Добиваю. Тебе просто нужна компенсация. Нужно доказательство, что тебя страшно хотят, что ты нужна.

– Фрейд твою мать, наповал! – расхохоталась Елена. – Умник тоже! Да ясен пень, что нужна компенсация, а кому не нужна? Канцелевича вот мама не любила. То есть любила, но больше всего любила свою красоту, а потом поочередно своих трех или четырех мужей. Плоховато у нее было с материнским инстинктом, накормить забывала иногда, он мне жаловался. Прямо со слезами, представляешь? Вот тут, где ты, сидел и плакал, выпивший, естественно. Ну вот, он теперь и мстит всем женщинам. Так и будет влюблять в себя, а потом бросать. Начал с меня, потом будет эта Анус, потом еще кто-то. Да, Антон, компенсация. Тебя это унижает? Какие мы все непростые! Да возьми ты меня легко, весело, Антон, почему нет? Красивая женщина, ты с ума по ней сходишь, а она хочет немного тепла, что тут унизительного?

– Сама же меня презирать будешь.

– С чего бы? Не сантехнику спьяну предложила, лучшему другу! Так, подожди.

Пошла в дом, вернулась с толстым ватным одеялом в руках, бодро сказала, как о чем-то решенном:

– Они спят, все нормально, можем тут.

– Лена… Ты знаешь, что Настя Ленкой тебя зовет?

– Конечно, не заговаривай зубы.

Она расстелила одеяло на полу, подсела к нему, обняла, посмотрела в глаза.

– Ты правда меня любишь?

– Давно уже.

– Тогда думай не о себе, а обо мне. Мне это нужно.

– Подлая ты. Знаешь, что сказать.

– Я поэт или нет? Умею, да.

Все получилось почти смешно – путались в одежде, уронили стул, шептались, хихикали, пытались настроиться на серьезный лад, но ничего не вышло. Елена гладила по щеке, успокаивала:

– Ты слишком долго этого ждал. Немного полежим, ты привыкнешь, все будет нормально.

– В другой раз.

Антон встал, оделся и пошел к машине.

Ехал так же быстро, как и сюда. Почему-то хотел, чтобы остановила дорожная полиция. Он начнет спорить, они будут хамить, он возмутится, завяжется драка, ему наденут наручники, отвезут в отделение, он там переночует среди бомжей и алкашей…

Но никто не остановил, только штрафы потом пришли – видеокамеры в нескольких местах зафиксировали превышение скорости.

Потом было несколько дней горячей работы, а в воскресенье он должен был вылететь на отдых к далекому и теплому синему морю.

В субботу вечером позвонила Елена.

– Привет, ты дома?

– Да.

– Один?

– Да.

– Отлично. А я уже тут, прямо у твоего подъезда. И трезвая, – добавила она со смешком.

– И что?

– Неужели кофе не напоишь?

– Ты кофе попить приехала?

– Это хамство, Антон, впусти – поговорим.

Войдя, она тут же, в прихожей, начала его целовать, говоря:

– Я знаю, что ты обо мне думаешь. То есть не знаю, но мне все равно. Ты, наверно, подумал, что я была пьяная и поэтому? Нет. Меня к тебе потащило. Очень сильно. Я все это время о тебе думала.

– Так не бывает. Сто лет знакомы – и разглядела?

– А вот да, разглядела. Ну, улыбнись, обрадуйся. Ты страшно мнительный.

– А ты нет?

И еще что-то говорили, неловко топчась, будто в странном танце, переместились в комнату. Из последующего Антон помнит только свой выкрик:

– Да пошло оно все к черту, в конце-то концов!

То ли он от чего-то начисто отрекался, то ли, наоборот, что-то без рассуждений принял.

Утром Елена спросила:

– Если я скажу, что ты лучше всех, кто у меня был, поверишь?

– Редкий мужик такому не поверит.

– Я правду говорю.

И Антон не полетел к далекому и теплому синему морю.

Отпуск провел в Кратове. Заодно нанял людей для расчистки сада и ремонта дачи. Татьяна Борисовна и Настя уехали в Москву, а Елена и Антон дни и ночи проводили в уже готовой комнате, слыша, как в остальных стучат, пилят, сверлят, как совсем рядом переговариваются рабочие, свободно при этом матерясь, забыв, что хозяева неподалеку.

Через пару недель Антон убедился в невероятном – Елена в него влюбилась. Не мог понять, как это произошло, но – произошло.

– Кружил возле меня, гад, выжидал, хоть бы чем-то дал знать, какой ты! – говорила она. А однажды вдруг заплакала, и плакала долго, уткнувшись лицом в подушку, стискивая ее руками. Он терпеливо ждал, молчал, она повернулась и, вытирая глаза, сказала:

– Даже не спросит, чего реву. Железный мужчина.

– А чего ревешь?

– От счастья, наверно.

В середине августа приехали Татьяна Борисовна и Настя. Восторгались, как все быстро и хорошо сделано.

Настя сказала Антону:

– Ты не бойся, я приставать не буду. Все прошло вообще. Я же не извращенка, чтобы на жениха матери покушаться.

– А я уже жених?

– А ты еще не понял?

И в самом деле, в октябре Антон и Елена поженились.

И жили долго и счастливо и умерли в один день, хотелось бы после этого сказать, но еще рано, прошел только год. Пока все нормально.

Юля

Вот вы в меня влюбились, а я будто сама в себя влюбилась, не нарадуюсь на себя…

И. Бунин. «Таня»

Эта история началась очень давно, осенью девяносто первого года.

В стране все менялось и ломалось, а в жизни Глеба Дорофеева ничего особенного не происходило. Как устроил его отец, бывший работник бывшего обкома бывшей КПСС, в областное управление народного образования, облоно сокращенно, так он там и работал, дослужившись к тридцати годам до старшего инспектора. Не женился, потому что хотел это сделать по любви, а не по возрасту, социальному долгу или по случаю. Жил у родителей – и привык, и удобно: мама всегда накормит, постирает, рубашки выгладит. К переменам относился скептически, иронично комментируя то, что бурно лилось из газет и телевизора. Облоновские дамы слушали его одобрительно, они были страшно напуганы слухами, будто всю систему образования реформируют под корень, упразднив контролирующие и надзирающие органы, следовательно, и отделы образования. Школам – самоуправление, учителям – полная свобода. Говорят, якобы каждый по своему усмотрению будет составлять программы, отменят поурочные планы, аттестации, а заодно аннулируют систему всеобуча, то есть, если раньше тащили к среднему образованию, общему или профессиональному, всех, невзирая на способности и желание, теперь будет так: хочешь – учись, не хочешь – иди на все четыре стороны.

– Они доиграются! – злорадно пророчили дамы. – Вот получат через десять лет тупое население, спохватятся, да поздно будет!

На самом деле Глеб был бы рад, если б лишился работы и вынужден был что-то искать. Его бывшие одноклассники, сокурсники и друзья – все шевелились, пускались в авантюры, что-то пробовали, а он слишком свыкся со своим распорядком, инспекциями, отчетами и вечерним чтением книг, новых и разрешенных, неведомых раньше, – и все тревожат, все будоражат, хочется что-то сделать, но непонятно что.

В начале октября, чтобы встряхнуться, он взял на себя инспекционную командировку в школы дальнего степного района, на границе с Казахстаном.

Решил лететь туда самолетом, ему по должности была доступна такая привилегия, простые разъездные инспекторы добирались поездом или тряслись в автобусах.

В аэропорту почувствовал себя путешественником, элегантным и богатым, самолет местной авиалинии был похож на личный – маленький, красивый, аккуратный, вмещал всего полтора десятка пассажиров. Подумалось, что все еще впереди, будет, будет он летать роскошными авиалайнерами в дальние страны, увидит моря, острова, города, сельвы и пампасы, горы и долины.

Самолет летел плавно, на небольшой высоте. День был ясный, все хорошо видно, и все казалось лучше, чем вблизи, – игрушечные дома поселков и деревень, яркое лоскутное одеяло полей, разноцветные рощицы, вот темно-зеленая сосновая, а вот ярко-желтая березовая, асфальтовые дороги тянулись гладкими, тускло-серебряными полосками. Глеб много уже поездил и знал, что внизу, на земле, все не так. И дороги в ямах и ухабах, и дома в деревнях и поселках часто ветхие и неказистые, а если появляется что-то новое, построят пару домов или коровник, остальное на их фоне кажется еще более неприглядным, подержанным, требующим или обновления, или сноса.

Но воздух окружающего неба был чист и хрустален, и настроение Глеба было чистым, хрустальным, не хотелось думать о плохом.

Вот вернусь и уволюсь, подумал он. Все, хватит.

Удивил аэродром – не асфальтовый, а травяной. И аэропорта нет, только домик на краю летного поля. Там его встретила заведующая районо, полная женщина, улыбающаяся, озабоченная, вытирающая лицо платком.

– Жара-то какая! Прям лето! – сказала она говорком колхозницы-доярки.

И начала извиняться: единственная машина районо сломана, а других не достать.

– Раньше и райком навстречу шел, и райисполком, если чего надо. А теперь райком накрылся естественным образом. Если так пойдет, то и райисполком туда же провалится. И чего будет, не знаете?

– Не знаю.

– Вот не надо было этот пуч устраивать! – посоветовала в прошлое заведующая, имея в виду августовскую беспомощную попытку переворота. – Они теперь разозлились и все, что не раскурочили, докурочат! Чтобы никто не рыпнулся уже!

Глеб не поддержал разговор, жалко было растерять хрустальный настрой, который еще оставался в нем.

– Так что, я не знаю, вам или подождать, пока мы тут чего найдем, – продолжала хлопотливо рассуждать заведующая, – или на рейсовом автобусе. Вы каким маршрутом поедете? Обычно с Калиновки начинают, там образцовая школа у нас, потом в «Двадцать лет Октября», потом в Красноармейское, в Жерновку. И тому подобное.

– Да, так и сделаю.

– Вы не беспокойтесь, я с вами поеду, там все устроим, как надо. Глядишь, и машину где раздобудем. В Калиновке той же директор совхоза человек отзывчивый.

– Не надо. Я один поеду.

– Как это? Почему?

– Потому что у вас своя работа, а у меня своя. Мне сопровождения не нужно.

Заведующая обиделась:

– Не доверяете? Или хотите там без меня найти чего-то не то?

– Такой задачи не ставлю.

– Ясно. Перестройка, гласность и эт самое. Демократизация?

– Точно.

Недовольная заведующая проводила его к автобусной станции, и вскоре Глеб ехал в «пазике», то бишь автобусе Павловского завода, трудяге сельских просторов, сначала по асфальту, сплошь в дырках и заплатках, потом по грейдеру, хрустящему под колесами гравием, а потом по грунтовой, пыльной, но довольно ровной дороге. Кругом была степь и широкие плавные холмы. Автобус тихо и долго катился под уклон – водитель отключал двигатель, экономя бензин, а потом, натужно гудя, поднимался, и опять катился, и опять поднимался.

Показалась Калиновка – длинное село, состоящее из одной улицы, ведущей от пруда, обсаженного деревьями, куда-то вдаль, в голую степь.

Скучно тут жить, подумал Глеб, но подумал отстраненно, не сопереживая. Ему даже нравилось, что напоследок он видит такую глушь. Будет потом, в старости, рассказывать детям и внукам о своей унылой трудовой молодости, гордясь, что сумел все изменить.

Директор школы, пожилой прихрамывающий человек в летнем матерчатом картузе бледно-розового цвета, встретил его вежливо и без особого интереса. Предложил для начала пообедать. Отправились в сельскую столовую, размещавшуюся в деревянном доме обычного жилого типа, только побольше, где Глебу очень понравились наваристые механизаторские щи с изрядным, не как в городских общепитовских травиловках, куском мяса, картошка, жареная на масле, а не на маргарине, котлета, тоже честная, из мяса приготовленная, а не из хлеба с добавлением измельченных жил, пахучий компот из сухофруктов, и фруктов в нем было – половина кружки, как Глеб любил с детства.

Потом нехотя пошли в школу. Тема инспекции была – ТСО, технические средства обучения, оснащенность школы наглядными пособиями, фильмоскопами, диапроекторами. А также посмотреть, как оборудованы кабинеты химии и физики.

И Глеб, и директор понимали, что инспекция нужна лишь потому, что включена в план облоно, ходили по классам и кабинетам быстро, директор показывал и рассказывал, Глеб слушал и смотрел, не задавая вопросов.

– На завтра с утра три открытых урока запланировано, химия, физика и литература, всё сами в действии увидите, – сказал директор. – Вы надолго к нам?

– Уроки посмотрю и дальше поеду.

Директор сразу подобрел.

– Жалко, гостевой дом у нас в ремонте, – сказал он. – Там хорошо, ковры везде, телевизор огромный, цветной, просто люкс-гостиница. А после ремонта будет еще лучше. Мы вас к Симуковым устроим. У них не дом, а коттедж, хозяин строил. Вот был человек! Шофером работал, но не в совхозе, а от райцентра, там спиртзавод у нас, вот он спирт и возил. Зарабатывал очень прилично, он и шофер, и экспедитор. И левый спирт, конечно, продавал, я не утверждаю, но догадываюсь. Построил коттедж двухэтажный в расчете сына женить, дочь выдать, чтобы все были при нем. А сын после армии остался где-то в Сибири, женился там. Симуков очень огорчался. И с этого все началось. Два года назад попадает он в аварию. Мало что опрокинулся, а еще загорелось что-то, а там же спирт, и сами понимаете, что случилось. Сгорел практически заживо. Но и это еще не все, – увлеченно рассказывал директор историю, которая, конечно, была известна всем в округе, а тут новый человек, новый слушатель, пусть удивится и ужаснется, как оно в жизни бывает. – Прошло полгода, и осенью жена его тонет в пруду. Была выпившая, она после мужа увлеклась этим делом, полезла, а что дальше, никто не видел. Вот была, а вот нет. Что случилось, неизвестно. Может, сердце отказало.

Рассказывая это, директор потер левую сторону груди. Наверно, и у самого с сердцем непорядок.

– И остались бабка с внучкой, Юля только что школу кончила, хорошая девочка, тихая такая. Не поступила никуда, а ведь отлично училась. Но это по нашим меркам отлично, сами же понимаете, мы хоть и образцовые, а уровень все равно не тот. Раньше деревенским льготы были, но больше колхозникам, а мы совхоз, к нам без скидок относились и относятся. Несправедливо, я считаю.

Бабушка и девушка, подумал Глеб. Девушка, будем надеяться, симпатичная. Неплохая компания на вечер.

Но до вечера было еще далеко, и как убить время, непонятно.

Он шел с директором по школьному коридору. Директор, рассказав заветную историю, умолк, не знал, о чем еще говорить. И Глеб не знал.

Вышли из школы, директор посмотрел на небо.

– Надо же, будто июль.

– Да.

– А как думаете, чем все это кончится? Я про вообще, про страну. Мы, получается, от коммунизма отказались?

– Похоже на то, – легко откликнулся Глеб.

– Жаль. Нет, по совести говоря, я не очень-то в коммунизм и верил. Но надеялся. Даже не на коммунизм, а, ну, как сказать… На улучшение. Я вот с двадцать девятого года, шестьдесят два мне в декабре. И что я замечаю? Что жизнь все время понемногу лучше. Я в войну был подростком, был при свиноферме, так я всю семью спас, у свиней корм воровал. А другие голодали. Да все голодали, мы тоже со свиного корма не разжирели. Я, честно скажу, недоумевал на советскую власть. Как это? Люди хлеб дают всему государству, мясо, овощи, все продовольствие, а сами – и жрать нечего, и носить нечего! Ладно бы в войну, все для победы, понимаю, но я вплоть до пятидесятых толком сыт не бывал и ходил в обносках. И ведь ничего – вырос, выучился, приоделся. И дом у меня, сыновья построить помогли. Я к чему? Простая человеческая логика подсказывает – если все время понемногу лучше, то когда-то будет совсем хорошо, правильно? А как оно называется – коммунизм, не коммунизм – неважно. И люди лучше бы стали, потому что бытие определяет сознание, а если бытие улучшается, то и сознание тоже, верно?

– Конечно.

– Вот. А как теперь?

– Тоже будет лучше. Но не сразу.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой директор.

Постояли, помолчали.

– Может, у вас библиотека есть? – спросил Глеб. – Я бы там почитал до вечера.

– Есть, закрыта, по выходным только. А вы вот что, у нас же в школе тоже библиотека. Я вас там размещу, а сам, извините, пойду по делам, а потом к Симуковым провожу. Хорошо?

– Конечно.

В школьной библиотеке Глеб долго осматривал полки, не зная, чего ему хочется, вынул наугад книжку с названием «Ниже моря». О Голландии. Глеб мало что знал о Голландии, взялся читать и увлекся. История, архитектура, живопись, корабли, тюльпаны, каналы. Смотрел на картинки и фотографии, представлял, как пройдет когда-нибудь этими улочками. Уютно живут, гады, черт бы их побрал. А у нас откуда взяться уюту при таких просторах?

Ему надоело сидеть на стуле за столом, как школьнику, переместился на пол, спиной к стене, вытянув ноги. Читал, читал, уронил книгу, задремал. Очнулся от прикосновения к плечу. Директор стоял над ним.

– Вот я умный тоже! – посетовал он. – Чего мы вечера-то ждали? Пошли бы сразу днем, там бы сразу и устроились, отдохнули.

– Да все нормально.

Хорошо, что дом Симуковых оказался близко, а то молчание стало бы невыносимым – оба не могли начать разговора.

Пришли, директор познакомил с бабушкой Катей и внучкой Юлей.

Девушка оказалась очень симпатичной и при этом именно такая, какой почему-то представил ее себе Глеб – среднего роста, тонкая, светловолосая, с серыми глазами. В голубом спортивном костюме с белыми полосками. А бабушка Катя была безликая, сумрачная, в цветастом байковом халате, в застиранном белом платке с неразличимыми узорами, в резиновых калошах, надетых на шерстяные носки. В просторах этого большого дома она выглядела не хозяйкой, а прислугой.

В доме многое было недоделано, недостроено – слева от входной двери кухня, она же столовая, где все готово, пол застелен линолеумом с паркетным рисунком, на стенах золотистые обои с крупными красными узорами, напоминающими царские короны, а справа холл высотой в два этажа, с огромным панорамным окном, но стены лишь оштукатурены, с потолка свисают провода, на концах замотанные изолентой, доски пола некрашеные. Обжитым выглядел лишь угол у окна, где стоял старый диван с валиками по бокам, рядом с ним сервант с хрустальными вазами и чайным сервизом, над диваном коврик старого советского пошиба, с ветвисторогим оленем, пьющим воду из голубого озерца на фоне цветущего луга и дальних белоснежных гор. Сразу понятно – бабушкино место. Лестница между этими помещениями вела на второй этаж. Лестница основательная, бетонная, такие бывают в городских типовых домах. Наверное, ушлый Симуков добыл ее на плохо охраняемой стройке или купил у сторожа за пару литров спирта. Перила на лестнице были только с одной стороны, с другой – пустота холла. Поэтому бабушка и устроилась на первом этаже – по такой лестнице в ее возрасте ходить боязно.

Директор попрощался, Юля сразу же повела Глеба наверх показывать комнату. Там был узкий коридор, в который выходило несколько дверей. Юля спит где-то здесь, подумал Глеб.

Его комната оказалась довольно уютной, хотя все в ней отдавало районной гостиницей. Покойный Симуков, надо полагать, в своих поездках не раз останавливался в номерах таких гостиниц, вот и взял их за образец. Пол покрыт коричневым немарким ковролином, бежевые обои в коричневую полоску, шкаф, небольшой стол, деревянная кровать. Вернее, из полированной ДСП.

– Нравится? – спросила Юля очень тихо, почти шепотом.

– Да, конечно. А насчет удобств?

– Внизу, под лестницей. Туалет, ванна. Только горячей воды нет, котел не успели… Поставили, а… Папины друзья обещали помочь, но как-то все…

У нее, похоже, была стойкая привычка не заканчивать предложений.

– Как же вы зимой отапливаетесь? Я вижу, у вас батареи везде, печек нет.

– Зимой в кухне живем, газом от плиты согреваемся. Камин еще в большой комнате, иногда дровами топим, но он больше для красоты, греет плохо, а дрова тоже… Пилить, колоть… Еще железную такую печку ставим, когда совсем холодно.

– Буржуйку?

– Да.

– Ясно…

Бабушка Катя накормила Глеба ужином: яичница, жаренная с луком картошка, квашеная капуста, большой кусок яблочного пирога, компот, все простое, но вкусное. Очень громко долдонил телевизор, там рассказывали о крушении самолета в Индонезии. Юля забралась с ногами на диван, читала книгу, посматривая в телевизор. Может, она тут и спит, на этом диване, думал Глеб. Но с какой стати меня это заботит?

– Что читаешь? – спросил он.

Юля ответила, Глеб не расслышал, но одобрительно кивнул – дескать, хорошая книга.

Бабушка Катя села на диван, в ногах у Юли, безучастно смотрела и слушала, даже не качая головой и не произнося: «Надо же, что делается!» – как обычно делают в таких случаях пожилые люди.

В кухне стоял книжный шкаф. Глеб подошел к нему, увидел четырехтомник Чехова, взял третий том, с поздними рассказами.

– Можно? – спросил у Юли.

– Конечно!

Глеб пошел наверх, лег, начал читать, но вскоре бросил книгу. Потихоньку наползала тоска, как всегда с ним бывало в чужих домах и гостиницах, хотя мог бы привыкнуть за годы разъездов. Нет, не привык, хотелось домой, где все уютно, привычно, нет трудностей в самых простых вещах – поесть, когда захочется, посмотреть телевизор, воспользоваться туалетом и ванной, которые не где-то на этаже или под лестницей, а рядышком.

Стукнула дверь. Наверное, Юля вошла в свою комнату. Интересно, как у нее там?

Но можно ведь не представлять, а увидеть.

Глеб вышел в коридор, позвал:

– Юля?

Она выглянула из соседней двери.

– Что-то хотите? – спросила так, как спрашивают горничные. Привыкла к постояльцам, подумал Глеб. Наверное, часто приезжие тут живут – хоть какой-то доход для осиротевших старухи и девочки. А Глеб ведь даже не спросил у директора, сколько это стоит. Привык к дармовщине, начальничек.

– Да просто – пообщаться, – сказал Глеб. – Можно зайти?

Юля оглянулась в комнату, будто проверяла, все ли в порядке, кивнула:

– Да, заходите.

В ее комнате было так же, как и в комнате Глеба, только полосы на обоях посветлее и ковролин цвета топленого молока.

Юля села на кровать, а Глеб на стул у окна. Как посетитель в больнице, вдруг подумалось ему.

Он понимал, что самое неуместное и даже бестактное – начать спрашивать о погибших родителях. Но именно это решил сделать, стать на время бестактным и даже как бы слегка неумным, не самим собой – он иногда в это играл. Возможно, для простоты общения.

– Я знаю, какая у тебя трагедия случилась, – сказал он.

– Да.

– Тебе, конечно, в город уехать надо. Директор сказал, ты хорошо училась.

– Хорошо, да. Но…

Она еще что-то сказала, Глеб не расслышал. Переспросил:

– Извини?

– Я тихо говорю, да? Все говорят, что я тихо говорю.

– А ты продолжаешь. Из упрямства?

– Нет. Не могу сразу перестроиться. Не люблю громко говорить. А другие все, мне кажется, говорят очень громко. Наверно, у меня слух такой, что… Чуткий очень.

– И телевизор у вас на полную мощь.

– Из-за бабушки, она совсем глухая. Но мы с ней не говорим почти. Она после папы, когда он… Будто тоже умерла. А когда мама, то совсем… Все по инерции у нее.

– Это страшно, грустно, но надо жить дальше.

– Я знаю.

Глебу было очень жаль девушку, при этом он рассматривал подробности ее телосложения, любовался ее лицом, не подавая вида, скрывая спокойным, участливым взглядом второй взгляд, жадный и откровенный. Будто два зрения было у него, одно ясное, прямое, а второе маленькими чертиками высовывалось из-за зрачков и радужки, блудливо глазея во все стороны. Ему все больше нравилась эта Юля, причем интерес нарастал с удивительной скоростью – если всего лишь полчаса назад его внутренний голос меланхолично говорил: «Да, приятная девушка, неплохо бы с ней чего-нибудь такое…» – то теперь этот голос удивлялся: «Черт бы меня взял, какая девушка, как я хочу с ней сделать все, что только возможно!»

Это ощущение стало жгучим, что редко бывало с Глебом. Таким настоятельным, что перебороло его природную мешковатость и застенчивость.

– Я могу помочь, – сказал он. – С поступлением в этом году ты опоздала, но есть подготовительные курсы. Ну, и знакомства у меня, естественно. Как смотришь на это?

– Спасибо…

И еще что-то сказала.

– Не понял?

Глеб, морщась от усилия расслышать, встал со стула и сел рядом с ней.

– Теперь можешь хоть шепотом.

– Почему вы мне решили помочь?

– Потому что ты мне очень понравилась, – Глеб взял ее за руку.

Рука была холодной, а в животе и под сердцем у Глеба стало горячо. Никогда и не с кем он не чувствовал себя таким смелым. Таким покровительственным. Таким властительным.

Положил руку на ее шею, под волосами, собранными на затылке в большой плотный пучок.

– Ничего себе! – сказала Юля.

– Что?

– Вы всегда так делаете?

– Если честно, никогда. Ты не думай, я не искатель чего-то… Ну, ты понимаешь. И я не женат, кстати. Я к тому, что некоторые от жен…

– Да знаю. Летом у меня был такой.

– В каком смысле был?

– В прямом. Инженер по газу, они газ проводили от нас куда-то там…

– Обещал увезти и обманул? – Глеб был так нетерпелив, что не хотел дожидаться ее рассказа, упредил его, уместив в простой и прямой вопрос.

Но история оказалась другая.

– Нет, он всерьез собирался. Но женатый, а я так не хочу. Да и не сильно влюбилась… В общем, ничего не получилось.

– И далеко зашло? Я имею в виду…

– Да, у нас постель с ним была, если вы об этом.

Она еще и не девственница, радостно подумал Глеб, всегда очень боявшийся нетронутых и даже в мыслях не представлявший, что может порушить чью-то невинность. Это была и неприязнь к самому процессу, и, конечно, нежелание взять на себя ответственность.

А вдруг тихой и скромной девочке просто нравится это дело? – с надеждой думал Глеб. – Просто нравится этим заниматься, вот и все. Были же у меня такие – бескорыстные, темпераментные и не ждущие никаких продолжений после приятного контакта.

Глеб по привычке соврал сам себе, в действительности из таких у него была всего одна, остальных он довообразил по аналогии с ней, с Ниной Лесковой, второкурсницей, которую юноши-студенты меж собой называли Нинон Леско или просто Нинон. Друг Костя пришел однажды с ней и бутылкой водки, когда родители Глеба были на курорте. Бутылку водки Костя употребил, а Нинон не тронул, бездарно заснул прямо в кухне за столом. Глеб, считая, что нет уз святее товарищества, не собирался пользоваться моментом, предложил девушке расположиться на ночь в родительской спальне. Она откинула покрывало, улеглась на широкой постели, раскинула руки и сказала:

– Как мягко!

И сразу же за этим:

– А ты симпатичный!

Глебу хватило ума понять, что мягкость постели и его симпатичность – достаточные для Нинон поводы к сближению. И сблизился. И с благодарностью помнит пыл и жар этой Нинон – она ласкала его так, будто он был самым любимым человеком в ее жизни.

А Костя ничуть не обиделся, когда узнал об этом, лишь сказал авторитетно, будучи в перспективе дипломированным психиатром:

– У нее клиническая нимфомания!

И добавил:

– На наше счастье!

Вот бы и у Юли было что-то подобное, размечтался Глеб, передвигая руку с шеи на плечо и таким образом уже обнимая Юлю.

– Вы не слишком быстро? – спросила она, и в голосе не было ни смущения, ни тревоги.

– Я не виноват, что ты мне так нравишься.

– Вы мне тоже вообще-то. Даже больше, чем Павел.

– Газовик?

– Да. А вдруг я вам навстречу пойду?

– Только об этом и мечтаю, – наиграл Глеб, не очень скрывая, что наигрывает. Ему и в самом деле стало страшновато, и он был не против, если Юля этот страх разгадает, не захочет связываться с таким робким мужчиной.

И она разгадала.

– Да ладно вам. Вы боитесь, я же вижу. Я сама трусиха страшная была, когда… Я нашим, калиновским, дотронуться до себя не позволяла. Орала сразу, будто меня резали. А после смерти мамы и папы как-то… Как-то, не знаю… По-другому стало все. А после Павла совсем… Но знаете, о чем я мечтаю?

– О чем?

– Чтобы кто-то приехал – образованный, интеллигентный, умный, как вы, чтобы влюбился и меня увез. Это я вас предупреждаю, чтобы… Хочу хорошо выйти замуж, да, признаюсь. Другому бы не сказала, вам говорю.

– Спасибо.

Глеб сразу остыл. Девушка очень нравилась, он не помнил, чтобы кто-то так сильно и так вот сразу нравился, но жениться на деревенской простушке он не собирался.

– Ну, спокойной ночи? – спросила Юля.

Это предполагало, что выбор остается за ним.

И очень хотелось сказать – не рассчитывай, подруга, никакой спокойной ночи не будет, но осторожность и здравый смысл победили. Глеб убрал руку и встал, признавая этим свое поражение.

– Да. Прости, если обидел.

– Меня-то чем? На себя обижайтесь.

Умеют они зацепить, с досадой думал Глеб, возвращаясь к себе. Все умеют, любая фитюлька из села Перепендяево лет с двенадцати уже знает науку, как уязвить мужчину, заставить его чувствовать себя неполноценным. Чтобы захотел реабилитироваться. Не дождешься! – мысленно сказал он Юле. – Все ваши хитрости знаю, до тридцати лет не попался, и до сорока, если надо будет, не попадусь!

Разделся, лег. Осознал, что давно уже хочет в туалет. Встал, спустился. В санузле под лестницей были ванна, накрытая досками, с ведрами на них, и унитаз, торчащий из цементного пола, без бачка, – ведра с водой предназначались для слива. Но все лучше, чем нужник дощатый во дворе. И газ есть в доме, и телевизор отлично показывает. А котел недолго наладить. И вообще, дом несложно довести до ума. И стоит он в хорошем месте, недалеко от пруда, рядом асфальтовая дорога в райцентр.

Это ты о чем? – спросил Глеб себя, поднимаясь по лестнице. – С какой стати ты начал чуть ли не планы строить? Нет, к шутам эту экзотику, коттедж в двухстах километрах от города! Может, в самом деле увезти ее к себе? И даже жениться? Пока ты ждешь мечту своей жизни, неопределенную, заметим, стукнет и тридцать пять, и сорок. Кто мешает развестись, если все пойдет не так или он встретит другую, настоящую?

И, оказавшись у двери Юли, остановился, постучал.

Она открыла. Была в длинной, почти до колен, футболке, служившей ей ночной рубашкой.

– Послушай… – начал Глеб.

– Не надо, Глеб Васильевич! – оборвала Юля. – Вы думаете, я шучу? Я не шучу, я хочу замуж. А остальное меня как-то… Хотите обмануть? Не получится, мне восемнадцати еще нет. Обманете, я тут же заявление в милицию. Вам нужны эти неприятности?

– То есть ночь ценой женитьбы? – уточнил Глеб.

– Мы прямо будто торгуемся. Ну да, так.

– Я согласен. Клеопатра за ночь любви вообще жизни лишала.

– Вот именно.

– Так говоришь, будто знаешь, кто это.

– Я Пушкина читала. Интересно стало, кто эта Клеопатра. Нашла книги про Древний Египет. Замечательная была женщина.

– Так и будем в двери стоять?

– Заходите.

Глеб сделал шаг, а Юля не посторонилась, поэтому было естественно обнять ее. И Глеб обнял, и всю ее почувствовал, и показалось, что кровь всего тела разом хлынула в голову, Глеб пошатнулся и, может, упал бы, если б Юля его не поддержала.

Первые признаки будущего инсульта, говорил он мне через четверть века, когда рассказывал эту историю.

Утром Юля забавлялась – не стесняясь присутствия бабки, говорила в полный голос:

– Вот ты влип, Глеб! Нагло изнасиловал деревенскую девушку!

– Перестань! – Глеб горделиво улыбался.

– Не перестану! Баб, он меня всю ночь валтузил! – со смехом жаловалась Юля.

– Чаво? – кричала бабка, приставляя ладонь к уху.

Глеб был уверен, что сейчас даже в самых глухих деревнях так не говорят, оказывается, говорят.

– Имел он меня! Любил! Три раза! Я как избитая вся!

– Да ну тя к шуту! – бабка, так и не расслышав, отвернулась к плите, к сковородке со скворчащим салом.

Глеб чувствовал себя тоже изрядно помятым, все в теле опустошенно гудело, но это было очень приятно.

За ним зашел директор, отправились в школу.

– Жалко семью, – говорил по дороге Глеб. – Такой дом поставили, жить бы да жить! Вот судьба. Юле бы замуж, конечно, за хорошего парня. Он бы и дом достроил, и о ней бы позаботился. Необязательно же всем в город ехать.

– Это да, – согласился директор. – Но она девочка с претензиями, она с местными не знается.

– Говорят, у нее кто-то приезжий был?

– Это кто говорит? Не она же сама?

– Баба Катя, – увильнул Глеб.

– Правда? С чего это она разболталась? Был приезжий, да, но что у них было, никто не в курсе. Думали, она за него замуж выйдет, но что-то у них там не срослось.

– Как что, он женатый был!

– Разве? Да нет, напутала бабка, не был он женатый. Хотя, может, и была какая-нибудь гражданская супруга. Я, знаете, не интересуюсь. Школа – да, это мое, а как люди живут, это ихое дело. У каждого свой уклад, правильно?

– Конечно!

Глеб сидел с директором на уроках, томясь и скучая, учительницы демонстрировали свое умение управляться с ТСО, одна даже рискнула показать фрагмент научного фильма с помощью настольного проектора «Украина», запуталась, вставляя пленку, покраснела, жалобно посмотрела на директора, а тот на худенького шустрика, который вскочил, подбежал к проектору и живо все наладил. Вообще вся эта возня с плакатами, проигрывателями, диаскопами и прочим только отнимала время и сбивала с ритма, Глеб знал, что учительницы на обычных уроках этой ерундой не балуются, предпочитая старое доброе объяснение на словах и на доске, исключая, конечно, физику и химию, где без наглядных опытов не обойтись. Он и сам всегда считал, что, если учитель хорош и внятен, если любит свой предмет, не нужны никакие ТСО. Глеб вот не помнит из своих школьных лет никаких ТСО, а как плакала учительница географии Елена Степановна, рассказывая о гибели экспедиции Ричарда Скотта и цитируя его дневник, до смерти не забудет.

Но программа требует применения ТСО, значит, будут и проверки, будет и демонстрация этого применения. А уедет инспектор, все пойдет по-прежнему. Это, быть может, и погубило идею коммунизма и обрушило советскую власть, думал Глеб. Слишком много усилий для соблюдения формальностей. Соцсоревнования, выродившиеся в показуху, всяческие встречные обязательства, вылившиеся в приписки, куча мероприятий, никому не нужных, кроме партийного начальства, общее взаимное надувательство и двоедушие в угоду идеологии. Грустно. Детишки в школах впитывали, впитывали эту идеологическую бурду, да так и не впитали, легко от нее отказались, как и взрослые, которые в своей переменчивости недалеко ушли от детей.

Скучая, Глеб оглядывал школьников, подумал, что и Юля совсем недавно сидела, быть может, на том самом месте, где сидит Глеб, грела его своим телом. Эта мысль так на него подействовала, что выразилась в ощутимой физической реакции. Хорошо, что он сидит за партой и никто ничего не видит. Что там на часах, сколько до конца урока? Двадцать минут. Есть время успокоиться. Но, едва подумал об этом, тут же все и взбунтовалось, собственное тело не слушалось и будто нарочно его дразнило. Приапизм, вспомнилось слово от Кости, тот много знал подобных слов и делился с друзьями. Прошло десять, пятнадцать минут, и вот уже звонок, а встать невозможно. Глеб придумал: вылезая из-за парты, прижал к животу портфель и слегка скривился.

– Что такое? – озаботился директор.

– Да желудок. Язва, – сочинил Глеб.

– Точно? Не внизу справа? А то у меня было, схватило тоже, я терпел, а оказалось – аппендицит. Пока в район везли, чуть не умер.

Вокруг толпились любопытные дети, учительница с багровым лицом ждала приговора.

– Все отлично! Образцовый урок! – похвалил Глеб учительницу, и та заулыбалась, обнажая причудливые зубы, неровно торчащие во рту, – треть золотые, треть белого металла, а треть свои. Это помогло Глебу успокоиться, он опустил портфель.

– Уже легче. Пойдемте на воздух, а то тут…

Вышли из школы, директор посматривал на Глеба.

– Бледноватый вы. Может, в больницу съездим? У нас хорошая больница, весь наш куст обслуживает.

– Нет, спасибо.

– Как скажете. Тогда, может, машину вам в райцентр организовать? Сыну скажу, он отвезет на своей.

Похоже, директору не терпелось от него отделаться.

– Мне вообще-то по другим селам надо.

– Отвезем. Куда скажете, туда и отвезем.

– Да, но обстоятельства… Я на Юле жениться собираюсь, – ляпнул вдруг Глеб, улыбаясь, и тут же почувствовал такой приступ возбуждения, что хоть опять портфель к животу прижимай.

Директор растерялся и не знал, как реагировать.

– Ну что ж… Бывает, конечно…

Тут до него словно наконец дошло, он воскликнул:

– Вы чего, серьезно, что ли? Когда вы успели-то?

– Дурацкое дело не хитрое, – веселился Глеб, забавляясь изумлением директора.

– Это так, но… Вчера вечером только… И сразу… Не понимаю!

– И не обязательно! – смеялся Глеб. – Сами же сказали, что интересуетесь только школой, а что люди дома делают, дело ихое!

Он будто дразнил директора и добился своего. Тот сказал жестко, с нескрываемым злым раздражением:

– Вы вот что, товарищ начальник, вы мне не втирайте тут! Да, школа, но Юля моя ученица была! Была – и останется! И я хочу понять, что происходит! Ясно? Так что пойдемте и разберемся, кто на ком и почему женится!

– Ну, это вы уж лишнее на себя берете!

– Сколько надо, столько и беру! – и директор быстро поковылял по школьному двору в сторону улицы. Был похож на фронтовика-ветерана, хотя по возрасту, конечно, воевать не мог.

Глеб догнал его.

Чувствовал себя учеником, которого ведут на расправу к родителям за какой-то проступок. Было и смешно, и неловко, но решил не останавливать директора. Пусть сам убедится.

Юли дома не оказалось, была лишь бабушка Катя. Сообщила:

– Бегает она!

– Куда?

– Никуда, для спорту бегает!

– Давно?

– А?

– Давно убежала?

– Давно, тяперь прибяжит, чай!

Директор сел на диван в кухне. Телевизор орал новости – все то же, про крушение самолета в Индонезии. Директор взял пульт и выключил. Старуха не обратила на это внимания. Глеб стоял в двери кухни и усмехался.

Вбежала Юля в голубом своем костюме, в белых кроссовках, дышала часто, но легко. Не нагибаясь, сковырнула ногами кроссовки, прошла на кухню, выпила воды из чайника и только после этого сказала:

– Зрасьте!

– Здравствуй, здравствуй, Симукова! – сказал директор тем двояким, загадочным административным голосом, который у многих начальников вырабатывается за долгие годы и заставляет всех пребывать в напряжении, потому что не поймешь, то ли карать тебя собираются, то ли миловать. – Хочу вот понять, что тут творится! Товарищ утверждает, что жениться собрался на тебе.

– Да? Как интересно! А почему я ничего не знаю?

– Выдумал, значит?

– Ну!

– Юлечка, перестань! – Глеб подошел и положил Юле руки на плечи.

– Э, э, вы чего хватаетесь? – отскочила она.

– Именно что! – вскочил директор. – Чего это вы себе навыдумывали?

– Я не навыдумывал! Если на то пошло, мы с ней вчера…

– Ничего мы с вами вчера! – закричала Юля так громко, что бабка расслышала.

– Вы чаво это баитя-то? Чаво шумитя? – закричала и она.

– Ничаво! Глеб Васильевич, хватит уже, если вам голову снесло, то я не виновата, я вам еще вчера это сказала!

Подсказывает, понял Глеб. Не хочет при директоре раскрывать подробностей. Действительно, надо его выпроводить.

– Ладно, каюсь, – сказал он директору. – Действительно, вклеился в вашу Юлю с первого взгляда. Предложение сделал. А она правильная девушка, сказала, что ей такие наскоки не нравятся. Если очень уж хочу, могу еще раз приехать. Вы машину обещали, – напомнил он.

Директор мешкал. Он догадывался, что его морочат, но как – не понимал.

– Хорошо, – сказал он. – Через полчаса вернусь, ждите.

– А куда я денусь?

Директор ушел, пару раз оглянувшись, Юля рассмеялась. Но тут же стала серьезной.

– Нельзя так. Ты зачем ему сказал?

– Затем, что ты сейчас соберешься и поедешь со мной.

– Уже собралась, ага.

– Юля… Ты так себя ведешь, будто и вправду ничего не было.

– Было. Было то, что я проверила – могу на себе женить кого-то, если захочу. Могу, оказывается. Спасибо. А ты пообедай на дорожку и…

Она неопределенно махнула рукой. Взяла с плиты ведро, в котором грелась вода.

– Пойду сполоснусь.

Глеб нечувствительно пообедал, съел гороховый суп – замечательно пахучий и вкусный, со шкварками, и Глеб понимал умом, что суп замечательный, но удовольствия от этого не получал, даже наоборот, раздражало, и жареная картошка с квашеной капустой были хороши, как и вчера, и это тоже было обидно.

Но постепенно он приходил в себя и понимал, что Юля права. Действительно, какое у них будущее? И разница в возрасте довольно большая, и вообще – все разное. Образование, воспитание, привычки. Да и не в этом дело, а в том, что слишком все сгоряча. За один вечер и одну ночь любовь не возникает. Короткая влюбленность на почве телесной жажды – да, возможно, и то у одного, а чтобы у обоих… Нет, глупость вышла бы из этого, и умница Юля, безошибочно поступила.

Глеб поторопился доесть, поднялся наверх за дорожной своей сумкой и тут же спустился, вышел на улицу, чтобы там подождать машину.

Машина подъехала – пыльная «копейка», битая и мятая во многих местах. Вышел директор, одобрительно сказал:

– Уже готовы? Николай вас мигом домчит!

Глеб сел к Николаю, который сунул ему руку-лопату. Этот хмурый директорский сын был лет на десять старше Глеба и выглядел мужик мужиком – нечесаный, небритый, рубашка и штаны в масляных пятнах. Наверное, трудится в какой-то сельской мастерской и недоволен, что оторвали от работы.

Через минуту выехали из Калиновки и оказались среди полей и холмов, взгляду и уму не на что отвлечься, поневоле думаешь о своем.

Все замечательно, все отлично, говорил себе Глеб. У тебя было чудесное приключение, ночь с юной девушкой. Будешь рассказывать друзьям, они позавидуют. Еще и не поверят, пожалуй. А когда-нибудь расскажешь и жене – как все мужья рассказывают о грехах молодости, пытаясь поднять свою неизбежно падающую в брачной рутине цену. А жена будет под стать ему – тонкая, ироничная интеллектуалка вроде Эллы Долженко, с которой, жаль, ничего не получилось, а могло бы.

Но чем дальше от Калиновки, тем явственнее воспоминалась ночь, когда он владел этой девочкой и при этом казался себе намного опытнее и сильнее, чем обычно. А Юля отзывалась на его ласки с послушным уважением, ее догадливая податливость обозначала: ты мужчина, тебе виднее, как и что нужно делать.

Решение возникло раньше, чем Глеб успел его обдумать. Он сказал:

– Эх, черт, придется вернуться, я забыл там…

Сын директора глянул на него и хмыкнул, хитрой мужицкой чуйкой поняв, что Глеб врет, хотя тот еще не успел соврать.

И Глеб не стал придумывать, переговорил:

– Не забыл я ничего, а просто – надо вернуться.

– Точно? – усомнился сын директора.

– Я же сказал – надо!

И Глеб вернулся.

Он думал, что придется уговаривать Юлю, но нет, она заплакала, засмеялась, быстро собралась, обняла бабу Катю…

Слегка даже досадно было, что не пришлось сказать те слова, которые Глеб придумал на обратном пути. И он прошептал ей на ухо, когда ехали в райцентр, сидя на заднем сиденье, а сын директора даже зеркало повернул так, чтобы не видеть их и не подсмотреть ненароком чего-то деликатно личного.

– Мне для себя скучно жить, вернее, неинтересно, вернее, ровно как-то, – шепотом произносил Глеб свою программную речь. – Я все искал, для кого жить. И я нашел. Понимаешь?

– Перестань. Все равно все для себя живут. Ты еще сто раз пожалеешь. И я тоже. Но ладно, как будет, так пусть и будет.

– Вот, собственно, и вся история, – сказал Глеб, то есть Глеб Васильевич Дорофеев, с которым мы коротали время за шахматами и разговорами в больничной столовой. В промежутках между приемами пищи она служила комнатой отдыха и общения, поскольку других рекреационных зон в этой клинике, как и во всех прочих, не было предусмотрено. Больные в больницу лечиться ложатся, а не отдыхать и развлекаться, такова, видимо, логика здравоохранителей, как государственных, так и частных. Дорофеев приехал из своего города в столицу к знаменитому врачу на операцию, а я кое-что обследовал. Мы познакомились лишь позавчера, а сегодня он узнал, кто я такой, услышав мой разговор по телефону о новой книге. Спросил фамилию, извинился, что не читал, а потом я заметил, что он все поглядывает и поглядывает в мою сторону. Подошел в коридоре, предложил сыграть в шахматы. За шахматами сказал то, что я не раз слышал от попутчиков, кратковременных знакомых и совсем посторонних:

– Я вам такую историю изложу – отличный роман напишете!

Каждый уверен, что события его жизни особенны и уникальны, а я знаю – все повторяются, нет практически ничего, что в том или ином виде не пережили бы другие.

Но я согласился, и он изложил. Закончив, спросил:

– Получится роман из этого?

– Нет, – мстительно сказал я. – Даже рассказа не получится. Нет неожиданных поворотов, чего-то такого… Главное, а дальше-то что?

– Как что? Двадцать пять лет вместе живем, двое сыновей, взрослые уже. Вот, гляньте.

Он достал и показал фотографию. На ней были сам Дорофеев, его жена с приятным и вполне заурядным лицом, двое высоких молодых людей, один с девушкой.

– Это не поворот. Ничего необычного.

– Почему? Да я один из всех моих друзей жену не поменял! Это – не необычно? Я не изменил ей ни разу! Это тоже не необычно? Мужики поголовно своими изменами хвалятся, а чем хвалятся? Своей глупостью, своим несчастьем? Тем, что не повезло найти единственную подругу жизни?

Его окончательно прошибло на пафос, я снисходительно улыбался, чувствуя отчуждение и неприятие, как всегда, когда сталкивался с кем-то, кто был лучше и удачливей меня. Рефлекс самозащиты, научно говоря. Впрочем, я никогда в жизни никому не позавидовал. Ни разу.

– Закон художественности – наличие конфликта, – разъяснил я Дорофееву. – Вот «Анна Каренина». Изменила Анна мужу – есть конфликт, есть роман. Не изменила, живут себе и живут, отлично, красавцы, но конфликта нет – романа нет.

– Глупая у вас художественность получается. Значит, писать надо только про то, как людям плохо? А если хорошо, то и писать не надо?

– Зачем, если и так хорошо? Все равно что здоровых лечить.

– А профилактика? Именно здоровье и надо беречь, пока есть!

– Что-то мы с вами на больничные темы съехали.

– Где находимся, туда и съехали.

– Тоже верно. Нет, но вообще-то сам случай замечательный. Влюбиться взаимно за один вечер и всю жизнь прожить – один шанс на миллион. Потрясающая история.

– О том и речь, – согласился Дорофеев, отбирая фотографию.

Он не поверил моему потрясению и правильно сделал.

Я попытался исправиться:

– Хотите, угадаю, кто теперь ваша Юля? Учительница?

– Почти. В университете преподает. Кандидат педнаук. А я областной министр образования. Тот самый чиновник, который школу реформами замучил. Карьерист и формалист, – с сердитой язвительностью аттестовал себя Дорофеев.

И больше ничего не добавил, потерял интерес к разговору.

Мы быстро закончили партию, причем он явно поддался.

– Пойду полежу, – сказал, тяжело вставая, опираясь на стол и морщась, этим показывая мне, что чувствует себя не очень хорошо, что ему в самом деле надо полежать – чтобы меня не обидеть, чтобы я не догадался, что разочаровал его.

Но я догадался.

Он пошел по коридору той влачащейся походкой, которую в больнице невольно перенимают даже здоровые люди, а я смотрел ему вслед с мудрой всезнающей усмешкой, за которую сам себя снисходительно презирал.

В Цюрихе и после

Она показалась ему так хороша, что он смутился и неловко ответил:

– Bonsoir… Но ведь вы русская?

И. Бунин. «В Париже»

Марк, деятельный агент Анфимова, пригласил его в Цюрих на встречу с представителями русской диаспоры, интересующимися литературой. Они оплатили самолет и гостиницу, почему бы не прокатиться? Срочных дел нет, только что вышла книга, только что развелись наконец с женой, появилось предчувствие встречи с той женщиной, которая станет единственной – до конца. Подобные предчувствия и раньше были и часто не оправдывались, вместо новой женщины возникала новая книга, что тоже неплохо. Главное – ждать чего-то хорошего. Может быть, вообще самое главное и самое лучшее в жизни – ждать.

Но в этот раз было очень уж явственно, Анфимов летел в самолете и сквозь дрему видел – вот он входит в какой-то уютный зал с антикварными креслами, вот идет навстречу молодая женщина в простом платье, обязательно в платье, таком, как сейчас, в начале века, носят многие, вернув себе моду шестидесятых годов века прошедшего, – прямом, свободном, на фигуру лишь намекающем. Женщина что-то говорит, улыбается, Анфимов отвечает, а сам думает: вот она.

Он так волновался, будто уже была назначена верная встреча с этой женщиной. И почти не удивился, когда ее увидел. Блондинка, пусть и крашеная, его это не смущало, тонкая, очень красивая, глаза ясно-голубые и умные. Правда, была не в платье, а в джинсах и к Анфимову не подошла, стояла со своими знакомыми, разговаривая и смеясь.

– Кто это? – спросил он у Марка.

Был бы Марк немец или француз, он ответил бы буквально, назвав профессию, имя-фамилию и так далее, но он вышел из наших, хоть и очень практичный, на прямые вопросы прямо отвечать не любил, не упускал возможность пошутить, насколько ему это удавалось, поэтому ответил так:

– Это женщина.

– Да неужели? И все-таки, кто она?

– Сейчас узнаю.

Марк отошел и вскоре вернулся.

– Она делает композиции для интерьеров. Гризайль, маркетри, коллаж, это сейчас востребовано.

Анфимов из трех слов понял лишь одно и почувствовал раздражение.

– А зовут как?

– Лена.

– Не повезло.

– Почему?

– А у меня с женщинами, которые Лены, никогда ничего не получается. Рок какой-то. Мои имена – Таня, Катя, Наталья. Ольга еще, – вспомнил и добавил Анфимов.

– Друг мой, успокойся, будь она хоть трижды Ольга, ничего бы не вышло. Сам посуди, двадцать семь лет, красавица, удачно сходила замуж за миллионера, не нашего, долларового, еще удачней развелась, у нее и капитал, и зарабатывает прилично, детей нет, ты представляешь, какой у нее выбор?

– Я тоже не последний человек. И сорок лет – не возраст.

– Согласен, в России тебя знают, но тут другой компот. И другие сухофрукты. Не обижайся.

Однако Анфимов был уже обижен. Оказывается, не он был единственным героем мероприятия, сначала слушание квартета местных любителей классики, потом – или до того, или одновременно – рассматривание работ этой самой Лены, Лены Миллер по мужу, уточнил Марк, она оставила себе его фамилию, а своя была Черенкова. И лишь в конце выступление Анфимова, планируется полчаса.

– На сладкое, – успокоил Марк. – Важно не то, что будет здесь, а то, что в газетах напишут. Создаем информационный повод.

– Ага. Имитируем бурную деятельность.

– Довольно оскорбительно с твоей стороны.

– Как и с твоей. Я идиотом себя чувствую. Всем чужой и никому не нужный.

Это было не совсем так, к Анфимову подходили люди – и какой-то дипломат, которого сюда занесло, и немецкий переводчик, и русская молодая пара, занимающаяся в Цюрихе туристическим сервисом для соотечественников, и пожилой эмигрант последней волны, заверивший, что читал все книги Анфимова и сумевший вспомнить два названия из десяти. Отдельно приятно было пообщаться с замечательным русским писателем Михаилом Шишкиным, проживавшим тогда в Швейцарии. Они пересекались в Москве, мимолетно общались, многие критики ставили Шишкина вровень с Анфимовым, а то и выше, Анфимова это не уязвляло, он почему-то не воспринимал как конкурентов авторов, живущих за границей, пусть они пишут трижды прекрасно.

– Местное вино попробуйте, – предложил Шишкин. – Оно неплохое, хотя швейцарцы на экспорт ничего не производят. Пино гри мне особенно нравится.

И опять Анфимов почувствовал раздражение: он в винах совсем не разбирался, пил редко и только водку и пиво.

– Нет, спасибо, – сказал он. – Я на выездах не рискую, я запойный.

– Серьезно? – спросил Шишкин, и в голосе его Анфимову послышалось сочувствие упорядоченного человека, который подобным порокам не подвержен, но о губительности их наслышан. Анфимов же упорядоченности ни в ком и ни в чем не любил.

И, отойдя от Шишкина, он вдруг взял с фуршетного стола стакан, бухнул в него половину из ближайшей водочной бутылки и выпил так легко, будто в этом не было никакой опасности.

Ерунда, сказал он себе мысленно. Сегодня я не сорвусь, я помню, что не дома, что тут в недельное беспамятство не рухнешь и бригаду врачей не вызовешь. Нельзя – значит нельзя.

И выпил еще полстакана.

А квартет уже играл, и многие сидели перед ним, но позволялось и фланировать по залу, и даже негромко разговаривать, вежливо глядя при этом на музыкантов и показывая этим, что мы слушаем, слушаем, просто сразу же обмениваемся впечатлениями. Анфимов подошел к Лене и сказал:

– Значит, это ваши работы?

– Да. А вы Николай Анфимов?

– Я Николай Анфимов.

– Хотела познакомиться, не успела. О вас говорят с восторгом.

Легкий акцент. Наверное, давно за границей. Хотя некоторые акцент себе быстро придумывают – для шарма.

– Спасибо, не могу ответить тем же.

– Почему?

Анфимов хотел сказать, что считает хитрым и выгодным баловством все эти техники присобачивания предметов разной фактуры, использование чужих изображений, эти коллажи и как их? – грильяж? нет? уже забыл, неважно, но сам себя пресек, сдержал.

– Я в этом ничего не понимаю.

– Я тоже, – улыбнулась Лена. – Я дилетантка, занималась для собственного удовольствия. Но друзьям понравилось, а один без спроса предложил две работы на продажу. И купили, и началось. Теперь я художница, самой смешно.

Врешь ты все, угрюмо думал Анфимов. Ничего тебе не смешно, ты гордишься своей удачей, считаешь себя талантливой. Но нахваталась уже европейской показной скромности, научили тебя, что хвалиться надо только перед публикой и критиками, а перед другими творцами, неважно, из какой области, лучше себя принижать. Пусть он чувствует себя единственным гением – задаром, а я останусь при своем творческом бизнесе – за деньги.

На этом их разговор и кончился. Она отошла. Анфимов приступом почувствовал страшную тоску. Хотелось еще выпить, он с трудом удержался – не хочется подводить Марка, надо отбыть номер, а уж потом…

Предполагалось, что он прочтет несколько страниц из новой книги и ответит на вопросы, если таковые будут.

Анфимов начал. Он всегда считал, что его тексты при чтении вслух выигрывают: язык ясный, фонетически выверенный, сравнения редкие, но удачные, музыка синтаксиса гибкая, не запутанная и не упрощенная, есть ирония и юмор, это хорошо воспринимается. Но сейчас ему показалось, что все уныло, скучно, синтаксис архаичный, сравнения притянутые, юмор поверхностный. Публика внимала вежливо, старательно, Лена тоже слушала с благосклонной улыбкой, но Анфимов видел, что они не понимают ни глубины, ни тонкостей его текста, что автор для них – далекий провинциал, который, скажите на милость, книжки пишет, ну-ну, флаг в руки. Некоторые были явно чистые немцы, вернее, немцы швейцарские, они сидели одинаково, косо склонив головы набок, так собака глядит на чужого человека, который к ним обращается, но она ни черта не понимает, лишь изредка постукивает хвостом и переминается лапами, слегка пододвигаясь к говорящему: может, погладить хочет или дать чего-нибудь?

Анфимов резко оборвал чтение, захлопнул книгу и произнес фразу великого Хлебникова:

– Ну, и так далее! Знаете, никогда не верил, что фрагмент может выразить книгу. Ее всю нужно читать. И не в переводе. Спасибо, есть переводы на все европейские языки, – он благодарно кивнул Марку, и тот, обеспокоившийся было, расцвел, – но это все не то. Можно перевести текст, но как перевести русскую жизнь? Она не поддается переводу!

Публика зашевелилась, заулыбалась, кто-то даже хлопнул – значит, сказано было удачно. Анфимов приободрился, развил тему, появился кураж. Начали задавать вопросы – о русской жизни, естественно, не о книге. Анфимов отвечал остроумно и афористично. Он увидел в глазах Лены живой интерес и развивал успех. Но тут Лене кто-то что-то сказал сзади, она, не сводя глаз с Анфимова, отклонив голову, стала отвечать – заинтересованно и подробно. Что-то ее там зацепило намного больше, чем слова Анфимова.

Ах ты, сука лицемерная, подумал Анфимов. И опять поскучнел, скомкался, сказал Марку:

– Наверно, пора заканчивать.

Марк с облегчением встал, благодаря Анфимова за прекрасное выступление и публику за внимание. Все отправились в соседний зал, где накрыт был длинный стол. Анфимов увидел его через дверь. Даже отсюда видно, что посуда дорогая, и яства наверняка будут изысканные. Буржуи недорезанные, вы войны даже не знали, кровососы, банкиры, думал Анфимов, нарочно забыв, что большинство здесь – русские, генетически знающие войну, не буржуи, не кровососы и не банкиры.

Сейчас все рассядутся, вряд ли он окажется рядом с Леной, а потом неизвестно, удастся ли поговорить. Анфимов выпил еще треть стакана, направился к Лене. Она деловито беседовала с каким-то господином. Говорили по-немецки. Анфимов встал рядом, глядя в сторону, но давая понять, что он – следующий.

Они стали прощаться.

– Адьё, – сказала Лена.

– Адьё! – поклонился господин и улыбнулся Анфимову – дама свободна, приступайте.

Он приступил.

– А вы тут где живете?

– Район?

– Нет. Квартира или дом? Одна или с кем-то? Есть друг, жених? Подруга? Нагло, да? Но вы же знаете, русские сразу задают личные вопросы.

– Знаю, сама русская.

– Я почему спрашиваю, ты мне страшно понравилась. В гости не пригласишь?

– А сколько вы будете в Цюрихе?

– Завтра уже улетаю. Значит – только сегодня.

– Сегодня я не могу, извините.

– Да ладно тебе. Скажи прямо – не хочешь.

– Хорошо, не хочу. Вам не кажется, что выпивать больше не надо?

– Когда покажется, я тебе сообщу. Письменно. Адрес электронной почты дашь?

– Он есть на сайте. Наберете Лена Миллер, только латинскими буквами, и лучше добавить paintings, тогда сразу откроется мой сайт, там указан мой мейл.

– Для клиентов?

– В том числе.

Было видно, что Лена понимает намерение Анфимова задеть ее, вызвать ответную реакцию, но оставалась корректной, озабоченно поглядывала в сторону зала со столом, чтобы Анфимов догадался, что им туда давно пора – кто-то уже начал громко произносить тост.

Анфимов усмехнулся и взял ее за руку.

– Ты не представляешь…

Лена, улыбнувшись куда-то в никуда, в общий пристойный воздух этого донельзя пристойного пространства, вырвала руку. Мягкая улыбка служила прикрытием жесткому жесту.

– Не надо, пойдемте! – сказала она.

Дура ты дура, теряешь свое счастье, хотелось сказать Анфимову. Но вместо этого стукнул каблуками, резко уронил голову в гусарском поклоне, как делал в студенчестве, браво и глумливо произнес:

– Пардонте-с, мадмуазель, больше не утруждаю! Счастливо оставаться!

Ушел. Вышел на улицу, а дело было зимой, сырой швейцарской ненастоящей зимой, все мокро, все блестит и сверкает, дома игрушечные, улочки узкие, просто сказка. Но все чужое, и я тут чужой, ненужный, повторял Анфимов свои недавние слова, чужой, ненужный, чужой, ненужный, чужой, ненужный, произносил он сначала молча, а потом негромко вслух, растравливая себя. Заметил, что идет быстро, в такт словам, будто марширует – чужой, ненужный, ать-два, чужой, ненужный, ать-два. Перестал бормотать, умерил шаги, начал не идти, а прогуливаться. Вон и гостиница показалась. А ведь не загадывал к ней выйти, само получилось. Значит, можно расслабиться.

Увидел через стекло столики, вошел, сел. Подошел официант.

– Водки и пожрать чего-нибудь! – сказал Анфимов нарочито грубо и нарочито по-русски.

– Пожалуйста, меню, – тоже по-русски, хоть и с сильным акцентом, ответил официант, подавая многостраничную тетрадь.

– Да я и так скажу, без меню. Водка – понимаешь же?

Официант улыбкой показал: да, понимаю, кто ж это слово не понимает.

– И мясо, фляйш, и картошка, как картошка по-немецки…

– Картоффельн?

– Вот видишь, на одном языке говорим! Картошка с мясом и чего-нибудь… Закуска. Томатен, капуста, огурцы, гуркен, кажется, да? Не забыл еще школу, но соленое все, аллес зальц, зальц-томатен, зальц-гуркен, ферштеен?

Картошка с мясом оказалась именно картошкой с мясом, как когда-то бабушка в миску маленькому Коле наваливала, и картошки щедро, и мяса щедро, а еще большое блюдо с маринованными овощами и какие-то тарелочки с чем-то, чего Анфимов не просил, но ел с аппетитом. Немного протрезвел, обычное дело, и продолжил пить уже на сытый желудок, что намного опасней. Только дилетанты остерегают выпивать натощак. Конечно, быстрее захмелеешь, можешь даже и напиться, но выпьешь все же в пропорцию; если же водкой заливаешь обильную еду, то водки получается вдвое больше, а похмелье утром невыносимое.

Оно с утра и накатило. Едва открыл глаза, тут же захотелось закрыть и на время умереть. Но надо жить и надо терпеть, говорил себе Анфимов. Скоро Марк заедет, потом в аэропорт, самолет, пересадка в Берлине, если начну поправляться – чревато.

Он умылся, почистил зубы, побрился, оделся, включил телевизор, а после этого открыл мини-бар, чтобы выпить минеральной, но вместо нее взял одну из бутылочек. Посмотреть. На этикетке надпись – «Pinot Gris». Ага, то самое пино гри, о котором Шишкин говорил. Ну, значит, сам бог велел.

И Анфимов выпил. И взял другую бутылочку.

Пришедший через два часа Марк обнаружил его лежащим на кровати в одежде, в полубессознательном состоянии, на столике пустые бутылочки, а в баре пусто.

Как Марк приводил Анфимова в себя, как тащил к такси, как ехали в аэропорт, как Анфимова пустили в самолет, как и с чьей помощью его перегрузили в Берлине на рейс до Москвы, он не помнил. В самолете еще что-то пил, а может, и не пил, очнулся в туалете, перед ним какие-то люди, что-то строго говорят. Кем-то поддерживаемый, Анфимов вышел из самолета, в зоне контроля его теребили, кто-то залез ему во внутренний карман, где был паспорт, потом опять вели люди в зеленой форме, Анфимов решил, что это берлинские полицейские, они ведь ходят в зеленом, и тут он увидел перед собой двух милиционеров. Они приняли его от зеленых (наших таможенников, как он потом понял), бесцеремонно схватили за руки.

– Вас воллен зи? – возмутился Анфисов. – Какого хера наши менты в Берлине делают? Я требую юрисдикции! Или как это… Экстрадиции! То есть наоборот! Короче, политического убежища!

– Будет тебе убежище! – пообещал один из милиционеров.

– Нет, ребята, без обид, просто интересно, вы чего тут делаете, в Берлине?

– Вот нажрался! – хохотнул милиционер. – Ты дома, мужик, в Шереметьево! Велкам на родину!

– Правда?

И Анфимов рванулся из рук милиционеров, пал коленями на каменный грязный пол, распростер руки, прижался щекой и умиленно заплакал.

Дальнейшее банально: отвели в милицейскую каморку, начали составлять протокол, согласились взять денег в обмен на свободу и даже вызвали такси, потом Анфимов неделю пил, выходя лишь в винный магазин, который был, как он говаривал, в ползучей доступности, потом приехала бригада по выводу из запоя, мертвецкий лекарственный сон, жестокий отходняк, покаяние, зарок. Обычные русские реалии, непереводимая русская жизнь, по выражению самого Анфимова, которое он не раз потом повторял, хотя мне кажется, что ничего в ней нет непереводимого. Об этом я ему и сказал, когда он угостил меня этой байкой лет через пятнадцать – она стала одной из любимых его устных новелл о самом себе.

– Может, и так, – согласился Анфимов. – Наверно, это отмазка. У нас, вроде того, все особенное. Но я не об этом. Смотри, что получается, у меня потом много было разных женщин, красивых преимущественно, даже красивее этой Лены, но я ее часто вспоминаю, чаще, чем кого бы то ни было. При этом даже на сайт ее не ходил и вообще постарался о ней больше ничего не узнать. Но вспоминаю, как об упущенном счастье. Она судьба моя была, прости за пафос. Ты спросишь, зачем я в таком случае напился?

– Не спрошу.

– А ты спроси.

– Ладно. Зачем напился?

– Чтобы ничего не вышло. Сбежал от судьбы. Как думаешь, почему?

– Не знаю, – сказал я.

– И я не знаю, – сказал он.

И оба соврали, оба знали, просто не хотели об этом говорить, чтобы не стало всерьез грустно, а когда всерьез грустно, лучше это переживать в одиночку и молча.

Романтическая быль

Вероятно, у каждого из нас найдется какое-нибудь особенно дорогое любовное воспоминание или какой-нибудь особенно тяжкий любовный грех.

И. Бунин. «Галя Ганская»

У меня, как у всех блондинок, два лица – накрашенное и ненакрашенное. Сейчас вот вполне удобоваримо, верно? А умоюсь – без слез не взглянешь. Нет, не то чтобы совсем вид непрезентабельный, я имею в виду – контраст. Вы скажете, парадоксальная женщина какая, перед мужчиной себя хвалит в таком возрасте. Но у меня повод. Вы вот сказали, что практику проходили когда-то педагогическую, и я тоже вспомнила. У меня был случай как раз с практикантом. В Базарном Карабулаке, знаете такой населенный пункт? Ничего особенного, рабочий поселок по статусу, но вокруг леса́, красиво, и он такой уютный, если вспомнить. Все-таки родина, я там до восемнадцати жила. А не была давно, лет двадцать или больше, не знаю, как сейчас там.

Прислали к нам в школу на практику студента. Алексей Борисович. Очень элегантный, костюм синий в полоску, галстук. И второй костюм у него был, тоже синий, попроще. И второй галстук. Так и ходил, менял через день, то один костюм, то другой, то один галстук, то другой. Все тогда бедновато жили.

Преподавал он математику, но сразу было видно, что скучает, неинтересно ему. Скажет, какие задачки решать, а сам сидит, в окно смотрит. Понятно, он молодой человек, а там золотая осень, небо, облака, хочется чего-то личного, душевного, а не уроки вести.

И мне хотелось. Школа мне уже очень надоела, я себя взрослой чувствовала, уже знала, что поеду в Саратов поступать в медицинский, папа обещал помочь, он сам его заканчивал, а друг его стал аж деканом. И я уже мысленно как бы оторвалась. Вечером иду по аллее, у нас в центре аллея была такая, березы, еще что-то, красиво, иду, а сама мечтаю. Ни с кем особо не дружила из класса, я старше была, в школу пошла с восьми лет. Умней всех себе казалась.

И там был тупичок такой, вернее, переулок, короткий, два дома всего, и я как-то туда зашла, смотрю – он сидит на крылечке у дома, курит. Ему комнату сняли от школы у какой-то бабушки. Я смутилась, хотела поздороваться, а он мне вдруг сам:

– Здравствуйте, девушка, вы местная?

Нелепый вопрос, какие тут еще могут быть девушки, кроме местных? Но зато я поняла, что он меня не узнал. И это объяснимо, в школе нам запрещали краситься, а когда я гулять выходила, то подкрашивалась. Я это хорошо умела. Спасибо маме, она в сфере торговли работала и доставала всё, и пользоваться учила. Машинку мне подарила для загибания ресниц. И вот представьте, ресницы и брови у меня темные, просто соболиные, очень эффектно, а губы оконтурены, это мама меня тоже научила. У меня от природы кожа розоватая на лице, и губы такие же почти, все сливалось, а когда подкрасишь и контуром прочертишь – совсем другая картина, вы уж извините за женские подробности.

Он меня совсем не узнал. А еще, чуть не забыла, у меня плащ же был кожаный. Красивый очень, ничего не носила красивее никогда. По фигуре, в талию, выглядело все прекрасно. И волосы по плечам распущенные. И никто это не считал экстравагантным, у нас вообще преувеличенное мнение о провинции, что там какой-то домострой был. Нормально люди жили. Кто мог себе позволить, конечно.

Я ему сказала: да, местная, а что?

– Просто интересно, где тут можно отдохнуть?

– В ДК кино, танцы по выходным.

– И всё?

– И всё. Библиотека еще есть хорошая.

– Да неужели?

Он смеется и на меня откровенно любуется. И мы о чем-то еще поговорили, и я ушла. Причем он такой в разговоре оказался остроумный, смелый, совсем не то, что в школе.

Мне очень интересно было, узнает он меня на следующий день или нет.

Не узнал!

Я говорю же: два лица.

Да он и не смотрел на нас почти. Опрос быстренько провел, новый материал объяснил и – решайте задачи. Я хотела подруге рассказать, с которой сидела, Олесе, но передумала. Пусть будет моей тайной.

А сама уже жду вечера.

Дождалась, пошла гулять, иду этим переулком, его нет. Опять иду – сидит.

– Здравствуйте, Оля, рад вас видеть! Пойдемте погуляем!

А я думаю: сейчас выйдем на улицу, меня тут же кто-нибудь увидит, позовет, и все прояснится. Да и как с учителем идти? И говорю:

– Нет, знаете, у меня очень ревнивый муж.

– Так вы уже замужем?

– Да, но в стадии развода, потому что он оказался ревнивый и пьющий.

Сочиняю во все лопатки, да так убедительно, сама себе верю.

Он говорит:

– Тогда разрешите пригласить вас в гости. Я приехал в небольшой отпуск к бабушке, а она в больницу попала, и я тут пребываю в одиночестве.

– А вы кто?

– Специалист на оборонном заводе.

Он не на голом месте это выдумал, я потом узнала, у него отец там работал на хорошей должности. А еще очень смутило, что он назвал себя Сергеем, а не Алексеем. Подозрительная конспирация. Но это я сейчас так разумно рассуждаю, а тогда… Тогда я просто очарована была. В школе одно, а в этой ситуации совсем другой человек оказался. Зашла я в дом, сняла плащ, под ним брючки кримпленовые, тогда была такая мода, свитерок облегающий, лапша это называлось, вязка такая полосками, как и вправду лапша. А он начал про мужа спрашивать, почему все так случилось, я вру напропалую; Алексей, он же Сергей, говорит, что мужчинам современным нежности не хватает, а вот он даже руки дамам целует. И показал. Руку поцеловал, потом… Вы в гипноз верите? Я два раза попадалась, один раз цыганка пять рублей унесла, второй раз мне на рынке продавщица всучила тряпку, которую я в мыслях не имела покупать, а смотрю, уже купила. Вот и с ним так было, я вижу, что уже сижу у него на коленках, а как это получилось, не понимаю. А он не торопится, только мне шею гладит и волосы на пальцы накручивает. Задумчиво так. А я вся обмираю, конечно, жду, когда он целовать начнет. Он и начал понемногу. А потом… Ох, как мы целовались! Неудобно рассказывать, но вы мужчина сами зрелый, понимаете. И ничего ведь неприличного. Я к тому, что никогда не знала, что так можно – по три часа целоваться без передышки. Просто как с ума сошли. Но больше он ничего себе не позволял.

Я еле ушла. Иду домой, ноги шаткие, голова гудит, просто как пьяная. А я пьяной еще ни разу не была. У нас в классе, если вспомнить, вообще ни одна девушка не пила, не курила, не говоря о сексе. Не то чтобы этого совсем тогда не было, но вот такая у нас была школа. Наши ровесницы, кто в ПТУ или еще куда ушли, у них, может, все уже было, а мы как-то… Мы себя в десятом классе прямо аристократами какими-то чувствовали. Умные были. Из наших и доктора вышли, как я, и военные, и руководящий аппарат, и просто очень дельные люди, подобрались все такие…

На другой день я в школу пришла и вся трясусь: теперь точно узнает.

Нет! Как сидел, так и сидит. Я хотела руку поднять, что-то спросить, но думаю: если сейчас узнает, у него же будет шок. Выдаст себя как-нибудь. Так что стала я, наоборот, прятаться. Сижу на третьей своей парте, а сама согнулась, в тетрадь смотрю.

А что со мной делается, не передать. Мы же на вечер договорились, что я у него опять буду. И я вся горю, будто заболела. Даже отпросилась с последних уроков, с физкультуры, физрук подумал, что у меня обычные дела, отпустил. Домой пришла, легла и лежу. Должны мама с папой с работы вернуться, я скорей из дома, чтобы они меня не увидели, мне казалось, по лицу догадаются, что со мной творится.

Погуляла, успокоилась. Иду к нему, а сама оглядываюсь, как шпионка, чтобы никто не заметил.

Ну, и опять все началось. Я чувствую, что контроль над собой теряю, говорю ему:

– Скажи прямо, ты этого хочешь?

– Да, конечно.

– Тогда я скажу тебе правду.

Что школьница и что прямо у него учусь, не сказала, но сказала, что не замужем и что девушка. И не то что я очень боюсь невинность потерять, но боюсь забеременеть.

То есть только что мы с ума сходили, а после этого лежим и рассудочно рассуждаем. Оба такие оказались – разумные. Сначала обсудить, а потом сделать и у него в характере, и у меня. Он говорит: не беспокойся, у меня есть средство. И показывает презерватив. В то время, чтобы молодой человек об этом позаботился, это была крайняя редкость. Была полнейшая сексуальная неграмотность и беззаботность. Но меня, глупенькую, это смутило, будто он что-то крайне неприличное мне показал. Хотела уйти, но он успокоил, а потом вдруг говорит:

– Хочешь верь, хочешь нет, я не потому, чтобы тебя соблазнить, а я тебя люблю. И это хорошо, что ты не замужем, потому что я хочу на тебе жениться. И я не Сергей, а Алексей, я не к бабушке приехал, а прохожу практику в школе, преподаю. Говорю, чтобы все было честно.

Поймите мое состояние. С одной стороны, все-таки психологический барьер, он учитель, пусть мы уже даже целовались, то есть стереотип, что учителя намного старше и с ними ничего личного нельзя. Дистанция. Но он в любви признается, и я сама понимаю, что его люблю. А главное, мне так захотелось, чтобы ему было хорошо! Я не для себя это сделала, хотя и для себя тоже, а для него. Но что у него учусь, так и не сказала.

И это произошло. И так все разумно, грамотно с его стороны, это я теперь понимаю, а тогда была как без сознания.

На следующий день не пошла в школу. И к нему не пошла. Осознавала. Родителям сказала, что болею. Два дня лежала. Вроде и счастливая, но и страшно – что дальше будет.

Потом все-таки пошла в школу, сижу на уроке, прячусь, тут он меня вызывает к доске. Иду, вся мертвая. Начинаю отвечать, а он вдруг так посмотрел и что-то так… Что-то у него в глазах мелькнуло. Сомнение. И голос мой, наверно, узнал. Сказал: всё, садись, пять.

Я не помню, как я до конца урока досидела. И он, наверно, будто на иголках был. После урока все вышли, а он в портфель книги укладывал, я тоже что-то такое замедлилась. Остались вдвоем. Он говорит:

– Это ты?

– Да.

– И что будем делать?

– Не знаю.

– Вечером приходи, обсудим.

Я пришла, начали обсуждать, а кончилось тем, что бросились друг на друга.

Две недели мы в этом безумии провели. Начнем с того, что хватит, так нельзя, он учитель, я школьница, у меня своя жизнь, у него своя, а кончаем понятно чем. И тут он говорит:

– Мне наплевать, что ты школьница. Тебе восемнадцать почти, ничего страшного. Люблю, хочу жениться.

А я говорю:

– Леша, я тебя тоже люблю, но у меня другие планы. Мне учиться надо, я не хочу рано семью заводить.

Он так рассердился, что даже пригрозил, что моим родителям все расскажет. И мне некуда будет деваться. Я плакала, уговаривала, что не надо.

Причина знаете в чем? Причина в том, что я себе мечтала будущую жизнь не так. Вот поеду в Саратов, закончу медицинский, попаду в хорошую клинику, стану замечательным врачом, а потом встречу мужчину, с которым захочу создать семью. А тут получается, что я все этапы сразу перепрыгиваю. Не намечталась еще, не пожила нормальной молодой жизнью, а уже сразу все серьезно. И потом, я с детства была родителями воспитана так, что всего надо добиться, заслужить, а тут сразу свалилось ни за что. Даже обидно.

И я его убедила – давай все оставим в приятных воспоминаниях, спасибо тебе, но не будем друг другу морочить голову. Тебе уезжать уже надо, мне учиться – и так далее.

И он уехал. Говорю же, очень разумный человек. Все понял.

А я очень страдала, но характер у меня сильный, выдержала. Да и учеба напряженная, потом экзамены. Потом я поступила, начала учиться. Я не забыла Алексея, но заглушилось как-то. Начала дружить с одним молодым человеком, но ничего лишнего. Просто нравились друг другу. И мне казалось, что все в прошлом.

И тут встречаю Лешу. Я иду по улице, и он идет. Навстречу. И у меня сразу ноги онемели, и я падаю в обморок. Кроме шуток, первый и последний раз в жизни. Он не успел меня подхватить, я шишку на голове набила. Очнулась, сижу на лавке, он передо мной, испуганный, руки гладит, лицо гладит:

– Ты как? Что с тобой?

Я говорю: жарко. День и правда солнечный был, очень теплый.

А он смеется:

– Ага, в октябре при плюс пяти! Ну что, теперь выйдешь за меня?

– Выйду. Я даже не знаю, что было бы, если б я тебя не встретила.

И только тут поняла, что ведь и вправду могла его не встретить, Саратов город не маленький, некоторые люди за всю жизнь ни разу не встречаются.

И я от этой мысли даже заплакала. Ну, и… И мы поженились.

Что еще вам рассказать? Было, конечно, много разного. Но так, как тогда было, конечно, больше уже не было. Я не жалуюсь, всему свое время, но…

Она не закончила, в купе вошел высокий худой мужчина лет шестидесяти, в очках, с седой короткой стрижкой, с посторонне-вежливым выражением лица, какое бывает у всех нас в поездах, когда мы вынуждены близко соседствовать с чужими людьми.

Глянул на нее, на меня, снисходительно усмехнулся:

– Опять любимую историю рассказывала, мучила человека?

– Ничего я не мучила, он с интересом послушал, правда ведь?

Я кивнул.

– Женщины, они такие, – сказал мне мужчина, усаживаясь и пригибая голову, чтобы не стукнуться о верхнюю полку. – При живом муже о нем же всякую ерунду рассказывают.

– Леша, почему же ерунда, очень хороший эпизод из жизни, почти комедия: учитель ученицу вне школы любит, а в классе не узнает! Кино снять можно!

– Меня другое удивляет, как тебе не надоест одно и то же всем рассказывать?

– Хорошее не надоедает!

Мужчина хмыкнул и посмотрел на меня с улыбкой, легким движением головы указывая в сторону супруги, словно прося снисхождения к сентиментальной женской откровенности, при этом он не брал меня в сторонники, как это подло и обыкновенно бывает у мужчин, просто ему было слегка неловко за любимую жену.

Данилов, Захаров, Саша

– А Ли? – сказала она. – А Маша?

И. Бунин. «Генрих»

Маша настолько отвыкла от России, от Москвы, что, приезжая по своим делам, останавливается не у друзей-знакомых и не у родной тети Кати в Кузьминках, а в гостинице. Цены, конечно, бессовестные, но сервис кое-где уже вполне европейский. В номере чистота, в коридоре приятные запахи, персонал расторопный, ничему не приходится удивляться, не надо ни к чему привыкать, а Маша именно не любит удивляться и привыкать. Ей нравится стандарт – достаточно широкая кровать, белое безликое белье, ожидаемый завтрак в ресторане отеля – йогурты, мюсли, салаты, овсянка, бекон, сосиски, омлет, чай в пакетиках, кофе из автомата – везде с предсказуемым стандартным вкусом.

Впрочем, это как раз не по-европейски – останавливаться в отеле, настоящий европеец прижимист, экономен, если есть возможность куда-то подселиться, обязательно это сделает. За исключением тех, кому расходы оплачивает солидная фирма. Маша же платит сама. Она очень успешный литературный агент, своевременно и проницательно взяла под свою опеку перспективных писателей, которые сейчас востребованы за рубежом, насколько вообще могут быть востребованы русские авторы.

Есть множество мест, где она могла бы гостить с бытовым комфортом, но за это нужно расплачиваться – от тети Кати выслушивать обличения ЖКХ, пенсионного фонда, поликлиник, а от друзей-знакомых – либеральные саркастические замечания по поводу СМИ, театра и кинематографа, литературы, политики внутренней и внешней. Там, за границей, Маша могла неделями не натыкаться на новости из России, если только не было очередного скандала, а тут из каждого утюга звучит: санкции, конфронтация, Путин, Путин, конфронтация, санкции – как они живут в таком агрессивном и однообразном информационном пространстве?

Всю неделю Маша ездила, встречалась со своими прежними авторами и несколькими новыми, обсуждали совместные планы. Заодно писатели, как в нашем отечестве водится, вываливали на нее свои печали, тревоги, сомнения и мучения, она утешала, ободряла. Ее все любят – во-первых, умная, во-вторых, умеет слушать, в-третьих – или, наоборот, как раз, во-первых, хороша собой в свои сорок три года, стройна, эффектна. Юный Данила, шестнадцатилетний поэт и сын писателя П., с которым она встречалась у него дома в Переделкине, был очарован, вызывался проводить Машу к электричке. Вообще-то она хотела вызвать такси, но П. и Данила отговорили – по пробкам добираться не меньше двух часов, а на электричке до Киевского вокзала всего четверть часа.

По пути Данила шмыгнул в магазин и вышел с плоской небольшой бутылкой коньяка.

– Тебе продают? – удивилась Маша.

– Я старше выгляжу.

Маша улыбнулась, Данила заметил, слегка покраснел и решил быть беспощадно честным, как и положено взрослому человеку.

– Я сказал, что отцу. Он посылает, когда запасы кончаются, а ему надо.

– Увлекается?

– Бывает.

– А ты?

– Я для смелости. У меня больше шанса не будет, ты уедешь, и чего делать тогда?

И Данила тут же отхлебнул из бутылки.

– Не хочешь?

Чувствуя себя подружкой-оторвой нахального старшеклассника, Маша выпила, стоя в пыльных лопухах у забора.

Вот она, родина, подумалось.

Данила выпил еще, сунул бутылку в карман.

– Ты не бойся, я стихов читать не буду, – сказал он. – Лучше скажи, как тебе можно понравиться?

– А хочешь?

– Еще как. Ты меня мучаешь. Я в своих девушках сразу все понимаю. Что пьют и едят, что читают и смотрят. А ты загадочная.

– Тебе кажется. Ты такой уверенный почему – опыт или, наоборот, стесняешься?

– Стесняюсь, разве не видно?

– Как-то не очень.

Пришли на станцию как раз к электричке. Маша протянула Даниле руку, прощаясь, а он обнял ее за плечи и поцеловал сначала в щеку, а потом в губы. Основательно. Давая понять, что не впервой. Но Маша поняла по каким-то признакам, которые трудно выразить и описать, что парнишка он еще неумелый, наивный, только напускает на себя. Захотелось пошалить, она ответила на его поцелуй по-девичьи пылко.

Данила поехал с ней в Москву. Сидели и целовались. Люди вокруг уткнулись в телефоны и планшеты, делали вид, что не замечают и не удивляются объятиям мальчика и женщины, которая, несмотря на моложавость, явно годится ему в матери. Цивилизуется у нас народ помаленьку, толерантен стал, отметила Маша. Впрочем, это Москва, тут все продвинуто.

На вокзале Данила твердо сказал:

– Хочу к тебе.

– А папа не заругает?

– Не первый раз дома не ночую. У тебя с ним что-то было?

– А тебе это важно?

– Не хочу, чтобы ты сравнивала.

– Не было.

И была ночь в гостинице и просьбы Данилы взять его с собой.

– Зачем?

– Люблю.

– Я старая.

– Да ладно тебе. Ты не бойся, я долго любить не буду.

– А на какие, прости, шиши ты там будешь жить?

– На твои. Или у отца попрошу.

– Нравится быть нахлебником?

– Я пока вообще об этом не думаю.

Самое странное, что, когда она начала его всерьез прогонять, Данила заплакал, захлюпал носом по-детски. Объяснил:

– У меня бывает. Я эмоциональный очень.

А в день отъезда примчался с утра, заявил, что не спал всю ночь, думал о ней. Понял, что просто так отпустить ее не может.

– Если не согласишься со мной побыть сейчас, начну пить, как отец. Напьюсь до смерти.

– Врешь ты все.

– Ладно, вру. Но хочу тебя страшно.

Что ж, Маша уступила, рассчитав, что еще успеет на завтрак, – она не любила чувствовать себя голодной.

Пообещав Даниле, что скоро опять приедет, выпроводила его, спустилась в ресторан, позавтракала.

Потом прибыл Захаров, чтобы отвезти ее в аэропорт. Это первый муж Маши, отец ее дочери, которая живет в Торонто с молодым мужем, франкоязычным канадцем. По образованию Захаров актер, хлеб добывает организацией утренников для детей и корпоративных вечеринок для взрослых, неутомимый бабник, человек безбытный, легкий. Маша от его легкости быстро устала, они развелись, но остались друзьями. И всегда, приезжая, Маша с ним встречается, он просит вернуться к нему, говорит, что ни с кем ему так не было хорошо.

– И мне ни с кем, – признается Маша. – Но с тобой жить нельзя.

– А не надо со мной. Но рядом.

– Чтобы всегда была под рукой?

– Ну.

– Тогда уж лучше ты ко мне в Берлин.

– Не вариант. За границей нет таких девушек, как здесь. Таких бескорыстных, веселых, таких красивых. И главное, таких, которые за честь считают услужить мужчине.

– Неужели в Москве еще водятся?

– Все меньше, но на мой век хватит.

Этот разговор они ведут в постели – улыбчиво, негромко, приятно, как любящие муж и жена.

– Хорошо с тобой, Захаров, – потягивается Маша. – Уютно, просто. Ты меня не придумываешь.

– А другие придумывают?

– Да. Верней, достраивают. Повышают как бы мне цену, чтобы самим в своих глазах подняться.

– Обижаешь. Я, значит, неприхотливый, мне подниматься не надо?

– Ты щедрый. И ты мужик на все сто, любишь свой интерес в женщине. Аж трясешься, подлец, когда тебе баба нужна. А бабе-то этого и хочется – нужной быть. Европейки и американки, дуры, вбили себе в голову, что нужной следует быть только себе, вот и кукуют на бобах.

Они отправились в аэропорт. Там их встречали Саша Г., молодой, но уже популярный романист-фантаст, и его жена Ида, высокая блондинка модельной внешности, – она и была моделью, так называемой бельевой девушкой для глянцевых журналов. Маша подрядилась вывезти Сашу на франкфуртскую книжную ярмарку. Особой необходимости в этом не было, авторы на международных ярмарках нужны лишь тогда, когда уже известны, когда на них можно собрать публику и сделать из этого информационный повод. Выступать же у стенда перед горсткой слушателей нецелесообразно, а для многих авторов даже и унизительно. Но Саша сам захотел, согласился оплатить билеты и гостиницу. Все для того, чтобы иметь легальный повод побыть с Машей.

Захаров, поприветствовав супругов, тут же и распрощался, а Ида торчала до самого отлета, держа мужа под руку и говоря, что уже скучает.

– Я тоже, – отвечал Саша.

И, когда шли к выходу на посадку, пожаловался:

– Не могу больше. Ты прилетаешь раз в полгода, я должен что-то придумывать. Надоело. Один риелтор ищет мне в Берлине квартирку.

– Снять?

– Купить! Мне нравится Берлин. Он просторный и разный. Там во многих местах обломки социализма – архитектура, и вообще. Языка не знаю, но все говорят по-английски.

– Разве ты английский знаешь?

– Элементари лимитс. Мне хватает. И русских там много.

– Русских везде много. Саша, у тебя жена, сын.

– Сыну уже десять, он поймет. А с Идой я развожусь.

– Она об этом знает?

– Узнает. Мне нужно еще немного наколотить денег, чтобы отдать ей при разводе. Чтобы не обижалась. Я не люблю, когда на меня обижаются.

– Кто же любит. И все-таки не торопись. Переезжать в другую страну – серьезный шаг.

– Ты легко это сделала.

– У меня был запас прочности. И сейчас – у меня много авторов. Одни уйдут – придут другие. А ты у себя один. Сегодня популярен, тиражи, деньги, экранизации, а завтра вдруг нет?

– Я всегда буду популярен. Ты в меня не веришь?

– Верю.

Маше нравится в аэропортах. Предчувствие перемещения во времени и пространстве, смешенье языков, все тут временные, чужие друг другу, но этим и объединенные – этой прекрасной необязательностью совместного существования. Поэтому улыбчивы, приятны в обхождении, часто взаимно уступчивы, если только не опаздывают на рейс. А еще любезная Машиному сердцу комфортная стандартность, одинаковость напитков в кафе и барах, формальной вежливости обслуживающего персонала, всех этих пропускных процедур, а в самолете – ожидаемая уютная теснота кресел, один и тот же набор журналов в кармашках, одни и те же слова бесстрастных стюардесс, механически показывающих, как пользоваться спасательными жилетами, потом выруливание, разгон, взлет, который Маше всегда доставляет большое удовольствие, – ну вот, что-то одно закончено, что-то другое начинается.

Немного раздражал Саша, у которого сегодня был очень уж значительный вид, будто он приготовил какой-то сюрприз.

Не дай бог, замуж опять позовет, подумала Маша.

И угадала – как только самолет перешел в плавный ровный режим и позволили расстегнуть ремни, Саша взял ее за руку и сказал:

– Теперь серьезно. Очень серьезно. Ты слушаешь?

– А куда я денусь?

– Мой план такой. Покупаю квартирку в Берлине. Развожусь с женой. И прошу твоей руки.

– Ладно.

– Что ладно? Согласна?

– Нет. Покупай, разводись, проси. А дальше от меня зависит, не так ли?

– Маша, ты странная. Иногда кажется, что тебя только дело интересует. Договора, тиражи, роялти.

– Это моя жизнь. Мне это нравится.

– Но я ведь тоже нравлюсь?

– Да. Мне все мои авторы нравятся.

– Но ты не со всеми… Ты меня поняла, да? У нас есть отношения, не будешь же отрицать.

– Если ты в книгах такие диалоги сочинять будешь, я тебя не продам.

– Ты меня слышишь? Я тебя люблю и хочу на тебе жениться.

– Ты и раньше это говорил.

– По-другому. Теперь обдуманно.

Чему научил Запад Машу – быть честной в общении. Это рационально. Русские, когда их о чем-то просят, часто торопятся пообещать, чтобы не портить о себе впечатление, надеясь потом найти какую-нибудь отговорку. Сейчас для них важнее, чем потом. А еще, возможно, это такая эмоциональная лень, нежелание тратиться сразу и помногу, а – врастяжечку, постепенно. Сегодня скажу да, завтра – да, но не совсем, послезавтра – может, и да, но, понимаешь ли, обстоятельства, на следующей неделе – скорее всего, да, но слишком много препятствий, и только через год можно наконец дождаться твердого нет, при этом так тебе скажут, что ты же почувствуешь себя виноватой.

Маша решила все обозначить четко и ясно. Пусть обижается.

– Саша, вот что. Я замуж не собираюсь. Ни за кого. Постоянных отношений тоже не обещаю. Пока мне с тобой бывает хорошо. И это все, понимаешь? Все, что я могу сказать.

Саша убрал руку, нахохлился. Повезли напитки, предложили алкоголь, чем Саша тут же воспользовался – взял два стакана вина.

– Я не хочу, – сказала Маша.

– А я себе.

– Не напейся.

– Моя норма – две бутылки вина или пол-литра чего-нибудь крепкого.

– Чтобы напиться?

– Чтобы чувствовать себя слегка захмелевшим. Напиться – четыре или литр.

– Гигант.

Саша выпивал и молчал, но недолго. Повернулся с лукавым видом, давая понять, что серьезными разговорами больше терзать не будет, и спросил:

– У тебя это было когда-нибудь в самолете? В туалете?

– Саша, даже не начинай.

– Нет, правда?

– Конечно, не было. И не будет.

– Хочешь, я больше ни разу про женитьбу ничего? То есть вообще?

– Цена вопроса?

– Да.

– Я тебе не верю.

– Клянусь.

Маша видела, что Саша врет, – получив свое, через день-два опять затянет волынку. Но, черт возьми, у нее и в самом деле ни разу не было этого приключения, которое так часто можно увидеть в фильмах и сериалах. А Саша мужчина, что ни говори, очень симпатичный. Маша представила, как это будет, а если уж она что представила, значит, это может стать явью, поскольку воображать она предпочитает вещи в принципе возможные. К примеру, она никогда не мечтала о полетах в космос, блужданиях по далеким планетам, как это описывается в некоторых романах Саши, этого в ее жизни никогда не будет, следовательно – неинтересно.

– Учти, если обманешь…

– Ни за что!

Они смотрели друг на друга и улыбались. Саша понимал, что Маша ему не верит, Маша, в свою очередь, понимала, что он не поверил в ее веру, но зато все стало похоже на игру – игру здоровых и вполне еще молодых людей.

– Кто пойдет первый? – спросила Маша.

– Могу я. Как бы случайно не заперся. Этим и оправдаемся, если что.

– Глупо. Иди. Но запрись, а то другая войдет. Я постучу три раза. Вот так, – и Маша для пущего юмора постучала Сашу три раза по лбу. Он засмеялся и ушел.

Через два дня Саша сидел у стенда с единственной своей переведенной книгой. Маша модерировала, задавала ему вопросы, переводила ответы. Сверху висел рукописный плакат с надписью, которую придумала Маша: «РОССИЯ – ЭТО ФАНТАСТИКА». Мимо шли люди, некоторые останавливались, недолго слушали и фланировали дальше, хотя Маша старалась сделать остроумными и оригинальными ответы Саши, который, как многие писатели, был не силен в устном жанре, к тому же говорил слишком подробно, слишком глубокомысленно, уважая себя и свое творчество. На стульях пред стендом сидели несколько человек, в том числе две старушки в очках, которым Маша была благодарна, потому что они не только внимательно слушали, но и что-то записывали в одинаковые блокноты одинаковыми ручками с логотипами какого-то издательства – видимо, рекламные подарки.

Соседка

– Но вы же любите Соню!

Я покраснел, как пойманный мошенник, но с такой горячей поспешностью отрекся от Сони, что она даже слегка раскрыла губы:

– Это неправда?

– Неправда, неправда! Я ее очень люблю, но как сестру, ведь мы знаем друг друга с детства!

И. Бунин. «Натали»

Дом был панельный, пятиэтажный, построенный на краю окраины, дальше – брошенный песчаный карьер, поросший кустами и бурьяном; там по вечерам собирались компании подростков, молодых людей и зрелых выпивох, часто жгли костерки и костры – без практической надобности, для уюта общения. Еще дальше высилась труба ТЭЦ. А за ней, у подножия пологого холма, раскинулась свалка, днем и ночью чадившая. Иногда одновременно дымили и костры, и ТЭЦ, и свалка, и Марику, сидевшему у окна за столом и делавшему уроки, представлялось – он любил фантазировать, – что это вражеские войска подошли к городу, расположились на привал и варят кашу на сотнях костров, чтобы наутро со свежими силами пойти на приступ.

Марик, Марик, друг мой Марик, о нем пойдет речь. Впрочем, ему не нравилось и до сих пор не нравится уменьшительная форма этого имени, поэтому – Марат. Марат Горстков.

Балконы с лицевой части дома были смежные, отделенные решетчатыми перегородками по высоте перил. Наверное, советские проектировщики считали, что соседям нечего прятать друг от друга. И действительно, сначала никто не отделялся. Марат в первый же день, когда вселились, увидел рядом, можно рукой дотянуться, худенькую девочку с косами. Она с любопытством смотрела вниз и ела большой ломоть хлеба, густо намазанный вишневым вареньем.

– Привет, – сказала она и слизнула с руки капнувшее варенье.

– Здорово, – угрюмо ответил Марат.

– Хочешь?

– Как ты отломишь? Измажешься вся.

– Я оставлю.

– Ладно.

Она откусила еще несколько раз – мелко, выравнивая так, чтобы не видны были овальные углубления от зубов, оставила ровно половину, дала Марату. Потом сковырнула с перил засохший цементный комочек, кинула вниз, проследила за его падением. Сказала:

– Никогда так высоко не жила, а ты?

– Чего тут высокого, пятый этаж, – уклончиво ответил Марат, хотя сам переехал сюда с родителями, бабушкой и сестрой из одноэтажного ветхого дома, где не было газа, вода только холодная, туалет во дворе. И вся семья, конечно, радовалась роскоши нового жилья – и газ тут, и вода горячая, и ванна с туалетом, причем раздельные!

Начали обживаться, знакомиться с соседями.

Столько лет прошло, а он до сих пор помнит по именам и фамилиям обитателей всех пятнадцати квартир этого подъезда. На первом этаже, например, жил баянист Иван Геннадьевич. В выходные дни, а иногда и в будни он любил играть на воздухе, сидя у подъезда. Знал множество мелодий, играл бойко, то и дело попадая хмельными пальцами не на те кнопки или на две сразу, музыкальная бабушка Марата морщилась и говорила: «О господи, опять!» – и закрывала окна. У Ивана Геннадьевича было два взрослых сына, один невысокий, с волнистыми светлыми волосами, очень похожий на Есенина, а второй совсем другой, будто и не брат брату своему, – смуглый, черноволосый, тоже играл, но не на баяне, а на гитаре, Марат часто слышал, как он угощал друзей по вечерам разными песнями. Особенно все любили песенку про старый автомобиль с припевом: «Бип-бип, бип-бип, йе!» – этот припев исполнялся хором. А жена у Ивана Геннадьевича периодически сходила с ума, бродила возле дома, заламывая руки, и говорила всем: «Разве так можно? Они же дети!» Ее увозили на «скорой», потом она возвращалась и опять была тихой, нормальной. Рядом, в квартире номер семнадцать, жил молчаливый милиционер, куривший в подъезде зимой и у подъезда летом, потому что жена не разрешала курить дома. С соседями милиционер никогда не вступал в разговоры, но, если с ним здоровались, отвечал аккуратно и вежливо: «Добрый вечер!» – и по этой его деликатной интонации Марат предположил, что человек он глубоко, но тайно интеллигентный. В шестнадцатой квартире на том же первом этаже ютилась шумная многодетная семья с двумя собаками и чуть ли не десятком кошек. В праздники они выходили на демонстрации или в гости полным составом, и по их одежде, очень простой, скромной, но чистой и тщательно выглаженной, было видно, что мать и отец стараются дать своим детям достойное детство. Не хуже, чем у других.

На втором этаже – пожилые Петлицыны с дочерью Риммой, девушкой двухметрового роста, которую родители не выпускали на улицу одну, ходили с ней по магазинам или просто ее выгуливали, семья сантехника Ульянова, бесплатно чинившего всем краны и трубы, не отказываясь от угощения, если предлагали, одинокий пенсионер, каждое утро в одно и то же время выходивший за продуктами, летом в сером костюме, в галстуке и шляпе, зимой в пальто мышиного цвета с серебристым каракулевым воротником и такой же шапке пирожком. За эту шапку он получил кличку Член Политбюро, потом второе слово исчезло, поскольку народ длинных прозвищ не любит.

На третьем этаже, в двадцать второй, жили Конобеевы, сын Вадик был всегда чистенький, его мать вечно мела в квартире ковры и коврики мокрым веником, а друзей Вадика не пускала дальше прихожей. Отец Вадика был отставной военный, летчик, ходил в кожаной потертой куртке, которую почему-то хотелось назвать боевой, и у него была новенькая, невозможно красивая «Волга ГАЗ-21» редкого горчичного цвета, с хромированной окантовкой окон. Вадику жутко завидовали – отец за городом давал ему порулить. Он рос отличником, скромником и послушником, ничем не выделялся. Марат так и не подружился с ним до самого своего отъезда, а потом, лет через тридцать, узнал, что Вадик попал каким-то образом под поезд, ему отрезало ноги, и сейчас жена и взрослый сын выносят его с третьего этажа на руках, чтобы усадить в кресло-коляску.

В двадцать третьей – учительница химии Татьяна Сергеевна, которую Марату неловко было встречать не в школе, а в обычных житейских условиях, будто он подсматривал за чем-то недозволенным.

На четвертом этаже – семья шофера Самсонова, любившая принимать гостей. В пятницу от двери всегда разило самогонкой, в субботу слышался веселый шум, потом топотали в пляске до дрожи стен, иногда ругались и, возможно, дрались, судя по крикам и звону посуды. Но милицию никогда не вызывали, значит, дрались дружески, по-свойски, без обид.

Рядом с ними, в однокомнатной, жили мать с дочерью, лихой и свободной девушкой. Они постоянно скандалили, посылая друг друга матом на все четыре стороны, но скандалили весело, без злости, а если соседи делали замечание, сетуя на нецензурный шум, они дружно защищались, в образных выражениях объясняя, что бывает с теми, кто сует нос не в свое дело.

Двадцать седьмая, последняя на четвертом, была странной квартирой, оттуда выходили и молча спускались, ни с кем первыми не здороваясь, то мужчина, то женщина, никогда вместе. Марат из разговоров родителей узнал, что это муж и жена, они живут вместе, но при этом в разводе.

На пятом, в двадцать восьмой, – семья Марата.

Напротив Савельевы, жена – неунывающая хлопотунья, частенько приходившая к маме Марата перехватить пятерку до получки; муж, дядя Слава, – классный бульдозерист, который каждый вечер медленно поднимался по лестнице, широко ставя ноги, чтобы не упасть; встречных или попутных он пропускал, прижавшись к стене, отдавая честь и говоря: «Здравия желаю!» У них было двое детей, сын Гена, одноклассник Марата, и дочь Катя, она Марату ничем не запомнилась. Катя уехала учиться в другой город, Гена впоследствии стал большим человеком в жилищно-коммунальной сфере, а глава семьи, которому родители Марата пророчили скорую гибель от пьянства, благополучно дожил до пенсии, на которую вышел с почетом, с грамотой за многолетний бесперебойный труд, а потом добрался до восьмидесяти с лишним лет, ничем серьезным не болея и почти никогда не бывая трезвым. Он запомнился своим ответом на сочувственный вопрос отца Марата утром после какого-то праздника: как, дескать, чувствуешь себя, сосед? «А никак!» – радостно воскликнул дядя Слава, опираясь спиной о стену. Марат тогда удивился, а потом понял, что в этом и было счастье дяди Славы – он себя не чувствовал.

В однокомнатной двадцать седьмой жила бездетная пара, она ладно пышненькая, очень яркая – черные кудрявые волосы, алые губы, синие глаза, а он высокий, лысый, глаз с жены не сводящий и называющий ее Сонечкой. Фамилию его Марат запомнил, потому что чудная, непроизносимая, – Ржешевский. Он, как и бульдозерист Савельев, пил, но пил тайком, тихо, никого не беспокоя. Рассказывали, однажды ехал домой в автобусе, крепко набравшись, его начало сильно подташнивать, а остановка еще не скоро, а кругом люди, и он мог бы найти местечко, согнуться до пола и дать волю неудержимому порыву, но поступил иначе – зарыл голову в пальто и свитер (дело было зимой) и все вылил внутрь, на себя.

Вот такие были соседи.

Что пропущено?

Пропущена квартира на третьем этаже, двадцать четвертая. Самая важная. Когда Марат учился в десятом классе, туда въехала семья Карины, девочки, девушки, женщины, которую он на всю жизнь полюбил.

Но в ту пору у него уже кое-что было с соседкой по балкону Ларисой.

Она училась в девятом, стала высокой, стройной, очень милой. Они часто встречались и в школе, и на улице, и, конечно, когда одновременно оказывались на своих балконах. Если в это время на балконе оказывался и Гена Савельев, по ту сторону подъезда с его большими окнами, замурованными зелеными стеклоблоками, пропускающими свет, но непроницаемыми для взгляда, он тут же начинал корчить рожи и намекать похабными телодвижениями, что Марат должен войти с Ларисой в очень близкий контакт. Он надоедал Марату, спрашивал то и дело:

– Ты хотя бы сосешься с ней?

– Да пошел ты!

– Дурак, она ништяк девочка.

– И чего?

– Как чего?

Гена Марата не понимал: если девочка ништяк, это достаточный повод, чтобы с ней целоваться. Сосаться, как он говорит. Много тогда было подобных выражений. Еще – лизаться. Фаловать. Если парень с девушкой дружил, говорили: он с ней ходит. Или: он с ней лазиет. И это правда, не было ведь нормальных кафе или хотя бы фастфудов, как сейчас, где можно вместе посидеть, в квартирах вечно торчат родители, или бабушки с дедушками, или браться-сестры, вот и приходилось блуждать среди однообразных пятиэтажек, заходя в подъезды погреться и поцеловаться.

Но у Марата и Ларисы долгое время ничего этого не было, они говорили на разные темы спокойно и безлично, будто сидели рядом на уроке.

Однажды утром, в мае, в воскресенье, Марат проснулся почему-то очень рано, умылся, выпил чаю, вышел на балкон, в прохладное утреннее тепло, прищурился на солнце и почувствовал себя счастливым, потому что впереди целая жизнь – несомненно, замечательная. Вдруг вышла и Лариса в коротком халатике, из которого выросла.

– Доброе утро! – сказала с улыбкой.

– Доброе утро, – ответил Марат.

Обоим было приятно, что они проснулись так рано и стоят тут вдвоем, когда все еще спят.

Марат был в трениках с пузырями на коленях, это смущало, и с голым торсом, который, он знал, у него неплох от природы, и это утешало.

Они стояли очень близко. Край воротничка халата Ларисы завернулся внутрь, захотелось поправить. И Марат протянул руку.

– Ты чего? – не поняла Лариса.

– У тебя там…

– А, – посмотрела она и поправила сама. – Какой заботливый. С чего бы?

– Да просто, – сказал Марат и взял ее за руку.

Она молчала и ждала.

Отпустить руку, никак не объяснив, зачем взял, было невозможно. Требовалось продолжение.

– У тебя загорелая рука какая, – сказал Марат.

– Да, быстро схватывается. И на второй тоже так, видишь?

Теперь обе ее руки были в руках Марата. Он потянул их к себе. Лариса закрыла глаза. Ну? – И как после этого не поцеловать девушку? Марат и поцеловал.

Это стало их игрой и ритуалом – просыпаться очень рано и целоваться. На соседних балконах никого не было, а наблюдать со стороны некому – напротив нет домов.

Потом стали целоваться по вечерам, это было еще интереснее.

А на улице и в школе делали вид, что ничего не произошло. Вместе не ходили и не лазили. Хранили тайну. И никаких слов о любви или еще о чем-то. Как и прежде, говорили о разных вещах, потом целовались, опять говорили, опять целовались.

Однажды их застал Гена. Завопил со своего балкона диким голосом:

– Сосутся! Га-га-га, хо-хо-хо, гля, ё, сосутся! Умора, ё!

Гена в ту пору учился в техникуме, примкнул к компании серьезных старшекурсников, хвастал умением выпить бутылку портвейна, не касаясь ртом горлышка и не глотая, переливая ее содержимое в себя.

– Не ори, осел! – сказала ему Лариса.

– А че, я ниче! Сами сосутся, а сами это самое! Мамка с папкой разрешают, Ларис, а?

Лариса скривилась и ушла с балкона.

Ушел и Марат.

Гена тут же явился узнать подробности.

– Ты ее уже или нет?

– Отстань.

– Значит, нет. А почему? Не дает?

– Отстань, говорю.

– Значит, не просил. Почему? Боишься? Научить? У меня уже три было, сам знаешь.

Гена не раз рассказывал об этих трех, Марат видел, что он врет, но не уличал – с детства не любил ставить кого-то в неловкое положение.

– Поздравляю, – сказал он, – а мне некогда, не видишь, к экзаменам готовлюсь. Иди отсюда!

Гена ушел, хихикая.

Но свое черное дело сделал, нарушил своим дурацким криком их тайну, оба почувствовали, что теперь все будет не так, как раньше.

Даже целоваться стало стеснительно – будто кто-то смотрит.

Как-то вечером она сказала:

– Сейчас опять этот дурачок выскочит. Может, зайдешь ко мне?

Марат зашел. Он и раньше заходил, чаще при ее родителях и как бы по делу – взять или отдать книгу, попросить чистую тетрадь, если есть. При этом ни разу не перелез через перегородку, чтобы сразу попасть в ее комнату. Спускался вниз, шел к ее подъезду, поднимался, звонил, открывали ее мать или отец, а иногда и она сама. И никогда не уединялись в ее комнате, не закрывали дверь, если были там.

И вот – позвала.

Марат, слегка растерявшись, спросил:

– А родители дома?

И тут же мысленно выругал себя за этот вопрос. Она ведь что подумает? Она подумает: если спрашивает, значит в отсутствие родителей будет вести себя не так, как при них. А он не собирался вести себя не так.

Но отступать было поздно.

– Сейчас приду.

– Да просто перелезь, – сказала Лариса.

И он перелез.

Лариса была все в том же халатике. Волосы влажные, после душа, наверно.

О чем они тогда говорили, Марат не помнит. Помнит только, как лежал рядом с ней, прижав ее к спинке дивана, одна рука была под ней и занемела, а вторая все гладила и гладила то, что было под халатиком, ниже не опускаясь, гладила и гладила, гладила и гладила, а поцелуй, совершаемый в это время, был до боли мучительным. Марат, не маленький уже, понимал, что может быть дальше. Но с удивлением чувствовал, что не хочет этого. Что целоваться ему нравится, гладить Ларису тоже, но странная история – губы Ларисы ему нравились, нравилось и все остальное телесное, а вот сама Лариса, пожалуй, нет. Я ведь совсем ее не люблю, зачем я это делаю? – примерно так думал бы он, если бы способен был думать.

Потом, к счастью, пришли ее родители, Марат шмыгнул к себе на балкон.

Так появился новый ритуал: перелезать к ней, когда родителей не было, ложиться на диван, целоваться, гладить – и больше ничего. Пару раз он делал вид, что хочет узнать, что там ниже, но она перехватывала его руку удивительно сильными пальцами, возвращала на место, он был ей за это благодарен.

Карину он впервые увидел у подъезда, когда ее семья вселялась. Носили мебель и вещи, а она сидела на лавке и спокойно курила, что само по себе было удивительно – девушки тогда на улице средь бела дня курили редко. Было ей лет восемнадцать, то есть не лет восемнадцать, а именно и точно восемнадцать лет, Марат вскоре узнал ее возраст и все остальное.

Кроме прилюдного курения Карина поразила Марата цветом лица. Бледно-белым был этот цвет, не таким, как у рыжих и рыжеватых, там всегда кажется, что сквозь белое вот-вот проступит розовое, этот цвет был плотным, очень гладким, непроницаемым. Много лет спустя Марат стоял у рыбного холодильника в супермаркете, выбирая, что взять, и подумал: вот на что была похожа кожа Карины – на филе мороженой рыбы, как ни странно это звучит. А еще на мрамор, но для сравнения с мрамором надо хорошо знать, что такое мрамор, а в жизни и обиходе Марата он не встречался.

Марат хотел пройти мимо, но неожиданно для самого себя остановился и спросил:

– Помочь не надо?

Карина посмотрела на него и пожала плечами, будто не имела к происходящему отношения и как бы говоря: да шут его знает, что тут кому надо. Марат даже усомнился и спросил:

– Это вы ведь переезжаете?

– Мы.

– В двадцать четвертую?

Она кивнула.

– А я в двадцать восьмой.

Тут вышла женщина, которую хотелось назвать дамой. В кримпленовом бежевом жакете, такой же юбке, на голове шляпка с очень широкими изгибающимися полями, сбоку розовый цветочек.

– Кари-и-иночка! – сказал она протяжно. – Ты бы отнесла что-нибудь тоже! Что-то нетяжелое.

– Сейчас, – сказала Карина, не шелохнувшись.

Ее мать долго выбирала, что взять, и подхватила плетеную корзинку, в которой были какие-то клубки.

– Мама твоя? – спросил Марат.

– Мать, да.

– Меня Марат зовут.

– Карина.

– Так помочь что-то?

– Ну, помоги.

Она и сама встала, что-то взяла, не спеша понесла.

Марат бодро носил вещи, успевая все разглядывать. Он быстро понял главное: Карина будет жить в той комнате, что с балконом. Поговорить с Кариной больше не удалось, зато столкнулся на лестнице с Ларисой.

– В грузчики нанялся?

– Просто помогаю.

– Ну да. Видела я ее. Полный отпад.

Или не говорили тогда – отпад? А как? Улет? Пипец? Нет, пипец точно позже. Ладно, неважно. Главное – Лариса оценила Карину с враждебным восторгом.

Марат спросил:

– В каком смысле?

– Ты чего, не разглядел? Она же красавица – умереть.

Марат помнит свое не то что удивление, а странное чувство запоздалого открытия. Потом он сообразил, что произошло. Обычно, встречая красивых девушек и женщин, Марат глазел, рассматривал и радовался – при этом вполне бескорыстно. Училась, например, в их классе Лена Осташко, чернобровая дивчина. Дивчиной или гарной дивчиной называл ее пожилой физрук Анатолий Васильевич Охрименко, отечески улыбаясь. Очень красивая, у доски отвечает – глаз не оторвешь. И Марат не отрывал, но при этом мысли не было стать ей кем-то большим, чем просто одноклассник. Он был, если употребить расхожее и довольно пошлое выражение, ценитель женской красоты. Нет, не подходит это слово, ценить и оценивать он не умел и не собирался научиться. И не любитель, это к чему-то сладкому и приятному относится. Любователь – вот, пожалуй, самое точное.

Почему же он не сразу был ошеломлен красотой Карины? Может, это оказалось выше его возможностей? Так ультразвуковые волны не воспринимаются человеческим ухом без специальных приспособлений. Именно поэтому такую красоту иногда называют нечеловеческой. Но Лариса разглядела ее с одного взгляда, без всяких приспособлений, силой женского ревнивого чутья, которое сильнее любого космоса. Она сказала об этом Марату, чтобы увидеть его реакцию. И, наверное, была довольна его недоумением. А до Марата только после ее слов дошло, он опомнился и понял, что был ошарашен красотой Карины до бесчувствия, до неспособности слышать собственные мысли, до полной утраты себя, поэтому и не осознал. И еще одно понял – без того, чтобы ее видеть, он теперь не сможет жить.

И началось. Июнь, лихорадка экзаменов, встречи с Ларисой – реже, чем раньше, и постоянные, как наваждение, мысли о Карине, подкарауливание – когда выйдет на балкон или на улицу, почему ее совсем не видно? Ее мама, дама в шляпе, выходила каждое утро с мужчиной, ниже ее на голову, или так казалось из-за ее шляпы, это был, как позже узнал Марат, отчим Карины, они садились в его машину, белую «копейку», уезжали, – а где Карина? Марат додумывался до нелепых фантазий, что она в чем-то провинилась и ее запирают, как в тюрьме. Нет, конечно, это все ерунда. Но почему даже на балконе не появляется? Если живет в другой комнате, не примыкающей к балкону, можно же выйти в отсутствие родителей. Или они запирают свою комнату, когда уходят? Мама Вадика, например, запирает, специально врезали замок в комнатную дверь, Марат, узнав, удивлялся и смеялся. Вообще в ту пору замков было намного меньше. А на дверях подъездов – юные современники не поверят – и вовсе не было. Правда, часто не было и самих дверей – сделанные из фанеры и ДСП, они через год-другой расползались по всем швам, зияли дырами и, наконец, обрушивались, оставались лишь ржавые петли…

В невидимости Карины было что-то таинственное, и это странно радовало Марата: он хотел, чтобы в Карине было именно что-то тайное, необычное. К тому же он предчувствовал, что в этой любви придется долго и много терпеть, поэтому привыкать к терпению нужно уже сейчас.

И наконец он ее увидел.

И началась история длиною в сорок с лишним лет, но я не буду ее рассказывать, да и сам Марат в этом месте умолкает, грустно и мудро улыбается, теперь понимая, что самое главное в этой истории произошло до того, как что-то произошло.

III

Огней так много золотых

– Чудесные стихи!

И. Бунин. «В одной знакомой улице»

Огней так много золотых

На улицах Саратова.

Парней так много холостых,

А я люблю женатого…

Лучшая песня о моем родном городе, хотя она вовсе и не о нем[5].

Наверное, мое поколение последнее, в котором эта песня и ей подобные пробуждают ностальгические чувства. Или ностальгию по ностальгическим чувствам.

Я мог бы, конечно, рассказать рифмующуюся с песней историю, настоящую или выдуманную, о случившейся давным-давно в городе Саратове любви кого-то ко мне, женатому. Не конкретно ко мне, физлицу А. И. Слаповскому, а автору-герою. Вышло бы поэтично, задушевно, печально и светло. Я умею.

Но не хочется.

Мне другое интересно, мне интересен феномен советской «народной» песни. Не массовой, не попсы, как сейчас, а именно народной. При этом не народом, как встарь, рожденной: она имела авторов, но ушла в народ, благодарно была им присвоена.

Имеется в виду песня лирическая, песня не шествий, площадей, колонных залов и парадных оркестров, тем более что в бравурных советских маршах давно уже заметили обескураживающее сходство с маршами нацистской Германии того же времени, и это понятно – схожа эстетическая бодро-агрессивная основа, а песня старых улочек и окраин, многоэтажек, сельских непроезжих и непроглядных в своей необозримости просторов, пропыленных машин и автобусов, где звучит радио, песня застолий и посиделок, песня баяна, гармоники и тихой гитары.

Конечно, это связано в первую очередь с кино – «Дело было в Пенькове», откуда и вылетела песня про любовь к женатому, «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Два бойца», «Верные друзья» и много-много других, сами найдите, я не трактат пишу. Были шедевры и вне фильмов, например, гениальная «Одинокая гармонь», которую кто только ни пел, включая Ива Монтана, – на французском языке и с другими словами.

В мелодике – русская крестьянская напевность, приятная банальность городского романса, да еще терпкость Одессы: еврейской струи в волнах советской песни не меньше, чем собственно русской. А о том, сколько ее в произведениях, написанных для социалистических детей, отдельный долгий разговор – достаточно послушать творение 1937 года «А брив дем хавер Ворошилов».

Когда я слышу эти песни, то представляю, как слушали их мои молодые папа и мама, как они пели их с друзьями или вдвоем, и пощипывает в глазах. А жизнь тогдашняя кажется простой, чистой и наивной, хотя я знаю, что это не так.

Почему усердно поддерживалась и одобрялась партией и правительством эта линия, почему цепляли на лацканы ордена и медали поэтам и композиторам, избравшим так называемое народное звучание? Ответ на поверхности – советская власть приняла в наследство от власти имперской стремление во всем опираться на простого человека. Его, как усыпляюще шептала пропаганда, чаяния и нужды. В том числе нужду маленько попечалиться под красивую мелодию.

Одновременно запрещался рок – вплоть до восьмидесятых, когда и хлынул бурным потоком. Рок не народен, не прост и претендует нарушить монополию власти на право высказывания о насущных проблемах общей жизни, поэтому изначально был подозрителен. Как и авторская или бардовская песня, которая, впрочем, в массе своей была вполне травоядной. «Милая моя, солнышко лесное»? На здоровье, пусть поют на своей Грушинке[6], нам от этого не убудет!

Главное впечатление, которое возникает, когда смотришь романтические фильмы тех лет и вбираешь в себя ту музыку: а ведь все-таки, черт побери, было же, наверное, какое-то единство у советского народа, который все это не только пассивно потреб- лял, но и брал в свой обиход, в душу и сердце!

Может, правы те, кто говорят о небывалой спаянности, небывалом общем порыве, небывалой дружбе народов и сословий, мужчин и женщин, взрослых и детей?

Вопрос серьезный.

Опуская рассуждения, так как не социолог, не политолог и не историк, сразу выскажу мнение: да, иногда в чувствах своих народ был един. Периодически, но не регулярно. Это единение именно эмоциональное, как за столом, когда все выпивши, и все друг друга любят, и все поют. Патриотизм, к слову сказать, напиток тоже очень хмельной.

Отсюда и тоска многих о тех временах. На самом деле – о мифе. А советский миф, что ни говори, был красив. «И я, как весну человечества, рожденную в трудах и в бою, пою мое отечество, республику мою!» – искренне надсаживался Маяковский, не столько веря в самим собой сказанное, сколько страстно желая поверить, убедить себя (не убедил), и мне это настроение вполне понятно, хоть и давно не близко – весна оказалась со страшными заморозками.

Такое единство, как и всякое эмоциональное, чем бы оно ни было вызвано: праздничным застольем, пятилеткой в четыре года, победой нашей хоккейной сборной, первым полетом человека в космос или присоединеньем Крыма, – оказывается временным, некрепким. Это лишь видимость настоящего единства, подделка под него. Нацию (государственную, не только этническую) крепко и надолго объединяют ум и дело, а не порыв, не эмоции, и вот тут-то и проблемы, тут-то, как выяснилось, сплошь разброд и шатание.

И замечательная советская песня, если вглядеться, тоже часто подделка, как и мифическое наше единство. Очень искусная, но не народная, а под народ, для народа, во угождение ему. И для поучения, потому что хоть дозволялось сочинять и петь про личное, в том числе даже про несчастную любовь к чужому мужу, но с непременными оговорками и расставлением точек.

Его я видеть не должна,

Боюсь ему понравиться.

С любовью справлюсь я одна,

А вместе нам не справиться.

И лирично, и прилично.

И все же – хорошо, очень хорошо, особенно если сравнивать с тем, что поют про это сейчас. Один лишь пример:

Я знаю, ты женат на этой стерве.

Скажи ей, что была я твоей первой.

И пусть она теперь живет на нерве,

Я верну тебя, я искупаюсь в твоей сперме![7]

Ох… Прав, как всегда, Пушкин: тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман. Пошаришь в Авторадио, ища что-нибудь не столь паскудное, услышишь «если б знали вы, как мне дороги подмосковные вечера» и притормозишь на этом, очарованный.

Но потом все равно переключишь на что-то другое.

Скажут: ладно, всех рассудил, все разобрал, там народ, там не народ, а сам-то ты кто? Сам что слушаешь в грустную минуту?

Отвечаю: я почти не слушаю песни, хотя и сам их когда-то сочинял – не народные и не бардовские, ерунду какую-то для собственного развлечения. Я предпочитаю музыку без слов. А если уж песни, то на чужом языке, там я слов не понимаю, они ничего не подсказывают и ничему не мешают, воспринимаю, то есть, тоже как музыку.

Когда же сам что-то себе напеваю, то это обычно песни чисто народные, которые бывают намного наивнее и даже глупее профессиональных, зато они про меня. Как вот эта, которую я пою себе чаще других и которую приведу целиком и на ней закончу.

Вы не вейтеся, черные кудри, Дуня,

Над моею больной головой.

Я сегодня больной и бессильный, Дуня,

И совсем не владею собой.

Ах, зачем ты меня целовала, Дуня,

Жар безумный в груди затая?

Ненаглядным меня называла, Дуня,

И клялась: «Я твоя, я твоя!»

Вот настанет осеннее утро, Дуня,

Будет дождик слегка моросить.

Ты услышишь протяжное пенье, Дуня,

Как меня понесут хоронить.

Из друзей моих верных, наверно, Дуня,

Знать, никто не пойдет провожать.

Только ты лишь, моя дорогая,

Будешь слезно над гробом рыдать.

И в последний ты раз поцелуешь, Дуня,

Когда крышкой накроют меня.

И уста мои больше не скажут, Дуня,

«Что ж, прощай, дорогая моя…»[8]

Вольск

– Русская провинция везде довольно одинакова. Одно только там ни на что не похоже – сама Волга.

И. Бунин. «Речной трактир»

Я тогда в Вольске жила. Город Вольск, Саратовская область. Большой, красивый. От слова «воля» название произошло. А некоторые считают – Волгск, от Волги. Да неважно. Там что было знаменито – цементный огромный комбинат и военное училище. Училище тыла. Даже иностранцы учились. Моя подруга вышла за молодого человека из Эфиопии. Черный, но не так чтобы. Скорее, сильно смуглый. Тогда Эфиопия шла по социалистическому пути, про нее по радио каждый день говорили. До сих пор помню – Менгисту Хайле Мириам. Или Мариам. Намертво вклеилось. А кто он, чего, не помню.

Все наши девушки, конечно, хотели выйти за курсанта. Это понятно, у человека сразу после выпуска приличная зарплата и квартира от государства. И они симпатичные были, культурные. Среди наших тоже встречались ничего, но меньше. Наши с курсантами дрались то и дело. Из-за девушек и так, по пьянке. После танцев обычно. На танцах не дрались, чтобы площадку не прикрыли. У нас площадка в парке хорошая была, большая, эстрада такая, ансамбль пел живьем, вокально-инструментальный, свои ребята были, талантливые. А после танцев начиналось. Один раз было столько с двух сторон, что прямо как на войне. Стенка на стенку. Это ужас. Триста спартанцев какие-то. И палки, и камни, и ремни, кому-то голову пробили, кому еще что. Но до смерти никого не убивали. Ни одного случая не помню. Вообще мирное было время, не то что сейчас.

А я жила у тетки. В деревне у нас не было средней школы, только до восьми классов, я у тетки в Вольске школу закончила. Тетя Римма, добрая душа, царство ей небесное. Я девочка красивенькая была. Худая, тетя Римма говорила – одни локти и коленки, зато стройная. Сейчас посмотреть на кого моего возраста, все же толстые. Поголовно. А я стройная до сих пор. Во всем свой плюс, правда? А на лицо была очень эффектная. В иностранном стиле. Актриса такая была французская, как ее, господи… Ладно, замнем. И смелая была, и во всем современная. Сейчас говорят – продвинутая. Крутая. Зачетная. А тогда не помню, как говорили. Клевая, что ли?

И вот я на танцах вижу курсанта. Не в форме, они иногда сбегали в гражданке или просто в увольнительную переодевались, но мы их сразу угадывали – прическа, рост хороший, осанка. Наши лохматые все были, мода такая была. До плеч. Я вижу, стоит блондинчик, симпатичный, даже красивый. Осматривается, с кем потанцевать. Я потихоньку подошла, стою рядом, делаю вид, что просто так. Он раз посмотрел, другой. Пригласил. Начали танцевать. Он такой застенчивый, неопытный. Молчит. Танец кончается, я говорю: еще не хотите? Он говорит: мне скоро возвращаться. Я говорю: вы в училище? Тогда даже молодые на «вы» говорили, вежливые были все. Он говорит: да. Я говорю: я в той стороне живу, может, проводите заодно?

И пошли. Он молчит, а я рассказываю, что школу закончила, поступать собираюсь, а пока работаю, еще что-то такое. Что из деревни, не сказала. А тетя Римма моя жила в частном доме прямо по дороге. И я ему прямым текстом: у меня тетка на смене, я одна, по вечерам боюсь сидеть, может, вместе посидим, чаю попьем? Практически нагло, конечно, но в приличной форме, все так нежно, без задней мысли как бы. Как бы я просто такая наивная, что ничего такого не вижу, чтобы молодого человека зазвать. Но он: нет, спасибо, мне пора.

И я все, пропала, влюбилась. Сама работаю, а сама все время о нем думаю. Я на хлебозаводе работала. Тетя Римма на хлебозавод к себе устроила, в кондитерский цех. Хорошо получала плюс вредность. Что, кстати, помню, вот, говорят, в советское время хорошая кондитерка была. Пирожные, торты. Ничего подобного. Рецептура не соблюдалась абсолютно. Молоко порошковое, сливки разбавленные, вместо масла маргарин. Воровали все потому что. Сами посудите, получает завод исходные продукты на производство, а дирекции надо, парткому надо, профкому надо, ничего же в магазинах нет! Что нам остается? Там правило такое было – на работе ешь, сколько влезет, а домой ни-ни. Хитрое правило, потому что после первой недели уже в рот ничего не лезет. Только я уминала за оба уха, а все мне завидовали: гляньте, Галка жрет как подорванная и не толстеет! Женщины выносили всё, кто как мог. На груди пакеты с сухим молоком, самое оно было удобное для выноса, масло – в интимных местах. Ловили, на доску позора вешали, была у нас такая, называлась «Несуны». Но в тюрьму не сажали никого, потому что тогда всех же посадить надо. Думаю, и сейчас так же.

Но это я в лирику отвлеклась.

Через день или два на танцах опять его вижу, иду уже как к знакомому: Валера, привет! Он: привет. Я жду, танцевать пригласит. Нет, стоит молчит. Даже обидно стало. Я гордая все-таки, ладно, отошла. А он пригласил Вику, Виктория такая у нас была, девушка очень красивая. Волосы такие волнистые, фигура, всё при ней. Но я вижу, он с ней что-то пытается поговорить, а она в сторону смотрит. У нее было много претендентов, она разборчивая была. Ничего не вышло с ней у Валеры. Стоит один, хмурится. Увидел опять меня, улыбается, идет: потанцуем. Я говорю: ты даже не помнишь, как меня зовут. Он: а ты и не сказала. Я говорю: нет, сказала. Если с трех попыток вспомнишь, потанцуем. Он начал пробовать. Лена, Таня, Вера. Всё мимо. Я говорю: извини. Понимала, что рискую, но все на кон поставила. Он отошел. Я вижу, он с каким-то другом говорит, а друг что-то у нашей девчонки спрашивает. Моя знакомая. И идет опять ко мне: вспомнил, Галя!

Ладно, танцуем.

Потом он меня провожал, целоваться начали у забора. Тетя Римма дома была на этот раз. Я вижу и чувствую, он очень хочет смелым быть, но не умеет. Пойдем, говорит, еще воздухом подышим.

Пошли, дошли опять до парка, опять целуемся, он меня хватает и в кусты.

Но я понимаю, что это не любовь, а просто парню хочется, чтобы у него это было. Все равно с кем. И я бы в другом случае еще подумала, то есть, может, и согласилась бы даже, но Валера мне очень понравился, я с ним так дешево не могла разменяться. А он распалился, валит меня на траву, то есть уже прямо насилие какое-то. Но слова ласковые говорит. Маскируется. А сам дрожит, дышит, нервный, страшно смотреть. Будто у него жизнь решается.

Я сейчас скажу такую вещь, что вы меня аморальной посчитаете. А это мой опыт и размышления. Я вот что скажу: человек многое делает в первый раз. И его учат, и это нормально. В школе читать, писать, потом работать, включая даже на самолете летать. Инструкторы всякие. А самое важное в жизни дело, после чего мужчина, да и девушка тоже, начинают взрослую жизнь, пущено на самотек. Сейчас, говорят, легче, но не думаю, чтобы совсем. А в наше время для молодого человека или девушки первый опыт – это такая травма, такая иногда трагедия, столько нервов, а то и вообще судьбу калечили себе. Мальчишка всего-то хочет мужчиной стать, а что выходит? И женится по дури, и незапланированная беременность. И венерические заболевания, кстати. Будете смеяться, но я считаю, что из-за этого советская власть рухнула. У людей не было нормальных условий реализовать свои половые потребности, вот их и повело на экстремизм. Почему арабский мир бунтует, мусульмане эти все? А что вы хотите, если молодой мужчина, пока не женится, не знает, куда себя девать? Естественно, он звереет и дуреет. А если у него девушка, гармония, любовь, в гробу он видал эти теракты, пусть других дураков ищут, правильно?

Так вот, мое аморальное предложение на будущее: узаконить профессию женщин, которые будут обучать. За умеренную плату, с дотацией от государства. Чтобы молодой человек спокойно пришел, ну, как к врачу, чтобы его спокойно обработали – и всё, строй дальше свою жизнь, но уже головой, а не тем местом, которое у тебя свербело.

С одной стороны, фантастика, с другой – почему нет? Все идет к автоматизации и роботизации, будет большое количество безработных женщин, вот пусть и займутся. И мужчины тоже.

В общем, Валера весь трясся, даже некрасивый стал, я лицо в сторону отвернула, а на меня из травы, сейчас будет смешно и грустно, хоть и противно, но из правды слов не выкинешь, в общем, на меня смотрит какашка. Да свежая, еще пар от нее идет! И запах, конечно. Возле парка почему-то туалета не было. То есть был, но на отшибе, в кустах, туда девушки боялись ходить, парни тоже – там караулили хулиганы и деньги отбирали. Вот и гадили где попало. И я Валере говорю: ты места лучше не нашел? И показываю. Его перекосило, весь настрой сразу сшибло.

Вот…

Потом мы не виделись сколько-то.

Потом смотрю, он мимо дома прошел. Туда, сюда. Я дома была. А он ходит. Я выглянула: Валера, ты чего? Да я так. Может, прогуляемся?

Прогулялись, он извинялся, что так себя вел. Я хоть сама молодая совсем, а он мне казался вообще мальчик. Третий курс у него был, лет девятнадцать- двадцать.

Начали мы с ним как бы дружить. На танцах танцуем, в кино сходили. Целуемся, обнимаемся, но больше ничего. Один раз были дома, тетя Римма на смене работала. И такое настроение на меня нашло, очень мне стало его жалко. Как ребенка просто. И я все сделала так, что у нас все получилось. Он счастливый был. И я тоже. И начали встречаться каждый день, он то в увольнительную законно ходил, то сбегал. В любви признался. Вы спросите, чего мне, дуре, было еще надо? А дура умная оказалась, вот и все. Потому что я видела, что я его люблю, а ему тоже любви хочется, но он еще никого не нашел, а со мной что-то получилось, ну, пусть тогда со мной, пока никого другого нет. Всем хочется любви, никто не хочет один быть. Вот и он.

И тут я залетаю. Беременность. Срок небольшой, но все равно назад не вернешь, само не рассосется, надо что-то делать. Признаюсь тете Римме, она ругается. А с абортом проблема. Они разрешались тогда, но в больнице у нас работала женщина, которая из нашего села, и она сказала бы моему отцу, а тот бы меня убил. И тете Римме досталось бы. А она опытная, она себе выкидыши несколько раз устраивала. Решила мне тоже устроить. Поила травками какими-то, молоко еще, помню, с йодом, я чуть не отравилась, потом в бане нагрела мне лохань и усадила чуть не в кипяток, я всю кожу ошпарила себе. Но выкидыша не получилось, зато начало там внутри что-то гнить с кровью. Погиб зародыш, но не вышел. Меня в больницу.

Позор, скандал, не хочу даже рассказывать. Уехала обратно в деревню. Правда, потом опять вернулась.

Но Валере ничего не сказала. То есть сказала, но не впрямую, а сказала так: Валер, а вдруг у нас ребеночек будет? И он так испугался, смотрит на меня враждебно, как на чужую. И я подумала: я ведь правда чужая для него, не любит он меня, зачем я человеку всю жизнь испорчу?..

Могла бы все сказать? Могла. Женился бы он на мне? Да запросто! Не я первая, не я последняя, та же Вика так замуж и вышла. Мы это называли: через залёт.

Но я не только замуж хотела, я хотела, чтобы меня человек любил. Конечно, рожать надо было, а не фокусничать, но это я сейчас говорю, а тогда… Счастье еще, что я детородная осталась, две дочери, муж теперешний мой, Игорь, в зубах их носил. А сейчас внуков носит. Близняшки от Веры и целых трое от Наташи, два парня и девчонка. Счастье полное. С Игорем у меня такой любви не было, как с Валерой. Я тогда уже в профком выдвинулась, потом заочное кончила, мастером стала, а Игорь инженер. Характер спокойный, человек добрый, отличный. И меня очень любил. Я так скажу, замуж надо выходить не за того, кого ты любишь, а за того, кто тебя любит. Опять Вику вспомню, ее муж года через два-три так бил, что чуть до смерти не убил. За то, что она его на себе женила. А ведь хвасталась сначала. И чего? Так и разошлись. А после этого у нее еще два мужа было или три, а потом и вовсе спилась и от этого померла. Я считаю, закономерность. Если ты кому-то жизнь испортишь, тебе тоже сладко не будет.

Валеру мне жалко. Мне очень жалко, что у нас не получилось. Зато, надеюсь, он нашел кого-то, полюбил, счастлив. С другой стороны, Игорь вот тоже обижался, он тоже чуткий, как и я: ты, говорит, вышла не по любви, а по расчету, что я был инженер с перспективой, и тому подобное. Я отшучивалась. А прошло время, все выровнялось, уже как бы тоже люблю. Прикипела. Семейная жизнь, сами понимаете. Люди становятся как сиамские близнецы. Получается, ты по любви, или он по любви, или оба по любви, а иногда и оба не по любви, а конец у всех один, правда? Если люди нормальные, всегда ужиться можно.

Но иногда думаю: а вдруг я ошиблась, вдруг Валера меня тоже все-таки любил?

Хотя нет, вряд ли.

Такая вот история, ни смысла, ни морали, а просто, как вам сказать… Факты из жизни.

Вторая жена, второй муж

Тут-то и началось между нами что-то тайное, какая-то греховная близость.

И. Бунин. «Кума»

Отдыхать я люблю – отдыхая. Берег моря, шезлонг, крики чаек, смех детей, хорошая книга, бумажная или электронная, без разницы, электронная даже лучше, удобней, – и все. И больше мне ничего не надо. Я терпеть не могу бегать по экскурсиям и музеям, разглядывать архитектурные и природные достопримечательности, шедевры великих художников и тому подобное. Все это доступно в интернете – и фильмы о красотах с комментариями, и фотографии шедевров. Скажут, разве можно сравнивать: фильмы не заменят живого присутствия, а фотографии не передают богатства красок и оттенков! Нет, нет, только в реальности, только подлинники! Отвечаю: вы сами любуетесь вовсе не прекрасным и замечательным, а втюханным чьим-то мнением о том, что это прекрасно и замечательно. «Мона Лиза» кажется гениальной лишь потому, что вам об этом сказали, причем не раз и не два, вы о ней с детства слышите.

И я слышал. Видел репродукции, оставался равнодушен. Однажды попал в Париж и отправился в Лувр. Специально. Думаю, узрю творение гения вживую и наконец меня пропрет. Проникнусь. А то даже обидно – я, получается, эстетически тупой?

В музее ничего не смотрел, сразу туда, к ней. Увидел на стене картину скромных размеров, отгороженную двумя барьерами, за стеклом, которое, естественно, бликовало. Бинокля у меня не было, а зрение не идеальное, легко представить, что я там видел. Но я человек упорный, если уж нацелился на результат, то добьюсь его во что бы то ни стало. И я вглядывался, искал признаки гениальности. Проторчал не меньше часа и сдался. Ну не вставляет меня ваша «Мона Лиза»! Виноват, презирайте.

Побрел назад. Вижу – портрет женщины. Неогороженный, близко. Нет перспективы за спиной, пейзажа никакого, только темный фон и лицо. И меня оно остановило. Глядел и не мог наглядеться. Видел, как каждую минуту меняются глаза этой женщины – то строгие и неприступные, то манят, то отвергают, то ждут… В зависимости от этого менялись и губы – вот вроде улыбаются, а вот уже нет, горькие такие. И даже цвет лица менялся. Короче говоря – плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет. И все это одновременно. Я был потрясен и реабилитирован перед самим собой: значит, умею я все-таки чувствовать прекрасное! И ушел, не посмотрел даже, кто автор и как называется. Потом в интернете отыскал. Ну конечно, это все тот же Леонардо наш да Винчи или его ученики, «Прекрасная Ферроньера», всемирно известное творение. Да, я не знал. У меня вообще огромные пробелы по этой части, но я и тружусь в далекой области, жилищник-коммунальщик, работаю инженером в одном из подразделений московского департамента ЖКХ, то есть я тот самый, кого вы ненавидите и презираете, вор и жулик. Доказывать, что не вор и не жулик, хотя премии регулярно получаю и готов ответить по всей строгости закона, я не буду. Я о другом: Ферроньерой с того момента горжусь, потому что сам открыл, никто не подсказал, сам восхитился.

Весь этот мой треп, конечно, надо бы отрезать, как Хемингуэй советовал поступать с началом рассказа, но я не писатель, мне можно.

А Хемингуэя, кстати, всегда любил и люблю. Почему? Потому что он мужик. В нашей литературе такой был Шукшин. Астафьев еще. Довлатов. Из живых – Лимонов. Хотя сейчас ощущение, что ему важно доказать одно: дедушка может. Больше мужиков в литературе нет. Писатели есть, а мужиков нет.

Вы посмеетесь: коммунальщик о литературе, три книжки прочитал, а туда же! Во-первых, не три, а немного больше, у меня даже библиотека есть, во-вторых, лично знаю сантехника, который цитирует Льва Гумилева и считает ошибкой ориентировку России на Запад, а не на Восток.

Ладно, начало можете сами мысленно отрезать, теперь о том, что я, собственно, хотел рассказать.

Я отдыхал в Египте с женой и дочками-близняшками. Это еще до крушения самолета, до всех этих событий, после которых мы уже туда не летаем. Жаль. Я любил Красное море, кораллы, Шармэль-Шейх. Умиротворяет.

Нам предложили съездить в Каир. Пирамиды Гизы, то, се. Шопинг. Жена и девочки загорелись, я сказал: попутного ветра, но без меня. Вы от меня отдохнете, надоел нудный папочка, я от вас отдохну, сил больше нет на вашу красоту смотреть. Валяйте. Они – нет, только вместе. Я ради авторитета еще поупрямился, поупирался и сдался. Оплатили, как там водится, заранее. А перед днем отъезда девочки заболели. И жена тоже, в унисон. Плюс мы чего-то поругались из-за какого-то пустяка. Получилось, что кто хотел поехать, не поехал, а кто не хотел, поехал.

Нудная дорога, ночь, пустыня.

А потом сонные, усталые – милости просим на раздачу впечатлений. Ходи, задирай голову на пирамиды. А чего там задирать, московские сталинки- высотки не меньше, а в Москва-Сити эти пирамиды совсем потерялись бы.

Мне опять было досадно – я что, не могу почувствовать масштаб, глубину веков, величие? Вдумался, понял: я столько раз видел уже эти пирамиды по телевизору, на картинках, что они мне стали как бабушкин комод, который торчит в углу сто лет, и ты его не замечаешь. Уже привычные.

Я скучал, сидел в стороне под навесом, ко мне то и дело подходили арабы с сувенирами, фальшивыми антикварными монетами, какими-то будто бы древними побрякушками, я им как попугай: «Ноу, сенк ю, ноу, сенк ю, ноу, сенк ю». Хоть табличку на грудь повесь.

Потом поехали в Каир. Наш гид учился в Москве, по-русски говорил хорошо, пытался шутить, хвастался тем, что после работы его ждут три любимые жены. Какая-то женщина сзади сказала:

– Врет, наверно. Разве прокормишь трех женщин на его зарплату?

– А может, они тоже работают? – возразили ей.

Меня заинтересовали материально-финансовые вопросы, я спросил, какая в Каире средняя зарплата и сколько тут в среднем стоят квартиры. Гид ответил. Зарплаты очень маленькие, а квартиры стоят довольно дорого. Из чего я сделал вывод, что и в Египте цветет коррупция, и тут развита теневая экономика, неучтенные деньги. Я без калькулятора в любой стране могу оценить уровень воровства: если жилье стоит дорого, а легальные доходы маленькие – значит, воруют. На что-то ведь жилье покупают? Ясно, что не на зарплату.

Но я опять отвлекся.

Гид, естественно, так построил маршрут, чтобы заехать в магазин с ароматическими маслами, кремами, женщины все туда упорхнули, я остался в автобусе, потом вышел размяться. Увидел уличную каирскую жизнь. Огромное количество подержанных машин, преимущественно «ситроены» и «рено», это понятно, связь с Францией. Маршрутки без дверей, пассажиры часто сидят, свесив ноги и чуть не чиркая пятками по асфальту. Пацанье гоняет мяч в чахлом скверике. На крышах везде торчат спутниковые антенны. Мне это все было интересней, чем пирамиды, я успокоился: все-таки не зря съездил.

– Много у них детей, – послышался женский голос.

Я оглянулся. Эта женщина была из наших, но в магазин не пошла. Я и раньше обращал на нее внимание. Лет, наверно, под сорок, стройная, очень симпатичная, держалась чуть в сторонке, в разговоры не вступала. Может, из гордости и замкнутости, а может, как мне, просто неинтересно.

– Да, – сказал я. – По три ребенка на женщину рождается. Через полвека населения будет больше, чем в России.

– Если Россия вообще будет.

– Так рассуждать – и Египта может не быть.

– Не исключаю.

– И вообще никого.

– Да.

Мы говорили на темы апокалипсиса, Армагеддона, возможной мировой катастрофы и приятно улыбались. Когда еще будет эта катастрофа, а Армагеддон флирту не помеха.

Но флирт был просто так, невинный, я вспомнил, что видел ее в нашем отеле с каким-то мужчиной, скорее всего мужем, хотя он и намного старше ее. И она меня наверняка видела с моими девочками.

Так разговорились и даже сели в автобусе вместе – еще поболтать. Когда нет задних мыслей, не боишься, что кто-то что-то подумает.

Гид с нами попрощался и сообщил, что рад вернуться к своим любимым женам, которые его очень ждут.

И мы поехали обратно.

– А вот как у них это, интересно? – спросил кто-то из молодых. – Они по очереди с ним или как?

Никто не ответил.

А женщина, Марина ее звали, усмехнулась и сказала:

– Думаю, у них проблем нет. Ментальность приспособлена. А мы мучаемся. Я сама была второй женой.

– За мусульманина вышли?

– Нет. Ну, знаете, как у мужчин иногда бывает: основная семья и семья на стороне.

– Бывает, но не мой случай. Я моногамный.

Женщина засмеялась.

– На всякий случай отгораживаетесь? Не бойтесь, у меня теперь у самой два мужа. А вашу жену и дочек я видела, еще бы не быть моногамным, такие красавицы. Прямо любуюсь на вас, когда вы к морю идете.

– Спасибо. А как это у вас получилось?

– Да вот так.

Она, похоже, не хотела вдаваться в подробности.

Но потом, когда проехали тоннель, когда стемнело и все задремали, Марина все-таки рассказала свою историю.

– Вы вот, наверно, счастливый человек, нашли свое счастье и успокоились. А есть мужчины – всю жизнь ищут. Мой Сергей был таким. И я ведь, дурочка, знала, что он такой, и все равно повелась. Влюбилась. А не девочка уже, двадцать семь было. В «Экспоцентре» работала, у них там выставка была, познакомились. У меня был тогда мужчина, но на излете. Без всяких драм, просто – не склеилось. Но встречались. Так бывает, все уже кончилось, но не расстаешься. В ожидании лучшего. И вот Сергей. Остроумный, симпатичный. Конечно, подарочки, сувенирчики, обычное дело. Между нами, там не только подарки были. Никому не расскажете?

– С какой стати?

– Там так: для экспозиции выделяется определенная площадь, а если не помещаешься, если еще нужен десяток квадратных метров, можно неофициально проплатить. Меньше, чем если бы официально. И им выгодно, и нам хорошо. Понимаете, да?

– Конечно.

– Скромный такой доход. Приличный вообще-то. Сейчас, говорят, не так, все строго учитывается. Может быть. Ну, в общем, деловые отношения, потом он пригласил в ресторан, тоже в этих рамках. В виде благодарности. Ну, посидели, поболтали. Потом выставка у них закончилась, а потом он звонит: привет, что-то я о тебе все время вспоминаю. Может, встретимся? А я уже со своим прежним рассталась, думаю – почему нет? Встретились. Я себе соображаю: если на второй раз пошло, может, у него серьезный интерес уже? Надо выяснить, кто, чего. Выясняю – жена, дочь, но он на грани развода. Готов к новой жизни. Встретились еще раз, еще. Дальше понятно, да?

– Да. Любовь?

– У меня любовь, у него – не знаю. Секс, конечно, да, все у нас как-то совпало. Типа гармония. Нашли друг друга в этом смысле.

– Это важно.

– Еще бы. Но я уже размечталась – замуж за него, ребенка завести. Из этой программы только ребенок получился. И он ведь не был против, не говорил про аборт, только спросил: хочешь рожать? Я говорю: да, конечно. А потом говорю: Сережа, не поняла, ты разводиться собирался или как? Он говорит: там все сложно. Ну, понятно, если мужчина говорит, что все сложно, значит, ничего не решил и не собирается.

– А если женщина говорит, у нее не так?

– Верно. Да, у всех так. В общем, он мне как-то говорит: прости, Марина, но хотя я жену давно не хочу и с ней не сплю, но люблю по-своему. И дочку. И из семьи не уйду. А тебя я и люблю, и хочу.

– Тоже по-своему?

– Нет, без всяких. В общем, предложил – или на этих условиях встречаемся, или никак. В смысле, что он в семье постоянно, а со мной периодически. А я вся в таком состоянии, беременная, без поддержки страшно остаться, согласилась. Потом родила Никитку нашего, потом не выдержала, говорю: мне надо жить дальше, надо понять, где я и что я. А то получаюсь вторая жена, да еще нелегальная.

– Его жена о вас не знала?

– Не поверите, не знала до последнего. Он такой был Штирлиц! Да еще работа разъездная, всегда был повод дома не ночевать. Ну, и не очень она его любила, как я сейчас понимаю. И я его ставлю перед выбором. Ты же сам говорил – или так, или никак. Вот и я тебе: или ты со мной, или никак. Он переехал ко мне. Три дня пожил и сбежал. Сбежал, а там скандал, жена на переписку его со мной наткнулась. И он ей во всем признался. Что да, есть женщина и даже ребенок, но это жизнь побочная, а основная здесь, он уходить не хочет. А она ему: не хочешь, но придется. Катись к этой своей. И он опять ко мне. А я не могу простить, что он такой… Да и любовь прошла уже. А еще думаю: со мной поживет, а потом опять кого-то найдет. Такой характер! И рассталась с ним. Что было! И писал, и звонил, и караулил! Ураган, одним словом. Но я выдержала, не поддалась. И жена его обратно не пустила. Разозлились мы обе на него. А ведь человек хороший, добрый, Никитке подарки постоянно, деньги, я даже ругаюсь. Остался один, потом женился, но развелся. Один так и живет. Я как-то спросила: почему? Он говорит: я только тебя и Наташу любил.

– Обеих сразу?

– Обеих сразу. Я не верила, думала, так не бывает. А потом сама… Сначала все нормально складывалось, встретила мужчину, на пятнадцать лет старше, он влюбился, я влюбилась. Полное взаимопонимание.

– Это тот, с которым вы тут?

– Да, Юрий. Он со мной в Каир не поехал, проблемы со здоровьем. Между нами говоря, рак простаты.

– Печально.

– Не то слово. Ему на солнце быть нельзя, но море обожает, уговорил меня на эту поездку. И в Каир прокатиться уговорил. Но сам долго в автобусе сидеть не может, да и вообще – режим, процедуры, таблетки. При этом работает сутками, у него серьезный бизнес, все на нем держится. Мы отлично с ним жили. И живем. Для Никитки он как отец, своих детей не стали заводить, у него взрослые уже от прежней семьи. В общем, все прекрасно. И тут встречаю, ох, так пошло звучит, даже стыдно, – инструктора по фитнесу! Я неравнодушна к мужской анатомии, вот крышу у тетеньки и снесло. Но взаимно, его тоже повело на меня. Я говорю: да ладно, Ринат, у тебя столько возможностей, зачем я тебе? А он: люблю, и все, никого так не любил.

– Молодой?

– Не мальчик, тридцать четыре. Не сумасшедшая разница в возрасте. Не москвич, но уже давно приехал, на квартиру заработал, в элитном стрип-клубе танцевал.

– Там же одни геи.

– Посетители – да, а выступающие не обязательно. Никакого интима, для этого другие места есть. Но деньги в плавки суют, вот он и накопил, а потом ушел оттуда, стал инструктором, детские кружки спортивные ведет.

– Для мальчиков?

– Ехидный вы какой. Просто детей любит. И мальчиков, и девочек. И от меня ребенка захотел.

– А муж знает?

– Сразу же узнал, я сама сказала. Так и так, Юрий Вадимович, прости меня, дуру грешную, я налево сгуляла. А он, вы знаете, такой, что не любит врать. И не любит, когда другие врут. Ненавидит просто. Поэтому ему нынешняя власть поперек горла.

– Другой не дождется. Любая власть врет.

– Да вот именно, и я ему о том же! В общем, я упредила, а то, не дай бог, сам узнает. Учитывая его состояние, довольно жестоко получилось. А тут как раз операция у него. Очень тяжело все было, чуть не зарезали. Сама операция не такая сложная, но там наркоз, осложнения начались… Но ничего, выкарабкались. В больницу прихожу, он лежит слабый, а сам улыбается: привет, как там твой тренер? Я ему: ты с ума сошел, какой тренер, я в зал уже месяц не хожу и его не видела, клянусь! А он: Марин, не надо никаких клятв, перестань. Ты молодая красивая женщина. И берет меня за руку и говорит: я, говорит, почти на том свете побывал. И понял, что умру. Я и раньше знал, но не так. А теперь понял. И понял, что каждый человек отдельно. И имеет на это право. При этом вместе, если семья, но жизнь у каждого своя. Ты изведешься, тебе нужен нормальный мужик, так почему нет?

– Извините, не верю.

– А зачем мне вам врать? Так и сказал, слово в слово. А я ему: Юр, ты понимаешь, если бы там просто секс, то это паскудство, я бы не смогла, но я его тоже по-своему люблю. Хоть убей меня, но именно так – я тебя очень люблю, ты лучший мужчина моей жизни, но его тоже люблю. Вот ты, говорю, своих двух сыновей любишь? И это нормально, что не только одного, да? А почему двух мужчин нельзя любить или двух женщин?

– Это разные вещи.

– Не настолько. Я читала, сексуальный оттенок в отношениях родителей и детей – это нормально. Если, конечно, грань не переходить, но мы же не про извращенцев. В общем, вот так и получилось, что у меня как бы два мужа. Понимаю, что это ужасно, если со стороны, но я внутри ситуации, мы все трое это знаем и принимаем.

– И в гости ходите? И они дружат?

– Ну, до этого мы не дошли. И не дойдем, ума хватает. Они никак не контактируют, и это правильно.

– Но муж знает, когда вы у Рината?

– Не всегда. И это же ненадолго, Ринат кого-нибудь себе рано или поздно найдет. Но пока не хочет. И про детей уже не заговаривает. Вы, наверно, тоже считаете, что это дико, да?

Я, если честно, так и считал, но не стал обижать бедную запутавшуюся женщину. Сказал:

– Дико, не дико, в природе все бывает. А у нас просто социум расставил везде запретные знаки, вот и все.

– Очень точно, да! Социум, конечно. Был же матриархат, многомужество было, полиандрия, и это считалось в порядке вещей! Я понимаю, сейчас не каменный век, но, кто знает, может, опять все к этому вернется!

Марина, устав от своего рассказа, отвернулась к стеклу, но там ничего не было видно, кроме нашего с ней отражения. Она вдруг зевнула, похлопала ладошкой по рту, будто этим обычным житейским жестом ставила точку в своей не совсем житейской и не совсем обычной истории. Усмехнулась:

– Интересно… Никому это не рассказывала, а вам взяла и рассказала.

– Накипело.

– Да, наверно. И видно же, что вы человек порядочный.

– Что, правда видно? Загоржусь!

Я не стал говорить Марине, что за период пятнадцатилетнего брака с моей любимой и обожаемой женой у меня было четыре временные подружки и без счета одноразовых, которыми я иногда, как говорит мой приятель Сем Семыч, великий ходок, перекусываю, будучи веселым и послушным рабом своего хозяина-организма. Отношения равные, никаких обязательств, все в виде приключения и отдыха. У кого спорт, у кого автомобили, кто-то с мостов на резинке прыгает, а у нас, у меня и моих верных друзей, вот это. Даже квартирку на паях снимаем для таких целей. Но упаси боже рассказать об этом жене, а если кто другой расскажет, отшибу голову.

А у Марины какой-то особый случай, я бы так не смог ни с той, ни с другой стороны. Двух любить всерьез не пробовал и не собираюсь. Мне и одной любви хватает, учитывая, что жену ревную страшно, шарюсь в ее телефоне, в блог ее захожу анонимно, хотя она там редко бывает. Что будет, если она мне вдруг изменит, даже не хочу представлять. И за нее страшно, и за себя.

Через пару дней я увидел их у бассейна. День был нежаркий, с ветерком, они лежали рядом, он был раздет, стариком не выглядел – сухой, костистый, но при этом вполне жилистый, а волосы на голове густые, темно-каштановые, только на висках седина. Они о чем-то говорили – с интересом, весело, дружески. Она не выглядела сиделкой или молодой по- дружкой пожилого богача, нет, ясно было, что это муж и жена и что они друг друга уважают и любят.

Если мне кто-то объяснит, как это может быть, охотно выслушаю, но сам – не понимаю.

Талия

И вот я в первый раз в жизни увидал и почувствовал…

И. Бунин. «Начало»

В семидесятые годы молодые и подрастающие люди шили себе брюки в ателье, которых тогда развелось великое множество. В магазинах брюк не было. Там продавались штаны. Идеологически выдержанные, по раз и навсегда утвержденным лекалам – возможно, при участии ЦК КПСС, поэтому никаких низкопоклоннических клешей, в колене 25 сантиметров, внизу 20. Либерализм пятидесятых-шестидесятых, воевавший за право ходить в зауженных брючках, победил и, как это часто бывает, тут же был использован консерваторами в своих целях.

Но юный народ хотел быть модным. Внизу должно быть 30, если ты уважаешь себя. Лучше 32, близко к крамоле и бунту – 35. Если 50, это называлось «паруса», их носили самые отъявленные из юношей и девушек.

Некоторые вставляли в штанины клинья. Однако это самопал, по-настоящему клеши надо было все-таки шить.

Удивительно, насколько хорошо я помню все детали. Ожидая своей очереди на заказ или примерку, разглядывал полосы материи, коей для брюк имелось три вида – трико, п/ш (полушерстяная) и шерстяная, присматривался к ценам. Они начинались с 14–16 рублей за метр, подороже – 18, 20–22 – уже шик. А кто-то мастерил себе костюмы из бостона и шевиота, цены на которые потрясали – 30 и даже 35 рублей за метр!

Часто ходили заказывать компаниями. Мы довольно стеснительными были во всех общественных местах, что отражало, говоря научно, латентный конфликт личного бесконтрольного и общего, находящегося под неусыпным государственным присмотром.

В ателье, правда, было как-то посвободнее, сам процесс создания того, чем страна себя не обеспечивает в официальном порядке, отдавал вольнодумством и заговором. Закройщики, часто это были мужчины, балагурили, отпускали покровительственные шуточки, интересовались, кому мы собираемся пудрить мозги своими клешами.

Мы были в их руках, а руки встречались довольно косые. Увы, ни одни мои брюки, ни один костюм не был сшит, чтобы сидело по фигуре. У других так же. Кто-то искал своего мастера, принимающего заказы только по рекомендации и берущего энную сумму сверху, кто-то доверялся домашним умельцам, а кто-то садился за мамину швейную машинку. Я, например, саморучно прострачивал магазинные рубашки сзади, причем на глазок, двумя швами, чтобы получилось в талию.

Ну вот, теперь о талии.

Долго же я до нее добирался.

Мы тогда пришли в ателье втроем – я, Сергей, которого, конечно, все звали Серый, и Слава, которого почему-то звали Лёлик.

Пришли на примерку.

Первому брюки выдали Серому, и он пошел в примерочную. Их было две рядом, отделялись друг от друга и от помещения занавесками. Серый копался что-то очень долго. Вышел красный, с сияющими, обалдевшими глазами.

– Там такое! – горячо прошептал он. – Там такая… Там… Талия! Умереть!

И он замычал, качая головой.

– Да ладно тебе, – усмехнулся малорослый и неказистый Лёлик, который при любом удобном случае показывал, что знает жизнь лучше тех, кто выше и красивее его, и ничего в ней особо удивительного не наблюдает.

– Сами посмотрите!

Я не удивился щедрости Серого, который не остался любоваться до тех пор, пока объект не исчез, а захотел великодушно поделиться. Я и сам поступил бы так же – особенные впечатления становятся значительнее, если не ты один их переживаешь, нужен сообщник по эмоциям.

Я тихо вошел в примерочную. Сразу же обнаружил щелку между полотнищами занавески, примерно посередине. Я приник глазом и увидел ее. Она стояла спиной ко мне, боком к зеркалу, рассматривая брюки, еще не дошитые, пронизанные крупными стежками белых ниток. Женщина. Девушка. Нет, молодая женщина все-таки. Нет, все-таки, наверное, девушка, но уже со всем женским, что должно быть. Но не настолько женским, чтобы… Я и сейчас не могу пересказать это словами, нет таких слов. Вот почему Серый пыхтел, задыхался и сумел выдавить только одно: талия!

Я тоже это увидел. Талия. Обнаженная талия. Два восходящих изгиба. И кожа, которая… И сами эти линии, которые… И вертикальная ложбинка, идущая от небольшого уплотнения. Если присмотреться, это уплотнение похоже на плоскую луковицу, от которой тянутся вверх два ростка мышц по бокам ложбинки. Луковица с ростками… И лопатки, которые показались крыльями, связанными какой-то веревочкой. Я не сразу понял, что это лямка верхней части женской нательной одежды.

В груди стало горячо, и щекам было горячо, и даже глазам, показалось, стало горячо, я быстро протер их кулаками.

Она повернулась другим боком к зеркалу, лицом ко мне. Лицом, которого я не видел. И не старался увидеть. Верхнюю часть телесной одежды тоже не разглядывал. Я уставился на пологий холмик, раздвоенный еле заметным углублением, то есть живот, черт бы побрал мой любимый русский язык, не нашедший другого слова для этого холмика, а в нем ямка того, что звучит еще хуже и смешнее, а по бокам те же изгибы, что я видел со спины, изгибы, на которых представляешь свои ладони, они как раз по ним, для этого и созданы, и ладони мои тут же стали влажными…

Талия поворачивалась, изгибалась, чуть подрагивала или, выразимся поэтично, трепетала, и от каждого этого встрепета что-то обрывалось у меня внутри… Она словно жила отдельно, сама по себе… Быть может, эта талия была идеальной. А может, и нет. Скорее всего, в ней выразилось все то лучшее или характерное женское, вся ангельская и бесовская прелесть, которая природой, инстинктами заложена, снизим пафос, в анатомической геометрии.

Я вышел.

– Видел, да? – спросил Серый.

Я опытно щелкнул языком, скрывая потрясение.

Серого, бедного, аж трясло.

– Вот как это вот… Вот как объяснить… Такое в этом… Что-то такое, что… – бормотал он и сжимал кулаки, будто помогая себе превозмочь сильную боль.

– Точно! – сказал я.

И Серый выдохнул с облегчением – значит, не он один это почувствовал, и если нельзя передать словами, то можно хотя бы удовольствоваться аналогией ощущений.

Лёлик с нарочитой неспешностью пошел в примерочную. Побыл там какое-то время. Вышел, похмыкивая.

– Ну? – спросил Серый.

– Не понял. На ней же лифчик. А я-то думал! Чего вы там увидели-то? Или она его снимала? Нет? Тогда чего?

Мы с Серым переглянулись. Мы поняли: Лёлик не врубился. До него не дошло.

Обратно ехали в троллейбусе, я смотрел в одно окно, Серый в другое. Но я знал, что мы видим одно и то же: будущую прекрасную жизнь, где ждут нас великие открытия и познания, в том числе такая же, где-то без нас пока живущая и волнующаяся, талия, и она ждет наших прикосновений, нашего преклонения, нашей любви. Ничего, потерпи, мы скоро.

Преображение

Мы молчим, сидим в оцепенении, в ужаснейшем замешательстве, понимаем, что он сразу понял все, она не подымает ресниц, я изредка на нее взглядываю…

И. Бунин. «Дубки»

У меня сознательная жизнь началась со страшной беды. Покончила с собой моя мама. Повесилась. Я считала себя виноватой, хотя была ни при чем. Мне тогда было тринадцать. Трудный возраст, комплексы. Я казалась себе уродиной. И умной. Умная уродина, что может быть хуже? Но была не очень капризная, хотя тихо своевольная. Все в себе. Выслушаю, соглашусь, сделаю по-своему. Но маму я не очень огорчала. Любила, но ей этого не показывала. И она меня очень любила, но тоже без внешних признаков, была строгая. Папе только говорила, как меня любит. Почему не мне? Боялась испортить? А папа был замечательный. Рассудительный, добрый, работал на заводе начальником участка. И почему это произошло, почему мама ушла из жизни, я до сих пор не понимаю. Папа объяснил: она просто болела. Что-то вроде шизофрении. Я этого не замечала. Потом спрашивала у врачей – да, так бывает. Никак не проявляется, а внутри что-то точит. Нельзя держать эмоции в себе, надо разгружаться как-то. И не бояться жизни. Совершать поступки. Даже пусть не все правильные. Если и будешь переживать из-за них, это лучше, чем из-за того, что варится в тебе.

Я очень боялась, что у меня тоже шизофрения, и решила, что буду жить активно. А иначе и не получилось бы, через несколько лет после мамы тяжело заболел отец. Я и ухаживала за ним, и закончила школу, и поступила в педагогический, училась, все успевала. Папа умер, я как раз закончила учебу и в двадцать два года осталась одна. Только еще тетя Кира, сестра отца, очень пожилая, намного его старше. Они сводные были, от разных матерей.

Я выросла стройной и довольно красивой, и бы- ло во мне что-то, из-за чего сейчас меня назвали бы секси. Тогда такого слова не было. Ко мне тянулись молодые люди, мужчины. Без особых усилий с моей стороны. Мой сокурсник Дима, влюбленный в меня, говорил:

– В тебе обещание какое-то есть. Я помню, как ты в аудиторию вошла в первый раз. Улыбнулась всем, а я подумал, что только мне. Ты обманщица.

Почему я обманщица? Я приветливая, да, я улыбалась всегда, когда входила куда-то, – и что? В чем тут обман?

После института меня хотели распределить в школу, а я туда не хотела, я не умею управляться с детьми, когда их много. Дима помог, у него был влиятельный отец, мне дали так называемое свободное распределение. Ищи сама, что хочешь. Я устроилась в областную научную библиотеку. Жила материально очень скромно. Но у меня всегда были гости. Выпивали, пели под гитару. В одной из двух комнат нередко кто-нибудь запирался. К счастью, я не обнаружила в себе влечения к алкоголю. Немного выпью, и все, мне хватает. Не любила быть пьяной. Любила другое. Было довольно много связей. Со всеми по увлечению, по интересу. Без особых переживаний.

По-настоящему впервые влюбилась в двадцать пять лет. Толя, красавец, что-то нерусское в лице, итальянское или испанское, горячее, на четыре года моложе меня, выпускник, смешно сказать, кулинарного техникума. На самом деле ничего смешного, он был хороший повар. Дима удивлялся – что у вас общего? Я отвечала – любовь. Дима сам уже в это время женился и у него был сын.

А у нас родилась дочь Даша. Все было отлично – любимый муж, спокойная работа, обожаемая дочь. Но вскоре я в Толе разочаровалась. Он приходил с работы и лежал на диване перед телевизором. А у меня все-таки богатый интеллектуальный багаж, хотелось общения.

Однажды в библиотеку пришел очень красивый мужчина. Просто невероятно. Яркие темно-синие глаза, широкие плечи, бархатный голос. Оказалось – актер нашего драмтеатра Павел Свиридов. Пригласил на спектакль. Я пошла, после спектакля он попросил его подождать. Повез к какому-то другу. Говорили, говорили… Мне показалось, что я никогда не видела такого умного и красивого человека. И мы с ним провели весь вечер, в том числе уединились. Он был в восторге. Я к этому привыкла. У меня есть особенности, которые нравились всем мужчинам. Приятный запах, даже без парфюма. Очень-очень гладкая кожа, как у бесчешуйчатой рыбы, как сказал один из моих любовников. И еще кое-то, отчего каждый мужчина во мне чувствовал себя великаном.

Я без памяти влюбилась. Хотела видеть его каждый день. И мы виделись именно днем, по вечерам он был занят в спектаклях, а к ночи и он, и я должны были вернуться домой, я к мужу и дочери и он к жене и дочери, ей было уже пятнадцать, да и Павлу под сорок.

Это был бешеный роман, я на все была готова, включая развод. Он тоже говорил, что готов развестись с женой.

Я советовалась с верным другом Димой. Он говорил, что лучше не спешить. Но я не послушала. Сказала Толе, что подаю на развод. Он не упрекал, ничего, просто ушел к своим родителям. Очень замкнутый человек. Или берег себя, не тратился. Так я думала.

Я сказала Павлу, что все, я почти свободна, развод не за горами. И тут он мне сообщил, что его жена, что-то заподозрившая, решила родить второго ребенка. Он не может уйти от беременной женщины. Поэтому лучше все прекратить.

Это было очень тяжело. Меня предали, растоптали. Я рыдала, меня утешал Дима, который часто ко мне заходил. У него тоже было дома не все хорошо, он понял, что не очень любит жену, но некуда деваться, они совместно купили квартиру, влезли в долги, он не может оставить ее наедине с такими трудностями. Это было в середине девяностых. Очень трудное время.

Один раз зашел Толя. Поделился неприятностями: ресторан, где он работал, закрыли на ремонт, а после ремонта там будут другие хозяева, и Толе дали понять, что он не нужен. Другая работа никак не находится. И как-то так получилось, что он остался у меня. И стали опять жить вместе.

Но надо кормить его, Дашу, я с помощью подруги устроилась в магазин «Ветеран». Были такие магазины, может, есть и сейчас. Через них распределялись продукты ветеранам войны и труда. Как обычно в таких сферах, что-то доставалось и распределяющим. Я продавала это соседке Людмиле, она была спекулянтка широкого профиля, торговала любым дефицитом, который попадал в ее руки.

Напротив нашего магазина был Дворец спорта. Там были кружки и секции для желающих быть в форме. Оздоровительная гимнастика. Я записалась, ходила два раза в неделю. И познакомилась там с Гариком Каргиным, бывшим мастером спорта. Спортсмены нечасто бывают очень умными и образованными, но Гарик был исключением. При этом большой любитель по женской части. Я это знала, понимала, видела, но все равно влюбилась.

Мне показалось, что до этого жизнь была тренировкой, примеркой. Я впервые испытывала такое сильное чувство. Не спала ночами. Начала даже принимать таблетки по совету одной подруги. И она, кстати, сказала мне: или переключись на кого-то другого, или добейся этого Гарика. Иначе невроз тебе обеспечен. Или даже хуже, вспомни свою маму.

Я начала действовать. Как раз был момент – какой-то спортивный праздник для детей и родителей, после него фуршет. Мы с Гариком оказались рядом, общались, потом он позвал меня куда-то. У него были ключи от всех комнат. В одной оказалась мягкая мебель, вообще уютно. Такая комната отдыха и психологической разгрузки.

Там у нас все и произошло. Он, как и предыдущие мужчины, сказал, что ему ни с кем не было так хорошо. При этом сам оказался, если объективно, довольно слабым в этом деле. Сказал, что его проблемы связаны со спортивным специальным питанием. Но если женщина любит, для нее это не играет решающей роли.

Я настроилась на серьезные изменения. Обо всем рассказала Толе. Он молча выслушал и ушел. Удивительный человек.

Я предложила Гарику переехать ко мне. Он ведь был свободен, три года как в разводе, правда, без оформления, просто ушел из семьи. А у них с женой была приватизированная на них двоих квартира. Это создало трудности. К тому же оказалось, что мама Гарика очень привязалась к его жене, к внуку, сыну Гарика, она была не на его стороне. Устроила страшный скандал, слегла с сердечным приступом. Гарик сказал, что чувствует себя убийцей. Чуть не плакал. Я все поняла. Мы с ним расстались.

Я была на грани. Если бы не Даша, я бы, как и мама, покончила с собой. Толя, который постоянно приходил в гости к дочери, а не ко мне, он это подчеркивал, все видел, но не задавал вопросов. Я ему была за это благодарна.

И однажды он опять остался. У меня было чувство, что я влюбилась заново в собственного мужа. Ведь это потрясающе: он знает о жене такие вещи и прощает. Это дорогого стоит. В это время он как раз нашел работу – экспедитором. И у нас все наладилось замечательно, в том числе с материальной стороны.

Но настигали приступы необъяснимой тоски. Понятно, что меня это настораживало. Обратилась к психиатру. Тот сказал, что некоторые люди чувствуют себя комфортно только в экстремальных ситуациях. Возможно, такой была и моя мама. Ее убили не потрясения и неприятности, а отсутствие их. Что же мне, нарочно устроить себе неприятности? – спросила я. Нет, ответил он, но ищите возможность выходить время от времени из зоны комфорта. В конце концов, хоть я и не имею права этого говорить с моральной точки зрения, но как психиатр советую – заведите любовника. Без всяких планов, без особой любви, просто – для удовольствия. Отнеситесь как к лекарству.

И тут я поняла, что он сам готов стать этим лекарством. И прямо его об этом спросила. Он признался, что давно не испытывал ни к кому такого влечения. Так давно, что даже не помнит. А теперь – смотрите. И показал на свои вспучившиеся штаны. Я чуть не рассмеялась, сказала, что ему самому надо к психиатру, и ушла.

Однажды Дима зашел по-приятельски выпить. То есть он пил, а я слушала. Все то же: как ему тяжело с женой, как ему все надоело, в том числе работа в газете, где он на отличном счету, где его считают золотым пером, но никто не знает, с каким отвращением ему все это дается. Я загрустила, выпила больше, чем обычно. А Даша с Толей были у его родителей. Они часто ходили туда вдвоем, его родители меня терпеть не могли. Впрочем, взаимно.

И у нас с Димой это случилось. Кое-как, глупо, поспешно. Никаких особых ощущений.

После этого Дима стал страшно активным. То и дело звонил, просил о встрече. Я поняла, что его мучает самолюбие из-за того, что все получилось не очень удачно. Мужчины все самолюбивые в этом смысле. Я решила дать ему шанс. Еще потому, что возникло какое-то любопытство. Что-то такое я все-таки почувствовала во время нашей нетрезвой связи.

И это подтвердилось, да еще как! Теперь уже не мне, а я говорила:

– Мне ни с кем не было так хорошо!

И это была чистая правда. Дима, о котором я раньше даже и не думала как о мужчине, оказался гениальным любовником. Или что-то у нас идеально совпало. Он доводил меня до полуобморочного состояния, которое длилось очень долго, как припадок какой-то, а сам долго держался, терпел. И я не могла уже без этого жить. Как шальная пэтэушница, как мартовская кошка, я готова была с ним заниматься этим в любое время и в любом месте. Мы и занимались. Чердак дома, предназначенного на снос, подъезд, подвал, подсобка магазина, на квартире у моей подруги или у его друга, где мы только не побывали. И я, если честно, не чувствовала никакого стыда, только счастье.

Однажды мы встретились у меня. Рискнули. У Даши были каникулы, она гостила у родителей Толи, а он был в поездке. И вдруг звонок. Я бегу посмотреть в глазок – Толя. У него были ключи, но дверь была на задвижке. Мы быстро одеваемся. Ситуация идиотская, но деваться некуда. Дима идет на кухню, наливает водки, он часто приходил с водкой, но пил только после всего. Я открываю, Толя входит. Говорит, что машина сломалась, поездку отменили. Я с ходу глупо придумываю: мы решили, что это жена Димы, она страшно ревнивая, Дима просто зашел поболтать и выпить, а она, наверное, выследила, поэтому не открывали.

– Ты меня в глазок видела, а открыла через десять минут, – спокойно сказал Толя. – И, между прочим, не спросила кто.

Прошел в кухню, налил себе тоже водки. Выпил и спросил:

– Что, Дима, дождался очереди?

Дима гордый человек, он не стал юлить. И заявил:

– Нет, все сложнее. Я ее люблю.

– А ты его? – спросил меня Толя.

Самое интересное, что, пока он не спросил, я была уверена, что люблю Диму. Очень. Как никого до этого. Но вот спросил – и я молчу.

Но Толя принял это как признание. И встал и ушел.

Дальше страшно. Было уже очень темно. На нашей улице разрыли яму, ремонтировали канализацию. И не поставили ограждение. Толя упал туда, сломал ребра и, как потом оказалось, порвал печень. Дима вскоре ушел, а я вышла на балкон покурить, хотя курила в это время уже очень мало. И услышала стоны. Не знаю как, но я сразу догадалась, что это Толя. Бросилась на улицу. Увидела, закричала от ужаса. Вызвала «скорую», они приехали довольно быстро, я помогла им достать Толю, мы поехали в больницу. Была сложная операция, а потом он пролежал там больше месяца. Был весь желтый. Но обошлось.

В больнице один человек раскладывал карты Таро. Толя тоже увлекся. Этот человек удивился, как Толя все быстро понимает и схватывает.

И вот Толя, выйдя из больницы, начал серьезно этим заниматься. И к нему пошли люди. Когда я раньше натыкалась на объявления о гаданиях, о ясновидящих и тому подобном, я только посмеивалась. Но Толя предложил мне попробовать. И рассказал мне по картам абсолютно все. И что было, и что будет. И со мной произошло то, что, наверное, бывает с верующими после причастия или исповеди. И боль, и облегчение. Как будто гной, извините за сравнение, выходит из раны, а рана эта – вся ты.

Я и сама много чего рассказала Толе. И мой муж, которого я считала заурядным и даже ограниченным, сказал следующее:

– Твоя ошибка в том, что ты искала счастье. Но счастье спутала с удовольствием. А смысл жизни не в этом. Не в счастье и не в удовольствии. Ты вот рассказывала про маму, что она была в юности вся солнечная, танцевала в студии, ждала, наверно, от жизни продолжения банкета. А праздник кончился. И она этого не вынесла. Не нашла нового смысла жизни. А я давно понял, что смысл не в поиске счастья. Ты вот мне принесла много горя, но я тебе благодарен, потому что ты помогла мне узнать мою силу. Я все выдержал и вытерпел. И не думай, не потому, что я тебя так сильно люблю. Но знаю – ты мне предназначена. А я предназначен тебе. Разница в том, что я научился ценить это предназначение, а ты никак не могла это принять.

– Почему ты мне раньше этого не объяснил?

– Ты бы не поняла. Ты слишком боялась страдания, считала, что оно тебя погубит, как твою маму. Нет, оно тебя спасет и очистит.

– Ты как священник говоришь.

– Я вне церкви, но я верующий. Чем больше ты мне вредила, тем лучше я относился к тебе и заодно к себе. Твое будущее передо мной начертано, – он показал на карты. – Ты закончила один этап и начинаешь другой.

– Какой?

– Не удовольствие, и не счастье, и даже не страдание, а прекрасное бесчувствие.

– Бог ты мой, Толя, откуда у тебя такие слова? Не из телевизора же!

– Я много читал, но ты не замечала. И я много думал. Я стал непробиваемым. Я ничего не чувствую. Или почти ничего, я не настолько совершенен. Вот, смотри.

Он зажег газ и поднес руку. Держал очень долго. Я была в ступоре. Опомнилась, закричала, выключила газ, достала мазь Вишневского, еще что-то, обработала и перебинтовала руку. Он не поморщился.

Я поняла, что жила с уникальным человеком, не понимая этого. С человеком не просто умным, а мудрым. Все предыдущие мне показались отвратительными и мелкими. И то, чем мы занимались, что доставляло мне столько удовольствия, тоже представилось отвратительным, гнусным до омерзения. И я очень позавидовала Толе. Он прошел через такие испытания, он поднялся на недосягаемую высоту, а я, интеллектуалка с тонкими чувствами, морально лежу перед ним в полном дерьме, которое казалось до этого чистым медом.

Это было началом преображения. Я стала ассистенткой Толи. У него огромное количество клиентов, причем без объявлений, без рекламы, все через сарафанное радио, от человека к человеку, из уст в уста. И он ведь не занимается шарлатанством, не лечит, он просто рассказывает людям, что их ждет, и мягко советует, как поступить. И у многих все налаживается в работе, в бизнесе, в семье, они благодарят. Мы живем обеспеченно, купили просторную квартиру, чтобы Толе было где принимать посетителей, подарили нашей выросшей Даше машину, скромную, но хорошую…

И каждый день, каждый час я чувствую вину перед Толей, я презираю свою предыдущую жизнь. Пожалуй, я чувствую себя несчастной, но это дает мне силу и гордость. Я знаю, и Толя подтверждает, что это предварительный этап, дальше начнется восхождение к тому бесчувствию, о котором он говорил. Это вовсе не означает эмоциональную тупость, когда тебя ничего не трогает. Трогает, но – легко. Как бы отстраненно. Мудро. У меня уже сейчас бывают моменты просветлений или озарений, не знаю, как назвать. Недавно увидела, как женщину прямо передо мной сбило машиной. Насмерть. Кровь на снегу, голова у нее свернута набок, все в ужасе, а я вдруг поняла, что смотрю спокойно, чуть ли не с улыбкой. И такая мысль: это произошло, потому что должно произойти. И я могла быть там. Я могла быть мертвой. Но я живу. И – вот тут самое главное – это не то чтобы хорошо, что я живу, а – простое осознание своего существования и спокойное от этого удовлетворение. Будто я уже умерла, но не испугалась и продолжаю жить в каком-то смысле мертвой. Нет, это нескладно как-то и не совсем то… Не знаю, как это объяснить… А если бы и знала, вы все равно не поймете.

Валя

– Я чтой-то раздумалась…

И. Бунин, «Мадрид»

Хуже всех влюбчивые.

Есть хамы, психи, жадные. Бывают еще пьяные, укуренные. Нервные, трусливые, стыдливые. Еще те, которые хотят не того, зачем приехали или вызвали, а пообщаться, душу вылить. Или такой вариант – альтруисты. Удивляетесь, что знаю это слово? Я много чего знаю. Я любознательная. Как услышу что-то новое, сразу в Википедию. Интересно же. Альтруист – это тот, который: «Я должен удовольствие девушке доставить, без этого не могу!» А ты спросил, нужно мне это удовольствие?

Короче, с этими, о ком я сказала, с ними все ясно. Час столько-то, ночь столько-то, и до свидания. Если кто-то начинает наглеть с опасностью для жизни, вызываешь группу поддержки, так это называется. Или друга, у кого он есть. Не сутенера, это прошлый век, за девушками или солидная фирма, или свои люди в ментах, или те же группы поддержки, которые вызываются и оплачиваются по мере необходимости. Истории про сексуальное рабство, что будто бы отбираются паспорта и девушек заставляют делать, что скажут, – это бред или про самых дешевых и несчастных, я с такими не сталкивалась. Что будто бы, если попадешь в этот бизнес, так просто из него не уйдешь, – тоже бред. Вход свободный, выход тоже. Каждый день такой приток желающих, что нет смысла за кого-то держаться. Вовремя отстегивай кому надо, и не будет проблем.

Главный момент – все обговорить на старте. Кому-то требуется что-то особое – доминирование, золотой дождь, фистинг, трамплинг и прочая ерунда? На здоровье, но за отдельную плату. И не ко мне. Я – только классика. Говорю сразу. Нравится – окей, не нравится – в Москве неограниченный выбор. И для молодых, и для старичков. Я знаю одну, сорок семь лет женщине, пришла в это дело после развода, когда ей было уже за сорок. Очень востребованная у тех, кому за шестьдесят.

Снежана, с которой я живу в рабочее время, – и самое смешное, что она и правда Снежана; ей многие не верят, спрашивают настоящее имя, прямо упасть не встать, так им нужно знать настоящее имя, будто что-то от этого изменится, будто девушка тут же станет тоже настоящая, она тогда говорит, что Нина или Ирина, и все довольны, – Снежана, вот она все может и умеет, и дождь, и бурю в пустыне. С полной отдачей, с огоньком. Нравится ей. Я тоже не скажу, что с отвращением, но для меня это только работа. Она говорит: «Я добиваюсь, чтобы каждый относился ко мне как к человеку!» А мне это – в последнюю очередь. Ну, представим, я продавщица. И покупатель, вместо чтобы что-то взять, заплатить и уйти, начинает: «А как вы живете, как в семье, как дочка, как родители, как настроение, что смотрите, что слушаете, что читаете?» А я такая: «Ох, спасибо, что спросили, дочка Маргоша в садик ходит, а по вечерам с ней няня сидит, спасибо, мама живет в городе Верхоямске и еле дышит на свою зарплату, на почте трудится, спасибо, папа от пьянства давно помер, спасибо, настроение прекрасное, спасибо, ничего не слушаю, не смотрю и не читаю, потому что с тобой тут, придурком, говорю, спасибо!»

Понимаете, да?

Так вот, влюбчивые хуже всех, потому что начинают доставать. Звонки, эсэмэски. «А давай у нас будут обычные отношения! А пойдем просто в кино! Давай посидим в ресторане! Поедем на природу! Слетаем в Турцию на море отдохнуть!» Ну, в Турцию я еще соглашусь ненадолго, отдых никому не мешал, особенно за чужой счет, а все остальное – зачем? Я сижу с тобой в ресторане, в кино, еду на природу, ты это оплачиваешь, да, но и все, больше ты ничего не платишь. Ты говоришь, что увидел и оценил мою душу больше, чем тело, но что получается? За час общения с моим телом ты платишь, к примеру, сто долларов, а за три часа общения с душой – ничего? Где логика, интересно? Я тебе нравлюсь, ты влюбился? Очень за тебя приятно, но – плати, и я буду с тобой сидеть в ресторане, в кино и на природе.

Обычно они после такой моей предвыборной речи обижаются и исчезают.

А этот устоял.

Зовут Валей. Имя женское, он и сам какой-то весь женский. В смысле, мягкий такой, деликатный, вежливый, как гей. Голос тихий, фигура стройная, кожа гладкая, будто эпилированная с головы до ног, даже завидно. Не красавец, но ничего так. Тридцать два года, хорошая работа в какой-то очень крупной корпорации, «Газпром» или «Роснефть», до сих пор не знаю, но что-то в этом роде, приличная зарплата, неплохая машина, живет на съемной квартире, строит собственную в ипотеку. Женат почему-то не был. Ну, то есть как – почему-то, на самом деле все понятно: не верил он женщинам. Может, обманывали, изменяли, деньги из него тянули или еще что-то. Я ему говорю: «Ты интересный, боишься, что тебя обычная и нормальная девушка кинет, если ты женишься, а что проститутка тебя кинет, ты не боишься?» Это я вперед забегаю, это было, когда он и вправду жениться на мне захотел. Он ответил: «От обычной и нормальной я не знаю, чего ждать. Я к людям быстро привыкаю, начинаю им доверять, думаю о них лучше, чем они есть на самом деле, а потом меня предают, и я расстраиваюсь. Считаешь, что она ангел, а оказывается – реальная проститутка. А ты уже проститутка, я ничего такого от тебя не жду. Зато, если предашь, не расстроюсь». – «Очень приятно, – говорю, – что ты обо мне так думаешь и заранее уверен, что я тебя предам». Он начал извиняться, что не в том смысле все имел в виду, я сделала вид, что не сержусь.

А смысл у всех людей всегда один – мы обещаем больше, чем можем дать. Кроме меня. Я столько раз на этом обломалась, что решила: правду, только правду, ничего, кроме правды.

Он запал на меня с первого же раза. Будто я вообще первая у него была. Лежит такой, в плечико мне уткнулся, шепчет: «Ты мне понравилась, давай дружить дальше?» А я ему: «Уточни. Ты время продляешь? Я не против». Он: «Нет, вообще». – «Как вообще? Взять меня хочешь на содержание? Тогда плати в месяц столько, сколько я зарабатываю. А это немало». Он: «Нет, именно дружить. Встречаться, общаться. Ты мне как-то сразу – своя, комфортная, мне с тобой замечательно». Я: «Нет проблем, час общения – сто баксов».

Обычно после этого все сливаются, а он согласился. Хорошо, говорит, завтра вечером в ресторане посидим. Сколько насидим, столько и получишь.

Я надеялась, он передумает. Подсчитает, опомнится. Нет, днем позвонил: «Все в силе?» – «Да, в силе, заезжай». – «Я на такси, потому что хочу немного выпить». На такси так на такси, мне без разницы.

Поехали в ресторан. Хороший такой, музыка негромкая. Полуподвал такой. Я раньше не была там. И люди приличные, некоторые друг друга знают, здороваются. Вроде клуба, но не клуб, вход не по картам. С Валей тоже здоровались, он отвечал, меня представлял. Гордился, что с ним такая девушка. Один подсел, большой, громкий и как бы наглый, но я таких знаю, это все видимость, а сам, если его в подворотне два подростка встретят, описается и убежит. Начал говорить: «Валя, мне твоя девушка нравится, у вас любовь или что? Если не любовь, отдай ее мне». Валя ему: «Это не любовь, а деловые отношения, она проститутка, я клиент, я с ней общаюсь за деньги. Если хочешь тоже пообщаться, плати». Большой сразу сдулся и отчалил. Мне понравилось, как Валя ему сказал, хотя упрекнула, что не обязательно мою профессию называть. Не то чтобы я стесняюсь, но предрассудки учитываю. Есть ведь и другое слово – эскорт.

Сидели, говорили, и он даже на часы не смотрел. Я говорю: «Может, ты думаешь, я пошутила? Я точно деньги возьму. И, кстати, за два часа заплати уже, чтобы я была спокойна». Он достает деньги и платит. И просит рассказать о себе. Я рассказываю, в том числе про дочь, про Маргошечку свою, я про нее могу с утра до вечера рассказывать, она умная и смешная. Сама рассказываю, а сама думаю: ничего себе, я уже час разливаюсь про тебя, дочурочка, ты мне дохода сто долларов принесла, то есть уже начала зарабатывать! Даже смешно стало. И ему про это говорю. Он тоже смеется. Потом спросил, с кем она, я сказала, что с няней. Спросил, где живу, я рассказала: снимаю квартиру, как и он, приезжаю туда по утрам, чтобы Маргошу в садик отвести, потом отсыпаюсь, потом еду на рабочую квартиру, там готовлюсь к вечеру и принимаю на этой квартире или выезжаю. Квартиру снимаю с девушкой Снежаной, там две комнаты, вдвоем и дешевле, и безопасней, и облегчает, когда клиенты хотят лесби-шоу, сейчас таких все больше. Некоторым даже больше ничего и не надо, посмотрят на нас, сами с собой позанимаются, и все.

Мне любопытно стало, сколько он выдержит. Нарочно тяну время, выставляю его на деньги, а он ничего. До ночи досидели, я говорю – все, пора домой. К Маргоше. Он меня отвез, в такси целовал – ласково так, аккуратно, как старшеклассник свою подружку целует. Попросился ко мне, я говорю: «Нет, я у себя дома не принимаю». А он: «Я твою дочку хочу посмотреть». Я: «Еще чего, нет, извини, ни за какие деньги. Кстати, давай рассчитаемся». Он достал бумажник, выгреб всю наличность, только на такси у него осталось. Хотя всегда карточкой можно расплатиться – на телефон денег бросить или тоже на карточку. Я сама за все онлайн расплачиваюсь, удобно.

Ну, и началось. Регулярно встречались, общались, он платил. Может, ждал, что мне неудобно станет. Я честно ему говорю: «Если ты надеешься, что я буду стесняться деньги у тебя брать, то зря. Не постесняюсь». А он: «Мне нравится, что ты откровенная. И ты лучше, чем хочешь казаться. Выходи за меня замуж».

Лихо, да?

Я говорю: «А про любовь?» Он мне: «Да, люблю, само собой. Влюбился сразу». Я ему: «А что я с клиентами, когда не с тобой, тебя это не парит?» Он: «Да нет, я об этом даже не думаю. Работа есть работа. Мне кажется, ты это механически делаешь». Я говорю: «Почему это? Механически нельзя, клиент раскусит и не заплатит или назад деньги потребует, я со всей душой». – «Да ладно, – говорит, – какая у тебя там душа!» – «Опа, как интересно, – говорю, – а разве ты не в это влюбился? Не в мой богатый духовный мир? Только во внешность, что ли?» Он так задумчиво: «Сам не знаю, да, наверно, во внешность, а еще так собак любят или кошек. Хочется гладить, чтобы рядом была, мурлыкала. Ты сама рассказывала, что не нравится, когда к тебе относятся как к человеку, вот я и не отношусь». Я говорю: «Извини, уточняю: когда я говорила, что не хочу, чтобы как к человеку, я имела в виду не выходить за рамки, не лезть в личное, но по-любому требую уважения, чисто профессионально, понял? Ты, наверно, фильм “Красотка” раз десять смотрел, мечтаешь, чтобы так же было – проститутка оказывается вся такая миленькая, умненькая, влюбляется в тебя, все красиво, – а потом что?» Он говорит: «Свадьба и трое детей». Я говорю: «Постой, ты разберись сначала. То ты влюбился, то я для тебя как кошка или собачка. На кошках и собачках не женятся». – «Ладно, – говорит, – уже разобрался, просто хочу, чтобы ты была рядом». Я говорю: «Может, я на маму твою похожа? Или на какую-нибудь одноклассницу, в которую ты влюбился, а она тебя послала? Почему ты на меня запал?» Он говорит: «Это иррационально».

А потом я ошибку сделала – разрешила зайти, когда он меня провожал. Очень уж хотелось Маргошечкой похвастаться. Он, конечно, в нее сразу влюбился. А она, ну, как у детей бывает, она сразу умные свои глупости: «Ты мамин король?» Он: «Какой король?» Она: «Мама меня принцессой зовет, и если я принцесса, то она королева, а ты тогда король». Он ей: «Нет, король – это муж королевы, а твоя мама не хочет за меня замуж». Маргоша мне сразу: «А ты хоти!» Я говорю: «Нарочно ничего захотеть нельзя, так что он не король, а, так сказать, придворный». Думала, Валя обидится, а он смеется. После этого еще пару раз заходил. Подружились они с Маргошей. Один раз я далеко за городом была, не успевала вернуться, а няня закапризничала, ей срочно надо было уходить, я попросила его отвести Маргошу в сад, он без разговоров приехал, отвел.

А потом пригласил меня опять в ресторан. Сказал, что у него день рождения, что он его не отмечает и сейчас не хочет отмечать, просто посидеть вдвоем. Я спросила: «Валя, а как получилось, что ты в таком уже возрасте, а не с кем день рождения отметить? Где твои друзья, одноклассники? Где папа с мамой?» Он говорит: «Папа с мамой в Тамбове, я сам оттуда, друзья там же, здесь я только шесть лет, приятелей и сослуживцев полно, а друзей новых нет. Только ты».

Теперь вопрос: вот как в такой ситуации брать деньги? Человек твою дочь в сад отводил, тратил время. У него день рождения. Скучает по папе-маме, друзей нет, да еще говорит мне: только ты. Как? И я сказала: «Вот что, Валя, мой тебе подарок на день рождения – сегодня общаемся бесплатно».

Пообщались, потом поехали к нему. Лежим, отдыхаем, он говорит: «Я чувствую, ты меня не любишь. Но я же любви не прошу. Просто давай жить вместе. У меня или у тебя, как скажешь. Через полгода квартира будет готова, там уже отделка идет, будем жить там. Как ты на это?» Я говорю: «Никак». А самой очень хотелось согласиться, прямо очень. Но собрала всю волю, все свои мозги, говорю себе: нельзя! Человек на тебя рассчитывает, он влюбился, у него чувства, ты ответить не можешь, не обманывай его. И говорю: «Валя, я никого никогда не любила, кроме Маргошки. Даже маму не очень люблю. Она всю жизнь с папой возилась, а я так, сбоку припека. Я никого не любила и даже не влюблялась. А если влюблюсь, но не в тебя, а в другого кого-то, должна же я рано или поздно в кого-то влюбиться, что тогда? Тебе будет плохо». Он говорит: «Это же не сейчас. Влюбишься – значит, влюбишься, я пойму». Я говорю: «Этого еще никто никогда не понимал и не поймет, не ври сам себе. И самое лучшее, что я должна сделать, – с тобой попрощаться, Валя. Совсем».

Он начал отговаривать. Я нарочно разозлилась. На самом деле было его жалко, но я ему показывала: на, смотри, какая я грубая, тупая, какая я эгоистка, чтобы ты понял, какую мог ошибку сделать. Целую речь ему произнесла, матом причем, – как он меня достал, как надоел, и что видеть его больше не хочу. И даже не дала ему ничего ответить, ушла.

Ехала домой и, не надейтесь, не рыдала и не плакала, радовалась, что все кончилось, что возвращаюсь довольно рано, успею с Маргошечкой пошептаться, пообниматься. Тут же, в такси, внесла его на телефоне в черный список, у меня там два десятка телефонов было разных придурков.

Но он на следующий день позвонил с другого. Я не стала говорить. Позвонил с третьего. Я же не могу не отвечать, это же, возможно, клиенты. Наорала на него, сказала, что чем больше он будет доставать, тем меньше у него шансов. Он сразу: «Значит, сейчас шансы еще есть?» – «Нет, но так вообще не будет!»

Снежана меня поддержала. У нее была похожая история, когда она только начинала, мужчина уговаривал пожить вместе, но был небогатый, только квартира и обычная какая-то работа, не за миллионы. Договорились, что она у него живет, за это бесплатный секс, но она будет в дневное время, когда он работает, принимать гостей. Через две недели он напился, избил ее до полусмерти и чуть не выбросил в окно. Пойми, она мне сказала, когда мужчина о чем-то женщину просит, он унижается. И никогда тебе своего унижения не простит. Отомстит рано или поздно.

Мудрая она была, Царство ей небесное. Погибла, да. Ничего криминального, просто пьяная за руль села, дурочка.

И я успокоилась. Валя не звонит, я работаю, все как обычно. Но начала скучать. Не то чтобы почувствовала, что тоже влюбилась, просто скучаю. Говорю себе: терпи, не давай ему лишней надежды, не трави человека.

И не вытерпела, сама позвонила. Говорю: «Учти, у меня никаких особенных эмоций в отношении тебя, мне просто с тобой было приятно, давай увидимся, но я своего решения не изменила».

Увиделись. Ресторан, разговоры, поехали к нему. Он заснул, счастливый, я лежу и думаю: что дальше? Тут надо свои мысли пересказать, но это трудно. Так у меня было, когда я Маргошку рожала. Довольно тяжело рожала, долго. Больно было, страшно, ору, но точно при этом знаю, что я счастливая, потому что рано или поздно все-таки рожу. Очень я ее хотела. И если бы сказали: сейчас все прекратится, но Маргошки не будет, я бы, конечно, всех послала. И я Валю разбудила, говорю ему: «Мне очень страшно, мне очень плохо, но я, похоже, тоже на тебя запала. Что будем делать? Я ведь избалованная легкими деньгами, а деньги эти легкие, кто бы что ни говорил, я ленивая, я учиться не хочу, у меня никакой профессии. Хотела бы, может, в детском саду работать, но там тоже образование нужно, кто меня возьмет?» Он говорит: «Я тебя возьму. У нас корпоративный детский сад, я как раз соцпакет курирую и эти вопросы тоже, все устрою». – «Ага, а если узнают, что я проституткой была?» – «Не узнают».

Ну, вот…

Вот, собственно, и все. Такая вот сопливая история с хеппи-эндом. Живем вместе, Маргошка Валю обожает, я работаю – не в детском саду, не рискнула, в одной сетевой компании, неважно, кем. Просто, чтобы привыкнуть на работу ходить. Изменила внешность, небольшую коррекцию сделала, тоже неважно, где и что, главное – удачно, ничего не видно. И волосы перекрасила. Говорю ему: «Ты меня теперь не узнаешь и разлюбишь». А он: «По глазам узнаю. У тебя глаза особенные». Это правда, они у меня трехцветные, у центра карие, но с зелеными крапинками, а остальное все синее, и тоже зеленые крапинки там.

Но все равно мне часто как-то не по себе. Сами посудите, он ведь знает, кем я была и что делала. Каждую минуту это знает. И забыть не сможет, даже если бы хотел. И я не забуду. И его любовь, получается, это не просто любовь к девушке, к женщине, а… ну, как сказать… жертва, что ли… Или благотворительность. Или… Не знаю, но… Я не уверена, что это долго выдержу, если честно. Потому что очень тяжело, когда тебя так любят.

Страсти Жени Харисова

…Роскошное тело, высокие груди и крутые бедра – все туго стянуто атласным черным платьем; на широких плечах горностаевая горжетка; на смольных волосах великолепно изогнутая черная шляпа; черные глаза с налепленными стрельчатыми ресницами блещут величаво и независимо, тонкие, оранжево накрашенные губы гордо сжаты; крупное лицо бело как мел от пудры…

И. Бунин. «Барышня Клара»

Женя Харисов ни разу не был с проституткой, а интересно бы.

Он, если честно, и с другими женщинами не был. Ни с кем, кроме жены, потому что женился очень рано, на бывшей однокласснице, которую любил с пятнадцати лет, и сразу же впрягся в семейственность, зарабатывал на машину, на квартиру, на дачу, на то, чтобы все было у жены, у родившегося сына и последовавшей за сыном дочери. Не до гуляний на сторону было. Поэтому в свои двадцать семь лет чувствовал себя почти девственником. Нет, с женой все нормально, но Жене этого как-то маловато, он жадно глядел на всех встреченных красивых девушек и женщин, особенно на тех, кто приезжал к нему в автосервис на дорогих машинах, подаренных осчастливленными мужчинами, и сами эти женщины выглядели дорого, недоступно.

Выручал интернет, те сайты, где красавиц полным-полно и где с ними чего только ни делают, и Женя вприглядку участвовал в этом, но разве сравнишь с подлинными ощущениями?

Казалось бы, в чем проблема? Город довольно большой, проституток полно, их объявления и фотографии имеются в открытом доступе, на любой вкус, и на выезд, и в салонах, и у себя дома, и цены указаны, и телефоны, звони, договаривайся, получай свое счастье. Но Жене казалось, что об этом обязательно кто-нибудь узнает. И расскажет жене, а та всем родственникам, позора не оберешься. Поэтому лишь бесплодно мечтал, голодными глазами обсматривал всех мало-мальски приятных женщин, при каждой свободной минуте наведывался в интернет. Заводить что-то такое с обычной женщиной, иметь связь на стороне, как делают многие, он даже не думал – это отношения, это постоянный отрыв денег от семьи, это риск разоблачения еще больше, чем с проституткой.

А ведь возможностей хватало, сервис, где работал Женя, имел отличную репутацию и был популярен, да и сам Женя считался одним из лучших мастеров по электрике, к нему чуть ли не со всего Поволжья везли машины-«утопленницы», то есть побывавшие в воде. Они часто выглядели вполне целыми, живыми, тем огорчительней было их хозяевам смотреть на мертвую неподвижность любимого существа с нарушенной нервной системой – электрика и электроника при попадании в воду страдают первыми. Женя как никто умел оживлять такие машины, реанимировать их, за это получал уважение, приличные деньги, а многие дамы разного возраста и разной внешности, иные очень ничего, явно с ним заигрывали и готовы были продолжить знакомство. А что – Женя высок, строен, симпатичен, почему нет?

Но нет, не мог, опасался.

Желание попробовать еще кого-то, кроме жены, но без отягчающих обстоятельств и обязательств, то есть именно проститутку, стало навязчивой болезненной идеей, а раз имеется болезнь, ее надо лечить.

Женя придумал – съездить в Москву, куда и раньше не раз наведывался по делам. Там этого добра немерено. Он заранее просмотрел кучу страниц со всякими отборными и элитными. Если уж решился на такое дело, нужна именно отборная и элитная, чтобы все при ней. Дорогущие, конечно, но это можно понять, на фотографиях такие красавицы, с такими телами – просто сплошные мисс мира и вселенной. Ясно, что это фотошоп, но все равно, не слишком же далеко от правды!

Выбрать оказалось непросто. Хотелось самую красивую, самую стройную, самую лучшую. Стоимость роли не играет, мы за ценой не постоим, как пелось в какой-то песне из какого-то старого фильма. И вот вроде бы нашел – и личико яркое, и ноги длинные, и талия тонкая, и грудь высока и крепка, но для очистки совести открыл еще одну страницу, а там еще лучше, а третья вообще фантастическая, а у четвертой потрясающей красоты лицо, а у пятой кожа прямо будто лакированная, так сверкает какой-нибудь «бентли» или «кадиллак» стоимостью в пять миллионов.

Наконец Женя остановился на девушке с простым именем Катя. Другие были все Лауры, Джемы, Наоми, это настораживало. Раз уж имя поддельное, то какое все остальное?

А еще ему понравилось, что она на фотографии улыбалась, вернее, усмехалась, но усмехалась по-доб- рому, приятельски, как хорошая знакомая. Остальные изображали мрачную страсть или сладко раздвигали губы в искусственной улыбке, при этом изгибались очень уж развратно, а некоторые показывали то, что, по мнению Жени, должно быть аккуратно прикрыто или затенено, потому что в натуральном своем виде выглядит довольно-таки безобразно. Катя же ничего лишнего не показывала, не выпячивала и не раздвигала, спокойно сидела боком, демонстрируя идеальный силуэт, повернув лицо, и глаза ее смеялись: ну, чего смотришь, звони!

Женя и позвонил – уже имея билет на поезд, на вечер.

Ответил приятный веселый голос.

– Да?

– Катя?

– Угадали.

Всего пара слов, несколько звуков, а Женя был очарован. Сразу понятно, что девушка приличная, в смысле, не из дырявого поселка какого-нибудь, интонации у нее образованные, правильные, грамотные, у Жени на это хороший слух, и это понятно: мама – учительница начальных классов, а отец – мастер производственного обучения в техническом колледже.

– Хотел бы в гости приехать, – сказал Женя.

– А как вас зовут?

– Евгений. Женя. Мне двадцать семь.

– Я слышу, что вы молодой. Сегодня, увы, не могу.

– Я и сам не могу. А завтра? Часов в шесть.

– Так рано?

– Вечера, не утра же.

– Я поняла, – рассмеялась Катя. – Хорошо, в шесть. Запишете адрес или сбросить эсэмэску?

– Сбросьте. А мы так и будем на «вы»?

– Как угодно. Я просто услышала, что голос вежливый, подумала: наверно, молодой человек, хорошо воспитанный, интеллигентный.

– Это да, но можно и так.

– Как скажешь. Меня тоже можно.

– Спасибо.

Женя не знал, что еще сказать, а разговор заканчивать не хотелось, так бы слушал и слушал ее голос. Спросил:

– А у тебя все так, как написано?

– Да. Ты на сколько рассчитываешь? На два часа, на ночь?

– Как пойдет. На ночь вообще-то.

– Славно. Сама не люблю торопиться.

– Ну да. Два часа – это же ничего. Голый секс, не по-человечески.

– Ты хочешь пообщаться?

Жене показалось, что девушка слегка насторожилась, поэтому поспешил успокоить:

– Да нет, не особо. То есть поговорить, да, но ничего личного. Просто ты мне очень понравилась. Прямо очень.

– Это приятно. Надеюсь, не разочарую. До встречи?

– До встречи.

Сразу же после окончания разговора прилетел ее адрес. Видимо, в шаблонах есть, одним нажатием посылается.

Хорошо, что поезд уже через три часа, Женя дольше бы не выдержал находиться рядом с женой и детьми. Старался не общаться с ними и даже не смотреть не них. С облечением вышел из дома, поехал на вокзал.

В поезде сразу забрался на верхнюю полку, он любил брать верхние полки в купе, чтобы не ждать, пока кто-то сидит на твоем месте, а сразу лечь. Лежал и чувствовал, что страшно нервничает. Даже пульс пощупал. За сотню, наверное. Ничего себе, даже перед первым разом с будущей женой так не психовал. И вообще никогда, ни на свадьбе, ни при сдаче на права, ни при покупке первой машины, подержанной, но самой любимой, если вспомнить, хотя теперешняя, конечно, намного лучше.

Долго не мог заснуть. Представлялась Катя в разных видах. А потом и приснилась. Жене часто снилось что-то из жизни, наверное, слишком близко к сердцу он все принимал, вот во снах и аукалось. Катя была в какой-то воде, кажется, в бассейне, вода каплями на загорелых плечах, на лице, она вся в кап- лях, как в бисере, и вот выходит из воды, обнаженная, долго выходит, мучительно долго, при этом не раз – уже вышла, уже тут, но нет, опять в воде и опять выходит, и так без конца. И вдруг оказывается в другом месте, все вокруг белое, может быть, спальня, но нет, это операционная, она лежит на столе, а вокруг врачи. Они не режут ее, но делают с ней что-то таинственное, подлое, нехорошее, Женя видит это из-за стекла, стучит, кричит, что не позволит, что любит ее, они не слышат, продолжают. Сразу после этого Катя оказывается рядом и печально говорит, что ее убили, и это грустно, очень хочется жить. Да, да, говорит Женя, жалея ее, и обнимает, она очень горячая, кровь бьется толчками во всем ее теле, он это чувствует, целует ее. Ему кажется, что он сам умрет, если не исполнится то, чего он хочет. И он стремится туда, а там ничего нет, розовое пластиковое пустое место, как у куклы. «Ну, чего же ты, оживи меня!» – просит Катя. «Да я бы рад, но как?» Она смеется, она хохочет, страшно хохочет, как ведьма, становится уродливой крючконосой старухой. И тут Женя видит, что эта ведьма не над ним хохочет, а над его женой и детьми, они на краю какой-то пропасти, там огонь, она хочет их столкнуть, Женя бросается к ним, но нет ни огня, ни ведьмы, ни детей, опять Катя, прекрасная, обнаженная, протягивает к нему руки. Женя недоверчиво обнимает ее, проверяет рукой, все ли на месте, удивляется – да, все в наличии, проникает туда…

Женя проснулся весь мокрый и липкий. Поразился, давно с ним такого не бывало. Огорчился – ему ведь нужны свежие силы. Успокоил себя тем, что до вечера времени много, успеет прийти в норму.

Устроившись в гостинице, отправился по делам – в автомагазины и на авторынки. Кое-что купить, посмотреть на цены, узнать, что нового и интересного. Все это можно сделать через интернет, но в живом общении чаще всплывают неожиданные темы. Целый день Женя занимал себя, потом вернулся в гостиницу, принял душ, переоделся во все чистое. Позвонил.

– Слушаю?

Голос был не такой приветливый, как вчера.

– Это Женя.

Пауза, молчание. Не помнит?

– Женя, я вчера звонил, мы на шесть договаривались.

– Я помню. Нет, в шесть не могу. В восемь.

– Ладно.

– Договорились. С восьми до десяти я твоя, – чуть бодрее сказала Катя.

– Почему? Мы же на ночь решили.

– Извини, не сегодня. Мне в одиннадцать уехать уже нужно. Давай тогда завтра.

– Нет. Я специально приехал, послезавтра уезжаю, а вдруг ты опять что-нибудь… Нет, сегодня.

– Приехал – то есть? Ты не из Москвы?

– А какая разница?

– Никакой, но… В Москву за этим? Ты странный. Или у вас там никого нет?

– В этом и проблема.

– Тогда ясно. Хорошо, жду.

– В восемь?

– В восемь.

Женя маялся, валялся на кровати, переключал каналы телевизора, еще раз принял душ. Вышел из гостиницы в седьмом часу, медленно шел к метро, потом ехал, потом очень медленно шел к ее дому, и все равно оказался там в половине восьмого. Сел на лавке у детской площадки, ждал. Без пяти восемь, уже можно. Подошел к подъезду, набрал номер квартиры.

Ее голос:

– Да?

– Это Женя.

Молчание.

– Катя, в чем дело, восемь часов уже!

– Я помню. Извини, сегодня не получится.

– Как это… Слушай, так нельзя!

– Мог бы позвонить сначала!

– Я же звонил!

– Перед приездом мог позвонить? Контрольный звонок.

– Но мы договорились! Ты сама могла бы мне позвонить!

– Я должна тебе звонить? Ты серьезно?

Голос был неприятно-насмешливый. Женя испугался, что она сейчас кончит разговор, примирительно сказал:

– Ладно, неважно, ты хоть впусти, познакомимся. Посмотрю и уйду. Может, ты вживую мне и не понравишься. У вас сроду так, на фотографиях одно, а в жизни другое!

Женя сказал это тоном знатока, рассчитывая задеть ее самолюбие. Пусть обидится и захочет доказать, что все честно.

Но она ответила равнодушно:

– Может быть. До свидания, если хочешь, позвони завтра.

И отключилась.

Женя постоял, потоптался. И опять набрал ее номер.

– Да?

– У меня предложение, я просто нацелился, нет времени еще кого-то искать, поэтому хотя бы час, но плачу в два раза больше.

– Хоть в три. Сказала не могу, значит, не могу. А если не терпится, даю шанс – в соседнем подъезде моя подруга живет, Лика, семьдесят девятая квартира, скажи, что от меня. Она не удивится, мы уже так делали. Классная девушка, лучше меня.

– Да не хочу я никакую Лику, я тебя хочу!

– Тогда до завтра.

Щелк, звяк. Отбой.

Еще раз звонить нет смысла. Она его просто пошлет. И завтра встретиться не согласится.

Он пошел к соседнему подъезду. Нажал на панели домофона семерку и девятку. Ответили не сразу. Голос у девушки был поспешный, будто ее от чего-то оторвали. Но зато слышалась в нем полная готовность.

– Да, говорите, кто?

– Мне Катя к тебе посоветовала, – сказал Женя.

– Отлично, можешь подождать полчаса?

– Да.

– Все, пока, через полчаса стукнись!

Женя сел на лавку напротив подъезда. Минут через пятнадцать оттуда вышмыгнул невысокий толстоватый человек лет пятидесяти, одетый экономно, бюджетно, сел в машину, тоже бюджетную, недорогую, но и не самую плохую, уехал. А сверху послышался голос:

– Это ты звонил?

Женя поднял голову и увидел на лоджии второго этажа блондинку в шелковом фиолетовом халате с рисунком – крупные зеленые стебли бамбука.

– Да.

– Набери еще раз, я открою.

И вот Женя в квартире блондинки Лики. Она ему сразу же не понравилась – полноватая, глаза бледно-голубые, почти бесцветные, ресницы и брови черно накрашены. А Лика встретила его радушно.

– Какой ты интересный чолодой моловек!

– Чего?

– Молодой человек. Это я в слова играю. Не любишь?

Женя пожал плечами.

– А я обожаю. Ну, на хукню чаю попить или в псальню? Понял, о чем я? Или в душ? Ты на час, на два, навсегда? – шутливо и деловито спрашивала Лика.

– Не знаю… Я условий не спросил.

– Те же самые, что у Кати. А она опять в трансе?

– В чем?

– Ты у нее не был?

– Нет, не пустила.

– Вот что я тебе скажу, тебя как зовут?

– Женя.

– Вот что я тебе скажу, Женя, шневность обманчива.

– ?

– Внешность. То, чего ты от Кати ждал, у нее, может, и нет, хотя она эффектная, не спорю. Но тебе шашечки или ехать?

– ?

– Анекдот такой. Про таксиста.

– А, вспомнил. Ехать.

– Тогда ко мне. Насчет ехать. Наслаждение в стиле Рубенса. Это художник такой.

– Да знаю я, кто такой Рубенс, ты меня за тупого, что ли, держишь?

– Извиняюсь, поняла, оценила. Но ты же видел мою страницу, чего я рассказываю!

– Я не видел, меня Катя только что послала, – напомнил Женя.

– Тогда посмотри.

– Зачем? Ты же тут.

– Я сама хочу посмотреть, просила администратора новые фотки выложить, не видела еще.

Они нелепо стояли в прихожей, Лика показывала в смартфоне свою страницу, увеличивала пальцами фотографии. Ей самой очень нравилось, а Женя с отвращением смотрел на ее раскоряченные позы, а вместо лица везде был дурацкий овал, при этом он даже больше подходил к этим позам, чем лицо.

– Скрываюсь, чтобы жених не увидел, – пояснила Лика. – Он ревнивый очень.

– Ясно.

– Что, заводит, да? Тогда пойдем.

Женя хотел отказаться. Но жгла досада на Катю, хотелось ей отомстить. Да и девушку как-то неловко обижать…

Он разулся, сходил в ванную, помыл там руки, постоял, о чем-то думая (сам не мог уловить о чем), пошел в спальню этой крошечной двухкомнатной квартирки. В псальню, как она говорит.

Лика была уже готова. Стараясь не глядеть на нее, Женя подошел к окну и задернул плотные шторы.

– Стесняешься, что ли? – спросила Лика.

– Вроде того.

– Бывает. Знала одного, мог только ночью и в полной темноте. А другой, наоборот…

– Ты можешь помолчать?

– Извиняюсь. Молчание – знак солгасия.

– И слова не коверкай.

– Какой ты привередливый!

Женя разделся и лег. Лика потянулась к нему.

– Постой, – сказал он. – Хочу просто полежать. Весь день бегал. Работа.

– Понимаю. Хорошо, что у меня работа лежачая, – она хихикнула.

Женя лежал на спине и смотрел в потолок, на золоченую люстру с висюльками. У них дома такая же. Супруге, видите ли, очень понравилось, купила, Женя ворчал, говорил, что пошло и безвкусно. Но не сказать, чтобы очень раздражало. А тут увидел такую же и подумал: приеду домой, сниму и выброшу.

Лика поерзывала – видимо, не знала, как себя повести. При каждом ее движении Женю обдавал теплый запах. Запах алкоголя, запах пота, похожий на луковый, а еще Жене почудился запах мочи. Он подумал, что, возможно, Лика даже не поменяла белье после того мужичка, который от нее вышел. И мылась не особо тщательно – все равно потом опять мыться. Его начало подташнивать. Он злился на Лику, хотя понимал, что она ни в чем не виновата.

– Ты говоришь, у Кати транс, это что ты имеешь в виду? – спросил он.

– Типа депрессии. Таблетки ест горстями, дуреет от них. Я считаю, это наркомания, она не верит. Говорит, не героин же, не кокаин. Какая разница, если привыкание уже? Ты ее постоянный клиент?

– Нет.

– А чего тогда так расстраиваешься?

– Договорились, а она… Неприятно.

– Понимаю. Настроился на нее, да? Знаешь, у меня позавчера так было. С утра хочу пива. Я вино вообще-то люблю, могу виски выпить, коньяк, все цветное, не водку, водку ненавижу. А тут хочу конкретно пива. Прямо вижу, как я его пью, глотаю, холодное, много. Хотела сгонять в магазин, а тут звонит один насчет к нему приехать. Из постоянных моих. Я ему: у тебя пиво есть? Он такой – да, конечно, приезжай. Ну, еду. Приехала, говорю – где пиво? Он – вино есть. Я говорю – нет, жутко хочу пива. Без этого даже ничего не могу. Давай, закажи через интернет, пусть привезут. А он: еще чего, пока привезут, да то, да се. Нет, я могу позвонить, но сначала это самое. Ах, так? Тогда вообще ничего! И ушла, а там внизу магазинчик, всего понемногу, но все есть. И пиво. И я купила, и прямо там две бутылки подряд выпила. У меня прямо оргазм был. Вот что значит настрой.

– Хорошо, что понимаешь. Не обижайся, но я пойду.

– Никаких обид. Денежки на столик положи, я в руки не беру, плохая примета.

– Какие денежки?

– Начинается! Вот дура я, золотое правило – деньги вперед. Это ты меня сбил с толку с Катькой, приняла как своего, у своих после беру. Я же не прошу за два часа или за ночь, но час оплати, будь добр!

– Какой час? Полчаса не прошло.

– Хоть пять минут, у нас округляется до часа. Общее правило.

– Ничего же не было!

– А я виновата? Сам не захотел. Время еще есть, можешь использовать. Бывают некоторые вообще недееспособные, подъемным краном не поможешь, а все равно платят.

– Ни фига подобного, обойдешься. И ты виновата, потому что толстая и воняешь! – сердито сказал Женя, одеваясь.

– Чего?!

– Того! Моя собака старая так пахнет, как ты!

Лика вскочила, набросила на себя халат, запахнулась.

– Так. Положил деньги и вышел!

– Щас!

Женя пошел к двери.

Лика догнала его, в комнатной двери столкнулись, пролезли в прихожую вместе, толкаясь, тут она встала у выхода и, сощурив глаза, ощерившись крупными зубами, с наслаждением выговорила:

– Не выйдешь! Понял? Давай деньги!

– Отойди!

Лика выхватила из кармана халата смартфон, быстро что-то нашла, нажала, поднесла к уху, закричала:

– Аким, у меня косяк, клиент не платит! Быстро давай!

И радостно сообщила Жене:

– Две минуты, и он здесь. Даже из подъезда не успеешь выйти.

– У вас гнездо, что ли, тут?

– Да, гнездо! Половина дома – наши люди. Не рискуй, как тебя там, извиняюсь, забыла! Я по-доб- рому советую. Гони деньги, я тут же отбой дам. Ну?

Женя сел на обувной ящик.

– Подожду твоего Акима. Поговорим.

– Ты сумасшедший? Тебе жизни не жалко? А если не убьют, то отметелят до полусмерти. В больницу хочешь?

– Посмотрим, кого в больницу положат!

Лика внимательно глянула на Женю. Очень серьезно. Неизвестно, какая мысль у нее возникла, но она вдруг быстро открыла дверь и выскочила из квартиры.

И почти сразу же в подъезде возникли гулкие голоса.

Женя огляделся. Встал, пошел в кухню. Взял там большой нож и молоток для отбивки мяса, с шипами. Вернулся в прихожую. Убивать он никого не хочет, но будет защищаться. А платить не будет из принципа, он не лох какой-нибудь. Катя, наверно, тоже его за лоха приняла, пусть ей расскажут, какой он на самом деле.

Пришедший открыл дверь, но не входил, стоял в полутемном тамбуре.

– Чувак, не надо нервничать! – сказал он. – Никому не будет лучше. Деньги – и до свидания.

– Не дам.

– Тогда сами возьмем. Саня, иди сюда!

Женя покрепче схватил нож, готовясь, а молоток был у него в заднем кармане джинсов. Но ничего сделать не успел – в глаза громко пыхнуло, его отбросило, он упал. Боль от ударов чувствовал тупо. Мелькнула странная мысль: вот сейчас тебя убьют, но так тебе и надо.

Его не убили. Он был найден вечером на улице в бессознательном состоянии, избитый, без денег, без телефона, но с документами – с паспортом, вложенной туда карточкой страховки и с банковской картой, спрятанной за обложку. Отвезли в больницу, утром он очухался, первым делом попросил телефон и позвонил жене. Описал случившееся – окольно, в самых общих чертах. Неважно, что и как, главное – я в больнице. Она примчалась в тот же день, вечером, приехала на проходящем через их город поезде.

Женя приготовил целую историю, как на него напали, ограбили и избили. Но вместо этого взял да и рассказал ей все как было. До подробностей.

Она долго плакала – тихо, опустив голову, стесняясь заходящих врачей и второго больного, лежавшего в палате, а потом спросила:

– Без этого никак не мог?

– Без чего?

– Чтобы рассказывать мне мерзость эту?

– Не мог. Хочу, чтобы ты знала, какой я есть.

– А ты сам-то знаешь?

Женя подивился ее мудрому вопросу и согласился:

– Не знаю. Пока знаю только одно – приедем, и я выброшу твою люстру.

– Ой, да мне-то что, – махнула рукой жена и вдруг улыбнулась и поправила ему одеяло, которое, естественно, поправлять было не надо.

Нет

Она и натурщица его, и любовница, и хозяйка…

И. Бунин. «Второй кофейник»

Что могу сказать точно – без меня он не стал бы тем, кем стал.

А был всего лишь музыкантом, одним из сотни, а то и тысячи в нашем немаленьком городе. Играл и в оркестре при филармонии, и в оперном театре, бегал по разным концертам, преподавал в музыкальной школе. А как иначе? Жена и двое маленьких детей. Мы жили по соседству, в домах очень старой постройки, возможно, еще дореволюционных, на тихой улице. Кругом колдобины и развалюхи, зато центр. Я заходила к его жене, Нине. Предлагала косметику, я тогда занималась ее распространением. Начало девяностых, каждый жил, чем мог. Нина покупала редко, на счету был каждый рубль. Болтали о своем, о женском. Я разводилась со своим первым, посвящала Нину в свои дела. Причина была в нем – нашел другую. Я не очень переживала, поженились мы из-за моей беременности, без особой любви, прямо скажем.

Ее муж Роберт, Робик, иногда оказывался дома. К нашим разговорам не присоединялся. Он был дважды творческий человек: отыграв очередной концерт на своей скрипочке, приходил домой и малевал картины. Все серьезно, станок у него был, на холсте писал, маслом. И книг было много по рисунку, по живописи, по искусству вообще. Он к любому делу подходил обстоятельно.

Мне Робик, конечно, нравился. Красивый мужчина, чего уж тут. Высокий, волосы черные, волнистые, бородка и усы, глаза карие, умные. Такой интеллигент из далекого прошлого. Я его даже немного стеснялась. Нина призналась, что тоже его до сих пор иногда стесняется. Я поразилась.

– Как это? Вы пять лет вместе живете, у вас сын и дочь! И ты стесняешься? А как же вы, извини, спите тогда?

Она, раз уж пошло на откровенность, призналась, что с этим у них не все гладко. Ему требуется гораздо больше, чем ей, она уступает, но, в силу честности характера, страсть имитировать не пытается. Молча принимает его ласки, Робика это раздражает.

Я сказала, что, увы, несходство темпераментов не редкость, у меня с мужем так же, но наоборот. Однажды он сказал, что больше всего ему нравится уткнуться мне в шею и сладко заснуть. Ну да, он-то сладко спит, а я?

Вот так вот посплетничали, посмеялись, не придавая значения. У людей это часто – к главному относятся как к мелочи, а на мелочи всю жизнь кладут. Нина, например, занималась детским хором и счастлива была, если он завоевывал третье место на региональном конкурсе. Она всю себя отдавала этому хору, вместо того чтобы наладить личную жизнь. Не успевала даже обед нормальный приготовить.

Как-то я продавала косметику в одной организации, довольно солидной, увидела у них в коридоре картины. Тогда это входило в моду. Так себе картины, пошлые: корабли в волнах, полуголые девушки на конях, еще что-то. Гламурный стиль. Я сказала, что это не соответствует их имиджу. У вас все основательно, вы не должны настраивать клиентов на игривый лад, нужно что-то серьезное. Настоящие реалистические пейзажи, например. И я могу предложить несколько. Все профессионально, не Левитан, но очень качественно и за приемлемую цену.

На другой же день взяла у Робика две картины. Сказала, что один знакомый хочет украсить свой офис и, возможно, купит. Робик сомневался, но дал. Я показала, им понравилось. Подсчитали метраж коридора, прикинули, на каком расстоянии должны висеть картины, решили, что их должно быть десять. Договорились о цене.

Я бегу обрадовать Робика, а он вдруг:

– У меня только пять пейзажей, которые я считаю пристойными. Еще четыре так себе. Даже если с ними – девять.

– Нарисуй до понедельника еще одну штуку, в чем проблема?

– За два дня? Ты процесс представляешь вообще? Как холст готовят, как пишут?

– Робик, твои картины оценили! Их покупают. Профессионалам и то так не везет!

– Наши профессионалы хуже дилетантов. Но много о себе думают.

– Тем более! Это шанс, Робик, поднатужься!

И он поднатужился, написал новую картину. Я отнесла сначала девять, а про десятую сказала, что на выставке. На самом деле на ней краска еще не высохла. Через неделю и ее притащила. Полный комплект. И они тут же рассчитались наличными, такое было мое условие.

Робик был, конечно, рад, Нина поражена. Робик хотел дать мне часть денег за посредничество, я отказалась. В других обстоятельствах взяла бы легко, сама бы потребовала, но тут меня что-то остановило.

То есть как что: я уже предвидела, что у нас с Робиком будут отношения. Женская интуиция. А как брать деньги у мужчины, на которого строишь планы? Нехорошо.

Все произошло однажды вечером, когда Нина пошла на репетицию и взяла детей с собой. Я заглянула к ним: тихо, Робик у станка, работает.

– Знаешь, – говорит, – я поверил в себя. С твоей помощью. Спасибо.

Я подошла сзади, положила руку ему на плечо. Дружески. Стою, смотрю на картину. Он кладет свою руку на мою, потом поворачивается и долго смотрит в глаза. Мы все понимаем. Дальнейшее было неизбежно.

Начались встречи. Робик придумал версию для жены: так как в двух комнатках одновременно жить и работать невозможно, особенно учитывая живопись – краски и растворители пахнут, для детей вредно, придется снять комнату чисто для творчества. И снял – в частном доме на улице Второй Овражной, с отдельным входом, из удобств только вода и газовая плита. На ней всегда стояло ведро, грелась вода, которой мы мылись. Там была дыра в полу, Робик нашел металлическую решетку, положил сверху, и мы над этой дырой плескались: зачерпывали кружкой из ведра воду и поливали друг друга. И романтично, и весело.

Мы встречались там постоянно в течение года. Я называла это – койко-дни. Мы и в самом деле проводили много времени в постели, но он успевал и работать. Я оказалась талантливой и умелой посредницей, знала, как и кому предложить, как убедить, что это нужно, модно и престижно, купила хороший фотоаппарат, снимала картины и заказывала фотографии, причем участвовала в их обработке, чтобы картины смотрелись выигрышно, лучше, чем в натуре, но ненамного, тут нужно знать меру. По-прежнему ничего не брала у Робика.

– Ты снимаешь квартиру, покупаешь вино, еду, этого достаточно, давай больше о деньгах не говорить, хорошо?

Робик так увлекся живописью, что даже хотел бросить свое музыкантство, но я отговорила. Сейчас конъюнктура складывается хорошо, но не факт, что так будет всегда, надо иметь путь для отступления.

Мне нравилось участвовать в процессе создания картин. Я начала разбираться в холстах, красках, растворителях, кистях и всем прочем, это оказалось очень увлекательно. Стоило все дорого и продавалось в единственном на весь город магазине «Искусство». Однажды у прилавка пожилой мужчина шепнул, что может предложить хорошие краски дешевле. Оказалось, он возит и краски, и кисти, и импортную грунтовку, и много еще чего из Москвы. И вот так вот продает. Частных магазинов еще не было.

Мой был первым. Я влезла в долги, отремонтировала полуподвал на одной из центральных улиц, завязала связи с Москвой. Возила сначала оттуда все сама, потом появилась помощница Люда, присоединился ее брат Саша, тоже художник, но неудачливый, такой упертый авангардист, плюющий на вкусы публики. Потом мы стали нанимать машину, пошел уже нормальный опт, расширили помещение. Продавали все, включая багет, оказывали услуги по оформлению – у людей абсолютно нет вкуса, они не понимают, что каждая картина требует своего багета. Или унифицированного, если для оформления какого-то единого пространства.

А потом начали продавать и картины. Никаких неприятностей не было ни с криминальными структурами, ни с милицией, нам повезло, один из замов начальника УВД оказался графиком-любителем, творил не под абы кого, а под Дюрера, скрупулезно рисовал, по черточке, – отдыхал так от своей жестокой службы. Я продала три его работы за очень приличные деньги (если честно, добавила от себя), потом устроила ему участие в выставке, короче, зам стал моим покровителем. Ну, и влюблен был слегка, но не настойчиво. Возраст не позволял и болячки. Будешь слишком приставать, а она возьмет и согласится, не дай бог!

В общем, у меня началась бурная жизнь. Но я была недовольна своим положением по отношению к Робику. И решила сказать ему начистоту. Дорогой, мне надоело быть твоей приходящей женой и знать, что в остальное время ты спишь с другой женщиной. Не пора ли выбрать?

Конечно, я рисковала. Но я очень любила его и верила, что он меня тоже любит. При этом я понимала, что он привязан к детям, но ведь не собиралась же запрещать с ними видеться! Хоть каждый день, на здоровье!

Это я ему тоже сказала.

Он ответил: да, ты права, надо определиться. Пойду и все скажу.

Я очень ждала, чем все кончится. Места себе не находила. Через два дня встретились. Он был мрачным. Сказал:

– Оказывается, у нее есть мужчина.

– Ого!

– И она давно про нас знает.

– Поэтому и завела мужичка?

– Возможно. Он администратор во Дворце культуры, сначала предложил ей организовать там хор из районных детей, потом стал ухаживать, она поддалась. И говорит, что он ее устраивает. И что она от него получает то, чего не получала от меня.

– Не может быть!

– Я сам не поверил. У меня было, сама знаешь, немалое количество до тебя, и все были довольны.

– Что немалое, не знала, но верю.

– Я умею пробуждать женщин. И что получается? Пробудил всех, кроме собственной жены? Но я делал все то же самое!

– Тебя это больше всего волнует сейчас?

– Нет, но странно. И неприятно. Еще она сказала, что если я уйду, то и она будет считать себя свободной. И переедет к этому администратору. У него большая квартира.

– Отлично, – обрадовалась я, – значит, она будет устроена! Одной головной болью меньше.

– Как ты не понимаешь? Мои дети будут в чужом доме с чужим мужчиной. Он станет их отцом.

– Отчимом.

– Какая разница? Я не могу на это пойти.

– Постой. То есть если ты останешься с ней, то и она с ним все закончит?

– Да. Она так сказала.

– Робик, какой ты наивный! Это же чистая уловка, шантаж, бабская хитрость! Ни к кому она не уйдет!

– А если уйдет? В общем, она поставила условие – не приходить больше сюда. И еще…

– Расстаться со мной?

– Да.

– И ты согласился?

– Нет. Сказал, что надо подумать.

– И? Подумал? Что решил?

– Вы меня убиваете. Вы мне обе дороги. И дети.

После этого он меня обнял. Слышу, носом шмыгает. Гляжу – глаза мокрые. Нет, мужчина сильный, твердый, но у всех бывают минуты слабости.

Сказала:

– Робик, решай сам. Там у тебя домохозяйка, да и то плохая, которая не получает от тебя удовольствия, здесь женщина, с которой фантастическая гармония. И которая, напомню, сделала тебя известным и продаваемым художником. Выбирай, я не буду давить и настаивать, хотя, конечно, для меня это будет удар. Но я переживу. Итак, я или она?

– Ты, – сказал он.

И мы провели два просто волшебных дня, я даже забыла о своих делах, пришлось потом пахать всю неделю, наверстывать. Люда и Саша помогали, но у них не было такой энергии, они не настолько были преданы делу.

И тут узнаю, что он засел у жены. Причем от нее же и узнала. Я тогда переезжала на новую квартиру, но старую не продала, оставила для сына, когда подрастет, заехала за кое-какими вещами. И вот иду к дому, встречаю Нину, формально здороваюсь, как и обычно в последний год, она в ответ тоже только кивала – и, между прочим, ни разу не попыталась что-то выяснить, вот хитроумная женщина! – иду дальше, и тут она вдруг:

– Зайди, посмотри, что с твоим происходит.

Так и сказала: с твоим.

И ушла. Даже не захотела понаблюдать.

Естественно, я заинтригована, иду туда. В их квартире кроме двух комнат было что-то вроде чулана. Сверху зимняя одежда, а под ней раскладушка, он там иногда спал. И вот вижу, сидит там, начисто лысый, как преступник, без усов и без бороды. Выглядит абсолютно дико.

– Что с тобой?

– Ничего. Пошел и постригся.

– Скорее побрился. Зачем?

– Не знаю. Захотелось.

– Чего еще захотелось?

– Умереть. Я пятый день ничего не ем. И почти не пью. У меня уже состояние – будто засыпаю.

– Хорошо, умрешь. И чего добьешься?

– Я не хочу ничего добиваться. Хочу оставить все как есть.

– То есть чтобы и жена при тебе, и я при тебе?

Молчит. Потом выдавливает:

– Да, как-то так.

– Это как-то так бывает только на Луне или в другой галактике!

– Тогда я умру.

С одной стороны, мне не верилось, с другой – никогда не знаешь, чего ждать от людей. Муж одной моей знакомой, алкоголик, просил у жены опохмелиться и грозился выпрыгнуть с пятого этажа. Она не дала, он выпрыгнул. Самое смешное, остался жив, была зима, внизу кусты в снегу, они смягчили. Покалечился, но потом все срослось.

Я приготовила ему бутерброды, буквально пихала ему в рот, он рассердился, закричал, что не ребенок и не сумасшедший. Я боялась оставить его одного, так и сидела с ним, что-то говорила. Потом вернулась Нина, началась комедия: мы обе уговариваем его бросить эту дурь, поесть, поспать, а потом все обсудим.

– Нет, сейчас.

– Хорошо, – это я говорю. – Давай сейчас. Ты хочешь оставить все как есть?

– Да.

– Жить и с Ниной, и со мной?

– Да.

– Ни за что! – говорит Нина.

Я тоже:

– Ни за что!

Робик напоминает мне:

– Но раньше-то жила. И ты, – говорит Ни- не, – оказывается, все знала, но молчала. Значит, вас это устраивало, почему теперь нет?

– Потому что ты хочешь это узаконить! – говорим мы в два голоса. – А это ненормально! Над нами все смеяться будут!

– Или так, или никак.

Мы с Ниной пошли попить чаю и перекусить.

– Мне кажется, он от голода сошел с ума, – она говорит.

– Точно. Но что делать? Психбригаду вызывать?

– Жаль, дети в деревне у моих родителей, они бы подействовали.

– Ну да. Папа, не умирай!

Мы представили это, и даже смешно стало. Нервный смех, конечно. А он слышит и подает голос:

– Рад за ваше настроение!

– И тебе такого же! – я отвечаю.

– Но что-то надо все-таки делать, – говорит Нина.

– Выход один. Мне придется от него отказаться. У вас дети, а я хоть и захватчица по натуре, но не фашистка. Раз он не может решить, придется мне. И ему тогда деваться некуда, только тут остаться. Но ты с этим мужчиной, который у тебя, тоже заканчивай.

– Да там и нет ничего такого. Было пару раз, но…

– Я так и думала. Ладно, пойду объявлю вердикт.

Пошла, объявила.

Он выслушал, помолчал. Встал, пошел к жене.

– Это ты ее уговорила?

– Нет.

Он посмотрел на нее, на меня. Поверил.

– Да, похоже, других вариантов не просматривается. А жаль.

Сел за стол, усмехнулся печально и говорит:

– Знаете, что самое интересное? Я не хочу есть. Совсем. Пить немного – да. И то терпимо. Я перешел какой-то рубеж, я всерьез готов был умереть. Это обнадеживает. Значит, когда захочу еще раз, вполне смогу.

– Хватит уже пугать, ешь давай! – крикнула Нина.

Он взял бутерброд, откусил. Бритый рот двигался странно, зрелище это мне показалось не очень красивым, а если честно, почти омерзительным. Вот правду говорят, что от любви до ненависти один шаг.

Нет, я его не возненавидела. Просто отрезала, запретила себе даже думать о нем. Утешилась вскоре с Сашей, который с первого взгляда был в меня влюблен. И мужиком оказался ничего себе, хотя с Робиком не сравнить. С ним никого сравнить нельзя.

А с Ниной у них так и не наладилось. Дети подросли, Робик встретил девушку-искусствоведку на межобластной выставке под названием «Поволжье родное», у них произошла любовь, и он уехал в ее город, где и живет до сих пор. Там уже ребенок у них, он создал камерный оркестр, одновременно успешно выставляется и продает картины, вообще стал местной знаменитостью. Что ж, я рада, человек он талантливый, разносторонний.

Недавно сидели с Ниной за бутылочкой вина, вспомнили, посмеялись, погрустили. И я говорю:

– Нин, а может, зря мы не согласились? Я, если честно, интересней его никого не встречала. Ни до, ни после.

– Да и я тоже. Возможно, ты и права.

Так она сказала. Но тут же, чуть подумав, сама свои слова и перечеркнула:

– Нет.

И еще раз, будто гвоздь в крышку забила:

– Нет! Ни за что!

И я тоже, будто опомнилась:

– Ни в коем случае!

И засмеялись, и еще выпили.

Мы с ней вообще довольно часто встречаемся, то она ко мне в магазин зайдет, то я к ней домой загляну.

Можно сказать, дружим.

Русалка

Убили его – какое странное слово! – через месяц, в Галиции.

И. Бунин. «Холодная осень»

Это было последнее всесоюзное совещание молодых писателей, организованное ЦК ВЛКСМ. Вскоре после этого рухнул Союз, канул в небытие ЦК ВЛКСМ, а молодые писатели надолго засели безвылазно в своих провинциях, предоставленные самим себе, свободные наконец, – чего, собственно, всегда и хотели.

Хотеть-то хотели, но дружно и массово, от Москвы до самых до окраин, поднялись и слетелись. Сотни и сотни творческих юных (до 35 лет) людей. Их расселили в огромных ступенчатых корпусах то ли гостиницы, то ли общежития на краю Москвы, вернее, за краем; этот комплекс был построен к Олимпийским играм 1980 года и с тех пор использовался для таких вот многолюдных сборищ.

Бектемиру было досадно, он рассчитывал погулять по городу, навестить Красную площадь – не ради державных эмоций, а в силу патриотических чувств. Работая в молодежной газете Усть-Каменогорска, он давно не бывал в столице. Зато опубликовал уже семь рассказов и одну повесть, в том числе в центральных журналах, и рассчитывал, что его могут принять в Союз писателей СССР. В его городе это расценивалось бы почти как звание Героя Социалистического Труда, открыло бы многие двери, все уважали бы и завидовали. Ходили слухи, что руководство СП, следуя веяниям времени, намеревается принять в свои ряды изрядную группу молодежи.

Однако на совещании царил сумбур. Когда собравшихся в большом зале начинающих прозаиков, драматургов и поэтов стали приветствовать рассевшиеся в президиуме аксакалы литературы, уважаемые люди, вдруг раздался свист, кто-то крикнул: «Долой!» Седой поэт с прямой осанкой и гордым взором смело вышел к трибуне, выкрикнул пару рифмованных строк, но продолжить ему не дали, дружно захлопали. Аплодисменты не прекращались до тех пор, пока поэт не убрался из-за трибуны, гневно шевеля губами. Потом вышел какой-то писатель, которого Бектемир не знал, но, наверное, многими здесь он был уважаем, его не согнали свистом или аплодисментами, приготовились слушать. Писатель укорил аудиторию: надо уважать возраст и заслуги человека, не вести себя так беспардонно. Аудитория ответила бурной овацией, и писатель тоже ничего больше не смог сказать.

Дали слово и молодым, они тут же начали критиковать все на свете, ниспровергать авторитеты, чего-то требовать. Бектемир сидел далеко, динамики были громкими, но нечеткими, он половины слов не слышал. И вот на трибуне появилась девушка, и он напрягся, пытаясь ее понять. Девушка была невысокая, хрупкая, светлые волосы распущены по плечам, глаза яркие. Просто ангел, умилился Бектемир. Или нет, русалка, потому что вот такие и губят – ничего особенного для этого не делая. Затягивают в омут любви, сформулировал Бектемир, но тут же мысленно отредактировал, то есть зачеркнул, – звучит старомодно и приторно. Девушка говорила решительно, таким сильным голосом, что ее было бы слышно и без микрофона. Говорила о фатальной униженности провинции, о том, что до периферии никакая перестройка еще не добралась, о том, что старье надо выбить к чертовой матери из всех областей жизни. И еще что-то, Бектемир перестал вслушиваться, любуясь ею.

Собрание закончилось. По распорядку намечались семинары, встречи с мастерами. Перед прозаиками из республик должны были выступить то ли Чингиз Айтматов, то ли Фазиль Искандер, а может, и оба. Но все было скомкано, народ метался стихийными группами, семинары проводились не в назначенное время и не в указанных местах. В кинозале показывали какие-то фильмы, наверное, революционно-передовые, один был про молодых детей богатых родителей – собравшись на чьей-то даче, они о чем-то много и долго говорили, красивые девушки ходили полуголыми, а из парней один чуть не покончил с собой; второй фильм, черно-белый, уныло и подробно повествовал о жизни женщины-врача, которая, похоже, сама была больной.

А Бектемир везде искал свою русалку, но никак не мог найти ее. И вдруг – сама перед ним. Протягивает листок.

– Подпишите!

– Это что?

– Воззвание.

– Воззвание к чему? – тянул время Бектемир. Вблизи девушка оказалась еще лучше. И глаза у нее были зеленовато-синие, сумасшедшей красоты.

– Не к чему, а против чего, – объяснила девушка. – Воззвание от нас с требованием распустить Союз писателей. Весь, начисто. Упразднить.

– Почему?

– Устарел, закоснел. Вы что, не хотите ничего менять? – удивленно спросила девушка.

Бектемир многое хотел поменять, но, если Союз писателей распустят, куда он будет вступать? И что будет вместо него? Конечно, он не стал задавать эти вопросы, однако сделал вид, что просто желает разобраться.

– Я хочу поменять, но – вы кого представляете?

– Инициативную группу.

– А вас как зовут? И вы откуда?

– Это имеет значение?

– Должен же я знать.

– Ольга Антонова меня зовут, я из Владивостока. Подпишете?

– Да, конечно. А вы в каком корпусе проживаете?

– Здесь. Слушай, мне еще сто подписей нужно!

Что ж, Бектемир подписал, и она исчезла.

Здесь живет, сказала она. Значит, в основном корпусе. Как и Бектемир. Уже кое-что.

До вечера он бродил по коридорам, надеясь еще раз ее увидеть.

И увидел. В небольшом помещении пресс-центра, где набилось человек сто, она и еще несколько человек горячо выступали, с кем-то спорили. Бектемир попытался туда войти и не смог протолкнулся. Наблюдал издали. Митинг кончился, оттуда все повалили, Бектемира оттащили, отволокли, он опять ее потерял.

А вечером начался разгул. Кто-то привез вино и водку с собой, кто-то смотался в соседние населенные пункты и добыл с большим трудом, учитывая тогдашние ограничения. Во всех номерах – а номера были на две койки, на четыре, на шесть – стоял дым коромыслом. В комнате Бектемира тоже собралась компания, человек двадцать. Гомонили, обсуждая острые вопросы литературы и политики, потом возникла гитара, кто-то взялся петь, слушали плохо, но вдруг все затихло. Послышался девичий голос. Бектемир сразу же узнал этот голос, сел на кровати, а потом и встал, чтобы видеть. У окна сидела с гитарой она, русалка, Ольга. Она запела. Это были драматические песни, одна про Афганистан, другая про океан, в котором гибнет раненый кит. А третья шуточная, сатирическая. Пела Ольга страстно, увлеченно, порывисто, и все ею любовались, всем она была боевой подругой, сестрой, комиссаршей, и лишь Бектемир видел иное – видел существо, созданное для любви, для рук мужских и ручонок детских, и странно ему было, что она занимается совсем другим.

Спев, Ольга пошла из номера. Никто не осмелился пойти за ней, а Бектемир прыгнул через две койки сразу, выбежал за дверь, крикнул:

– Постой!

Она обернулась – с приветливой улыбкой. Наверное, всем так улыбается, никого с первого взгляда на отвергая, подумал Бектемир.

– Я забыл сказать, как меня зовут. Когда подписывал, помнишь? Невежливо получилось. Бектемир.

– Очень приятно.

Она протянула руку, он пожал ее. Рука маленькая, но крепкая. И горячая.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Прозу пишу.

– Я не про это. Тут все что-то пишут. Вообще?

– В газете работаю.

– Я тоже в газете работала. А теперь в бизнес ушла.

– Бизнес? – произнес Бектемир чуждое слово, только-только появившееся в советской жизни. – А какой?

– Рыба.

– Ловишь?

– Нет, пытаюсь организовать нормальный рынок. Трудно. Криминал не дает.

– Бандиты?

– Да. Ты киргиз или казах?

– Казах.

– А почему такой красивый? И огромный. Прямо богатырь.

Бектемир не обиделся, он давно понял, что у русских предвзятое представление о внешности монголоидов. Всех вообще, не различая бурятов, китайцев и казахов.

– Такой родился, – сказал он. – А ты что пишешь?

– Стишки. Книжку выпустила. Да это так, баловство, у меня легко получается.

– И поешь хорошо. У тебя, наверно, все легко выходит.

– Да, – спокойно согласилась Ольга. – Только устаю все равно, много работы. Сюда прилетела, потому что даром. И отдохнуть. Думала, тут весело будет. А народ так себе – кислый, вялый. Не расшевелишь.

– Я бы не сказал. Вон как шумят.

– Это пустяки. Грустно мне что-то. Даже не ожидала. Домой хочу.

Впечатление от этой девушки у Бектемира двоилось и расплывалось. Только что была громкая, энергичная. Такая комсомолка-активистка. И вот печальная, беззащитная. Обнять бы ее, приласкать бы.

Они отошли к подоконнику. Тот был широким, Ольга села на него с ногами, обхватив руками колени, Бектемир пристроился рядом. Попросил:

– Почитай что-нибудь свое.

– Не люблю. Когда на бумаге, еще ничего. А вслух сразу кажется плохо и глупо. Давай просто поговорим, спать не хочется.

Говорили. Вернее, говорил Бектемир. Рассказал о своем городе, о двух сестрах, о папе с мамой, о бабушке. О том, что пишет, для чего пишет. О взглядах на жизнь и смерть. Много о чем. Ольга удивительно слушала – внимательно, отражая мимикой все, что он ей говорил. А потом взяла за руку. Он не понял. Она засмеялась.

– Иди сюда.

Он неловко шатнулся к ней. Она поцеловала его. И он ее.

Они целовались истово, шаря руками друг по другу. Ольга была уже какая-то третья, не активистка-комсомолка и не печальная поэтесса, а – стихия, одно сплошное желание. Русалка, в очередной раз подумал Бектемир. Недаром же рыбой занимается. Дитя океана.

Потом она повела его длинными коридорами в свой номер. Вошли. Там было темно. Ольга включила свет. В номере было две кровати, на второй жмурилась от света и закрывалась рукой девушка с огненным гребнем посередине лысой головы. Совсем юная.

– Погуляй пару часов, – распорядилась Ольга.

– Ага, щас прям!

– Я сказала!

– Сама гуляй, я спать хочу!

– В соседнем номере у девушек кровать свободная.

– Он на четверых!

– Ты спать хочешь или будем спорить? Не нравится, в коридоре посиди!

Девушка с гребнем, ругаясь под нос, собрала свои вещи и ушла.

– Строго ты с ней, – сказал Бектемир.

– Будет знать. Из Ленинграда цыпа, сразу начала передо мной пальчики гнуть. Пришлось устроить ей дедовщину. Концептуалистка, видите ли!

И была ночь, которую Бектемир до смерти не забудет. И любили друг друга жарко, и разговаривали. Ольга рассказала, как она рулит своим рыбным бизнесом. Бектемир поражался. Он знал деловых женщин, у него тетка была такая, директриса универсама, но она и ей подобные были все в возрасте, тетеньки при этом простецкие, грубоватые, не великие интеллектуалки, а тут – молодая, красивая, умная, талантливая. Небывалая, необыкновенно дерзкая. Рассказала, как одна вела разговор с пятью вооруженными бандитами, угрожавшими ей, и свела все к миру. Бектемир представил: ночь, огромные парни в кожаных куртках и с пистолетами, и эта русалка перед ними, тонкая, как девочка, но непреклонная и бесстрашная. От этого всю его душу переворачивало, и он сказал перед рассветом:

– Поехали ко мне.

– Я уже сплю.

– Нет, правда. Дом построим, я… Я все для тебя сделаю.

– Влюбился?

– Люблю. Не могу представить, что расстанемся.

– Утро вечера мудренее, Бек. Можно буду так называть? Бек – хозяин? Ты мой хозяин. Красивый, большой. Обожаю тебя.

Утром Бектемир проснулся – ее нет. И вещей нет. Он был в горе, в недоумении, день тянулся пусто и вязко, а вечером ему сказали: в пресс-центре для тебя телеграмма. Он помчался туда. Телеграмма была короткой: «Бек, прости, срочно вызвали, горит дело, улетела. Пиши, звони». И были указаны адрес и номер телефона.

Сгоряча он собрался тут же полететь во Владивосток, нашел в справочнике справочную аэропорта, ему объяснили, что билеты надо бронировать заранее, сейчас все забито.

– Но одна моя знакомая улетела как-то без брони!

– Значит, сумела.

Да, подумал Бектемир, сумела. Кто бы сомневался. Ольга – все сумеет. Не будет самолета, на собственных крыльях улетит. Нет, плохо сказано, зачеркнуть. И она не птица. Русалка она.

В последний день руководство объявило список принятых в Союз писателей – напрямую, без обычных процедур. Бектемир оказался в этом списке. Конечно, порадовался, но не очень сильно, будто знал, что заветная красная книжечка с вытесненным золотом орденом Ленина и надписью «Союз писателей СССР» скоро ничего не будет значить.

Он вернулся в Усть-Каменогорск, к прежней жизни – впрочем, довольно бурной, как и везде в то время, и начал чуть ли не ежедневно писать Ольге, иногда звонить. Звонил бы чаще, но очень уж дорого, а с редакционных телефонов не разрешали, только в пределах области.

Писал о своей любви, она отвечала ласково, но без ответных признаний. При этом ни одно письмо без ответа не оставила.

Бектемир копил деньги. И вот забронировал билет до Владивостока, о чем тут же сообщил ей. Написал: «Не беспокойся, не буду приставать, просто хочу тебя увидеть. Смертельно хочу, не смогу дальше без этого жить. Люблю тебя, виноват. Но ничего не прошу и не требую. Вечно твой Бек».

Ответа не было. Две недели прошло – нет письма.

Бектемир звонил каждый день по много раз, никто не брал трубку.

И вдруг письмо из Владивостока, но почерк не ее. Сестра из ящика достала и принесла. Сердце екнуло, Бектемир ушел к себе в комнату, разорвал конверт, выхватил листок. На нем крупными корявыми буквами: «Не пишите больше Олечке нашу Олечку убили это ее бабушка. Больше не пишите ей молитесь за нее хоть я не знаю кто ты но она мне про вас говорила. Что у нее хорошее отношение хоть ты козах но козахи тоже бывают хорошие. Все бывают хорошие кроме убийц нашей Олечки Царство Ей Небесное. В подъезде убили по подлому ночью неизвестно кто. На самом деле известно что бандиты и преступники но милиция этого знать не хочет а говорит хулиганство. Какое это хулиганство это не стекла бить а человека убили. Но они не обращают внимание. Горе то какое не знаю я теперь как жить и что делать. А мама ее ничего не может писать и говорить неделю лежит плаштмя и молчит. Вот такое у нас горе. Простите меня что так пишу и плачу. До свидания и привет всем вашим близким что бы были здоровы. Не знаю что еще написать до свидания».

Бектемир не плакал, не рыдал, он орал диким криком и бил кулаками в стену, не чувствуя боли и не видя крови, бабушка, его бабушка, вбежала в комнату, ничего не поняла, но тоже начала кричать и рвать на голове волосы, а потом встала между Бектемиром и стеной. Он, согнувшись, обнял ее и долго так стоял, всхлипывая и спрашивая:

– Почему, аже[9]? Почему?

Она ничего не отвечала, только гладила его по плечу, еле доставая до него.

Обида

Он, ловко уклонившись, с едкой гримасой выстрелил.

И. Бунин. «Пароход “Саратов”»

За что сижу? За глупость. За убийство вообще-то. Но он сам виноват был. Муж. Как было. Я сижу дома утром, дочка старшая, Марианка, в саду, младшая, грудняшка, спит. Заходит сосед. Тяжелый такой, мутный. Извини, Ир, нет выпить? У меня деньги есть, но до магазина не могу дойти. Поправлюсь, схожу. Ну, было у меня там что-то, в холодильнике всегда стоит, Виктор по вечерам пропускал. Одну-две, не больше. Он умеренный такой вообще был. Приличный. На работу никаких опозданий, по дому тоже, что было, то было, все делал. Аккуратный. Отец военный у него, но небольшой, прапорщик, и мать там строгая тоже. Вот оттуда дисциплина. Короче, наливаю, он выпивает, оживает. Мне – давай тоже. А у меня чего-то настроение. Зима очень долгая была, чуть до мая снег не таял, неба не видно. Потом с детьми каждый день с утра до вечера, тоже с ума сойдешь. Никакой личной жизни. Ну, выпила немного тоже. Сидим, говорим, курим. Я не курила, бросила, но, когда выпью, так и тянет. Он мне про свою бывшую жену, ушла она от него, потом так, вообще, разговариваем. На общие темы. Тут Виктор приходит. У него что-то с машиной было, не смог на работу уехать. Возился, возился, пришел кофе выпить домой. Хоть бы позвонил. Сосед весь напрягся, они с Виктором не дружили, Виктор считал, что он гордый. Ну, интеллигент, где-то там что-то в области культуры и телевидения, значит, гордый. А он нормальный был. Но Виктор вообще был неконтактный. Ни друзей по работе, никого. Не собирались сроду даже на день рождения или что-то. У нас в семье не так было, у нас если праздник, весь подъезд к отцу приходил. Сейчас давно уже такого нет. Но у всех свои привычки. Короче, он входит и стоит. Я – ты чего? Он – машина сломалась. И опять стоит, молчит. Я говорю, ты иди давай, грейся, кофе выпей, он чай не пил, а все кофе. Кружками целый день. Говорю – выпей кофе, потом разберешься. А он так со смыслом – да, разберусь. И опять там стоит. Сосед говорит – я пойду. А он ему – нет, ты сиди. Ты объясни, чего ты с утра к чужой жене? Наверно, увидел меня с балкона, что уехать собираюсь, вот и приперся тут же. Сосед ему – не к жене и не приперся, а поправиться, если честно, в чем и признаюсь. А она меня пожалела. Сейчас в магазин схожу, куплю, верну вам, что выпил. А Виктор ему – вижу, да, пожалела! С намеком таким. Я ему – Витя, ты с ума-то не сходи, где мы тут чего, Анжелка вон в комнате, неужели ты думаешь, что я при ней что-нибудь? А он – Анжелка в комнате, а вы тут. Заперлись. А дверь правда закрыта была, чтобы дым не шел. Я, когда услышала, что Виктор вошел, я ее открыла, но он успел увидеть, что закрыта была. Я ему говорю – это от дыма. А сосед хочет выйти, а он перед ним стоит, не дает. Сосед говорит – Виктор, это даже унизительно для вашей жены, что вы так про нее думаете. А он – ты мою жену не касайся, я с ней сам разберусь. Я говорю – ох, да, разобрался один, не бери на себя много! И тут он идет ко мне и дает по щеке. Прямо пощечину. И меня это обидело. Бывает, со злости можно стукнуть. Я Марианку иногда по попе тоже. Но не по лицу. Есть разница? Лицо не попа! И даже если по лицу, то хотя бы кулаком. Тогда понятно – это со злости, человек себя не держит. А он с расчетом, унизительно – по щеке. Даже не очень больно было. Но противно. Во мне все так поднялось… Такая обида. Злость такая, ненависть. Главное – ни за что. И с таким презрением, будто я не человек, а… Даже не знаю… Смотрит на меня и презирает. Царь мира просто. Короче, а я стояла так около плиты, а там рядом нож такой лежал здоровый, вот такой вот, лезвие – не согнешь, я им кости перерезала даже. Острый. Он сам точил. Говорю же, все хорошо по дому делал. Короче, я нож схватила и в живот его. Он согнулся. Если бы не согнулся, то не знаю… Врачи сказали, мог бы выжить. А тут он согнулся, и шея передо мной. Красная такая, в морщинах. На воздухе работал, шея была как у грузчика. И я смотрю и прямо ненавижу эту шею. И в нее подряд два раза. Со всего маха. На второй раз нож застрял, он упал. Сосед стоит, весь зеленый. Я говорю – звони в милицию. Он – а в «скорую»? Ну, и в «скорую», хотя поздно. Я как-то сразу поняла, что он мертвый уже. Ну, потом суд, все такое. Срок. Даже без отсрочки в смысле малолетних детей. Детям опекунство – родители Виктора их взяли. Может, и лучше, с ними нормально. А я все ждала, когда мне стыдно станет. То есть, конечно, было совестно перед родителями его, перед своими, перед дочками, когда вырастут. Перед людьми вообще. Я же не зверь, не маньяк какой-то. Но я ждала, когда мне перед Виктором начнет быть стыдно. Все-таки живой человек был. Хороший. Ничего мне такого не сделал. Но я как вспомню про его пощечину и как он меня стоял и презирал ни за что – опять злюсь. Не могу его простить. И до сих пор не простила. Психолог тут у нас был на зоне, принимал, кто хотел, я пришла, рассказала, он мне говорит – главное, вам теперь себя надо простить, потому что сидеть не вечно, а у вас дети, надо жить дальше. Сбросить, говорит, груз вины. Я говорю – себя простить, так вопрос не стоит, давно простила, никакого у меня груза вины нет, я не о себе, а о Викторе беспокоюсь – как его мне простить, подскажите. Он на меня так смотрит – ну, вы странная женщина! А что странного? Я не хочу же на него всю жизнь злиться, он этого не заслуживает, хочу от этого избавиться, а не получается. Не понял он меня.

Стрекоза

Отец мой похож был на ворона.

И. Бунин. «Ворон»

Мама моя на стрекозу похожа, не настоящую, я настоящие и не помню, как выглядят, а на девочку-стрекозу из мультфильма: глаза огромные, талия тонкая, только крылышек не хватает. Но по характеру она, конечно, не насекомое порхающее, она плотоядная, орел и тигр в одном лице. Когда она меня в Москву учиться отправляла, а мне не хотелось, потому что хорошо было в нашем доме, только что мама его построила, красивый, просто замок, а я там как принцесса была, и я говорю:

– Ты не боишься, что я в Москве испорчусь?

– Настенька, во-первых, чему быть, того не миновать. Лучше испортишься раньше, будет время исправиться, чем не знать жизни и в тридцать лет во что-то вляпаться.

Это она намекала на свою судимость, очень обидную, она всего лишь бухгалтером была при фирме, а ее подставили. Она разозлилась и согласилась сотрудничать со следствием. И всех этих негодяев сдала, но все равно ей дали три года условно. А так могли бы пять в тюрьме. Эти, из фирмы, грозились ее убить, мама через такие ужасы прошла, просто триллер. Но как-то с кем-то договорилась из больших людей, она умеет договариваться.

– Но учти, – говорит, – если замечу, что занимаешься наркотой или еще чем-то в этом духе, лечить буду жестко и жестоко. Ты знаешь, я умею.

Я знаю. Я видела, как она однажды – на новоселье, между прочим, – все веселятся, а она прижала в угол дяденьку, в три раза себя толще и в полтора раза старше, и что-то ему так говорила, с таким лицом, что даже мне со стороны было страшно. А он только: «Эвелина Федоровна! Эвелина Федоровна!» – как школьник перед учительницей.

– Поэтому, – говорит, – жду от тебя отличной учебы и примерного поведения. И безопасного секса, само собой. Три раза в неделю, по вечерам, будешь работать агентом по распространению – встречи с людьми, изучай их, это опыт, будь пассионарной и креативной.

– Чего распространять-то?

– Парфюм, кремы, здоровое питание, пищевые добавки. На улицах, по квартирам ходить, холодный контакт, отличный тренинг. Я договорилась уже с фирмой, там знакомая моя рулит.

– А в магазин нельзя? В тепле за прилавком постоять?

– У них фирма сетевая, вся в людях, никаких прилавков.

Я поехала в Москву, поступила, конечно, в юридический, мама сказала, что ей нужен будет свой юрист, которому можно полностью доверять. Снимала квартиру с сокурсницей Евдокией, то есть Дуней, Душкой ее все звали, ей шло, такая, в самом деле, задушевная, тихая, гладкая, гибкая как змейка. Но мама все про нее разведала и сказала мне, что у Душки были проблемы в подростковом возрасте: ранний секс, компании, пиво и вино, ты за ней присматривай, если что, стук-стук мне, а я ее матери, она очень просила. Я специально не присматривала, да и не надо было, Душка вела себя как ангел. И я тоже почти с крыльями была, потому что подозревала, что моя мама договорилась с Душкиной матерью, чтобы та попросила Душку за мной тоже шпионить. Не зря же она все анкетные данные ее матери у меня узнала, созванивались, наверно, списывались, договорились. Так мы мило друг за другом шпионили, без проблем, потому что примерно учились и трудились, абсолютно образцовые девушки, у Душки один был минус – очень молчаливая. Будто что-то там в себе прячет. Правда, приходил все-таки один раз участковый. Как да что, да где учитесь, да как успеваемость, а если проверю? Вы с какой стати вообще, мы спрашиваем. Он: для профилактики. Потом признался: соседка подала сигнал. Потому что две красивые девушки вместе живут и у них подозрительно тихо, явно же проститутки.

Короче, в полном целомудрии, за исключением одного вечера в одной компании, где один сокурсник неумело пытался развести на секс, я прожила в Москве до лета и явилась домой совершенно неиспорченная.

Мама спросила, есть ли молодой человек, – про учебу и подработку не спрашивала, потому что и так ясно, что все отлично, – я успокоила, сказала, что есть, учимся вместе, из хорошей семьи, с приличной машиной, не пьющий и не курящий, сексом занимаемся регулярно, предохраняемся, все хорошо. Мама встревожилась, не влюбилась ли, я сказала, что нет.

Тут она призналась, что у нее самой счастливая неприятность или неприятное счастье, как посмотреть, запала на молодого человека. Очень дельный, совладелец ремонтной фирмы, они гостевой домик нам отделывают, но двадцать шесть лет, Настенька, ты подумай, двадцать шесть лет, что делать? А он влюбился по уши, хочет жениться, и у меня впервые в жизни снесло голову, согласиться готова!

– Сочувствую.

– Ты не сочувствуй, а помоги. Он сказал, что ему всегда женщины моего типа нравились. Стройные, внешность как у Мальвины из сказки, но при этом твердые, с характером. Два в одном. А ты вся в меня, очень похожа. Познакомься, пусть он в тебя влюбится.

– А если нет?

– А ты постарайся.

– Ты же меня убьешь потом.

– Сдержусь. Слегка возненавижу, но его больше, а мне это как раз надо. Я его уже почти ненавижу, но мне требуется последняя капля.

– Мам, а ты не думаешь, что ему нравится, что ты богатая?

– Есть такая мысль. Но я ему сказала, что если я с ума сойду и соглашусь за него выйти, то такой брачный договор составлю, что ему, в случае чего, ничего не обломится. Он даже не моргнул: согласен!

– Не знаю. Нехорошо это как-то. И я что, прямо до интима его довести должна?

– Нет, конечно. То есть довести, да, но грань не переступать.

– Не нравится мне это.

– Ты меня спасти хочешь?

– Хочу, но ты же всегда сама любые проблемы решала.

– Да, а эту проблему – не могу. Это как самоубийство почти. Знаешь, бывает, человек хочет застрелиться, а сам не может, вот и просит кого-то – застрели.

– Я застрелить тебя должна?

– Вроде того.

На следующий день она знакомит меня с этим молодым человеком, с Тимофеем. Ну да, высокий, красивый, неглупый, но сразу вот так упасть – нет. Я видела и получше. Она ему говорит: я дочь приучаю к жизни во всех ее проявлениях, она, как и я, должна все уметь и все знать, дай ей, Тима, простую работу, черновую штукатурку какую-нибудь или еще что.

Ну, Тима дает мне именно черновую штукатурку, я работаю, жарко, я раздеваюсь почти до без ничего, он бригадой руководит, но сам тоже работает, тоже раздевается, очень хорошая фигура, начинаем общаться, шуточки, смешочки, я говорю: может, вечером посидим где-нибудь?

Он говорит:

– Тебе Эля ничего про меня не рассказывала?

– Нет, а что? Ты серийный насильник?

– Я ее люблю и жениться на ней хочу.

– Неужели? – делаю вид, что не в информации, я это умею, глазки так выкачу, вид невинный и глуповатый слегка.

– Да, – говорит, – переклинило. Я понимаю, это пройдет, она постареет и вид потеряет, но я не на всю жизнь жениться же хочу. На сколько получится. Надо жить теми чувствами, которые есть сейчас.

Тут я ему в лоб:

– Слушай, я знаю свою любимую мазе, она больше всего не любит, когда поддается. Когда ее на что-то раскручивают, уговаривают, заставляют, хотя я хотела бы посмотреть, кто мою маму может что-то заставить сделать. Короче, когда она должна подчиниться обстоятельствам. Причем ей даже может нравиться, но все равно – с чужой подачи. Если она за тебя выйдет, она потом тебя за это так будет прессовать, что не обрадуешься. С земли сотрет. Но она этого не хочет. И меня попросила, чтобы я тебя взяла на себя. Учти, это строго между нами.

Он так задумался. Потом говорит:

– Я и сам понимаю, что добром не кончится. Надо попробовать как-то это прекратить. А ты вариант хороший, прямо копия, даже лучше.

И мы пошли с ним вечером в ресторан. Посидели, поговорили. Он за руку меня пару раз взял, в разговоре будто. Но я чувствую, у меня ноль и у него ноль. Пусто. Говорю:

– Похоже, не катит у нас.

Он говорит:

– Даже странно. Я ей один раз сказал: эх, жаль, не жил я тогда, когда ты была молодой! И вот она как бы молодая передо мной, а не то. Прости.

– У меня то же самое.

– Нельзя так сразу сдаваться. Мы потом поедем покатаемся, я тебя в парк на горе отвезу, оттуда вид на город хороший. У меня в машине афродизиаки распыляются, музыка лирическая, девушек обычно растаскивает.

Поехали. Он на меня смотрит:

– Ну как?

– Нормально. Но не растаскивает.

Приехали в парк на горе. Стоим, смотрим на ночные огни, ветерок приятный, все способствует. Он обнимает меня за плечи. Я говорю:

– Целуй, раз уж обнял.

Начали целоваться. Он со страстью такой, будто по-настоящему. Аналоговый поцелуй, вполне годный. Я не отстаю, стараюсь. И тут он как заржет. И я тоже. Стоим и ржем. Ржали, ржали, потом поехали обратно.

Я маме говорю:

– Ничего не получилось, он только тебя любит. Так что стреляйся сама.

Но она не захотела.

– Да черт меня побери, – говорит, – чего я мучаюсь? Сколько с ним проживем, столько и проживем! Почему я должна своими руками уничтожать свою любовь?

И они тут же и поженились, то есть расписались, а свадьбу назначили на осень. Я говорю:

– Мам, зачем свадьба, смеяться люди будут!

– Плевать, пусть завидуют.

– Смеяться, я сказала, а не завидовать!

– Кто? Толстые тетки, подруги мои? Умрут от зависти! И все остальные тоже!

Тимофей поселился у нас. Я не могла смотреть на это страшное счастье, уехала в Москву. Сижу одна в квартире, читаю, кино смотрю, никуда не хочу, как-то скучно мне. Позвонила Душке: ты где, что?

– У родителей, окостенела от тоски, а учеба через месяц только.

– А ты приезжай раньше, скажи, что занятия уже начались.

И она приехала.

Я вина купила, приготовила кое-что. Слышу: звяк-звяк. Открываю:

– Ты чего звонишь? Ключи не взяла?

– Взяла, просто хотела, чтобы ты мне открыла. Соскучилась.

– Я тоже.

Ну, и мы обнялись по-дружески. По-подружески. Обнимаемся, а она меня вдруг в щеку – чмок. И я ее. А она в губы. И я ее. И мы прямо в прихожей как начали друг на друге одежду рвать, это кошмар.

Молча все произошло. Говорили уже потом. Смеялись и плакали. Счастье, чего уж там.

Через пару недель приезжает мама шить свадебное платье – в нашем городе, видите ли, нормальных портных не нашлось. Останавливается у нас – и для экономии, и для контроля. Живет, бегает по магазинам, а сама к нам приглядывается. И говорит:

– Настенька, мне кажется, или у вас с Евдокией какие-то странные отношения?

Я подумала: все равно рано или поздно узнает.

– Не странные, мы друг друга любим.

Мама бежит в комнату, где у нее сумочка. Я почему-то подумала, что сейчас достанет пистолет и меня застрелит. А пистолета у нее, кстати, два: один газовый, другой боевой, настоящий. Нет, чувствую, оттуда не порохом, а будто старостью запахло. Это бабушкин запах был – корвалол. Выходит с этим запахом и сразу постарела лет на двадцать, то есть на собственный возраст выглядит. И говорит:

– Настя, это подорвет мою репутацию. Все знают меня как сильную женщину, я такая и есть, но, если я допустила такой позор с собственной дочерью, значит, у меня есть слабые места. Это даст моральный козырь моим врагам. И еще. Я об этом не говорила, а теперь скажу: рано или поздно я состарюсь и хочу быть нормальной бабкой. Ты мой единственный шанс, ты и сама, кстати, была под вопросом, я от отца твоего, идиота, рожать не хотела, но родила и облизывала тебя, как котенка, не хотела больше никого. Так что давай это исправлять.

Я говорю:

– Успокойся, репутация не пострадает, я никому не скажу. А насчет внуков – извини. Или дождемся, когда разрешат в нашей замечательной стране приемных детей брать.

– Никаких приемных! Ребенок в однополой семье – урод по определению! Исковерканная сексуальная ориентация! Нет, надо решать кардинально!

– Это как?

– Лечиться!

– От этого не лечат.

– От всего лечат! Я у себя двух безнадежных алкоголиков вылечила и даже ракового больного спасла, на свои деньги в Израиль отправила, пять дет после операции жил, а тут ему год давали!

– То болезнь, а у меня не болезнь!

Скучно пересказывать, как мы с ней ругались. Потом Душка пришла, она и ей тоже такую же песню. При ней позвонила ее матери, а та плачет в трубку и говорит: я знаю, она с детства такая. Мама на нее зверем:

– А почему раньше не поставили в известность? Врали мне, что у нее нормальный секс был в подростковом возрасте! Обманом подложили вашу дочь под мою! Я в суд на вас за это!

Ну, и так далее. Откричалась, потом попробовала на Душку надавить, но Душечка моя, я же говорю, она как змейка, гладкая, гибкая, ускользает, не ухватишь, мама на нее кричит, а Душка только улыбается и даже не оправдывается, а спокойно говорит:

– Каждый имеет право на свое мнение и свою жизнь.

Мама покричала-покричала, сказала, что лишает меня средств к существованию, и уехала.

Но средства я уже научилась зарабатывать. Из сетевой фирмы меня по просьбе мамы выгнали, но мы с Душкой и курьершами работали, и пиццу развозили, а потом устроились помощницами к одной адвокатше, которой Душка по секрету на свои проблемы пожаловалась. Адвокатша оказалась, как Душка и подозревала, из наших, вошла в положение, причем честная женщина, ни под Душку, ни под меня клинья не била, просто помогла во имя солидарности. Да ей и не надо, у нее верная подруга, десять лет вместе живут, такая крепкая пара, что поискать.

А с мамой никаких контактов, хотя я надеюсь, она перебесится.

В начале октября у них с Тимофеем была пышная свадьба, первые люди города собрались в лучшем ресторане, Елена Ваенга у них там, говорят, пела, а тамадой чуть ли не Максим Галкин был, если не врут.

Меня она не пригласила.

Икша

Она вошла на маленькой станции между Марселем и Арлем.

И. Бунин. «Камарг»

Полупустой вагон электрички, середина дня, зима.

Вошли и сели напротив меня женщина и девушка, сразу видно, что мать и дочь, – обе коренастые, с круглыми лицами, мать в красной куртке с белой надписью Russia, буквы латинские, вязь славянская, дочь в короткой курточке химически-яркого зеленого цвета с пышным фиолетовым мехом капюшона; о таких нарядах люди их круга говорят: богато смотрится!

Они были раздражены и негромко переругивались.

– Ехай теперь с тобой, – говорила мать. – Весь день потеряю.

– Могла бы не ехать.

– И не поеду. Сойду вот сейчас на следующей, и все.

– Сходи.

Помолчали.

– Ты могла сказать мне или нет? – спросила мать.

– Отстань.

– Отстань. Одно слово всегда – отстань. Я вот возьму и отстану в самом-то деле, не обрадуешься!

– Еще как обрадуюсь. Помолчать можешь?

– А чего я сказала? Я и так уже молчу. Говори не говори, никакого толку. А вот если бы слушала, ничего бы не было.

– Мам!

– Теперь мам, ага. Где ты раньше была?

Мать распирало сознание своей правоты, не терпелось высказать досаду.

– Я тебе сразу, с самого начала что говорила? – допытывалась она.

– Не помню.

– А ты вспомни.

– Сказала, не помню.

– Все ты помнишь, только признаться не хочешь!

– Ладно, не хочу, отстань.

– Ага, значит, помнишь!

– Помню.

– И что я сказала?

– Отстань.

– Нет, что?

Девушка отвернулась.

– Я могу напомнить, – не унималась мать. – Но хочу, чтобы ты сама вспомнила. Или напомнить?

– Ну?

– Что ну?

– Давай говори, ну тебя на фиг уже! – разозлилась дочь.

– Ты как на мать?! – женщина глянула на меня и понизила голос. – Ты совсем уже?

– О ё-о-о! – застонала дочь.

– Вот тебе и ё!

Тут электричка остановилась, голос объявил: «Икша, следующая Трудовая!»

Мать замолчала. Она притомилась и восприняла остановку как повод для передышки. Быть человеком неправым и обвиняемым неприятно, но и правым, обвиняющим – нелегко, особенно если знаешь осознанно или подспудно, что рано или поздно тебе за твою правду обязательно отомстят.

Вошли юноша и девушка. Все посмотрели на них. Они были в одинаковых костюмах космического серебряного цвета. Не проходя дальше в вагон, поставили в угол что-то в длинных и широких оранжевых чехлах, сняли шлемы, тоже оранжевые. У юноши была короткая стрижка новобранца, лицо ясное, светлое, голубоглазое, без особых примет, просто приятно красивое. И девушка была безлико хороша – длинные светло-русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, правильные черты лица, глаза тоже голубые. Очень молодые, лет семнадцати или даже шестнадцати, они были похожи, как брат и сестра, но ясно, что не брат и сестра. Стояли, глядя друг на друга, улыбались, будто давно не виделись. Но ведь и правда не виделись толком несколько часов – носились по склонам в своих шлемах и очках, а теперь сняли и вспомнили, какие они красивые, вот и любуются заново. Девушка подняла руку и то ли погладила пальцами по щеке юноши, то ли что-то сняла или вытерла, неважно, в этом жесте было столько заботы, любви, нежности, что у всех, кто видел, наверное, сердце захолонуло от счастья и тоски. Эта пара была похожа на астронавтов из фантастического фильма, причем особенных, специально отобранных, которых вывозят на далекую планету для размножения, для спасения цивилизации. А мы были остающиеся и обреченные земляне.

– Вот научилась бы тоже хоть на лыжах кататься! – поучительно заметила мать дочери.

– Да бли-и-и-н! – взвыла дочь. – Ты достала насмерть! Хоть бы разбиралась бы, это не лыжи, это сноуборды!

– Какая разница?

– Какая разница! Только и слышу, какая разница! Огромная! Ничего не понимает, а туда же! И во всем так! И хватит уже, я сказала, а то сейчас сама сойду и назад поеду!

– Доча…

– Да сколько же можно!

Дочь вскочила и пересела на другую скамью – сзади матери и спиной к ней.

Мать посмотрела на меня так, будто извинялась за поведение дочери. Развела ладони, растопырив пальцы, будто что-то выпускала, и выдвинула вперед подбородок, обычно этот жест означает признание чего-то печального, но неизбежного. Я не был с ней согласен, однако она застала меня врасплох, поэтому машинально кивнул.

На нестерпимо красивых молодых людей больше не смотрел, чтобы не травить себя. Впрочем, на станции Лобня они вышли, и показалось, весь вагон вздохнул с облегчением.

Сто долларов

Красота, ум, глупость – все эти слова никак не шли к ней, как не шло все человеческое: поистине, была она как бы с другой какой-то планеты.

И. Бунин. «Сто рупий»

Я, как обычно, в конце очередного сумасшедшего года уехала туда, где мало людей, а русских вообще нет. Они, поскольку из грязи в князи, любят комфорт, но при этом комфорт типовой, массовый, отдающий, если вглядеться, милой их сердцу коммуналкой. И очень возмущаются, если обслуга не понимает русского языка, сами же не знают не только английского, но и вообще никакого. Да и с русским-то часто не в ладах, если он не матерный.

Крохотный островок в бескрайнем океане, одновременно и дикий, и благоустроенный, отдельный домик, море, песок, одиночество – вот что я люблю. Все остальное у меня в Москве. Я не думаю о делах, деньгах и мужчинах. А если и думаю, то лениво, отстраненно.

Персонал здесь тихий, молчаливый, расторопный. Молодые люди бывают очень хороши, однако меня, если честно, мало трогает мужская телесная красота. Умные мужские глаза, вот что меня заводит.

Но на этого мальчика я сразу сделала стойку, как говорит моя подруга Рада, которая с удовольствием изъясняется подобными мусорными выражениями и влет схватывает все новое, что появляется в разговорном трэше, включая: «озвучить», «я вас услышала», «респект», «прикольно», «по жизни», «я тебя наберу» – и так далее.

Мальчик был не совсем мальчик. И не мужчина еще. И не юноша. И не подросток. Подростков я ненавижу, к юношам равнодушна. Он был нечто среднее, еще не оформившееся. Глядя на него, я подумала, что, пожалуй, теперь понимаю Набокова с его Лолитой. Раньше на дух не переносила, книгу бросила на середине. Воля ваша, но трахать ребенка – нехорошо. И вот смотрю и понимаю: нет, это уже не ребенок. Но и мужской пакости в нем еще нет. И подросткового тайного блудливого бесстыдства нет, ничего нет вообще, кроме радостно-удивленного вслушивания в себя.

Он был всегда улыбчивый, немного сонный, при этом не глазел на меня так, как обычно пялится большинство представителей противоположного пола – распахивая варежку и истекая слюной. Ну да, я хороша, причем интернационально хороша – тело почти идеальное, кожа круглый год умеренно-смуглая, волосы темные, глаза глубоко-синие. И так далее. Мужчины западают на раз, как сказала бы Рада. Я к этому привыкла, меня это уже не вштыривает – еще одно словечко Рады, сама не люблю, а сама повторяю, так нюхают нечто неприятно-терпкое, гнилостное, с недоумением понимая, что почему-то нравится. Может, древние инстинкты? Люди ведь когда-то были собирателями, значит, питались и падалью.

Он улыбался мне так же, как улыбался морю, солнцу, пальмам и самому себе. Он был всему близок и всему чужд, жил своими ощущениями, но все-таки впитывал их из окружающего мира. Высокопарно говоря, он сам был и морем, и солнцем, и песком, и пальмой. И я вскоре поняла, что хочу его касаться, хочу обнять. Даже вне секса – так хочется прикосновения теплой волны или утренних ласковых солнечных лучей. Однажды в океанариуме мне позволили погладить дельфина – вот что-то схожее. Живое, милое, красивое, но нечеловеческое. Хотя все-таки нет, все-таки важно было, что он гуманоид. Мне хотелось его обнять, как своего ребенка, но при этом не своего, конечно, а вообще, некое общее юное существо человеческое. Путь бы оно лежало рядом, гладить его, перебирать волосы, смотреть в глаза – и больше ничего.

В глаза, да. Ох эти непроницаемые индийские глаза… Они меня всегда завораживали. Этот тип глаз узнаешь сразу, и у всех индийцев он, в сущности, одинаковый, будто выдали одни глаза на всю нацию, на весь этот миллиард с лишним. Даже у детей эти глаза – древние, какие-то доисторические, но при этом я почему-то думаю, что у людей будущего, если это будущее будет, тоже глаза должны быть такими. И еще особенность – однажды мой мальчик нагнулся, что-то ставил на низкий столик, я посмотрела на его лицо и вдруг увидела, каким оно будет в старости. Ненамного изменится, только ссохнется, сморщинится, но глаза будут такие же. Вечные, извините за выражение.

Как-то вечером, давая ему чаевые, я не удержалась, дотронулась до его плеча и сказала по-английски:

– Хороший мальчик!

– Сто долларов, мэм! – ответил он со смышленой усмешкой.

– Ну, ты гонишь! – оценила я по-русски.

Он смеялся и вопросительно ждал.

– Пятьдесят! – рассмеялась и я.

– Семьдесят пять! – он умирал от смеха.

Они обожают торговаться, задирая цену сразу вдвое, но и я не дурочка.

– Пятьдесят – или вон отсюда!

– О’кей, мэм. Я согласен.

Голливуд

Вы меня тоже заинтересовали.

И. Бунин. «Месть»

Если молодой симпатичный мужчина отдыхает на курорте один – это что значит? Правильно – или он в поиске, или его кинула та, с кем он собирался приехать. Как меня кинул мой Георгий. Кинул пошло, прикрылся срочной работой. Вроде того, он же предупреждал, что в марте не может никуда поехать, и не надо было брать эту путевку, но кто б отказался: пятизвездочный отель, семь дней, шесть ночей, все включено, и главное, за полцены, потому что горящая! Нет такой работы, которая обвалится за неделю отсутствия, а если обвалится, значит ты ее плохо организовал! Под тобой коллектив в пятнадцать человек, они что, не справятся без тебя? Я распсиховалась и спросила: мне что, одной лететь или, может, найти кого-то? А он: как хочешь.

Меня завело. Конечно, никого не нашла, да и не искала, полетела одна.

Отдыхаю. Злюсь.

И тут этот мужчина. Егор. Он по телефону с кем-то говорил, и я услышала, как он кому-то: привет, это Егор. Я всегда удивляюсь, когда представляются, в телефоне ведь и так высвечивается. Если незнакомым, которые не знают номера, тогда да, но он, судя по интонации, знакомому звонил. Не женщине. Какому-то Максу. Решал какие-то дела отсюда. Не могут они отдыхать спокойно, им надо обязательно что-то решать.

Я ничего не вижу зазорного, чтобы первой начать разговор. Мы равные и свободные люди, в чем проблема? Не за ту примут, некоторые подруги говорят. Ерунда, у тебя всегда будет время расставить все точки над всеми кочками.

Ну и спросила, когда у бассейна лежали рядом:

– Любите отдыхать в одиночку?

– Терпеть не могу. Девушка в последний момент устроила бунт на корабле. Сама же меня уговаривала отдохнуть в марте, я искал отель, чтобы все параметры, у нее ведь куча пожеланий, и все ее устраивало, а потом вдруг: прости, у меня типа депрессия, переоценка ценностей, я тебе только настроение испорчу, давай перенесем на лето или на осень. Я взбесился, конечно. Говорю: приятно побыть в депрессии за мой счет. Ты уже полгода не работаешь, живешь в квартире, которую я тебе снимаю, я оплачиваю все твои расходы, то есть, давай говорить прямо, ты у меня на содержании. Или на зарплате, как мои работники. Но где это видано, чтобы работники диктовали руководителю, что делать, когда делать, как делать? А ты только этим и занимаешься!

Дальше у Егора была целая «Война и мир», я даже слегка вздремнула, пока он рассказывал. Шучу, конечно, на самом деле меня кое-что даже поразило. Даже было что-то вроде дежавю. В американском голливудском кино такие истории любят: у человека двойник, или встречаешься с кем-то и вдруг понимаешь, что ты его знал, но не помнишь, и все в таком духе. Я не его имею в виду, конечно, а эту его девушку. Он про нее рассказывает, а у меня полное ощущение, что про меня. Красивая, неглупая, знающая себе цену, поэтому справедливо капризная.

Когда меня спрашивают, кем я работаю, мне хочется ответить: собой. На самом деле говорю – дизайнер, риелтор или что-то экзотическое типа инструктор по глубоководному дайвингу. Но работаю я с восемнадцати лет именно собой. Я вложилась в свой внешний вид, в кожу, в волосы, зубы, нос и губы. И в образование тоже, закончила частный двухгодичный университет менеджмента и маркетинга. И читаю, и фильмы смотрю, и любой разговор могу поддержать на высшем уровне.

Так вот, судя по всему, девушка Егора была такая же. Но и он был такой же, как мой Георгий. Даже имя практически то же, Егор ведь тот же Георгий, славянский вариант. Основное в моем Георгии: нудный. Нудный до предела, до тоски просто. Да, он оплатит счастье иметь такую красавицу, как я, но каждый рубль заставит отработать. Морально я имею в виду, а не только интимные услуги. Морально – что значит? То, что он выносит мозг за каждую мелочь. На пять минут опоздала – вынос. Вышла из лимита по кредитке – вынос. Поцарапали твою машину, им подаренную, и даже не ты поцарапала, а дура какая- то на стоянке задела, все равно виновата, вынос по полной.

Но этот Егор показался мне все-таки попроще. Вариант софт. Я представилась ему, сказала, что стажируюсь на телеведущую одного из кабельных каналов. Могла бы хоть воспитательницей детского сада представиться, да кто же мне поверит? Посочувствовала ему, сказала, что, увы, бывают такие потребительские девушки, что просто стыдно за них. Девушка должна быть самостоятельной и ни от кого не зависеть. Я не феминистка, но я за равенство отношений и прав. Отель вот сама себе оплатила, мой друг обижался, а я настояла. Он не смог поехать, заболел. Но, если честно, наши отношения с ним угасают. Он большой человек, ему, видите ли, нужна любовница высокого полета на твердой зарплате, как вы про свою сказали, меня это унижает.

Егор, конечно, развесил уши, ему приятно. Я набрасываю ему мелкую лапшу на его локаторы, но при этом он мне нравится. Такой серьезный, печальный, задумчивый. Видно, что переживает. Говорит:

– Я, получается, такой же, как ваш большой человек. Вместо нормальной подруги у меня оплачиваемая любовница. И никаких перспектив.

Я утешаю:

– Это вполне понятно. Вы просто не нашли ту, с кем захочется завести семью, но вы же молодой, успешный, у вас запросы и потребности, как-то надо устраиваться, с кем-то снимать стрессы!

– Да, – говорит, – на самом деле ищешь кого-то близкого по уму, по душе, а не только по физиологии, но это редкость.

Продолжаем так беседовать, я ему даю понять, что как раз близка по уму и по душе, он понемногу тает. Я заметила, все нудные – доверчивые. При этом страшно мнительные и подозрительные. Как это сочетается? Объясняю. Любой человек устает в своем имидже, в своем характере. Хочется взять тайм-аут. И я попала в такой тайм-аут, Егор на время расслабился, захотел побыть добрым и мягким. Нормальным.

Во время ужина подсел ко мне, опять общались.

Он сказал:

– Знаешь, Варя, ты не ешь, пожалуйста, эту гадость, давай поедем в город и там поужинаем в хорошем месте.

Я говорю:

– Егор, я не против, но как это выглядит? Я-то на излете отношений, практически свободна, а ты еще не порвал со своей девушкой. Я в такие игры не играю. Больше того, это слегка унизительно, я могу подумать, что ты мной ее замещаешь? Или вообще ей мстишь с помощью меня. Разве нет?

Он разволновался, покраснел: как ты могла подумать, ты не такая, чтобы тобой кого-то замещать, а с ней у нас тоже все, могу прямо сейчас позвонить!

И представьте, тут же звонит и при мне говорит:

– Я тут все обдумал и решил: прощай.

Долго слушал – наверно, она ему в трубку рыдала. Но остался твердым: все кончено, спасибо за любовь. И, кстати, даю тебе неделю, чтобы найти квартиру и перевезти вещи.

Вполне гуманно, я считаю. У меня был случай, когда дали двадцать четыре часа.

Она опять ему что-то порыдала, потом, наверно, стала уговаривать, в любви признаваться, прощения просить. Но он – камень.

И говорит мне:

– Видишь – все.

Я говорю:

– Даже виноватой себя чувствую.

Он:

– Ты ни при чем. Ты просто оказалась катализатором фатально обреченного процесса.

Красиво выражался.

Поехали в город, посидели в открытом ресторанчике на берегу. Я смотрю, как он выбирает еду и вино, как говорит с официантом, как салфеточку на коленочки кладет – ну реально мой Георгий, один в один. Только повыше и стройнее, у моего Георгия пузико рыхлое, мягкое. Как-то решил сбросить вес и убрать пузико, купил абонемент в тренажерный зал за очень хорошие деньги. Чтобы был стимул, потому что ходишь ты туда или не ходишь, а счетчик тикает, деньги пропадают. И первый месяц ходил исправно, иначе жаба заела бы. Потом пропустил по болезни, потом поездка куда-то, потом просто лень. Не ходит. А деньги продолжают утекать. Он поехал туда и потребовал аннулировать абонемент, вернуть деньги. Конечно, они не хотели. Максимум, что можем, переоформить на другое лицо. Он им: не надо никакого другого лица, просто верните деньги. Они поупирались, но быстро поняли, что связываться с моим Герой себе дороже, вернули деньги и распрощались. С облегчением.

Итак, я вижу, что Егор как вариант чуть получше. И поостроумней, и вообще. Но по многим признакам – то же самое. Когда обратно ехали на такси, он накидку на сиденье расправил. Складочка там была. А складочек быть не должно. Расправил и только после этого сел. И это тоже мой Георгий. Не дай бог он придет, а у тебя что-то лежит неубранное, или шторы на окне несимметрично раздвинуты, одна больше, а другая меньше. Скандалить, может, не будет, но сразу такое кислое лицо, будто… Да нет, даже не кислое, трагическое сразу, будто любимая собачка у него умерла. Кстати, о собачке. Была у него собачка… Нет, это потом или вообще никогда, не буду отвлекаться. У меня такая манера, зацеплюсь за что-то интересное, ухожу в сторону, начинаю всякие подробности. Я считаю, в этом ничего такого нет, жизнь как раз и состоит из интересных подробностей, а не из того, из чего мы думаем, но его это просто бесило. Ты хоть что-то, говорит, можешь нормально рассказать до конца?

Ну вот, едем обратно, и Егор берет мою руку. Намек и предупреждение. О том, что продолжение следует.

А я думаю: что я делаю, дурочка? Зачем я наступаю на те же самые грабли?

Но тут же сама себе возражаю: постой, ты еще шишку не набила, а уже лоб трешь! Может, он только внешними параметрами похож, а в глубине совсем особенный? Может, он в интиме интересней? Потому что Георгий мой и в интиме нудный, у него целый ритуал – сначала выпить кофе, поговорить, потом в постель, где, конечно, ни одной складочки, потом… Да не буду я про это, неинтересно. Кто понимает, и так поймет, кто не понимает – их счастье.

Постой, говорю себе, ты что, уже на переспать с ним настроилась? Опомнись!

С другой стороны, хороший вечер, хороший мужчина, хорошее, если в целом, настроение, в голове градус от вина колышется, почему не доставить себе удовольствие? Георгий своим козлизмом, считай, выдал тебе индульгенцию. Он же сам сказал: можешь лететь, с кем хочешь. Но я, как невеста верная, никого не стала искать, а могла бы, правда, пришлось бы путевку переоформить, но это не так сложно, а уж сколько желающих со мной отдохнуть… С какой стати этот героизм?

Он гладил, гладил руку, целовать потянулся. Ладно, стали целоваться. Спокойно так, то есть без дрожи, без суеты, со знанием дела. Как у взрослых людей и должно быть.

И, когда приехали, он ласково спрашивает, без напора, без наглости:

– К тебе или ко мне?

Я не люблю бывать в гостях, даже если сама не дома. На самом-то деле в гостях удобней, всегда можешь сказать – мне пора. И все. А у себя другое, тут, даже если тебе человек надоел, прогонять неудобно. И все равно я предпочитаю свою территорию. На уровне инстинкта что-то такое.

Но тут у меня возник приступ честности. Или сработала дальновидность. Если у нас с ним что-то будет развиваться, он узнает, что я на старте немного наврала. Для нудных это повод доставать попреками ближайшую тысячу лет. Лучше риск вначале, чем расплата потом. И я говорю: можно ко мне, но сначала выслушай.

И объяснила ему, кто я и что я. Заодно рассказала про Георгия.

– Мы с тобой встретили своих двойников. Можешь объяснить, зачем нам это надо?

– Человек, – говорит он мудро, хоть и выпил, – всю жизнь проживает одну и ту же ситуацию. На всей земле вечный день сурка. Но меня сейчас это не парит, я знаю точно только одно – я жестоко хочу быть с тобой.

Я даже протрезвела от таких речей. Говорю: выпить бы еще немного, а у меня ничего нет. Он говорит, что у него есть, сейчас сходит, а ты пока готовься.

Я иду к себе, и тут опять начинается Голливуд, но уже в жанре дурацкой комедии: в моем номере сидит Георгий. Его запросто пустили, он же в путевке значится – фамилия, паспортные данные. Сказал им, что просто опоздал на самолет, прилетел с другим.

И вот он сидит и смотрит телевизор. Что интересно – чемодан не разобран. То есть еще не решил, насовсем приехал или сейчас поговорит и улетит опять.

А я по понятной причине начинаю нервно смеяться.

Он любит, когда я смеюсь, даже если нервно. Заулыбался, подошел, обнял, говорит:

– В самом деле, пошло все к черту, я так к тебе захотел! Наверно, я тебя все-таки люблю.

И тут внимание. Барабанная дробь. Начинается третье голливудское кино, романтическая мелодрама. Он встает на колено и протягивает мне перстень. Это наши нынешние мужчины у их мужчин, западных, научились. Хоть что-то от Запада полезное. И вот он встает на колено и говорит:

– Я все понял и решил. Выходи за меня замуж.

Догадайтесь с одного раза, что было дальше. Правильно, приходит Егор. Постучать-то он постучал, но ответа не дождался, вошел сразу.

Георгий на коленях, Егор в двери с бутылкой вина и корзинкой фруктов. Как вам это? Это уже даже не Голливуд, а неизвестно что.

Я падаю в кресло и начинаю дико хохотать.

Сама хохочу, а сама замечаю, как они смотрят. Они друг на друга смотрят без ревности, нет, они даже с сочувствием друг на друга смотрят. А на меня – с осуждением. А мне от этого еще смешнее, хохочу прямо до судорог, в жизни так не смеялась.

Георгий встает, берет чемодан и уходит. Молча и сразу.

Егор стоит у двери. В глазах вопрос: что это было? И что дальше?

А у меня весь интерес к нему сразу начисто пропал. Думаете, потому, что о Георгии жалела? Ни капли. Просто пропал интерес ко всему. И к отелю этому, и к курорту вообще, к морю… Такое ощущение, что и к себе тоже. Как это объяснить… Ну вот, бывают анекдоты про чукчу, смешно, да? А если ты сам чукча? Тебе смешно? Вот я чувствовала себя таким чукчей. Егора прогнала, купила билет на самолет, улетела, дома лежала пластом целый месяц. Не знаю, что со мной было. Не горе, не сожаление, не какое- нибудь раскаяние, с чего бы? Я же ничего такого не сделала. Сейчас думаю, это просто была депрессия, как у подруги Егора. Понемногу оклемалась, сейчас в подвешенном состоянии, но ничего, определюсь. Это временно.

Какой смысл в этой истории? А никакого.

Просто глупый анекдот, вот и все.

Миша Воркута

– Пусть будет только то, что есть…

Лучше уж не будет.

И. Бунин. «Качели»

У Миши Воркуты фамилия была Гераскин, а прозвище он получил от дома. Этот кооперативный дом построили для себя люди, хорошо заработавшие на северах, в том числе и в Воркуте, поэтому окрестные жители и назвали его воркутинским. С дома перешло на Мишу, стал он сначала тоже Воркутинским, а потом, как водится, сократили – Воркута.

Главная черта Миши – ворчлив. «Как возьмется претензии предъявлять, начнет с таракана во щах, а кончит тем, что солнце не оттуда светит!» – говорила о нем вторая жена, тоже его бросившая, как и первая.

На что Миша, если б услышал, конечно, возразил бы.

– Во-первых, таракана во щах быть не должно, – сказал бы он, – и если я это критикую, то обоснованно. Во-вторых, про солнце, что не оттуда светит, я никогда не говорил и не скажу. Потому что солнце – вещь объективная, от нас не зависит, а таракан во щах, он субъективный, от нас зависит, что он туда попал. Если скажете, что таракан во щах – это норма, то я вас оставлю при вашем ошибочном мнении. Но и я остаюсь при своем мнении, что таракана там быть не должно. Я прав? Ведь я прав?

Тем не менее были и в жизни Миши светлые дни. В него влюбилась Неля Типчак, девушка резкая, дерзкая, насмешливая. Не красавица, но ее благосклонности добивались все, кто мог и умел, и некоторые, по слухам, преуспели. Скорее всего, вранье: она любила дразнить, подначивать, в ней рано появилось что-то женское, обманчиво манящее – то, как смотрит чуть раскосыми глазами, как дышит, как смеется, как гибко движется. Во всем чувствовалась готовность к большой и разнообразной жизни, а пока пробовала свои силы, тренировалась.

Думали, что и на Мише тренируется. И не она одна, Миша понравился всем девушкам класса, в который он попал. Класс выпускной, десятый, взрослый, были в нем уже пары, уже некоторые целовались, а кое-кто зашел и дальше. По крайней мере, так они о себе рассказывали. Миша был высокий, широкоплечий, чуть полноватый, на щеке белый длинный шрам – след от конька, которым въехал в него, упавшего, товарищ по хоккейной дворовой команде. А глаза темные, глубокие, взрослые, всегда немного печальные, но на них падает косой мальчишеский чубчик, это создавало двойственное впечатление, которое мудрая учительница литературы Александра Алексеевна выразила образно и точно:

– С первого взгляда – милый мальчик! Вглядишься – ох, непростой! Какой-то, знаете, интеллигентный бандит!

И правда, виделось что-то в Мише одновременно и светлое, наивное, почти детское, и темное, чуть ли не впрямь бандитское.

Да еще кличка эта, которая быстро к нему прицепилась.

Короче, месяца не прошло, а уже укрепилось мнение, что Миша Воркута был у себя там, откуда он приехал, авторитетом, связанным с криминальным миром, и если ничем себя не показывает, то просто осторожничает, хочет исправить биографию.

И все это были надумки и выдумки, никакого отношения к бандитам Миша никогда не имел, одинокая его мама Лилия Константиновна работала обычной скромной продавщицей. Ну как скромной, на Севере все-таки пятнадцать лет в магазинах ОРСа[10] торговала, имела доступ к дефициту, очень была по тому времени обеспеченная женщина.

Неля же была дочерью каких-то ответственных работников. Вернее, папа ответственный, но и этого достаточно.

И вот Неля и Миша начали дружить. Встречались после школы, гуляли, ходили в кино. Целовались несколько раз.

Называла она его так, как никто не называл ни до, ни после: Мишечка.

Неля и домой к Мише заходила, Лилия Константиновна была покорена ее вежливостью, хорошими манерами, а узнав, кто ее папа, вовсе расцвела. И загорелось ей Нелю и Мишу поженить. Так прямо и сказала Неле:

– Девочка моя, я еще одну квартиру строю – Михаилу. И машину хочу ему купить. Так вот, если ты за него выйдешь, все будет твое. Ты представь, как молодые в наше время мучаются – жилья своего нет, денег нет, на машинах одни пенсионеры разъезжают, а у тебя все сразу будет!

– Спасибо, – скромно ответила Неля, – но я не спешу.

– А я не говорю, что прямо сейчас. Закончите школу, ты в институт поступишь, он в армию сходит, потом на работу куда-нибудь устроится. И вперед!

– Мало ли что случится. И почему он в армию пойдет? Учиться не хочет?

– Он бы хотел бы, да кто возьмет! Троечники мы.

Миша, да, учился довольно слабо. Ума ему хватало, но не хватало усидчивости, терпения. Дома посидит немного за уроками, встанет размяться, подойдет к настольному бильярду, эту дорогую игрушку с настоящими лузами, зеленым сукном и металлическими шарами купила ему мама, начинает играть и увлекается, щелкает по шарам часами, ничуть не скучая от однообразного занятия. Придумывает соревнования и чемпионаты, играет, например, за СССР и США попеременно, подыгрывая сам себе, то есть СССР, но не явно и не всегда, чтобы счет был до конца почти равным. Одновременно он был и комментатором, выкрикивая: «Команды имеют равное количество очков, и вот решающая партия! От США Джон Смит, от СССР Михаил Гераскин!!! Зрители на трибунах беснуются! Счет три-три! Опыт или молодость? Расчет или вдохновение? Капитализм или социализм? Вот прицеливается Джон Смит. Трибуны замерли. Удар! Промах! Удар Михаила. Он тщательно вымеряет мысленную траекторию. Прицеливается. Трибуны замерли. Удар! Шар в лузе!»

Эта игра нравилась Мише четкими правилами и тем, что все зависит от тебя.

Однажды зашел Лёва, сосед по подъезду, Миша предложил сыграть, Лёва оказался от природы метким, загнал подряд несколько шаров, но Миша скоро обошел его. Играя, учил:

– Главное не меткость, а расчет. Надо, дружок, видеть не только, куда ты забиваешь, а куда шар откатится, в какую позицию другие шары встанут. Готовить себе следующий удар, понял? Предвидеть надо!

Лёва попробовал бить с расчетом, но почему-то сразу же начал мазать и вернулся к своей манере: главное – этот шар закатить, а там посмотрим. Миша раз за разом выигрывал, Лёве надоело, да и Миша охладел, он понял, что с воображаемым соперником интереснее.

Неля и Миша продолжали дружить, не заходя за грань, только целовались. Часто в кинотеатре, на последнем ряду. Но и само кино успевали посмотреть. Миша неизменно находил недостатки в любом фильме, упрекал за неправду, Неля говорила, что дело не в правде, а в красоте художественного вымысла. Вот Горький, у него Данко себе сердце вырвал и им светил – правда? Конечно, нет, если с медицинской точки зрения. А если с художественной – правда.

Миша Горького не любил, как и литературу в целом, он считал, что она к жизни не имеет отношения, его удивляло, что такое глупое дело – слова писать – все считают серьезным и даже сделали школьным предметом. Раздражала зыбкость этого предмета. Вот математика, вызовут тебя к доске доказать уравнение, ты или доказал, или не доказал, все честно. А с литературой какая-то фигня – ты и книжку прочитал, пусть и не всю, и учебник просмотрел, и отвечаешь вроде бы нормально, а этой чокнутой Александре Алексеевне все мало, пристает: «А что ты сам думаешь, Миша?» Зачем ей это, все уже за нас подумали и написали, но Миша знает, что она не отцепится, пытается как-то ответить, получается плохо, в журнал ставится очередная тройка, Миша негодует, спорит, но в итоге смиряется.

Его ворчливость Нелю смешила, скромные успехи в учебе тревожили, она пробовала с ним заниматься, но кончалось понятно чем. Он ей нравился почему-то, вот и все. Несмотря, вопреки и наперекор.

А потом настала жаркая пора – экзамены. Жаркая во всех смыслах, июнь в том году был сухим и раскаленным. Миша и Неля готовились вместе. Как-то, изнемогая от духоты, разделись – Миша до плавок, Неля до купальника.

– Мы как в кино, – сказала Неля.

– Какое еще кино? – насупился Миша, подозревая подвох.

– Про Шурика. Там тоже они к экзаменам готовятся и раздеваются от жары, но этого не замечают.

– И что?

– Да ничего.

Сидели рядом на диване, делали вид, что учат, потом начали целоваться, Неля шептала остерегающе: «Мишечка, Мишечка, Мишечка!» – а сама так и подавалась вперед, прижималась, Миша потянулся руками за ее спину, шарил там, и застежка неожиданно легко отскочила, он осмелел от собственной смелости, целовал то, что открылось, и тут произошло странное – Неля задрожала, закрыла глаза, стиснула зубы, втягивала в себя с шумом воздух и сводила колени, это было похоже на какой-то приступ, Миша испуганно спрашивал:

– Ты чего? Чего ты? Все нормально?

– Не трогай меня!

– Я и не трогаю!

Она пришла в себя, оделась. И Миша оделся. Продолжили заниматься. Миша так и не понял, что случилось.

Потом был экзамен, Неля сдала отлично, Миша кое-как, потом готовились к следующему. Но все изменилось, Миша чувствовал себя странно, неловко, будто стал дальше от нее, чем раньше, тогда, когда ничего такого не было. Неля тоже будто стеснялась, лишний раз на него не смотрела. Вдруг отбросила учебник.

– Все, перерыв!

И опять целовались, на этот раз застежку заело, Неля сама отстегнула и опять дрожала, стискивала зубы и сводила колени, а Миша недоумевал. Она попросила воды, он принес. Она пила очень долго, мелкими глотками, будто не обычную воду, а очень горячий чай. Потом задумчиво посмотрела на Мишу и сказала:

– Хватит мучиться. Иди ко мне.

И Миша пошел к ней.

Через много лет он вспоминал это и, вот удивительно, подробностей главного не помнил, зато хорошо запомнилось, как после этого отстирывали в ванной диванное покрывало, хохоча и брызгаясь друг в друга водой, как пили в кухне растворимый кофе, признак роскоши в то бедное время, и она что-то сказала смешное, Миша прыснул коричневой жижей на стол и на нее, опять хохотали. Весь тот день хохотали, хотя обоим было не до смеха.

И все на этом. Она не пришла на следующий день. Миша позвонил ей, ответила мать: Неле некогда, готовится к экзамену, к телефону не подойдет.

Тогда Миша пошел к ней сам.

Дверь открыла опять ее мама. Она знала Мишу, тот несколько раз за Нелей заходил, но в разговоры с ним она никогда не вступала.

– Это ты звонил? – неприязненно спросила она. – Я же сказала, ей некогда!

– Позовите ее, пожалуйста.

– Ты что, глухой?

– Я не глухой. Мне поговорить надо.

– Экзамены сдадите – поговоришь. Она ни с кем не хочет сейчас общаться!

– Пусть сама это скажет.

– Вот ты упрямый какой! Ничего она тебе не скажет, до свидания!

И захлопнула дверь.

Миша до ночи сидел на лавке у подъезда, ждал, вдруг она выйдет.

Не вышла.

Встретились на экзамене.

– Ты объяснить можешь что-нибудь? – спросил Миша.

– А что объяснять?

– Ну… У нас кое-что было.

– Было и было, и что теперь? Миша, нам слишком рано.

– Как это рано, если уже?

– Ничего не уже. Один раз не считается.

– Смотря какой раз!

– Я тебя прошу, давай сдадим экзамены, потом мне поступать надо, а потом… Потом видно будет.

– Я не понял, у нас всё, что ли?

– Не знаю, но пока встречаться не будем.

– Почему?

– Отстань! – разозлилась Неля.

Начался экзамен, это была физика, Неля ответила почти без подготовки, Миша сидел до последнего, встал, подошел к столу экзаменационной комиссии, сказал с облегчением отчаяния:

– Я не могу ответить.

– Чего же ты молчал? – рассердился директор школы, который был и учителем физики. – Бери другой билет!

– Зачем? Я не готов.

– Нам лучше знать, готов или нет!

И директор начал задавать ему вопросы, все очень простые – формулы ускорения свободного падения, силы тяжести и так далее. В результате Миша получил свою тройку.

Потом был еще какой-то экзамен, последний, который Миша кое-как сдал, потом выпускной вечер, который готовила в том числе Лилия Константиновна, как член родительского комитета. Именно она достала шампанское и разные деликатесы для выпускного банкета, в ту пору традиционно устраиваемого, хоть и на полулегальных основаниях, – официально не одобрялось, но и не запрещалось, как и многое тогда. Неля почему-то не пришла. Миша напился шампанским и принесенным кем-то портвейном, дома его тошнило, он плакал, обняв унитаз. И признался маме в причинах своего горя.

Мама, не откладывая, на другой же день явилась к родителям Нели. Сама Неля в это время была послана в магазин и заодно прогуляться.

– Странно ваша девочка себя ведет, – сказала Лилия Константиновна. – У них уже вполне взрослые отношения, а она вдруг его бросает! А если у него вся жизнь из-за этого искалечится?

– Минутку, что значит – взрослые отношения? – спросил отец.

Лилия Константиновна объяснила.

А тут и Неля пришла.

Был гневный крик отца, были бурные слезы матери, оправдания Нели, сначала скомканные, а потом отчаянные: «Отстаньте, это не ваше дело!» – были попытки Лилии Константиновны всех примирить, предлагая верное средство – вновь подружиться Неле с Мишей. Кончилось дружным отпором всей семьи, который Лилию Константиновну обидел, она в ответ высказала все, что думает о родителях, вырастивших, говоря откровенно, довольно распутную девицу, вы еще пожалеете, потому что такого парня, как мой Миша, она никогда не встретит, да еще с почти готовой квартирой и с машиной!

Лилия Константиновна описала сыну эту сцену во всех красках и подробностях, подведя итог:

– Не жалей, Мишенька! Я таких повидала, она неверная, она поскакушка, она тебя просто использовала, как открывалку для пива, уж прости за такие слова, но ты вырос, сам понимать должен! Наплюй и забудь!

Миша не наплевал и не забыл, но ему хватило чутья догадаться, что продолжение невозможно.

Коротая время до армии, он устроился учеником в цех штамповки завода по производству холодильников, подружился там с девушкой Милой, веселой, легкой, незадумчивой на ласку, обоим было хорошо, оба не думали о браке, Мила, правда, не остереглась, пришлось сделать аборт, но все вышло удачно, утром пришла в больницу, вечером уже ушла, очень здоровая была девушка, хвасталась, что она как ящерица, у которой второй хвост отрастает. «Вот и на мне быстро заживает все!» С приятными воспоминаниями о ней Миша ушел в армию, там узнал, что Мила вышла замуж, слегка погрустил, но не более того. Выучился на шофера, водил и грузовики, и бронетранспортеры, и БМП[11], и легковые автомобили, кончил службу сержантом и персональным водителем командира дивизии генерал-майора Бочкарева.

Это дало ему профессию на всю оставшуюся жизнь. Она вполне соответствовала меланхолическому темпераменту Михаила, его не утомляло часами ждать начальство, он почитывал газеты, решал кроссворды, дремал. Сначала были сплошь начальники ДРСУ, ЖЭКов, ЗЖБК[12], народ преимущественно сумбурный, хамоватый и жуликоватый, от их неправедных благ кое-что перепадало и Михаилу, но он терпеть не мог запанибратства, тыканья, поэтому перешел в сектор партийных и советских управленцев, они были повежливее, да и машины получше. Начальники ценили Михаила за обязательность, трезвость, рассудительность, всегда может поддержать беседу, что ценно в случае долгой дороги. Не пропали даром природный ум Михаила и склонность к обобщениям.

Крах СССР он встретил со злорадным пессимизмом. «Вам было плохо? – спрашивал он всех. – Ничего, будет еще хуже!» И, увы, поначалу был прав. Но потом стало понемногу все налаживаться, выправляться. К концу девяностых Михаил имел за плечами два брака, причем обе бывшие жены вышли замуж и не требовали с него алиментов, просто идеальный случай, схоронил маму, которая долго и тяжело болела, потратила на лечение все накопленные деньги. Он жил одиноко все в том же воркутинском доме, сам себе готовил, стирал и гладил. Женщины-подруги время от времени появлялись, но ненадолго, и он никогда не привозил их к себе – чтобы не привыкали и не думали лишнего.

Осталось увлечение бильярдом, при выборе нового места работы наличие в учреждении бильярдного стола было чуть ли не решающим. Правда, соперники всегда были слабоваты, но Михаил утешился тем, что приобрел с рук отличный бильярд кабинетного размера, заново перетянул сукно, и наслаждался долгими неспешными часами, иногда впадая в скромный азарт, когда сборная США, вечный соперник, неожиданно начинала выигрывать.

Он несколько раз менял место работы – несмотря на склонность к стабильности, считал, что труд его не оплачивается достойно. Искал лучшие условия – и находил.

В начале нулевых дорос до того, что начал возить первых лиц областного правительства и стал в итоге личным шофером самого вице-губернатора Полунина Игоря Юрьевича. Однажды, в пятницу вечером, отвез его в загородное поместье губернатора, ждал в машине. Там было отдельное помещение для водителей и охранников, но его кто-то ехидный назвал людской, и Мишу это обижало. Да и не любил он пустопорожнего общения. Верховные люди что-то долго праздновали, потом Игорь Юрьевич позвонил, сказал, что останется здесь в гостевом особняке, а сейчас подойдет одна сотрудница, надо ее отвезти, после этого свободен, завтра – выходной.

Было уже темно. Подошла и села сзади грузная женщина лет сорока пяти. Обильно пахнуло духами и винными парами, Михаил поморщился. Опытный, он сразу понял, что дама не из руководящего состава – судя уже потому, что села сзади. Начальник, привык Михаил, любит чувствовать себя впередсмотрящим, капитаном дорожного корабля, а сидя сзади командовать, сами понимаете, неудобно.

Ехали молча. Михаил в зеркале неясно видел лицо женщины. А та почему-то улыбалась, будто вот-вот что-то скажет. Но не говорила. Выпила как следует, настроение хорошее, вот и лыбится, думал Михаил.

Он заговорил о том, что его взволновало с утра. Утром он получал жалованье и, расписываясь, увидел в ведомости рядом со своей фамилией фамилию – Германова. И этой Германовой причиталось шестьдесят тысяч рублей. Шестьдесят! А ему, Михаилу Гераскину, трудяге, – шесть! Естественно, его это уязвило. Кто эта Германова, с какой стати она получает в десять – в десять! – раз больше него!

Вот он и спросил женщину, спросил деликатно:

– Извините, не знаете, кто у нас такая – Германова? Раньше я о ней не слышал.

Женщина отозвалась охотно:

– Да недавно к нам ее прибило. Была зам главного редактора в областной газете, а теперь аж пресс-секретарь губернатора. А что?

– Да так. Денежку получал сегодня, случайно увидел, сколько у нее оклад. В десять раз больше, чем у меня. Как это может быть? Нет, я понимаю – губернатор, заместители, другие, кто на ответственной работе. А пресс-секретарь – бумажки ворошить, речи готовить, это что, такая уж прямо трудная работа? Я встаю в шесть, ложусь в двенадцать, впахиваю – и шесть тысяч! А она за бла-бла-бла – шестьдесят! Я согласен, пусть, к примеру, двенадцать-пятнадцать, но не в десять же раз больше. Понимаете?

– Несправедливо, – согласилась женщина. – Говорят, это личный оклад. За неизвестно какие услуги. Но мы-то с вами понимаем, за какие, правда?

– Серьезно? Она из этих, да?

– О, сучка еще та, между нами! Со всеми переспала, вокруг нее так слухи и летают! Я давно ее знаю, учились вместе в университете. Она тогда не Германова, а Типчак была. Нелечка Типчак всем дает за так! Поговорка была. Лихо, да?

– Типчак? Неля? – Михаил засмеялся: – Ничего себе, вот совпадение! Я же с ней учился в школе! Тогда все ясно, она уже тогда такая была! Половина пацанов из нашего класса ее имела!

– И вы?

– Я первый был! А потом она в разнос пошла. Тогда все ясно, тогда вопросов нет, у нас только так и зарабатывают!

– Конечно! – засмеялась женщина.

А потом спросила грустно и негромко:

– Мишечка, неужели не узнал?

Нога Михаила машинально нажала на тормоз, но тут же отпустила, машина на ходу будто споткнулась и продолжила движение.

– Сразу можно было сказать? – недовольно спросил Михаил.

– Хотела, но как-то… Сомневалась, ты или не ты. А потом ты заговорил, и я…

Михаил понимал, что у нее есть повод для упреков, чувствовал себя отчасти виноватым. Он очень не любил чувствовать себя виноватым. И, упреждая претензии, сказал:

– Ну да, чуть-чуть сбрехал насчет тебя. Но в основном прав, я у тебя первый был, ведь так? А как ты себя потом вела, я не знаю, но догадываюсь.

– Да? Какие вы все догадливые, …! – Нина закончила хлестким матерным словом.

Михаил знал эту повадку начальственных дам, они иногда матерятся круче, чем мужики, показывая этим, что ничем не хуже окружающего мужского пола.

– Нет, а как ты со мной поступила? – возразил он. – По-б…ски ты со мной поступила, скажешь, нет?

– Это в чем выражалось? Конкретно? Я разве после тебя сразу с кем-то другим начала чего-то?

– А почему тогда?

– Что почему?

– Почему тогда послала?

– Я не послала.

– Тогда что это было?

– Все было правильно. И чего ты хотел? Пожениться? И что было бы? Жена начальница, муж шофер?

– А кто тебе сказал, что я прямо мечтал шофером стать? Ты мне весь интерес к жизни подорвала, ясно?

– Не надо, Мишечка.

– Чего не надо?

– Ругаться не будем. Все в прошлом.

– К счастью!

До самого ее дома ехали молча. Михаилу не хотелось спрашивать ее о муже, детях и тому подобном. Не потому, что опасался взревновать, просто – неинтересно.

И она ни о чем не спросила, ей тоже было все равно. Быстрей бы доехать.

Доставив ее, Михаил нетерпеливо, но при этом не нарушая правил, поехал домой. Дома с аппетитом поужинал, он любил этот свой вечерний заслуженный аппетит. Выпил. Выпил еще, с учетом завтрашнего выходного. Поиграл на бильярде. Успокоился, сказал себе, что все к лучшему, не было бы ему счастья с этой сучкой начальственной. И лег спать.

Жаль

Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хороши собой, что в ресторанах, на концертах нас провожали взглядами.

И. Бунин. «Чистый понедельник»

Знаете, когда красивый юноша, молодой мужчина, здоровый, умный, не выполняет своего предназначения, то есть не любит какую-то девушку или женщину, вообще никого не любит, кроме себя, да и себя не любит, меня просто зло берет.

А он был очень красивый. И лоб высокий, очень высокий, из-за этого казалось, что рано лысеть начал. Черноволосый, глаза жгучие, губы четкие, зубы белые. И вот представьте, жует он этими зубами какую- то веганскую травку и толкует про то, что трупоедение делает людей зверьми. Сводить бы всех на скотобойню, в рот бы мяса не взяли.

– А ты сам был? – спрашиваю.

– Нет, но представляю. Фантазия развита.

Ну да, ну да. Я знаю мальчиков с развитой фантазией. Сидят на порносайтах и фантазируют.

Но нет, он не такой. Ни-ни, никаких порносайтов. Только про природу. Дискавери, Би-би-си, Нэшнл джеографик. Ботаник не просто типичный, образец для ботаников.

Я ему:

– Ты, может, поступишь в Тимирязевскую академию? Будешь цветочки сажать и пшеницу, как яровую, так и озимую.

– Нет, – говорит, – я в Москве не хочу учиться. Проклятый город.

– Да ты тут два дня всего, когда успел разглядеть-то?

А прислала его несчастная мать, моя семиюродная тетка. Ариночка, сказала, умоляю, пристрой куда-нибудь моего дурака, учиться или работать, ему уже двадцать лет, а до сих пор на моей шее!

Ну, шея у тетки крепкая. На этой шее пять магазинов дамского белья и собственное производство, дом за городом, двухэтажная квартира в Саратове, личный шофер, личный массажист. Личные любовники, полагаю, тоже есть. Вот сын и околачивает груши на мамкины деньги, один он у нее.

Я говорю:

– Зачем ты тогда в Москву приехал?

– Убедиться, так ли тут все плохо.

– Убедился?

– Еще хуже, чем я думал. Такая же бездуховность, как у нас, погоня за материальными благами.

– Постой, я телевизор выключу.

– А разве работает?

– Нет? Значит, это ты сейчас сказал?

– Смеетесь, Арина Владимировна, а я серьезно.

– Э, э, малыш, какая я тебе Владимировна, мне тридцать три года всего. Возраст Христа, начало славных дел! И на «ты», окей?

– Много у нас американизмов в речи.

– Блин, ты можешь нормально говорить, без проповедей? Ой, прости, выругалась! Но блин – наше слово? Можно?

– Можно.

– Спасибо.

Даже врать не буду, у меня сразу же возникли в его отношении грубые эротические мысли. Говорю:

– Хочешь увидеть гнилую роскошь Москвы во всей красе? Будет тут тусовка – актеры, актрисы, режиссеры, продюсеры. Цвет кино и телевидения. То есть плесень. Насладишься этим отвратительным зрелищем.

Он говорит:

– Если только для изучения нравов.

– Ну, нравов там никаких нет, зато типажи интересные.

Поехали. Я почему его на эту тусовку потащила? Там очень агрессивная половая среда. Женщины обнажаются, выставляют себя, мужчины не отстают. Это заводит, по себе знаю.

Едем. И опять мне досадно. Мы сидим в моем новеньком «порше кайен», на приборной доске датчики, стрелки, цифры, все мерцает, как на космическом корабле, музыка тихая, уютная, кресла кожаные, запах очаровательный, за окном вечерняя Москва во всей красе – Новый год на носу, иллюминация везде, очень красиво, я сама сногсшибательная рядом сижу, а он уставился куда-то в свое внутреннее пространство, ничего не видит и не слышит.

– Можно узнать, о чем думаешь? – спрашиваю.

– Думаю, какая глупость – лампочки на деревья вешать.

– А. Ну-ну.

Приехали. Самые знаменитые люди нашего времени собрались, все меня знают, все мне улыбаются, обнимают, воздух у личика целуют, общее обожание, и это понятно: многие в моих руках побывали, я в топ- рейтинге косметологов, омолаживаю лица за пять сеансов на десять лет, современные методы, лазер, вакуум, ультразвук, это была рекламная пауза, продолжим. Самое удивительное, что он никого не узнал. Я даже не поверила. Хорошо, ты не смотришь телевизор, я тоже не смотрю, но есть же интернет, его открыть нельзя, чтобы чья-то рожа не выскочила. Он говорит: я на это не обращаю внимания.

Одна продюсерша, Ада, сорок лет, костлявая, как сестра смерти, глаза несытые, сразу в него вцепилась:

– Не хотите у меня сниматься?

– То есть?

– Сериал про любовь. Сразу дам большую роль. У меня там есть роковой красавец, даже играть ничего не надо, просто – крупный план.

Он так усмехнулся:

– Значит, хотите меня снять?

Ада:

– Именно.

Спохватилась:

– Вы на что намекаете?

Он ей:

– Это вы намекаете, а я просто говорю. Нет, извините, я не снимаюсь и не хочу.

И спокойно поворачивается и уходит.

Я ему говорю:

– Надо же, у тебя чувство юмора и ирония имеются!

Он:

– К сожалению.

– Почему к сожалению?

– Ирония и чувство юмора – орудия черта. Хороший человек должен быть наивным и буквальным. Но я уже не смогу таким быть.

– Да брось, я вот ироничная, а все равно хорошая!

– Возможно.

В общем, не впечатлило его. Обратно едем мимо храма Христа Спасителя, он говорит:

– Зайдем?

Почему не зайти, у меня и платочек всегда на такой случай. Там продают платки, но я, если честно, брезгую. Мне кажется, они использованные продают. Постирают, погладят, и заново. А кто знает, может, его на похоронах носили?

Зашли. Я крещусь, кланяюсь, а он – как столб. Только смотрит.

Вышли, я спрашиваю:

– Не поняла, если ты не верующий, зачем мы зашли?

– Почему не верующий? Я верующий.

– Но ты даже не крестился!

– Когда я крещусь, то чувствую, что лицемерю. И злые чувства у меня. Смотрю, а сам думаю: мишура, позолота, фальшь, Богу надо скромнее служить.

– Согласна на все сто, но не нам решать.

– Это правда. И все внешнее – ерунда, не надо обращать внимания. Но я обращаю. Из-за этого мне и стыдно. А ты, значит, православная?

– Конечно. Православие, самодержавие, народность – наше все.

– Смеешься? А я вот всерьез считаю, что власть от Бога. Наказание нам. И протестовать против наказания бессмысленно.

– Господи, да эта власть скоро сдуется или сама себя съест, я вообще об этом не думаю!

– А я думаю. У меня много злых мыслей. Поэтому я не могу воцерковиться. Там же – исповедь, причастие. Если я скажу батюшке, что думаю, он меня к причастию не допустит. И к дьяволу пошлет.

– А что за мысли? Если вкратце?

– Что Бог един для всех, а разделение на религии люди придумали.

– Теория известная. И?

– Но люди все-таки объединяются в группы. Возможно, они ошибаются в своих религиях. Но не боятся заблудиться. Не боятся быть глупыми, довериться Богу. А я, получается, умней всех. Это гордыня.

– Ладно. Гордыня ужинать не мешает?

– Я же не аскет какой-то. И не надо смотреть на меня как на ненормального. Я очень нормальный. Даже слишком.

– Что слишком – это точно.

Заехали в одно местечко с танцполом. Поужинали, я позвала его потанцевать. И в близком контакте чувствую, что мальчик-то мой – не мальчик, а еще какой мужчина. Мужчинище! Очень, знаете, ощутительно. Он отодвигается, а я нарочно – к нему. Он говорит:

– Дразнишь?

– Конечно.

– Это моя беда. Не могу удержаться. Неконтролируемая реакция.

Твою-то мать, девушки, вы это слышали? Другие виагру пьют горстями, чтобы появились признаки жизни, а для него, видите ли, беда!

Ладно, поехали домой. Я приняла душ и приняла меры, чтобы заснуть спокойно, ну, вы понимаете, сама себя приласкала, сироту. И легла. Вижу третий сон Веры Павловны и что-то слышу. Просыпаюсь, он сидит рядом и смотрит.

– Ты чего?

– Любуюсь. Ты прекрасна.

– Знаю. Спать не пора?

– Не могу. У меня не только злые мысли, у меня еще и грязные мысли. Насчет тебя.

– Постой, не так быстро, дай запишу. Мне никто таких комплиментов не отваливал. Грязные мысли насчет меня – обворожительно! А конкретней?

– Я бы тебя хотел поиметь и удушить. Ты во мне что-то животное вызываешь.

– Мне в полицию позвонить? Хотя, учти, я уроки крав-мага брала, израильская боевая система самообороны, специально для женщин. Одним ударом могу выключить до смерти. Лучше не рискуй.

– Не собираюсь. Если я с тобой буду, я стану таким, как ты. А я не хочу.

– И еще раз спасибо! И вот что, с утра возьму тебе билет и езжай-ка ты домой. В деревню, в глушь, в Саратов.

– Да, конечно. Ты потрясающая. Ты – само зло.

И ушел почивать. Я лежу, не знаю, плакать или смеяться. Может, он просто псих? Это многое объясняет.

И тут он вдруг возвращается. Говорит:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Я не сумасшедший. Просто я все воспринимаю слишком серьезно. Все свои мысли. И еще: какое я право имею осуждать тебя?

– Да, кстати, хотелось бы понять. И заодно – за что?

– Ни за что. И никакого права. Я в сто раз хуже тебя. Потому что ты равна сама себе, а я себя придумываю. У меня правая рука всегда знает, что делает левая. Но я при этом боюсь себе честно признаться в том, чего я хочу.

– Да ты уже признался. Удушить меня.

– Это я накручиваю. Не хочу душить, просто тебя хочу. До тоски. Как только увидел, сразу захотел.

Стоит такой в свете луны, невозможно красивый, но бледный как труп. А с трупом как-то не того, даже если это будет труп Брэда Питта. И весь трясется. Думаю, как бы чего не учудил. Говорю:

– Иди в кухню, я сейчас.

Он пошел, я за ним. Наливаю ему полный стакан водки:

– Пей. И будем говорить.

Он:

– Я не пью.

– Лучше всех хочешь быть? А ты будь как люди. Кто не падает, тот не встает. Смири гордыню, пей.

Он выпил – как отраву. Будто сейчас выпьет и умрет. Поэтому, может, и решился. Я ему сразу еще. И закуски. В том числе мясной рулет. Он даже не заметил.

Конечно, никакого разговора не было, я его водкой нейтрализовала, он заснул на диванчике в кухне.

А утром я его отправила домой.

Потом говорила с семиюродной, посоветовала найти хорошего психотерапевта или психиатра. Она говорит: уже находила, три профессора с ним беседовали, все трое потом сказали, что он вполне нормальный, а вот они чувствуют себя после разговора с ним слегка чокнутыми. Потому что у него страшное обаяние, любого может переубедить.

Это да. Если бы не мой опыт и ум, он бы и на меня подействовал.

Через полгода узнаю, что он уехал в Сибирь, в общину самозванца Виссариона.

Я ничего другого и не ожидала.

Но, когда вспоминаю о нем, жалко ужасно, что ничего у нас с ним не получилось. Понимаю, что и не могло получиться, а все равно жаль. Ни о ком так не жалела.

Лыжню!

И чем жарче и радостней печет солнце, тем холоднее дует из тьмы, из окна.

И. Бунин. «Часовня»

Чем быстрей идешь, тем сильнее ноет в боку.

Зато сердце стучит ровно, без перебоев.

Я обречен двигаться, у меня странная болезнь. Вернее, болезнь не странная, аритмия, но странно проявляется – экстрасистол нет в состоянии полного лежачего покоя или, наоборот, интенсивного движения, а вот когда сидишь и работаешь, сердце то и дело болезненно икает. Врач посоветовал – больше равномерных усилий. Ходьба на лыжах зимой, езда на велосипеде летом, плавание. Этим я и занимаюсь, плюс еще коньки, ролики, активные игры с младшей семилетней дочерью и отказ от езды на машине, только пешком и в метро.

Когда двигаешься, перебоев почти нет, зато ноет левый бок. Невралгия или невроз, черт его знает, появилось лет тридцать назад, врачи так и не поняли, что это. А я привык. Как и к шуму в ушах. Сначала в левом ухе, после свинки в возрасте двадцати трех лет, потом, в сорок с чем-то, в правом – после удара головой о березу. Подскочил в лесу на кочке и не удержал в руках велосипедный руль, воткнулся в ствол, что-то зажало в шее, от этого и шум. Постоянный, неумолкающий, будто живешь рядом с водопадом, если сказать красиво, или с прохудившейся водопроводной трубой, если сказать обыденно, которая сифонит и шипит вырвавшейся струей. Трудно только первые два-три года, а потом привыкаешь. Кто узнает, удивляется – с ума же сойти можно! Можно, но пока не сошел.

Ко всему привыкает подлец-человек, сказано у Достоевского. Да нет, не всегда подлец, способность терпеть – великий дар, помогающий превозмогать в жизни многое, в том числе и саму жизнь.

К тому же всегда в плохом можно найти и хорошее. Та же свинка дурацкая, после нее бывают и менингит, и мужское бесплодие, а я отделался лишь левосторонней глухотой, и пусть мои дети скажут мне спасибо.

Я катился в лесопарке по недавно проложенной лыжне среди сугробов, не утруждая себя, ни о чем конкретно не думая, но чувствуя, как в голове что-то происходит, возникают какие-то слова и образы, неясные, как силуэты в тумане, это похоже на сновидения наяву. Где-то там город, твои заботы и дела, ты пропал и выпал, пусть ненадолго, ты никому не принадлежишь и подозреваешь, что счастлив. Именно подозреваешь: ощущение счастья пугливо, как бабочка, – пока смотришь издали, она есть, а подойдешь, захочешь схватить – улетела, нет ее. Иначе говоря, счастье кончается ровно тогда, когда начинаешь его чувствовать.

Снег, закатное солнце лучами сквозь деревья, тишина, одиночество. Благодать.

Тут сзади равномерные звуки лыж и палок. Кто-то догоняет.

– Лыжню! – звонкий девичий голос, слегка запыхавшийся.

Что делать, отхожу в сторону, в сугроб, пережидаю.

Мимо мчится и удаляется девушка в ярко-алом лыжном костюме, на голове белая шапочка, из-под нее по плечам густые темные волосы. Угадывается сквозь костюм, что девушка стройная, чудится, что она красивая. Не спортсменка, те одеваются иначе, плотные трико на мускулистые ноги, и плечи у них шире, и лыжи длиннее, и мах палок резче. Но редкость уже то, что она молода, в этом парке днем на лыжах ходят лишь пенсионеры и пенсионерки, да и в выходные по большей части – люди зрелого возраста, спохватившиеся насчет здоровья, да еще родители с детьми, они обычно катаются на горках у пруда.

Там, у пруда, лыжня не одна, там я могу обогнать девушку. Зачем обогнать? Затем, что досадно и обидно стало. Я не мужик, что ли? С каких это пор я позволяю обойти себя какой-то девице?

Ну, и личико ее рассмотреть.

Я прибавил ходу. Бок жалобно заныл, дыхание стало тяжелым, спина тут же взмокла. Но девушка не становилась ближе. Она шла ровно, уверенно отталкиваясь палками. Обычно женщины, если не спортсменки, идут на лыжах довольно неуклюже, высоко задирая руки и плоско двигая ногами. На палки они опираются, а мужчины ими отталкиваются. Еще они предпочитают больше работать ногами, а мужчины – руками. Простое наблюдение, но, если захотеть, в нем можно увидеть глубокий смысл. Или – навязать. Смысл впихивается во что угодно, было бы желание.

Я поднажал. Бок взвыл, сердце заколотилось, воздуха не хватало, я широко открывал рот. И начал постепенно догонять прекрасную лыжницу. И у пруда, на открытом прибрежном пространстве, не только догнал, но и перегнал, скатился вниз, в небольшой овраг, и шустро взбежал на противоположную сторону, ставя лыжи елочкой. Наверное, вполне лихо выгляжу в глазах отставшей девушки. Бодро, упруго и молодо. Обернулся – где она? Далеко она, ушла в сторону, на просеку.

И тут в глазах потемнело, сердце исчезло, показалось – остановилось, ноги ослабели, впору лечь, воздух так загустел, что каменно застрял в глотке, не туда и не сюда. Умираю, что ли?

Я стоял, вцепившись в рукоятки палок, скривившись, сгорбившись, смотрел на девушку, уходящую в деревья, и думал с обидой: елки-палки, так и сдохну, не узнав, красивая она была или нет. И мне стало смешно от этой мысли. И на какой-то миг я почувствовал, что именно сейчас, в момент боли и ужаса, счастлив, причем счастлив осознанно, ясно, плотно – независимо от исхода.

Я сдался, я смирился, появилось чувство освобождающей обреченности и готовности ко всему. Может, именно поэтому и отпустило.

Потом несколько раз скатился с горки – для этого сюда и шел, люблю это с детства, поломав немало лыж, оглядел пруд, дома за ним, черно-белую березовую рощу на берегу, будто со всем этим на всякий случай прощался, и с чувством исполненного долга побрел потихоньку домой.

Чутье

Дивлюсь и тому, откуда он мог узнать, что это я покупал козий сыр у нее.

И. Бунин. «Весной, в Иудее»

Я отличная актриса по жизни. Обычные актеры, которые в кино и сериалах, должны уметь наглядно показывать, что думают и чувствуют их герои, чем нагляднее, тем лучше. А я, наоборот, умею не показать, что думает и чувствует моя героиня, то есть я сама, это намного сложнее и важнее. Тут необходимо настоящее мастерство, подлинное искусство.

Пример. Продюсер Г. рассказывает мне, как надо переделать сценарий 365-й серии эпопеи «Любовь-до-гроба-дураки-оба», пускается в рассуждения, как вообще писать сценарии. Они все, продюсеры-то наши, прочли однажды книжку «История на миллион долларов» и навсегда ушиблены этим сакральным знанием, забыв или не зная, что автор сего блистательного пособия сам не написал ни одного приличного сценария, начав с сериального фуфла и тут же бросив, – понял, что учить выгодней. Ну вот, Г. вещает, я гляжу ему в глаза и откровенно думаю: ты дурак. Ты бездарь, тебе в ларьке пивом торговать. А что видит он? Он видит – нет, не льстивое или заискивающее лицо, я до такого не опускаюсь, и не расстроенную, обиженную или возмущенную физиономию. Он видит полную непроницаемость, гранит, мрамор. Почему? Потому что, во-первых, зачем я буду тратиться на эмоции и отстаивать свою правоту перед человеком, переубедить которого так же невозможно, как уговорить клопа не сосать кровь, – он живет этим! Во-вторых, 365-я серия не настолько мне дорога, чтобы за нее драться. В-третьих, отсутствие реакции и холодное согласие ввергает продюсера в недоумение, ты уходишь, а он остается в начальственной берлоге, не получив подтверждения своей правоты, но не встретив и сопротивления, а без внешней реакции эти люди вообще не понимают, что они говорят и делают, и начинают сомневаться в собственном существовании. У него слегка испортится настроение, и это моя маленькая спокойная месть.

Пример два. Мужчина М., с которым у меня любовь-морковь, но любовь, то есть встречи, общая, а морковь, то есть быт, отдельная, вдруг говорит: «Счастье мое, ты знаешь, наверно, я тебя недостоин, у меня из-за этого комплекс неполноценности, а тут подвернулась девушка попроще и похуже, так что – извини, не поминай лихом». И, склонив повинную голову, ждет упреков, слез, скандала, хоть чего-нибудь. Ничего нет. Равнодушное молчание. Тогда он начинает задавать тревожные вопросы – ты чего такая странная, может, что задумала? Ты учти, люди, которые с собой что-то делают, они в ад попадают, независимо от того, веруют или нет. А может, ты уже придумала, как мне жизнь испортить? Не старайся, я заранее всем скажу, что все, что ты обо мне скажешь, – вранье! Так он распинается, а ты молчишь, хотя внутри все у тебя горит и пылает. Допускается легкая ироничная усмешка. Он злится, кричит: «Да скажи что-нибудь, наконец!» Ты говоришь: «А что сказать? В добрый путь? Хорошо, в добрый путь, до свидания». Он выскакивает, хлопнув дверью, бежит к простой и худшей, жалуется, она его утешает, чем может, он успокаивается, но через пару дней не выдерживает и звонит. Ответа нет. Он звонит всю неделю. Ответа нет. Он мчится: «Почему не отвечаешь? Я думал, что-то случилось!» – «Разве тебе не все равно?» – «Да, все равно!» И он долго и подробно рассказывает, насколько ему все равно, а потом подтверждает это делом, то есть разводит тебя на секс, чтобы ты поняла, насколько ему даже и секс с тобой противен. И после этого – остается.

Думаете, это теория? Нет, реальная история, все так и было. Я выдержала, не отвечала на звонки, дождалась его возвращения, я стерпела даже секс, а потом сказала: «Ну а теперь прощай навсегда». Он просил, умолял, всплакнул от жалости к себе, я была непреклонна. Сейчас живет с простушкой, не с той, а с другой или уже третьей, и, говорят, не больно-то счастлив. Мне все равно.

Пример три. Женщина С., моя подруга со школы. Знаете, из таких, которые всегда найдут, чему позавидовать. Если ты замужем и с детьми – твоему семейному благополучию, если холостая – тому, что свободна, если толстая – твоей приятной полноте, если худая – стройности. И так далее. Особенно она завидовала моей свободной профессии и моим легким, как она считала, деньгам. Сиди себе, стучи, а денежка кап-кап. Объяснять, что кап-кап сначала не денежка, а мои мозги, моя кровь и моя желчь, – бесполезно. И вот эта С. берет у меня взаймы довольно крупную сумму, обломился мне тогда неплохой гонорар. Берет на дело, квартиру они с мужем покупали в новостройке. Срок – полгода. Прошло полгода, восемь месяцев, год прошел. Я два раза намекнула, в третий раз напрямик сказала, что питаться дошираком и не пользоваться машиной, потому что нет средств на неотложный ремонт, как-то нездорово и неправильно. Не пора ли отдать хотя бы часть? В ответ получаю истеричный крик: ты одна, без детей и плетей, сама себе хозяйка, а у меня муж- дурак и сын-идиот, и здоровье ни к черту, долги по ипотеке, ладно, добивай меня, можешь в суд подать, сажай подругу в тюрьму! Это она мне в одном ресторанчике все выпалила, где мы встретились, при этом, заметьте, заказала дорогущее вино, не бокал, а целую бутылку, и пила взасос, всем видом показывая, что заливает горе, а кто расплатился потом, угадайте? Но я поняла, чего она ждет. Моего негодования. Злости. Ссоры. Она не глупая, она говорила заведомо обидные и несправедливые слова, нарочно на меня наскакивала. Рассчитывала, что я отвечу тем же, мы пособачимся, разбежимся, перестанем быть подругами, а если я не подруга, то и долг возвращать необязательно или лет через пять. И совесть не так кушает. Но я была спокойна. Утешать ее тоже не стала. Я просто как бы приняла к сведению. И она занервничала, сбавила тон, начала оправдываться, потом расплакалась, потом вдруг обвинила меня в жестокости. То есть – и так заходила, и эдак, но не могла понять, что со мной происходит. Люди не любят непонятного, оно их тревожит, они не могут долго находиться в неопределенности. Результат? Долг она отдала. Не сразу, кусочками, но отдала.

Еще примеры?

Хватит.

Я и так вместо простенькой истории рассказала почти всю свою жизнь.

А история такова. Предупреждаю, не на миллион, даже не на рубль, но по-своему удивительная.

Попадаю я в один дом на новоселье. Кстати, к продюсеру Г. Кто еще из людей кино и телевидения, кроме продюсера, построит в Подмосковье дом трехэтажный с бассейном и кортом, да еще в наше кризисное время? Хожу, осматриваю, это ведь и моим по́том, моей кровью оплачено. Чуть не рассмеялась, когда узрела в одной комнате рогатую голову оленя и медвежью шкуру на полу. Продюсер был рядом, заметил мою усмешку и сказал: «Это в стиле пошлости девяностых. Такая ретрокомната. Иронический интерьер. Я в этом кабинете денежных полукриминальных людей принимаю, им нравится». Ну да, ну да, знаю я эту басню. Скажешь им про их продукт, что он мерзкий и пошлый, они не смущаются, отвечают: «Он нарочно такой, но, если вглядеться, там для понимающих людей ирония есть, а тупые не замечают». На самом деле для тупых они и работают. И это не осуждение, а простое признание факта.

Ну вот, экскурсия, потом застолье в большой гостиной, была там еще малая, застолье классическое, то есть не фуршет, а именно сидение за столом, огромным, дубовым, как хвастал хозяин, и приподнял скатерть, показывая, что и вправду дуб. И входит запоздавшая пара. Он и она. Или, вернее, она и он. Большая разница. Он не из актеров – а актеров, в том числе знаменитых, там было много, – неизвестный мне человек, потом сказали, топ-менеджер в солидной корпорации, она – ведущая кабельного канала, это я тоже потом узнала. Впрочем, можно было догадаться – девушка красивая, но красота второго ряда, вроде бы все хорошо, однако есть в лице простоватинка, неавантажность, что ли, как моя бабушка говорила, неуловимый изъян, делающий негодным это лицо для центральных каналов. При этом в жизни блистательные центровые ведущие могут оказаться вполне обычными, а красотки второго ряда, напротив, просто принцессы рядом с ними. Обычное дело, кого-то камера любит, кого-то нет.

Но я не о ней. У меня очень редко бывает, чтобы кто-то понравился с первого раза. А этот – моментально. Один взгляд – и все. Миллисекунды хватило. И не просто понравился, я тут же решила в сердце своем, что он будет моим. Понадобится кого-то предать, подкупить, убить – предам, подкуплю, убью. Я девушка желаний умеренных, к сибаритству и приятной лени склонная, но если уж меня переклинит, все, я добьюсь, достигну и свершу.

И вся эта буря была внутри, а внешне – полный штиль. Светская беседа с соседом по столу, доброжелательное выслушивание благоглупых тостов, вежливый, но искренний смех над чьими-то плоскими шутками. В его сторону ни взгляда, да и сидел он далеко.

После ужина культурная программа – продюсер решил показать новую серию своего мыла, которое я ему варила, поэтому он меня представил, попросил встать и показать себя. Я встала, показала, улыбнулась и обвела всех скользящим взглядом. На нем не задержалась, просто отметила – тут.

Так ведет себя моя подруга Д., у которой легкая клептомания. В магазинах не ворует, боится, там везде камеры и охранники, но, стоит попасть в чей-то кабинет или офис, в чью-то квартиру или дом, она тут же отмечает для себя какую-нибудь симпатичную безделушку. Рассказывала, что делает это одним прикосновением взгляда и больше на понравившуюся вещь не смотрит. Словно забывает о ней. А потом, когда общее внимание чем-то отвлечено, оказывается рядом, желательно, чтобы поблизости еще кто-то находился, одно движение – и все, готово. Вещичка в сумочку, ручки сложены, глазки вверх, как у Магдалины, только не кающейся. Дома ставит на полку и любуется. Но иногда и выбрасывает сразу же после кражи. У нее и в сексе так, сама признавалась: попользовавшись мужчиной, желательно чужим, тут же теряет к нему интерес.

У меня было иное, что-то мне подсказывало – это тот самый долгожданный, который навсегда, с которым в горе и радости, и умрем в один день.

Серия закончилась, я почти не испытывала стыда за мыльные пузыри, было не до этого, все отправились опять к столу, где нас ждали чай, кофе и десерт. Перед выходом из просмотрового зала – да, был в доме и такой, мест на пятьдесят примерно, – я абсолютно случайно оказалась рядом с ним. Но даже не смотрела в его сторону, только плечом его чувствовала. Услышала голос, его голос: «Прошу». Это он предлагал мне пройти вперед. Я бесцветно ответила: «Спасибо!» Что в этом такого? Ничего. Он уступил бы дорогу любой другой женщине. И я ведь не была самая молодая и красивая там, а по сравнению с его пассией вообще дурнушка. Ну, не дурнушка, но… На улице не оборачиваются. Я знаю, в чем мой шарм, знаю цену своему обаянию, но для этого нужно со мной пообщаться, меня нужно разглядеть. Ничего этого не было.

Сидели, пили чай и кофе, одобряли продюсера, перепало и мне несколько ласковых слов, я улыбалась и прилежно кушала пирожное – безе с ягодами, неутолимая страсть моя.

А потом все начали разъезжаться. Г., обладающий умением использовать всех, он бы и самого президента нашей великой, она же белыя, малыя и всякыя, не постеснялся задействовать для своей пользы, весело попросил помочь. Дескать, прислуги еще нет, не наняли, а приглашенных официантов и официанток он уже отпустил, так что, милые дамы, отнесите по паре тарелочек в кухню, а то моим жене и дочке до утра возиться. Дамы охотно согласились, понесли посуду в кухню, где сгружали ее в огромную моечную машину. И вот сую я туда тарелки, и рядом она, красотка ведущая. И явственно мне шипит: «Даже не думай!» Мне бы, дуре, разинуть простодушно рот, вроде того – не понимаю, о чем вы. А я растерялась, шепчу в ответ: «Я и не думала!» – «Думала, думала, – она так уверенно мне. – Уничтожу, поняла?»

Тут кто-то еще подошел с посудой, я отодвинулась, она исчезла. Больше я ее не видела, его, естественно, тоже.

И вот сколько уже времени прошло, а я мучаюсь загадкой – как она поняла? Я ведь тут чистую правду рассказала, ничего не утаила. Ни одного лишнего взгляда, ничем его не выделила, абсолютно. И у него не было возможности мной каким-то чудодейственным образом очароваться. Да и с какой стати? Персона не медийная, на обложках моей фотографии нет и не будет, красота не разящая. Но догадалась же она как-то? Или это чутье невероятное, на уровне улавливания электромагнитных волн или еще какой другой энергии, исходящей от человека? Нет, если бы компания из пяти-шести человек, то да, а в такой толпе – как? И есть ли у меня самой такая способность? Не замечала. Может, она появляется лишь тогда, когда кого-то очень-очень, прямо смертельно любишь? Значит, я никого еще смертельно не любила? Даже досадно.

Да нет, скорее всего, она для профилактики на всех срывается. Ведет превентивную войну, ни в чем не уверена. И зачем мне, спрашивается, такая любовь? Одно расстройство.

Дебби

Марокканец спешился возле порога, и собака тотчас вся подалась вперед, сверкнув глазами и словно с омерзением оскалив белые страшные зубы.

И. Бунин. «Ночлег»

Собак заводят по разным причинам. От одиночества, чтобы кого-то любить, чтобы тебя в ответ любили, ничего в ответ не требуя, кроме кормежки и прогулки. Для детей – чтобы приучались заботиться о живых существах. Есть собачники заядлые, честолюбивые. Им нужны соревнования, выставки, ринги, призовые места. Восполняют собаками что-то, чего сами не получили.

Для Покровского его Дебби был друг, напарник и подельник. Он его ласково звал иногда Дебилом. Казалось, Дебби понимал разницу и, слыша эту кличку, чуть ли не усмехался своей клыкастой зековской пастью, иронично одобряя хозяйское остроумие. В Покровском и самом было что-то бандюганское, при этом – интеллектуал, острослов, умница. Интеллектуал, конечно, по верхам, нахватался чего-то в любознательной юности, это с ним и осталось. И красавец невероятный – рост под два метра, волосы волнистые, глаза голубые, фигура божественная, не мощно атлетическая, а как у африканцев на фотографиях Лени Рифеншталь; я однажды попала на ее выставку «Мечта об Африке», там были такие, в том числе та, где она с голым носильщиком-нубийцем. Обалденное тело у этого нубийца, будто выточенное из черного мрамора и отполированное, и он весь – вытянутый равнобедренный треугольник острием вниз. Вот Покровский был точно такой, только белый.

Почему Покровский, по фамилии? Привыкла. Его все так всегда звали. Имя Виталий ему не шло, очень уж мягкое. А он был твердый мужик, трижды мужик, с ног до головы мужик. Самоуверенный, наглый, хвастливый, эгоистичный, нежный и деликатный, когда ему что-то от тебя требовалось, и равнодушный во всех остальных случаях. С другой стороны, это имя не случайно, я вообще верю в такие вещи, оно от слова «жизнь», а то, что Покровский оставался столько раз живым, имея все шансы погибнуть, это чудо какое-то. Он был неубиваемый, как трава, которая зеленеет под любым снегом. Вернее, как камень, траву ведь можно вырвать, сжечь, а главное, трава что-то чувствует, как-то реагирует; Покровский же, мне иногда казалось, ничего не чувствует, ни на что не реагирует, кроме своих внутренних тараканов, которые, возможно, им всегда и управляли.

А Дебби был дог. Огромный, как собака Баскервилей, цвета серого, как милицейская шинель. Сравнение неспроста – у Покровского было много приятелей в милиции, как, впрочем, и среди криминальных типов, да и во всех других слоях населения нашего богоспасаемого и чертом оберегаемого города, чтоб ему провалиться и вечно цвести гнилью своих помоек. Эти обширные знакомства не раз выручали Покровского, когда он попадал в лапы мусоров, как он называл их, когда не пил с ними водку, – за драки, за вождение в пьяном виде, за продажу и хранение травы, за изнасилование, да, и такое было, одна девушка обиделась, что он ее бросил, и решила таким образом его если не вернуть, то наказать. Но обошлось.

Чем он жил, не знаю. Спрашивала, он говорил: да так, дела делаю. И ведь действительно, с кем-то постоянно встречался, что-то разруливал и улаживал. Наверное, был кем-то вроде посредника, переговорщика между темными силами города и… – нет, не светлыми, а другими темными. То у него была куча денег, он тут же покупал подержанную машину – чтоб не жалко было бить, а бил обязательно, делал шикарный ремонт в квартире, обедал в ресторанах, то становился почти нищим; одна знакомая рассказывала, как он пришел к ней в разных носках, один черный, другой коричневый и с дыркой на большом пальце. Она смеялась, а он спокойно снял их, пошел в ванную мыть ноги, а после попросил дать целые носки ее мужа. Дала она ему, и не только носки, уж извините за прямоту.

Покровский на досуге, которого у него было дополна, сочинял эссе на философские темы. Парадоксальные, с яркими картинками из жизни. На мой взгляд, гениальные. Их даже публиковали, но мало, слишком они выбивались из обычных форматов. Что-то похожее я читала только у Ницше, но у него слишком все отвлеченно, у Покровского намного ярче и выразительней. Я не шучу.

Но о собаке. О псе. Мы с ним друг друга сразу невзлюбили.

Я тогда вместе с родителями и братиком переехала в центр, они занимались с утра до вечера благоустройством, поэтому я вынуждена была гулять с таксой Фаней. Она считалась моей, потому что мне ее подарили. Но я не люблю ничего навязанного, я собаку не просила, родители сами придумали меня так осчастливить. И я их поблагодарила, но сказала, что вставать утром и тащиться ее выгуливать не буду. И бежать домой к восьми вечера тоже не буду. Она ведь быстро приучила всех к тому, что ровно в шесть тридцать утра, хоть ты умирай, а веди ее пописать и покакать. И ровно в восемь вечера. Часы можно было проверять – лежит себе тихо, глазки смежила, полный покой, но как только стрелка доходит до заветной черточки, тут же вскакивает, головку вопросительно набок, хвостик виляет: я готова! И даже не лает при этом, еще чего, утруждать себя лишний раз, хозяева и без этого должны помнить о своей священной обязанности. Впрочем, отцу, который с ней в результате и гулял почти всегда, при его комплекции это было даже на пользу.

И вот иду я с Фаней, зима, уже темно, и вдруг вырастает огромное нечто. Фаня скулит и – мне под ноги. Нечто приближается, я вижу эту пасть, эти тупые животные глаза, эту грудь теленка, лапы льва, и мне становится нехорошо. Прямо очень. Выражение «описаться от страха», которое я всегда понимала как образное, потому что ни со мной, ни с моими знакомыми никогда ничего подобного не случалось, вдруг превратилось в буквальное. Смешно и стыдно вспоминать, но это был первый случай в жизни, когда я потеряла контроль над собой, над своим организмом. Горячая жидкость потекла по ногам, быстро остывая, а потом и леденея на морозе. Я ненавидела хозяина этого пса, отпустившего свое чудовище без намордника, без поводка, в одном только ошейнике с шипами, которые придавали ему вид еще более устрашающий. А тут вышел из мрака и хозяин. Ночной контрастный свет, заметила я, одних старит, а других молодит. Он в этом свете выглядел совсем юным, хотя ему было под тридцать, и я сказала:

– Юноша, вы охренели?

А мне было девятнадцать тогда, кстати. С половиной.

Итак, спрашиваю:

– Юноша, вы охренели? Вы чего свою лошадь отпускаете, у меня собачка чуть от страха не умерла!

– Извините, – вежливо ответил он. И строго псу:

– К ноге! Сидеть!

И тот подошел к нему и сел рядом.

Мне всегда нравились мужчины, которых слушаются. И я разглядела, какой Покровский красавец. И как быть? С одной стороны, хочу познакомиться, с другой – стою вся обоссанная, пардон за мой испанский, не до флирта. Схватила Фаню на руки и домой.

Дома мылась, стиралась, родителям сказала, что с Фанькой больше гулять не пойду, что хотите делайте, хоть усыпите ее.

– Это же тебе подарок, Анечка! – сказала мама.

– Тысячу раз вам говорила, надо было спросить, а потом дарить! Не люблю собак, кошек, вообще ненавижу животных!

– Почему?

– Потому что мы их едим, и у меня из-за этого комплекс вины! Кошечек по шерстке гладим, а барашкам бошки рубим! Вот вы представьте, что перед вами не кусок мяса, – мама, отец и братик Стасик как раз ужинали, – а кусок живого барана! Который ничем не хуже нашей Фаньки. Почему бы от Фаньки кусок не отрезать? И котлетку из нее.

– Фу, дура! – закричал Стасик и отодвинул тарелку.

– Странно, ты же не вегетарианка, – сказал отец.

– Да, потому что я не думаю о животных как о разумных существах! Иначе бы я их жрать не могла! Все они безмозглые – и бараны, и собаки, и кошки. Они – наша еда!

– Мы собак не едим! – возразил Стасик.

– А зря! То же мясо!

Нет, мы не ругались, у нас это было не принято. Никогда не доводили споры до горячего конфликта, до взаимных оскорблений, что сплошь и рядом встречается почти во всех семьях. И отец от мамы через пару лет ушел спокойно, без скандала. Сказал:

– Стасик почти вырос, Настя совсем взрослая, я спокойно могу начать новую жизнь. И ты, если хочешь.

– Проваливай, – усмехнулась мама. – Пять лет этого ждала, дождалась, спасибо. А за меня не волнуйся, устроюсь.

И солгала, не устроилась. Не разлюбила отца до самой смерти.

Через пару дней я возвращалась домой из университета и встретила Покровского со своим догом.

– Ну наконец-то! – сказал он. – Целую неделю тут хожу!

– Зачем?

– Ты мне понравилась. Меня Виталий Покровский зовут.

Он сказал это хорошо, просто и весело. И мне не хотелось кокетничать и жеманничать, что иногда случалось в ту девичью пору, сказала тоже просто:

– Настя. Анастасия Свирская.

– Ого. Красиво!

– Да.

– Виталий Покровский и Анастасия Свирская. Просто как оперный дуэт. Как твоя собачка?

– Нормально. А чего твой барбос уставился на меня?

Пес и в самом деле, сидя неподвижно возле хозяина, не сводил с меня глаз.

– Изучает. Он людей понимает лучше, чем я, и я доверяю.

– Да? И что он обо мне понял?

– Что ты красивая, гордая, умная. Что ты мне очень нравишься. Уже ревнует.

– А я его боюсь.

– Правильно делаешь. Собаки – звери. Даже твоя такса. Я историю читал: жила одинокая мама с ребенком и таксой, пошла в магазин, ее сбило машиной, такса осталась с ребеночком. И через несколько дней его скушала.

– Весело. Нет, правда, я при твоем чудище даже говорить опасаюсь.

– Погуляй, Дебби! – приказал он, и дог поднялся и не спеша куда-то пошел.

– Не боишься одного его отпускать? Вдруг нападет на кого-то?

– Без приказа – никогда. Кошек пошел ловить.

– Ловит кошек?

– Да. И жрет.

– Жуть.

– Почему? Если со мной что случится, он должен уметь найти пропитание. Я сам научил его кошек ловить и жрать.

– Кошмар.

– Да, зрелище то еще. Кошку поймать не так просто. И она же сопротивляется, царапается, верещит. Но он наловчился, сразу перекусывает вот тут, и все, – Покровский протянул руку и показал на моей шее, где перекусывает дог. Провел по позвонкам и надавил на них.

И все, я пропала. Я погибла сразу же и бесповоротно. И он, сволочь, сразу же это, конечно, понял. Сказал:

– Я живу тут рядом. Не зайдешь?

– Чаю попить?

– Чаю у меня нет. Есть кое-что другое.

– Постель двуспальная?

– Это само собой, но не сразу.

– Ты серьезно? Прямо вот так само собой?

– Почему нет? Ты же видишь, мы подходим друг другу.

Да, я это видела. Он высокий, красивый, уверенно-наглый, я высокая, красивая и тоже, в общем-то, не робкая. Девичий этикет подсказывал, что нужно посопротивляться хотя бы для приличия, но я уже тогда умела поступать вопреки этикету, уважая свои желания.

– Ладно, пойдем.

Мы пошли.

– Ты вообще кто? – спросила я по дороге.

– А кем ты хочешь, чтобы я был? Есть, наверно, какое-то идеальное представление?

– И ты можешь под него подстроиться?

– Запросто.

– Летчик международных авиалиний, – наугад сказала я, потому что не было у меня никакого идеального представления.

– Хорошо. Я не летчик, но на дельтаплане летал. В Казахстане. И с парашютом прыгал. И на лыжах с пятитысячника спускался. Другая стихия интересует? В пещеры лазил со спелеологами, дайвингом занимался, носом к носу с акулой сталкивался.

– Хвастаешься?

– Правду говорю.

Потом я поняла – он врал только наполовину. На дельтаплане не летал, но с парашютом прыгал. На лыжах не спускался, но в пещеры лазил и под водой плавал. Выдумки его были не мюнхгаузенской страстью к небылицам, он просто прибавлял к тому, что уже сделал, то, что еще не успел, но мог бы. Для него это было равнозначно. Могу – значит, считай, что было.

Той зимой у него была полоса неудач, в двухкомнатной квартире, которая досталась ему от умершей бабушки, царил беспорядок, он этого ничуть не стеснялся – не умея стесняться или умея это не показывать. Сгрузил посуду со стола в мойку, вытер клеенку грязной тряпкой, усадил на табурет, смахнув с него крошки. Я, чистюля и дочь чистюль, слегка закоробилась. Но тут он мне кое-что предложил, некое особенное угощение. Порядочной-то девушке и вот так-то вот сразу! Естественно, я согласилась. Я поняла, что он меня сразу же раскусил, все во мне увидел – не то, чем я была, а то, чем могла бы стать, если бы дала себе полную волю. И поддалась соблазну без сопротивления.

И началось полное безумие. Нет, я ходила на занятия, я возвращалась домой, хоть и поздно, но все остальное время была у него. Помню: он сидит в позе лотоса, голый, и что-то вещает или читает свои эссе, а я лежу на животе, задрав голову, и сладостно слушаю, выжидая момент, когда к нему можно будет приласкаться и продолжить то, чем занимались недавно.

Все сейчас представляется каким-то радужным пятном, ничего конкретного. Вспоминаю только одну свою чудовищно приторную фразу, у меня вообще в голову накрепко заседают и потом снятся кошмарами мои неудачные слова и поступки. Но и что-то удавшееся потом годами обсасываю, как карамельку. Все мы этим живем, убогие люди, воспоминаниями о редких подъемах и падениях, остальное – белый шум памяти. Фраза такая: «Когда ты из меня выходишь, мне кажется, ты вынимаешь из меня мою жизнь!» Он смеялся до слез, а потом погладил по голове и сказал: «Бедная!»

И все бы хорошо, если бы не Дебби, не Дебил этот проклятый. Он встречал меня с молчаливым презрением, оставался на том месте, где и был, не подбегал радостно, как поступила бы любая другая собака, чтобы угодить хозяину, почтить его гостя, не постукивал приветливо хвостом. Он даже головы не поднимал с вытянутых лап и только глаза отводил, чтобы я не разглядела в них мечту об убийстве. Покровский смеялся:

– Он тебя выделил! Других тоже не любил, но чтобы так!

– Других – людей вообще? Или девушек?

– Девушек, конечно. К мужикам он нормально относится. По-товарищески.

– Но почему? Что ему девушки сделали?

– Чует, что я люблю их больше, чем его.

– Ерунда. Ты на самом деле никого не любишь. Даже себя не очень, мне кажется. Свои мозги любишь, свои ощущения.

– Это правда. Но сейчас и тебя люблю.

– Как свое ощущение!

– Тоже правда. Ладно, пойдем, мое ощущение, будем ощущать друг друга.

И мы закрывались в спальне, но я не могла забыть, что мрачный Дебби лежит за дверью, я всегда чувствовала его неодобрительное присутствие.

Мы очень редко ходили куда-то вместе, только если Покровскому надо было вывести Дебби, и он брал меня с собой. Одна в его квартире я не хотела оставаться, сразу лезли в глаза нечистота, сор, грязь, беспорядок. Однажды взялась убираться и бросила – неподъемное дело.

Однажды мы столкнулись со шпаной, компанией подвыпивших юнцов лет четырнадцати-шестнадцати. Их было много, не меньше дюжины. Дебби в это время шастал где-то по округе. Наверное, ловил и жрал кошек.

– Закурить дай! – сказал один из юнцов.

– Мальчик, здороваться надо, – ответил Покровский.

– Деловой, что ли? – юнец плюнул ему под ноги.

– Гуляйте, ребята, – посоветовал Покровский добрым голосом.

– Я щас погуляю кому-то! – юнец что-то выхватил из кармана и подскочил к Покровскому.

Тот оттолкнул меня в сторону, уклонился сам, ударил юнца кулаком в ухо, крикнул:

– Дебби!

Дальнейшее было – как в кино. Покровский укладывал юнцов с одного удара, а Дебби сшибал их грудью. Не грыз, не кусал, фиксировал лапами на земле и прыгал на следующего. Через несколько минут они все разбежались, трое остались на земле. Покровский подходил, поднимал, спрашивал:

– Живой?

Юнец кивал, Покровский давал ему прощальную зуботычину и пихал ногой в зад.

Так я поняла, что он не врал, когда рассказывал о занятиях какими-то боевыми единоборствами. Еще он рассказывал, что в Казахстане, где был на практике студентом, участвовал в боях за деньги, боях жестоких, до того момента, когда противник попросит пощады, а если не попросит – убивают.

– И ты убивал?

– Приходилось.

Я рассмеялась, не поверила. А ведь все могло быть. Хотя нет, все-таки вряд ли. Покровский был вполне бессовестным человеком, человеком жестоким, но не настолько, чтобы кого-то убить. Защищаясь и сопротивляясь – возможно.

Мне показалось, что после этого случая Дебби стал ко мне относиться еще хуже. Наверное, решил, что именно из-за меня хозяин попал в опасную переделку. Теперь при моем появлении он вставал, отходил на несколько шагов и опять ложился. Покровского это очень веселило.

Я влюбилась без памяти, но понимала, что с таким человеком у меня не будет и не может быть совместного будущего. И все это надо кончать, пока не стало больно.

Как-то пришла без предупреждения, не позвонив по телефону, как бывало обычно, он открыл не сразу. Объяснил:

– Штаны надевал.

Я прошла в квартиру быстрыми и злыми шагами хозяйки дома, жены, готовой на расправу. На полу, на старом пыльном ковре, лежали две девчушки, по виду пэтэушницы. Голые по пояс и в колготках. Лиц не помню, помню, что у обеих были маленькие глазки, толстенькие щечки и кривенькие короткие ножки. Правда, торс у одной был довольно красив, хоть и полноват, и кожа была хороша. Странно, но я успела это заметить – и не забыла до сих пор. Девчушки заливались смехом и пускали дым друг другу в рот. Дебби лежал тут же, в углу. Глянул на меня, и мне показалось, что взгляд его впервые был гостеприимным. Даже просьба почудилась в этом взгляде: наведи порядок, пожалуйста! И я попыталась навести порядок, я грозно сказала этим лохушкам:

– Пошли отсюда, быстро!

– Чой-то! – закочевряжились они. – Нас Виталик пригласил! Не нравится – сама вали!

Я взбеленилась. Схватила за волосы ближайшую и потащила ее к двери. Она визжала и ругалась матом, вторая хотела отбить подругу и получила удар локтем по носу, отчего сразу же умылась кровью. И тут меня что-то подняло в воздух. Это Покровский обхватил меня и перенес к двери. Сказал, глядя сквозь меня сумасшедшими глазами:

– В моем доме, кроме меня, никто не распоряжается! Ясно?

– Пусть они уйдут!

– Кому уйти, тоже я решаю!

Самое умное было – тут же убраться. Но меня одолел бес упрямства, это мне с детства свойственно, я закричала:

– Я сказала, пусть уходят!

– Уйдешь ты!

– Не уйду!

Я ожидала: он начнет меня выталкивать за дверь, и будет повод ударить его, расцарапать ему лицо, двинуть коленкой в пах, я это предвкушала, я хотела этого, но Покровский вместо этого сказал:

– Дебби, проводи!

И вышколенный Дебби, который только что глядел на меня приятельски, тут же вскочил и пошел ко мне, негромко рыча и показывая клыки. Со мной чуть не произошло то, что уже случилось зимним вечером, когда я гуляла с Фаней и впервые его встретила. Дебби подошел вплотную и ждал дальнейших приказов.

Я выскочила за дверь.

Дома, запершись в своей комнате, долго плакала, а потом решила, что все к лучшему. Ясно же, что у этих отношений нет никакой перспективы. Пора становиться тем, кем я на самом деле и являюсь – хорошей девочкой из хорошей семьи, которая хочет получить приличное образование, найти приличную работу, выйти замуж за приличного и желательно любимого человека, родить ему и себе детей…

Через две недели я поняла, что беременна.

Мы ведь совсем не береглись, Покровский уверял, что ему крупно повезло, он бесплоден, ни одна из его многочисленных партнерш не залетела.

И это было правдой, но я оказалась исключением. Возможно, так сильно хотела от него ребенка, что сама природа пошла навстречу и вытолкнула из миллионов бесполезных сперматозоидов один-единственный годный. При этом ребенка я хотела скорее подсознательно, потому что осознанно захотеть ребенка от такого человека могла бы только последняя дура.

Первая мысль была – немедленно аборт. И тут же вторая – ни за что. Хочу родить. Да, без мужа, одна, хочу. Первый аборт опасен, нам это еще в школе, в старших классах рассказывали на специальных уроках, а оказаться бездетной для меня было ужасом сродни уродству.

Призналась маме. Мама меня за шиворот и к своей подруге-гинекологу в больницу. Та меня обследовала и сказала, что с моими данными лучше не рисковать. Устройство твоей матки, сказала она, таково, что сам факт беременности можно считать удивительным. Объясняла, что к чему, я не вслушивалась. Я уже прикидывала, когда буду брать академический отпуск для вынашивания и родов.

И был семейный совет, и мама была озабоченной, тревожной, отец негодовал и упрекал, но довольно снисходительно, мне даже показалось, что сквозит в его негодовании какое-то удовлетворение. Потом я поняла почему – мой грех отчасти искупал его будущей грех ухода, к которому он уже тогда готовился.

Конечно, спросили, кто автор и знает ли о случившемся? Я сказала, что не знает и, возможно, не узнает, это была, каюсь, глупая и случайная связь.

– А я-то думала, что ты еще девушка у меня, – призналась мама.

– Мам, с семнадцати уже нет.

– И это тебя… как бы сказать… очень увлекает? Нравится? Сам процесс? – спросила она и покраснела от смущения.

– Да не особо. Скорее соревновательность, у нас почти все девушки уже не девушки, ну и я.

– Все топиться побегут, и ты за ними? – спросил отец.

– Конечно, пап. И ты побежишь. Социум – страшное дело.

Посетовав и сказав мне все, что положено говорить родителям, они вскоре успокоились. Думаю, в значительной мере из-за того, что видели мое спокойствие. А я и правда была странно спокойной. Я умею взять себя в руки, признать действительность такой, какая она есть, это меня до сих пор хорошо держит на поверхности. Оптимистический фатализм, как удачно выразился один писатель, не помню фамилии. Они все сейчас какие-то безымянные, да и вообще время безымянных людей, хотя через телевизор и интернет мушиными роями лезут имена тех, кто мне ни разу не интересен. Кстати, полгода назад отдыхала с одним временным другом в таком далеком месте, что там даже телефон работал, только если подняться на гору, куда все местные и поднимались, и в конце второй недели он сказал, смеясь:

– Я сейчас подумал: впервые за долгие годы я не слышал каждый божий день по десять раз имя Путина!

– Отдельный бонус, да, – согласилась я с ним.

Прошел месяц, другой, третий. Покровский несколько раз звонил, всегда или пьяный, или под дурью, говорил, что скучает, тоскует. Я быстро сворачивала разговор, советуя скучать и тосковать дальше. Сама же переживала расставание, казалось мне, легко. С глаз долой – из сердца вон, очень точно сказано. Не видела его и будто разлюбила навсегда. Только прислушивалась к себе, к вынашиваемому ребенку. Подмывало сообщить Покровскому, но сдерживалась. Вдруг что-то случится, вдруг выкидыш, он потом решит, что я его шантажировала. Слишком унизительно для моей гордыни.

Боялась я лишь одного – вдруг ребенок родится каким-то не таким? Зачатие ведь было в состоянии, мягко говоря, неидеальном, что, если скажется?

За все это время я ни разу с ним не встретилась, хотя мы жили по соседству. Видимо, он берегся, гулял со своим Дебилом где подальше.

И вот однажды вечером, уже весна была, уже я в платье ходила и заметна была округлость, – стоит у дома. Без Дебби.

Я спокойно:

– Привет.

И дальше.

Он:

– Постой.

– Чего еще?

– Ты беременная?

– Допустим. Откуда узнал?

– Да видно же.

– Это ты сейчас увидел.

– Сказал один… Он учится с тобой, вчера у меня был с друзьями, я говорю – знаю у вас такую Настю Свирскую, а он – да, девушка отличная, первая красавица, но уже вроде бы замужем, с животом ходит.

– Хожу, да. И?

– От кого?

– От тебя.

– Это невозможно.

– Покровский, слушай внимательно. Я ни с кем в это время, кроме тебя, не была. Ты оказался не бесплодный. Я от тебя залетела. Буду рожать. Ты мне не нужен. Это все, что я имею сообщить. Будь здоров.

И ушла, довольная собой. Он не окликнул, остался цепенеть и осмысливать.

Дома я всплакнула, но потом похвалила себя: все делаю правильно.

Вечером он позвонил. Мне показалось, что из трубки повеяло дымом. И голос его был дымный, тусклый:

– Ты не имеешь права решать все одна!

– Что ты имеешь в виду? Рожать или не рожать? Еще как имею.

– У ребенка должен быть отец! Выходи за меня замуж.

– По телефону мне еще ни разу не предлагали.

– Я предлагаю.

– Отстань.

Я положила трубку. И не спала всю ночь. Он стоял у меня перед глазами – печальный и ужасно, подлец, красивый. Я опять хотела его видеть. Слышать. Ощущать.

Через день он явился – вечером, когда вся семья была в сборе. Трезвый и не дымный, выбритый, с вымытыми пышными волосами, в костюме. Он умел при необходимости выглядеть потомственным интеллигентом, да и был им. Я ахнуть не успела, а он уже сидел за столом, пил чай и объяснял моим родителям, что вполне обеспечен, имеет свою квартиру, что будет хорошим мужем и отцом, Анастасия обоснованно беспокоится – он так и выговорил, «Анастасия», – ей известно, что у меня была бурная молодость, но теперь все позади.

И ладно бы, если бы он только их очаровал и убедил, он очаровал и убедил меня. Я будто под гипнозом была, сижу и вижу: актерствует, врет, ничего у него не позади, но сама себе говорю – может же человек измениться, особенно под влиянием такого события, человек хочет тебя и твоего ребенка, не прячется в кусты, не уходит от ответственности, цени это!

И мы поженились. Без свадьбы. Мои хотели что-нибудь устроить, но я и Покровский воспротивились. Мать Покровского была на нашей стороне. Она оказалась красивой и моложавой дамой, сына, как я поняла, давно от себя душевно отделила, чтобы не переживать за него, не мучиться, она с удивлением смотрела на то, какой порядок я навела в квартире, а я его навела, потратив целую неделю. Ей, наверное, вообще казалось странным, что ее Виталий может на ком-то жениться и завести ребенка – как нормальный человек. Она будто ждала – сейчас сын рассмеется и признается в том, что он ее и всех разыгрывает. Но Покровский в те дни был серьезен, деловит, участвовал в уборке, к тому же провернул какое-то дело, разжился деньгами, купил мне дорогое обручальное кольцо с брильянтом, кучу всякой одежды, а для любимого Дебби набил холодильник кониной, которую пес обожал. Не все же ему кошками питаться. Да и не видела я ни разу, если честно, что он в самом деле их ел. Обычно Покровский кормил его кашей на бульоне из костей с остатками мяса, Дебби благодарно лопал эту кашу целыми тазиками, а кости изгрызал без остатка.

Дебби, Дебби, несчастный Дебил, в нем была вся проблема. Он делал вид, что подобрел ко мне, – а куда деваться, если женщина поселилась у хозяина? Но я обострившимся чутьем осязала – чего-то ждет, подстерегает. Просила Покровского сделать крепкий замок на двери в спальню, чтобы, когда он уходит, запирать там пса. Покровский отговаривался, откладывал, ленился, тогда я вызвала мастера, он врезал замок, Покровский поворчал, но смирился. Замок был не очень надежный, английский, но дверь открывалась в комнату, а не оттуда, то есть нельзя было ее вышибить, только отпереть изнутри, что собаке вроде бы не под силу. Но мне все равно было страшно. Возникали фантастические видения, как Дебби, встав на задние лапы, передними крутит круглую ручку затвора, тянет дверь на себя, пятясь, как цирковая собака, а потом вихрем влетает и…

Ночью боялась лишний раз встать и пойти в туалет. Но, сами понимаете, беременная женщина хочет этого чаще, чем обычно, приходилось вставать и идти мимо Дебби. Я в таких случаях будила Покровского. Не заставляла провожать, просто – чтобы не спал, чтобы Дебби знал это.

Вы скажете, что моя боязнь превратилась в манию? Ничего подобного. Мать одной моей бывшей одноклассницы, Лизы Кантор, была председателем районного клуба служебного собаководства, Лиза во всем ей помогала и сама стала знатоком, они разводили шелти, породу красивую и дорогую, и вот я ее поспрашивала, и Лиза рассказала, что собаки на беременность реагируют очень явственно. Некоторые начинают нежничать, тереться рядом, другие, наоборот, хмурятся, могут порыкивать, особенно суки. Но у сук все понятно, одна ротвейлерша недавно чуть не загрызла бедную колли, у которой была течка, тут ничего не поделаешь, природа велит убирать конкуренток, а вот чтобы кобель нападал на текущую суку или вел себя агрессивно по отношению к беременной женщине, это редкость. Если только нет у него гомосексуальных наклонностей, если не чувствует он в себе нечто сучье.

– Такое бывает? – удивилась я.

– В природе все бывает. А у людей зоофилия встречается. Скотоложство по-нашему.

– Мерзость какая!

– А то!

С этого момента мой психоз резко обострился. Мне уже стало казаться, что между Покровским и Дебби не просто дружба, что в мое отсутствие они каким-то образом ласкают друг друга. Недаром, когда я возвращаюсь, и у Дебби, и Покровского вид бывает словно слегка виноватый, но при этом весьма довольный.

А еще Дебби повадился издавать тайный рык. Прохожу мимо и слышу утробный звук, очень тихий, но явный и даже какой-то членораздельный, будто Дебби выдавливает: «Я слежу. Я жду. Я дождусь». Я говорила об этом Покровскому, он смеялся, говорил, что это глюки, что все беременные мнительные и раздражительные.

– Тебе-то откуда знать? Я первая беременная у тебя.

– Дурак живет своим опытом, умный чужим. Я много знаю, наблюдаю, думаю.

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты знаешь, наблюдаешь и думаешь? Чего ты хочешь в жизни?

– Жить.

– Чем? У тебя цели нет, идеи, стержня.

– Стержень-то как раз есть, – усмехнулся он и показал на себя голого.

Мы в постели были в это время. Я тогда как обезумела, днем и ночью терзалась какой-то прямо животной похотью, но не знала, можно или нельзя, была же темная страшно, как все женщины моего поколения, одна моя подруга до двадцати лет, ей-богу не вру, считала, что рожают через задний проход, чистая правда, клянусь, так вот, я ничего не знала, позвонила маминой подруге-гинекологу, спросила, та сказала – можно, но осторожно, а в некоторых случаях и нужно. И Покровский, надо отдать ему должное, исполнял супружеские обязанности неукоснительно, ему даже нравилось, он находил во мне, беременной, особую прелесть, это редко встречается у мужчин.

Как-то ночью я в очередной раз проснулась, чтобы пойти в туалет. И почему-то решила не будить Покровского. Надо же бороться со своими психозами, черт побери, я же сильная! Пошла. Из туалета потом в кухню – попить. Пью воду с лимоном, смотрю в окно. А было очень жарко, все окна открыты, и тут налетел ночной ветер, неожиданно холодный, с треском и стеклянным дребезгом захлопнулась кухонная дверь, я оборачиваюсь – Дебби передо мной. Никогда до этого он за мной не ходил. А тут, увидев, что хозяин спит, осмелел и явился. Стоял передо мной неподвижно, постукивал хвостом о ножку стола, смотрел в сторону, будто усыплял бдительность перед прыжком. Я хотела позвать Покровского и поняла, что у меня нет голоса. Из горла – какое-то сипение. Дебби сделал шаг, другой. И тут голос наконец прорезался, я завопила: «Виталя, скорей!»

Он прибежал, обнял меня, успокаивал, говорил, что я совсем съехала с катушек, что Дебби просто пришел попить. И пес в это время действительно лакал воду из миски, словно подтверждая слова хозяина и свое алиби.

Я дрожала, плакала, говорила, что сейчас же уйду к родителям и не вернусь, пока не рожу ребенка. Выбирай, или я, или твой Дебил.

– Ты, ты, конечно. Но и Дебби тоже. Дебби, лежать. Ползи.

Дебби лег, подполз к нему. Покровский сел на корточки и сказал ему:

– Если еще раз напугаешь мою любимую женщину, отправлю тебя на живодерню. Понял?

Мне показалось, что Дебби кивнул. А еще показалось, что при этом он вильнул глазами в мою сторону, очень коротко, на долю секунды, и в глазах было: «Ничего, мы еще поквитаемся».

С этого момента я не оставалась с Дебби – даже при условии, что он будет заперт в спальне. Меня ошарашила вот какая мысль: что будет, когда родится ребенок? Вспомнилась история про таксу, съевшую младенца. Может, Дебби не нападает на меня, хотя мог бы улучить момент, потому, что ждет жертву более сладкую?

И я решила его отравить. Позвонила Лизе, посоветовалась. Та отговаривала: можно сдать собаку в питомник, кастрировать, держать ее на привязи, много способов обезопаситься, зачем так радикально?

– Это никогда не кончится, Лиза. Я не хочу жить в вечном страхе. Даже если он будет в питомнике или где-то на привязи, я буду бояться, что сорвется, примчится и отомстит. Я решила – отравлю. Если ты не скажешь как, спрошу у кого-нибудь другого.

Собаководы люди двойственные. Да, жаль песика, но одной породистой особью меньше – значит, своя собака будет ценнее. И она посоветовала – крысиный яд. Самое простое и действенное. Чем больше доза, тем быстрей сдохнет.

– А Покровский не догадается?

– Подбрось кусок мяса на улице.

– Он на улице ничего не ест без разрешения хозяина. Только будто бы кошек.

– Надо же. Тогда не знаю. Но ты же говорила с ним, просила от пса избавиться? Усыпить, в конце концов.

– Не просила и не буду, он не согласится.

– Ему собака дороже тебя? Зачем ты живешь с таким уродом?

– Люблю.

– Тогда рискуй. Проверишь заодно его любовь. Любит – покричит, попсихует и простит.

– Или выгонит.

– Значит – не любит.

Мне рассуждения Лизы показались здравыми. Действительно, пусть такой ценой, но узнаю настоящее отношение к себе.

Я достала крысиного яда и щедро намешала его в кашу с кониной, которая предназначалась Дебби на ужин. А сама пошла к родителям. Вроде того – поспать спокойно, отдохнуть, прийти в себя. Я не хотела видеть, как Дебби будет корчиться в судорогах.

Ночью – звонок. Покровский страшным голосом:

– Сссука… Отравила… Подыхаю…

– Виталя, что с тобой?

– Приходи… Вызывай… «Скорую»…

Я вызвала «скорую» и побежала туда.

Его уже заносили в машину.

Потом я узнала: в мое отсутствие Покровский выпил, накурился, уснул, а проснувшись, страшно захотел есть. Пробило на хавчик, так выражаются люди, которые этим занимаются. Нашел кусок колбасы в холодильнике, котлету, показалось мало. А Дебби аппетитно чавкал кашей. И Покровский присоединился, наложил себе из кастрюли полную тарелку собачьей жратвы. Оказывается, он и раньше делил с ним трапезу, но не говорил мне об этом. Съел отравленную кашу, с похмелья и отходняка, не распознав странного привкуса, если он был, сама не пробовала, не знаю.

Его откачали, спасли. Едва придя в себя, взялся рыдать о Дебби так, будто потерял самого близкого человека. Я пришла, он кричал мне: «Я никого в жизни так не любил! Уйди, дура, я тебя больше не знаю!»

А у меня все прошло. Сразу. И любовь к нему прошла, и психоз мой кончился, хотя собак побаиваюсь до сих пор.

Я родила здорового и крепкого сына, совсем не похожего, к счастью, на отца, замуж не выходила и уже не выйду, хотя мужским вниманием не обделена, но зачем муж, если у тебя уже есть ребенок и ты материально самостоятельна? После университета я не пошла по специальности, устроилась в одной чайно-кофейной фирме, а потом наладила собственный бизнес, не очень крупный и крутой, но и не ларек, хорошее дело среднего масштаба, позволяющее мне уютно жить в стометровой квартире, иметь дачу на берегу Волги и каждый год летать на приличные морские курорты.

Беспокоит одно: сын все чаще встречается с Покровским. Тот живет все в той же квартире, занимается все теми же делами, выглядит иногда полным бомжем, но иногда молодящимся миллионером, у него прекрасные зубы, которые ему бесплатно – да, бесплатно – лечат какие-то девушки-стоматологи, густые волосы без признаков седины, он так же строен в свои пятьдесят пять, я же говорю – неубиваемый и неувядаемый. Невероятный. В него за эти годы стреляли из дробовика, изрешетив все туловище, дважды проламывали голову, один раз в туалете какого-то ресторана били целой компанией, обрушив на него напоследок чугунный радиатор отопления, оторванный от стены, он дважды был под судом – за совращение несовершеннолетней и за попытку похищения какой-то красавицы из какого-то пригородного поселка, оба раза его отбили друзья, он уверяет, что ни в том, ни в другом случае не был виноват, несовершеннолетняя сама его совратила, сказав, что ей восемнадцать, а красавица спряталась на заднем сиденье машины, он обнаружил ее только в городе… Ну, и так далее. Сыном он мало интересовался до тех пор, пока Кириллу не стукнуло двадцать и он, немного отстававший во всем от сверстников, мягкий мамин сын, вдруг как-то сразу стал мужественным, поумнел, помогает мне во всех делах; все бы хорошо, если бы не участившиеся встречи с отцом.

Именно с момента его возмужания Покровский обналичился в нашей жизни, возжелал общения с сыном, но Кирилл не очень-то шел на сближение. До последнего времени. Что изменилось, что произошло, я не знаю. Мучаюсь этим, спрашиваю Кирилла, он пожимает плечами:

– Да просто – нам есть о чем поговорить.

– Раньше тебе это было неинтересно.

– А теперь интересно.

– И о чем вы говорите?

– Ну… Вообще.

Уходит от ответа. Задумчивый какой-то стал. И мне очень тревожно. Недавно позвонила Покровскому, будто бы просто узнать, как он там. Он меня, конечно, сразу раскусил:

– Беспокоишься за Кирилла? Я его ничем не совращаю, не бойся.

– А я все-таки боюсь. Зачем он тебе?

– Я ему нужен. Наступает момент, когда сыновья уходят от матерей к отцам. У него это очень поздно, но лучше, чем никогда.

– Покровский, послушай меня. Если с ним что-то случится, я тебя отравлю. Как твоего поганого пса. Или найму киллера, чтобы тебя пристрелили. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу.

– Понимаю. А пес был не поганый. Хороший был пес. Но и ты оказалась хорошая сука.

– Давай, оскорбляй.

– Наоборот, я хвалю.

Вот так и поговорили.

А собак после Дебби он больше не заводил. Сейчас занимается нелепым делом: купил подержанное корыто, гордо называемое яхтой, класса «река-море», пятый год ее ремонтирует и хочет совершить кругосветное путешествие. В одиночку. Я спросила:

– Зачем?

Он ответил:

– У меня мечта – умереть в океане.

Я посмеялась, а сама вот сижу и думаю – черт его знает, может, так и сделает, у него ведь сроду не поймешь, где фантастика, а где реальность.

Постскриптум

Сюжет для большого рассказа

Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так, «Человек, который хотел».

А. Чехов. «Чайка»

«Да-с, я знаю, – перекрикивал нас седой господин, – вы говорите про то, что считается существующим, а я говорю про то, что есть».

Л. Толстой. «Крейцерова соната»

У него был ироничный и бойкий взгляд человека, который знает о жизни всю горькую правду. Такой взгляд встречается у милиционеров, любящих пофилософствовать с попавшими в их лапы шибко грамотными. Дескать, удивитесь, насколько я не дурак, хоть и милиционер.

Впрочем, давно уж нет милиционеров. Съел медведь чижика, одним шальным указом премьер Медведев, ставший, если кто помнит, зиц-президентом, отбросил в прошлое огромный пласт литературы и кино, где люди из милиции были частыми персонажами, причем не всегда отрицательными. Теперь если кто натыкается на такого героя, сразу понимает – это было в минувшую эпоху, это старина. А стариной у нас интересуются все меньше.

Он рассеяно шел мимо, увидел меня, улыбнулся как знакомому. Я машинально улыбнулся и кивнул в ответ. Он принял это как приглашение к общению. Подсел, спросил:

– Тоже на Челябинск застряли? Еще на час отложили, погода.

Я всматривался. У меня плохая память на лица.

– Нет, вы меня не знаете, – засмеялся он. – А я вас сразу узнал. Я у вас в друзьях, но под псевдонимом, не люблю светиться. На фейсбуке, – пояснил он. – Некоторые говорят – на фейсбук, а я считаю, попало слово в русский язык – все, склоняйся. Вот из-за кофе спорят – он, оно, а раньше говорили – кофий. Это правильнее. И песня такая была, про чашку кофию. Марина Хлебникова пела, помните ее? Должны помнить, мы примерно одного поколения.

– Помню.

– Я вас читаю, иногда комментирую. Редко. Не ввязываюсь в ваши споры. Вы, как я понял, недавно книжку под Бунина написали? «Туманные аллеи», не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Я и ссылки давал на некоторые рассказы.

– Врать не буду, не читал. Я, когда вижу ссылки или «читать дальше», то есть текст длинный, не открываю. Да и все, наверно. Серфинг такой у всех – с волны на волну. Если чуть длиннее волна, уже скучно.

– Согласен.

– «Туманные аллеи», интересное название. Если у Бунина секс – дело темное, у вас – туманное? Так?

– Там не совсем про секс.

– Это понятно. Про любовь?

– В том числе.

– Значит, все-таки про секс. Хотим мы того или нет, секс – основа жизни и искусства. Всего вообще. Реклама – секс. Кино – секс. Живопись та же, Возрождение и другие эпохи – сплошное голое тело, тоже секс. Нет, мне это близко, даже более чем. Я с детства эротоман и сексоголик. – Он вздохнул, но вздох был легкий, будто он не каялся в этом симпатичном грехе, а хвастался им. – И человек на самом деле не хомо сапиенс, а хомо, как сказать… Хомо сексус! Латынь не учил, говорю по наитию. Хомо сексус, звучит? Потому что животные занимаются только для продолжения рода, а человек для удовольствия…

– Животные иногда тоже…

– Вы не дослушали, не только для удовольствия. Еще секс для престижа, секс для повышения социального статуса, секс для реабилитации, секс из милосердия, благотворительный такой, у супругов сплошь и рядом встречается, секс вынужденный, тоже у супругов или если секретарша с начальником, секс по пьяному делу, секс по глупости…

Он перечислял еще довольно долго.

Слово «секс» звучало надоедливо, как стрекотание кузнечика.

Я, как часто со мной бывает, кивал, отключившись, думая о своем. Именно поэтому многие считают меня приятным собеседником.

Но тут выловил слухом что-то знакомое.

– Сюжет для рассказа, как у Чехова, кажется. Еще кино такое было. Не помню про что, только название помню. Было такое кино?

– Было. «Сюжет для небольшого рассказа».

– Вот. Нет, у меня для большого. В небольшой не уместишь. Но это ваша тема, именно про секс и про любовь.

– Не совсем моя…

– Стесняетесь? Все стесняются. И я стесняюсь. Но я сейчас немного выпил, так что ловите момент. Я редко про себя рассказываю. Практически никогда. Может, кстати, в бар? Я вон в том был, ничего так. Дорого, конечно, тут везде дорого. Но я угощаю.

– Нет, спасибо.

– Не хотите или не пьете? Мне кажется, непьющих писателей не бывает. Если только завязавшие.

– Я завязавший.

– Сочувствую. Тем более вы меня поймете. Я тоже завязавший практически, в смысле секса, но все равно больной. И ведь постоянно хочется выпить, да?

– Уже нет.

– Тогда вам легче. Мне хочется постоянно. Всегда. Днем и ночью. Но у меня много работы, очень много. Дети от трех браков, что вы хотите. И внуки уже. Половина детей взрослые, сами зарабатывают, некоторые неплохо, но я всем помогаю. Надо же чем-то свое существование оправдывать. И отвлекать себя от секса. Спросите, почему отвлекать, зачем? Причина тупая – проблемы со здоровьем. Поэтому и завязавший. Мучительная штука, между прочим. Вы вот сидите и спокойно читаете, да?

– Читал.

– Намек понял, но я коротко. И это же ваша профессия – слушать, запоминать. Я ведь не про теорию вам, я реальный сюжет расскажу. Сам хотел написать. Начало есть: они дружили три года, но не были знакомы. Эффектно, да?

– Дружба по переписке?

– Догадались. Да, по переписке. Дружили, дружили, а лично знакомы не были.

Он хмыкнул, качнув головой, будто сам удивился такому казусу. При этом глянул в сторону и понизил голос:

– Видите девушку напротив? В голубых джинсах?

– Да.

– И как?

– Что?

– Что чувствуете?

– Милая девушка.

– А я страдаю. Сразу. На тему – почему не моя? Это жутко, я серьезно. Я везде головой кручу на триста шестьдесят градусов. У одной ноги красивые, у другой лицо, у третьей шея, руки, да мало ли. А иногда вся красивая, с головы до ног. Тут я сразу впадаю в депрессию. Серьезно, я всю жизнь страдаю от женской красоты. Терзает она меня просто. Началось очень рано, лет в восемь. У вас когда?

– Что именно? Понимание женской красоты?

– Нет. Тоска по сексу.

– Я бы не сказал, что прямо тоска. Но тоже рано, да.

– А я четко зафиксировал. Мы тогда переехали, пришла к нам соседка. Я увидел – и умер. Она в таком халатике была, коленки голые. Понятно, красивая, но я и до этого красивых видел. А тут по-другому все. Коленки эти, шея, губы. И смеялась так… Волнительно. Короче, впервые почувствовал реальное возбуждение. То есть и раньше чувствовал, но безадресно, физиологическая реакция растущего организма, с утра обычно. А тут… Даже спрятался. С этого и началось. Жил и всех хотел. Одноклассниц красивых, на улице если кого встречу, по телевизору увижу, в кино. У мамы журналы были, вязание там или вышивание, на обложках девушки в свитерах, или блузках, или еще там в чем-то. Главное, лица красивые у всех. Я беру журнал, фонарик, под одеяло прячусь и целую их. Бумажных этих красавиц. А жил с сестрой в одной комнате. Она на два года старше. Чего вы хотите – двухкомнатная квартира, родители в одной комнате, мы с сестрой в другой. И так до восемнадцати лет, представляете? Потом родители сумели кооператив построить, три комнаты, вот было счастье. А сейчас у меня домик неплохой в Подмосковье, семь комнат, плюс квартира в Москве, а счастья нет. Хотя, если честно, и раньше не было. Совершенно спокойно говорю, что я несчастный человек. Почему спокойно? Потому что мы все такие. Кроме тех, кто себя обманывает. Вы вот – счастливый человек?

– Да.

– А, ну конечно. Типа – творчество?

– В том числе. Что до сих пор живой – уже счастье.

– Были шансы умереть?

– Как у всех.

– Завидую. Особенно, что творчество есть. А я абсолютно нетворческий человек. Банальный. Но у меня талант общения. И секса, конечно. Был. Так вот, представьте, с восьми лет осознанно и жестоко хотеть секса. Каждый день, каждый час. Мастурбация, естественно, входит в стоимость, но не помогает. Потому что это ведь не желание оргазма, это в комплексе. Желание ласки, так скажем. Прикосновений. Может, детская травма у меня в корне – родители не ласкали. Между прочим, после этой соседки я маму увидел совсем новыми глазами. Впервые понял, что она некрасивая. Жуткая мысль для ребенка. Наши же мамы самые красивые. А моя нет. И я мучился, что я это вижу. Значит, не люблю. А она еще такая высокая, огромная даже. Гренадерша такая. Отец на полголовы ниже был, я в него пошел. И ведь тоже довольно высокий, вы же видите, да? Выше среднего как минимум. Тогда представляете мою маму. И вот этот комплекс вины пошел – что не люблю ее. И отца. И сестру не очень. То есть люблю, но мало. Максимализм такой. Если любить – то сильно. А раз не сильно, значит вообще не любишь. Знакомо?

– Нет, но понятно.

– Ну да, ваша профессия такая – понимать. Чувствовать то, что сам не чувствуешь. Как психологи. В наше время психологов не было. Или мы о них не знали. Каждый был сам с собой. И с пионерской организацией, с комсомолом, где такие вещи не обсуждались. А надо бы. Не взвейтесь кострами синие ночи, а проблемы детской и подростковой гиперсексуальности. Вот была бы польза! Я на чем остановился? Родители не ласкали, да. Были наполовину пролетарии. Папа мастер на заводе, мама ателье заведовала, швейница. Небольшое начальство как бы. Полуинтеллигенция. Конечно, образование нам с сестрой дали, вообще молодцы. Но работу любили, такое ощущение, больше, чем нас. Или чтобы домой позже возвращаться. Потом я понял, что у них горячей любви тоже не было. Но и никаких измен. Очень порядочные. Да нет, если сравнить с другими, идеальная семья. Но какой-то теплоты не хватало, что ли. Неоткровенные мы были, понимаете?

– Да.

– У меня вот друг и сосед был, Саня, он с матерью: мамусик, мамчик. Обнимает, в щеку целует. Выпрашивал что-то. Она смеется, сердится, а самой приятно. И ему тоже. А я завидовал. Я свою не мог так обнять. Она же тоже женщина. Это ужасно, видеть в матери женщину. Да еще некрасивую. Чистый Фрейд, да? И вот эти все мучения накладывались – ласки не хватает, секса ужасно хочется. Но никто не догадывался, я активный мальчик был. И общественная жизнь, и учеба – все на высшем уровне. И во дворе был не последний: в войну, в футбол, в хоккей – все успевал, считался смелым. Не дворовый вожак, не командир, но, как бы сказать, политрук. Говорил всегда хорошо, грамотно, умел убеждать, это уважали. Неправда, что дети уважают только силу. Они уважают все настоящее. Видят в человеке настоящие способности какие-то и уважают. А кто на себя напускает, сразу – смех, презрение. Во всем я был нормальный, кроме отношения к девочкам, к девушкам. К женскому полу, короче. Тут ведь в чем дело? Секс, если его нет, он вырастает, вырастает и превращается в огромную гору. Чем дольше я его ждал и о нем думал, тем значительней казалось это, так сказать, явление. С горой я не зря сравнил – чем дольше на гору смотришь, тем она кажется выше. Особенно когда рядом. Я же альпинистом был, пять восхождений. Вообще склонность к экстремальным видам, картингом еще занимался, вожу лихо до сих пор, горные лыжи, с парашютом три раза прыгал, да много чего. И все это сублимация, если подумать.

Короче, я к сексу готовился, как какой-нибудь Наполеон к мировой войне. И именно поэтому задержался с этим делом. Чем дольше готовишься, тем страшнее. А был уже возраст – все хвалятся этим, рассказывают. Врут, конечно. Я не мог. Умел врать, но тут – не мог. Слишком серьезная тема. Поцеловался впервые в десятом классе, в шестнадцать лет, играли в бутылочку. Но это был поцелуй, я вам скажу. Очень симпатичная была девочка, дружила с одним не из нашего класса, он там тоже был, она, может, дразнила его, что ли, из-за чего-то, поцеловала меня прямо всерьез. Ну, по-французски, как это называют. Я до сих пор этот ее язык, живой такой, маленький, нежный, как она вся, эти ее губы, такие, знаете, средней упругости, в меру влажные, гибкие, тоже такие живые… Губы разные бывают, то слишком мягкие, будто расползаются, а то мокрые слишком, извините за физиологию, бывают твердые, суховатые, будто коркой покрытые… Да вы сами знаете, чего я. Я этот поцелуй всю жизнь помню. Целую ее, задыхаюсь, а сам думаю: ох, как бы я тебя любил! Четко помню вот именно эту мысль: как бы я тебя любил! Но не влюбился, ничего. Позавидовал, конечно, ее парню, но… Даже порадовался, что не влюбился. Она симпатичная была, но мне хотелось влюбиться в по- настоящему красивую. Идеальную в каком-то смысле. И чтобы первый секс с ней был. Понимаете, да? Если поверхностно судить – развратный мальчик, развратный юноша, только о сексе и думает, и это так, а если всмотреться – романтик. Не просто секс ему давай, а суперсекс. И как вы думаете, во сколько лет это произошло?

Я не люблю такие угадайки, поэтому ответил:

– В двадцать пять?

– Иронизируете? Имеете право. Вот у вас во сколько?

– Я личное не обсуждаю.

– Ясно. Тоже поздно?

– И на подначки не ведусь.

– Если бы рано, сказали бы. А у меня – в двадцать один! Причем любил я, по контрасту с мамой, маленьких и стройных, а первая была высокая. Обычное дело – студенты выпивали на квартире у одного, и мы с ней… Алкоголь – враг мой. Все дурацкие поступки я совершил в состоянии алкогольного опьянения. Очень увлекался, до тяжелых состояний. Сейчас меньше, здоровье, слава богу, не позволяет. Внутри предохранитель срабатывает – все, хватит. А тогда… Причем алкоголь меня не раскрепощал, как ни странно. Я даже в пьяном виде боялся… Ошибиться с выбором, что ли. И, естественно, ошибся. А я ей, оказывается, давно нравился. Сокурсница. Вот она и была намбер ван. Получилось так никак, что даже обидно. Как в старом анекдоте: жалкое подобие моей левой руки. Но девушка сразу в любви призналась, то есть в большой симпатии, потом позвонила, еще раз встретились. Ну, и я в ней что-то нашел привлекательное. Нет, она очень была внешне ничего, но – вы помните мою мысль, да? – только красавица чтобы была. А получилось не с красавицей. Но, надо отдать ей должное, была страстная очень. А у меня застоявшийся голод, я и набросился. Каждый день встречались. Она меня очень хвалила, считала, что я страшно опытный. А я столько раз это мысленно проделывал, что и правда вел себя как опытный. То есть мне так казалось. На самом деле дурак дураком, щенок, кутенок. Главное, встречаюсь с ней, а сам по-подлому думаю: ладно, зато наберусь опыта. Тут бац – она беременная. А я человек ответственный, в кусты не спрятался. Поженились. На свадьбе интересный случай произошел. Подруга моей невесты, жены уже фактически, пригласила потанцевать. Гибкая такая, сразу прижалась. И на ухо мне: через десять минут за рестораном. Свадьба в ресторане была, такой отдельно стоящий ресторан. Сказала и ушла. А я уже выпил. Крепко причем. Мне даже один друг сказал: похоже, для тебя свадьба только повод напиться.

И я пошел за ресторан. Место глухое, темно, баки какие-то, кусты… Она ждет. И мы прямо у стены, там еще крылечко было, она на него ножку поставила… Ладно, без подробностей. И я, хоть был пьяный, а понял, что с ней совсем не так, как с намбер ван. Та получала удовольствие от меня, именно и конкретно от меня, я это чувствовал, а эта – от процесса, безлично. И меня это странно заводило почему-то. Нет, все правильно, отбрасывание личности способствует чистому сексу, отсюда проституция.

– Но она почему-то именно вас выбрала. Жениха.

– А тут парадокс – ей нравилось то, что нельзя. И я на нее, как сейчас выражаются, запал. Тоже не красавица, но… Ближе к параметрам, тоненькая, но не худая. И я начал с ней встречаться. То есть двойная жизнь пошла сразу после женитьбы. Но она, наверно, и с другими встречалась. Через месяц все кончилось у нас. Сказала: не хочу, чтобы твоя жена меня считала сволочью, мы рано или поздно попадемся. Это отмазка была, я ей просто надоел.

И опять пошли мучения. Хочется же не просто супружеского секса. Любви, да? И секса с любовью. А любви не было. Сын родился, потом мы работать оба начали. Жили у ее родителей, там еще брат был ее младший, но квартира большая, пять комнат, отец начальник. Мои муки продолжаются, без конца смотрю на других. Но остаюсь застенчивым. То есть во всем смелым, а в этом тире поставим? Нет. Опять же оттого, что придаю этому преувеличенное значение. Вроде бы уже опыт, уже две женщины было. Да хоть десять, хоть двадцать, у людей моего склада каждый раз как первый. Преодоление. Новая вершина. Или яма, это уж с какой стороны морали смотреть. Потому что такие, как я, мы не бабники, бабники – люди веселые, легкие, безгрешные даже, что для нас горы, вершины, для них – кочки. Прыг-прыг, и в сторону. Наверно, у актеров так, у писателей тоже. У каждого по пять браков, не считая любовниц. Верно?

Я приподнял плечо и посмотрел на табло. Там было все то же, задержка рейса.

Он стал сугубо серьезным, даже печальным – показал этим, что балагурит не ради красноречия, а прикрывает настоящую боль. И продолжил:

– Намбер ван моя была чуткая, быстро поняла, что я ее не люблю. Но не спрашивала. Боялась. А я ее считал виноватой. Классический же случай: женила на себе. Мне это помогало. Если ты виновата, я имею право делать, что хочу. Поэтому вел свободный образ жизни. Нет, много работал, я всегда много работал, но успевал с друзьями пообщаться, спортом слегка увлекался, в мини-футбол мы играли, другие дела. Как обычно. То есть ходил налево то и дело, но в мыслях. Было за это время всего две девушки, разовые, проходные, обе по пьяному делу. И вот Новый год, елка без отрыва от производства, тогда устраивали такие вечера, если помните, сейчас корпоративы называются. С женами приходили, с мужьями. А моя намбер ван то ли болела, то ли еще что-то, я был один. И там оказалась, сразу забегу вперед, намбер ту, моя будущая вторая жена. Очень красивая. Вот именно то, что я искал, все при ней. Дочь замдиректора, разведенная, бездетная. Танцы, все такое, я рискнул, подошел. Танцуем. И как-то легко все пошло, шутим, друг друга понимаем. Как в пинг-понг играть с хорошим партнером – стук-стук, стук-стук. Причем я был трезвый, период такой был, я тогда уже начал перерывы делать. И она тоже, потому что за рулем. Папина дочка с машиной, везло мне на дочек начальников. Не специально, так получилось. Оказалось, что живем рядом, она предложила подвезти. Кто бы отказался? Ехали, говорили, ощущение полной такой гармонии на вербальном уровне. Подъехали к моему дому, она смотрит на меня, я на нее, улыбаемся. И она говорит: да ладно тебе, ты же понимаешь, это неизбежно.

Знаете, что помню? Шубка у нее была белая, не знаю, какой мех, неважно. И вот эта шубка мягкая, пушистая, и она внутри нее, теплая, как в гнездышке, и я к ней туда – как домой попал. И духи были – с ума сойти. У нее все было первого класса, одевалась со вкусом, шарм такой был, я с ней, кстати, тоже свой вкус развил. А в машине мы тогда… Дело не в сексе, а в поэзии. В романтике. Я потом фильм увидел задним числом, сейчас вспомню, французский, про гонщика…

– «Мужчина и женщина»?

– Да. Любимое кино, а название забыл. Слишком оно общее. А лицо актера помню, сдержанное, умное. Как же его…

– Трентиньян.

– Точно. А актрису не помните?

– Нет.

– И я не помню. Но похожа на мою намбер ту. Такая тонкая во всех смыслах. Я с ней себя в три раза умней почувствовал. Ну, и… Чтобы не размазывать – через три месяца понял, что готов уйти из семьи. Да, люблю сына, жену по-человечески тоже жалко, но я в это время почти ее ненавидел. Не хотел ненавидеть, но чувствовал – ненавижу. Все раздражает – голос, лицо, тело. Она еще любила по дому почти голышом ходить. Тоже раздражало. А с этой – полный интеллектуальный и физический восторг. Нет, что-то я чувствовал такое, что-то подозревал, но… Короче, полгода решался, потом был тяжелый разговор, жена рыдала, потом ее родители подключились, проклятия всякие, угрозы. Я вытерпел. Переехал к намбер ту. Отношения без свадьбы оформили. Ее родители тоже были недовольны, я тогда не очень высоко поднялся по работе. Но потом все-таки тесть меня приподнял, и я оправдал доверие. Потом дочь у нас родилась, дачку мы начали строить, образцовая советская жизнь позднего периода, перед крахом.

А я понял, почему подозревал, что что-то не то. Потому что намбер ту все делала усилием воли. Намбер ван тоже включала мозги, но была проще, естественней. А эта во всех случаях сначала решит, потом сделает. Решила, что я ей подхожу в мужья, – сделала меня мужем. Решила дочь родить – родила. И все, ушла в дом, в дочь, в работу, кандидат наук она химических была, потом докторскую защитила, по науке пошла, в Москву переехала, это уже после меня, а там в большой научный бизнес вклинилась… Главное, я быстро сообразил, что любви у меня никакой не было. Просто она оказалась близко к моему сексуальному образцу. И насчет секса, между прочим, тоже обманка. Вы представляете, что можно управлять оргазмом с помощью силы воли?

– Вряд ли.

– А у нее получалось! И во всем так. Вы бы видели, как она за столом сидит – и ведь дома, не в ресторане! Вилочка справа, ножичек слева, салфеточки, для яичек рюмочки-подставки, для каждого блюда своя тарелочка, ест не быстро и не медленно, а чтобы вот точно почувствовать момент насыщения и перестать. Она и сексом занималась, как обедала. И мной управляла. Или: тихо, тихо, не торопись. Или наоборот: уже можно. А сама уже отдыхает, тебя не дожидается… Да нет, чего я тут клевещу, это же не главное, отличная женщина, все хорошо, кроме любви. Не было. И у нее не было. Но было чувство собственности, да еще какое. То есть – и сама не гам, и другим не дам. Ревнивая была жутко. И пьянство мое пресекала. Но я ее все-таки ценил, гордился – и умная, и красивая. Грело это мое честолюбие, мне все знакомые завидовали. В самом деле, вот тебе твой сексуальный идеал, вот тебе благополучие, чего еще? А я через три года ненавидел ее больше, чем намбер ван. До злости. Начал все-таки выпивать. Назло. Две женщины было в этот период. Назло. Я заметил: когда для удовольствия с ними сходишься, тогда труднее, а когда назло, очень помогает. И был в поиске постоянном, потому что странно уйти, когда не к кому. Повод нужен. А время мутное, перестройка, все прочее. Бизнесы всякие пошли, я подключился. На этой почве встречаю энергичную девушку, женщину, около тридцати, но как девочка. И она была в каком-то смысле моей настоящей первой.

– То есть?

– Бешеная была. Совпали темпераментами. Обожала это дело. Я до нее не разворачивался в полную, так сказать, амплитуду. Был узкий коридор привычных навыков, примитивный, если честно. А она мне такой простор открыла! Талант и мастерство, чего уж там. Ну, то, что называют техника секса. И она относилась именно технически, но вкладывала всю душу. Вот сочетание такое. До бессознательного состояния, до обморока, но обморок этот грамотно готовила. И не стеснялась учить меня. Исследовать этот космос. Что-то вроде тантрических практик, но без фанатизма. Я по-настоящему заболел сексоголизмом именно после нее. От намбер ту ушел без колебаний, почувствовал как бы свободу бессовестности, прекрасного эгоизма. Рассуждал – мне тут такое открылось, а я буду прозябать в семейном лоне и мучиться? Я вообще понял, что не семейный человек. И не коллективист. У меня и бизнес сложился такой, я специалист индивидуального профиля. Вся фирма – я и бухгалтер, она же юрист, дама уже в возрасте, но незаменимая. Это детали. А женщина эта была замужем, что ничему не мешало. Я ее мужа в глаза не видел и даже не узнал, кто он. Она меня чутьем угадала. Встретились по делу в ресторане, обсуждали, ее сотрудники, мои сотрудники, потом мы двое остались. Зимой было, я ей пальто подаю в гардеробе, через зеркало смотрю на нее, а она: да ты, похоже, человек моего полета. Так и сказала: моего полета. И я сразу ее понял, говорю: да. Она тут же из автомата звонит мужу: задерживаюсь, срочно надо съездить там куда-то с ночевкой, буду завтра, не волнуйся. Потом подруге звонит: нужны ключи. Поехали к подруге, она взяла ключи от квартиры, на окраине чья-то квартира была, а может, снимала с подругой для отдыха. И там она меня обработала.

Целый год я был счастлив, ни с кем больше такого безумия не было. Да нет, не безумие, наоборот, просто два человека выжимали друг из друга все, что было можно. Вы скажете – в примитивном плане. Наверно. Может быть. Она тоже была в каком-то смысле больная. И я больной. И мы друг друга лечили. От мужа и дочери она уходить не собиралась, даже речь об этом не шла. Но тут я замечаю, что опять смотрю на других. Наверно, мы с ней дошли до какого-то предела. Один раз предложила позвать девушку по вызову, проститутку. Они же всегда были, а в девяностые появились в массовом порядке, почти легально. Объявления в газетах в рубрике «досуг», листочки на дверях подъездов, все прочее. И она захотела посмотреть, как я это делаю с другой.

Я пошевелился, повел плечами туда-сюда, закинул голову назад, вытянул ноги, разминая затекшее от долгого сидения тело. Он догадался:

– Неприятно слушать?

– Не люблю подробностей такого рода.

– Да любите! Все любят. Но мы очень лицемерные. Двойственные.

– Согласен. Но мне в некоторых вещах нравится быть лицемерным и двойственным.

– Вы серьезно?

– Вполне.

– А в книгах как же?

– Что в книгах?

– Как вы об этом пишете?

– Никак. Я об этом не пишу, – сказал я, вспоминая, пишу ли на самом деле или не пишу. Не вспомнил. Если и пишу, то не так, успокоил себя.

– Да? Стесняетесь или не знаете предмета?

– Стесняюсь.

– И вся русская литература такая. Идеалов полно, а жизни боимся.

– Или уважаем ее. Жизнь.

– Тогда надо уважать во всех проявлениях. Ну хорошо, обозначу пунктиром. Проститутка не помогла, все у нас сошло на нет. Потреблять физические ощущения в чистом виде – этого мало. Все-таки какие-то чувства еще нужны. И общение какое-то. А мы были слишком разные. Она была только в одном гениальная, в остальном – посредственность. Мыслила плоско, не читала ничего серьезного. Работа, секс и дом – все. Еще сериал этот смотрела, «Санта-Барбара». Я говорю – мыло же, туфта. А она: знаю, что туфта, но там красивые люди с красивыми прическами и красиво одеты. И переживают красиво.

А тут меня намбер ту позвала в Москву. У нее уже там муж другой был, но понадобилась кое-какая помощь. И что-то ко мне еще чувствовала. Да мы и до сих пор дружим, и с дочерью у нас прекрасные отношения, я на свадьбе ее во главе стола сидел. И вот я приехал в Москву, жил на съемной квартире, потом купил свою в кредит, быстро выплатил. Нулевые, мне сорок, я в расцвете сил, свободный, началась вторая молодость. Но никаких отношений я не хотел. Ни серьезных, ни полусерьезных. Ну их к шу- ту. Больные ищут больных, а здоровые пусть живут своей жизнью. Искал женщин на сайтах знакомств. Тех, кто честно пишет – только секс и периодические встречи. Было несколько, быстро понял – все вранье, ищут мужа, или сожителя, или бойфренда. А секс – сопутствующее мероприятие. Поэтому начались проститутки. Рассказывать?

– Необязательно.

– Особо и нечего. Никакой экзотики в этой сфере нет. Заводишь двух-трех постоянных, остальные приходят или уходят, или ты приезжаешь, все по-деловому. Казалось бы, нанял одну постоянную, но сексоголизм такая штука, что ты подсаживаешься на смену партнерш. А те две-три, которые стабильные, – с ними не чаще, чем раз в месяц. Проходит месяц, и вдруг чувствуешь, что соскучился по какой-нибудь Еве или Анжеле. Встречаемся приятельски, она тебе что-нибудь веселенькое про клиентов расскажет, ты ей тоже про свои дела. Без напряга. Это специфический такой стиль жизни, я поздно для себя его открыл. Но тут какая-то депрессия началась, то ли уже возраст, то ли… Непонятно. Стал анализировать, догадался: хочу любить. Дошло до мужика за сорок – любить хочу. Да, по-своему любил маму с папой, детей любил, но это не то. Хотелось горячо, с эмоцией, с какими-то… С чем-то духовным, грубо говоря.

И встречаю женщину. Вернее, она меня встречает, просит там помощи по одному вопросу. Я помог. Один раз вечером привезла документацию ко мне домой. И настроение у меня такое было… Ласковое, что ли… И она такая тоже – милая, доверчивая. Двадцать семь лет, москвичка, но наивная, будто из провинции. Оказалось, родители обычные работяги, лимита, приехали на ЗИЛ работать, там и познакомились, поженились, получили квартиру на улице Кустанаевской, в огромных этих домах-кораблях, там она и выросла, потом папа умер, мать второй раз замуж вышла, родила, а дочь уже как бы ни при чем.

Такое ощущение было, что двое сирот встретились. Ну, и погрелись друг от друга. Мне казалось, что школьницу совращаю. Совсем ничего не знала, не умела, хотя я не первый был, но, подозреваю, она с кем-то это сделала чтобы просто не быть белой вороной среди подруг. Очень старалась, но… Я сразу же понял: не мое. Тем не менее еще встретились по какому-то поводу, еще… Опять она переночевала у меня. А потом, как положено, беременность. Наше же поколение беречься не умеет и не любит, правильно? И рождается у нас двойня. Девочки. Живем с ней как семья, но нерасписанные. Предохраняемся вроде бы, но опять беременность. Сын. Расписались, куда деваться. Вот скажите на милость, как это может быть – каждый день я думаю, что совершил ошибку, но продолжаю жить с ней, назовем ее, само собой, намбер три, и живу, скажу сразу, уже шестнадцать лет. Шестнадцать! Дочки – еще немного и школу закончат, пацану тринадцать, проблемный возраст, контакта, если честно, ни с кем нет. Как это может быть?

– Не знаю.

– Но версии какие-нибудь?

– Чем-то она вам подходит.

– Ничем. Она после тридцати пяти расползлась во все стороны, типичная тетка. И целлюлит, и все другие прелести. Интересы чисто бытовые – дети, готовка, работа у нее на дому, с бумажками возится. Неделями иногда из дома не выходит, продукты через интернет заказывает. А я… А я блудил при первой возможности, но потом неприятности со здоровьем начались, вынужден был прекратить. Но желания-то остались! И вот возникла эта переписка. Три года назад. Я неплохо говорю, как видите, язык подвешен, пишу тоже, но – лично. То есть когда кому-то конкретно и когда есть интерес к человеку. Публично, как вот вы, не умею. Как-то и скучно, и… Там больше хвастовства друг перед другом, чем желания обсудить какую-то проблему. Я не о вас, а в целом. Сначала я увидел фотографию.

– Идеал?

– Как раз и нет. То есть стройная, молодая, приятная, но не умереть. Просто взгляд такой… Я впервые когда увидел, что-то сразу возникло. Будто я ее уже знал. Будто что-то родное в ней, что-то такое…Что-то необъяснимое. И я ей в личку написал что-то. Она ответила. И началось. Я ей первой о себе всю правду рассказал. А ведь терпеть не могу, когда жалуются на семейную жизнь. Ябедничают. Сам виноват, что она у тебя такая, нечего грузить других. А ей рассказал. А она о себе, что у нее схожая ситуация, но муж хороший человек, не хочется его обижать и так далее. А любви нет. И это на самом деле страшно: жить с человеком и чувствовать, как в тебе нарастает что-то… Мягко говоря, что-то нехорошее. Я сейчас лирическое отступление сделаю, потерпите. Рейс, видите, опять отложили.

– Вижу.

– Ну вот. У меня есть друг юности, Боря. Уехал в Израиль сразу после вуза с молодой женой. Не виделись и не слышались с ним лет двадцать, а то и больше. И тут вижу его в фейсбуке. Ну, привет, привет, как дела, все нормально, работает технологом, ничего конкретно сообщить не может, военное предприятие. А сам выкладывает постоянно свои фотографии с женой. То отдыхают где-то на море, то дочь к ним с внуком приехала, еще что-то. Суть в чем? Жена его – очень толстая. Просто болезненно. Может, болезнь и есть. Но он на всех фотографиях с ней в обнимочку, в щечку ее целует, цветочки дарит. Я смотрю и не верю. Хотя – понимаю, в чем там собака зарыта. Евреи знаете, чем от нас отличаются?

Тут он вдруг слегка смутился, сбился – впервые за время своего довольно гладкого рассказа.

– Извините, я как-то не подумал, а ведь вы, может, тоже? У вас фамилия такая… Двусмысленная.

– Нет.

– Тогда ладно. Нет, я ничего на этот счет не имею, просто – чтобы не попасть в глупое положение.

– Не попали.

– Хорошо. Так вот, мы, русские, себя вечно казним, бичуем, я не имею в виду творчество, стихи какие-то, поэзия такой жанр – там каждый себя бичует, хоть ты еврей, хоть немец, хоть эфиоп, я о жизни; мы, русские, вечно недовольны – работа не та, машина не та, жена не та. Евреи умнее! Они понимают – кто жалуется на жену, тот признается в неправильном выборе. То есть в том, что он дурак. Значит – он себя не уважает. А еврей может что угодно, но одного он не может – не уважать себя. Поэтому я предположил, что Боря сам себе не признается, что жену не любит. И я его об этом напрямую спросил. Он раз в пять лет на родину прилетает, тетя у него тут любимая, в филармонии работает, не хочет бросить любимый коллектив. И вот был пролетом у меня. Выпили, то-се, и я ему: Борь, ты меня не убивай, я хочу понять твою загадку. Ты со своей сколько живешь, лет уже тридцать? Он так гордо: тридцать семь! Это в прошлом году было, значит, сейчас тридцать восемь уже. Я говорю: Боря, чем ты держишься? Насколько я понимаю, она у тебя уже лет двадцать в такой вот избыточной форме, а ты-то мужик крепкий, сочный, волосы вон черные все, только на висках беленькие, неужели не хочется чего-то молодого, свежего, стройного? Он так спокойно: хочется. Я говорю: и? Он: что – и? Я говорю: устраиваешься как-то? Он: нет. Не хочу ее, говорит, обидеть, потому что люблю. Я говорю: прости, не верю. Еще раз прошу, не убивай, но давай объективно – она же… Ну, понимаешь? Он опять спокойно: уродливая? Да, говорит, возможно. Но вот представь – у тебя ребенок с ДЦП или еще что-то страшное. Ты его бросишь? Вот и я свою не бросаю. Я говорю: во-первых, речь не о бросить, а о том, чтобы хотя бы тихо что-то такое с кем-то, а во-вторых, не сравнивай, дети и секс – разные темы. Исключая педофилов, конечно. Я тебе о простом и ясном – о сексе. Как у тебя с женой получается – если, конечно, получается? Он говорит: знал бы ты, какая моя Маша! На самом деле она не Маша, но неважно. Знал бы ты, какая она, я в ней просто таю! И я сижу как идиот, думаю: врет или нет? Если не врет, можно позавидовать. Если врет, зачем я буду добивать человека? Он хочет себя обманывать, пусть обманывает. Вы сами как думаете?

– О чем?

– Врет он или нет?

– Откуда же я знаю!

– Я все-таки думаю, что врет. Не бывает такого. Я не о нем, а в принципе. Ведь вряд ли, да?

– Почему, бывает.

– Ну да, ну да. Вы тоже правду не скажете. Слишком это больно, ведь так? Ведь это реальность, она очень простая, даже примитивная: любая женщина перестает быть привлекательной. Кто через год, кто через три. Любая. Сто процентов. Любовь, морковь, это да, бывает, согласен, но никакая любовь не победит физиологию. Никакая. Это ведь как голод. Когда человек голодает, ему хочется не любви, а есть, доказано!

Вернусь к своей истории. Переписываемся, делимся подробностями. Взаимная психотерапия получается. И она мне излагает такую теорию: все в жизни случайно. Вот наши дети. Мы их обожаем. Жизнь за них готовы отдать. Но ведь их появление – случайность. И что они именно от этих партнеров – случайность. В чем тогда причина такой к ним любви? Природа! Инстинкты! Ничего в этом на самом деле специфически человеческого. И сами наши партнеры – случайность. Их выбор определен страной, где живем, городом, улицей, профессией, которая нас в такое-то общество заносит, а не в другое. И так далее. Мы кого-то встречаем, влюбляемся. Случайно. Потом разлюбляем, обижаемся – на что? На случайность? А на что надеемся? На случай тоже? Что он нам подставит кого-то на всю жизнь? Поэтому выход один – смирение перед лицом случая. Не покорность, покорность не рассуждает, она подчиняется, а смирение – то есть мир. А мир даже с врагом может быть. И потом, мы вот себя-то любим, кто больше, кто меньше, но ведь и мы сами – продукт случайности. Она много еще что на эту тему писала, а вывод такой: надо смириться, думать не только о себе, а о том человеке, который от тебя зависит. И у которого нет дурацкой привычки рассуждать и желать чего-то, чего нет, который просто к тебе хорошо относится. Или даже любит. Ведь выбор всегда какой? Или ты начинаешь искать себе счастье на стороне и делаешь несчастным близкого человека, а вместе с ним детей, или ты смиряешься, соглашаешься терпеть свое несчастье ради их счастья. И не только терпеть. Это ведь как бы подвиг. Ну, или труд. А за подвиг и труд человек себя любит. Значит, можно и несчастье превратить в счастье. Примерно так. Наверняка теория не новая, да?

– Нет ничего нового. Разумный эгоизм на этом строится. Делать добро, потому что тебе от этого в конечном итоге будет лучше.

– Ну да, ну да. Она меня тоже убедила. Действительно, думаю, почему из-за моей болезни, из-за моей неисцелимой похоти кто-то должен страдать? Пусть я немного пострадаю. И разве она виновата, что больше меня любит, чем я ее? А дети разве виноваты? И я стал стараться в их сторону. С детьми начал общаться. С ней тоже. Она прямо расцвела. Прямо сразу. Женщины – они чуткие, они такие перемены сразу улавливают. Я даже попытался и в сексе с ней какие-то перемены произвести. Спохватился через столько лет семейной жизни. Но ей это не очень нужно. Девяносто процентов женщин не секса хотят, а внимания со стороны мужчины – в любой форме. Я и так, и так пытаюсь, она вроде бы идет навстречу, а я вижу – стесняется. Не хочет. Но в целом ей все равно лучше. И мне, я замечаю, тоже получше как-то.

А с той, с моей челябинской, продолжаю общаться. Описываю свои успехи. Она одобряет. И вдруг пишет, что разошлась с мужем. Сама меня напичкала своей теорией про смирение, а самой надоело смиряться, своей же теории и не выдержала. Пишет: все это неправда. Я у себя одна-единственная, за что я себя так терзаю? Придумала себе долги и выплачиваю. Но муж чувствует неправду, ребенок чувствует, все чувствуют. Результат? Всем плохо! И я очень перед вами виновата, что забила вам голову этой ерундой.

Я прочитал, оглянулся на себя – а ведь точно! С детьми так и не наладилось ничего, наоборот, смотрят на меня как на идиота – чего это папаша вдруг облизывать начал, где раньше был? И намбер три моя, если вглядеться, тоже… Я ведь перед тем, как попытался с ней что-то наладить, жестокую вещь ей сказал. Пришел однажды вечером не совсем трезвый, она что-то такое… Нет, не ругала, что-то начала о своих делах. Я говорю: извини, мне неинтересно. Она в обиду: а с мне поговорить, я одна совсем! Ты меня, говорит, игнорируешь уже начисто, в том числе, уж прости, в интимном смысле. И я взорвался. Говорю: общаться с тобой – не о чем. А насчет интимного смысла даже не пробуй притворяться, не нужен тебе этот интимный смысл. Был бы нужен, я бы понял. Посмотри, как ты одета, на прическу свою посмотри, на все вообще, если женщина интима хочет, она будет себя так запускать? Я тебя не хочу, ясно? Наглухо, начисто, навсегда – не хочу! Мне с тобой почти так же странно лечь, как с бомжихой какой-нибудь.

– Ого!

– Да. Оскорбил по полной. Плакала.

– Женщины таких слов не прощают.

– Прощают. Все прощают. У женщин есть спасительная особенность, и вы об этом должны знать, если писатель, они умеют забывать плохое. Будто его и не было. Умеют не помнить.

– Это только кажется. Помнят. Но знают, что любой человек может наговорить страшных вещей. Которые не обязательно полная правда.

– Но я-то голую правду сказал! Химически чистую!

– Такой не бывает.

– Почему же?

– Потому что химически чистых людей не бывает, – ответил я давнишней заготовкой.

– Ну, это мы опять в теорию сейчас уйдем! В общем, у челябинской моей все рухнуло, у меня тоже, но она ушла, а я остался. Она моложе намного, у нее мама, она к ней и ушла, а мне куда? Если бы был кто-то. Никого. И друзей, кстати, практически нет, а совсем одному оказаться в моем возрасте… Есть люди, живут в одиночку, у меня друг детства такой, ни разу не женился, и вроде ничего, не страдает. Я один раз спросил – само собой, в пьяном виде. Я, когда выпью, привычку имею старым друзьям звонить. И вот позвонил, как дела, как что, политика, спорт, и тут я ему: Ген, а у тебя женщины были вообще? Ведь никаких же признаков, совсем! Ты же не голубой у нас, я помню, что-то у тебя было с девушками. И он говорит: девушек особо не было, но была женщина, когда мне было двадцать, я ее очень любил, она меня тоже, хотела уйти от мужа ко мне, но не смогла. И повесилась в ванной, и с тех пор у меня никого нет. Я впервые от него эту историю услышал. С одной стороны, не верится, с другой – в жизни чего только не бывает. Тоже ведь сюжет, правда?

Ну вот, живем дальше, я по-своему, челябинская моя по-своему. Пишем друг другу ежедневно. Не роман в письмах, никто ничего ни про какую любовь или что-то. Но если я с ней один день не пообщаюсь – скучаю. А дома полное отчуждение и тоска. Вдобавок чуть не разбился, за рулем сознание потерял. Проверился, томографию сделал, что-то там нашли в сосудах, начал таблетки пить. Нанял шофера, чтобы ездить, мне же надо: встречи по делу, в конторы всякие. Потом начал на электричке передвигаться, на метро. И дела как-то хуже пошли, и интерес уже не тот. Но мне от этого как-то даже легче. Езжу на электричке, в метро, как бедный, а сам думаю – так мне и надо. Почему надо, не знаю, но вот именно это и думаю – так и надо. Правда, удовольствие открыл – наблюдать за людьми. То есть за девушками, конечно. Когда в машине, никого не видишь толком, а в электричке, в метро, на улице – уйма красавиц. Говорят, они все в машины пересели, да нет. Очень много в обычной обстановке. Необязательно полные красавицы, я этого давно не ищу, их и нет, если вдуматься. Нет идеальных красавиц, ни одной, только в интернете с фотошопом. Ничего нет идеального. Но есть зато в каждой что-то свое. Индивидуальное. Целый мир там. Может, в этом и причина человеческого секса? Животные, если одной породы, они же более или менее одинаковые. Ну, предпочтения есть, понятно: выбирают сильного самца, мощную самку – естественный отбор. А человеческий самец, если он самкой овладевает, он же целым миром овладевает. Разве нет? И еще. Животные не знают, что умрут, а человек знает. Что у него только одна жизнь. Одна! Это же страшно, так? Вы думали об этом?

– Конечно.

– И что?

– Что?

– Как для себя решаете эту проблему?

– Никак. Принял. Смирился, по вашему выражению, – сказал я не так, как хотел сказать, потому что до сих пор не знаю, как хочу об этом сказать. Я сказал так, как должен был сказать. Вот об этом, о том, что и как должен сказать, я все отлично знаю.

– Ясно. Опять, значит, вы счастливый получаетесь. А я не смирился. И я понял – для тех, кто по женщинам без конца ходит, – это еще способ прожить как бы несколько вариантов жизни. Не до конца, но хотя бы попробовать. Откусить от вечности, от бесконечного числа вариантов. Как там в Евангелии, я в подлиннике не читал, если честно, но цитату встречал много раз: каждый, кто на женщин смотрит и их хочет, он уже по умолчанию грешник и развратник. Так?

– Почти. Кто смотрит на женщину с вожделением, уже согрешил с ней в сердце своем.

– Вот-вот. Ахинея полная!

– Вообще-то это Христос сказал.

– И что? Мало ли кто что скажет. Христос одно, Будда другое, Магомет третье. Вот если бы я имел три жизни, одну бы прожил по Христу, другую по Магомету, третью по Будде, я бы мог сравнивать как-то. Эмпирически. А на слово верить… Мое возражение в чем? В том, что где тут грех? Секс – только путь к человеку, к варианту, к другой судьбе. Вожделение, как вы говорите…

– Не я!

– Да понял. Вожделение не самоцель. Просто человек тоскует, что жизнь одна, он смотрит на женщин, хочет их, а на самом деле хочет другой жизни, третьей, двадцатой. Я вот еду в метро, замечаю. Девушка что-то в телефоне смотрит, улыбается. И такая улыбка у нее… Уникальная. Единственная. Двух похожих улыбок во всем мире не бывает. А я думаю: господи, есть же счастливый, кому она улыбается! И опять у меня эта мысль, я уже вам ее озвучивал: как бы я тебя любил, если бы я тебя любил! А если рассматриваешь не только улыбку, а… Ну, вещи более осязаемые: те же ноги, плечи, талию, грудь, чисто плотское вроде бы, а все равно нет, – это через секс человеческий ум или подсознание, не знаю, неважно, что-то там изнутри человеку сигналы посылает о вариантах его судьбы. И спасение от одиночества еще. А кто-то считает, что он через это себя дарит или реализует, человек ведь сгусток энергии, тут законы физики работают. Закон передачи энергии, в частности. Ну и закон размножения, необязательно впрямую, то есть детей нарожать. Каждый человек хочет остаться в чем-то или в ком-то. Отразиться, размножиться. Кто чем. Я читал где-то, что у Стива Джобса столько детей, сколько в мире макбуков, айфонов и так далее. Понимаете, да? Вы вот книгами размножаетесь, актеры – ролями, композиторы и певцы – песнями. А политики – сами собой. Владимир Владимирович вот, чего еще ему надо? Все есть, и власть, и обеспечен по полной. Он размножаться хочет! Отражаться! Для него весь мир – зеркало. Мысль не моя, но верная, как вы считаете?

Я кивнул. Если бы и хотел возразить, не стал бы. Утомился, если честно. Он это увидел.

– Ладно, свернем опять теорию. Скажу одно: насчет того, что будто бы каждый, кто с вожделением смотрит, тот согрешил, полная чушь! Если бы все так просто было!

– Это не просто. Христос имел в виду идеальное. Во всех религиях так. Не свод правил жизни, а понятия об идеальном.

– Да? Ну, может быть. Теперь смотрите, какой был поворот. Один раз еду в метро, кто-то сзади заговорил, я даже испугался – голос моей жены. Повернулся – нет, конечно, ничего похожего, девушка по телефону говорит. Красивая, юная. И голос красивый. И я думаю: как же так, у девушки заметил, что голос красивый, а у собственной жены нет? И радостно стало, будто эврику открыл. Даже вышел на следующей и домой вернулся. Прямо бегом бегу, будто подарок несу. Она удивилась, а я беру ее за руку и говорю: слушай, давай попробуем любить друг друга, а то ведь с ума сойдем. Она аж заплакала. И был такой у нас этап, не очень давно, кстати, не то что полюбили, но… Как минимум – постарались. И я своей челябинской об этом написал. А она мне: потрясающе, я мужу почти то же самое сказала. Вернулась к нему. И мы с ней пару месяцев друг другу о нашем счастье писали, радовались. Само собой, ничего из этого не вышло. Насильно мил не будешь, насильно милым тоже никого не сделаешь. Она пишет: нет, вторая попытка вышла неудачной, все фальшь и неправда, я опять ушла. А я отвечаю, что опять остался, хотя подумываю, чем и как с собой покончить.

Тут, будто подгадав к этому драматичному моменту в его рассказе, объявили, что начинается посадка на Челябинск. Я сунул планшет в сумку, встал. Он тоже встал и заторопился договорить. Шел рядом и рассказывал:

– А сегодня утром я жене наконец сказал, что все, ухожу. Живите тут, а я в московской квартире буду. Без причины сказал, никакой ссоры, ничего, просто сидел, смотрел, как она кофе пьет, а потом огляделся, и дико стало. Будто в чужом доме. Все неприятно, все чужое. Мебель дурацкая, чужая, стены в какой-то дикий цвет покрашены, зеленоватый такой, кому в голову пришло, а пришло, между прочим, мне самому, я сам весь дизайн продумывал, очень увлекся этим. И женщина сидит совершенно чужая, и я сам будто чужой… И сказал, что все. А у самого мысль: нет, я не в квартиру поеду к себе, я сейчас вызову такси в аэропорт и куплю по пути билет на Челябинск на ближайший рейс, если место будет. И нашлось, купил, и вот – лечу. Спросите: зачем? Не знаю. Да, я сроднился душой с этой женщиной, но ничего ведь не выйдет. Сидел вот, выпивал до того, как с вами заговорил, и представлял, что там на самом деле. Я ведь о ней только по переписке знаю.

Мы были в очереди на посадку, очередь двигалась быстро, он тоже заметно ускорился, говорил негромко, почти шепотом:

– Представил, например, что она алкоголичка-фантазерка и нет у нее ни мужа, ни ребенка. Или что ей лет шестьдесят. Или что ее вообще нет, она умерла, а аккаунт остался, а пишет ее мать или дочь. Или что инвалидка, к постели прикованная, у нее с десятком мужчин переписка, каждому пишет по его теме.

Мы подошли к стойке, за которой две милые девушки в форме принимали билеты и отрывали посадочные талоны, обе темноволосые, обе слегка восточного типа, весьма привлекательные, одна свою работу выполняла просто и деловито, вторая успевала улыбаться, улыбка у нее была красивая, зубы очень белые, плотные, по-детски маленькие, и рот был маленький, словно кукольный, а глаза большие, настолько большие, что рот был в размер им; в жизни это встречается редко, но я тут же вспомнил иллюстрации к огоньковскому изданию Ромена Роллана, к роману «Жан-Кристоф»: там все женщины были такие, с огромными глазами и крошечными ротиками; и я не только это вспомнил, тут же метнулись в воображении мгновенные непотребные картинки вроде тех, что появляются в финале фильма «Заводной апельсин», – с участием маленького рта и всего тела ни в чем не повинной девушки, не подозревающей о буре моего беспутного мозга, – так на меня подействовал рассказ несчастного сексоголика; и все это возникло за одну секунду, пока девушка брала билет, отрывала и возвращала талон, а мой попутчик продолжал рассказывать.

И в этот момент ему позвонили. Как нарочно, именно тогда, когда он готов был отдать билет. И он не отдал, достал телефон, глянул на экран и отошел в сторону.

Я был в начале рукава-коридора, ведущего в самолет, но остановился. Нехорошо бросать человека на полуслове. Ясно, что в самолете сейчас разойдемся, если только он не окажется рядом, что будет уже чересчур, но хотя бы попрощаться надо. Элементарная вежливость того требует.

Он говорил громко, я услышал:

– Мы сто раз это обсуждали! Я в аэропорту! А тебе-то что?

Голос был раздраженным, неприятным, сварливым. Я подумал: а не наврал ли он? Такой был самоироничный, усмешливый, себя осудить готовый, а вот теперь настоящий, вполне заурядный и бытовой, и главная забота у него, как и у многих, – быть во всем правым.

Меж тем, разговаривая, он отходил от стойки. Девушка, которая деловитая, окликнула:

– Мужчина, вы на посадку идете?

Он, полуобернувшись, отмахнулся и продолжал уходить. На меня даже и не глянул. Странно.

Я сидел в самолете, смотрел на входящих. Он так и не появился.

Взлетели.

Я думал: неплохой сюжет для пьесы. Или фильма. Да и рассказ можно сочинить. Например, мужчина и женщина переписываются. Возникает симпатия, потом желание увидеть друг друга. Для него оно становится нестерпимым. Прилетает в ее город, в тот же, допустим, Челябинск. Не написав, не позвонив, не предупредив. Останавливается в гостинице. Вечером выпивает и никак не решится ей сообщить…

Нет, не так. Все выходит не нарочно, его просто посылают в командировку. Он впервые в Челябинске. И раз уж он тут, логично было бы встретиться. Начинает представлять, как это будет. Эти воображаемые картины – основное. Он видит желаемое идеальное, возможное плохое и еще более возможное так себе. Занят какими-то делами, проходит день, два, три. И он так и улетает обратно, не встретившись с ней. Довольно поэтично, и кучу смыслов можно впихнуть. Не забыть в Челябинске присмотреться к улицам и домам, впитать в себя образ города, зафиксировать несколько характерных деталей: сюжет можно придумать какой угодно, а вот детали требуют предельной точности.

Москва – Челябинск – Москва, июнь 2018

1

Странно сказано – а какие же еще? Но я почему-то не стал исправлять. (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Сохранены лишь некоторые особенности речи рассказчика, иначе было бы трудно читать.

3

Никох (никах) – мусульманский обряд бракосочетания.

4

Наверное, передача «Пусть говорят».

5

И, кстати, лучшая песня авторов – поэта Н. Доризо и композитора К. Молчанова.

6

Грушинский песенный фестиваль.

7

Автор и исполнители анонимны, найдено в интернете.

8

Если кто захочет послушать, рекомендую найти вторую серию фильма «Председатель», начало, там поют ее натуральными голосами, мужицкими, колхозными и без музыкального сопровождения, потому что настоящая народная песня не требует ни гармоник, ни балалаек.

9

Бабушка (казах.).

10

ОРС – отдел рабочего снабжения.

11

Боевая машина пехоты.

12

ДРСУ – дорожно-ремонтное строительное управление, ЖЭК – жилищно-эксплуатационная контора, ЗЖБК – завод железобетонных конструкций.

Content

Алексей Слаповский
Туманные аллеи

Предисловие

I

Туманные аллеи

Курица

Сказки

Анжела

Надежда

Воскресенское кладбище

II

Вася Чернышевский

Красавцы

Муж

Анти-Ганна

Литература

Боря

Танцы

«Селфи»

Ленка и Настя

Юля

В Цюрихе и после

Романтическая быль

Данилов, Захаров, Саша

Соседка

III

Огней так много золотых

Вольск

Вторая жена, второй муж

Талия

Преображение

Валя

Страсти Жени Харисова

Нет

Русалка

Обида

Стрекоза

Икша

Сто долларов

Голливуд

Миша Воркута

Жаль

Лыжню!

Чутье

Дебби

Постскриптум Сюжет для большого рассказа

1