Мазо де ля Рош

Штормовые времена

Вон Уилмот Святому Иоанну и Леоноре Эрвин,

а также

Рэйч Ловат Диксон

в знак дружбы и в память надписи

на моем экземпляре «Софии»

Mazo de la Roche

The Building of Jalna

* * *

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Building of Jalna © Estate of Mazo de la Roche, 1944

© Болгова Л., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

I. В Англии

Аделина подумала, что никогда, никогда в жизни не видела ничего настолько прекрасного, как опера «Богемская девушка». Романтика сюжета охватила ее, как лунный свет пробивается через витражи. А музыка! Слова и мелодии захватили ее, она чувствовала себя как во сне. Покидая театр «Друри-Лейн», она схватилась за руку Филиппа: казалось, она не чувствует ног, а толпа парит вокруг.

Она взглянула в его лицо, чтобы понять, что он чувствует. Она заметила свое отражение в огромном зеркале в позолоченной раме, порадовалась увиденному и теперь надеялась, что такое же выражение лица у Филиппа. Но тот выглядел точно так же, как при входе в театр: довольным тем, что пришел в оперу, довольным и собой, и ею, радостным оттого, что вновь вернулся в Лондон.

Аделина сжала его руку, и его лицо расплылось в улыбке. Ни у кого из зрителей не было такого прекрасного мужественного профиля, как у Филиппа! И конечно, не нашлось бы другого мужчины с такими расправленными плечами и такой безупречной осанкой! Он повернул к Аделине голову, посмотрел на нее, и в его ярко-голубых глазах засветилась гордость. Филипп быстро огляделся: замечают ли другие ее красоту. Несомненно, замечали. Два джентльмена рядом с ней замечали Аделину даже больше, чем позволяли приличия. Они без стеснения на нее глазели.

Аделина об этом знала, на что указывали разгоревшийся румянец и дерзкий взгляд, которым она их одарила, по-прежнему улыбаясь Филиппу.

Они дошли до двери наружу; чтобы успешно провести через нее Аделину в пышном кринолине с оборками из тафты, потребовалось все умение Филиппа. «Ничего удивительного, что эти парни на нее пялились, – подумал Филипп. – Нечасто встречаются настолько притягательные лица, как у Аделины. Есть ли другое такое же?»

Яркая внешность Аделины заставляла людей оборачиваться. Густые вьющиеся локоны глубокого золотисто-каштанового оттенка на солнце отливали рыжим, мраморная кожа светилась розовым, живые карие глаза были обрамлены длинными черными ресницами. Но, и не будь всего этого, ее гордое и смелое лицо с орлиным носом, бровями дугой, подвижным смеющимся ртом получило бы его благосклонность.

Раздавался стук копыт по булыжной мостовой. Частные экипажи выстроились в роскошный ряд. Аделина с тоской смотрела на них: им с Филиппом нужно было ждать кеб. Они пробрались к краю тротуара, причем Филипп по-прежнему старался защитить кринолин Аделины.

Словно из канавы, перед ними возник уличный музыкант. Он был изможден, в лохмотьях, но мог играть. Он прижал плечом скрипку и яростно взмахнул рукой со смычком. Музыканта не замечал никто, кроме Аделины, но он отчаянно играл.

– Посмотри, Филипп! – воскликнула она. – Бедняга!

Филипп взглянул и, поморщившись, что теряет время, продолжил поиск кеба. Аделина застыла.

– Дай ему что-нибудь, – холодно потребовала она.

Филипп нашел экипаж и стал подталкивать к нему Аделину. Извозчик слез со своего места и распахнул дверцу. Под напором толпы, ведомая рукой Филиппа, она оказалась внутри кеба. Но нищий заметил ее полный сострадания взгляд, и у дверцы возникла его изможденная фигура. Под его умоляющим взглядом Филипп вынул из кармана шиллинг.

– Благослови вас господь, сэр! Благослови вас господь, миледи! – снова и снова благодарил несчастный. В свете газовых фонарей его лицо казалось мертвенно-бледным.

Копыта стучали по мокрой мостовой. Филипп и Аделина обернулись и победно смотрели друг на друга. Каждый думал, что одержал верх.

После долгих лет, проведенных в Индии, их опьяняли многолюдные улицы и яркие огни. Аделина действительно не знала Лондон: ее родиной было графство Мит[1], а городом, где она провела отрочество, Дублин. Несколько сезонов она протанцевала там на балах, но вопреки надеждам родителей, несмотря на всю свою грацию и красоту, так и не нашла подходящую партию. Ее поклонники, выходцы из хороших семей, все как один были привлекательны, но не имели средств, достаточных, чтобы входить в истеблишмент. На флирт с ними она потратила много времени.

Затем ее сестра Джудит вышла замуж за офицера, служившего в гарнизоне в Джалне, пригласила Аделину, и та с радостью отправилась в гости. В Ирландии ей было тесно; к тому же она поссорилась с отцом, еще более вспыльчивым и властным, чем она. Причиной их ссоры стало наследство, оставленное ей двоюродной бабушкой. Отец был тетушкиным любимчиком и уверенно полагал, что унаследует ее состояние. Оно не было велико, но в сложившихся обстоятельствах и эти деньги казались щедростью. Теперь он горько пожалел, что назвал дочь в честь этой тетушки. Это был просчет; это да еще льстивое обхождение Аделины.

В доме Джудит она встретила гусарского офицера Филиппа Уайтока. Он происходил из семьи давних обитателей Уорикшира. Действительно, Уайтоки жили в своем имении уже несколько столетий. Они считали других ровней, хотя их род был древнее, чем большинство остальных в графстве. Некогда они владели значительным состоянием, которое передавали по наследству от отца к сыну в целости и сохранности. Детей в семье всегда было немного, но все – прекрасного телосложения. Процветание семьи длилось до тех пор, пока дедушка Филиппа не пристрастился к азартным играм, широко распространенным в его времена. Ради игры в карты он заложил фамильное поместье и в конце концов вынужден был его продать. Исключительно благодаря здравому смыслу отца и его скромной трезвой жизни сельского джентльмена Филипп сумел поступить на военную службу и имел достаточно средств, чтобы поддерживать офицерское положение.

Филипп и Аделина были очарованы друг другом. После нескольких встреч они страстно влюбились. И все же кроме пламени страсти в их любви был заметен настоящий металл. Несмотря на нередкие разногласия в уже супружеской жизни, они всегда знали, что предназначены друг для друга и никто посторонний не может занять место другого и даже приблизиться к этому месту. По сравнению с Аделиной другие женщины казались Филиппу простоватыми и даже ограниченными. Каждый ее жест имел для него значение. Его всегда волновала близость их общения и возбуждала мысль, что, несмотря на своеволие, ему в конечном итоге удавалось ее контролировать.

Аделину восхищала мужественная красота Филиппа, свежесть лица, которой не навредили годы, проведенные в Индии, пылкое выражение дерзких голубых глаз, мальчишеский изгиб губ. Но намного сильнее, чем внешности, она радовалась его власти над ней, его английской надежности, загадке его молчания, и она должна была протягивать к нему руку и своей кельтской мягкостью возвращать себе.

Свадьба в индийском гарнизоне не имела равных. Ей было двадцать два, ему на десять лет больше. Он хорошо ладил с подчиненными, но между ним и полковником часто возникала напряженность. Филипп был не из тех, кто с готовностью подчиняется. Он пребывал в непоколебимой уверенности, что всегда прав, и, таким образом, зачастую лишь усложнял дело. Когда Филипп выступал против других, Аделина всегда вставала на его сторону, когда же он спорил с ней, то видела, каким он может быть упорным и упрямым.

Джудит, двумя годами старше, посоветовала Аделине заказать в Дублине самое пышное приданое из возможных, потому что, сказала сестра, это может быть последним, что она получит от отца. Поэтому обе они провели счастливые дни, составляя для матери список покупок. Добрая женщина никогда и ни в чем не могла отказать детям и, в свою очередь, проводила счастливые недели, суетливо обегая дублинские магазины. В Джалне приданое стало настоящей сенсацией. Аделина плыла к алтарю в подвенечном наряде, словно серебряное облако.

Молодожены обосновались в гарнизоне и решили вести настолько блестящее существование, насколько это позволяло место. Без них не обходилось ни одно развлечение. Они были такими жизнерадостными, их вино было лучшим, а наряды и лошади – самыми красивыми.

Известие, что у Аделины будет ребенок, стало для них потрясением. Они не хотели детей. Им было достаточно друг друга, к тому же дети, рожденные в Индии, часто бывали болезненными и их всегда требовалось посылать домой для обучения. Расставание с детьми было печальной стороной жизни англичан в Индии. Аделина ужасалась тому, через что ей предстояло пройти. То, что у ее матери было одиннадцать детей (четверо из которых умерло в младенчестве), для нее ничего не значило. Она словно чувствовала себя первой женщиной в мире, которая столкнулась с этим испытанием. И это стало тяжелым испытанием: медленные и сложные роды с последующими слабостью и депрессией. Ребенок не развивался и заполнял дом своим плачем. Какая перемена по сравнению со счастливой и беззаботной до того жизнью!

Отдых в горах не принес Аделине никакой пользы. Казалось, она становится инвалидом. Тревоги сказались на характере Филиппа. Он страшно повздорил с полковником и решил, что судьба против него. К тому же он ощутил стремление к более открытой, не такой ограниченной жизни и обратился в мыслях к Новому Свету. Его стал тяготить консерватизм жизни в армии. Если он останется в Индии, то придется устраивать перевод в другой полк, поскольку ссора с полковником оказалась не из тех, что предполагают примирение. Дядя Филиппа, служивший в Квебеке, не уставал нахваливать в письмах племяннику тамошнюю жизнь. Филипп задумался, подходит ли канадский климат Аделине. Он посоветовался с доктором, который заявил, что в целом свете она не найдет более подходящего для нее климата и более бодрящего воздуха, чем в Канаде.

Когда Филипп заговорил об этом с Аделиной, то ожидал, что она воспротивится переменам. Но, к его удивлению, она обрадовалась будущему приключению и заявила, что не хочет ничего сильнее, чем ехать в Канаду. Она устала от всего, что связано с Индией, устала от гарнизонных сплетен, от жары и пыли, от толп туземцев, а больше всего устала от нехватки собственной нетерпеливой энергии.

Даже с согласия Аделины Филипп медлил принять окончательное решение. Но пока он колебался, квебекский дядюшка умер, оставив ему немалое наследство.

Филипп продал свой офицерский чин, лошадей и пони для поло, а Аделина – обстановку бунгало, оставив только некоторые вещи, дорогие ей как память об Индии: красивую расписную кожаную мебель из спальни, комод и сундук, обитые медью, несколько вышивок шелком, безделушки из нефрита и слоновой кости. Они отбыли морем из Бомбея с дочкой Августой и ее местной нянькой, заботившейся о ребенке с рождения. Нянька ужасалась мысли о необходимости плыть по океану на край света, но она так любила маленькую Августу, что была готова отправиться с ней куда угодно. Самой важной особой в их компании, как он сам считал, был попугай Аделины – умная и здоровая молодая птица, говорун в великолепном оперении. Вопреки мнению, что лучшие говорящие попугаи – жако, попугай имел прекрасное произношение и богатый, хотя частично непристойный словарный запас. Любил он только Аделину и только ей позволял себя гладить. Хозяйка назвала его Бонапартом, поскольку тайно восхищалась «маленьким капралом». Аделина восхищалась французами и лишь спустя годы замужества под влиянием Филиппа стала по-настоящему верной английской короне. Филипп же не испытывал к Наполеону ничего, кроме презрения и неприязни. Его отца убили в битве при Ватерлоо, а сам он родился несколькими месяцами позже. Французов он не любил и не уважал, а попугая добродушно-насмешливо называл Бони.

Путешествие из Индии в Англию казалось бесконечным, но в целом не было неприятным. Они направлялись к новой жизни. На борту собралось много близких по духу людей, и семья Уайток среди них оказалась нарасхват. Погода стояла ясная, и за время путешествия здоровье Аделины улучшилось.

За неделю до Рождества они высадились в Ливерпуле. С ребенком, нянькой и горой багажа долго тряслись в дилижансе до небольшого города Пенчестера, где их с нетерпением ждала единственная сестра Филиппа. Ребенка назвали в ее честь. Сестра была замужем за деканом собора юго-западного графства, человеком значительно старше ее, книжным червем, ненавистником перемен и смуты. Они были прекрасной парой: Августа посвятила себя мужу, а он позволял ей все что угодно. Она отличалась веселым нравом; единственной печалью оставалась бездетность. Сестра Филиппа с нетерпением ждала приезда маленькой тезки, но ее ожидало разочарование. Малышка Августа была настолько застенчива, что не сходила с нянькиных рук, а та эгоистично поддерживала ее в этом. Нянька хотела, чтобы ее подопечная не любила никого, кроме нее, и цеплялась за девочку со страстной собственнической любовью.

Для сестры Филиппа это стало горьким разочарованием. Однако она надеялась со временем преодолеть детскую застенчивость. Августа мечтала оставить ребенка у себя, когда родители уедут в Квебек. Она знала, что сумеет убедить в этом декана. Ей всегда хотелось иметь девочку и ее любить. Черные волосы и глаза, желтоватая кожа ребенка казались ей романтичными и привлекательными.

– Как ты думаешь, откуда это у нее? – спросила она однажды своего мужа. – У Филиппа румянец, у Аделины каштановые кудри и сливочная кожа…

– Спроси лучше у раджи, о котором Аделина все время восторженно рассказывает, – заметил декан. – Наверное, он сможет рассказать.

Жена посмотрела на него с ужасом. За всю их супружескую жизнь он никогда не делал столь непристойных замечаний. И это о жене ее брата!

– И все же, – заметил декан в свою защиту. – Посмотри на великолепное рубиновое кольцо, которое он ей подарил.

– Фредерик! – еще больше испугавшись, воскликнула Августа. – Ты же не всерьез, правда?

– Конечно, нет, – успокаивающе ответил он. – Разве ты не понимаешь шуток? – Но добавил: – Тогда почему раджа подарил ей это кольцо? Я же вижу, что Филиппу это не нравится.

– Раджа подарил ей кольцо, потому что она спасла жизнь его сыну. Они вместе катались на лошадях, и конь мальчика понес. Это был горячий арабский скакун, и он стал необуздан.

Фредерик изобразил скорее усмешку, чем улыбку.

– И Аделина, прекрасная дерзкая ирландка, поймала арабского скакуна и спасла наследника раджи, – заметил он.

– Да, – Августа холодно взглянула на мужа.

– Филипп был там? Он помогал спасению?

– Думаю, нет. С чего бы?

– Ну что ж, возможно, раджа не наградил бы порядочного британского офицера так щедро.

– Фредерик, ты ужасен! – вскричала Августа и оставила его наедине с низкими мыслями.

Аделина решила, что за время пребывания в Англии нужно написать их портреты. Позже им уже никогда не выпадет такая возможность. И конечно, красивее, чем были, они уже не станут. Прежде всего у нее должен быть настоящий портрет Филиппа во всей гусарской красе, а не какой-нибудь дагеротип. Семейство Уайток в прошлом поставляло прекрасных офицеров и в Гусарский полк[2], и в полк Буйволов[3], но, как считала Аделина, среди них не было никого такого же благородного и удалого, как Филипп.

Эта мысль понравилась и Филиппу, хотя сумма, которую он должен был вручить художнику, оказалась непомерной. Но портреты этого живописца были в моде, особенно в военных кругах. Мало того, он умел придать военной форме такой вид, что она, казалось, выступала за раму, самый захудалый офицер, страдавший несварением желудка, приобретал властный взгляд. Что до причастных леди, то художник превосходил самого себя в изображении оттенков кожи и мерцающих тканей. Портреты Филиппа и Аделины стали, вероятно, самыми удачными в его карьере, и то, что их должны были вывезти из Англии еще до выставки в академии, стало для него большим расстройством.

Идея запечатлеть себя в расцвете сил была не единственным проявлением экстравагантности Аделины. Она знала, что на сеансы позирования уйдет несколько недель, и преисполнилась решимости получить от Англии как можно больше удовольствия. В Лондон пара ездила три раза, это был последний визит. Завтра им придется вернуться в тихий городок, где жила сестра Филиппа.

Аделина упала в мягкое бархатное кресло в спальне отеля и воскликнула:

– Я так волнуюсь, что сейчас умру!

– Ты слишком чувствительна, – ответил Филипп. – Надо ко всему относиться легко. Как я.

Встревоженно взглянув на нее, он добавил:

– Ты очень бледная. Я попрошу принести стакан стаута и печенье.

– Нет. Не надо стаут! Шампанское! После этой божественной оперы – прозаическое пиво? О, я никогда не забуду этот вечер! Неземной голос Таддеуса! Восхитительная Арлин!

Аделина вскочила, уронив на пол свою меховую накидку, и принялась расхаживать по комнате из угла в угол. У нее был страстный, но не очень приятный голос и самое приблизительное представление о мелодии, но первые такты полюбившейся арии удалось воспроизвести:

Мне снилось, я в мраморных залах жила,

Со мною – рабыни и слуги… —

запела она, и ее подбородок вздернулся, открыв красивую молочно-белую шею.

Аделина торжествующе рассмеялась. Филипп видел ее красоту, но видел и худобу ее рук, и слишком яркие красные губы, и блеск глаз. Он поднялся, дернул за шнурок и заказал у пришедшего слуги стаута.

Аделина замолчала. Мелодия от нее ускользнула, но ей уже было очень тяжело успокоиться. Она раздвинула темно-красные шторы и выглянула на улицу, где свет газовых фонарей лужицами растекся на мокрой мостовой и проезжали кебы, запряженные лошадьми с лохматыми гривами и мокрой упряжью. Таинственная жизнь пассажиров наполнила ее странной тоской. Она повернулась к Филиппу.

– Мы ведь когда-нибудь вернемся? – спросила она мужа.

– Конечно. Обещаю привозить тебя каждый второй или третий год. Мы не собираемся хоронить себя в глуши. И не забывай про Нью-Йорк. Его мы тоже посетим.

Аделина обняла мужа за шею и быстро поцеловала.

– Мой ангел, – произнесла она. – Если бы мне пришлось сегодня спать с кем-то, кроме тебя, я бы кинулась в окно.

– И совершенно правильно, – заметил Филипп.

Они отодвинулись друг от друга и приняли благопристойные позы, так как снова появился слуга с закусками. Он застелил овальную столешницу белоснежной скатертью и сервировал его несколькими бутылками стаута, печеньем, сыром, холодным голубиным пирогом для Филиппа и небольшой миской горячего мясного бульона для Аделины.

– Как это замечательно выглядит! – воскликнула она, когда они остались одни. – Знаешь, у меня опять разыгрался аппетит. Что, если я съем немного чеддера? Я его люблю.

– Что за выражения ты используешь? Ты любишь меня, и ты любишь сыр. Полагаю, твои привязанности ничем не отличаются друг от друга.

– Дурачок! – рассмеялась она и, прижав ладони к бокам, добавила: – Право, Филипп, прежде чем я попытаюсь поесть, тебе придется меня расшнуровать, иначе во мне не найдется места ни для чего, кроме печенья.

Помогая справиться со сложной застежкой, Филипп серьезно произнес:

– Не отделаться от мысли, что тугая шнуровка вредна. На самом деле врач на корабле рассказал мне, что именно из-за нее случается множество тяжелых родов.

– Очень хорошо, – заявила Аделина. – В Канаде я перестану шнуроваться и буду ходить в подпоясанном мешке. Вообрази меня в чаще леса! Я на охоте, только что загнала или застрелила оленя, бобра или кого-нибудь в этом роде… Иду домой с добычей на плечах. Вдруг чувствую легкое неудобство, вспоминаю, что я в положении и, возможно, час настал. Я нахожу подходящее место под оливой…

– Там их нет.

– Отлично, подойдет любое дерево. Устраиваюсь поудобнее, рожаю ребенка почти без стонов, кладу его в нижнюю юбку и с оленем или бобром на плечах возвращаюсь домой. Бросаю добычу к твоим ногам, а младенца – тебе на колени. Кстати, замечаю я, вот тебе сын и наследник.

– Проклятье! Так вот как надо! – Филипп сражался с крючками и петлями. – Все, мой ангел! Выходи!

Голубая тафта ярким каскадом упала на пол, но кринолин все еще стоял вокруг Аделины, и из него как хрупкая опора для бюста и плеч поднималась ее тонкая талия. Филиппу кое-как удалось вызволить ее из кринолина, нижней юбки и лифа-чехла, однако пришлось повозиться с туго затянувшимся корсетным шнуром. Красивое лицо Филиппа покраснело от натуги, и прежде чем освобожденная Аделина осталась в сорочке, из его уст вырвалась пара проклятий. Вместо ожидаемого поцелуя он внезапно слегка толкнул ее и сказал:

– А теперь надевай свой пеньюар и давай поедим.

Пока она надевала фиолетовый бархатный халат и снимала с запястий браслеты, Филипп наблюдал за ней с видом то ли собственника, то ли обольстителя. Усевшись за стол, она удовлетворенно засмеялась и оглядела яства.

– Как же я голодна! – заявила она. – И как все хорошо выглядит. Мне обязательно нужно съесть этого сыру, я его обожаю!

– Ну вот, опять, – заметил Филипп, отрезая ей кусочек сыра. – Ты обожаешь еду! Ты обожаешь меня! Какая разница?

– Я никогда не говорила, что обожаю тебя, – парировала Аделина, впиваясь зубами в сыр, и рассмеялась как ненасытная девица.

Филипп в этот момент подумал, что в этом – часть ее обаяния: его жена может сидеть и жадно есть, но при этом казаться соблазнительной. Он сидел и смотрел на нее, удивляясь тому, что странным образом сочетание ее жадного поедания, слишком худых рук и чересчур тугого корсета лишь повышало ее привлекательность. Он сидел и смотрел на нее, чувствуя, что то, как она жадно ела, как слишком тонки ее руки, как тесен был ее корсет, лишь придавало ей желанности.

Наконец она встала и подошла к нему.

«Боже мой, – подумал Филипп. – Есть ли на свете какая другая женщина, способная так двигаться? Она никогда не постареет!»

Она подошла и опустилась в его объятия. Вытянулась вдоль его тела, желая раствориться в нем, намеренно превращаясь в существо, созданное его страстью. Она старалась дышать вместе с тем одновременно, так, чтобы их сердца бились в унисон.

Он склонился к ней, и их губы встретились. Она быстро отвернулась, но затем с закрытыми глазами вновь повернулась к нему и с упоением поцеловала.

Однако на следующее утро ей стало грустно. Они уезжали из Лондона. Когда она снова сможет его увидеть? Возможно, никогда, учитывая опасности, предстоящие в путешествиях. Что станется с ними в Новом Свете? Что за далекая чужбина ждет их?

Путешествие из Лондона в Пенчестер длилось долгие часы. Аделина вышла из поезда очень усталая. Но возле станции их встретил экипаж настоятеля с удобными мягкими сиденьями и ярко светившими в сумерках фонарями. На улицах стояла тишина, и поездка была спокойной. Вскоре на фоне заката перед ними вырос высокий собор. В его окнах продолжало отражаться солнце. Это было неземное зрелище, казалось, способное длиться вечно. Аделина наклонилась к окошку экипажа, вглядываясь в эту картину. Она хотела запечатлеть этот образ в своей памяти и увезти с собой в Квебек. Ей казалось, что даже декан не любит этот собор так, как она. И прелестные улочки, теснящиеся вокруг него, – сумрачные, но такие аккуратные, трогательные, в традициях прошлого.

А сам дом декана! Вылезая из экипажа, Аделина пожалела, что им не владеет. Дом казался таким солидным, теплым, гостеприимным. Она могла бы быть тут хозяйкой, судя по ее багажу, загромоздившему холл, голосу ее мужа, отдававшему приказы слугам, плачу ее ребенка, эхом звеневшему в доме, ее попугаю, разрывавшему воздух эротическими нежностями при звуке ее голоса. Казалось, Августа и пресвитер – никто в собственном доме.

Аделина кинулась к попугаю, сидевшему на цепочке на жердочке гостиной.

– Бони, милый, я вернулась! – воскликнула она, приближая свое прекрасное орлиное лицо к птичьему клюву.

– А, жемчужина гарема! – закричал попугай на хинди. – Дилкхуса! Нур-Махал! Мералал![4] – и ухватил хозяйку за ноздрю. Его темный язык затрепетал возле ее губ.

– Где он всему этому научился? – спросил декан.

Аделина повернулась и дерзко посмотрела на него.

– У раджи, – ответила она. – У того раджи, который мне его подарил.

– Вряд ли это прилично… – заметила Августа.

– Неприлично, – ответила Аделина. – Это красиво, безнравственно и совершенно пленительно.

– Я имею в виду то, что говорит птица.

– Да. Я имею в виду то же самое.

В разговор вмешался Филипп.

– Августа, что, ребенок ревел все время, пока нас не было? – спросил он.

Лицо его сестры омрачилось, за нее ответил декан.

– Да, в самом деле, – сказал он. – Собственно говоря, между младенцем и попугаем я не мог найти в доме ни единого места, где бы мог мирно писать свои проповеди. – И добродушно добавил: – Но это не имеет значения, не имеет значения.

Но это имело значение. Филипп понимал, что декану требуется больше тишины, чем гусару, и что дочь его раздражает. Ей скоро год, и пора бы немного поумнеть.

Тогда Филипп впервые в жизни взял младенца на руки и стал наставлять. Держа ее в своих сильных ладонях так, что ее желтоватое личико оказывалось на уровне его румяного лица, он сказал:

– Озорница, разве ты не знаешь, что к чему? Вот твои дядя и тетя, у них нет детей. А вот ты, маленькая девочка, – то, что им надо. Ты сможешь остаться с ними, по крайней мере до тех пор, пока мы с мамой не обустроимся в Канаде. Будешь себя хорошо вести, они сделают тебя своей наследницей. Я имею в виду, ты должна перестать реветь всякий раз, когда тетя на тебя смотрит. Ты не должна плакать. Поняла?

Но Гасси понимала только, что ей нехорошо. Она страдала от постоянных колик, вызванных неразумным кормлением и еще более неразумными лекарствами, от которых пища не переваривалась. Однако няня считала, что никто, кроме нее, не способен ухаживать за ребенком.

Гасси была не по возрасту развита, частью из-за замечательного ума, частью из-за постоянной смены обстановки, которая стала ее уделом. Она поняла, что сильное существо, высоко поднявшее на руках и говорившее звучным голосом, велело ей не плакать и держать страдания от боли и застенчивость при себе. И когда тетя в очередном внезапном приступе любви схватила ее, чтобы потискать, малышка с огромным усилием сдержала рыдания. Она печально уставилась в лицо старшей Августы, уголки ее губ опустились, глаза стали огромными, но ей удалось сдержать слезы.

Увидев выражение детского лица, Августа пришла в потрясение.

– Почему малышка меня так ненавидит? Я же вижу, – в ужасе произнесла она.

– Глупости, – ответил ей Филипп. – Это всего лишь застенчивость. Она ее преодолеет.

Он пощелкал перед Гасси пальцами.

– Нет, я пыталась и старалась с ней подружиться. А она сейчас окинула меня таким отчаянным взглядом! Как будто она изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. Вот, возьми ее, Аделина.

Аделина приняла дочь и не очень нежно шлепнула по заду. Этого Гасси вынести уже не смогла. Она напряглась и завопила. В холл вошел декан, надевая мантию.

– Полагаю, я пойду в ризницу, – сказал он. – Возможно, там я смогу обрести покой.

Тут Аделина и Филипп осознали, что орет еще и попугай. К счастью, декан не понимал хинди, потому что то, что кричал Бони, было худшими в его словарном запасе выражениями, которым он научился у матросов на борту корабля.

Аделина и Филипп почувствовали, что пришло время завершить визит. Ему не терпелось начать новую жизнь, но ей, воодушевленной поездками в Лондон, хотелось подольше побыть в тиши Пенчестера. Ей нравился спрятавшийся за стеной солнечный сад за домом декана, где, несмотря на февраль, цвели крокусы и появились бутоны нарциссов.

Однажды утром Августа привела брата в гостиную и заявила:

– Филипп, полагаю, ты не получил положенную долю имущества родителей.

Голубые глаза Филиппа расширились в радостном предвкушении.

– Ты задумала мне что-то отдать, Августа? – удивился он.

– Да, если ты считаешь, что сможешь в целости довезти дорогую мебель. Мне неприятно думать, что с драгоценным имуществом, которым дорожила наша семья, грубо обойдутся.

– Не обойдутся, – с готовностью заверил Филипп. – Все будет тщательно упаковано в ящики, и я лично прослежу за погрузкой и выгрузкой. Мы отправляемся на скоростном клипере, о котором говорят, что он почти такой же быстроходный, как пароход, но куда чище и удобнее.

Августа вздохнула:

– Как же я не хочу, чтобы вы уезжали! Вы с таким трудом вернулись из Индии только для того, чтобы снова вас потерять. И я очень боюсь путешествия для милой девочки.

– Августа, – серьезно начал Филипп. – Если ты хочешь на время оставить ребенка…

– Нет, нет! Никогда. Малышка Августа меня не признает. Она слишком много плачет. Это расстраивает Фредерика. Она приедет в гости, когда подрастет…

– Избалованное создание, – пробурчал Филипп. Он нахмурился, но вскоре просиял: – Дом, который оставил мне дядя Николаса, говорят, крепкий, во французском стиле, – заметил он. – Я хочу его хорошо обставить. Ты знаешь, мы кое-что привезли из Индии. У Аделины есть очень примечательная кровать и инкрустированные шкафы. Кроме того, у нас прекрасные ковры. Мы справимся. Не волнуйся.

– Но я действительно волнуюсь. Я хочу, чтобы вы заняли в Квебеке достойное место в обществе. А это будет трудно сделать в плохо обставленном доме.

– Мы справимся. Мне представляется, что там не так уж много гусарских офицеров, а Аделина, как ты знаешь, внучка маркиза.

– Да. Она тоже выглядит утонченно. Она тебе показывала жемчужные брошь и браслет, которые ей я подарила?

– Да. И я очарован.

– Сейчас я собираюсь отдать вам мебель из нашего дома. По большей части это настоящий чиппендейл, он украсит любую гостиную. Но мне это не нужно. Когда Фредерик привел меня в этот дом, он был полон мебелью. У нас нет детей, не для кого беречь. Хочешь ее, дорогой Филипп?

– Безумно хочу! – воскликнул Филипп. – Это так великодушно с твоей стороны, Августа!

Аделина была очарована щедростью Августы. К ней вернулась веселость. Дом наполнили ее разговоры, ее смех, звуки ее нетерпеливых шагов. Филипп не знал, что такое желать покоя и тишины, но как искренне этого желали Фредерик и Августа!

Ко времени отъезда визитеров почтенная пара совершенно измучилась. Самым их искренним желанием было увидеть дорогих родственников в последний раз, а затем никогда больше не принимать их с длительными визитами. Филипп и Аделина, со своей стороны, почувствовали охлаждение в семейной атмосфере и обиделись. Они собрались навестить родных Аделины в Ирландии.

– Вот ты встретишь ирландское гостеприимство, благородные сердца и истинную любовь! – воскликнула Аделина, откинувшись на подушки кареты.

II. В Ирландии

Даже во время долгого путешествия из Индии в Англию Аделина не страдала так, как когда она пересекала Ирландское море. Волны были невысокие, но порывистые и сильные. Иногда Аделине казалось, что судно совсем не движется и никогда не сдвинется с места, а будет только барахтаться в мучительных серых бурных водах, пока не погибнет. Лицо няни пугающе позеленело. Гасси, не мучившаяся морской болезнью во время первого путешествия, теперь ужасно страдала. Вид свежего, румяного и, как всегда, бодрого Филиппа, с влажными от брызг щеками, весьма раздражал. Впрочем, он мог ухаживать за Аделиной, и это служило утешением. По правде говоря, он поддерживал всех, кто находился с ним рядом.

Ирландский поезд был грязным и дымным, железнодорожное полотно неровным, но после Ирландского моря оно показалось раем. Один за другим страдальцы поднимали головы к небу и смотрели на него с новым интересом к жизни. Гасси взяла в крошечную ручку печеньице и предприняла слабую попытку его погрызть, но по халату няни рассыпалось больше крошек, чем попало в рот девочки.

На станции их встретил экипаж, запряженный парой прекрасных серых лошадей под водительством Пэтси О’Флинна, который всю жизнь служил семье Корт, – превосходного кучера.

Легкий ветерок обдувал холмы, покрытые нежной зеленью, почки раскрывались прямо на глазах. Вдали висел легкий туман, солнце окутала дымка. Гогот гусей, крики осла, крики играющих детей заставили Аделину прослезиться.

– Ах, как хорошо дома! – воскликнула она.

– Да и я рад видеть вашу честь, мисс, – ответил Пэтси. – Да нехорошо, что вы думаете так скоро опять нас покинуть.

– Я устрою хороший визит. Мне так много нужно показать мужу и навестить всю семью. Я полагала, отец встретит меня на станции. Он нездоров?

– Вполне здоров и подает жалобу на сэра Джона Лафферти за то, что тот затопил нашу землю, превратив ее в болото, и скотина одичала, словно волки.

– А мать здорова?

– Да, и уж не знает, что и придумать, бедняжка, чтобы подготовить дом и для вас, и для вашей черной служанки, и для попугая, и для всех остальных.

– А мои братья дома?

– Этих пареньков ваша мать отослала в английскую школу, чтобы их научили говорить с акцентом, как джентльменов, но там они набросились на учителя и его поколотили. Вот их и выгнали, и теперь они сидят дома, пока сами не решат, что с ними делать. И, конечно, мастер Тим дома. Он просто молодец!

Аделина и Пэтси болтали, к радости и удивлению Филиппа. На фоне юности он видел ее в новом свете. После дождя и наводнения дорога утопала в такой грязи, что колеса проваливались почти до осей, но, по всей видимости, Пэтси это нисколько не волновало. Он щелкал кнутом по холеным бокам лошадей и погонял их потоком колоритной брани. Несколько раз в дверях низких соломенных домиков по обеим сторонам дороги появлялись женщины и, завидев Аделину, показывали ей своих детей, а птицы рылись вокруг них и что-то клевали в хижинах и снаружи. Повсюду царила атмосфера беззаботного благополучия, а дети были упитанными, хотя и далекими от чистоты. Аделина, казалось, рада была видеть и матерей, и детей. Она окликала их и обещала навестить позднее.

Поля вокруг были голубовато-зеленоватыми, как море, и трава слегка колыхалась на ветру. Стада стояли по колено в траве. Аделина смотрела вдаль. Над деревьями парка, где паслись олени, показалась крыша ее дома.

– А вот и мой дом, Филипп! – закричала она. – Господи, подумать только, я не видела его почти пять лет. И ничего прекраснее с тех пор не встречала. Взгляни на него! Разве он не великолепен, Филипп?

– Он рассыпается на части, – сказал через плечо Пэтси. – И на его восстановление потратят дай бог если пять фунтов.

Это действительно был прекрасный старый дом, хоть не такой красивый, как казалось Филиппу по рассказам Аделины. Хотя он и не был знатоком архитектуры, тем не менее он видел, что в разное время к оригиналу были добавлены еще несколько стилей. Теперь все это слилось во вполне приятное целое. Но дом не был благородной громадой, которую описывала Аделина, и с первого взгляда отмечались признаки ветхости. Даже роскошное покрывало плюща не скрывало осыпавшейся каменной кладки.

Аделина восторженно вытянула шею, чтобы разглядеть каждую мелочь.

– Ах, Филипп! – вскричала она. – Чудесный дом?

– Да, так и есть.

– Маленький домик твоей сестры ничто по сравнению с ним.

– Дом Августы был построен во времена королевы Анны.

– Кому есть дело до королевы Анны! – рассмеялась Аделина. – Королева Анна умерла, как и этот душный кафедральный город. О, моя родина! Моя Ирландия! Мой старый родной дом! – По ее щекам градом полились слезы.

– Если ты не будешь держать себя в руках, я дам тебе пощечину. Неудивительно, что ты такая худая, – сказал Филипп.

– Ах, почему я вышла замуж за флегматичного англичанина!

Они остановились у дверей, и полдюжины ручных оленей подошли посмотреть, как они вылезают из коляски. Аделина заявила, что она узнает каждого и что они тоже ее помнят.

Лакей, открывший им дверь, был в красивой, тесноватой ему ливрее. Он радостно поздоровался с Аделиной:

– Благослови вас бог, мисс Аделина! Как славно, что вы вернулись. Боже мой, как же вы исхудали! Что с вами делали? А этот милый джентльмен – ваш муж? Добро пожаловать, сэр, ваша честь. Проходите. Пэтси, пригляди за их багажом, да поживее.

Он повернулся и прикрикнул на трех собак, залаявших на прибывших.

Филипп вдруг почувствовал себя неловко. Он не понимал, как знакомиться с семьей жены. Все, что она о них рассказывала, делало их не вполне реальными. Он был готов к тому, что они ему не понравятся, что они начнут его критиковать, но высокий джентльмен, торопливо спустившийся по лестнице, протянул ему руку с радушной улыбкой.

– Приветствую вас, капитан Уайток, – сказал он, слабо сжав Филиппу пальцы. – Добро пожаловать в Ирландию. Очень рад вас видеть, сэр. Простите, что лично не встретил вас на станции, но должен был присутствовать в здании суда по одному утомительному делу, которое требовалось уладить… А теперь, моя девочка, дай-ка на тебя взглянуть.

Он обнял Аделину и поцеловал ее. Теперь Филипп мог рассмотреть его.

Аделина рассказывала о своем отце, Ренни Корте, как о мужчине прекрасного телосложения, но, по мнению Филиппа, его спина была слишком худой, плечи недостаточно широки, а ноги не очень стройны. Было забавно наблюдать прелестные черты Аделины на костистом мужском лице с орлиным носом. Волосы у него тоже некогда были рыжими, судя по ржавому оттенку седины. И глаза, конечно, были ее.

Филипп заметил, что в холл вошли несколько человек – женщина чуть старше средних лет и три молодых человека.

– А, мама, вот и я! – Аделина повернулась от отца и обняла мать.

Филипп был официально представлен. Леди Гонория Корт все еще хранила ту красоту испанского типа, что передавалась в ее семье со времен Армады[5], когда испанский дон остался в Ирландии, чтобы жениться на прародительнице ее рода. Леди Гонория была дочерью старого маркиза Киликеггана, который вместе со знаменитым маркизом Уотерфордом развил скачки с препятствиями от не очень респектабельного вида спорта до нынешних высот.

Одна из собак, ирландская гончая, поднялась на задние лапы, чтобы заглянуть в лицо Гасси. И няня, и девочка в ужасе вскрикнули. Ренни Корт пробежал через холл, схватил пса за ошейник с большими шипами и, оттащив прочь, дал пинка.

– Вы когда-нибудь видели такую собаку? – воскликнула леди Гонория. – Он так любит детей! Что за милое дитя! У нас в городе есть человек, который изготовляет совершенно чудные дагеротипы. Пока вы здесь, Аделина, вам нужно сделать ее портрет!

Леди Гонория широко улыбнулась. К несчастью, у нее не хватало переднего зуба, и каждый раз, когда она улыбалась, поспешно прикрывала указательным пальцем губы, чтобы скрыть дыру. У нее были красивые руки, унаследованные Аделиной, и заразительный веселый смех. Первые два дня Филипп считал, что она опасается своего вспыльчивого мужа, но много раз видел, как она обыгрывала его и сбивала с толку. При этом она принимала вид триумфатора, а он настороженно смотрел, будто бы ожидая очереди отомстить. Часто они не разговаривали друг с другом целыми днями, но поскольку оба имели тонкое чувство юмора и находили друг друга забавными, их размолвки прерывались внезапным смехом, с помощью которого они избавлялись от огорчений. У леди Гонории было одиннадцать детей, четверо из которых умерли в младенчестве, но она по-прежнему оставалась быстрой и грациозной в движениях и выглядела способной приумножить семью.

Аделина по очереди обняла троих своих младших братьев. Разрумянившаяся, с блестящими от радостной встречи глазами, она подвела их к Филиппу.

– Вот они! – воскликнула она. – Трое самых младших! Конвей, Шолто и Тимоти, подойдите и пожмите руку своему новому брату.

Все трое протянули Филиппу руки, первые двое смущенно, а третий – чересчур живо. Филипп решил, что в нем есть что-то необычное. Между братьями имелось замечательное сходство. Волосы у всех были светло-рыжие, глаза зеленые, лица вытянутые, с острыми чертами, а носы удивительно правильной формы с тонкими надменными ноздрями. Старший, Конвей мучил Филиппа своим сходством с кем-то уже знакомым, пока тот не сообразил, что Конвей похож на бубнового валета из его любимой колоды игральных карт.

– Поглядите на них, – Ренни Корт презрительно махнул рукой на старших. – Безобразная парочка, скажу я вам. Они опозорили меня, их выслали домой из английской школы за нападение на учителя. Я уже дал им за это по шее, но сейчас они на моем попечении, и бог знает, что мне с ними делать. Пусть работают в конюшне или на поле – только на это они и пригодны! Должен сказать, у меня есть еще два сына, славные парни. Но моей жене следовало бы остановиться прежде, чем завести этих.

Конвей и Шолто виновато ухмыльнулись, а юный Тимоти снова бросился к Аделине и ее обнял.

– Ах, как же замечательно, что ты снова дома! – выпалил он. – Я запоминал то, что хотел тебе рассказать, но все это вылетело у меня из головы, и теперь я могу только радоваться.

– Тебе не о чем рассказывать, кроме озорства, – заметил отец. – Проделки и лукавство с утра до вечера. У вас один ребенок, капитан Уайток. Остановитесь на этом, больше не нужно! Именно дети приносят скорби, что превратили мою рыжую голову в седую.

Леди Гонория прервала его, чтобы позаботиться о путешественниках. Она сама провела их в приготовленные для них комнаты. Они приняли ванну, сняли запыленное дорожное платье и спустились в гостиную.

К обеду прибыл женатый сын хозяев, живший в некотором отдалении. Это был смуглый красивый молодой человек, приехавший верхом на лошади, которую купил в тот же день и намеревался затем участвовать в Дублинских скачках. Все столпились, чтобы посмотреть на новую скаковую лошадь, и остались в восхищении от ее вида.

В столовой царила соответствующая моменту торжественность, обед подавали два лакея в ливреях. Еда и вино оказались хороши, и чем дольше длилась трапеза, тем большую легкость в общении с новыми родственниками чувствовал Филипп. Они много говорили и смеялись. Даже оба юнца забыли о своем позоре и принялись что-то азартно выкрикивать. Но когда отец бросил на них пронзительный взгляд, они тотчас же умолкли и на некоторое время замолчали.

Ренни Корт не был отсутствующим землевладельцем, живущим в Англии на ренту от заброшенных арендаторов. Он не нанимал бессердечного управляющего, а сам занимался делами в имении и знал в нем всех мужчин, женщин и детей.

Визит семьи Уайток проходил дружески, если не считать нескольких пылких стычек Аделины и ее отца. Она была единственной из детей, кто его не боялся. И все же она любила его меньше, чем другие. Она была привязана к матери и страшилась разлуки с ней. Леди Гонория не могла говорить об отъезде в Канаду без слез. Что же до Ренни Корта, то он высказался о поездке в Канаду со всем презрением.

– Что там за жизнь для джентльмена? – воскликнул он. – Что вы там найдете? Ничего, кроме лишений и неудобств. Разве там место для такой прекрасной девушки, как Аделина!

– Я готова к поездке, – прервала она. – Я думаю, что там будет великолепно.

– Что ты об этом знаешь?

– Больше, чем ты, руку даю на отсечение, – возразила она. – Филипп получил письмо от своего дяди, где тот описывает жизнь в Квебеке, и он знает полковника Вона, который живет в провинции Онтарио в центральной части Канады, и ему там нравится.

– Живет в Онтарио, и ему там нравится! – повторил отец, пристально на нее посмотрев. – А полковник Вон из Онтарио рассказал Филиппу, какие там дороги? Рассказывал о змеях, москитах и диких животных, жаждущих вашей крови? А вот я знаю человека, который останавливался там в одной из лучших гостиниц. Там была грязная лужа, и в углу его кровати квакала всю ночь лягушка. А жена этого человека так напугалась, что у их следующего ребенка оказалось лицо как у лягушки. Что ты на это скажешь, Аделина?

Он торжествующе усмехнулся.

– Скажу, что если ты говоришь о мистере Маккреди, – возразила она, – то его жене не нужно ехать в Онтарио, чтобы родить ребенка с лицом лягушки. У самого мистера Маккреди…

– Была лучшая мужская фигура в графстве Мит.

– Папа, я хотела сказать, что у него самого было лицо лягушки.

– Мы с Аделиной направляемся в Новый Свет, и никакими доводами невозможно нас отговорить, – вставил Филипп. – Как вы знаете, дядя оставил мне в наследство очень неплохое поместье в Квебеке. Я должен выехать, чтобы присматривать за ним, и если он сказал правду, то в городе имеется весьма респектабельное общество. А в округе – такие прекрасные охота и рыбалка, что вы и представить себе не можете.

– Вы вернетесь через год, – заявил Ренни.

– Посмотрим, – упрямо ответил Филипп.

Конвей и Шолто загорелись желанием сопровождать Уайтоков в Канаду. Мысль о вольной жизни в новой стране, вдали от родительской власти приводила их в восторг. Они только об этом и говорили. Мальчишки вцепились в Аделину с обеих сторон, умоляя ее позволить им поехать. Ей же идея понравилась. Если с ней будут братья, Канада не покажется такой далекой. Мать испытала из-за них столько огорчений, что не особенно расстроится из-за разлуки. Они обещали вернуться в течение года. Ренни Корт был не прочь от них избавиться. Филиппу не нравилась мысль об ответственности, но, чтобы угодить Аделине, он согласился. Он чувствовал себя способным контролировать Конвея и Шолто куда эффективнее, чем их родители.

Маленький Тимоти и тот говорил об эмиграции в Новый Свет, но об этом не могло быть и речи. Тимоти говорил с сильным ирландским акцентом, потому что много времени проводил со своей старой няней, воспитывавшей его с раннего детства. У него было красивое, но странное лицо, и он был настолько ласков напоказ, что Филиппа это смущало. Суровое слово, вероятно, его пугало, но в следующий миг он уже смеялся. Тимоти был русоволос, все лицо покрывали веснушки, и, как обнаружил Филипп, явно нечист на руку.

Филипп грустил по своим золотым запонкам, лучшим шелковым галстукам, пистолетам, инкрустированным перламутром, и по золотому перочинному ножу. Все эти вещи Аделина по очереди изъяла из спальни Тимоти. К происшествию она отнеслась легкомысленно: заявила, что Тим ничего не может с этим поделать. Филипп разозлился, а затем ему стало неудобно.

По правде говоря, чем больше времени он проводил в семье Аделины, тем менее ему нравились ее члены, за исключением леди Гонории. Он чувствовал, что Ренни Корт, при всей его преданности земле и арендаторам, плохо управлял и тем, и другим. Тратил слишком много денег и времени на скачки с препятствиями. Что же до политики, то они не осмеливались затрагивать эту тему, столь резко противоположны были их взгляды. Чем больше проходило времени, те более напряженной становилась обстановка.

Филипп и Аделина приняли приглашение нанести краткий визит Корригану Корту, кузену, жившему в десяти милях от дома, и одним прекрасным весенним утром, оставив Августу, ее няню и Бонапарта на попечение леди Гонории, отправились к нему. Ренни Корт сопровождал их на норовистой серой кобыле.

Длинная аллея, обрамленная двойным рядом лип, вела к довольно впечатляющему дому кузена с башенкой, увитой плющом. Корриган Корт с женой ждали их на террасе. Пара была кузенами, но совершенно непохожими друг на друга. Он был брюнетом с изогнутыми бровями, вальяжным и высокомерным, она – румяной красавицей, полной сил. Они были женаты несколько лет, но все еще не имели детей, Бриджит Корт тепло обняла спешившуюся Аделину.

– Боже, Аделина, дорогая, как я рада тебя видеть! – воскликнула она. – Это твой муж? Вы идеальная пара! Добро пожаловать, добро пожаловать.

– Ах, Бидди Корт, как я рада нашей встрече!

Аделина так же радушно обняла ее, но Филиппу показалось, что между кузинами не было особой любви.

Вечером за ужином появился еще один гость – старый лорд Киликегган, дед Аделины. Это был красивый старик, и Филиппа позабавило, что Аделина, стоявшая между дедом и отцом, была похожа на обоих. «Как она прелестна в своем желтом атласном вечернем платье, – подумал Филипп. – Никто из женщин не может с ней сравниться».

Джентльмены остались в столовой и изрядно выпили, благо портвейн оказался превосходен. Проходя с хозяйкой дома в гостиную, Аделина в изумлении остановилась перед картиной, висевшей на темной стене холла. На других картинах были изображены мужчины в охотничьих костюмах, бархатных придворных нарядах или в доспехах. Но на этом портрете оказалась девочка лет восьми, с личиком, похожим на цветок, обрамленным венчиком каштановых волос. – Это же я! – воскликнула Аделина громким голосом. – Что я здесь делаю, интересно знать, Бидди Корт?

Бидди Корт смущенно помедлила, а затем произнесла:

– Это Корри. Твой отец задолжал ему и в уплату отдал этот портрет. Это вовсе не покрыло долг, отнюдь. Пойдем же, Аделина, пойдем! Здесь ужасный сквозняк.

Но Аделина стояла как вкопанная. Она схватила горевшую свечу, которая стояла на сундуке, и поднесла ее к картине, чтобы осветить личико.

– Как я была прекрасна! – воскликнула она. – Какое же красивое у меня было лицо! Позор моему отцу, что он отдал такое сокровище Корри Корту. Этого хватит, чтобы я выплакала свои глаза.

Она яростно повернулась к кузине:

– Каков был долг?

– Я не знаю, – ответила Бриджит. – Знаю только, что портрет стоил вдвое больше.

– Тогда это, должно быть, целое состояние, потому что портрет писал один из величайших ныне живущих художников.

– Пожалуйста, забирай картину, – предложила Бриджит. – Если только ты оплатишь долг.

– Я не буду платить никаких долгов, кроме собственных. Но как же я хочу эту картину! Вот бы взять эту чудесную вещь с собой в Канаду и повесить рядом с моим новым портретом, тем, о котором я тебе рассказывала.

– Полагаю, ты собираешься заказывать свои портреты до ста лет. Ах, как бы мне хотелось взглянуть на последний портрет. Ты же станешь писаной красавицей, Аделина.

– Я не исчезну с лица Земли, а это больше, чем станешь ты!

Все еще с зажженной свечой в руке Аделина пронеслась через холл и распахнула двери в столовой. Четверо мужчин негромко беседовали, камин отбрасывал на них мирные отблески пламени, спокойно горели свечи.

– О, какой же ты фальшивый отец! – воскликнула Аделина, не сводя с Ренни Корта взгляда. – Отдать портрет собственного ребенка за ничтожный долг, не стоящий и позолоченной рамы! Я шла по холлу в неведении и вдруг увидела висящий на стене портрет, который едва не кричит от стыда, что там находится. О, я хорошо помню, как мать возила меня в Дублин, чтобы его написали, и как великий художник дарил мне цветы и сладости, чтобы меня развлечь, а бабушка подарила мне прелестное маленькое коралловое ожерелье. Ах, дедушка, ты знал, что мой отец так сделал?

– Девочка сошла с ума? – спросил лорд Киликегган, повернувшись к зятю.

– Нет, нет, она не в настроении. – Ренни повернулся к Аделине и сурово сказал ей: – Ну же, хватит об этом! Картина того не стоит.

– Не стоит! – воскликнула она. – Немного же ты знаешь о ее ценности! Когда я назвала лондонскому художнику имя того великого человека, который написал меня в детстве, он сказал, что с удовольствием проделал бы путь до графства Мит, чтобы взглянуть на этот портрет.

– А как зовут великого художника, Аделина? – внезапно спросил Корриган Корт.

Ее рот приоткрылся. Она прижала пальцы к бровям и задумалась, а затем печально сказала:

– Вылетело из головы, Корри. Вот только что, минуту назад, помнила… – Просияв, она повернулась к мужу: – Я же много раз называла тебе его имя, правда, Филипп?

– Да, – твердо ответил Филипп. – Много раз.

– И ты тоже его забыл? – переспросил Корриган.

– Да. Ускользнуло из памяти. – Филипп слишком много выпил, и его честное лицо раскраснелось.

– Один взгляд на портрет, даже издалека, и я вспомню, – сказала Аделина.

Она повернулась и снова вышла в холл. Четверо мужчин поднялись и отправились следом. Примерно в десяти шагах от картины она остановилась и устремила взгляд в ее правый нижний угол. У нее было превосходное зрение.

– Я не могу прочитать имя отсюда, да? – спросила она.

– Нет, – ответил Корриган. – Даже если ты уткнешься в картину носом, ты не увидишь никакой подписи, потому что либо художник не счел нужным ее подписать, либо стыдился своего имени.

Она едва не швырнула канделябр ему в голову.

– Ты сам замазал его имя, Корри Корт! – закричала она. – Ты закрасил его, чтобы скрыть его огромную ценность! Ты знал, что, если какой-нибудь знаток увидит его, он расскажет моему отцу, что ты заключил с ним нечестную сделку!

Ренни Корт бросил подозрительный взгляд на кузена Корригана. Затем взял свечу из рук Аделины и, поднеся близко к портрету, изучил два нижних угла.

– Здесь есть странная маленькая капля, – сказал он.

– Да! – воскликнула Аделина. – Именно здесь и была подпись! С такой миленькой маленькой завитушкой. О, сейчас я вспомню его имя.

– Портрет никогда не был подписан, – сказал Корри Корт. – И ты знаешь, что он не был подписан. Это красивая картина, мне она всегда нравилась, и когда твой отец предложил ее мне, я взял. Я прекрасно знал, что это все, что я мог получить в счет долга.

– Ах, отец, как ты мог?! – В глазах Аделины сверкнули слезы. – Я ничего так не хочу, как эту картину. И я собиралась попросить ее у тебя, как еще один маленький свадебный подарок, потому что ты сам признался мне в письме, которое написал в Индию, что смог подарить не так уж много.

– Не так уж много! – вскричал Ренни Корт. – Да я все еще весь в долгах за твое приданое! Если тебе так нужна эта картина – у тебя есть деньги, оставленные двоюродной бабушкой, – купи ее.

– Я с ней не расстанусь, – сказал Корри.

Аделина повернулась к нему с обворожительной улыбкой.

– Ты все любишь меня, Корри, дорогой, да?

Они обменялись взглядами. Корриган покраснел. Аделина смотрела на него с ласковой жалостью.

– Можешь оставить картину у себя, милый Корри, – сказала она. – Мне будет приятно думать, что тебе и Бидди останется напоминание обо мне.

– Вряд ли я тебя забуду, – мрачно вмешалась Бриджит. – Где бы ты ни была, от тебя одни неприятности.

– Ну-ну, девочки, – вставил лорд Киликегган. – Не ссорьтесь. Не портите свои красивые личики хмурыми взглядами.

Бриджит знала, что она некрасива, но сказанное оказалось ей приятно. Она вытянула шею и вызывающе посмотрела на Аделину.

– Ну, – сказала она. – Пойдем в гостиную.

Аделина схватила деда за руку.

– Не оставляй меня наедине с Бриджит, – взмолилась она. – Я ее боюсь.

– Веди себя прилично, – сказал он и слегка шлепнул ее по руке, но позволил отвести себя в гостиную.

Корри был несколько удручен перспективой неминуемого скандала с женой. Филипп пребывал в состоянии благодушного умиротворения. Он уселся в удобное кресло и принял понюшку из табакерки, украшенной драгоценностями, которую протянул старый маркиз. Аделина расправила мерцающие оборки своего кринолина и обольстительно посмотрела на деда.

– Какая чудесная коробочка! – произнесла она.

Что же, она была его самой красивой внучкой и уезжала в дальние края. Он вложил табакерку ей в руку.

– Возьми, – сказал он. – И когда индейский вождь предложит тебе трубку мира, в ответ можешь дать ему понюшку табаку.

Никто не смог бы быть более бескорыстно-очаровательным, чем Аделина в оставшейся части визита. Но между ней и Бриджит возникла напряженность. На следующее утро они вполне были готовы расстаться. У дверей ждал фургон для сундуков Аделины, так как она никогда никуда не выезжала без множества вещей. Аделина стояла в холле, высокая и стройная, в темно-зеленом костюме для верховой езды. Ее волосы были искусно заплетены, на прическу водружена маленькая шляпка с темным пером, свисавшим на молочную белизну ее щеки. Яркие губы приоткрылись в ласковой улыбке.

– Какой был чудесный визит! – воскликнула она, обнимая Бриджит. – Благодарю тебя, дорогая кузина, за все, что вы для нас сделали. Когда мы с Филиппом обоснуемся в новом доме, вы с Корри должны приехать к нам в гости и провести с нами год, потому что, право, и года не хватит, чтобы отплатить за вашу доброту!

Бриджит была ниже. Когда они обнялись, она почти ничего не видела из-за плеча Аделины. Вытаращенными из-за пылких объятий глазами она уставилась на пустое место на стене. Когда Бриджит осознала, что пропал детский портрет Аделины, она с криком, переходившим в вопль, принялась отчаянно высвобождаться из объятий. Почувствовав бурю, Аделина прижала ее к себе еще крепче.

– Пусти меня! – визжала Бриджит в ярости. – Пусти меня!

Мужчины в ужасе уставились на них.

– Ради всего святого, что происходит? – потребовал разъяснений Ренни Корт.

– Он отдал ей картину! – вскричала Бриджит.

– Какую картину?

– Портрет Аделины! Корри отдал его ей. Он исчез.

Все разом посмотрели на стену. Корриган побледнел.

– Я этого не делал, – заявил он. – Если портрет исчез, значит, это она его взяла.

Аделина была вынуждена освободить Бриджит, которая набросилась на нее с гневными обвинениями.

– Ты его взяла! – заявила она. – Он в одном из твоих чемоданов. Питер! – крикнула она слуге. – Выгрузи чемоданы из фургона.

– Оставь их в покое, – сказала Аделина и спокойно повернулась к кузенам: – Я действительно взяла картину, – продолжила она. – Но я всего лишь взяла то, что принадлежало мне, поэтому давайте не суетиться.

Питер стоял с багажом в руках, не зная, то ли поставить его на землю, то ли вернуть в фургон.

– Послушайте, – сказал Филипп. – Я готов купить эту картину, если Аделина так сильно желает ее иметь.

– А я готов продать, – проговорил Корриган.

– А я нет! – закричала его жена. – Я требую, чтобы вы распаковали чемоданы и повесили картину обратно на стену!

Она сбежала по лестнице, взялась за угол чемодана, все еще остававшийся в руках Питера, и потянула ремень, которым он был обвязан.

Аделина слетела за ней. Завязалась борьба за чемодан. Аделина была сильнее, но Бриджит находилась вне себя от ярости. Протянув руку, она схватила одну из аккуратных кос Аделины и растрепала ее.

– Нет, нет! Не надо! – воскликнул Филипп, в свою очередь сбегая по лестнице. – Я этого не потерплю. – Одной рукой он схватил Бриджит за запястье, а другой – старался заставить Аделину отпустить чемодан.

Ренни Корт смотрел на все это и смеялся.

– Будь добр, обуздай свою жену, – попросил Филипп Корригана.

– Не смей меня и пальцем тронуть, Корри Корт! – закричала Бриджит.

Он осторожно встал между ней и Аделиной.

– Больше мы этого не потерпим, – сурово обратился Филипп к Аделине. – Скажи мне, в каком чемодане картина.

Дрожащей рукой она указала на чемодан, который держал Питер.

– Поставь, – приказал ему Филипп. Тот так и сделал.

Филипп открыл чемодан – поверх остальных вещей лежала картина. Он вынул ее и передал Корригану.

Из рамы с невинным удивлением выглянуло детское личико. Корриган с чрезвычайно мрачным видом перевел взгляд с него на Аделину и обратно.

Ренни Корт кинул пронзительный взгляд в чемодан.

– Вы когда-нибудь видели подобную роскошь! – воскликнул он. – Стоит ли удивляться, что она оставила меня банкротом. Посмотрите на золотые туалетные принадлежности, на соболиное манто. А вот и табакерка моего тестя! Будь я проклят, она прибрала и ее!

– Он ее подарил, – коротко ответил Филипп.

Он с окаменевшим лицом опустил крышку чемодана и застегнул ремень. Затем повернулся к Аделине, стоявшей как статуя, со стеком в руке.

– Пойдем, – сказал Филипп. – Ты плохо поступила, взяв картину, но я должен сказать, что, по-моему, миссис Корт обошлась с тобой очень скверно.

– Прощай, Корри, – сказала Аделина со слезами на глазах. – И да утешит тебя Господь в браке, ибо твоя жена – мегера, каких свет не видывал!

Грациозным движением она повернулась к лошади. Филипп помог ей усесться на седло, ее отец вскочил на свою лошадь. Они обменялись неловкими прощаниями. Затем Аделина обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на Бриджит.

– Прощай, Бидди Корт! – крикнула она. – Ты еще пожалеешь, что так обошлась со мной! Чтоб тебе пусто было, Бидди! Пусть северный ветер дует тебе с юга, а восточный – с запада, до тех пор, пока не снесет тебя туда, где тебе и место.

Она взмахнула стеком и ускакала прочь, перекинув через плечо длинную каштановую косу.

Старый Питер, громыхая сзади багажом, воскликнул:

– Эх, это была неприличная выходка, а она не виновата, как и в тот день, когда ее нарисовал художник.

Это был не последний их визит. Они посетили дом женатого брата Аделины. Они останавливались у самого старого маркиза, но ничто из того, что они видели и делали, не ослабляло их стремления к Новому Свету.

Пришел день, когда все приготовления к их отплытию на запад были завершены.

Филипп взял билеты на парусное судно, так как полагал, что оно быстрее и чище парохода. Родители Аделины и маленький Тимоти пришли в порт проводить их.

Пэтси О’Флинн, кучер, принял решение сопровождать Аделину в Канаду. Он был холост и всю свою жизнь провел на одном месте и сейчас жаждал приключений. Кроме того, имевшееся в нем что-то рыцарское побуждало прибавить к свите Аделины еще одного защитника, так как в ее младших братьях защитников он не видел. К тому же Пэтси был убежден, что они едут в нецивилизованную страну, где возле каждого поселения рыщут дикие звери и индейцы.

Пэтси, ожидавший их на пристани, представлял собой необычайную фигуру. Несмотря на то что утро было теплым и ясным, он надел толстое пальто, так как считал, что таким образом его лучше всего перевозить. Другие котомки и узлы, от огромного, зашитого в парусину, до маленького, перевязанного красным платком, громоздились на его плечах. Его небольшое забавное лицо светилось довольством, казалось, он единственный из всех пассажиров знает, какие трудности им предстоят и как с ними справиться.

В одной руке он держал отполированный терновый посох, тяжелый, грозного вида. С другой руки свисала клетка с попугаем, в которой разноцветный обитатель развлекался, перебираясь с одной жердочки на другую или висел вниз головой и хлопал крыльями в возбуждении. Временами он изливал поток слов на хинди. Иногда же он издавал череду пронзительных криков. Попугай привлек толпу оборванных грязных детей, которые вопили, когда он вопил, и подпрыгивали от восторга. Когда они подходили слишком близко, Пэтси замахивался посохом и отгонял прочь, крича на них по-гэльски.

Няне Пэтси нравился. Она стояла рядом с ним, ее драпировки изящно развевались на ветру, на руках она держала свою маленькую подопечную. Проживание в Ирландии пошло Августе на пользу. Ее щеки округлились, и она стала не такой бледной. Девочка сидела у няни на руках, изумленно глядя на происходящее, но, когда ее взгляд останавливался на Пэтси, в радостной улыбке показывала свои белые зубки. Пока она находилась в Ирландии, ее кормили молоком только от одной козы, и эту козу взяли с собой в Канаду, чтобы из-за смены молока у нее не нарушилось пищеварение. Коза, которую держал за поводок вихрастый мальчишка, стояла неподвижно, наблюдая за окружающим с невозмутимостью и даже с некоторым цинизмом. Козочку звали Мэгги. Леди Гонория повязала ей на шею небольшой колокольчик, и превратности путешествия подчеркивались его серебристым звоном.

Мать тщательно одела юных дядюшек Августы для новой жизни. Но, по мнению Филиппа, их одежда была слишком живописной, волосы – слишком длинными, а руки – белыми. Конвей, тот, что напоминал Филиппу бубнового валета, выглядел особенно щеголевато. Братья Корт сновали повсюду, отдавая шутливые приказы морякам, загружавшим на борт ящики с курами, гусями и утками, подгонявшим свиней, тянувшим овец и коров.

Группа бедных эмигрантов охраняла свой багаж, со слезами на глазах цепляясь за последние мгновения, проведенные с родными, пришедшими их проводить. Среди них был священник, всеми силами пытавшийся поддержать их дух: обводил небеса своими большими серыми глазами и предсказывал благоприятное путешествие. Он явился туда, чтобы посадить на судно двух своих молодых племянниц, направлявшихся к брату, и избегал встречаться с ними взглядом.

Аделина отвлеклась от рыдающих людей и, вложив свою ладонь в ладонь Филиппа, сжала его пальцы. Он посмотрел ей в глаза.

– Ты уверена, что ничего не оставила?

– Ничего. Даже своего сердца!

– Что ж, весьма разумно с твоей стороны, иначе мне пришлось бы возвращаться за забытым.

Вскоре к ней подошел священник.

– Простите, миледи, – сказал он. Он слышал, как таким образом обращалась к ее матери, и решил, что использовать титул уместно и в этом случае.

– Да? – ответила она не без удовольствия.

– Я хотел бы попросить вас об одолжении, – продолжил он. – На корабле поплывут две мои юные племянницы, и им предстоит ужасно длинное и опасное путешествие. Не будете ли вы так добры произнести им слова ободрения, если они вдруг окажутся больны или в беде. Если бы я мог передать сообщение о вашем участии их бедной матери, то, разумеется, осушил бы ее слезы скорби. Как вы думаете, сможете?

– Конечно, – ответила Аделина. – И, если вы мне оставите свой адрес, я напишу вам и расскажу о путешествии и о том, как поживают ваши племянницы.

Священник написал свой адрес на мятом клочке бумаги и, преисполненный благодарности, вернулся к наставлению двух розовощеких черноволосых девушек, чьи юные груди, казалось, разрывало от восторга.

Неразбериха, казалось, была безнадежной. Крики животных и птиц, ругань, хлопанье, стук и топот матросов во время погрузки багажа, приказы офицеров, которые, казалось, никто не выполняет, вопли возбужденных мальчишек, трепетание и хлопанье огромных парусов судна – все сплеталось в фантастический гобелен прощания, который всегда будет висеть на стенах памяти.

Время пришло. Аделина этого боялась, но, когда момент наступил, она уже почти ничего не чувствовала. Ей хотелось, чтобы лицо матери не было мокрым от слез. Жаль было запомнить ее такой.

– Мама, дорогая, я вернусь! Мы все вернемся! Я буду хорошо заботиться о мальчиках. До свидания! До свидания, отец! Обязательно напишу. Прощай… Прощай…

Она утонула в их объятиях. Она чувствовала себя так, словно ее разрывали на части. Но вскоре Филипп обнял ее и повел плакать на корабль.

III. Первое путешествие

Барк «Аланна», бывшая собственность Ост-Индской компании, следовал в Квебек, откуда должен был вернуться с грузом белой сосны. Капитаном его был коренастый йоркширец по имени Брэдли, первым помощником – высокий тощий шотландец с огромным ртом по имени Григг. Пассажиров было немного, и семья Уайток держалась несколько отчужденно, так как путешествие предстояло долгое и существовала возможность завязать слишком близкие отношения с неподходящим обществом. Филипп и Аделина удобно устроились в тесной каюте. Филипп самым аккуратным образом разложил их имущество. Аделина, укутанная в плед, устроилась в укромном уголке на палубе, чтобы почитать роман «Пенденнис»[6], о котором все говорили. Августа и ее няня расположились рядом. Малышка прижимала к себе свою первую куклу – элегантное одетое восковое создание, туго затянутое в корсет, в платье и шляпке из клетчатой тафты. Конвей и Шолто исследовали корабль, а Пэтси с козой устроились, как смогли, в далекой от комфорта каюте. Дул встречный ветер, и парусник продвигался очень медленно, хотя на мачтах надувались его огромные паруса, и казалось, это сама душа корабля выказывает свое стремление к западу.

Кроме семьи Уайток в салоне насчитывалось менее дюжины пассажиров. Подружились они только с пятью. Это были два ирландских джентльмена, хорошо образованные, но с сильным акцентом, которых звали Д’Арси и Брент. Они путешествовали для развлечения и были намерены совершить длительное турне по Соединенным Штатам. Помимо них Уайтоки подружились с миссис Камерон из Монреаля и ее хрупкой пятнадцатилетней дочерью. Они проделали долгий путь до Китая, чтобы встретиться с отцом девочки, который ранее был послан туда на важный пост, связанный с торговлей между двумя странами. Но когда они приехали, выяснилось, что его свела в могилу эпидемия холеры. И сейчас мать и дочь тем же долгим утомительным путем возвращались в Монреаль. Миссис Камерон и маленькая Мэри сидели, прижавшись друг к другу, укутавшись в одну шаль, и смотрели на далекий горизонт, как будто в глубине души уже не чаяли, что их путешествие когда-нибудь окончится, им казалось, что так и придется переходить с корабля на корабль, от моря к морю – до скончания века. Девушка уже действительно приобрела странную внешность уроженки моря, как представляла ее себе Аделина. Плащ и шляпка выцвели до седины зимних волн, волосы свисали к плечам как прямые желтоватые водоросли, широко открытые светлые глаза невидяще смотрели, лицо и руки покрылись плотным загаром. И только рот сохранил яркость, и между губ, всегда приоткрытых, сияли, словно жемчужины, мелкие зубы. Из-за горя и усталости ее мать превратилась в элемент защиты Мэри.

– Почему бы ей не предпринять что-нибудь, чтобы порадовать ребенка, а не хлопотать вокруг нее, словно растерянная курица! – на второй день воскликнула Аделина. – Право же, Филипп, меня ужасно раздражает эта женщина. Скажу братьям, чтобы они подружились с Мэри. Для юной девушки так выглядеть неестественно.

Так она и сделала. Но прежде чем мальчикам удалось уговорить Мэри отойти от матери, прошло несколько дней. Миссис Камерон и вправду не желала выпускать дочь из виду. Когда Мэри наконец отправилась прогуляться по наклонной палубе, поддерживаемая с каждой стороны Конвеем и Шолто, она казалась скорее встревоженной, чем довольной. Они составляли необычное трио: мальчики в их элегантной новой одежде и девочка в запятнанном дорожном платье; юноши с горящими глазами, интересующиеся всем, что происходит вокруг, и девочка, казалось, погруженная в сон; мальчишки беспрестанно подтрунивали над ней, она же переводила взгляд с одного лица на другое и, похоже, не понимала, о чем они говорят.

Еще один пассажир, с которым подружились Уайтоки, был англичанин, мистер Уилмот; как и они, он собирался обосноваться в Канаде. Это был высокий, худой, ладно скроенный человек с резкими чертами лица и короткими бакенбардами. Он был сдержан, говоря о себе, но свободно говорил о политике. Он и оба ирландца вскоре стали для других развлечением, ведя беззлобные споры. Мистер Уилмот был ироничен, блистал остроумием, ирландцы веселы и способны на самые неожиданные преувеличения.

Мысли Аделины были заняты желанием свести мистера Уилмота и миссис Камерон. Им, двоим одиноким людям (мистер Уилмот временами казался мрачным), не помешало бы соединить свои жизни. И каким защитником, каким отцом он мог бы стать для маленькой Мэри. Она чувствовала, что миссис Камерон скорее грустит из-за утраты мужа, чем убита горем. Она совершенно помешалась на ребенке. «Как женщина может предпочесть быть матерью, а не супругой?» – думала Аделина, восхищаясь силой и красотой Филиппа. Не она. Только не она! Для нее муж всегда останется превыше всего. Она презирала женщин с сильно развитым чувством материнства.

Неделю они плыли при ясной погоде. Затем усилился встречный ветер; корабль боролся с ним и с высокими зелеными волнами, которые обрушивались на нос, окутывая его брызгами. Оставаться на палубе стало уже невозможно. Пассажиры были вынуждены проводить много часов внизу, где царила не только духота, но и запахи и шумы, доносившиеся из общей каюты. Няня заболела морской болезнью, и Аделина взяла на себя заботу о ребенке. Миссис Камерон и Мэри обожали маленькую Августу и брали на себя большую часть хлопот. Но ночью малышка вела себя беспокойно, и Аделина с Филиппом не высыпались.

Как-то ненастным вечером они собрались разойтись по койкам пораньше, и вдруг в дверь постучали и раздался голос Конвея:

– Филипп, утечка!

– Что? – крикнул Филипп, продолжавший расстегивать жилет.

– В обшивке трещина. Льет вода.

Наверху послышались тяжелый топот и крики офицеров.

Аделина побледнела. На ее руках тихо похныкивал ребенок.

– Корабль тонет? – спросила она.

– Конечно, нет. Не волнуйся, – ответил Филипп и распахнул дверь.

Конвей стоял в коридоре, держась за медные поручни, протянутые по стенам. На нем был яркий халат, и, даже несмотря на волнующий момент, Филипп заметил, как тот усиливает сходство Конвея с бубновым валетом.

– Они спускают паруса! – закричал Конвей, но его голос прозвучал не громче шепота. – Ужасный шторм.

Брат, зеленый от морской болезни, стоял за его спиной, вцепившись в поручень. Аделина сказала:

– Заходи и ложись на мою койку, Шолто. Ты должен остаться с ребенком, пока мы сходим к капитану.

Мальчик послушно ввалился в каюту и упал на койку.

– О, как же мне плохо! – простонал он.

Аделина положила девочку рядом с ним.

– Тебе не нужно идти, Аделина! – крикнул Филипп.

В ее глазах вспыхнуло возмущение. Она схватила его за руку.

– Я пойду! – крикнула она в ответ.

Судно накренилось так, что все, пошатнувшись, отлетели в угол каюты. В дверях появилась миссис Камерон. Голова ее была укутана шалью, она прижимала к себе Мэри, словно решила не расставаться с ней до конца. Но говорила она спокойно.

– Что случилось? – спросила она.

– Всего лишь течь, мэм. Мы идем к капитану. – Тон Филиппа и само его присутствие действовали успокаивающе.

– Мы тоже пойдем. – Они поняли, что она сказала, по губам, потому что ничего не слышали.

Цепляясь за поручни и друг за друга, Филипп и Аделина добрались до трапа на верхнюю палубу. Они увидели капитана и первого помощника, наблюдавших за спуском парусов. Огромные полотнища громко били, опускаясь к палубе. Мачты внезапно показались очень хрупкими, а судно – уязвимым. Ветер дул с ужасной силой, зеленые стены волн вздымались, затем обрушивались на борт качавшегося парусника. Раньше Аделина уже видела штормы, тропические, но тогда и корабль был больше, а его экипаж многочисленнее. В этом шторме было какое-то одиночество. Горстка людей казалась беспомощной, а ветер – пронизывающе-холодным. Однако капитан оставался невозмутимым.

– Это всего лишь шквал, – сказал он с сильным йоркширским акцентом. – Я много раз обходил мыс, и это всего лишь сильный порыв ветра. Поэтому вам лучше вернуться на койку, леди, и ни о чем не беспокоиться.

Сквозь звуки бури доносились сбивчивые крики и топот по трапу. Снизу высыпали пассажиры третьего класса, грубые, испуганные, с дикими взорами.

Капитан Брэдли подошел к ним.

– Что это значит? – строго спросил он.

Второй помощник капитана прокричал в ответ:

– Я не могу удержать их там, сэр! Снизу заливает вода.

Капитан помрачнел. Он пробился сквозь толпу, приказал спуститься за ним, что пассажиры и сделали в большом замешательстве.

Аделина услышала его крик: «Все к помпам!»

Филипп похлопал ее по спине. Он улыбался. Она храбро улыбнулась ему в ответ. Он повысил голос и сказал:

– Шквал проходит, все будет хорошо.

– Возьми миссис Камерон за руку, – сказала Аделина. – Она чуть не падает.

Мэри Камерон отошла от матери. Ее поддерживал Конвей Корт. Оба они не казались испуганными, их лица выражали бледное подобие веселья. Филипп помог миссис Камерон вернуться в каюту. Ветер стих. Но в море еще вздымались огромные волны, и ветер был все еще силен настолько, чтобы порвать штормовые паруса. В хаосе волн «Аланна» лежала почти на боку. Теперь, словно стена, надвигался ливень, казалось, смыкаясь с волнами в попытке утопить всех, кто был на борту.

Но капитан Брэдли не унывал. Он разгуливал по судну с покрасневшим лицом и весело отдавал команды. Качавшиеся фонари еле освещали бурную деятельность. Моряки гремели парусами и подтягивали их к носу корабля, отчаянно пытаясь остановить течь. Аделина понимала, что если она спустится вниз, то придет в отчаяние от страха. Здесь, в гуще событий, она чувствовала себя по храбрости равной Филиппу. Она притянула Мэри Камерон и Конвея к себе, и все втроем объединились в ожидании возвращения Филиппа.

– Я дал ей немного коньяка, – сообщил он, вернувшись. – Ей это было необходимо, бедная леди, она чуть не замерзла. – Он повернулся к девушке: – Отвести вас к матери, Мэри?

– Она об этом просила? – Голос Мэри прозвучал слегка обиженно.

– Нет, думаю, что она заснет. Вероятно, вам лучше остаться с нами. – Конвей Корт громко рассмеялся.

– Мэри же, наоборот, уплыла в канарский порт! – пропел он.

Филипп нахмурился, но Аделина тоже рассмеялась, а Мэри одарила Конвея восторженным взглядом.

К ним зашел мистер Уилмот.

– Офицеры не беспокоятся, – рассказал он. – Но течь, похоже, сильная. Четыре помпы работают как дьяволы. Мистер Д’Арси и мистер Брент помогают матросам, и я готов помочь, если понадоблюсь.

Наступившим утром в трюме было уже пять футов воды. Помпы качали вовсю, и капитан сообщил, что ситуация под контролем. Стюардесса принесла Аделине завтрак в каюту. Она переоделась в сухое, но не заснула. В крошечном помещении царил беспорядок, ее мокрая одежда, вещи Филиппа и дочки были разбросаны как попало, и это удручало. Аделина чувствовала себя скорее в водовороте смятения, чем страха. Но горячий чай и хлеб с беконом вернули ее к жизни. Она уселась на край койки и расчесала волосы. Через иллюминатор проник слабый солнечный луч. Она заметила яркую красоту своих волос. «Они выглядели бы так же, даже если бы я тонула», – подумала она слегка обиженно.

В серебряное зеркало дорожного несессера она увидела, как побледнело ее лицо. Она покусала губы, чтобы хоть отчасти вернуть им яркость.

– Когда, по-вашему, мы прибудем в Ньюфаундленд? – спросила она шотландскую стюардессу.

– Мы доберемся туда как раз вовремя.

– А как далеко мы сейчас от Ирландии?

– Примерно в шестистах милях.

– Как сейчас себя чувствует миссис Камерон?

– Ах, падает от утомления.

– А ее дочь?

– Быстро уснула. Как ваш ребенок, бедная маленькая овечка! – Она бросила укоризненный взгляд на Аделину.

– Мой брат очень хорошо присматривал за ребенком прошлой ночью, – сказала Аделина высокомерно, потому что всю ночь маленькой Августе не нашлось места в ее мыслях. – Говорите, быстро уснула? Она с няней?

– С тем, что от няни осталось – эта женщина скорее мертва, чем жива. – Стюардесса стояла, балансируя подносом в противовес качке.

– Боже милостивый! – воскликнула Аделина. – Что за жалкая компания.

Она прошла по коридору к каюте няни и заглянула внутрь. В тусклом солнечном свете индианка и младенец выглядели одинаково слабыми и крошечными, но мирно спали. Аделина позвала стюардессу.

– Уберите тазик, – приказала она тихо, но сердито. – Приведите все в порядок, но не шумите.

Аделина отправилась в каюту миссис Камерон. Там было чисто, но бедная женщина лежала на койке, измученная очередным приступом морской болезни. Мэри сидела перед крошечным туалетным столиком, зачарованно глядя на себя в зеркало. Она не заметила, как отворилась дверь, и продолжала пристально вглядываться в отражение, а судно качало, и с каждым креном дверца шкафа то распахивалась настежь, то с грохотом захлопывалась. Аделина рассмеялась.

– Ну и что ты о себе думаешь? – спросила она.

– О, миссис Уайток, – отозвалась Мэри. – Я хорошенькая-прехорошенькая! Я путешествовала почти по всему миру и до сих пор об этом не знала.

– Да уж, – заметила Аделина. – Странное время для открытия. Но если тебя это утешит, я рада, что ты так думаешь. Могу ли я чем-нибудь помочь твоей матери?

– Она говорит, что ей несколько лучше. Она всего лишь хочет покоя.

– Ты хоть немного поспала?

– Да, немножко. Я не устала.

– Ты лучшая путешественница, чем я. Тебе принесли завтрак?

– Стюардесса очень добрая. Как и ваш брат. Он тоже такой смелый!

– Что ж, я рада слышать. Я теперь пойду посмотрю, как дела у мальчиков.

– Можно мне пойти с вами?

– Оставайся с матерью.

Шолто уже оправился от морской болезни. Он потягивал кофе и ел жесткое печенье, но был очень бледен. Конвей переодевался в сухую одежду.

– О, Аделина! – воскликнул Шолто. – Лучше бы мы никогда не отправлялись в это плавание. Скорее всего, мы пойдем ко дну. Ах, как бы мне хотелось вернуться в Ирландию к маме, папе, Тимоти и всем остальным!

– Чепуха, – сказала Аделина, садясь на край койки. – Через несколько дней ты будешь над этим смеяться. Вот, ешь свое печенье.

Она взяла из его руки печенье, отломила кусочек и положила ему в рот. Мальчик расслабился, и она накормила его остатками печенья, словно младенца.

Затем она повернулась к Конвею и попросила:

– Пойди поищи Филиппа и скажи ему, что он мне нужен. Просто скажи, что я должна его видеть и это очень важно.

– Зачем он тебе нужен?

Она бросила на него повелительный взгляд:

– Делай, что тебе сказано, Кон.

– Очень хорошо. Но он, скорее всего, не придет.

Конвей так тщательно повязал галстук, как будто собирался нанести визит.

– Ну, ты и щеголь! – ахнула Аделина. – Подумать только, возишься со своим галстуком, а мы скоро окажемся на дне!

Шолто уткнулся в подушку.

– Ты же сказала, что все хорошо. Ты же сказала, что мы будем смеяться над этим! – всхлипывал он.

– Добилась своего! – вскрикнул Конвей.

Он открыл дверь и вышел в коридор, но из-за качки дверь за ним никак не закрывалась. Аделине пришлось пойти и навалиться на нее всем весом.

Она вернулась к Шолто.

– Ты же знаешь, я пошутила, – успокоила она его. – Если бы я думала, что мы идем ко дну, разве я выглядела бы такой веселой?

– Ты не выглядишь веселой. Ты выглядишь странно и дико.

Она положила голову на подушку рядом с ним.

– Я выгляжу странно, – сказала она, – потому что думаю, что Кон заигрывает с малюткой Камерон. Поэтому я его и отослала, – чтобы расспросить тебя, Шолто: он говорил ей, что она хорошенькая? Он что, заигрывал с ней?

Зеленые глаза Шолто ярко сверкали.

– Именно так! Мы никогда не остаемся наедине, но он способен на все. «О, да ты прелесть, – сказал он. – О, какие длинные светлые ресницы. Подойди ближе и коснись ими моей щеки!»

– А что она сделала?

– Она коснулась. А он положил ей руку на грудь.

– И она не возражала?

– Нет. Она выгнула шею, словно кобылица, которую поглаживают. И глаза у нее округлились, как у кобылицы. Но она невинна, а Конвей нет. Он мог бы кое-что рассказать мальчишкам из английской школы.

Аделина хмуро сдвинула брови.

– Я скажу матери Мэри, чтобы она держала ее подальше от этого негодяя.

– Ну, если корабль идет ко дну, Аделина, они вполне могли бы наслаждаться жизнью.

– Корабль не идет ко дну!

Открылась дверь, цепляясь за нее, внутрь заглянул Конвей и сказал:

– Филипп пошел в вашу каюту, он мокрый, как мышь.

– Кон, входи и закрой за собой дверь.

Он закрыл дверь и встал перед ней, бледный и улыбающийся.

– А теперь, – сказала она, – больше никаких шалостей с Мэри Камерон! Если я об этом услышу, скажу Филиппу, и он так тебя встряхнет, что у тебя зубы застучат. Тебе должно быть стыдно – кружить голову ребенку!

– Что тебе наговорил этот врунишка? – спросил он, холодно смотря на брата.

– Мне не потребовалось узнавать это от него, – сказала Аделина. – Она сама мне сказала, что только сейчас выяснила, что она хорошенькая, и я наблюдала за тобой. Все, хватит об этом!

Он постарался открыть дверь и высокомерно выйти, но внезапный крен судна швырнул всех в один угол. На мгновение они вцепились друг в друга, затем она произнесла, крепко прижимая брата к себе:

– Ты будешь хорошо себя вести, правда, Кон, милый?

– Да, обещаю тебе.

Он проводил ее, а затем, склонившись над братом, нанес тому с полдюжины ударов, каждый сильнее предыдущего. Как ни странно, вместо того, чтобы вернуть болезнь, удары оказали оздоравливающее действие, так что уже через полчаса братья снова стояли на палубе и наблюдали за матросами, поднимавшими паруса, вновь пренебрегали опасностью, радуясь жизни, поскольку вышло яркое солнце и пенные волны терзали корабль уже менее жестоко.

Увидев Мэри, они отвернулись от нее. Мэри, в свою очередь, казалось, была занята собственными мыслями. Мать держала ее при себе.

Аделина обнаружила, что Филипп стоит посреди каюты в мокрой мятой одежде с прилипшими ко лбу волосами и ждет ее. Он отрывисто спросил:

– Зачем ты посылала за мной?

– Беспокоилась о тебе.

– Я стою и жду тебя.

– Всего несколько минут! Я была с Шолто, он болен.

– Как и все. Я изверг свой завтрак. Что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты переоделся в сухое.

Он повернулся к двери.

– Если это все…

Она схватила его за руку.

– Филипп, не ходи. Ты погибнешь!

– Если бы это могло убить меня, я был бы плохим солдатом.

– Но что ты можешь сделать?

– Прежде всего придать храбрости пассажирам третьего класса и восстановить порядок. Они на грани паники. Что касается тебя, то ты могла бы прибраться в каюте. Здесь бардак!

– А чего ты ждал? – закричала она. – У меня больной ребенок! У меня полумертвая няня. Мне нужно было навестить миссис Камерон! Я должна заботиться о своем младшем брате! Я очень беспокоюсь о тебе. От стюардессы никакой пользы, она только сплетничать способна. В корабле течь! А ты просишь меня прибраться в каюте!

Она гневно принялась хватать одежду и рассовывать ее по ящикам и вешалкам.

– Я не просил тебя сердиться, – сказал он.

– О, я не выхожу из себя! Я совершенно спокойна! Я в абсолютном порядке!

– Тогда почему бы тебе это не сделать?

Не успела она ответить, как попугай, который, нахохлившись, сидел на крышке раскачивавшейся клетки, почувствовав волнение Аделины, издал возмущенный вопль и стал неистово метаться по каюте. Волнение воздуха, вызванное его крыльями, только усилило общую нервозность. Попугай уселся на медный кронштейн, перевернулся вниз головой и, повиснув так, разразился потоком проклятий на хинди.

– Харамзада! – верещал он. – Харамзада! Чор! Инфлатун! Инфлатун!

– Иногда я жалею, что мы взяли с собой эту птицу, – произнес Филипп.

– Осмелюсь предположить, что да, – ответила Аделина. – Осмелюсь сказать, что ты жалеешь, что взял с собой и меня. Тогда бы кораблекрушение состоялось в самом образцовом виде. Ты можешь…

Лицо Филиппа смягчилось.

– Аделина, – сказал он. – Ты доводишь любую ситуацию до абсурда. Хватит, милая, не будем ссориться.

Он обнял ее и коснулся губами волос.

– Найди мне пару перчаток, а то я натер ладони от помпы.

Она тут же принялась о нем заботиться. Сначала поцеловала стертые ладони, затем промыла их, наложила успокаивающую мазь и повязку, нашла пару свободных перчаток. Таким образом, муж присмирел, кротко переоделся в сухую одежду и причесался. Все это время Бони висел вниз головой и комично их рассматривал.

– Мы справимся с течью, – серьезно сказал Филипп. – Только бы утих этот проклятый встречный ветер и поднялся попутный; это было бы славно.

Они держали течь под контролем, иногда выглядывало солнце, на корабле навели хоть какой-то порядок, ветер стихал. У помп организовали регулярные смены команд. Когда наступало время, из огромного рта Григга раздавался крик: «Время остановки!» Капитан казался решительным и бодрым. «Аланна» неслась сквозь бушующие волны. Казалось, судно торопится прямо в ярко-красный закат. К капитану, разговаривавшему с Филиппом и мистером Уилмотом, подбежал матрос.

– Груз сместился, – задыхаясь, произнес он.

Филипп направился туда, где Аделина с братьями нашла укромный уголок на палубе. Мальчишки устали и растянулись по обеим сторонам от нее. Голова Конвея лежала у нее на плече, голова Шолто – на коленях.

«Выглядят не лучше эмигрантов, честное слово», – подумал Филипп. Аделина подняла глаза от «Пендемоса». Его суровое выражение поразило ее.

Она выпрямилась.

– Что там еще? – спросила она.

Конвей проснулся и вскочил на ноги. Казалось, он был ошеломлен.

– Почему, Филипп, почему, Аделина… па-лу-ба, – произнес он, запинаясь. – Посмотрите на палубу!

– Да, – сказал Филипп. – Балласт сместился. Сильный крен. Капитан сказал, ничего не остается, кроме как вернуться в порт Голуэй для ремонта.

– Обратно в Голуэй для ремонта, – повторили Аделина и Конвей в один голос.

Конвэй рассмеялся:

– Вот так штука! – и затряс брата за плечо: – Проснись, Шолто! Ты снова увидишь старую добрую Ирландию!

– Сколько это займет времени? – спросила Аделина.

– С попутным ветром – несколько суток.

– Мы не должны сообщать маме, что мы там. Это ее расстроит. Она обязательно поедет в Голуэй, чтобы повидать нас и снова попрощаться.

– Полностью согласен, – ответил Филипп. Он чувствовал, что вполне может обойтись без еще одной встречи с тещей.

На лице Шолто возникла странная радость.

На следующее утро ветер стих настолько, что первый помощник смог спуститься на капитанском катере за борт и осмотреть течь. Все, кто находился на палубе, с восхищением за ним следили. Он открыл рот и прокричал загадочные слова капитану, перегнувшемуся через борт. Первый помощник протянул руку и потрогал повреждение подобно хирургу, сосредоточившемуся на операции. Затем его подняли обратно. Все столпились вокруг помощника, но ему не хотелось утешать их беспокойство и только присутствие жизнерадостного капитана заставило его сказать:

– Рискну предположить, дойдет. То есть если не будет шквала. Пробоина в четырех футах над водой, если волнение не усилится. Может, и усилится, но мы будем откачивать воду.

«Аланна», с грохотом в парусах меняя курс, развернулась. Теперь, отдавшись на волю ветра, с которым сражалась столько дней, она сдалась и позволила увести себя назад в Ирландию и наполнить им каждый дюйм парусов, чтобы оказаться там как можно скорее. Но смещение балласта сделало судно неуклюжим. Никто не мог забыть, как оно начало крениться. Казалось, все на борту вдруг стали хромыми, наклоняясь в сторону при ходьбе.

И помпы должны были постоянно работать, выталкивая соленую воду, которая вытягивалась чудовищными саженями, ожидая момента, чтобы снова попасть внутрь. Ноющие спины, стертые и мозолистые руки, монотонные часы, соединявшие дни и ночи в цепь усталости и скуки. Время от времени при виде рваных облаков, способных породить шквал, скука сменялась тревогой. Из всех находившихся на борту Аделина была самой жизнерадостной. В красивых одеждах, совершенно неуместных в создавшейся ситуации, она несла уверенность и радость, где бы ни появлялась. Несмотря на все уговоры мужа, могла и дежурить у помпы. Она выучила у матросов морские песни, хотя никогда не могла воспроизвести мелодию.

Между пассажирами возникла странная близость. Казалось, они знают друг друга много лет. Лица, жесты, особенности запечатлелись в их памяти. Наконец на восьмой день на горизонте появились неясные туманные очертания Ирландии.

IV. Ремонт

Под звон церковных колоколов барк, печально накренившись, медленно входил в порт в голубом и безмятежном заливе Голуэй. Впервые за десять дней прекратился стук насосов. Барабанные перепонки всех, кто находился на борту, смогли воспринять колокольный звон и птичье пение.

Аделина стояла на носу корабля, подставив лицо легкому бризу, принесшему теплые запахи земли. Ее ноздри затрепетали, и она негромко рассмеялась. В это время подошел мистер Уилмот и ее услышал.

– Вам повезло, что способны смеяться, мисс Уайток, – сказал он. – Для меня же это самое удручающее возвращение.

– Почему? – воскликнула она. – Разве вы не рады снова почувствовать запахи земли и услышать звон колоколов?

– Не Старого Света, – с горечью ответил он. – Не этих колоколов. Никогда не думал, что окажусь здесь вновь. Я хочу в Новый Свет.

– Ну, вы достигните его, если только наберетесь терпения. Вы же могли оказаться на дне моря. Благодарю судьбу, что я осталась в живых!

– Вы – это другое дело. Вы молоды и полны надежд.

– Но и вы не старый! Это просто такое настроение. Оно пройдет.

– Конечно, пройдет. Рядом с вами я не чувствую никакого уныния.

Няня стояла рядом с малышкой на руках в светлом одеянии, развевавшемся вокруг ее истощенной фигуры. Она впервые вышла на палубу после приступа морской болезни. Казалось, она едва способна стоять, не говоря о том, чтобы держать ребенка. Но ее глаза с нависшими веками сияли радостью при виде зеленой земли, а маленькая Августа тянула руки к чайкам, кружившим вокруг корабля.

Филипп прошелся по палубе.

– Багаж готов! – сообщил он. – Я не оставлю на борту ничего ценного.

– Капитан сказал, что все будет в сохранности.

– Хм! В любом случае нам понадобятся наши вещи. Пробоину не заделать в один миг.

– Ты не видел моих братьев? – спросила Аделина. – Они собрали вещи?

– Вот Шолто, пусть сам за себя отвечает. – Филипп сурово посмотрел на мальчишку.

Шолто был нагружен своими пожитками, сваленными в кучу. Его лицо сияло от радости.

– Не могу дождаться, когда вступлю на родную землю! – воскликнул он с подчеркнуто ирландским акцентом. – Хвала Господу, скоро буду спать в подобающей постели и есть подобающую пищу.

– Где Конвей? – спросила Аделина.

– Я не могу его растолкать. Он все еще в кровати. С ним Мэри Камерон.

– Господи помилуй! – воскликнула Аделина.

Филипп кинул на обоих предупреждающий взгляд. Мистер Уилмот тактично отошел, чтобы не слышать.

– Она собирает его вещи, – продолжил Шолто. – Он сказал, что слишком устал, и глупая девчонка ему поверила. Она верит всему, что он говорит ей, и делает все, что он велит.

– Я об этом позабочусь, – заявила Аделина.

Нетерпеливым шагом она быстро прошла по наклонной палубе, поспешно спустилась по трапу и прошла через узкий коридор, где большинство кают было отделено от чужих глаз только занавеской. Она стояла под дверью каюты Конвея и прислушивалась, но вокруг было столько шума и криков, что ничего не слышала. Она открыла дверь.

Конвей лежал, развалившись на койке, со счастливой улыбкой, его светлые волосы падали на лицо, а большие зеленоватые глаза следили за каждым движением Мэри Камерон, которая под его присмотром склонилась над чемоданом, тщательно упаковывая его туалетные принадлежности.

– Ну и ну! Чудное зрелище! – воскликнула Аделина. – Ах ты, ленивая свинья, Кон! Вставай-ка и сделай все сам! Мэри, тебе должно быть стыдно. Почему ты не помогаешь своей матери?

Мэри подняла вспыхнувшее лицо.

– Для матери все уже сделано, и она отдыхает до высадки на берег, – ответила она с легким вызовом.

– Тогда иди и сиди с ней. Разве тебе не известно, что нельзя оставаться наедине с молодым человеком в его каюте? Неужели ты объездила полмира и ничему не научилась?

– Мама велела мне бояться индейцев, китайцев и французов, – ответила Мэри. – Но не велела мне бояться ирландцев.

Аделина едва удержалась от смеха, но сурово продолжила:

– Значит, она ошибается, потому что они хуже всех. А сейчас беги. Если Кону понадобится помощь, я ему помогу. – И она вытолкнула Мэри из каюты.

Аделина подошла к брату, взяла его за ухо и наклонилась близко к его лицу.

– Кон, – спросила она, – ты обращался с этой девушкой дурно?

– Клянусь, я не говорил Мэри ничего такого, чего ты не слышала бы… или ее мать.

Она его отпустила.

– Слава богу! А сейчас вставай и собирай вещи.

Поднялась суматоха: с борта сходили те, кто не собирался покидать корабль до прибытия в Квебек. Они вышли со своими пожитками в руках, бледнее, чем когда отправлялись в путь. Кто-то был взволнован, кто-то несчастен, некоторые заливались слезами. Бедную домашнюю скотину выводили с корабля, некоторые животные были так слабы, что едва могли переставлять ноги. Впрочем, птица перенесла приключения легче грязного и растерянного скота. Козочка Мэгги, которую взяли для кормления Августы, была единственным исключением. Казалось, она нисколько не страдала, а стучала копытцами, позвякивая колокольчиком.

Бони тоже хорошо перенес путешествие. Он покинул судно, сидя на плече Аделины. Его клюв был открыт в подобии торжествующей улыбки, а темный язык изумлял толпу, вскоре собравшуюся вокруг Аделины.

– Лучше носить его в клетке, – заметил Филипп.

– Безусловно, да, – согласилась она. – И я бы посадила его туда прямо сейчас, но клетка далеко, у стюардессы, а нести ее тяжело.

По правде говоря, она наслаждалась впечатлением, которое они производили. Она улыбнулась толпе и кивнула, отчего та пришла в восторг.

– О, смотри, красивая леди с птицей! – крикнул кто-то. – Иди быстрее! Такого мы еще не видели.

Толпа росла. Если вид Аделины с попугаем привлекал, то няня в ее одеянии с наряженным в белое ребенком, державшим в руках красивую восковую куклу, вызвала восторженные возгласы. Двое ирландцев, Д’Арси и Брент, проталкивались сквозь толпу. Пэтси услышал о коляске, которую можно нанять, и вскоре c грохотом несся по булыжной мостовой в экипаже, запряженном дряхлой серой лошадью.

Аделина разыскала юных племянниц священника и спросила, где они остановятся на время ремонта. Девушки были обвешаны узлами и уже не выглядели столь яркими и розовощекими, как в начале пути. В городе у них жил друг, у которого они оставят вещи, затем пройдут десять миль пешком до дома своего дяди, где и проведут ночь. А после этого отправятся домой, чтобы встретиться с родителями. В ожидании этих перспектив они были скорее напряжены, чем счастливы.

– Уверена, последнее прощание почти убило нашу мать, – сказала старшая девушка, – а следующее будет еще хуже. Но она подумает, что с нашей стороны жестоко, если мы не вернемся повидать ее.

– Так хочется побыстрее ее увидеть! – воскликнула другая. – Ее, и папу, и всех младших. Конечно, будет чем напугать их до смерти.

– Не делайте этого, – сказала Аделина. – Скажите ей, что на корабле отвалилась одна маленькая досочка, но капитан настолько придирчив, что привез нас в Голуэй, чтобы все исправить. Скажите ей, что я присматриваю за вами и буду это делать до тех пор, пока мы не сойдем на сушу в Канаде.

– Да, миледи, – согласились они, продемонстрировав свои прекрасные зубы. – Мы передадим ей, что вы сказали. И не скажем ни одного слова, которое напугало бы ее.

Аделина посмотрела, как тащат они свои узлы прочь. Теперь она подумала о миссис Камерон и Мэри. Она вздохнула, внезапно почувствовав груз ответственности за все эти слабые создания.

Она увидела Филиппа, подсаживавшего мать и дочь в экипаж. Няня и Гасси уже сели. Он крикнул:

– Поторопись, дорогая! Уедем отсюда.

Коляска загремела по булыжной мостовой в сопровождении толпы зевак. Многие в толпе были мальчишками и девчонками, которые подпрыгивали и визжали от восторга. Филипп и юные Корты шли пешком. Филиппу не нравилось участвовать в подобной процессии, но его шурины подыгрывали толпе жестами и грубыми шутками.

Позже, выглянув из окна своей спальни, Аделина увидела на улице драку. Мальчишки-посыльные, разносчики, попрошайки – все кричали и дрались на кулаках и палках. Собаки лаяли и выли. Неожиданно появился полицейский отряд, и драка утихла. Толпа рассеялась в переулках и подворотнях. Субботний покой умиротворил улицу.

Филипп наблюдал за происходящим из-за плеча Аделины с насмешливой улыбкой.

– Забавные людишки этот твой народ, – заметил он, когда все закончилось.

– Они таковы, какими их создал Бог, – ответила она, защищаясь.

– А ты уверена, дорогая, что это был именно Бог?

– Ну, возможно, Ему немного помогли со стороны.

Он поцеловал ее:

– Господи, как я буду благодарен тебе, когда все это закончится и мы обустроимся в Квебеке.

– Я тоже. Ты никогда не угадаешь, что сказал мистер Уилмот, когда мы сошли на берег.

– И что же?

– Он сказал: «Вы знаете, я никак не ожидал, что снова ступлю на эти острова. Надеюсь, больше этого не случится». И вид у него был мрачный – как у героя романтического романа. Я старалась, как могла, чтобы возбудить привязанность между ним и миссис Камерон, но, кажется, это безнадежно.

– Вдова, страдающая от морской болезни, непривлекательна, – сказал Филипп. – И, судя по взглядам, которые он бросает, он скорее привязан к тебе. Ему стоит быть осторожнее.

– Этот старый трезвенник! – засмеялась Аделина. – Он совершенно не в моем вкусе. Но он мне нравится как знакомый, и я надеюсь, что он поселится в Квебеке возле нас.

– Думаю, мы должны сообщить твоим родителям, что мы здесь, – резко поменял тему Филипп. – На ремонт уйдет не меньше недели, и если они узнают об этом из других источников, то будут несколько шокированы.

– Нет, нет, – запротестовала Аделина. – Я не вынесу еще одного прощания! Это может быть не к добру.

– Мы можем попросить их не приезжать.

– Ничто не остановит мою мать. И отца тоже. Он может приехать и устроить скандал, например, начнет бранить капитана за то, что у того нет корабля попрочнее.

– Но они могут узнать об этом из газет, – возразил Филипп.

– Я готова рискнуть. На следующей неделе они едут с визитом к моему деду… У них не будет времени на газеты.

Итак, она добилась своего, и они приступили к странной интерлюдии в путешествии. Они исследовали улицы серого старого городка. Филипп и мистер Уилмот ходили на рыбалку. Аделина с братьями и Мэри Камерон блуждали по горным тропам Клэра[7] или по берегу залива и приносили домой полные карманы ракушек для маленькой Августы. Каждый день они ходили на корабль, чтобы посмотреть на работу плотников. Каждый день со всех концов провинции съезжался народ, чтобы подивиться на корабль. Славно было наблюдать за тем, как они танцевали весенними вечерами на палубе. У них были стройные ноги и испанские лица. И никогда до того на этом судне не было столько веселья.

Наступил сезон туманов и моросящих дождей. На палубе больше не танцевали. Дни тянулись медленно. Капитан обещал уложиться с ремонтом в десять дней, но прежде чем судно было готово к отплытию, прошло две недели. Перед вторым отправлением в путь всех охватило странное и довольно мрачное беспокойство. Пассажиры теперь слишком хорошо были осведомлены о несчастьях, которые могли с ними случиться. Их вера в качество судна пошатнулась.

В воскресенье перед отплытием они отправились в церковь. Аделина, Филипп, мистер Уилмот и миссис Камерон пошли в готическую церковь аббатства, где прекрасные сводчатые арки и скульптурные надгробия были почти не видны под слоями побелки, а прихожане расселись. Ирландцы Д’Арси и Брент вернулись из католической часовни и рассказали, как не смогли попасть внутрь на мессу и им пришлось преклонять колени в церковном дворе, заполненном народом. Конвей, Шолто и Мэри бродили по побережью. Они умоляли отпустить их из церкви, а миссис Камерон ни в чем не отказывала дочери. К тому же она слышала, что в городе свирепствует лихорадка, и, конечно, считала, на берегу с мальчиками, присматривающими за ней, Мэри будет в большей безопасности.

Настал час отплытия, и по булыжной улице двинулось все скопление предметов, вынесенных с корабля, – багаж стучал и гремел по камням. Скотину тащили, тянули и подгоняли в трюмы – все, кроме козочки Мэгги, которая взбежала по трапу так же весело, как и сбежала. После нескольких недель, проведенных на суше, няня казалась менее изможденной, но, когда она скользнула на корабль, крепко прижимая к себе ребенка, ее лицо выражало дурное предчувствие. Гасси, в свою очередь, вцепилась в куклу, наряженную в шелковые кринолин и шляпку. Кукла была большая и слишком тяжелая для крошечных детских рук, и когда няня стояла с девочкой на корме, пристально вглядываясь в вспененную воду, а судно отходило от пирса, Гасси наклонилась и позволила кукле упасть за борт. Она лукаво посмотрела в лицо няне.

– Ушла, – заметила Гасси, и это было первое слово, которое она произнесла.

На мгновение розовое лицо усмехнулось им из пены, кринолин на секунду вздулся, и все исчезло. Няня разразилась бурей упреков на хинди. Она грозно прошипела их Гасси и даже потрясла ее, но Гасси знала, что няня – ее рабыня.

Вышло яркое солнце, позолотив последние мгновения отплытия. Паруса приняли в себя немного бриза, словно пробуя его на качество, потом наполнились и развернулись, белые и округлые, перед мачтами. Теперь на палубе не было жуткого крена, по ней лишь пробегала трепетная, счастливая дрожь, когда «Аланна» поднималась и опускалась на невысоких волнах.

Филипп и Аделина стояли, взявшись за руки, и смотрели на землю. Город, горы Клэр, движущиеся фигуры – все это было так четко, как нарисованная перед ними картина. Они увидели высокую темноволосую женщину, загонявшую свинью в море. Она привязала веревку к ее задней ноге, подоткнула юбки и зашла следом. Женщина принялась тереть свинью изо всех сил, а та визжала так, что, казалось, раскалываются небеса. Затем они увидели, как женщина выгнала свинью на берег, уже белую, как жемчужина, вся грязь осталась в воде, – просто поросячий ангел.

– Ой, какая прелестная свинка! – воскликнула Аделина, смеясь от восторга. – Жаль, что мои братья не увидели это. Почему они не поднялись на палубу? Знаешь, Филипп, маленькая Мэри чудесным образом поправилась. Видел ты, как она помогала матери обустраиваться и поить ее чаем. Смотри-ка! Почтовая карета и лошади. Боже милостивый, Филипп, это же мои отец с матерью и крошка Тимоти с ними! И все лошади в мыле.

Ее голос сорвался на крик:

– Филипп, останови корабль!

Мгновение он застыл в оцепенении. Он видел, как его тесть спрыгнул с козел, кинул кучеру поводья и помог жене сойти. Он видел, как тесть снял шляпу и помахал ею, жестами призывая корабль остановиться. Расстояние между ними неумолимо увеличивалось. Филипп пробежал по палубе несколько шагов и остановился.

– Капитан никогда этого не сделает, – сказал он.

– Он должен, – заявила Аделина и полетела в рулевую рубку, где стоял за штурвалом первый помощник. – Ах, мистер Григг! – вскричала она. – Вы должны повернуть назад! Там, на пирсе, мои отец и мать приехали, чтобы еще раз взглянуть на меня. Я не могу их так оставить!

– Это невозможно, – заявил он. – Я не могу повернуть назад даже ради королевы Англии. Это против всех правил.

– Я беру ответственность на себя!

– Но я не могу вам этого позволить!

– Отдайте мне штурвал!

– Я не могу вам этого позволить.

Аделина схватила штурвал и попыталась его повернуть. Она была сильной и действительно начала менять курс корабля.

Офицер в панике закричал:

– Что вы делаете? Дамочка, вы ведете нас на скалы! Отпустите штурвал!

Подошел Филипп и взял ее за запястья.

– Пойдем отсюда, – сказал он. – Я говорил с капитаном. Он не сможет повернуть. Пойдем и помашем твоим родителям, а то будет слишком поздно.

Она разразилась слезами и, вырвавшись, с плачем побежала от него по палубе. Слезы ослепили ее, и сперва она видела лишь размытые очертания своих родителей на пирсе. Когда фигуры стали яснее и четче, она с ужасом увидела, насколько они уменьшились.

Ее грозный отец казался куклой, махавшей кулаком вслед удалявшемуся кораблю. Или ей? Возможно, она никогда и не узнает, кому именно. Вдруг последнее, что она видела на земле, – как отец грозит ей и кораблю кулаком? Аделина прижала ладони к дрожавшим губам и стала посылать быстрые воздушные поцелуи удалявшимся фигурам родителей и младшего брата.

Подле себя она увидела Джеймса Уилмота. На его мрачном лице возникло странное выражение.

– Милая девочка, не плачьте. Я этого не вынесу, – сказал он ей с какой-то новой интонацией. – Пожалуйста, не плачьте!

В этот момент с другой стороны к ней подошел Филипп. Пытаясь отвлечь ее от горьких мыслей, он спросил:

– Где Конвей и Шолто? Они должны прийти и помахать на прощание.

– Слишком поздно! Слишком поздно!

– Я приведу их.

– Как знаешь.

Тем временем парусник подхватил свежий ветер. Он, словно с радостью, накренился, и земля скрылась, а когда снова стала видна, то оказалась далеко, и ничего было не разглядеть.

Мистер Уилмот предложил Аделине руку.

– Позвольте проводить вас до каюты? – спросил он.

– Благодарю вас. – Она с признательностью приняла его помощь.

– Надеюсь, вы простите и забудете то, что я говорил вам минуту назад, – сказал он. – Я одинок и очень ценю вашу дружбу. Я был тронут вашими слезами. Но… я не имел права говорить… то, что я сказал.

– Вы очень добры, – ответила она. – Вы – друг. В этом все дело.

И ее глаза ласково посмотрели на него из-под влажных ресниц.

V. Второе путешествие

Когда Аделина вошла в свою каюту и осознала, что в этой каморке ей предстоит еще одно путешествие, она на мгновение ощутила отчаяние. С чем еще придется столкнуться им с Филиппом? Отправляясь в неизвестность, они оставили позади все, что знали и любили. Сейчас ей это было понятнее, чем в первый раз. Ее вновь мучила мысль о матери, рыдавшей на пирсе. Даже отец на мгновение показался ей жалким.

Ей трудно было заставить себя начать распаковывать вещи. Сперва она посмотрит, как поживают няня с Гасси. Аделина пересекла коридор и заглянула к ним. Няня лежала пластом на койке. Ее запястье с несколькими серебряными браслетами лежало на лбу. Из-под этого укрытия на Аделину смотрели томные темные глаза.

Аделина, хорошо владевшая диалектом няни, спросила:

– Тебе уже нехорошо?

– Нет, мэм-сахиб, я немного отдохну. Возлюбленное дитя хорошо себя чувствует и вполне счастливо.

– Да, понимаю. И все же, думаю, вам будет лучше на палубе. Малышка может играть там с ракушками.

При этих словах Гасси взяла по одной ракушке в каждую руку, громко рассмеялась и приложила их к ушам. Ее лицо стало восторженным, она стала вслушиваться в шепот моря.

– Я сейчас же отведу ее на палубу, мэм-сахиб, – сказала няня, приподнимаясь на локте с выражением терпеливой покорности судьбе, и снова упала на подушку.

– Здешние запахи вредны для вас обеих, – твердо продолжила Аделина, окинув взглядом каюту. – Где кукла? – спросила она. – Не вижу.

По лбу няни застучали браслеты.

– Я убрала куклу в надежное место, мэм-сахиб.

– Куда?

– В коробку с пеленками, мэм-сахиб.

– Это правильно. Она еще слишком мала, чтобы оценить ее сейчас. Сохраним куклу на потом.

– Ушла, – произнесла Гасси.

– Она что-то сказала? – спросила Аделина.

– Нет, мэм-сахиб. Она пока не говорит ни слова.

Возвращаясь, Аделина встретила в коридоре миссис Камерон. Все еще одетая в доломан и капор, та повернула к Аделине свое лицо, отягощенное упреками и жалостью к себе.

– Полагаю, Мэри сейчас где-то с вашими братьями, – сказала она. – Прежде я никогда не видела, чтобы девушки так менялись. Она почти никогда раньше не покидала меня, но сейчас я в половине случаев не имею представления, где она.

Сочувствие Аделины, прежде направленное на мать, вдруг обратилось на дочь.

– Ну, в конце концов, Мэри очень молода, – сказала она. – Ей нужно немного развлечений.

– Развлечения! – с горечью повторила миссис Камерон. – Развлечения! Как она может развлекаться после всего, что мы пережили!

– Нельзя же ожидать от ребенка вечного траура, – довольно резко ответила Аделина: она устала, а миссис Камерон в своей черной шляпке и доломане была чересчур уныла. Неудивительно, что девушка предпочла компанию молодых людей.

– Ей почти шестнадцать. Скоро она станет женщиной. Похоже, она этого не осознает. Я все время ей это говорю, но она очень ветрена.

– Не так давно я видела, как она очень бережно несла вам чашку чая.

Миссис Камерон вспылила.

– Я надеюсь, вы не намекаете на то, что я не ценю собственного ребенка, миссис Уайток! Она – все, что у меня осталось на свете. Я думаю только о ней! Я скорее тысячу раз умру, чем допущу, чтобы с ее головы упал хоть один волос.

– Вам бы не помешало на время отвлечься от мыслей о ней, – ответила Аделина.

Миссис Камерон разрыдалась.

– О, я не имела в виду, что вы неидеальная мать! – воскликнула Аделина. – Я сейчас же пойду и найду для вас Мэри. Пожалуйста, идите и ложитесь, а я в мгновение ока пришлю ее к вам.

Миссис Камерон, спотыкаясь, вернулась в свою каюту. Аделина подошла к каюте Конвея и Шолто и прислушалась. Внутри царила тишина. Она вошла.

Посреди каюты стояли два чемодана. На нижней койке валялись разные мелочи. Но что это на подушке? Она нагнулась поближе, чтобы посмотреть, и почему-то ее сердце забилось быстрее.

К подушке был приколот конверт, адресованный ей и подписанный лучшим школьным почерком Шолто. Открывая его, она дрожала, хотя и не знала, что именно ей предстоит прочесть. Разорвав конверт, она прочитала:

Моя дражайшая сестра!

Конвей заставляет меня это писать, потому что считает себя человеком действия, а меня – человеком письма. Пишу в отеле, в ночь перед отплытием корабля. Мы взойдем на борт с багажом, а затем воспользуемся суетой, вернемся на пристань и скроемся в городе, пока вы не уйдете. Дорогая Аделина, прости нас за то, что не отправились с тобой в Квебек. Во время путешествия мы тысячу раз мечтали вернуться в Ирландию. Когда корабль повернул к дому, это казалось чудом, ведь мы так тосковали по дому.

Дальше должен был написать сам Конвей, но ты же знаешь, какой он лентяй. Мэри тоже решила не ехать в Канаду. Она решила остаться в Ирландии и выйти замуж за Кона. Мне бы очень не хотелось оказаться на его месте, когда они с Мэри, рука об руку, предстанут перед папой. Мэри пыталась писать, но она только плачет и ужасно портит бумагу. Так что, дорогая сестра, пожалуйста, сообщи миссис Кэмерон эту новость со всей возможной деликатностью и сочувствием. Мэри говорит, что это будет для нее настоящим ударом, но, поскольку счастье дочери всегда было для нее главным, она смирится с этим, как только все обдумает.

Когда вы прибудете в Квебек, пожалуйста, погрузите весь наш багаж (конечно, включая и багаж Мэри) на корабль, идущий на восток, и напишите точный адрес. Мы ничего не хотим терять, тем более что после всех расходов на нас с Коном отец долгие годы станет нам их припоминать.

Мэри напишет матери длинное письмо и отправит с ближайшим судном. Конвей тоже напишет.

Все трое, мы желаем вам доброго пути – без штормов и течей – и славной жизни в Квебеке.

Вечно любящий твой брат

Шолто.

Дочитав письмо, Аделина застыла как вкопанная. Ее охватила паника. Захотелось убежать в свою каюту, спрятаться под одеяло, натянуть его себе на голову и оставаться там, пока корабль не прибудет в Квебек. Вскоре ее охватило недоверие и облегчение. Это же шутка! Ее братья большие шутники. Это не может быть правдой. Она найдет Пэтси О’Флина, и, возможно, он узнает, где спряталась эта троица.

Аделина быстро пересекла коридор и спустилась по крутому трапу в общую каюту. Там, в общей каюте, пассажиры третьего класса все еще устраивались для путешествия, развязывали узлы, пакеты с едой, пили из жестяных кружек, которые наполняли чаем два босоногих юнги. В одном углу прилично выглядящая шотландка собрала вокруг себя выводок детей и сунула каждому по большой булке. Она кормила их, прижимая к груди младенца.

– Вы не знаете, где находится мой слуга? – спросила ее Аделина. – Пэтси О’Флин, тот, что во всей своей одежде, с лохматыми бровями?

Женщина махнула булкой, которую держала в руке.

– Да вон там, рядом с курами. Хотите, приведу его к вам, мэм.

– Нет, благодарю. Я сама дойду.

Пэтси непринужденно развалился на своем громадном пальто, которое он расстелил на клетках с курами. Под аккомпанемент кукареканья и кудахтанья он жевал кусок хлеба с сыром. Козочка Мэгги каким-то образом сорвалась с привязи и стояла у него в ногах, пожевывая один из его болтавшихся шнурков. Эта парочка являла собой картину совершенной беспечности.

– О, Пэтси, дружище! – воскликнула Аделина. – Я получила письмо от господина Шолто, он пишет, что они вернулись в город и с ними – юная мисс Камерон. И мысли не допускаю, что это так, потому что это убьет ее бедную мать, а мои братья окажутся виноваты. Они что-нибудь тебе говорили о побеге домой?

– Да много раз говорили, мол, дьявол побери этот корабль, и они надеются больше никогда его не увидеть.

– Но ты должен был сказать мне об этом!

– Ай, я думал, что они просто болтают. Говорите, что и девица с ними убежала?

– Да.

Маленькие глазки Пэтси сверкнули:

– Правду сказать, я совсем не удивлен, потому что видел ее с ними на берегу в прошлое воскресенье и сказал себе, что она слишком вольно ведет себя с мистером Конвеем, проводя с ним много времени. Говорите, они совсем ушли с корабля?

Она лишь зря тратила время на разговор с Пэтси. Аделина торопливо поднялась по трапу и наверху столкнулась с Филиппом. И каждый увидел на лице другого беспокойство.

– Что ты узнал? – спросила она.

– Один матрос рассказал, что видел, как твои братья и Мэри Камерон незадолго до нашего отплытия порознь возвращались в город.

– Господи, почему он ничего нам не сказал?

– Он думал, мы знаем. Когда он увидел подъехавшую карету, то решил, что их встречают. А как ты узнала?

– Получила письмо. – Она достала из кармана конверт и передала Филиппу в руки.

– Выпороть бы этих юнцов, – произнес он, прочитав письмо.

– Ах, если бы они не взяли с собой Мэри! Как мы сообщим эту новость ее матери?

– Ты поступила дурно, Аделина, поощряя их дружбу. Ну и кашу же ты заварила.

Она схватилась за перила, по ее щекам покатились две слезы.

– Я знаю… но уже слишком поздно, – произнесла она дрожащим голосом, а затем через мгновение выпалила: – Мы должны вернуться за ними! Я оплачу расходы из собственного кармана.

– Аделина, прислушайся к голосу разума! Если бы эти трое прохвостов ждали на берегу, когда их подберут, то мы смогли бы это сделать за круглую сумму из твоего кармана. Но они не хотят возвращаться на корабль. Без сомнения, сейчас они уже далеко.

– Что же мне делать? – простонала она.

– Тебе придется пойти и рассказать миссис Камерон, что натворила ее дочь. В конце концов, это ее вина. Если бы девушка была хорошо воспитана, ей такое и в голову не пришло бы.

– Филипп, дорогой, не мог бы ты сообщить новость матери?

Предложение его ошеломило.

– Я не могу, – сказал Филипп. – Нет, я не могу. Это придется сделать тебе.

– Хорошо, ты постоишь рядом, на случай, если… – заколебалась она.

– На случай чего? – холодно спросил он.

– Она же будет ужасно расстроена. Скорее всего, упадет в обморок.

– Я буду стоять на некотором удалении – в пределах досягаемости, но скрывшимся от глаз.

– Этого достаточно… Как ты думаешь, может, лучше написать ей письмо, как это сделал Шолто?

– Попадись только мне в руки эти мальчишки, я бы их! Да, напиши ей письмо, если тебе это больше нравится.

– Может быть, ты напишешь письмо? – предложила Аделина. – Думаю, письмо от тебя она воспримет лучше.

– Я не умею писать письма, – раздраженно заметил он. – Зато ваша семья превосходно с этим справляется.

Филипп взял Аделину за руку:

– Пойдем в салон, я дам тебе бокал шерри. Он придаст тебе сил.

В маленьком помещении, удостоенном столь громкого имени, Аделина потягивала шерри, печально размышляя о том, что же ей делать. В какой-то момент она восклицала: «О, молодые негодяи!» или «О, бедная мать!», а затем: «Лучше бы корабль утонул со всеми нами!»

Однако шерри пошел ей на пользу, и в конце концов она вскочила и воскликнула:

– Сейчас же сделаю это и покончу с ним!

Филипп сопроводил ее до двери каюты миссис Камерон. Она постучалась, дрожа всем телом.

– Да? – послышался голос из каюты.

– Миссис Камерон, мне нужно кое-что вам сказать.

– Входите.

Миссис Камерон разбирала вещи, вид у нее был по-прежнему обиженный. Аделина спокойно начала:

– Некоторое время назад вы предположили, что Мэри куда-то удалилась с моими братьями. Вы были правы, так и есть.

Мать Мэри уставилась на Аделину.

– Она удалилась с ними, – продолжила Аделина. – Прямо с корабля домой.

– Вы с ума сошли? – осведомилась миссис Камерон. – Что за чушь вы несете?

– Это правда. Они покинули корабль, Мэри и два моих младших брата. Но они возвращаются домой. Она будет в полной безопасности.

Миссис Камерон страшно побледнела. Она поднесла руку к горлу и спросила:

– Кто вам это сказал?

– Я получила от Шолто письмо. А моему мужу один матрос рассказал, что видел, как они направлялись в город.

– Покажите мне письмо, – хрипло прошептала миссис Камерон.

Аделина протянула ей конверт. Миссис Камерон впилась в него глазами так, как будто хотела оторвать написанные слова от бумаги. Потом, пошатываясь, прошлась по каюте, но тут же овладела с собой. И в гневе уставилась на Аделину, уперев руки в бока.

– Это вы виноваты! – закричала она. – Это вы во всем виноваты! Вы их поощряли. Вы упросили меня позволить Мэри гулять с этим безнравственным мальчишкой! О-о! – Пораженная возможными последствиями ситуации, вскричала она. – О-о-о! Что он с ней сделал! Моя маленькая овечка! Она была чиста, как снег, пока мы не взошли на борт этого проклятого корабля! Неужели нельзя хоть что-нибудь сделать?! Где капитан?

Она протиснулась мимо Аделины, оттолкнула удерживавшую ее руку Филиппа и выскочила в коридор. Перегородки были столь тонкими, что вспышка ее гнева вызвала всеобщий ужас. Со всех сторон сбегались люди (некоторые подумали, что на корабль обрушились новые несчастья), а Аделина и Филипп следовали за миссис Камерон, с горечью понимая, что произошло на самом деле.

– Что такое? Что такое, мадам? – спросил капитан Брэдли, вышедший навстречу миссис Камерон.

Она бросилась к его плечу.

– Спасите ее! Спасите мою маленькую девочку! – истерически зарыдала она.

– Где она? – спросил он своим зычным голосом.

– Там! – Она показала в сторону суши. – Она покинула корабль вместе с этими ужасными ирландскими мальчишками! Призываю всех в свидетели, что она была чиста, как первый снег! О, что же мне делать?

– Что все это значит? – потребовал капитан Брэдли ответа у Филиппа.

– Девушка сбежала с моим юным шурином, парнем восемнадцати лет, – резко ответил тот. – Но если верить сказанному в письме, они направляются прямо в дом его отца.

– Если вы пожелаете вернуться за ними, дорогой капитан, – вставила Аделина, – я все оплачу.

К стыду капитана, он смотрел на Аделину с большей нежностью, чем на миссис Камерон, которую считал унылой женщиной удручающей внешности.

– Как вы думаете, юный джентльмен женится на ней? – тихо спросил он Филиппа.

– Уверен, что он намеревается это сделать, – ответил Филипп с большей уверенностью, чем ощущал.

– Ну же, ну же, возможно, все не так плохо, как вы думаете, – утешал миссис Камерон капитан. Он обернулся к Аделине и сказал: – Оглянитесь, миссис Уайток! Парусник летит, как птица. Вы должны понять, что мы не можем возвращаться ради сбежавшей парочки.

– Это она во всем виновата! – взвизгнула миссис Камерон. – Она такая же безнравственная, как и ее братья. Такие, как она, не нужны в нашей прекрасной юной стране. Они воплощение порока!

Миссис Камерон впала в истерику, капитан со стюардом с трудом проводили ее до каюты, которую она не покидала до конца путешествия. К счастью, в Голуэе на корабль сели новые пассажиры, с которыми она подружилась. Это была супружеская пара с Ньюфаундленда. Муж занимался рыболовецким промыслом; его глубоко религиозная жена стала для миссис Камерон большим утешением.

Остальные пассажиры, особенно третьего класса, были склонны считать побег юношеским романом, бедную миссис Камерон – деспотичной родительницей. Конвей Корт был всеобщим любимцем, и, по общему мнению, некрасивая девушка сделала прекрасный выбор, поскольку всеми подразумевалось, что он на ней женится.

Ветер был попутный, и корабль несся вперед. В салоне капитан, Уайток и господа Д’Арси, Брент и Уилмот каждый вечер играли в карты, потягивая французский коньяк. Аделина сидела, подперев подбородок ладонью, и задумчиво переводила взгляд с одного лица на другое.

И вот однажды вечером произошло страшное. Только Джеймс Уилмот поднес Аделине рюмку ликера, поскольку та выглядела бледной и довольно вялой, как на трапе послышались шарканье и угрожающие голоса. Аделина приподнялась на стуле. Четверо мужчин повернули головы к двери и увидели толпу грубых свирепых мужчин. В руках у них были дубинки, палки и прочее оружие, какое попалось под руку. Один поднял волосатую руку и указал на Уилмота.

– Вот он! – воскликнул он.

С угрожающим ревом остальные направились к Уилмоту, невозмутимо продолжавшему смотреть на них.

– Не понимаю, в чем дело, – сказал он.

– Вы – Томас Д’Арси, эсквайр, так?

– Нет, меня зовут Уилмот.

Поднялся Д’Арси.

– Я Томас Д’Арси, – произнес он с легкой улыбкой.

– Да, это он, мерзавец! Проклятый злодей! Бессердечная тварь!

Они пошли на него, осыпая проклятиями, по большей части неразборчивыми из-за акцента ворвавшихся.

– Что все это значит? – воскликнул Филипп, перегородив своей рослой фигурой путь толпе.

– Прочь с дороги, ваша честь! – закричал в ответ предводитель. – Нам нужен этот мерзавец Д’Арси. Мы не оставим в нем и пары целых костей, и пусть адское пламя их разнесет, когда мы его прикончим!

– Я никому из вас не причинил вреда, – надменно произнес побледневший Д’Арси.

– Да неужто? А не вы ли выгнали старых родителей Тома Миллигана в зимнюю ночь в счет ренты за полуразрушенную лачугу, которая была их собственностью еще три месяца назад? И не его ли бедный старый отец умер от холода и сырости, а бедная старая мать – от разбитого сердца? А вот и сам Том, который врежет вам первый!

Коренастый мужчина помахал дубиной в своих длинных руках, отделился от остальных и, нахмурившись, пронзительно закричал:

– Вот тебе, убийца, черная твоя душа!

Удар раскроил бы Д’Арси череп, если бы он не схватил стул и не стал защищаться.

В одно мгновение Аделина стала свидетельницей ужасной сцены. Филипп, Брент и Уилмот тоже схватили стулья и плечом к плечу с Д’Арси встретили нападавших.

– Беги, Аделина! – крикнул ей Филипп. – Беги через другую дверь!

Вместо этого она ринулась вперед и бросилась на поднятую руку предводителя, размахивавшего молотком. Она издала вопль, слышный сквозь шум. И в тот же миг из кают-компании появились капитан Брэдли и помощник, вооруженные пистолетами.

– Ну что, ребята, хотите получить пулю? – крикнул капитан Брэдли. – Бросайте дубинки!

Ярость крестьян тут же утихла, словно внезапный шквал. Они стояли тихие, успокоившиеся, словно паруса после шторма, молча уставившись на капитана.

– Эти люди, – объяснил Д’Арси, – похоже, думают, что я выселил родителей одного из них и стал причиной их смерти, но я ничего подобного не делал.

– Это сделал ваш агент, – возразил предводитель. – Это был мошенник и убийца Маккларти. А ваша милость ездила на скачки то в Дублин, то в Ливерпуль, не знала ничего о том, как живут ваши арендаторы. Вам все равно, лишь бы ренту получать.

– Да, это правда, – добавил Миллиган. – И мои бедные старики из-за этого умерли.

– Позор ему! – воскликнула Аделина. – А если бы я это знала раньше, я бы боролась на вашей стороне, Миллиган, а не против вас. – Дикая сцена пробудила в ней что-то неукротимое. Крестьяне окружили ее.

– Благодарим вас, миледи! Спаси вас Господь! Да помогут вам святые! Пусть ваши дети растут вам на утешение! – наперебой сбивчиво бормотали они.

Д’Арси спокойно обратился к ворвавшимся:

– Почему же вы напали на меня через столько недель?

– Черт побери, да мы только узнали, кто вы!

В толпе мелькнуло какое-то движение, и на мгновение почудилось, что Аделина может подвергнуться новому испытанию, но капитан Брэдли властным голосом приказал спускаться к себе, и они тотчас отступили, словно беспокойная волна.

Филипп явно был смущен выпадом Аделины против Д’Арси. Он предвидел, что их отношения могут уже не быть столь приятными, как ранее. Сам Д’Арси угрюмо смотрел, как она ходит по салону взад-вперед и разглагольствует о жестокосердности отсутствующих там землевладельцев, рассказывая, что ее отец никогда не покидал своего поместья и знал историю каждого человека на его земле – мужчин, женщин и детей.

– Воистину, ваш отец – образец для подражания, миссис Уайток, – возразил Д’Арси. – Но вы не можете обвинять меня во всех бедах Ирландии.

– Вы не любите ни народ, ни страну, – отвечала она. – Ваше сердце не там. Так что вы можете принести туда, кроме несчастий?

– Ну, – вставил Брент, – я продал всю свою ирландскую землю до акра и рад этому!

– Было бы лучше, если бы я сделал то же самое, – заявил Д’Арси.

Аделина смерила обоих презрительным взглядом.

– Неужели в ваших сердцах нет жалости к страданиям этих несчастных?

– Ну, полно, Аделина. Уже поздно. Тебе пора спать, – прервал жену Филипп и повернулся к Д’Арси. – Она переутомилась и устала.

– Сегодня я не сомкну глаз. Я слишком много узнала. Я останусь здесь с мистером Д’Арси и мистером Брентом и буду разубеждать их до рассвета.

– Простите, но, думаю, мне нужно немного отдохнуть, – сказал Д’Арси.

Он приложил руку ко лбу, и она увидела побледневший отек возле виска.

Она подошла поближе, чтобы рассмотреть.

– О, ну и удар пришелся по вам! – воскликнула она. – Как мне жаль!

Ее гнев прошел. Она велела принести таз с горячей водой и сама промыла Д’Арси голову. Их дружба была восстановлена.

Но на следующий день Аделине стало нехорошо. Она не могла покинуть каюту. Разыгрался шторм, ее тошнило. Заглянувший Филипп обнаружил, что она сидит на краю постели, очень бледная и с глазами, полными слез. Но когда она трепетно обратилась к мужу, в ее голосе не было ничего жалобного.

– Как ты думаешь, что со мной? – спросила она.

– Тебе хуже?

– Да, мне плохо, и будет еще хуже, пока все не закончится. У меня будет ребенок!

– Боже милостивый! – Из его руки выпал бокал шерри, который он принес ей.

– Ну и дурачок же ты! Подумать только, бросил из-за новости бокал, когда именно я должна бросаться предметами.

– Я не бросал, я его уронил.

– Сейчас это одно и то же, и мне нужен шерри.

– Ты уверена? – спросил он.

– Что мне нужен шерри?

– Что у тебя… будет ребенок.

– Хотела бы я быть столь же уверенной, что этот корабль доберется до порта.

– Лучше бы было подождать, пока мы не обоснуемся в Квебеке, – не смог удержаться он от восклицания.

Краска залила ее щеки, и она ответила:

– Я бы тоже хотела, чтобы ты подождал. Но разве такая мысль вообще может прийти тебе в голову? Да, хорошо, что Господь создал женщин терпеливыми и кроткими – сколько им приходится терпеть от неразумности и эгоизма мужчин. Да, я бы хотела, чтобы мы оба подождали, прежде чем идти к алтарю.

– Ты очень постаралась, чтобы я не распознал твой нрав до того, как женился на тебе.

Она взглянула ему в глаза.

– А ты разве давал повод проявить мой нрав до свадьбы? – спросила она в ответ.

Он расхохотался.

– Ну, это просто смешно, – сказал он.

Филипп принес другой бокал шерри, сел рядом и поднес бокал к ее губам.

– Единственная причина желать, чтобы это произошло позже, заключена в неудобствах путешествия в твоем интересном положении, – сказал Филипп.

Она сжала его пальцы и заставила себя слегка улыбнуться.

– О, со мной будет все в порядке, – сказала она.

Он дал ей еще один глоток шерри.

– Если это будет мальчик, мы назовем его Николас, в честь моего дяди.

– Мне больше нравится Филипп.

– Я не хочу никакого другого Филиппа в твоей жизни, кроме себя.

– Очень хорошо, пусть будет Николас. Но только не Ник или Никки для краткости.

– Никогда.

В дверь постучали. Это оказалась замученная стюардесса, сообщившая, что няня страдает от сильного приступа морской болезни и совершенно не в состоянии следить за ребенком. Корабль болтало. Казалось, он тоже страдает – его шпангоуты издавали самые тоскливые скрипы и стоны. И люди на борту каждое мгновение готовы были услышать, что судно получило очередную течь.

– Приведите ребенка сюда, – распорядился Филипп.

Стюардесса привела Августу, которая пришла улыбаясь, держа раковины возле ушей.

– Не могли бы вы приглядеть за ней? – спросил женщину Филипп. – Моя жена нездорова. Я позабочусь о том, чтобы вы не пожалели.

– Я сделаю для бедного ребенка все, что в моих силах, но и я сбиваюсь с ног. Половина пассажиров снова больна.

Когда она ушла, Аделина воскликнула:

– Мне не нравится эта женщина! Она никогда не говорит о Гасси без того, чтобы не назвать ее «бедняжка», как будто бы мы ею пренебрегаем или дурно с ней обращаемся!

Филипп посадил дочь на колени.

– Если бы она привязалась к моей сестре, – произнес он, – как следовало, то могла бы сейчас радоваться жизни в Англии, а не добавлять нам сейчас забот.

Гасси бросила свои ракушки на пол и потянулась за цепочкой для часов. Филипп достал свои большие золотые часы и позволил ей послушать их тиканье, которое Гасси так восхитило, что она подскочила на его коленях.

Шторм усиливался. Ветер, волны и проливной дождь колотили, подбрасывали и заливали судно. Еще никогда в жизни Аделине не было так плохо. Она едва держалась на ногах, но ей пришлось тащиться в каюту няни и делать для нее то немногое, что было в ее силах. Пришлось следить за ребенком, который много плакал, а когда Гасси успокоилась и Аделина могла немного поспать, Бони вздумалось кричать от радости, казавшейся ему невероятной.

Внезапно состояние няни стало внушать тревогу. Ее крошечная фигурка съежилась, лицо позеленело. Живыми казались только большие горящие глаза с темными кругами вокруг. В бреду она лепетала о прошлой жизни в Индии. Аделине пришлось собрать все свои силы, чтобы заботиться о ней. Она поддерживала ее в своих руках и каждые несколько минут вытирала носовым платком пот с осунувшегося лица.

Серебряные браслеты на небольших коричневых запястьях непрерывно позвякивали, потому что руки беспокойно шарили по груди. На третий день болезни глаза няни неожиданно широко раскрылись, и она скорбно-вопросительно посмотрела Аделине в лицо.

– Чего ты хочешь, Ханифа? – спросила ее Аделина.

Казалось, няня не слышала, но принялась поправлять свои густые темные волосы на лбу. Она брала тонкими пальцами прядь за прядью и укладывала, как для праздника.

Аделина положила ее на подушку. Вышла в коридор и севшим голосом позвала Филиппа. Его поблизости не было, но ее услышал Джеймс Уилмот и со встревоженным видом подошел.

– Пойдемте быстрее, – сказала она. – Ханифа умирает.

Он вошел в темную, пахнущую кислым каюту.

– Я должен привести доктора, – произнес Уилмот.

Словно в довершение всех несчастий доктор за два дня до того поскользнулся на палубе и повредил бедро. Он с трудом мог шевельнуться от боли, но все же пришел, опираясь на плечо Уилмота. Доктор был молод, имел небольшой опыт, но ему хватило одного взгляда, чтобы понять: часы Ханифы сочтены. Он велел Уилмоту отвести Аделину в ее каюту, но та отказалась уходить. Вскоре Ханифа умерла.

Ее смерть стала настоящим ударом для Аделины и, в меньшей степени для Филиппа. Всю их супружескую жизнь Ханифа была неизменной: сначала – служанкой Аделины, потом – няней Августы. Они воспринимали ее преданность как должное. Поскольку она никогда не была вполне здорова, ее болезни не вызывали у них тревоги. Даже желтуха, осложнившая течение морской болезни, не вызвала серьезных опасений. Теперь же казалось, что Ханифа, которая всегда была беспрекословно преданной, нарочно покинула их. Они обнаружили, какой сильной опорой было ее хрупкое тело в здании их жизни.

В холодный серый день они собрались на палубе, чтобы предать тело няни морю. Море было уже не таким бурным, как раньше, но волны по-прежнему угрюмо и бесцельно вздымались вокруг корабля. Палуба была вымыта. Матросы, чистые и опрятные, выстроились в ряд, стоя босиком на влажной палубе. Собрались и пассажиры третьего класса, дети сгрудились вокруг них.

Пришел и Пэтси О’Флинн, одетый в свое теплое пальто и странную шерстяную шапку, опущенную на косматые брови. Рядом с ним на палубе лежал узел с самыми заветными вещами, с которыми он не расставался ни на минуту. Его попросили подержать на руках Августу во время церемонии. Пэтси так гордился оказанным ему доверием и важностью своего положения, что никак не мог сосредоточиться на самой церемонии и лишь бросал многозначительные взгляды на попутчиков, чтобы убедиться, что его заметили.

Аделина стояла между Филиппом и Уилмотом. Казалось, нервное напряжение придало ей сил, но румянец на щеках казался Филиппу лихорадочным, и он часто с тревогой поглядывал на нее. Уилмот стоял сурово и неподвижно, как статуя.

У ног капитана лежало тело Ханифы, надежно зашитое в парусину. Он прочитал заупокойную службу чистым звучным голосом и завершил ее подобающими словами:

– Итак, мы предаем тело ее пучине, дабы оно обратилось в тлен, ожидания воскресения и жизни вечной через Господа нашего Иисуса Христа, который Пришествием Своим преобразит наши бренные тела, дабы мы стали подобны плотью и кровью Его. Ибо могущественным деянием Своим являет Он Силу и Славу Свою всему сущему. Ибо Его есть Царство Отца и Сына и Святого Духа и Сила, и Слава, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Среди матросов возникло движение. Веревки, удерживавшие тело, натянулись. Тело подняли над поручнями, затем медленно, бережно, с каким-то кротким величием опустили в море. Аделине, смотревшей за борт, показалось, что волны расступились, чтобы принять его, потом беззвучно скользнули по нему, окутали, и оно исчезло из виду.

Паруса наполнил порыв свежего ветра. Раздался оживленный грохот, и корабль двинулся вперед, словно желая завершить плавание и покончить со всеми задержками.

Из надежных объятий Пэтси Гасси смотрела, как исчезает тело Ханифы. Она повернулась и посмотрела Пэтси в глаза.

– Ушла, – сказала она.

– Боже, благослови это дитя! – воскликнул он, обратившись к окружающим. – Она все понимает!

Из глоток собравшихся вырвался гимн:

– Отец наш вечный, защити, Ты, чья рука волну смиряет, – пели они, и звук собственных голосов, само пение, распиравшее им грудь, уверенность в произносимых словах делали их счастливее. Пассажиры третьего класса вернулись к привычному смраду своих кают, а Гасси снова оказалась в объятиях матери.

Аделина, почувствовав внезапное изнеможение, отнесла ее в укромный уголок на палубе и дала ей мешочек с раковинами и сухарь. Уилмот сел рядом с Августой, держа в руках трубку и экземпляр «Квотерли ревью». Они были странными спутниками, но между ними возникло нечто вроде взаимопонимания. Затем Аделина ушла в свою каюту, чтобы прилечь.

Следующие дни вспоминались Филиппу как какой-то кошмар. У Аделины началась лихорадка, которую через несколько часов стал сопровождать бред. Она говорила быстро и бессвязно, то снова воображая себя в Индии, то девочкой в графстве Мит, то ужасаясь индейцам в Канаде. Иногда Филиппу требовались все силы, чтобы удержать ее в постели. Молодой доктор, все еще жестоко страдавший от боли в бедре, почти не отходил от нее. Бони устроился в изголовье койки; удивительно, но, когда ее бред усиливался, его крики действовали успокаивающе. Он слушал ее бормотание, склонив голову набок, но когда она говорила все громче и громче, поднимал пронзительный крик, будто хотел показать, что он может легко ее превзойти.

Говорили, что миссис Камерон тоже больна. Разумеется, она не подала ни знака, не попросила о помощи. Она и ньюфаундлендцы были особняком. Стюардесса держала Августу при себе столько, сколько могла, но на борту было много больных, требовавших ее внимания. Уилмот часами носил Гасси по палубе, напевая песенки. Но чаще она оставалась на руках у Филиппа, и он ломал голову над тонкостями ее питания и туалета. Ее подолгу оставляли одну в каюте, где умерла няня. Стюардесса выдала ей оловянную тарелку и большую ложку, с помощью которых малышка скрашивала себе долгие тоскливые часы. Девочку прикололи к матрасу койки большими английскими булавками, чтобы качка не сбросила ее на пол. Отношение Гасси к Филиппу представляло собой смесь любопытства и подозрительности.

На третий день бред оставил Аделину. Бонни продолжал волноваться и, когда Аделина начала говорить, принялся успокаивать ее криком. Она же лежала совершенно спокойно, глядя вокруг большими печальными глазами, а затем обычным голосом произнесла:

– Я устала слушать эту птицу.

Филипп озабоченно склонился над ней.

– Может, мне его унести?

– Нет-нет. Дай ему фигу. Это его успокоит. Фиги в жестяной коробке в шкафу. – Она проследила за тем, как он выполнил ее просьбу, и слабо рассмеялась. – Какой ты смешной! Как будто не брился несколько дней!

– Так и было.

– Я была очень больна?

– Очень.

– Теперь мне лучше.

– Слава богу, если так!

Попугай бочком подобрался по жердочке к фиге, взял ее с забавным выражением, а затем начал отрывать маленькие кусочки и проглатывать их. Это вынудило его затихнуть.

Филипп присел на край койки, а Аделина взяла его сильную загорелую руку в свои бледные и худые ладони и погладила. Она закусила задрожавшую нижнюю губу.

– Я только что вспомнила Ханифу, – сказала она.

Он поцеловал ее.

– Ты не должна думать ни о чем плохом, – произнес Филипп. – Думай лишь о том, как выздороветь.

– Мы не должны были увозить ее из Индии.

– Она хотела ехать. Если бы мы ее оставили, это разбило бы ей сердце.

– Кто знает…

Ей, безусловно, стало лучше. Она выпила немного бульона и хотела поспать, но Августа колотила по своей оловянной тарелке. Шум взбудоражил Бони, и он поднял крик. Аделина откинулась на бугристую подушку и запустила руки в свои длинные волосы.

– Неужто на этом корабле мне не будет покоя? – воскликнула она. – Что за шум?

Филипп подошел к Гасси и забрал у нее тарелку и выдал вместо нее мешочек с ракушками, но девочка бросила раковины по одной на пол и обиженно заревела.

Филипп решил отвести ее к Уилмоту и попросить того развлечь девочку часок. Не очень аккуратно ее поднял и обнаружил, что у нее мокрые штанишки, которые нужно срочно переодевать. Он яростно зазвонил в колокольчик, подзывая стюардессу, но безуспешно. Из сваленных в кучу вещей, составлявших гардероб Гасси, Филипп выудил две вещицы. Положив девочку себе на колени, он кое-как умудрился надеть подгузник, но белая фланелевая нижняя юбочка, выстиранная стюардессой, необычайно съежилась, и это сбило его с толку. Устав лежать вниз головой, Гасси принялась извиваться. Когда ее подняли на руки, она перестала плакать, но теперь снова начала. Он увидел, что ее ножки покраснели от потертостей, и выругался.

В следующее мгновение он уколол ее английской булавкой (какого дьявола их назвали безопасными!), и при виде крови, выступившей из крошечной ранки, его лоб покрылся испариной.

– Я не хотел! Честное слово, я не хотел! – пробормотал он, но Гасси ему не поверила.

Филипп вновь усадил ее к себе на колени, она вздернула подбородок и посмотрела на него с опаской, гадая, что еще он сделает. Но он всего лишь понес ее по коридору и вниз по трапу, туда, где в общей каюте сидели эмигранты. Там он чуть ли не бросил Гасси на колени почтенной шотландке, матери пятерых детей, и приказал ей позаботиться о его дочери, насколько это возможно. В итоге она очень умело присматривала за Гасси, пренебрегая присмотром за собственными выносливыми детьми, а Филипп хорошо платил ей за хлопоты.

«Аланна», как будто ей не хватило неприятностей, едва избежала столкновения с айсбергом.

Поскольку было очень рано, дозорные, видимо, оказались не столь внимательны, как следовало. Чудовищная бледная громада, похожая на собор, постепенно возникла из утреннего тумана. Воздух наполнили крики и предупреждающие сигналы. У штурвала стоял Григг, из последних сил спасавший корабль от катастрофы. Парусник едва увернулся от айсберга, но ледяной холод, исходивший от него, погрузил всех на борту во внезапную зиму.

Филипп бегом спустился в каюту. Уже пятый день Аделина шла на поправку. Она начала натягивать на себя одежду, испугавшись торопливого топота и криков. Как ушел Филипп, она не слышала.

– Мы поплывем на шлюпках? – взволнованно спросила она.

– Нет, волноваться не о чем. Но ты должна выйти на палубу и взглянуть на айсберг. Это грандиозно, Аделина! На тебе туфли и чулки. Просто накинь плащ поверх ночной сорочки. Ты не должна пропустить такое зрелище.

Он почти вынес ее на палубу. Теперь айсберг был уже далеко. Он ужасал, но обрел красоту: солнце, едва показавшееся над горизонтом, заблистало на тысячах его граней. Он величественно вставал из зеленых волн, бесплотный, как сон, нереальный, как надежда. Но его ледяное основание, глубоко погруженное в море, было больше, чем видимая часть.

После Гольфстрима вновь похолодало и поднялись высокие зеленые волны. Когда «Аланна» погрузилась в них, с суши налетела снежная буря, скрыв из виду все вокруг, кроме ближайших волн. Окажись поблизости другие айсберги, корабль попал бы в их полную власть. Впередсмотрящие, стоявшие на вахте в своих корзинах, не видели ничего, кроме мириад белых хлопьев, которые роились над ними и превращали людей в снеговиков, хлестали кожу до крови и ослепляли. Стало так холодно, что на фальшбортах замерзали брызги, образуя длинные сосульки, похожие на оскаленные зубы.

Пассажиры первого класса, за исключением миссис Камерон и ее друзей, собирались в салоне, несколько печальные, но смирившиеся с тем, что их долгое тесное знакомство подходит к концу. Они сидели, закутанные в пледы, стараясь согреться. Филипп разогрел большой мыльный[8] камень и положил к ногам Аделины. Мужчины потягивали ром с водой, а она держала бокал портвейна. Укутавшись в меховой плащ и в плед, она чувствовала себя вполне уютно. Иллюминаторы словно покрылись ватой. Все звуки на корабле звучали приглушенно, только звенели тросы под натиском ветра.

Однако на закате непогода прекратилась, и они вышли в темно-синее море, в которое садилось сияющее красное солнце. Волны были покрыты пеной, сосульки сверкали как алмазы, а затем – чудо из чудес – они услышали крик чайки, и над палубой промелькнула ее тень!

Следом за первой прилетели и другие птицы, они кружили над кораблем и кричали, словно принесли новое послание о новом мире. На следующее утро показалась земля. Измученные путешественники из третьего класса столпились на палубе, вглядываясь в нее. Было свежо, но не холодно. С сосулек капала вода, а затем сами они обрушивались в залив Святого Лаврентия. «Аланна» вошла в могучую реку. Ее зазеленевшие берега переходили в темный лес. Затем показались крошечные деревушки, окруженные белыми церквями со сверкающими крестами на шпилях. Вдоль берегов узкой полосой вытянулись фермы. У воды паслись стада, и до путешественников доносился сладкий запах земли. Неужто всего лишь несколько дней назад они попали в снежную бурю, да такую, что с корабля свисали сосульки?

Теперь же Филипп и Аделина собирали багаж. Хотя некоторые вещи были утеряны или пришли в негодность во время плавания, оставшиеся они втиснули в чемоданы с большим трудом. Откуда-то постоянно появлялись все новые предметы. Филиппа раздражало, что ему к тому же приходилось считаться с настроением Аделины. Он бы хотел обвинить ее в некотором беспорядке. Конечно, ведь это она виновата в том, что свалила пледы, свои туфли и несессер поверх его лучшего пальто. Когда с паковкой, хотя и скверно, но было покончено, они вдруг вспомнили о каюте няни и обо всем, что было там свалено в кучу. Бони, которого посадили в клетку, пришел в ярость. Он вопил и метался, хлопая зелеными крыльями и раскидывая семечки и песок. К Аделине вернулся ее голос, громкий и сильный, как всегда в напряженные моменты.

– Я так больше не могу! – воскликнула она.

– Никто тебя и не просит, – отрезал Филипп и, выходя, добавил: – Ты и так уже слишком много натворила беспорядка.

– Что это ты сказал? – насторожилась она.

Он не ответил.

Она была слаба, но добралась до каюты няни и, задыхаясь, опустилась на койку, держась рукой за бок.

– Так что ты сказал? – повторила она свирепым шепотом.

– Я сказал, черт возьми, что я никогда не видел такого беспорядка. Следовало привезти из Англии камердинера.

– На самом деле ты сказал, что в этом беспорядке виновата я.

– Ты несешь чепуху. – Он схватил в охапку одежду Гасси. – Зачем все это? Не лучше ли оставить одежду здесь и купить ей новую.

– Оставить?! – чуть не закричала она. – Да это же тончайший ирландский лен с ручной вышивкой! Я ничего не оставлю. Открой эту черную коробку. Там найдется место.

Вспыхнув, он открыл коробку. Она заглянула внутрь.

– Где кукла?

– Какая кукла?

– Красивая кукла, которую твоя сестра подарила Гасси. Ханифа хранила ее в этой коробке.

– Ее здесь нет.

– Должна быть. Ты должен ее найти.

Он присел на корточки, сердито уставился на нее голубыми глазами и воскликнул:

– До чего я дошел! Я должен искать КУКЛУ в момент высадки! Мало того что мне пришлось упаковывать пеленки, так я должен ползать на четвереньках в поисках КУКЛЫ! Право же, Аделина…

– Да бог с ней, – перебила она, испугавшись выражения его лица. – Не ищи. Она, наверное, в другой каюте.

Кое-как они собрали вещи. Двое стюардов под аккомпанемент криков Бони с грехом пополам дотащили их к сходням. В одной руке Филипп нес клетку, а другой крепко придерживал Аделину. Навстречу им вышел Уилмот.

– Как жаль, что вас не было на палубе! Перед нами открывался великолепный вид на Квебек. Вам нужно было пораньше собраться. Я могу вам чем-то помочь?

Филипп вручил ему клетку с птицей.

Вокруг царила ужасная суматоха. Воздух был полон криков и стонов чаек. Громадные белые паруса повисли, словно уставшие крылья. Матросы, цепляясь босыми ногами за такелаж, разглядывали толпу на пристани. Аделина с улыбкой обратилась к Уилмоту:

– Что бы мы без вас делали?

– Вы же знаете, я рад быть вам полезным, – ответил он немного чопорно, но на его бледном лице заиграл румянец. – Вы чувствуете себя намного лучше, не так ли?

– Иначе я бы уже умерла.

– Хорошо, что вы нашли человека, который приглядывает за вашей малышкой.

– Боже милостивый! – вскричала Аделина. – Где Гасси? Филипп, где Гасси? Эта ужасная шотландка, наверное, сошла с корабля и уехала с ней!

– Корабль еще не пришвартовался, – спокойно ответил Филипп. – Шотландка – замечательное создание, и она не нуждается еще в одном ребенке. Я обо всем с ней договорился и заплатил. А вот и Пэтси с Августой.

С некоторой мрачностью он следил за приближавшейся дочерью. Та сидела на плечах Пэтси, обхватив его за голову. Ее одежда была измята и испачкана, а лицо и руки приобрели странный сероватый оттенок. Однако выглядела она гораздо более здоровой, чем когда Филипп сдал ее в общую каюту, и встретила мать слабой улыбкой узнавания.

– О-о, дорогая! – воскликнула Аделина и поцеловала ее. – О, Гасси, от тебя пахнет кислятиной, – добавила она себе под нос.

Бони решил покинуть корабль так же, как и поднялся на борт, – вниз головой. Цепляясь темными когтями за верх клетки, он видел, как вокруг него двигаются знакомые фигуры. Поверх окружающих он заметил темную крепость с белыми облаками над ней – Уилмот был рослым и держал клетку высоко.

Подойдя к трапу, Аделина почувствовала странную слабость. Неожиданно объявились Д’Арси и Брент и, взяв друг друга за запястья, образовали сиденье, на которое предложили ей сесть. Она вопросительно посмотрела на Филиппа. Позволит ли он?

– Хорошая мысль, – заявил он. – Спасибо большое. Аделина будет в восторге.

Бони увидел, как уносят его хозяйку, и одобрительно завопил. Он слышал крики французов-носильщиков, видел экипажи, запряженные лошадьми, выстроившиеся в ряд у причала. Некоторых пассажиров встречали друзья или родственники. Других не встречал никто, и они стояли, несчастные и растерянные, возле своих кучек багажа. Среди них оказались и две юные ирландки, выглядевшие уже далеко не такими пышущими здоровьем, как при отправлении. Аделина дала им свой адрес и наказала навестить ее на следующий день. Прежде чем Д’Арси и Брент поставили ее на ноги, она поцеловала каждого в щеку.

Шотландка бросилась от своих детей к Гасси, чтобы поцеловать ее.

– Ой, бедняжка! – воскликнула она.

Ее собственные дети, решив, что она их бросила, с плачем кинулись следом. Шотландка повернулась к ним и скрылась из виду. «Как много священников вокруг, – подумала Аделина. – И какое все вокруг чужое».

Сейчас она чувствовала себя лучше, по-настоящему бодрой и хотела увидеть свой новый дом. Филипп нанял для нее экипаж. Трое их друзей собирались в гостиницу. Она мельком увидела, что миссис Камерон встречали родственники. Завороженная, она смотрела на их изумленные расспросы, трагическую жестикуляцию миссис Камерон. Увидела, как она подняла руку в белой перчатке и указала на Филиппа и на нее. Мгновение она стояла неподвижно, а затем одарила всех улыбкой.

«Пусть считают, что мне все равно, – сказала она себе. – Все равно они ненавидят меня и моих братьев, и это невозможно изменить!»

Филипп усадил ее в карету и взял Гасси к себе на колени. Колеса застучали по булыжникам мостовой, экипаж поднимался по крутым узким улочкам.

Аделина истерически засмеялась. Филипп повернул голову и взглянул на нее.

– Я просто вспомнила, как миссис Камерон на меня смотрела, – сказала она. – Можно подумать, побег – чудовищная вещь, а я его подстроила. Что до меня, я думаю, что маленькая Мэри прекрасно справится сама.

VI. Дом на улице Сен-Луи

Он стоял перед ними, высокий, чуть суровый, со множеством окон на фасаде. Молоток на тяжелой двери был выполнен в виде хмурой головы горгульи. Решительный стук Филиппа эхом разнесся по дому. Аделина стояла, рассматривая застекленные окна, рамы которых были окрашены в черный c узким позолоченным ободком.

– Представляю себе здешнюю старину! – воскликнула она. – Атласные панталоны, напудренные волосы, и все в таком духе.

– Приятно думать, что он наш, – заметил Филипп.

– Правда же!

Гасси, оторвавшись от руки отца, потянулась своими крошечными пальчиками к пасти горгульи.

– Улица кажется чудной и чужой, – вставил Пэтси, ожидавший на тротуаре с попугаем в клетке и узлами. – При доме вообще нет земли?

Филипп никак не мог привыкнуть, что Пэтси вмешивается в их разговор. Он слегка нахмурился и снова постучал. Дверь открылась. Перед ними стояла невысокая плотная женщина в черном платье. Было очевидно, что она француженка, но, к счастью, говорившая по-английски. Она объяснила, что ее нанял в качестве кухарки адвокат, который вел дела полковника Николаса Уайтока. Без сомнения, капитан Уайток связался с ним. Что до нее, то она готова служить им. Звали ее Мари.

Ее появление обнадеживало. Филипп попросил чай для Аделины и с удовлетворением осмотрел большую гостиную. Мари вскрикнула от восторга и бросилась к Гасси.

– Ah, la pauvre petite![9]

Пэтси стоял в полумраке холла с маленькой молчаливой девочкой на плечах. Он оскалил в широкой улыбке свои большие зубы в обрамлении растрепанных бакенбард, и Мари тут же завладела Гасси.

– Ах, мадам, позвольте мне покормить ее? Она выглядит такой уставшей, такой бледненькой!

Аделина с благодарностью согласилась.

Когда они остались одни, Аделина распахнула массивные темно-красные ставни, и майское солнце заполнило комнату, которую, очевидно, небрежно прибрали и вытерли пыль ради появления хозяев. Аделина внимательно осмотрелась. Она увидела черную с позолотой мебель, богато украшенную люстру с четырьмя цилиндрическими стеклянными абажурами, подвешенными на темно-малиновых бархатных шнурах.

– Это отвратительно! – воскликнула она.

– Ты так думаешь?

– А ты нет?

– Ну, мне не все здесь нравится, но есть возможные варианты.

– Это вкус твоего дяди?

– Он купил дом уже с меблировкой, так все и стоит.

Она подошла и обняла его.

– О, Филипп, как я буду рада, когда все это переделаю. Признаюсь, я никогда ничего так не ждала. Давай осмотрим весь дом.

– Только после того, как ты подкрепишься. Помни о своем положении.

– Боже милостивый! – воскликнула она. – Почему ты все время об этом напоминаешь! Я и глазом моргнуть не могу, как ты тут же говоришь: «Помни о своем положении!»

Вошла Мари с подносом, на котором принесла чайник с чаем и несколько пирожных с глазурью. Она одарила их лучезарной улыбкой: – La pauvre petitе проголодалась! – воскликнула она. – Она уже съела три пирожных и выпила маленькую чашку cafe au lait[10]. Это гораздо, гораздо лучше для нее, чем чай. А какой у нее ум, какая savoir-faireсу[11], какая красота! Человек, который ее принес, сказал мне, что она путешествовала из Индии и ее няня-туземка умерла. Но не беспокойтесь, я, конечно, буду беречь ее лучше, чем когда-либо!

Преданность Мари маленькой Августе росла день ото дня. Ребенок постоянно находился при ней. Предложение нанять няню повергло ее в ужас. В Квебеке не было хороших нянь. Она была единственным человеком, способным обеспечить Гасси достойный уход. Все, что ей было нужно, – это парнишка для черной работы, и она знала такого парнишку – собственного племянника, а также толковая девчонка в качестве горничной – требованиям точно соответствовала ее племянница. В большом доме нашлось много дела и для Пэтси. Например, требовалось ухаживать за козой, чистить лестницу, поддерживать порядок в саду. Коза свободно паслась в небольшом саду по соседству, тоже принадлежавшем Филиппу.

Филипп днями напролет с удовольствием подробно знакомился с своим наследством. Он долго беседовал с поверенным дяди мистером Праймом. Дела оказались в полном порядке. Беспокоиться было не о чем. Он и два ирландца, Д’Арси и Брент, остановившиеся в гостинице поблизости, вместе с Уилмотом, который поселился в менее дорогом пансионе неподалеку, исследовали старый город, взбирались на гору к Цитадели[12], обедали с офицерами в форте. Каждый погожий день Филипп нанимал экипаж и отвозил Аделину и кого-нибудь из джентльменов за город. Бодрящий воздух и хорошая стряпня Мари вскоре вернули на щеки Аделины румянец, а на смену слабости пришла сила.

Их мебель прибыла в превосходном состоянии. Наиболее уродливые предметы, принадлежавшие дядюшке Николасу, были изгнаны, и их место занял элегантный чиппендейл. Ковры, вывезенные из Индии, прекрасно подошли к полированным полам. Красную люстру заменили на хрустальную. По правде говоря, дядюшке Николасу было бы трудно узнать свой дом.

Они много размышляли о нем, но чтобы понять, как он жил, не смогли найти в доме почти ничего. Не было ни единого его портрета, только в гостиной висел портрет герцога Кентского, под командованием которого дядюшка и прибыл в Квебек. Мистер Прайм, поверенный, описывал полковника Уайтока как красивого на вид, несколько вспыльчивого по характеру, гостеприимного по привычкам знатока хороших вин. Среди его бумаг почти ничего не было. Он не вел дневник, как хранилище мыслей. Было, впрочем, несколько любовных писем от одной француженки из Монреаля. Письма лежали перевязанные лентой, а на последнем убористым четким почерком полковника было написано: «Маргарет умерла 30 января 1840 года».

Через два месяца Филипп и Аделина счастливо обжились во франко-канадском городке и познакомились со всеми, с кем следовало. Ее здоровье значительно улучшилось, а положение ограничивало деятельность лишь немного. Аделина была гостеприимна и любила развлекать своих друзей и развлекаться сама. Она писала домой длинные письма, в которых рассказывала об элегантности и живости званых вечеров, устраиваемых местной знатью. Она хотела, чтобы отец знал, что она живет не в примитивном варварском обществе, как он себе представлял. В детстве у Аделины была гувернантка-француженка, и хотя Аделина почти не читала по-французски, но кое-как говорила и теперь упорно овладевала этим языком. Своей жизнерадостностью и веселым нравом она привлекла к себе как французское, так и английское общество Квебека. Вскоре она сблизилась с соседями.

Соседи слева, Балестриеры, были веселой супружеской парой с полудюжиной детей. Мадам Балестриер стала близкой подругой Аделины, и они проводили вместе многие часы, в которые соседка делилась интимными сплетнями городка. Единственным недостатком Балестриеров оказалось поведение их детей. Их жизнь представляла собой сплошную и нескончаемую борьбу детей и родителей. С Уайтоками они вели себя безупречно, но к родителям обращались исключительно высокими ноющими голосами. Даже старший сын, четырнадцати лет, разговаривал с родителями таким тоном.

Соседями с другой стороны были уроженцы Франции, пожилые брат и сестра де Гранвиль. Их родители были казнены революционерами, а детей вывезли в Канаду дальние родственники. Мадемуазель де Гранвиль, бойкой говорунье с добрым сердцем, полной жизненных сил, было около шестидесяти пяти лет. Свою жизнь она посвятила брату. Во время революции она была слишком мала, но месье де Гранвиль видел ужасы, произведшие на него неизгладимое впечатление. Он страдал приступами меланхолии, которые случались с ним в самые неожиданные моменты, например, посреди званого вечера. Тогда он застывал, с ошеломленным видом уставившись перед собой, ничего не слыша и не видя, застыв в каком-то кошмарном, смутно припоминаемом событии из детства. В такие минуты его сестра мастерски вела беседу, удерживая всеобщее внимание до тех пор, пока месье де Гранвиль не приходил в себя. Он вновь становился остроумным, веселым и обаятельным. У него было красивое лицо с тонкими чертами, в отличие от простых черт сестры.

Когда Аделина узнала, что ее братья вернулись в Ирландию, то почувствовала облегчение, в котором никогда не признавалась Филиппу. Ее мать рассказала в письме об их возвращении домой с Мэри Камерон и о последовавшей за этим сцене. Она писала, что никогда еще не видела девушки, столь поглощенной любовью, как пятнадцатилетняя Мэри. Любовь делала ее невосприимчивой ко всему остальному. По правде говоря, в ее возрасте это было совершенно возмутительно, особенно если учесть, что Конвей был почти что школьник. Единственное, что оставалось делать, это строго следить за парой, хотя такая опека теперь, после всей свободы, предоставленной им на корабле и в Голуэе, была не более чем фарсом, и довольно сложной; она с нетерпением ждала примирения, которое должно было случиться, а ее муж, как обычно, обвинял во всем ее. Кроме того, она получила длинное письмо от миссис Камерон, которая заявила, что Аделина была осведомлена обо всем происходившем, и потребовала, чтобы Мэри посадили на первый же корабль, идущий в Монреаль, с подходящим сопровождением, как будто девочка сейчас нуждается в дуэнье!

Ренни Корт кратко написал Аделине, выразив сожаление, что ей пришлось проделать такой длинный путь из Индии, чтобы навлечь на семью такие неприятности. Было бы хорошо, писал он, если бы вместо того, чтобы возвращать багаж обоих мальчиков, она прислала ему чек, так как содержимое чемоданов в Ирландии не потребуется, а в дикой местности может иметь большую ценность.

– Какая скаредность с его стороны! – воскликнула Аделина. – Он вынул бы медяки из глаз мертвеца! Он освежует блоху за шкуру и жир! Какая польза от вещей моих братьев нам, да и кому-то другому? Я не пошлю за них и гроша. О! Я не забыла, как разорвала помолвку с Эдвардом О’Доннелом! Эдвард отказался забрать кольцо. Он сказал, что я могу делать с ним все, что захочу. Отец сказал, что носить это кольцо мне неприлично, и дал за него двадцать фунтов. Позже я узнала, что он продал его в четыре раза дороже, и когда я упрекнула его за это, он сказал, что ему нужны были деньги, чтобы расплатиться с долгом моего брата Эсмонда. Он мой любимый брат, что мне оставалось сделать? Но какое дерзкое, наглое лицо было у моего отца! Он может смотреть тебе прямо в глаза и говорить что угодно.

– Может, – согласился Филипп. – Тем не менее думаю, что пошлю ему чек за вещи твоих братьев. Сундуки и чемоданы лучшего качества, чем можно здесь купить. Ружья и рыболовные снасти всегда можно использовать. Что же касается одежды, полагаю, мы найдем того, кто будет ей рад.

В следующем письме Аделине от леди Гонории рассказывалось о свадьбе юной пары в часовне замка Киликегган. После тщательного обсуждения, писала она, решили, что Конвей должен достойно загладить вину перед соблазненной им девушкой. Сама Мэри заявила, что обладает приличным состоянием и что расследование подтвердило истинность ее слов. Таким образом, оказывались соблюдены и честь, и предусмотрительность. Мэри – милая нежная девушка, и семья уже привязалась к ней. Со стороны Аделины и Филиппа было бы неплохо прислать красивый свадебный подарок.

За заботами быстро протекло лето, приятное, как воды реки Святого Лаврентия. Иногда наступала сильная жара, но дом на Сен-Луи был сравнительно прохладным. Как прекрасны оказались прогулки по террасе вечерами, когда они с друзьями беседовали, наблюдали за тем, как далеко внизу мерцают фонари Нижнего города[13], а огни кораблей плыли по речной глади, как драгоценные камни. Иногда Аделина с грустью вспоминала няню, чьи тонкие кости к тому времени уже, должно быть, лишились смуглой плоти. Тайна куклы Гасси так и не была открыта. Сама Гасси не повторяла слово «ушла». Сейчас она училась лопотать по-французски, и когда к ней обращались на английском, она с обиженным видом отворачивала головку. Она ходила, крепко держась за руку Мари, умилительно поднимая ножки, словно взбиралась по лестнице. Пэтси О’Флинн был ее рабом.

Джеймс Уилмот являлся к ним ежедневно. Филипп снабжал его регулярно приходившими лондонскими газетами. Они часами беседовали о политике, расходясь во мнениях лишь для поддержания дискуссии. Если же собеседники начинали горячиться, Уилмот неизменно откланивался, словно не мог позволить себе ссоры.

– Унылый малый! – восклицал Филипп. – Иногда я удивляюсь, за что он мне нравится. Но ведь нравится.

– Он тебе нравится, потому что у него есть мозги, – замечала Аделина. – У него прекрасный ум. Удивляюсь, почему он не достиг большего в жизни.

– Он говорит, что ему тяжело. Он не может продолжать здесь жить. Он собирается заняться землей и фермой.

– Помоги ему Бог!

– Я тоже бы этого хотел.

– Разве ты здесь несчастлив, Филипп?

– Счастлив, но здесь больше французского, чем я думал, и так много вечеринок и сплетен, что мы с тем же успехом могли остаться в Индии. Что-то все же меня здесь не устраивает. – Филипп сунул руки в карманы и принялся расхаживать по комнате.

– Однако ты же прекрасно проводишь время с офицерами в форте. Ты великолепно рыбачишь. Осенью будешь охотиться на уток и оленей.

Филипп нахмурился и надул губы.

– Охота на оленей! – воскликнул он. – Стрелять в оленей! Для человека, который загонял вожака верхом на коне. Это варварство!

– Тогда не делай этого.

Он сердито посмотрел на нее.

– Ну, должен же я хоть что-нибудь делать! Человек не может сидеть сложа руки целыми днями.

Аделина в это время шила юбочку для будущего ребенка. Рукоделие было из тонкой белой фланели с вышитым над фестончатым подолом узором из виноградных листьев. Аделина была искусной рукодельницей, и никакие узоры не составляли для нее труда. Она отложила иголку и заметила:

– Беда в том, что тебе слишком хорошо. Если бы ты был несчастным или больным, как я, то был бы рад сидеть спокойно.

– Ты не несчастна и не больна, – возразил он. – Или не будешь больной, если прекратишь так немилосердно шнуроваться.

– Значит, ты хочешь, чтобы я выглядела, как стог сена?

– Держу пари, твоя мать никогда не шнуровалась в семейном кругу.

– Конечно, шнуровалась! Никто не подозревал, что она ждет ребенка.

– Неудивительно, что она похоронила четверых.

Аделина швырнула юбочку младенца на пол и вскочила. Она была прекрасна.

В этот момент Мари ввела в комнату Уилмота. Тот бросил на Аделину восхищенный взгляд, взял ее руку, склонился и поцеловал.

– Ты становишься французом, – заметил Филипп. – Честное слово!

– Светскость приличествует этой гостиной и приличествует миссис Уайток, – ответил Уилмот без всякого смущения. И посмотрел на Аделину.

– Мне нравится, – заявила она. – Хорошие манеры не могут быть чересчур изысканными.

– В каждой стране свое, – сказал Филипп. – Впрочем, давайте оставим это.

– Гораздо приятнее, – сказала она, – когда тебе целуют руку, чем когда пожимают так, что кольца впиваются в пальцы и чуть не доводят тебя до крика, как это делает мистер Брент.

Она подобрала свое шитье и снова уселась. Уилмот опустился на стул с жесткой спинкой в углу. Филипп открыл красные ставни, поднял раму и выглянул на улицу. Показалась повозка с молоком, которую тащил ослик. На жарком солнце сверкнула медная банка. Мимо окна прошли шесть монахинь, их черные облачения развевались, а серьезные лица казались вылепленными из воска.

Филипп отправился на утиную охоту и вернулся в приподнятом настроении. Охота оказалась великолепной, погода – идеальной. Река Святого Лаврентия, теперь гиацинтово-голубая, несла свои воды меж прекрасных берегов, ярко сиявших после сильных октябрьских ночных заморозков. По сравнению с беременностью Августой Аделина чувствовала себя исключительно хорошо. Она гуляла, выезжала, посещала званые вечера и устраивала их. Дружба между нею и Уилмотом крепла. У него был красивый баритон, и он мог аккомпанировать себе на фортепиано. Иногда они пели дуэтом, и Аделине удавалось не фальшивить. Они пели ее любимые арии из «Богемской девушки». Она опиралась на рояль, и когда они пели «Ты будешь помнить меня», смотрела в его лицо и гадала, каким было его прошлое. О нем он всегда говорил очень сдержанно. Он часто говорил о необходимости отыскать подходящую работу, но ничего для этого не делал. Уилмот оставил жилье, которое занимал, и переехал в еще более дешевое. Филипп и Аделина подозревали, что он недоедал, хотя за их обильным столом он сохранял свое почти презрительное отношение к еде. Он говорил о покупке земли.

Наступившие в ноябре внезапные сильные морозы и снежные шквалы стали неожиданностью. Если таков ноябрь, то какова будет зима! Филипп купил Аделине красивое котиковое пальто тонкой выделки, переливавшееся от золотисто-коричневого до темного. К нему прилагалась большая муфта, а у французской модистки сшили шляпку-ток из того же меха. Филипп говорил, что никогда еще не видел ее такой красивой.

Для себя Филипп заказал пальто с подбоем из норки и норковым воротником. Высокую шапку из того же меха он надевал щегольски заломленной набок. При виде такого одеяния Аделина не могла сдержать восхищенного смеха.

– Филипп, какой же ты милый! – восклицала она, целуя его в обе щеки на усвоенный ей французский манер.

Оба гордились при виде Гасси. Девочка решительно вышагивала в крошечных сапожках, отороченных мехом, в белой шубке из овчины с такой же муфтой и капоре из темно-синего бархата. Мари сажала ее в белоснежные санки с закругленными полозьями и торжественно катила по крутым и скользким улицам. Когда Мари останавливалась, чтобы передохнуть, они болтали по-французски.

Уилмот не позаботился защититься от морозов должным образом. Он заявил, что должен экономить и что ему никогда не бывает холодно, хотя когда он появлялся в дверях у Уайтоков, всегда выглядел полузамерзшим и шел прямиком к камину. Иногда он приносил напечатанную в Онтарио газету и читал вслух объявления о продаже земли в этой провинции или сообщения о тамошней общественно-политической жизни.

Для родов Аделины Филипп нанял лучшего английского доктора в городе, но, как ему показалось, она нарочно, из упрямства родила за две недели до срока. Доктор уехал на санях в селение, расположенное в двадцати милях вниз по реке, на другие роды, и тут у Аделины начались схватки. Она сидела в гостиной и играла с Филиппом в триктрак. День клонился к вечеру, шторы были задернуты, в камине горел огонь. Бони, сидя на жердочке, тихо вел беседу сам с собой на хинди.

– Больно! – вскричала вдруг Аделина, схватившись за бок. – Ужасно больно!

Филипп вскочил.

– Я принесу тебе бренди, – предложил он.

Он быстро прошел в столовую и вернулся с небольшой рюмкой. Она все еще прижимала руку к боку, но успокоилась.

– Тебе лучше? – спросил Филипп.

– Да, но дай мне бренди. – Она отпила глоток.

– Пойдем, приляжешь на диван.

Он поднял ее на ноги. Она сделала шаг и снова закричала. Бони повторил ее крик и с любопытством заглянул ей в лицо.

– Господи! – воскликнул Филипп.

– Пошли за доктором. Срочно! Скорее! Скорее! – кричала она. – Ребенок на подходе!

– Не может быть! Доктора нет в городе.

– Тогда приведи другого! – Она вырвалась из его объятий, подбежала к дивану и легла, обхватив себя руками. – Пригласи доктора Берты Балестриер! Позови Мари!

Через полчаса невысокий дородный французский доктор с завитыми черными усами вошел из декабрьской темноты в ярко освещенную спальню, куда Мари привела Аделину. Этажом ниже Филипп мерил шагами дом, полный страха и недоверия.

Не прошло и часа, как у Уайтоков родился сын.

Скоротечность этих родов по сравнению с рождением Гасси и быстрое восстановление после них стали для Аделины настоящим чудом. Она отдавала должное доктору Сент-Шарлю и пела ему дифирамбы перед всеми, кто к ней приходил. Она даже считала его заслугой живость здорового младенца. Хотя Филиппу и не понравилась эта идея, она добавила к выбранному имени мальчика Сен-Шарль и Ноэль, несмотря на то, что Рождество уже три недели как прошло. Аделина была по-настоящему счастлива. Она могла ухаживать за Николасом, чего была лишена с Гасси. Она нашла няню-англичанку, которая с высокомерием, свойственным ее классу, почти полностью завладела малышом.

Мари, однако, не уступала ей Гасси. Они с нянькой разбили два враждебных лагеря в пределах дома. Няня имела преимущество, так как была для Аделины почти незаменима. Мари же сознавала, что Филипп без ума от ее суфле и безе. Когда дело доходило до перебранки, Мари побеждала, поскольку могла излить поток смеси слов из английского и французского, все менее понятный с усилением ее гнева, на который невозможно было ответить иначе как взглядами и покачиванием головы.

Няня превозносила красоту своего подопечного. Он был самым красивым ребенком в Квебеке. Он был похож на младенца Иисуса. Мари не находила такого сходства, а она, будучи доброй католичкой, должна была иметь хоть какое-то представление о внешности Благословенного Младенца. И Мари рассказывала, как люди останавливают ее на улице, восхищаясь малышкой Августой в ее белой овчинной шубке и синем бархатном капоре.

Между родителями не имелось разногласий в наследственной красоте их детей. Николас действительно был славным ребенком и с каждым месяцем и каждой неделей становился все привлекательнее. Его кожа напоминала лепестки молочно-белого цветка. В его карих глазах, сверкавших золотистыми искорками, искрились озорство и живость. С рождения он был не безволосым, а с прелестным каштановым пушком на голове, который рос так быстро, что к пяти месяцам няня уже могла укладывать его в модную прическу, главную гордость ее жизни.

Аделина считала малыша очень похожим на свою мать, но в его облике уже виделись Уайтоки. Филипп сказал, что мальчик – копия Аделины, только не рыжий, и Аделина благодарила Бога, что Николас не унаследовал это. Она надеялась, что никто из ее детей не будет рыжим, считая такой цвет волос недостатком. Ее желание исполнилось. Ни у кого из ее детей не было рыжих волос. Масть унаследовал ее старший внук, причем в еще большей степени, чем она.

Крестины Николаса стали в Квебеке событием. Из Ирландии прислали несколько потрепанное крестильное платьице, которое надевали на Аделину и ее братьев. Церемония проходила в гарнизонной церкви, после чего гостей пригласили в дом Уайтоков, где произносились короткие, но впечатляющие речи, и выпили за здоровье и будущее счастье Николаса Ноэля Сен-Шарля много шампанского.

В середине Великого поста Уайтоки устроили еще более пышный вечер. Гостей попросили прийти в костюмах времен правления Людовика XVI. Как они преобразились в напудренных париках, мушках и изящных костюмах! В доме на улице Сен-Луи раздавались смех и танцевальная музыка, эхом разлетавшиеся по этажам, чего не было со времен герцога Кентского. Аделина танцевала с Уилмотом слишком часто, хотя в этом не было ничего удивительного: Уилмот оказался превосходным танцором, а его атласные панталоны и шелковые чулки демонстрировали стройные ноги.

Пожилые брат и сестра де Гранвиль нарядились в настоящие костюмы того времени, привезенные из Франции. Месье де Гранвиль носил свой костюм с меланхоличным изяществом, которое с наступлением ночи сменилось странной веселостью. Он вел с Аделиной кадриль, как вдруг перестал танцевать и устремил на нее взгляд, полный ужаса.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

– Maman! – сдавленно произнес он. – Maman! Не покидай меня!

Он стоял как вкопанный, его прекрасное лицо застыла в маске ужаса. Поспешно подошла сестра и увела его. Те, кто обратил внимание на это происшествие, заметили только, что у бедного месье де Гранвиля случился очередной нервный припадок, но его сестра заметила нечто более серьезное и рано утром послала за доктором Сен-Шарлем. Тот мало чем мог помог, чтобы остановить бушевавшую лихорадку и последовавший за ней бред. Весь навязчивый ужас, омрачавший жизнь месье де Гранвиля, обрушился на него как молния, бросающая мертвенно-бледный свет на сумрачную тень. Он вспомнил все. Смутные воспоминания об ужасах детства прояснились, будто все случилось вчера.

В таком состоянии он пробыл почти неделю, затем лихорадка отступила. Он успокоился. Он с сожалением говорил, что вынужден был оставить очаровательный вечер у Уайтоков, и попросил сестру проследить, чтобы его костюм аккуратно сложили и убрали. В ту ночь он умер во сне.

Бронхиальный кашель удерживал Аделину в доме. Было очень холодно. Стояла суровая зима, хотя определенно наступило время весны. Но день ото дня становилось все холоднее. Сильные снегопады сделали улицы Квебека непроходимыми, снег давил на крыши, пока сугробы с ужасным грохотом не падали с них под тяжестью собственного веса. Целыми днями люди в шарфах и теплых наушниках сгребали снег, возводя из него высокие стены по обеим сторонам дороги, так что рассмотреть что-то на другой стороне было нельзя. Молоко доставляли в замороженных блоках, мясо тоже было замороженное. Термометр упал до минус тридцати градусов. Огни Нижнего города бледно мерцали в ночи, словно далекие холодные звезды. Солнце, весь день скрытое за облаками, на закате осветило своими багровыми лучами скованную льдами реку Святого Лаврентия. Словно отклик на лязг льда, ранним утром по всему городу разнесся металлический звон церковных колоколов. Аделина слышала, как закрылась входная дверь и как заскрипел снег под ногами Мари, спешившей к мессе.

В углу кухни Гасси соорудила себе из белой салфетки, положенной на коробку, маленький алтарь, на котором стояло изображение Пресвятого Сердца[14], а перед ним – свеча в оловянном подсвечнике. Она становилась на колени, крестилась и шевелила губами, будто молилась.

– Ей же едва исполнилось два! – восклицала няня Николаса, обращаясь к Аделине. – Ребенок превращается в паписта, мэм. Прямо сейчас, на наших глазах.

– Она могла поступить и хуже, Матильда. Если ей угодно устраивать маленький алтарь, я не собираюсь препятствовать.

Новым домочадцем, занимающим довольно много места, стал Неро, громадный черный ньюфаундленд. Несмотря на молодость, он был крупным и ревнивым. Он вел себя так, словно сам был хозяином дома, его шерсть оказалась такой густой, что, когда его били, он недоумевал, играют с ним или наказывают. Обычно прежде чем зайти в дом, он валялся в снегу. Оказавшись внутри, пес так резко встряхивался, что устраивал снежную бурю, затем укладывался на свое место на лучшем ковре у ног Филиппа и принимался вылизывать свои огромные заснеженные лапы.

Холод был по-настоящему невыносим. В апреле еще стояла зима. Уилмот определенно решил переехать в Онтарио. Он делал все возможное, чтобы уговорить Уайтоков поступить так же. У Филиппа уже был друг, английский полковник в отставке, служивший в Индии, который поселился на плодородном побережье озера Онтарио. Полковник Вон был старше Филиппа, знал его по Индии, и его отношение к Филиппу было почти отеческим. Он убеждал Филиппа перебраться в Онтарио, где они могли бы стать соседями.

«Здесь зимы мягкие, – писал он. – Снега выпадает мало, а в долгое благодатное лето земля в изобилии дает и зерно, и плоды. Сейчас организуется небольшое уютное поселение для респектабельных семей. Вам и вашей талантливой леди, мой дорогой Уайток, окажут здесь самый радушный прием, которого заслуживают люди вашего положения. Если вы приедете, наш дом будет вашим до тех пор, пока вы не построите себе подходящее жилище. Моя жена самым искренним образом присоединяется к моему приглашению. У нас довольно большой дом и, хотя живем мы просто, думаю, мы можем создать вам комфорт».

Переезд в Канаду возбудил авантюрную натуру Аделины. Она была готова переезжать с места на место, из провинции в провинцию, если понадобится, до тех пор, пока не найдется нечто идеальное для нее. В Квебеке у нее появились друзья, но она ведь сможет навещать их время от времени. Еще одной зимы в этом холодном и насквозь продуваемом доме она опасалась. Смерть месье де Гранвиля тоже ее глубоко взволновала. Она чувствовала себя в некоторой степени за нее ответственной, одетая в траур мадемуазель де Гранвиль служила ей печальным напоминанием. Более всего на нее повлияло желание сохранить Уилмота как друга. Его дружба значила для нее больше, чем кого бы то ни было в Квебеке. Если он уедет в Онтарио, это станет для нее потерей. И она дала согласие на переселение.

Собственность в Квебеке была продана, хотя и за меньшую сумму, чем рассчитывал Филипп. Упаковка мебели и бесчисленные мелкие дела потребовали времени и сил. Всего лишь год прошел с тех пор, как они с энтузиазмом взялись за переделку дома на улице Сен-Луи в жилище по своему вкусу, и вот все разобрано. Дом снова заполнился духом уныния. Они не произвели на него никакого впечатления.

При расставании все Балестриеры плакали. От месье Балестриера они плакали все менее и менее сдержанно, когда же дело дошло до младшего, Лу-Лу, тот уцепился за шею Аделины с криком и брыканием. В утешение Аделина подарила ему маленькую механическую танцующую обезьянку, которой он давно восхищался. Его слезы моментально обернулись радостью. Удовольствие распространилось все выше, наконец улыбнулся и месье Балестриер; он расцеловал Филиппа в обе щеки и попросил вернуться в Квебек, как только он убедится, что Онтарио невыносимое место, в чем сам он не сомневался.

Мебель должна была храниться в Квебеке до тех пор, пока за ней не пришлют. Вместе с семьей и двумя слугами путешествовали только животные – Неро и коза Мэгги. Разлука с Гасси стала для Мари настоящим ударом. Она плакала так, что черты лица ее расплылись, и Гасси тоже плакала, хотя ей и было приятно путешествовать с mama и papa. Ей бы хотелось оставить Николаса, поскольку пока она его не любила. По-настоящему она любила только Неро и Мэгги.

Она смутно помнила морское путешествие, и, осознав, что они снова собираются плыть на корабле, уголки ее рта опустились, и она крепко вцепилась за нянину юбку. Но это был отличный пароход, и плавание вверх по быстрой реке проходило в полном комфорте и спокойствии. В Лашине[15] они покинули пароход и пересели на bateaux[16], которую тянули по берегу франко-канадские пони. Гасси была очарована. Когда Пэтси схватил ее на руки с восклицанием:

– Смотрите, ваша честь, мисс! Чудесное зрелище!

Она вскрикнула от восторга и спросила на своем ломаном английском:

– Кто эти люди?

– Говорят, это губернатор Северо-Запада, он возвращается в свою резиденцию. О, вот такая жизнь мне нравится. Посмотрите на его красивую одежду и на индейцев в боевой раскраске, которые его сопровождают!

Вся компания встала, разглядывая губернатора. Собралась толпа, послышались приветственные крики. В губернаторской свите были офицеры в форме и индейцы, управлявшие восемью превосходными каноэ. Бронзовые лица с устрашающей боевой раскраской, цветные куртки, вышитые бисером, перья, падавшие с черных как смоль волос на мускулистые плечи, привели Аделину в восторг. Она схватила за руки Филиппа и Уилмота, стоявших по обе стороны от нее.

– Ах, какое письмо я напишу домой! – воскликнула она. – Я опишу все это моему отцу так, что он удивится.

Величественные лодки гордо проплыли мимо. Три дюжины весел поднимались и опускались, словно водимые одной рукой. На носу всех лодок развевались британские флаги, обратив кресты к солнцу. Во время гребли индейцы что-то пели сильными печальными голосами.

Гасси, к собственному удовольствию, подпела им, хотя никто не услышал издаваемых ею звуков.

Компания неспешно двинулась дальше по каналам, вдоль берегов с цветущими садами, минуя крутые пороги и покатые склоны, то на барже, то на дилижансе. Когда дилижанс останавливался, они заходили в таверны с крашеными полами и французской кухней. Так они продолжали путь, пока не добрались до таверн с некрашеными полами, где крепкое спиртное лилось рекой. Филипп, Аделина, Гасси, Николас, его няня Матильда, Пэтси О’Флинн, ньюфаундленд Неро, козочка Мэгги, Уилмот, изучавший карты и сожалевший о том, что Филипп сорит деньгами, – все они ехали на запад к своему новому дому. Только Уилмот не отправился к Вонам, а остался в ближайшем селении, чтобы узнать, может ли он купить себе небольшой домик.

VII. Поместье семьи Вон

Дэвид Вон приобрел у правительства по весьма умеренной цене несколько сотен акров плодородной земли, поросшей прекрасными лесами. Он построил просторный, удобный, хотя и непритязательный дом и жил там уже три года. Самым заветным его желанием было привлечь близких по духу людей в этот уголок провинции, где он поселился, и с их помощью установить английские обычаи и традиции, которые потомки с радостью хранили бы. К ним он хотел добавить размах и свободу Нового Света. Вон полагал, что такое сочетание идеально для спокойствия, стойкости и довольства. Филипп Уайток запомнился ему как человек, прекрасно подходивший для такой жизни. С женой Филиппа он не был знаком, но слышал о ее импозантной внешности и способности к оживленным беседам. Он полагал, что убедить столь желанных людей поселиться поблизости от него стоит усилий.

Чудесным вечером первой недели июня Аделина и Филипп впервые увидели местность, где им предстояло провести оставшуюся жизнь. Дэвид Вон прислал навстречу дилижансу экипаж с парой сильных серых лошадей, а также легкий фермерский фургон для их багажа. Предыдущую ночь лошади провели в конюшне постоялого двора. Свежими и вычищенными они отправились в обратный путь. Уайтоки тоже провели ночь в городке и встали с новыми силами. Хорошо, что весеннее половодье миновало, потому что во время него часть дороги обычно размывало. А сейчас она была неровной, но все же сносной. Воздух был восхитительный, пейзаж прелестный. Между деревьями виднелось озеро, показавшееся им морем. В глубине леса куропатки и рябчики выкармливали птенцов, небольшие птички просто шныряли в прозрачном воздухе. Сквозь топот лошадиных копыт и звон упряжи слышались их песни.

Семья Вон вышла на веранду их встречать. Дэвид Вон и Филипп не виделись с тех пор, как Филипп женился. Миссис Вон была полна решимости полюбить Аделину, но при взгляде на нее испытала дурное предчувствие, несмотря на то, что та улыбалась вежливо и льстиво.

«Я не думаю, что полюблю ее, – подумала Элис Вон. – Но какие красивые у нее зубы и кожа!»

Аделина увидела в Элис Вон жену и женщину, чьи мысли никогда не простирались дальше мужа и детей. Красивая, лет сорока с небольшим, ее рано поседевшие волосы обрамляли честное лицо с правильными чертами и большими серыми глазами. Цвет лица у нее был ровный, на щеках рдел румянец. Одета она была в черное шелковое платье, но без кринолина. Ее единственным украшением оказалась большая брошь-камея. На гладко зачесанных волосах красовался белый кружевной чепец. Минуту нерешительно помедлив, она взяла обе руки Аделины в свои и поцеловала ее.

– Добро пожаловать в ваш новый дом, – сказала она.

– Как мило, что вы так говорите! – воскликнула Аделина и смутила хозяйку пылким поцелуем.

– Он будет вашим домом, – вставил полковник Вон. – Пока вы не построите собственный.

Полковник с ласковым нетерпением повернулся к детям. Гасси, казалось, устала, ее личико обгорело на солнце до неестественного румянца, но Николас, сидевший на руках у няни, был великолепен. Из-под его белой шапочки над прекрасными карими глазами выбивались темные кудряшки. Его лицо излучало полное благополучие.

– Какие чудные милые дети! – воскликнула миссис Вон. – Какой прелестный малыш! Как вы думаете, он пойдет ко мне?

– Это самый общительный плутишка, – ответил Филипп. – Он подружился со всеми, кого встретил на пути из Квебека.

Молодой Роберт Вон стоял, тихо наблюдая за обменом приветствиями. Он походил на своего отца, который напоминал скорее писателя, чем солдата. Роберт был худощав. Из-под копны прекрасных светлых и довольно длинных волос смотрели задумчивые голубые глаза. Первые десять лет своей жизни он провел в Индии, после чего его отослали учиться в Англию. К родителям в Канаду он приехал лишь прошлым летом и осенью должен был поступать в университет в Монреале. Две столь значительные перемены в его недолгой жизни привели к тому, что он замкнулся в себе. Он был строптив, никого не любил; его глаза всегда выражали такое равнодушие, что отбивали любые попытки близости. Но был вежлив и поспешил помочь матери с приемом гостей.

После отдыха в своей комнате гости присоединились к хозяевам за ужином в прохладной, затененной листьями виноградной лозы столовой.

Трудно было поверить, что Филипп и Аделина только что завершили долгое путешествие. Он выглядел таким же ухоженным, как после прогулки по террасе в Квебеке. Аделина, обнаружив, что ее платье измято, осталась в длинной шелковой накидке в шотландскую клетку. Она жадно оглядела стол.

– Признаюсь, – заявила она, – с тех пор, как мы покинули Квебек, я не ела ничего приличного. Умираю с голоду!

– Вы прибыли в страну изобилия, – сказал Дэвид Вон. Он повернулся к Филиппу. – Вы любите стрелять?

– Нет ничего лучше.

– Ну так вы не успеете выйти за дверь, как добудете пару таких. – Полковник указал на голубиный пирог, который подали к столу.

– А рыбалка? – спросил Филипп.

Дэвид Вон положил вилку и пристально посмотрел на него.

– Хотите верьте, хотите нет, – произнес он, – но морской лосось идет через озеро прямо в нашу реку. Меньше месяца назад прямо здесь, на своей земле, я поймал огромную рыбину.

– А окружение? – уточнил Филипп. – Очень приятное, судя по тому, что вы писали, Вон?

– Очень респектабельное общество. Они вам понравятся, а вы им. Могу вам сказать, что все в восторге от вашего прибытия и придут в еще больший восторг, когда с вами встретятся. – Его взгляд восхищенно остановился на Аделине.

– Я оставила в Квебеке добрых друзей, – сказала она.

– Чертовы французы! – воскликнул Филипп.

– И я того же мнения, – согласился Дэвид Вон. – Моя цель – сохранить это маленькое поселение чисто британским. В самом деле, будь моя воля, в любой части Канады должно быть позволено селиться только англичанам, шотландцам и валлийцам.

– Никаких ирландцев? – поинтересовалась Аделина.

Прежде чем полковник ответил, вмешался Филипп:

– Предупреждаю вас, моя жена прямо из Старого Дерна[17].

– Я был бы рад, если бы хоть одна ирландская леди, – произнес Вон, – стала королевой над нами.

«Как старик цветисто выражается! – подумал Роберт. – Я бы так не смог. Но ей понравилось». Преодолев застенчивость, он равнодушно уставился на Аделину, улыбавшуюся его отцу.

Дэвид рассказывал истории основных соседских семей так увлеченно, что забыл о еде, пока жена не напомнила ему о ней. После ужина, когда они вернулись на веранду, полковник вынес карту окрестностей, составленную им собственноручно, где были показаны русла небольших рек, жилища описанных им семейств, дороги и леса. Тысяча акров богатых лесных угодий, примыкавших к его владениям, была выставлена на продажу, и полковник советовал Филиппу купить их. Лучшей возможности занять высокое положение в исключительном месте провинции было не найти. Нигде не найти лучшей земли, лучшей охоты и рыбалки, да еще в такой близости от железной дороги и города. И нигде больше не найти более гостеприимных, добросердечных и благовоспитанных соседей. Нигде больше он и его семья не будут такими желанными гостями.

Полковник с Филиппом склонились над картой, разложенной перед ними на столе, их лица осветил алый свет закатного солнца. Аделина в своей яркой клетчатой накидке сидела рядом с миссис Вон. Молодой Роберт, взгромоздившийся на перила веранды, вполуха слушал разговор мужчин, но напрягал слух, чтобы услышать экзотические для него интонации Аделины. Его занимало, осознает ли она его присутствие. Казалось, нет, однако же, когда в воздухе раздался печальный и странный крик козодоя, она быстро повернулась к нему и спросила:

– Что это?

– Козодой. Здесь их сотни.

– Никогда его не слышала! Прекрасно, но печально.

– Этот на нужном расстоянии от нас. Они могут быть чересчур шумными.

Крик птицы раздавался снова и снова. Затем, после мгновения тишины, козодой подлетел ближе и в спешке скорбно повторил три ноты, словно передавая трагическое послание. Закат уже угас, и темные сумерки почти осязаемо надвигались от густых деревьев. Дом стоял в заросшей травой лощине.

В их комнате Филипп заметил Аделине:

– Я не совершу ошибки, построив дом в лощине. Через пятьдесят лет это место утонет в зелени. Если я не найду холм, на котором можно будет строить, то по крайней мере возведу его на открытом месте.

– А здесь есть «открытое место»? – спросила она, посмотрев в окно. – Деревья, деревья… везде деревья. Сколько тут их видов, по словам полковника Вона?

– Забыл. Но я имею в виду, что расчищу под дом большую поляну, и она должна быть в самом высоком месте нашей земли.

– Мне не нравится мыль о большой поляне. Я люблю, чтобы вокруг росли деревья. Я люблю парки.

– У тебя будет парк с оленями.

– Как здорово! Где же эта земля? Я на нее смотрю?

– Думаю, да.

Она глубоко вдохнула.

– Подумать только! Я дышу воздухом нашей земли. Вон там наша земля – то место, где вырастут наши стены. Дом будет каменным?

– Зависит от того, какой найдется материал. Что до меня, мне нравится хороший толстый кирпич. Среди деревьев его теплый цвет кажется уютным и гостеприимным. Ты не возражаешь против кирпича?

– Ни в малейшей степени, Филипп. – Она подошла и села к нему на колени. – Мы целый день не оставались с тобой наедине. Не верю, что мы уже здесь.

Он крепко прижал ее к своей широкой груди.

– Какое время для нас наступает, милая! Мы станем счастливее, чем когда-либо, и это о многом говорит, правда? Ты бледна, Аделина.

В его объятиях она расслабилась.

– Как я устала! – воскликнула она. – И все же слишком взволнованна, чтобы спать. Мое тело отдыхает, но мозг отказывается это делать.

Он прикоснулся губами к ее векам.

– Ну вот, закрой глаза, приказываю. Не открывай, пока я не поцелую каждый по десять раз.

Но с этими словами он поднял голову и прислушался. Послышался грохот колес фургона и громкий лай собак.

– Они приехали! – воскликнул он.

Она встрепенулась.

– Неро и Мэгги! А я забыла сказать о них Вонам. А ты не сказал?

– Провалиться мне на месте, нет! Они же ожидали фургон с нашими вещами. Завтра расскажу о собаке и козе. Жаль, что ты не оставила эту проклятую козу в Квебеке. Гасси уже не нуждается в молоке.

– Оставить Мэгги? А у нее на шее – маленький колокольчик, повешенный моей родной матерью! Да ведь это может принести нам несчастье! Что такое одна маленькая козочка? В таком прекрасном месте и ей наверняка найдется место!

Грохот колес затих, но тут послышались рычание и визг: дрались собаки. На них кричали мужчины.

– Их собаки убьют Неро! – закричала Аделина. – Филипп, беги! Скорее! Скорее! Спаси Неро!

– Он сам может постоять за себя, – возразил Филипп, но поспешно вышел.

В холле все еще горела небольшая лампа. Филипп встретил Дэвида Вона с зажженным фонарем, и они вместе отправились на конюшню.

Аделина стояла у окна, прислушиваясь к ужасному шуму драки. Затем наступила тишина. Она начала раздеваться. Тишина была слишком глубокой. Ей хотелось, чтобы вернулся Филипп, но она боялась того, что он скажет.

Через некоторое время он пришел.

– Ну что ж, – сказал он. – Больше шума и ярости, чем кровопролития.

– Надеюсь, мистер Вон будет держать их на привязи.

– Вряд ли мы можем этого ожидать. Должен заметить, он вел себя очень достойно. Он выделил для Неро стойло в конюшне.

– А как с Мэгги?

– В полном порядке. Звенит колокольчиком и все такое прочее.

Аделина заплакала.

– Эта собачья драка стала последней каплей, – заявила она. – Сегодня ночью я не усну. Послушай мое сердце.

Он положил руку ей на сорочку под правой грудью.

– Боже мой, да не сюда же! – воскликнула она, раздраженно схватила его руку и положила на нужное место.

– Оно бьется не чаще обычного, – заметил он. – А ты, очевидно, часто дышишь, чтобы ускорить сердцебиение. Пойдем, дорогая, с тобой все в порядке.

– Сегодня ночью я не усну!

Но через полчаса, по дедушкиным часам в холле, она оказалась уже в графстве Мит со своими братьями, хотя ее голова покоилась на плече у Филиппа.

VIII. Земля

Июньское утро было превосходным. Безоблачное бирюзовое небо куполом высилось над лесом. Деревья величественные и мощные, не теснились, борясь за существование, а вольно простерли корни и гордо раскинули ветви, солнце щедро лилось сквозь густую листву на темный суглинок и вытягивало из него ковер мха, папоротника и диких цветов.

Достаточно было ветерка, чтобы раскачать ветви, и на эту пеструю поросль падали то легкая тень, то теплый солнечный луч. Бабочки летали не по одной или по две, а в таком множестве, что висели на ветке дерева как цветы и быстро исчезали, словно сметенные каким-то неуловимым, но неумолимым порывом. Птицы в этот час оставались невидимы и вели среди густой листвы свою захватывающую жизнь, от которой они никогда не отклонялись. Однако повсюду в лесу было слышно их пение – от звонкой свирели дикой канарейки, продуманной каденции иволги и низких нот лесного голубя. Когда птицы перелетали с ветки на ветку, листья трепетали, иногда обнаруживая заостренное крыло или яркую грудку. А кроты, сурки, лисицы, кролики растили детенышей в норах в полной уверенности, что это их важнейшая миссия.

Филипп и Аделина стояли на собственной земле. На плече Филиппа висела небольшая корзинка с обедом. С момента их прибытия прошло две недели. За это время они осмотрели владение, совершили необходимые визиты в правительственные учреждения, оплатили требуемую сумму, получили документ с впечатляющими красными печатями и теперь могли сказать: «Эта земля – наша».

Они впервые пришли сюда вдвоем. До этого их всегда сопровождал кто-то из Вонов или правительственный агент. Всегда находились предметы для обсуждения – границы участка или другие вопросы. Но сейчас они остались одни. Они стояли плечом к плечу и глядели вниз, в зеленый сумрак, где сужалась река, едва видная среди рододендронов и пурпурных ирисов. Там росли пятнистые лилии и на негнущихся ногах стояла пара цапель. Но Филипп и Аделина не могли спуститься в овраг из-за зарослей. Они лишь смотрели на реку, взбивавшую пену вокруг больших камней, которые некогда скатились с мшистого склона.

– Наш дом должен быть неподалеку от оврага, – сказала Аделина. – Я хочу пройти по бархатистой лужайке, открыть низкую широкую калитку и прогуляться к берегу.

– Мы построим бревенчатый мост через поток, – сказал Филипп. – Думаю, что вот та тропинка вдалеке приведет нас обратно, в поместье Вонов.

– Ты так хорошо ориентируешься! Мне кажется, оно с противоположной стороны.

Он взял компас, прикрепленный к цепочке для часов, и сверился с ним.

– Я прав, – торжествующе воскликнул он. – Дом Вонов вон там. Построенный через реку мост срежет путь.

– Сможем ли когда-нибудь справиться с этими зарослями? Боже мой, ведь если дети уйдут в лес, мы их никогда не найдем.

– Нам повезло, это хороший жесткий кустарник. Думаю, это правильное выражение. Здесь много клена, дуба, белого ясеня, гикори. Несколько крепких топоров, несколько дней работы – и твой лес превратится в парк.

– Как много ты знаешь! – вновь восхитилась она.

– Ну, последние две недели Вон много мне рассказал.

Она потянула его за руку.

– Пойдем выберем место для дома.

– У меня есть на примете одно место. Только бы удалось его найти. Вон тоже одобряет. Должно быть, совсем близко. Там нечто вроде естественной поляны и родника. К тому же сравнительно недалеко от дороги. Мы должны быть рядом с дорогой. А-а, вот и дьявол пожаловал к нам в рай!

Показалась высокая худая фигура, но прежде чем они узнали в ней Уилмота, ему пришлось подойти гораздо ближе. Уилмот остановился в городской гостинице и подыскивал себе подходящее жилье. Филипп встретил его, когда посещал правительственные учреждения, и сообщил, что купил тысячу акров земли. Уилмот обещал приехать и осмотреть их. Он отбросил условности в одежде и сейчас носил коричневые бриджи, заправленные в высокие сапоги, рубаху с открытым воротом и широкополую шляпу. После обмена приветствиями он несколько смущенно спросил:

– Как я выгляжу?

– Как дьявол, – сообщил ему Филипп.

Уилмот пришел в изумление.

– Но я считал, что оделся соответственно.

– Вы же не собираетесь стать лесорубом?

– Нет, но мне предстоит тяжелая работа, и я должен сохранить одежду, которую привез с собой. Пройдет некоторое время, прежде чем я смогу позволить себе купить новую.

– По-моему, вы выглядите очень мило, пожалуй, за исключением бакенбард, – сказала Аделина. – Они неуместны.

– Вам они действительно не нравятся? – спросил он тихо.

Филипп сделал шаг вперед.

Она смело посмотрела на Уилмота:

– Нет.

– Сегодня же вечером их не будет, – пообещал он.

– Как вы нас нашли? – спросил Филипп через плечо.

– Я нанял человека вывезти меня. Мы остановились спросить дорогу у человека в повозке, запряженной лошадью, чуть дальше по дороге. Оказалось, что это ваш Пэтси О’Флинн. Не знаю, что в этом забавного, но, помня, как он выглядел в Голуэе, на корабле и в Квебеке, увидев его в повозке возле изгороди, я очень развеселился. Я все смеялся и смеялся. Он, должно быть, подумал, что я также забавен для него, и тоже долго смеялся.

Филипп и Аделина никогда не видели Уилмота таким. Он излучал веселье.

– Мне нравится свобода этой страны! – воскликнул он. – Вы же знаете, от меня так просто не избавиться! По дороге сюда я обнаружил небольшой бревенчатый дом. Человек, который живет в нем, хочет двинуться дальше на север. Он желает совсем уйти от цивилизации. Короче говоря, я собираюсь купить его владение – великолепный бревенчатый домик и пятьдесят акров земли, часть которой болото. Дом на берегу реки, и эта река больше и лучше вашей, как сообщил мне этот человек.

Филипп посмотрел на него с сомнением. Ему казалось, что Уилмот заключил невыгодную сделку. Но Филиппу он нравился, поэтому его открытое лицо просветлело, и он хлопнул Уилмота по плечу.

– Молодец! – сказал он. – Но прежде чем вы отдадите наличные, я должен показать этот дом Вону. Он поймет, стоит ли он этих денег.

– Ничто меня не разубедит, – заявил Уилмот. – Это место, о котором я мечтал.

– А болото?

– Владелец говорит, там будет расти лук.

– Лук?! Что вы с ним будете делать?

– Продавать.

– Друг мой, если вы хотите зарабатывать на луке, вам придется туго.

– Болото – это рай для диких птиц. Там обитают все виды. Подойдите – сами увидите.

– Вам стоит помочь нам выбрать место для дома. Я уже нанял плотников, но пока еще не решил, где его ставить.

– Вы уверены, что не заблудились? – спросил Уилмот.

– Положительно уверен.

Филипп снова сверился с компасом, и они двинулись дальше по лесу.

– Вот бы нас увидели Д’Арси и Брент, – нарушил молчание через некоторое время Уилмот. – На днях получил письмо от Д’Арси. Они в Нью-Йорке. Говорят, что очень весело. Странная мода, повсюду плевательницы, негры в невообразимых одеждах. Они видели Фанни Кембл[18] и думают, что она переигрывает.

Уилмот повернулся к Аделине.

– Вы видели Фанни Кембл?

– Нет. Больше всего мне в Лондоне понравилась «Богемская девушка». Клянусь, я никогда не забуду тот вечер. Это было божественно!

– Вот это место! – вскрикнул Филипп.

Он ушел вперед и теперь ждал их на открытом месте. Возможно, раньше какой-то поселенец уже выбрал его для своего жилища, потому что огромные пни говорили о ранее поваленных деревьях. Но все они оказались погребены в пышных зарослях дикого винограда и покрыты мхом. Поляна казалась мирной. Ее заливало солнце, а вокруг росли необычайно красивые оставшиеся деревья. Высокая молодая серебристая береза трепетала шелковыми листьями, а кора отливала безупречным атласом. Когда они подошли к ней, из гущи ветвей взметнулась стая синих птиц, но не в испуге, а скорее в игре, и полетела ввысь, где вскоре слилась с синевой неба.

Аделина никогда не слышала о сентиментальной вере в синюю птицу счастья, но ей понравилось, как они выглядят, и она вскричала:

– О какие красивые! Они знают это место! Мы будем строить здесь. Я сейчас умру от счастья!

Это был день обмороков. Она попыталась упасть в обморок, чтобы показать свое волнение, но не смогла, а чуть пошатнулась.

– В чем дело? – спросил Филипп.

– Ты что, не видишь, падаю в обморок?

– Чепуха, – ответил он, но посмотрел на нее с некоторой тревогой.

– Сядьте здесь, – попросил Уилмот.

Он подвел ее к низкому, поросшему мхом пню. Она села, закрыв глаза. Уилмот сорвал с головы шляпу и принялся обмахивать ее как веером.

– Она не падает в обморок, – заметил Филипп. – Посмотрите на цвет ее губ.

Аделина прижала пальцы к губам и вздохнула. Вдруг она почувствовала под собой какое-то движение и вскочила. По пню скользнула большая гадюка и скрылась в траве. Аделина так завопила, что ее, должно быть, услышали даже у Вонов. Мужчины в ужасе на нее уставились.

– Змея! – кричала она. – Ядовитая змея! Там, в траве!

Они нашли палку и побежали за гадюкой, колотя ею по земле. Когда они вернулись, она уже успокоилась.

– Вы убили ее? – спросила она.

– Да, – ответил Филипп. – Хочешь посмотреть?

– Не хотелось бы.

– Она была около метра длиной, – сообщил Уилмот. – И толщиной с мою руку.

– Какой ужас!

– Ничего, – сказал Филипп. – Мы скоро от них избавимся. Вон рассказывал, что у них водятся такие. Когда мы расчистим подлесок, им придет конец.

– Это превосходное расположение для вашего дома, – сказал Уилмот. – Небольшой холм – идеальное место. Дом должен быть обращен на юг.

Казалось, он забыл испуг Аделины и принялся расхаживать туда-сюда, размечая размеры фундамента.

Филипп сходил к роднику и вернулся с водой в оловянной кружке, которую подал Аделине.

– Удивлен, что ты подняла такой шум, – сказал он, – после змей, которых ты видела в Индии. Здешние безвредные.

Аделина покорно пила ледяную родниковую воду.

– До этого я никогда на них не садилась. – Она вздрогнула.

– Вам не стоит беспокоиться о земляных работах, – возвысил голос Уилмот. – Земля как раз подходящая, участок хорошо осушен. Я бы посоветовал вам устроить тут погреб для кухни и подсобных помещений. Там будет тепло зимой и прохладно летом. У вас должен быть квадратный холл с гостиной по одну сторону и библиотекой и столовой по другую. Хорошо будет смотреться большое крыльцо.

– Сейчас он нам скажет, как лучше назвать дом, – заметил Филипп.

Аделина встала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Лучше. Но я чуть не потеряла сознание еще до змеи. А почему?

– Я забыл.

– Ах да, синие птицы. Я так им обрадовалась.

– Тебе стоит стараться сдерживать эмоции.

– Но они такие яркие и сильные!

– Скрывай свои чувства!

– Oни не скрываются.

– За главной лестницей у вас будет место для большой комнаты. Дом должен быть просторным, солидным и гостеприимным.

– Я позабочусь об этом, – раздраженно заметил Филипп.

– Рекомендую построить третий этаж. Дом станет еще более внушительным, и если у вас большая семья…

– Она не будет большой.

– И все же рекомендую третий этаж.

Уилмот вернулся к ним. Его худое лицо светилось.

– Я так голодна, – сказала Аделина. – Давайте съедим сэндвичи.

– Хорошо, – ответил Филипп и спросил Уилмота: – Вы к нам присоединитесь?

– Вы уверены, что еды хватит на троих? Впрочем, не стоит обо мне беспокоиться. Одного будет достаточно.

Они уселись на нагретую солнцем траву, примяв крошечные розовые цветы, которые росли повсюду. Филипп расстегнул корзинку, вынул сэндвичи, печенье, обтянутую кожей фляжку с вином и складной стаканчик.

– Помните наши пикники в Квебеке? – спросил вдруг Уилмот.

– О, как было весело! – воскликнула Аделина с набитым ртом.

– И повсюду дети Балестриеров, – вставил Филипп. – Голову даю на отсечение, что воспитаю своих детей так, чтобы они вели себя лучше.

– Как поживает очаровательная маленькая Августа? – спросил Уилмот.

– Миссис Вон ее совершенно избаловала, – ответил Филипп. – Зато она забывает французский и учится говорить по-английски.

– Передайте, что я привезу ей подарок. Куклу – вместо украденной на корабле. Она все еще скучает по своей няне?

– Она ее забыла.

На мгновение воцарилось молчание, все мысленно вернулись к моменту погребения в море. Филипп взял фляжку.

– У нас только один стаканчик, – заметил он. – Я собирался дать его Аделине, а сам напиться из фляжки. Но мы с ней сможем пить из одной посуды.

– Дайте мне оловянную кружку, – попросил Уилмот. – Где вы ее нашли, Филипп?

– Возле ручья. Там повсюду были следы. Вон рассказывал, что на участке есть бревенчатая хижина, где поселился старый шотландец Джок Фиддлинг. Вон говорит, он безобиден.

– Насколько велика эта хижина? – спросил Уилмот. – Я бы мог там жить.

Филипп вытаращил глаза и спросил:

– А как же земля?

– Верно, – ответил Уилмот. – Мне нужна земля.

– А мы не можем продать ему пятьдесят акров? – спросила Аделина, отведя Филиппа в сторону.

– Прямо посреди нашей земли? Никогда.

– О, меня вполне устраивает выбранное мной место, – заметил Уилмот. – Я буду питаться ягодами, рыбой и дичью и читать все книги, которые мне так хотелось прочесть.

– Где же вы их возьмете?

– Я привез их с собой.

Уайтоки воззрились на Уилмота.

– Я знаю, что вы привезли несколько книг, – вспомнила Аделина, – потому что давали мне почитать некоторые из них, но не думала, что у вас их достаточно для продолжения чтения.

– В городе есть вполне приличная библиотека, еще Д’Арси кое-что собрал в Нью-Йорке. Довольно редкие, но стоят того.

Уайтоки в очередной раз задумались о финансовом положении Уилмота. Временами он вел себя как состоятельный человек, временами как нищий. Теперь он спросил:

– А что соседи? Есть ли среди них интересные и умные люди?

– Очень много, – ответил Филипп. – Начнем с Дэвида Вона. На днях они с женой дали званый обед в нашу честь, и мы познакомились с соседями. Весьма респектабельное и хорошо просвещенное общество. Есть тут мистер Лейси, сын которого служит на флоте, мистер Пинк, священник, доктор Рамзи, довольно сварливый малый, но человек с характером и, не сомневаюсь, очень толковый, и еще полдюжины других семейств. Мы обсуждали будущее провинции. Они хотят медленно, но неуклонно наращивать население из прочного британского материала. Хотят и свободы, и целостности страны. Я взял на себя обязательство тоже участвовать в этом замысле. Вон утверждает, что Соединенные Штаты заплатят большую цену за то, что открыли ворота для Старого Света. В конце концов, люди из Восточной и Южной Европы воткнут нож в спину. Прикончат за несколько фунтов. Я много лет прожил в Индии и достаточно насмотрелся на предательство. Мы пойдем медленно и уверенно. Будем держаться британских традиций.

– И ирландских, – добавила Аделина.

– Я с вами, – заявил Уилмот и поднял кружку. – За строительство вашего дома и этой провинции!

После этого тоста Аделина встала и отряхнула юбку.

– Я хочу прогуляться, – сообщила она.

– Я останусь здесь, – сказал Уилмот. – А вы оба идите. Я покурю и придумаю подходящее название для вашего дома.

– Он чертовски назойлив, – заметил Филипп, когда они остались вдвоем. – Планирует наш дом, как ему удобно. А сейчас собирается дать ему имя. Какое бы название он ни придумал, я его не приму!

– О, Фил, не говори глупостей!

Аделина радостно подпрыгнула и, придерживая тяжелую юбку и подъюбник, пустилась в пляс по цветущей поляне.

– Здесь будет наша кухня, – пропела она, – с большим-пребольшим камином и кирпичным полом. Здесь будут кладовые и чулан. А вот и комнаты слуг. Славная комнатка для Пэтси О’Флинна!

Подобрав фалды и уперев руки в бока, Филипп протанцевал ей навстречу.

– Вот, мадам, мой винный погреб, – заявил он, – с хорошими винами, зреющими до поры!

Она обняла его и прижалась лицом к его плечу.

– Как мы назовем это место? Если мы прямо сейчас не сделаем этого, то, как ты сказал, Уилмот сделает это за нас.

– Я хотел бы название, которое бы ассоциировалось у меня с домом.

– Не нужно английское название, – возразила Аделина.

Он уставился на нее почти воинственно.

– Я бы хотела, – продолжила она, – название, вызывающее ассоциации со мной. Как тебе, например, Балли…

Он перебил ее:

– Будь я проклят, если стерплю ирландское название!

Она сердито посмотрела на него.

К ним двигалась высокая фигура Уилмота. Он почти бежал.

– Нашел! – закричал он.

– Что нашел? – спросил Филипп.

– Имя для вашей усадьбы.

Супруги приготовились дать отпор.

– Название гарнизона в Индии, – продолжал он. – Вы там встретились. Вы там поженились. Возможно, вы никогда не будете так же счастливы, как тогда. Это красивое название. Производит впечатление. Его легко запомнить. Это…

– Джална, – задумчиво произнесла Аделина.

– Вам нравится, миссис Уайток? – Уилмот с нетерпением заглянул ей в глаза.

– Вы сняли с моего языка, – ответила она. – Я изо всех сил думала… «Джална-Джална», и тут вы это сказали.

Лицо Филиппа просветлело.

– Правда, думала? Признаюсь, мне нравится, и я слышу, что и ты это говоришь. Джална… Да, очень хорошо. Память о моем полке. Печать прошлого.

– И хорошее предзнаменование на будущее, – добавила она. – Я рада, что придумала это.

Уилмот в растерянности замер.

– Грандиозное имя, – сказал Филипп. – Удивительно, что ты придумала его раньше Уилмота!

– Это случилось в мгновенье ока. Джална, сказала я себе! И тут прибежал мистер Уилмот с тем же. Но я сказала это первая.

IX. Основание

Разносились эхом удары лесорубов по стволам. Топорами и секачами с длинными рукоятками они вырубали молодые деревца и подлесок. Затем перешли к деревьям. Большие пни и длинные корни были выкопаны. Росли кучи срубленного кустарника. Деревья, оставленные для украшения участка, раскинули ветви в гордой безопасности. Блестящие топоры их миновали. Теперь между ними мог проехать экипаж, запряженный парой лошадей. Участок приобрел вид парка. Позднее вокруг парка раскинутся поля, их распашут и засеют, разобьют сады. Аделина увидела Филиппа в новом свете. Он, всегда следивший за нарядами, почти денди, возвращался в поместье Вонов в грязных сапогах, мятой одежде и с исцарапанными колючками руками, искусанный мошкой и комарами. Он сильно загорел. Все спортивные упражнения и игра в поло в Индии, вместе взятые, не так закалили его, как такая жизнь. Но вечерами он снова представал лихим гусарским капитаном, любезным с соседями, должным образом предупредительным с миссис Вон. Перед сном он шел на веранду и выкуривал последнюю сигару.

Дэвид Вон порекомендовал сведущего архитектора. В округе была принята простота архитектуры, но Уайтоки хотели, чтобы их дом стал самым внушительным. Не претенциозным, но привлекающим внимание, с красивыми фронтонами и большими трубами. Волнующим моментом стало снятие дерна для фундамента. Бригадир вручил Аделине наточенную лопату. Дерн был уже размечен и взрыхлен. Она потерла ладони, схватилась за древко, поставив ногу на лопату, обвела собравшихся лукавым взглядом и глубоко всадила ее в суглинок. Аделина пригнулась, поднатужилась, но дерн не поддавался.

– Боюсь, что это очень тяжело, – пришел на помощь бригадир. – Я его еще немного подкопаю.

– Нет, – отрезала Аделина, покраснев.

– Поднажми! – добавил Филипп.

Так она и сделала. Дерн ослабил сопротивление и поддался. Аделина торжествующе подержала его на лопате, затем перевернула. Начало стройке было положено.

Филипп восхищался работниками. Они трудились изо всех сил, с хорошим настроением и при ужасной жаре, и при изнуряющей влажности. Лишь во время грозы или ливня они прятались в сооруженном ими деревянном укрытии. Ньюфаундленд Неро каждое утро прибегал на стройку вместе с Филиппом. Он так плохо переносил жару, что Филипп как-то поставил его между колен и постриг так, что пес стал похож на огромного пуделя.

Уилмот сдержал слово и сбрил бакенбарды. Когда он, чисто выбритый, предстал перед Аделиной, та с трудом его узнала. Он стал выглядеть интересно и благородно, проявились контуры его лица, что в сочетании с голодным затравленным взглядом казалось почти романтичным.

– Как вы изменились! – воскликнула она.

– Хорошо выглядеть не всегда одинаково, – лаконично ответил он. – Наверное, я выгляжу еще менее привлекательно. Красота – не моя сильная сторона.

– Кому нужна красота в мужчине?

– Вам.

– Мне? Филипп оставался бы для меня тем же, даже если бы у него был курносый нос и не было подбородка.

– А теперь вы говорите чепуху, миссис Уайток.

– Какой вы строгий! Кстати, вы можете называть меня просто Аделиной.

– Это было бы совсем не то.

– В этой-то глуши?

– Здесь уже закрытое общество со своими традициями.

– А как же ваша хижина, дом и болото?

– Это мой собственный угол. В нем я всегда называю Вас АДЕЛАЙНОЙ.

– Пожалуйста, не надо говорить Аделайна. Я привыкла к АДЕЛИНЕ.

– Полагаю, что именно поэтому я говорю Аделайна.

– Какой вы сварливый! – воскликнула она. – По-моему, хорошо, что вы не женаты.

Он слегка покраснел.

– Но, может быть, женаты? – улыбнулась она.

– Нет, – чопорно ответил он. – И благодарю Бога за это.

Она кокетливо улыбнулась.

– Рада, что это не так, – сказала она. – Я бы невзлюбила вашу жену. Вы из тех мужчин, что выбирают женщин, мне неприятных.

– Будь у меня возможность, я бы выбрал вас.

Они сидели на груде свежесрубленных бревен в пределах видимости и слышимости рабочих. Но его слова создали для них отдельное пространство, выделенное, словно парный портрет в картинной раме. Они сидели, прислушиваясь к звону топоров и стуку лопат, вдыхали смолистый запах бревен, но они больше не принадлежали этому месту. Они смотрели прямо перед собой, и, если бы они действительно стали фигурами на портрете, можно было сказать, что их взгляд следует за тобой повсюду.

Неро лежал у ног Аделины. Она положила руку ему на макушку и, ухватив за жесткую вьющуюся шерсть, мягко покачала его голову. Пес терпел унижение лаской с невозмутимым величием.

– Вы так говорите, – пробормотала она, – из-за этого места. Оно делает человека более эмоциональным.

Он пристально поглядел на нее, и она заметила, что губы его дрожат.

– Вы сомневаетесь в моей искренности?

– Вы не можете отрицать, что иногда изъясняетесь… странно.

– Ну, в этом нет ничего странного. Большинство мужчин сказали бы то же самое.

– Но вы видели меня в настоящем гневе.

– Я же не говорю, что вы идеальны, – раздраженно ответил он. – Я говорю…

Он замолчал.

Аделина улыбнулась и посмотрела на него почти нежно.

– Вы смеетесь надо мной! – горячо воскликнул Уилмот. – Вы вынуждаете меня пожалеть о том, что я сказал.

– Я лишь улыбнулась тому, что вы так импульсивны. Так вы мне нравитесь гораздо больше.

– Если вы считаете, что Филипп не будет возражать, если я буду называть вас по имени, это доставит мне огромное удовольствие.

– Я спрошу у него.

– Нет… Лучше не надо.

Филипп в бриджах для верховой езды направлялся к ним, широко шагая по неровной земле.

– Я должен поехать с архитектором осмотреть кирпичи, – сообщил он, подойдя ближе. – Не знаю, как долго я там пробуду. Уилмот, вы проводите миссис Уайток до дома?

– Господи, почему мы не можем называть друг друга по именам? – удивилась Аделина.

– Хорошо, – согласился Филипп. – Не возражаю. Джеймс, вы отведете Аделину обратно в поместье Вонов?

– Она еще не видела мое владение, – сказал Уилмот. – Оно просто роскошно. Я бы хотел сначала показать ей его.

– Превосходно. Ты восхитишься, Аделина, тем, что он там сделал. А сейчас мне пора.

И Филипп зашагал к ожидавшему его архитектору.

Аделина и Уилмот забрались в пыльную коляску, одолженную у Вонов. К столбу, вкопанному на месте будущего главного въезда в усадьбу, была привязана серая кобыла. Она так долго ждала, что потихоньку спустилась в канаву, и коляска чудом не перевернулась.

– Эта кляча кроткая, как овца, – отметил Уилмот, берясь за вожжи. – Жаль, что она не моя.

– Какое признание!

– Я хочу провести остаток дней в праздности и ничтожестве.

– Вы не можете оставаться в ничтожестве, Джеймс, пока мы с Филиппом ваши друзья.

– Очень любезно с вашей стороны так говорить, – сказал Уилмот и чопорно добавил: – Аделина.

Лошадь трусила по залитой солнцем дороге, покрытой мелкой белой пылью. Однако путь пролегал по дремучему лесу, и дорога казалась не более чем бледной лентой, разделяющей дебри. Тем не менее им встретились тяжелые повозки, груженные материалами для строительства Джалны, одетая в лохмотья босоногая девчонка, гнавшая корову, старый фургон, запряженный мулом, в котором ехала многочисленная индейская семья со всем имуществом. Среди деревьев все время что-то мелькало: летали птицы, белки и бурундуки прыгали с ветки на ветку. Иногда открывались поля с высокими колосьями, согнутыми под тяжестью зерен. Казалось, в этой стране сбывалось все задуманное.

Филипп вынужден был признать, что Уилмот заключил выгодную сделку, купив бревенчатый дом с пятьюдесятью акрами земли в придачу. Они вместе тщательно осмотрели это место. Уилмот заплатил деньги и сразу же туда переехал, но не хотел, чтобы Аделина видела его жилище, пока оно не станет, по его мнению, презентабельным. Сейчас же дом стоял на берегу полноводной реки, на небольшой поляне, прочный и устойчивый к непогоде. Уилмот им гордился. Когда он помог Аделине сойти с высокой ступеньки коляски, а затем повел по тропинке к двери, он держался величественно и самодовольно. До них доносился плеск реки и свистящий шепот камышей на берегу, к поросшему мхом столбу была привязана старая плоскодонка.

– Какая прелесть! – восхитилась Аделина. – Я даже представить себе не могла, что тут так чудесно. Почему вы мне не рассказали?

– Я хотел удивить вас, – отвечал он, не сомневаясь в ее искренности, поскольку сам считал это место совершенным. Он отпер дверь, с трудом ее отворил и провел Аделину внутрь. Дом состоял всего из одной комнаты с пристройкой сзади. Очевидно, Уилмот надеялся, что Аделина сегодня приедет, либо он был удивительно щепетилен в своих привычках. Голый пол все еще был влажным после мытья, перед небольшой печкой лежал холстинный коврик с изображением корабля. Мебель была оставлена предыдущим хозяином: стол, два стула, койка, покрытая лоскутным одеялом. На единственном окне висели красные шторы. В шкафчике на стене стоял новый чайный сервиз ярко-синего фарфора, напоминавший об Англии. Вдоль одной стены Уилмот собственноручно соорудил книжные полки и заполнил их старыми и новыми книгами. В солнечных лучах, падавших на них словно специально, блестели кожа и золото корешков. Во всем этом было что-то трогательное – одинокий бедняга!

– И все это вы сделали сами? – спросила Аделина дрожащим голосом, будто никогда не видела ничего подобного.

– Да.

– Не понимаю, как вам это удалось. Это замечательно.

– Так и будет.

– Здесь так уютно.

– Вы можете иногда заглядывать…

– А какой миленький чайный сервиз! Когда вы его купили?

– Два дня назад. – Он подошел к шкафчику, достал кувшинчик для сливок и передал ей. – Вам нравится? – спросил он.

Она увидела пастушка и пастушку, сидевших под деревом возле реки на фоне замка, и поднесла кувшинчик к щеке.

– Какой гладкий фарфор! Интересно, буду ли я когда-нибудь пить из него чай?

– Сейчас приготовлю, – сказал он. – Конечно, если вы останетесь.

– Лучшего и быть не может. Позвольте мне вам помочь.

Он помедлил.

– А как же условности? Что скажут люди?

– Из-за того, что я пила с вами чай? Да пусть их! Мой дорогой Джеймс, я приехала сюда, чтобы провести здесь остаток своих дней. Людям лучше сразу начать сплетничать. Я дам им пищу для этого.

Она прошлась по комнате пружинящей походкой, покачивая юбкой.

Уилмот вернул кувшинчик на место, а затем импульсивно повернулся к ней.

– Я разожгу тогда сейчас огонь, – сказал он.

Дрова уже лежали в печи. Он поднес к ним спичку, и вспыхнуло яркое пламя. Уилмот взял оловянный чайник и пошел за водой к ручью. Через окно она наблюдала за его высокой фигурой, двигавшейся так уверенно.

– Интересно, что у тебя в голове, – задумчиво произнесла она, – но ты мне нравишься. Да, ты мне очень нравишься, Джеймс Уилмот.

Она пробежалась глазами по его книгам. Философия, эссе, история, по большей части скука, но нашлось несколько томиков поэзии и романов. Она взяла томик Теннисона. Некоторые пассажи были подчеркнуты. Она прочитала:

О, дайте нам покой, хоть чёрный, хоть могильный,

О, дайте смерти или сна[19].

Уилмот вошел с чайником, с которого стекали прозрачные капли.

– Я читаю, – сказала она.

– Что? – спросил он, остановившись и заглянув через ее плечо. – А, это, – бесстрастно произнес он и пошел ставить чайник на огонь.

– Это совсем на вас не похоже.

– Почему?

– Это кажется слишком праздным.

– Неужели я настолько энергичен?

– Нет, но думаю, вы человек целеустремленный. Вот это больше похоже на вас:

Построил я душе дворец прекрасный,

Чтоб жизнь ей легку уготовить[20].

Вы должны были бы выделить эти строки.

– Боже мой! – воскликнул он. – Это не я. Хотелось бы, но увы. Моя душа бездомна.

– Я непроницательна, – сказала она, поставив книгу на место. – Я сниму шляпку.

Она сняла забавную маленькую шляпку с двумя лентами, развевавшимися сзади.

Внезапно комнату окутало облако близости. Уилмот озадаченно осмотрелся, словно забыл, где оставил вещи.

– Позвольте мне заварить чай, – сказала она.

– Нет, я этого не вынесу.

Аделина рассмеялась.

– Не вынесете зрелища, как я завариваю чай?

Он довольно мрачно улыбнулся.

– Нет. Это будет слишком красиво. Такие вещи не для меня.

Он довольно ловко заварил чай, расставил новые тарелки, наломал соты с медом и пригласил ее к столу. Все это время он говорил. Рассказал о жене фермера, которая печет ему хлеб и продает мед. Он купил корову, двух свиней и немного домашней птицы. Филипп подыскивал для него хороших ездовых лошадей. Овес и ячмень посеял его предшественник. Он научится земледелию. На доходы от своего хозяйства сможет неплохо жить. «Короче говоря, – сказал он, отрезая для нее кусочек меда, – я никогда в жизни не был так сознательно счастлив».

Аделина откусила большой кусок хлеба с медом. Ее глаза сияли.

– Я тоже, – сказала она.

Уилмота это позабавило.

– Бьюсь об заклад, что вы не знали и часа настоящего несчастья.

– Я не собираюсь выставлять напоказ свои горести, – стараясь сохранять достоинство, надменно сказала она и налила себе еще меда.

– Разве я выставляю? – Он слегка покраснел.

Аделина задумчиво на него посмотрела.

– Ну, только что вы сказали, что осознанно счастливы. Вероятно, иногда вы осознанно несчастны. Я не боюсь жизни и никогда не ожидаю худшего.

– Я расскажу вам о себе, – заявил он. – Я не собирался этого делать, но сделаю.

Она с нетерпением подалась вперед:

– О да! Расскажите!

– Вынужден просить вас сохранить это в тайне.

– Буду нема, как могила!

– Очень хорошо.

Он встал, отнес заварочный чайник к печи, добавил воды из чайника. Все еще с ним в руках, он резко повернулся к ней.

– Я женат, – сказал Уилмот.

Она неверяще уставилась на него:

– Да нет! Разумеется, нет!

Он коротко рассмеялся.

– Не думаю, что ошибаюсь. Я не только муж, но и отец.

– Подумать только! То есть вы солгали мне, что холосты?

– Да, я обманывал вас.

– Вы кажетесь закоренелым холостяком.

– Много раз меня называли идеальным мужем.

– Ах, – сказала она с усилившимися ирландскими интонациями. – Кем бы вы ни были, у вас это отлично получается. – И, мгновение подумав, добавила: – Любовником и тому подобным.

– И лжецом!

Она посмотрела ему в глаза.

– Вы собираетесь рассказать, почему лгали?

– Да. – Он подошел к ней и сел рядом.

– Я имею в виду, почему вы скрыли факт вашего брака.

– Да, конечно… Я сбежал.

– Бросили ее?

– Да.

– И ребенка?

– Да.

– Мальчик или девочка?

– Девочка четырнадцати лет.

– Значит, вы давно женаты!

– Пятнадцать лет. Мне было двадцать пять. – Он добавил с неожиданной силой: – Пятнадцать лет страданий!

– Не может быть, что все пятнадцать!

– Не прошло и полугода со дня свадьбы, как я понял, что совершил ошибку. Остальные годы прошли во все большем осознании ее.

Его ладонь легла на стол, на мгновение она накрыла ее своими руками.

– Расскажите мне об этом, – попросила она.

Сквозь открытую дверь были слышны шум реки и шелест камыша. У ворот замычала купленная Уилмотом корова.

– Она хочет, чтобы ее подоили, – сказал он.

– Вы это умеете?

– Мне помогает молодой индеец.

– О как мне нравится это место! – воскликнула Аделина. – Не хочу думать, что вы здесь несчастны.

– Я уже говорил вам, как я счастлив. Но мне не будет покоя, пока вы не узнаете всей правды.

– Вы опасный человек, – заметила она.

– Вы имеете в виду, что говорить правду небезопасно?

– Я смогу это перенести, но так нельзя сказать обо всех женщинах. Возможно, ваша жена не смогла бы.

– Генриетта никогда ничего обо мне не знала. Почти ничего. Она знала, что я занимаю завидное место в большой судоходной компании. Я женился слишком молодым, но работал не покладая рук. Я хорошо разбирался в цифрах. Меня ценили на службе. Наши друзья, то есть друзья моей жены, говорили, что я хороший муж и отец. В этом не было ничего удивительного. Меня хорошо к этому подготовили. А она не оставляла меня в покое. Опрятность, порядок, жизнь, выверенная до мелочей – вот что было ее целью с утра до вечера. Это, и приобретение новых вещей. Только мы покупали одно, как она уже стремилась к другому. Стекло, серебро, ковры, портьеры, одежда – и все требовалось содержать в идеальном порядке. Никаких собак. Две служанки, когда я уехал, было уже две, постоянно что-то мыли и убирали. Но если бы она занималась этим спокойно. Она ничего не делала спокойно. Она говорила не переставая. Она могла часами рассказывать о каких-то банальных светских победах или поражениях или об оплошностях служанки. Если она молчала, то лишь потому, что впадала в холодную ярость, а я не мог этого выносить. Я либо ссорился с ней, чтобы вывести ее из этого состояния, либо кротко уступал. Видите ли, ее характер сильнее моего.

– А маленькая девочка? – спросила Аделина, стараясь соотнести Уилмота с новой картиной.

– Она не маленькая девочка, – раздраженно ответил он. – Это большая девица без всяких привязанностей, невеликого ума. Ее мать была убеждена, что Хэтти унаследовала мои музыкальные способности. Она брала уроки музыки и вечно выстукивала одну и ту же пьесу, всегда с одними и теми же ошибками. Жена вечно болтала, но Хэтти говорила редко. Она просто сидела и смотрела на меня.

– Верно, странная жизнь у вас была, – сказала Аделина. – А что случилось потом?

– Я прикладывал к работе все большее усердие. Меня повысили. Я стал больше зарабатывать, но сумел сохранить это в тайне. Я стал заговаривать с ней о Востоке и о том, как мне хочется туда попасть. При этом я планировал уехать на Запад. Она не могла понять моей внезапной разговорчивости. Моя болтовня ей ужасно докучала. Хэтти же лишь сидела, уставившись на меня, и постоянно сосала леденцы с гвоздикой. Когда я думаю о ней, то вспоминаю запах гвоздики.

– Ах, вам следовало оставаться холостяком! – воскликнула Аделина.

– Это сделало бы меня невосприимчивым к запаху гвоздики? – саркастически спросил он.

– Думаю, вы не приспособлены к семейной жизни. Не то что мой отец. Ему безразличны и запахи, и то, молчит женщина или говорит. У него есть привычка к браку.

– Честное слово, – воскликнул Уилмот, – можно подумать, что вы сочувствуете моей жене!

– Она нуждалась в хорошей взбучке, которая выбила бы из нее дурь. Она была некрасива или хороша собой?

– Хорошенькая, – хмуро ответил он.

– Она следила за собой?

– Да.

– А Хэтти? Хорошенькая?

– Как пудинг с салом.

– На кого же она была похожа?

– На отца моей жены. Он все время нюхал табак, и тот вечно был рассыпан по его жилету.

– Вот, опять вы замечаете мелочи! Возможно, у вас имеется писательский талант.

Уилмот покраснел.

– У меня есть слабые надежды на это.

– Не позволяйте им упасть в обморок! – призвала его Аделина. – Пусть окрепнут! Я не верю в слабые надежды. Не слабые надежды привели меня к Филиппу.

Упоминание имени Филиппа отбило у Уилмота порыв к откровенности. Он почувствовал присутствие Филиппа в комнате и сухо сказал:

– Мне не следовало все это вам рассказывать.

– Почему же нет? Для чего еще нужна дружба?

– Вы меня презираете.

– Могу ли я презирать своего друга? Вы единственный мой друг в этой стране, Джеймс Уилмот. – Она говорила нежно, щадя его честолюбие. Затем быстро добавила: – Но это ваше настоящее имя?

Он кивнул.

– Вы уверены, что вновь не лжете? – Она ласково улыбнулась ему, словно вытягивая из него правду.

– Я это заслужил, – сказал он. – Но сейчас я говорю вам правду. Возможно, когда я сбежал от нее, мне следовало сменить имя.

– Сбежали! Тем лучше для вас! Как я рада, что вы оставили эту сварливую женщину. Как это случилось?

Он ответил не сразу. Поразмыслил, припоминая прошлое. Потом спокойно сказал:

– Пять лет я знал, что это сделаю. Но решил не оставлять ее в нужде. Могу сказать, что я не щадил себя. Все пять лет я не чувствовал ничего, кроме усталости и напряжения. Наконец я добился того, чего хотел. У нее появился дом, приличный доход. Я переписал все на ее имя. Затем написал ей письмо, где сообщал, что уезжаю на Восток, чтобы провести там остаток своей жизни, и что она никогда больше обо мне не услышит. Я взял в конторе отпуск на неделю, чтобы съездить в Париж. Купил билет до Парижа, затем добрался до Ливерпуля, сел на пароход до Ирландии, а остальное вы знаете… Как вы думаете, она не сможет меня выследить?

– Никогда. Она никогда вас не выследит. Но… жаль, что вы не сменили имя.

– Почему-то я не могу думать о себе иначе, кроме как о Джеймсе Уилмоте. – Он поднялся и прошелся по комнате. – Если бы вы знали, какое удовольствие доставляет мне моя новая жизнь! Свободен и одинок! Я словно освобожденный узник. Мне больше не нужно сосредоточиваться. Когда я ловлю у реки с удочкой, мой разум восхитительно пуст – долгие часы. Прошлое уже кажется мне сном.

– Мы все станем здесь счастливы, – сказала Аделина. – Я люблю эту страну. Пойдемте, покажете вашу корову. И молодого индейца, который на вас работает. Я должна увидеть и его, и свиней, и огромную рыбу, что вы поймали.

X. Стены

Лето шло своим чередом, и над фундаментом дома росли прочные стены. Филипп, действуя по совету Дэвида Вона, предложил каменщикам и плотникам привлекательное жалованье. Были заказаны темно-красный кирпич самого лучшего качества и камни для фундамента. В полуподвале, вымощенном кирпичом, уместились просторная кухня, две комнаты для прислуги, кладовые, угольный и винный погреба. Пока возводились стены, множество лесорубов расчищали земельный участок. Благородный лес убирали, освобождая пространство под посевы. Поскольку места для хранения всей древесины или способов ее использования не имелось, большую ее часть предполагалось затем сжечь. Аделина ждала этого мгновения, которое должно было наступить осенью, когда опасность лесных пожаров минует.

В начале сентября юный Роберт Вон и Аделина отправились вместе по дороге, проложенной летом от поместья Вонов в их новое поместье. Их путь шел через ровное поле, красное от жнивья богатого урожая ячменя, через дубовый лес и сосновый бор, затем круто вниз, в овраг, где по мерцавшему песку и плоским камням протекал ручей, почти заслуженно называвшийся рекой. В одном месте берега сужались, там был переброшен временный бревенчатый мост. Аделина всегда воспринимала этот путь как приключение. Путь был девственным, нетронутым, однако для них с Филиппом он стал связью между их прежней жизнью и новой. Она ходила по мосту в любую погоду, часто в одиночку. Сейчас в этот сентябрьский день ей вздумалось, что она никогда не видела дорогу столь манящей. Воздух казался почти осязаемо сладким и полным нового птичьего пения, так как подросшие птенцы уже начали летать. Ручей издавал ровное журчание.

Когда они пересекали бревенчатый мост, юный Вон взял ее за руку, чтобы перевести. Аделина вполне могла пройти по мосту без посторонней помощи и делала это много раз, даже по скользким от дождя бревнам. Но сейчас она робко прислонилась к плечу Роберта и сжала его пальцы.

– Потом мы построим здесь мост из теса, – сказала она.

Он слегка сжал ее руку.

– Тогда вам не понадобится моя помощь, – произнес он.

– Сейчас я ей рада.

– Если бы вы знали, что для меня значит, – покраснев, сказал он, – когда вы здесь. До вашего приезда я не знал, чем себя занять. Знаете, я толком так и не знаю своих родителей. По правде говоря, мне кажется, я знаю вас лучше, чем их.

– Со мной легко поладить.

– Не в этом дело. Я чувствую, что вы меня понимаете, и вы такая единственная.

– Ты очень мил, Бобби.

Родителей Роберта весьма раздражало, когда Аделина называла его Бобби. Они старались проявить свое неодобрение, очень отчетливо обращаясь к нему по имени. Но Аделина не обращала на это внимания или, как они считали, ей доставляло удовольствие им перечить.

Перейдя через мост, они принялись взбираться по противоположному склону оврага.

– Сегодня утром мама очень расстроилась, – сообщил мальчик. – Дело в моей кузине Дейзи Вон. Она собирается к нам в гости, а мама хотела бы, чтобы она сейчас не приезжала.

– Так почему она не напишет ей, чтобы она этого не делала? – спросила Аделина.

– Это невозможно, потому что отец считает, что мы должны принять Дейзи. Она – дочь его единственного брата и сирота. Она жила у родственников по материнской линии в Монреале, поссорилась с ними и написала отцу жалобное письмо, а он пригласил ее пожить у нас несколько месяцев.

– Признаю, это досадно, – сказала Аделина. – Дом и так уже полон, и нашей семьей, и нашими вещами. Неудивительно, что твоя мать расстроилась.

– О, она справится. Мама всегда справляется.

– Ты знаешь эту Дейзи?

– Да, я бывал в доме ее тетки в Монреале, там жили теткины дочери, и не думаю, что она с ними ладила.

– Она развязна или дерзка? Если да, то я дам ей отпор.

– Ей почти столько же лет, сколько вам. Около двадцати пяти. Тоже довольно бойкая, но совсем мне неинтересная. По правде сказать, мысль о ее приезде повергает меня в невыносимое уныние. Мне ненавистна мысль о том, что скоро откроется колледж и я должен буду уехать.

Он смотрел ей в глаза, его выразительное мальчишеское лицо было взволнованно.

– Не волнуйся, Бобби. Мы друзья, и всегда ими останемся.

– О будущем я не думаю, – сказал он. – Меня интересует настоящее. Вы недооцениваете мои чувства. На самом деле вам все равно.

– Мне не все равно. Я здесь чужая, ты помог мне стать счастливой.

– Вам повезло, что смогли так быстро остепениться. А я никому не принадлежу.

Аделина широко раскрыла карие глаза.

– Ну, Бобби, что за манеры? Когда у тебя накопится больше жизненного опыта, ты не будешь беспокоиться о принадлежности.

– В том-то и беда, – мрачно ответил он. – У меня нет опыта. А вас интересуют только мужчины с опытом. Ваш высокомерный друг Уилмот, например.

– Что ты о нем знаешь? – резко осадила его Аделина.

– О, ничего, кроме того, что он выглядит неописуемо. Я его терпеть не могу.

Слегка задыхаясь от подъема и беседуя, они взбирались по склону оврага и наконец добрались до самого верха.

Перед ними предстали стены дома, еще без крыши, с зияющими окнами и дощатыми полами. Строение окружали огромные кладки кирпичей и насыпи гравия. Рядом наготове лежали штабеля приятно пахнувших досок. Пообедавшие работники отдыхали. Они лежали на земле или растянувшись на опилках. Однако два франко-канадца, лесорубы, привлеченные высокой платой, предложенной Робертом, словно им не хватало работы, танцевали, причем энергично и очень живо. Они прыгали, топали, кружились, проделывали замысловатые па, щелкали пальцами и сверкали зубами. Один был средних лет, с красным платком, повязанным вокруг тонкой жилистой шеи, другой – молодой и красивый, но не такой ловкий, как напарник. Музыку для танца исполнял старик, сидевший на большом сосновом пне. Это был Скрипач Джок. Он ожидал, что его прогонят, но Уайтоки заинтересовались его чудаковатостью и позволили ему остаться. Филипп выдал ему черепицу для починки протекающей крыши и новое стекло вместо разбитого. Никто не знал, когда был построен его домик, возможно, его поставил какой-то поселенец, который давно умер или счел это место слишком пустынным. Аделина назвала его жилище «Домиком Скрипача».

Сейчас она крикнула:

– Великолепно, Джок! Какая красивая мелодия! Играй! Заставь их танцевать!

Старикан яростно закивал. Со следующим взмахом смычка он увеличил темп до такой степени, что, казалось, ногами обоих танцоров овладел бешеный вихрь. Роберта Вона, как обычно, позабавила и немного смутила ее фамильярность с мужчинами. Он не желал, чтобы она стала другой, но его возмущало, что ее отрицание условностей становилось поводом для пересудов.

«Будь проклято их пуританство! – думал он. – Она – совершенство!»

Но все-таки она постоянно его смущала.

Выбившись из сил, французы сели. Старый шотландец потянулся к оловянной кружке с чаем и сделал большой глоток. Кружку он поднес к невидимому рту, поскольку нижняя часть его лица была скрыта огромной седой бородой. На Джоке были серый жилет и килт в традиционную клетку, такой выцветший, что уже было невозможно определить, к какому шотландскому клану он принадлежит. Из-под килта торчали худые волосатые колени. Выглядел он крепким и надежным, как дерево, растущее на каменистом склоне холма, но в его широко открытых голубых глазах проскальзывали тоска и одиночество.

– Тебе нужно сыграть им ирландскую мелодию, Джок! Если ты сыграешь им ирландскую джигу на ирландской свирели, они не будут прыгать так вяло.

– Нет более задорной музыки, чем шотландские мелодии, – твердо заявил старик с шотландским акцентом. – А что касается танцев, ручаюсь, что никакой ирландец не сможет перетанцевать этих французов.

– Ах, видел бы ты, как танцуют в Голуэе, – возразила ему Аделина. – А как свистят, прямо как на свирели.

– У нас здесь есть два ирландца, – усмехнулся Джок. – И в них не больше живости, чем в покойниках.

– Они из Белфаста, вот почему. – И Аделина обратилась к франко-канадцам: – Bon, Vous êtes très agiles, je vous admire beaucoup![21]

– Merci, Madame, – сказали они в один голос.

– Вы будете давать званые вечера, когда переселитесь в ваш прекрасный дом? – спросил Джок.

– Конечно, будем.

– Я бы хотел там играть на скрипке, мэм. Как вы думаете, смогу? Выучу ирландскую джигу по этому случаю, ежели позволите.

– Найму тебя сразу же.

– Это ничего не будет вам стоить, имейте в виду. Я бы хотел отблагодарить вас за вашу доброту ко мне.

Когда они подошли к стенам дома, Роберт воскликнул:

– Нельзя приглашать этого малого на ваш званый вечер! Все будут об этом говорить.

– Но ведь он играет на всех свадьбах и крестинах, верно?

– Но не вашего круга.

– Я всего лишь иммигрантка, – заявила она. – И я хочу быть похожей на других иммигрантов.

– Капитан Уайток никогда не согласится.

– Посмотрим.

Они поднялись по временной лестнице и вошли в дверной проем. Но Роберт оставался мрачен.

– Женщины оказывают слишком большое влияние на нас, мужчин.

На щеке Аделины появилась и тут же исчезла ямочка.

– Но если это подходящая женщина, то это хорошо для тебя?

– Такая женщина сможет делать со мной все что угодно.

– Тогда мы должны оставаться настороже. Не позволяй ей ничего с тобой делать, пока я не посмотрю на нее. Пойдем, Бобби, давай осмотрим дом! – Она взяла его за руку и ввела в дом. – Разве это не очаровательно?

Они уже осматривали дом накануне, но с тех пор положили балки, выросла свежая кирпичная кладка, и все это было захватывающе интересно. Стены пока поддерживали лишь небесный свод. Но они крепко стояли, словно в благодушном нетерпении ожидая взвалить на себя ожидаемую ношу.

– Разве это не очаровательно? – повторила она снова. – О, что тут будет происходить! Если представить себе, какие события нас ожидают, можно даже испугаться, правда, Бобби?

– Возможно, вы не проведете здесь всю оставшуюся жизнь. Возможно, вы пожелаете переехать. Возможно, вы решите отправиться в другую часть страны или даже вернуться в Старый Свет. Так многие делают.

– Никогда! Только не мы с Филиппом! Мы приехали сюда, чтобы остаться. Канада получит наши останки. Джална будет нашим домом, – отрезала Аделина, и ее глаза наполнились слезами. – Знаешь, Бобби, в первый раз я назвала это место Джалной легко и естественно. Сейчас это название принадлежит ему так же, как Филипп и я.

Юный Вон следил за фигурой, согнувшейся пополам за свежевозведенной перегородкой. Он сжал ее руку и прошептал:

– Глядите, полукровка. Думаю, он что-то ворует. Давайте посмотрим.

Они подкрались как раз вовремя: малый набивал карманы гвоздями и шурупами из ящика с плотницкими инструментами. Заметив, что за ним наблюдают, он выпрямился и холодно на них посмотрел. Он был очень худ, очень смугл, с удивительно красивыми точеными чертами индейского орлиного типа, хотя и не резко выраженного; на его щеках алел румянец, а волосы были не жесткими и прямыми, а волнистыми прядями обрамляли впалые щеки. Он был одет в лохмотья и казался примерно ровесником Роберта.

– Ну что же, – сказала Аделина, – вот ты и попался.

– Я работаю на мистера Уилмота, – спокойно ответил он. – Я строю ему курятник, и мне не хватило гвоздей. Я подумал, возможно, плотники не будут против, если я возьму немного.

– Хорошо, что они не поймали тебя за этим, – сказал Роберт.

– Это для мистера Уилмота, – повторил мальчик, не сводя глаз с лица Аделины.

Она сделала нетерпеливый шаг ему навстречу.

– Бери все что хочешь! – воскликнула она. – Здесь все размеры и виды. Пойдем посмотрим, что там у тебя.

Он нерешительно вынул из карманов несколько образцов.

– Здесь и вполовину не хватит! Пойдем, вот тебе мешковина, положи в нее сколько надо. Не хочешь ли взять хороших дверных петель или крючков? А вот еще забавная штука, может, и она пригодится.

Молодой полукровка встал позади нее на колени и принялся жадно хватать все, что попадалось ему на глаза.

– Боже мой! – вскрикнул Роберт. – Вы не должны этого делать! Плотники точно знают, какие припасы у них есть, и они им нужны.

– Мы можем снова купить, – возразила Аделина. – Кроме того, здесь тонны гвоздей. Никто не хватится того, что мы возьмем.

Полукровка искусно связал узлом четыре угла мешковины и был таков. Перед уходом он одарил Аделину благодарной улыбкой.

– Удивлюсь, если через два дня тут останется хоть что-то, что можно унести, – заметил Роберт. – Тут побывают все окрестные воры.

– Но индейцы честные. Твой отец сказал мне об этом.

– Полукровки – нет.

– Расскажи мне об этом пареньке.

– Я мало что знаю. Мне известно лишь, что его имя Титус Шерроу. Обычно его зовут Тайт. Он плохой. Не понимаю, почему мистер Уилмот нанял его. Мне говорили, что он ночует в доме.

– Как случилось, что он полукровка? Его родители живы?

– Вроде бы нет. По-моему, он на четверть француз. Отец его матери был франко-канадец. То, что они сходились с индейскими женщинами, это позор.

– Мальчик очарователен.

– Применительно к вору-полукровке такое слово просто смешно.

– Он не крал.

– Вы думаете, это мистер Уилмот подослал его за гвоздями?

– Я так полагаю, – сказала она слегка раздраженно, словно оказалась задета честь Уилмота или ее дружба с ним.

– А вот и капитан Уайток! Давайте все ему расскажем!

– Ради бога, нет! Ни слова об этом, прошу.

Подошел Филипп.

– Аделина, я хочу спросить тебя о множестве вещей! – воскликнул он, и они вступили в долгую и увлекательную дискуссию по строительным вопросам.

Через две недели прибыла Дейзи Вон. Она оказалась гостьей, нежеланной для всех. Дэвид Вон не видел племянницу с подростковых лет. Доходившие до него редкие новости о ней не радовали. Но он оставался преданным семье, а Дейзи была единственным ребенком его брата. Она написала ему жалостливое письмо, и ему оставалось лишь предложить ей свое гостеприимство. Миссис Вон и в голову не могло прийти возражать мужу, но она чувствовала себя оскорбленной. Чувство сдерживаемой обиды хорошо воспитанного человека окружало ее серебристую голову подобно нимбу.

Аделина была полностью на ее стороне.

– Дорогая миссис Вон, – говорила она. – Это последняя капля для вас, я знаю. Вам хватает нас с Филиппом и всей нашей компании, но с появлением родственников вашего мужа вам настанет конец. Обещаю, что, как только у нашего дома появится крыша, мы съедем.

– Не говорите об этом, – отвечала миссис Вон. – Все устроится.

Не считая уверенности, что с приездом Дейзи в доме соберется толпа, Филипп не имел ничего против. Дейзи – красивое имя. И она сама, должно быть, веселая, возможно, занятная… По правде говоря, он с такой радостью углубился в строительство дома, что прочие события его мало волновали. Он стоял чуть позади остальных, засунув руки в карманы, пока другие изображали радушие. Роберт проделал долгий путь, чтобы ее встретить.

Она не была petit[22] и не была хорошенькой. И совсем не была похожа на маргаритку[23]. «Провалиться мне на этом месте, – подумал Филипп. – Она уверена в себе, это показывает оригинальность ее наряда. И это заметно, несмотря на то, что на ней дорожное платье».

Дейзи поцеловала тетушку и дядюшку и была представлена семье Уайток.

– Ты очень устала, дорогая? – спросила миссис Вон, сама казавшаяся очень усталой.

– Вовсе нет, – ответила Дейзи. – Хотя в дороге было ужасно жарко и пыльно. Друзья, с которыми я выехала из Монреаля, чуть не умерли, а я, видимо, сделана из каучука.

Рассказывая, она развязала широкую ленту шляпки, из-под полей которой выглядывало лицо, выражавшее пылкую решимость одним взглядом охватить все, что можно увидеть.

«Некрасивая, но опасная, – определила Аделина. – Наглая девица, пусть держится от меня подальше».

Но вслух сказала:

– Вы совсем не похожи на маргаритку. Вашим родителям не следовало давать вам имя, пока они не разглядят вас получше.

Дейзи искоса посмотрела на нее.

– Вы можете придумать имя по названию цветка, которое подошло бы мне больше? Меня очень хотели назвать как цветок.

– В Ирландии, – сказала Аделина, – есть дикий цветок, который крестьяне называют растрепка.

Филипп схватил ее пальцы и сильно сжал их.

– Веди себя прилично! – прошипел он и удивленно посмотрел на Дейзи.

Аделина отдернула руку с видом ребенка, который говорит: «Я буду делать все, что захочу».

– Вы не сможете меня обидеть, – рассмеялась Дейзи. – Я же сказала, что сделана из каучука.

– Не понимаю, – недоумевающе спросила миссис Вон, – что сказала Аделина?

– Она сказала, что меня надо было назвать в честь рыжей королевы Елизаветы, – ответила Дейзи.

Она сняла шляпку, открыв густые, пышные, элегантно уложенные волосы.

То, как презрительно было подчеркнуто слово «рыжей», заставило Аделину покраснеть. Она стала подыскивать слова, чтобы осадить новоприбывшую, не оскорбив при этом хозяев дома.

– Если это моя голова… – начала было она.

– Боже праведный! – прервал ее Филипп. – Николас сейчас упадет с лестницы!

Он взлетел по лестнице, перескакивая через три ступеньки, и схватил ребенка, который на четвереньках выполз посмотреть, что происходит. Филипп сбежал с ним на руках вниз и поднес гостье.

– Что вы думаете об этом? – спросил он. – Девять месяцев!

– Ангел! – воскликнула Дейзи Вон.

Николас не знал, что такое застенчивость. Покрытый кудряшками, он сидел на руках отца и улыбался гостье. Всем своим видом он выражал неописуемое благополучие. Когда она протянула к нему руки, он легко пошел к ней и с интересом осмотрел ее лицо.

Это было небольшое лицо с высокими скулами, узкими глазами и вздернутым носом. Рот был крупный и полный прекрасных зубов. Когда верхняя губа встречалась с нижней, что случалось не так уж часто, то подбородок слегка скашивался, но не до того, чтобы обезображивать вид. Дейзи была худой, но не костлявой, с невероятно узкой талией. На эту часть ее тела Аделина посмотрела с крайним раздражением, поскольку недавно убедилась, что снова ждет еще одного ребенка. Одного вида этой талии и мысли о том, что ей предстоит, оказалось достаточно, чтобы вывести ее из себя.

– Я ничего не смыслю в младенцах, – сказала Дейзи, – но мне кажется, этот ребенок самый красивый из всех, кого я видела. Это ваш единственный ребенок?

Она подняла глаза на Филиппа.

– У нас маленькая дочь, – ответил он. – Она наверху, со своей няней.

– Как мило! Сколько ей лет?

– Я не вполне уверен. Сколько лет Гасси, Аделина?

– Будь я проклята, если знаю, – жестко ответила Аделина. – Я знаю, что она у меня есть.

Она постаралась понизить голос так, чтобы миссис Вон ее не услышала, но та тут же воскликнула:

– Гасси – чудеснейшее дитя и такая умница! Дорогая, позволь проводить тебя в твою комнату? А затем тебе нужно что-нибудь поесть.

Дэвид Вон пошел в столовую за графином шерри. Роберт поднялся по лестнице вслед за матерью и Дейзи, неся ее дорожную сумку. Уайтоки остались в холле одни. Филипп снова взял на руки Николаса и, сурово глядя на Аделину, сказал:

– Кажется, ты решила опозорить себя. Ты же знаешь, что Воны не привыкли к таким разговорам.

Она накручивала на палец свой рыжий локон.

– Они привыкнут к этому еще до моего отъезда, – ответила она.

– Если будешь продолжать в том же духе, тебе, возможно, придется уехать раньше, чем будешь к этому готова.

– Я готова ко всему, – пылко ответила она.

– А куда ты собираешься уехать, – спросил он, – если на нашем доме еще нет крыши?

– Я могу остановиться у мистера Уилмота.

Она бросила на него лукавый взгляд. Он засмеялся.

– Думаю, Уилмот с тобой справится.

– Ты его почти не знаешь, – сказала она.

– Забавное замечание, – заметил он.

– Почему?

– Будто ты знаешь о нем что-то особенное.

– Я лучше разбираюсь в людях, чем ты.

– Только ты делаешь поспешные выводы, Аделина. Ты невзлюбила эту Дейзи Вон без всякой причины. Что до меня, то она кажется мне интересным созданием.

– Ну конечно же! Просто потому, что она строила тебе глазки.

Филипп не казался недовольным.

– Я не заметил, чтобы она строила мне глазки, – сказал он.

– Ой, Филипп, какой же ты лжец! – воскликнула Аделина.

Николас высвободился из отцовских объятий и обнял ее. Их головы сблизились.

Вернулся Дэвид Вон с шерри.

– Надеюсь, дамы там не слишком задержатся наверху, – сказал он.

– О, какая милая семейка! По-моему, после того, как Николасу укоротили платья, он сделал большие успехи. В его движениях появилась свобода.

– Он шалит еще больше, – сказал Филипп.

Николас взял палец матери в рот и прикусил. Неожиданно она почувствовала боль: у него резался зуб.

XI. Крыша

То, как над стенами появлялась крыша, стало удивительным зрелищем. Молотки плотников звучали словно музыка, «тук-тук-тук» – настилали они одну черепицу на другую. Черепица была новой, чистой и приятно пахла. Кладка поднималась вверх по фронтонам и спускалась к карнизам. Над крышей возвышались пять высоких труб, еще не потемневших от дыма и ожидавших первой топки. Дом обрел смысл и надежду. Аделина и Филипп стояли, взявшись за руки, и восхищенно смотрели на него. Многие поколения их семей жили в старых домах, обремененных традициями предков. Джална же принадлежала им с Филиппом, и только им.

Роберт уехал в свой университет. Все случилось так, как он предсказывал. К сожалению, Дейзи помешала его радости от последних дней, проведенных в отчем доме. Ей имелось что сказать по любому поводу, и, хотя она старалась (порой слишком усердствуя) придать сказанному любезность, в ее речь часто закрадывались резкая нота или колкое слово. Аделина заявляла, что во всем, что она говорит и делает, существовал злой умысел. Филипп оставался при своем мнении, что она интересное создание, и изо всех сил старался быть с ней любезным, чтобы, как он говорил, возместить холодность Аделины, но Аделина заявила, что он поступает так потому, что Дейзи льстит ему. Если бы она была хрупкой крошкой, Аделина, наверное, переносила бы ее легче. Но Дейзи была гибкой и сильной и подражала всему, что делала Аделина. Если Аделина быстро шла по временному бревенчатому мосту, перекинутому через ручей, то Дейзи по нему бежала. Кричала от страха, но бежала. Если Аделина шла в лес, чтобы набрать крупной блестящей ежевики, то Дейзи забегала вперед и обрывала самые лучшие ягоды. Аделина боялась змей, а Дейзи выказывала к ним нездоровую симпатию. К восхищению работников, она брала небольшую змею за хвост. Когда в дом принесли красивые красные лозы ядовитого плюща, Аделина страдала от него, а Дейзи оказалась к нему невосприимчива.

На некотором расстоянии от дома возвели огромный амбар. Позже Филипп выстроит конюшню, но вначале нижняя часть амбара призвана была стать укрытием для лошадей и скота. Как-то раз в разгар бабьего лета Аделина и Дейзи подошли к амбару, чтобы посмотреть на него поближе. Остов амбара высился высоким скелетом на фоне темно-зеленых елей, пихт и сосен, а кое-где виднелись клены, похожие на пожар. Птицы собирались в полет, и стайка ласточек опустилась на остов, чтобы отдохнуть. Было воскресенье, и рабочих не было, вокруг царила первобытная тишина, нарушаемая лишь щебетанием множества ласточек. Они сидели на строительных лесах даже не сотнями, а тысячами, притиснувшись друг к другу крылом к крылу. Их раздвоенные хвосты образовали бахрому под перекладиной. Остов здания сменил цвет – от цвета свежеотесанного дерева до черных полос. В небе носилось лишь несколько ласточек – проводников и наблюдателей. Когда они увидели приблизившихся к ним молодых женщин, то подали какой-то сигнал: масса ласточек пришла в легкое волнение, но никто из них не выказал серьезной тревоги.

Аделина схватила сосновый клинышек и бросила его в птиц. Раздался хищный смех Дейзи, и она тоже начала кидать в птиц щепки. Ласточки склонили головы, удивленно смотря вниз. Затем взлетели со всех поверхностей, даже с самых маленьких. Они взвились в единое целое, образовав клубящееся облако среди деревьев и издавая своими крыльями шум ветра. Птицы разлетелись в разные стороны, но оставались внутри собственной системы, двигавшейся на юг.

– Не улетайте! Не улетайте! – закричала Аделина. Она гневно повернулась к Дейзи: – Не нужно было их пугать! Это принесет несчастье! Для них амбар был местом отдыха, а теперь они улетели.

– Вы бросили первой, миссис Уайток.

– Я только бросила маленькую палочку, чтобы посмотреть, заметят ли они ее.

– Но вы продолжали бросать без остановки, как бешеная.

– Это потому, что вы меня возбудили. Вы же помните, что я росла среди оравы братьев, которые всегда были готовы кинуть палку. А вы – вы единственный ребенок, единственная девочка. Вы должны быть нежной.

– Ни одна птица не пострадала.

– Но они улетают! Они никогда не вернутся. Посмотрите на них!

Ласточки поднялись высоко в небо. Они казались всего лишь пятнышками, то опускавшимися, то поднимавшимися, похожими на плавающий осадок в прозрачной чаше неба.

– Естественно, они же летят на юг, – сказала Дейзи. – Вот бы и мне с ними!

Аделина удивленно приподняла брови.

– Значит, вам здесь не нравится? – спросила она.

– А что здесь есть для меня? – спросила в ответ Дейзи.

– Чего же вы хотите? – удивленно спросила Аделина.

– Событий. Я не просто молодая девушка.

– Но ведь у вас в жизни их было достаточно, верно?

– Всегда на побегушках у других. Вы не знаете, что значит быть бедной, миссис Уайток.

Аделина иронически усмехнулась.

– О нет, я знаю, что это значит – быть бедной! Позвольте сказать вам, что у меня не было ни гроша, пока не умерла моя двоюродная бабушка и не завещала мне свои деньги.

– Как же вам повезло! Вам досталось целое состояние! И такой муж!

– Да, он хороший парень, – коротко согласилась Аделина.

Они подошли к амбару и остановились, глядя на высокий каркас. От фундамента вела дощатая лестница, и Дейзи принялась по ней взбираться. Она проворно лезла вверх, несмотря на свои пышные юбки. Поднявшись по лестнице, она прошлась по балке, чуть придерживаясь за другую балку для равновесия.

– Дурочка! – закричала Аделина. «Девица готова к любым приключениям», – подумала она.

– О, как я люблю высоту! – крикнула Дейзи. – У меня не кружится голова ни от какой высоты. Я ею наслаждаюсь.

– Вам следовало стать канатоходцем.

– Какой чудесный вид! – Теперь Дейзи шла, раскинув руки, с трудом удерживая равновесие. – Отсюда вы кажетесь коротышкой. Поднимайтесь.

– Не отважусь.

– Почему бы и нет?

– Во-первых, у меня нет никакого желания, а во-вторых, я жду ребенка.

Это заявление стало для Дейзи бóльшим сюрпризом, чем ожидала Аделина. Это было для нее почти шоком. Она напряглась и замерла. Затем вскрикнула, покачнулась и опустилась на балку, на которой стояла, в ужасе сжавшись. Юбки раздувались вокруг нее, как воздушный шар.

– Я сейчас упаду! – закричала она. – О! Миссис Уайток, спасите меня, я сейчас упаду!

Аделина побледнела, но сказала строгим тоном:

– Возвращайтесь тем же путем. Вы точно сможете это сделать! Просто возьмите себя в руки и двигайтесь осторожно. С вами все будет в порядке. Вы справитесь.

Но место, где Дейзи прижималась к балке, было очень далеко от земли.

Дейзи, дрожа, присела на балку.

– Я не могу пошевелиться, – сказала она напряженно. – Скорее зовите на помощь! Я сейчас упаду!

Аделина помедлила, не решаясь оставить Дейзи в таком положении, пока она ищет помощи. Однако в это время из леса вышел Филипп и направился к ним. Аделина подбежала к нему.

– Это интересное создание, как ты ее называешь, залезла на верх амбара и там застряла! – сообщила она. – Она говорит, что сейчас упадет.

– Боже мой! – воскликнул Филипп, взглянув на Дейзи. – Похоже, она сломает себе шею! – Он крикнул: – Не бойтесь! Я влезу и сниму вас. Только сохраняйте спокойствие и не смотрите вниз!

Он забрался по лестнице и осторожно, но уверенно прошел по балке. На Аделину накатила тошнота, и она на мгновение закрыла глаза. А когда открыла их, Филипп уже добрался до Дейзи и повел ее обратно к лестнице. Когда он устойчиво встал на ступеньку, Дейзи рухнула ему на плечо.

– Я не могу, – всхлипывала она. – Я не могу больше сделать ни шага!

– Вы в полной безопасности, – сказал Филипп. – Просто держитесь за меня. Я снесу вас вниз.

Дейзи вцепилась в него и, пока они спускались, прижималась щекой к его загорелой шее. Она рыдала.

– О, простите меня! – сказала она, когда Филипп осторожно поставил ее на ноги.

– Да, вам следует просить прощения, – заметила Аделина. – Потому что вы ужасно меня напугали и подвергли риску жизнь Филиппа. Вам должно быть стыдно.

Филипп по-прежнему поддерживал Дейзи.

– Не ругай ее, – сказал он. – Любая девушка способна на безрассудства. Хорошо, что мисс Дейзи легкая. Чтобы спустить тебя, Аделина, мне бы понадобилось больше времени.

– Я бы лучше оставалась там до Судного дня, чем попросила тебя. – Она отвернулась и посмотрела на последнюю ласточку, стремительно взмывшую над верхушками деревьев.

– Я направлялся к Уилмоту, – сказал Филипп. – Хочешь пойти со мной? Вы в состоянии гулять, мисс Дейзи?

Он выпустил ее из объятий.

– Я сделаю все, что вы скажете, – ответила она ему новым, нежным голосом.

– Полагаю, я вернусь домой, – холодно заявила Аделина.

– В таком случае мы все пойдем обратно, – сказал Филипп.

– Я вполне способна вернуться сама, – заявила она, но была готова поддаться на его уговоры.

– Пойдемте, – упрашивающе произнес он.

Они отправились по проторенной дороге, по которой до жилища Уилмота было две мили. Высоко над ними, словно показывая им путь, летело облако ласточек.

Иногда дорогу окаймлял папоротник, иногда – пурпурная листва ежевики. В некоторых местах она была устлана ковром из сосновых игл и мягких алых листьев клена, опадавших первыми. Среди листьев росли грибы величиной с обеденную тарелку, окруженные десятками грибочков, которые маршировали под ними как солдатики. Сова с пятью совятами сидела в густых ветвях бука. Филипп поднял руку, чтобы показать их своим спутникам. Мать-сова пронеслась мимо него как молния, нанеся удар, от которого он чуть не упал. А птенцы невозмутимо смотрели сверху.

Аделина обняла Филиппа.

– О, ты ранен? – закричала она. – Дай посмотреть!

Обхватив его голову руками, она осмотрела алую щеку.

– Она вся в крови, – сказала она, все еще властно держа его голову в руках.

– Вот почему я не люблю эту страну, – сказала Дейзи. – Никогда не знаешь, что случится. У меня всегда такое чувство, что произойдет что-то дикое, и это приводит меня в уныние.

– Мне кажется, вы говорили, что жаждете событий, – напомнила Аделина, продолжая путь.

– Я имела в виду собственно события, а не волнения, с ними связанные.

– Ну и затрещину выдала мне сова, скажу я вам, – заметил Филипп. – Ужасно странно, как наличие детей делает мамашу злой.

Аделина прожгла ему спину взглядом, и он спохватился. Обернувшись, подмигнул ей.

– Я не имею в виду тебя, – тихо сказал он, сорвал красный кленовый лист и прикрепил его к шляпе, словно в ее честь.

Уилмот рыбачил в плоскодонке в широком месте реки, не сводя глаз с маленького красного поплавка, спокойно покачивавшегося на воде.

– Как славно проводить так воскресенье! – вскричала Аделина.

Уилмот встал в лодке и натянул леску.

– Я считаю это необходимым трудом, – ответил он. – Я ловлю рыбу на ужин. А вы, полагаю, только что вернулись с вечерней службы.

– Не нужно сарказма, – ответил Филипп. – Сегодня в церкви нет службы. Что вы поймали?

Уилмот поднял мелкую щуку.

– Продолжайте рыбачить, – сказала Аделина. – А мы будем наблюдать. Это будет приятный отдых после всего, что мы пережили.

– Я должен приходить сюда и рыбачить с тобой, – предложил Филипп. – Но дело в том, что у меня не остается времени ни на что, кроме строительства дома. Одно идет за другим.

– Да я знаю, – согласился Уилмот. – Здесь то же самое.

Он положил рыбу на дно и, взявшись за весла, лениво погрузил их в спокойную реку.

– Славная же у вас пристань! – воскликнула Аделина.

– Да, – ответил он, осторожно выгребая к ней. – Мы с Тайтом занимаемся ею в свободное время.

– Это мистер Уилмот, Дейзи, – представила их Аделина. – Мисс Вон, Джеймс.

Уилмот придержал лодку и с серьезным видом поклонился. Дейзи ответила на приветствие, и все уставились на небольшую пристань, на которой лежали инструменты.

– Хорошая пила, – оценил Филипп, поднимая ее. – И молоток новый.

– Они принадлежат Тайту, – сказал Уилмот. – У него очень хорошие инструменты. Человек, на которого он работал, не смог расплатиться с ним наличными и отдал инструменты.

– Сколько гвоздей, – заметила Дейзи. – Гвоздями он тоже расплатился?

– Он их нашел, – ответил Уилмот. – Кто-то рассыпал их на дороге.

– Я купил хорошие инструменты, – продолжил Филипп. – Они имеют свойство исчезать, поэтому я вырезаю на их рукоятках свои инициалы.

Он повертел молоток в руках.

– А вот на пиле Ф. У.! – закричала Дейзи.

Уилмот вылез из лодки и привязал ее к причалу. Он наклонился к Филиппу.

– Посмотрим, – предложил он. Затем добавил: – Чтоб я сдох, если это не твои инициалы на молотке!

– Так всегда случается с полукровками, – просто сказал Филипп. – Оставь инструменты себе. Мне они больше не нужны. Всегда пожалуйста.

– О нет, – возразил Уилмот. – Я верну их, когда мы закончим работу. Даже не подумаю их оставлять себе.

– Как хочешь.

– Ой, какой очаровательный домик! – умилилась Дейзи. – Вы мне его покажете?

Войдя по приглашению Уилмота в дом, они заметили, как Тайт быстро собирает везде вещи и относит их на кухню. Прежде чем исчезнуть, он улыбнулся Аделине своей нежной, чуть грустной улыбкой.

Дейзи пришла в восторг от жилища, которое Уилмот сделал действительно уютным, хотя и несколько аскетическим. Она восклицала по всякому поводу, особенно оттого, как необычно видеть столько книг в таком маленьком домике.

– Я люблю читать, – сообщила она. – Не дадите ли почитать книжку? У вас есть новый роман Бульвера-Литтона?

– Боюсь, что нет, – ответил Уилмот. – Но если вы найдете что-то, что доставит вам удовольствие, возьмите, пожалуйста.

– Вы поможете мне сделать выбор? – спросила она Филиппа. – Я бы хотела взять что-нибудь, что вы порекомендуете.

– Я не великий читатель, но сделаю, что в моих силах.

Они с Филиппом отправились к книжным полкам.

Аделина повернулась к Уилмоту.

– Вы все еще счастливы здесь?

– Я безмятежно и осознанно счастлив каждый час дня и, могу добавить, ночи. Такая жизнь меня совершенно устраивает. Я мог бы прожить так сотню лет без жалоб. Мне недостает лишь одного.

– Чего же?

– Более частых встреч с вами. Конечно, я не имею права так говорить, но одна лишь возможность видеть вас, говорить с вами придает остроту всему, что я делаю.

Дейзи взяла с полки тетрадь и стала изучать ее.

– Я обучаю моего юного Тайта читать и писать, – объяснил Уилмот. – Он очень умен.

– Какие прелестные крюки для котелков! – воскликнула Дейзи. – Смотрите, капитан Уайток, какие прелестные крюки!

– Вы должны выучить Тайта моим инициалам, Уилмот, – заметил Филипп.

– Уилмот! – повторила Дейзи. – Почему-то я думала, что вашего друга зовут Уилтон.

– Нет, Уилмот.

– Вот это совпадение! – воскликнула она. – Перед отъездом из Монреаля я познакомилась с некой миссис Уилмот – я запомнила ее фамилию, потому что та нераспространенная. Она приехала из Англии, думаю, чтобы встретиться с мужем.

Уилмот взял в руки тетрадь Тайта и рассеянно на нее уставился. Аделина подошла, заглянула ему через плечо и вполголоса сказала:

– Я приду завтра утром, вскоре после завтрака.

– Забавное совпадение, – сказал Филипп. – Когда я служил в Индии, я знал еще одного Вона. Он не был родственником вашего дядюшки, мисс Дейзи. Но у него была та же фамилия. Они даже были похожи. Вы замечали, что у похожих людей и голоса бывают похожи?

– Завтра утром, – прошептала Аделина в тетрадь. – И не волнуйтесь.

XII. Генриетта

Как Аделина ни волновалась, она натянула поводья и осадила тихую гнедую лошадку, чтобы осмотреться на дороге, ведшей в Джалну. Ворота еще не поставили. Дорога представляла собой ухабистую колею. Груды досок и кучи кирпичей и песка обезображивали двор, дом уже стоял под надежной крышей с пятью высокими и крепкими трубами и ждал ее и Филиппа. Подрядчик обещал, что ранней весной они вселятся.

Аделина не могла дождаться этого дня. Она уже пять месяцев жила у Вонов. Никто на свете не был столь же добр к ним, как Воны. Но двое взрослых, двое детей и их няня добавляли много забот. Прислуга была достаточно недорогой, но необученной и невежественной. Всю жизнь Аделине прислуживали. Кто-то всегда выполнял работу, но она никогда над этим не задумывалась. В последние месяцы она часто видела, что миссис Вон устала. Тем не менее когда она пыталась помочь ей, то все делала неправильно и к тому же испытывала невыразимую скуку. Все время няни уходило на заботу о детях, на стирку и глажку детской одежды. Она позаботилась о том, чтобы это занимало все ее время. Наконец Аделина обратилась к Пэтси О’Флинну:

– Ради бога, Пэтси-Джо, возьми себя в руки и начни помогать по хозяйству! Если ты не сможешь стать полезным, мне придется отослать тебя обратно в Ирландию.

– Я и так полезен! – оскорбленно воскликнул он. – Если нет, то интересно мне знать, кто полезен! Как бы ваша честь добралась сюда с детьми, козой, собакой и всем прочим, если бы не я! Вы сами много раз так говорили, а теперь бросаетесь обвинениями и ждете, что я это съем!

– Очень хорошо, Пэтси-Джо, – грустно сказала Аделина. – Я начищу серебро, вымою посуду и сама застелю постели, раз ты так говоришь.

– Хорошо, я сделаю, что смогу, – проворчал он. – Но это самый маленький и самый неудобный дом, где я когда-либо жил, а слуги тут самые плохие.

Он сдался и действительно начал помогать по дому; бывало, он выговаривал горничной:

– Следи за манерами, дурно обученная девчонка. Сделай реверанс и скажи: «Пожалуйста, ваша честь», когда говоришь с госпожой. Или «ваша навеки».

Пышногрудая девица не обижалась на него. Где бы Пэтси-Джо ни появлялся, он становился любимцем.

Лошадиные копыта тихо ступали по густой дорожной пыли. Несмотря на ранний осенний дождь, земля оставалась сухой, как трут. Даже сильная вечерняя роса могла лишь увлажнить пересохшие листья растений. Но цвета повсюду оставались яркими. Деревья легкомысленно демонстрировали все переливы оттенков – от бронзы до огненно-красного. В полях ярко синел цикорий, желтела стерня, багровели у изгороди сумахи. Пурпурные гроздья переспелой бузины, казалось, вот-вот сорвутся с ветвей. Тысячи сверчков наполняли полусонный воздух металлической музыкой.

Прошлой ночью Аделина почти не спала. Она с трудом удерживала себя в кровати. Ей казалось, что если она вскочит и примется расхаживать по комнате, то сумеет спасти Уилмота от разоблачения. Ужас в его глазах ее напугал. Что, если она доберется до дома, его уже там не будет? Когда Дейзи рассказала о встрече с этой женщиной, он выглядел способным на все. Но, похоже, Дейзи и Филипп ничего не заметили. «Уилмот был не из тех, кого можно в чем-то заподозрить. Никому бы и в голову не пришло, что он прячется от женщины», – думала Аделина. Но он скрывался, и ему была нужна защита. Ее любовь к Филиппу не ослабевала, но небольшая часть ее необузданной личности, которая могла сбиться с пути, любила и Уилмота – дерзкой покровительственной любовью.

Его участок реки был гладкий, как голубое зеркало, и даже сухие камыши стояли неподвижно и не шелестели. Маленькая новая пристань сияла чистотой и белизной. На ней лежали рыболовные снасти, а рядом была пришвартована плоскодонка. Было так тихо, что у Аделины появилось плохое предчувствие. Она постучала в дверь, ответа не последовало, но она увидела, как пошевелилась занавеска на окне, и мельком заметила тонкую смуглую руку Тайта.

– Это миссис Уайток! – выкрикнула она.

Дверь открылась, на пороге появился Тайт, в рубашке и брюках, но босой.

– Входите, миссис. Мой босс хочет вас видеть, – сказал он своим тихим голосом. – Подождите здесь, а я приведу его. Заходите и закройте дверь.

Она вошла. На столе лежала раскрытая тетрадь Тайта. Мальчик занимался, чернила на его усердно выведенных закорючках еще не высохли. Она оглядела комнату, где Уилмот устроил все так уютно и спокойно, и в ее сердце затеплилась жалость. В доме было очень чисто. Как Уилмот ни старался, он не мог избавиться от привычки к аккуратности, навязанной в свое время женой. Хозяин быстро вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Выглядел он бледным, с утомленными глазами.

– Вы тоже не спали, – встретила его Аделина.

– Я не потрудился лечь. Но весьма сожалею, что вы из-за меня не спите. В конце концов, мы сделали поспешное заключение. Вполне возможно, что это другая миссис Уилмот, которая встретит своего мужа. – Он хмуро улыбнулся. – Я должен попытаться узнать от мисс Вон больше подробностей. Вчера мой мозг отказывался работать. Я был, как никогда, близок к панике.

– Боюсь, что у вас есть на то причины, – заметила она. – Когда мы с Дейзи остались одни, я вновь заговорила об этом и узнала, что миссис Уилмот, которую она встретила, приехала из той части Лондона, где жили вы. Она хорошенькая, весьма изящна, сказала Дейзи, с очень четкой речью, с высоким голосом и чуть поднятыми уголками рта.

– Боже, но девушка может заподозрить неладное! – воскликнул Уилмот.

– Вряд ли. В любом случае мы должны были убедиться. Думаю, мы можем быть уверены, так?

– Моя жена не остановится, пока меня не найдет! – закричал Уилмот и обвел комнату диким взглядом.

– Не смотрите с таким отчаянием!

– Но я в отчаянии. Говорю вам, Аделина, я никогда не буду жить с женой. Я повешусь на одной из этих балок!

– Тогда она не должна вас найти.

– Вы ее не знаете. Говорю вам, она неутомима. Ничто ее не остановит.

– Да что вы говорите! – в ответ вскричала Аделина. – И тем не менее вы отправились в Канаду, не изменив имя! Вы жили в Канаде под собственным именем. Чего же вы ждали?

– Я рассчитывал, что она смирится с моим решением, – ответил он уже спокойнее. – Я хорошо ее обеспечил. У нее есть ребенок. Зачем она меня преследует?

– Нет, послушайте этого человека! – Аделина скрестила руки на груди, сдерживая раздражение. – Святая простота! Неудивительно, что она вас ищет, Джеймс. Вы же оставили в ее жизни пустоту вместо себя! Как она может оставаться сама собой, если вас нет рядом? Кого ей изводить, оскорблять, мучить? Боже мой, да она подобна водопаду, которому некуда падать.

– Что же, она меня не получит! Я уберусь отсюда. Подумать только, что она может войти сюда в любой момент! Она упоминала о ребенке?

– Да, она говорила о дочери, которая во время путешествия переболела свинкой.

На лице Уилмота не отразилось отцовское беспокойство.

– Девочка похожа на мать? – спросила Аделина.

– Нет, но она полностью под ее влиянием.

– А кто бы ни был? – воскликнула Аделина. – Как можно жить в одном доме с такой женщиной и не подпасть под ее влияние? Вы сами не смогли, Джеймс.

– Долгие годы я скрывал от нее свою тайну, – мрачно произнес он. – Тайное намерение от нее уйти.

– Вы добились успеха. Что вы сказали Тайту?

– Что, возможно, я уеду.

Она подошла к нему, обхватила голову руками и пристально поглядела в глаза.

– Вы никуда не поедете, – произнесла она.

Он резко отстранился.

– Не прикасайтесь ко мне! Не прикасайтесь ко мне! Я слишком вас люблю! Мне приходится все время напоминать себе, что Филипп – мой друг.

– Мы должны довериться Филиппу. – Ее руки опустились вдоль тела, словно и не касались Уилмота. Она спокойно взглянула на него. – Мы должны все ему рассказать. Мы с ним поедем в город и постараемся выяснить, где ваша жена. Как вы сказали, у нее было достаточно времени, чтобы проследить за вами.

– Что Филипп обо мне подумает?

– Он будет на вашей стороне. Вы разорились из-за нее. Вы не можете выдать себя ей. Кто может ожидать от вас такого? Только не Филипп!

– Мне бы не хотелось рассказывать ему об этом.

– Расскажите ему как мужчина мужчине, он поймет.

– И все же, думаю, мне лучше уехать.

– В этом нет необходимости, – сказала Аделина. – Я скажу этой женщине, что вы умерли.

Уилмот сардонически усмехнулся.

– Она никогда вам не поверит.

Сверкнув глазами, Аделина обернулась к нему.

– Не поверить мне! – воскликнула она. – Если я не смогу убедить эту фифу, я не Аделина Уайток!

Она взяла его за руку, словно скрепляя договор, затем направилась к двери.

– Подумать только, Генриетта может прийти сюда в любой момент!

Затем озорно усмехнулась, показав белые зубы, и добавила:

– Оставьте Генриетту мне.

Уилмот проводил ее до места, где была привязана лошадь, и помог ей взобраться в седло.

– Все будет хорошо! – крикнула она, удаляясь прочь.

Аделина была уже на полпути к Джалне, когда увидела приближавшуюся коляску. Экипаж был из тех, что нанимают на извозчичьем дворе, запряженный парой тощих лошадей. Позади кучера Аделина разглядела женщину и молодую девушку.

Сердце Аделины бешено застучало, но она устремилась вперед. Поравнявшись с экипажем, она внимательно рассмотрела пассажиров.

Кучер носил потрепанную ливрею и видавший лучшие времена цилиндр. Вид у него был измученный, почти жалобный. Он утешался жевательным табаком и пускал струйку слюны на подбородок. Позади него, держась очень прямо на неудобном сиденье, сидела невысокая яркая женщина. Она была хорошенькой, уверенной в себе и выглядела слишком молодо, чтобы быть матерью неуклюжей девочки, сидевшей рядом. Она пристально посмотрела на Аделину, затем наклонилась вперед и ткнула кучера в спину.

– Останови лошадей, – приказала она.

То ли по бестолковости, то ли из своеволия кучер продолжал путь. Его взгляд был прикован к мухам, жужжавшим над головами лошадей и кружившимся над ними жутким ореолом.

Миссис Уилмот толкнула его еще раз, но уже сильнее.

– Я непременно пожалуюсь вашему хозяину, – заявила она. – Вы самый глупый человек из всех, кого я видела. Остановите лошадей и постарайтесь привлечь внимание той леди!

Кучер бросил на нее унылый взгляд через плечо.

– Вы сказали «хозяин»? – прорычал он. – В этой стране мы никого не называем хозяином. Это свободная страна. Но если вы хотите, чтобы я окликнул леди, то я это сделаю.

Он зычно крикнул:

– Эй, мэм! Вас просят!

Лошади, опустив головы, остановились в ожидании.

Аделина натянула поводья и медленно приблизилась. Щеки ее пылали, но выглядела она более спокойной, чем себя чувствовала. Остановив лошадь возле экипажа, она вопросительно посмотрела на миссис Уилмот, которая сказала:

– Не могли бы вы сообщить мне что-нибудь о местонахождении мистера Джеймса Уилмота? Мне сказали, что он купил недвижимость в этой местности.

– Да, – ответила Аделина глубоким тихим голосом. – Так и есть. Маленький бревенчатый дом, далеко вверх по реке, там, где болото и пара акров земли. С ним был мальчик-индеец.

– О! – Лицо миссис Уилмот выражало слабое потрясение. – Вы сказали, болото? Индеец? Как унизительно!

– Там было не только болото. У него была корова, свинья и несколько кур. Могло быть и хуже.

– Его там нет?

– Да. Его нет.

Миссис Уилмот глубоко вздохнула, затем бледными губами напряженно сказала:

– Я бы хотела поговорить с вами наедине. – Она посмотрела на сгорбившуюся спину кучера и сказала: – Отведите немного коляску по дороге, пока я буду беседовать с леди. И придержите лошадей, когда моя дочь и я будем выходить из коляски. Теперь будьте очень осторожны! Придержите лошадей!

– Не забудьте, у меня почасовая оплата, – пробурчал он. – У вас будет веселенький счет.

Он переложил табак за другую щеку и мстительно посмотрел на нее через плечо.

– Я непременно пожалуюсь вашему хозяину, – заявила она. – Вы неучтивы и дерзки.

– Здесь нет никаких хозяев! – пристально посмотрел он на нее. – Говорю вам, нет хозяев! Это свободная страна. А теперь вы выйдете или будете сидеть и жаловаться?

Миссис Уилмот осторожно вышла, за ней последовала дочь. Коляска немного проехала по дороге. Аделина спешилась и подошла к холму, поросшему травой. Ее лошадь тут же начала щипать сухую траву.

– Мы можем поговорить здесь. Вы не присядете?

Аделина пригласила миссис Уилмот сесть, словно в собственной гостиной. Миссис Уилмот с любопытством посмотрела на нее и немедленно объяснилась.

– Я миссис Уилмот, – сказала она. – Я здесь для того, чтобы найти своего мужа. Вы, наверное, удивлены столь странным обстоятельствам. Так оно и есть. Мой муж – весьма своеобразный человек. В поисках его мне пришлось проделать долгий путь от Лондона. Мой отец мистер Питер Куинтон – потомок сэра Ральфа Куинтона, великого изобретателя и ученого шестнадцатого века, возможно, вы о нем слышали, я имею в виду сэра Ральфа, конечно, не своего отца. Нельзя сказать, что мой отец не был важной персоной, ведь он не раз баллотировался кандидатом в своем округе и проигрывал с не самым плохим результатом. Но естественно, что он не столь значителен, как сэр Ральф. Отец сказал мне – и как бы ни было неприятно передавать личные замечания чужим людям, передам это вам, поскольку вы кажетесь заслуживающей доверия и так отзывчивы, – он, то есть отец, а не сэр Ральф, сказал: «Генриетта, человек, у которого настолько отсутствует ответственность, что он отправляется в далекую страну в увеселительное путешествие и остается там на полтора года, не написав домой ни полстрочки, не стоит того, чтобы его искали». – Но я не разделяю это мнение. Я настаиваю, что место мужа рядом с женой. Вы со мной согласны?

– Если это возможно, – произнесла Аделина, с сочувствием глядя на миссис Уилмот.

– Именно это и я говорю. И я не успокоюсь, пока не найду Джеймса. Как я понимаю, вы встречались с ним?

– Да.

– И какое впечатление он произвел на вас? Прошу, не пытайтесь щадить мои чувства. Если он жил на болоте, как вы сказали, с коровой и свиньей, он пал очень низко.

– Да.

– Боже мой, как унизительно об этом думать. И куда он уехал отсюда? Я должна узнать ваше имя. По правде, я никогда в жизни не была столь непринужденной. Любой, кто видит меня в этой пыльной дыре, вряд ли поверит в мое положение в Лондоне. Мой отец, мистер Питер Куинтон, о котором я, кажется, уже упоминала…

Девушка отвлекла внимание своей матери яростью, с которой принялась расчесывать комариные укусы на своих пухлых ногах.

– Хэтти! – закричала миссис Уилмот. – Прекрати!

– Не могу, – ответила Хэтти сиплым хныкающим голосом. – Они чешутся.

– Ну и что! Леди ни при каких обстоятельствах не расчесывают руки и ноги.

– Можно я зайду за угол забора и там почешусь?

– Нет! Я сказала нет, Хэтти.

– Чешется!

– Я сказала нет! И точка. – Миссис Уилмот повернулась к Аделине.

– Я как раз намеревалась узнать, как вас зовут и куда уехал мистер Уилмот, но от этого ребенка и ее беспомощности у меня ум за разум заходит. С тех пор как мы покинули Англию, она последовательно страдала от железнодорожной и морской болезни, свинки, диспепсии, крапивницы, ячменя на веке, вросшего ногтя на пальце ноги, а сейчас еще и от укусов.

– Чешется, – сказала Хэтти.

– Ну конечно, чешется! – воскликнула миссис Уилмот в полном отчаянии. – Что еще с ними может быть?

– Ненавижу мошек.

– Ты можешь их ненавидеть, можешь любить, но ты не должна расчесывать укусы. – И она снова вопросительно посмотрела на Аделину.

– Меня зовут миссис Уайт, – ответила та, проглотив последний слог фамилии. – Мы с мужем приплыли на одном корабле с мистером Уилмотом. Мы много с ним виделись.

– Какая удача, что я нашла вас! Как вел себя мой муж в плавании?

– Он очень тосковал.

– Он рассказывал о своей семье?

– Ни слова.

– Боже! Какая бесчувственность! Что за человек! Говорите, он покинул это место?

– Некоторое время назад.

– Куда же он делся? Где бы это ни было, я последую за ним.

– Он уехал под покровом ночи, никому не сказав ни слова. Говорят, что он отправился в Мексику и там умер от лихорадки. Я могу дать вам адрес двоих ирландских джентльменов, живущих в Нью-Йорке, они расскажут вам гораздо больше, чем я. Если кто-то на этом континенте и может рассказать, как окончилась его жизнь, то это только они.

– Он умер! – в отчаянии воскликнула миссис Уилмот. – Вы сказали, он умер! О! Конечно же, нет. Он никогда в жизни не болел. Ни разу. Он не мог умереть.

– Говорят, он умер в Мексике, – повторила Аделина, нарвав горсть травы.

– Кто говорит?

– Ходят слухи. Не помню, кто рассказал это первым.

– Я должна поговорить с этими людьми. Кто они?

– Они будут рады поговорить с вами, поскольку перед отъездом он задолжал всем соседям. Полагаю, вы оплатите его долги?

– Никогда! – В глазах миссис Уилмот сверкнули искры. – У меня нет таких обязательств и никогда не будет.

– Это странная страна, – произнесла Аделина. – Никогда не знаешь, что с тобой произойдет.

– Джеймс всегда говорил о Востоке, – сообщила миссис Уилмот. – Он был очарован Востоком. Не понимаю, зачем он сюда приехал.

– Полагаю, он думал, что направляется на Восток. – Аделина сложила горсть травы в небольшую горку, похожую на могилку. – Но сел не на тот корабль.

– Боже! Боже! Боже! Этого достаточно, чтобы я сказала: как хорошо, что я от него избавилась!

– Думаю, это так, – сказала Аделина. – Такой человек обязательно совершит какой-нибудь отчаянный поступок. Внутри его все кипит годами, а затем выплескивается наружу.

– Слава богу, что мой ребенок ни в малейшей степени не похож на него. Хэтти – копия моего отца.

– Я не люблю дедушку, – заявила Хэтти.

Миссис Уилмот в отчаянии повернулась к Аделине.

– Я не знаю, что нашло на этого ребенка. До того как мы покинули дом, это была самая послушная и вежливая девочка, какую только можно вообразить. А сейчас она говорит шокирующие вещи.

– Все дело в путешествиях, – заметила Аделина. – Они губительны. Вместе с нами на корабле вместе с матерью плыла молодая девушка примерно такого же возраста, что и ваша Хэтти. Как вы думаете, что натворила эта девушка? В первом же порту она сбежала с моим младшим братом, которого я везла сюда. Она сбежала с ним, бросив свою мать-вдову. Бедняжку снесли на пристань на носилках скорее мертвую, чем живую.

По лицу Хэтти медленно расползлась улыбка. Ее глаза заблестели. Но миссис Уилмот побледнела – даже известие о смерти ее мужа не заставило ее побледнеть. Она с ужасом посмотрела на Хэтти и дрожащим голосом спросила Аделину:

– Что вы мне посоветуете?

– Я советую вам отправиться прямо в Нью-Йорк и навести справки у двух джентльменов, чьи имена я вам назову. Потом, когда вы получите сведения о местонахождении вашего мужа или об обстоятельствах его кончины, вы сможете отплыть оттуда. Мне говорили, что и американские парусные клиперы, и их новые пароходы не имеют себе равных по комфорту.

– Именно так я и поступлю. И если я сумею отыскать мистера Уилмота, то только благодаря вам.

– Мне он тоже никогда не нравился, – вставила Хэтти.

Миссис Уилмот многозначительно посмотрела на Аделину.

– Хватит расчесывать ноги, Хэтти.

– Они чешутся.

– Ты должна держать себя в руках.

– Ненавижу мошек.

– Ты слишком часто это говоришь.

– Не так часто, как они меня кусают. Мама, когда мы сможем ехать?

– Очень скоро, Хэтти. – Миссис Уилмот открыла ридикюль, вынула оттуда небольшой блокнот и протянула его Аделине. – Будьте любезны, напишите мне имена и адреса тех джентльменов в Нью-Йорке.

Их руки соприкоснулись. Аделину охватила доброжелательность. Ей казалось, что она заботится о миссис Уилмот, направляет ее по верному пути. Она крупными буквами написала имена Д’Арси и Брента и вернула блокнот.

– Ирландцы, говорите, – заметила миссис Уилмот.

– Да.

– Я никогда не любила ирландцев.

– Ну вот, – сказала Хэтти.

– Что это значит, дитя мое?

– Ты говоришь то, что мне не велишь.

– Хэтти, ты хочешь, чтобы тебя наказали?

– Как?

– Хорошим шлепком.

– Шлепни меня тогда по укусам мошки. Мне будет приятно.

Миссис Уилмот встала.

– Хочу, чтобы вы мне поверили, миссис Уайт, – произнесла она. – Моя дочь дома другая, совсем не похожа на эту. Вот что с ними делают путешествия! У моей настоящей дочери совсем не такие манеры.

– Это прискорбно.

Миссис Уилмот протянула руку.

– Ну, прощайте, – сказала она. – Не могу выразить, насколько я благодарна за нашу встречу.

– Поверьте, я тоже! – Аделина дружески пожала сухую руку миссис Уилмот. – Я бы предложила вам выпить со мной чаю, но у моей дочки коклюш – это была чистая правда, – и ваша дочь может заразиться.

Сама мысль о подобной возможности вывела миссис Уилмот из душевного равновесия. Она снова рассказала, на этот раз в деталях, обо всем, что ей пришлось пережить с Хэтти с момента отъезда из Лондона. Хэтти прервала ее словами:

– Коляска поехала.

Лошади действительно двинулись вниз по дороге, потому что возничий заснул и поводья выпали из его рук.

Миссис Уилмот вскрикнула и бросилась следом.

– Я приведу его! – воскликнула Аделина, поспешила к своей лошади и повела ее к дороге.

Но крик миссис Уилмот уже разбудил кучера. Он мстительно оглянулся через плечо, снова взял в руки вожжи, и коляска остановилась.

Несмотря на сбившуюся на затылок шляпку, миссис Уилмот по-прежнему держалась с достоинством. Догнав коляску, она открыла ридикюль, достала носовой платок и помахала им на прощание. Хэтти наблюдала за происходящим с полнейшим пессимизмом.

– Надеюсь, мы не найдем папу, – сказала она.

– В самом деле? – удивилась Аделина.

– Да. Мне он никогда не нравился.

Рассмеявшись от внезапного веселья, Аделина вскочила на лошадь и рысью подъехала к месту, где ее ждала миссис Уилмот. Она посерьезнела и добродушно сказала:

– Счастливого пути, миссис Уилмот.

– Благодарю вас, и еще раз спасибо за помощь. Боже, что мне предстоит! Через что я уже прошла! Миссис Уайт, мистер Уилмот был не единственным моим поклонником. Скажу лишь, что мой дорогой отец всегда был против нашего союза. «Ты можешь сделать лучший выбор, – не раз повторял он. – Джеймс Уилмот никогда не станет влиятельным человеком. Это его огромный недостаток». Но я была непреклонна – и вот что получила. Хэтти, поторопись! Найдется ли другая такая же копуша? Мы доберемся до города только ночью.

Она приподняла юбку и осторожно забралась в коляску. Кучер взялся за кнут.

Хэтти медленно приближалась, едва волоча ноги, а мать подгоняла ее и направляла каждый шаг. Наконец они уселись рядом.

– Попрощайся с миссис Уайт, Хэтти, и хорошенько поблагодари ее.

– До свидания, – угрюмо произнесла Хэтти.

– До свидания, Хэтти.

Возница причмокнул, понукая лошадей. Когда те тронулись, он повернулся и посмотрел на Аделину и скривил одну сторону лица, словно насмешливо подмигнул седокам. Поднялось облако пыли, среди которой затрепетал белый платок.

XIII. Осенний дождь

Аделина не отправилась в Джалну, а вернулась в дом Джеймса. Она снова постучала и вновь увидела, как Тайт смуглой рукой приоткрывает занавеску. Он сразу же открыл дверь.

– Вы снова хотите видеть моего босса? – спросил он.

Тут появился Уилмот.

– Веселенькую же жизнь я веду! – воскликнул он. – Как преступник! И полагаю, что в какой-то степени так и есть. Ты можешь идти, Тайт.

Когда они остались одни, Аделина, задыхаясь, выпалила:

– Я ее видела!

– Не может быть! – Он недоверчиво уставился на нее. – Значит, она здесь?

– Была. Она уехала. У меня не было времени искать Филиппа. Когда я выехала на дорогу, то встретила ее в наемном экипаже.

– Говорю вам, – сквозь зубы произнес Джеймс, – я никогда не вернусь к этой женщине. Я лучше умру на этом месте. Где она?

– На обратном пути в город. Завтра она отправится в Нью-Йорк в поисках вас. Я сообщила ей, что здесь говорят, будто вы уехали в Мексику и умерли от лихорадки.

– И она вам поверила? – Его не волновала ложь. Он перевел на Аделину сосредоточенный тревожный взгляд.

– Конечно, поверила. Я сказала, что вы жили неподалеку с коровой, свиньей и индейцем. Вы жили на болоте и, когда уехали, остались должны всем соседям.

Джеймс не смог сдержать испуга.

– Боже милосердный, и это моя эпитафия в Англии! Генриетта же всем расскажет. Она не контролирует свой язык.

Аделина гневно повернулась к нему:

– Так поезжайте за ней и опровергните все. Ее будет легко найти.

Уилмот взволнованно прошелся по комнате.

– Не сердитесь на меня, – сказал он. – Не ждите от меня сейчас правильных слов. Не думайте, что я не преисполнен благодарности к вам. Но я совершенно ошеломлен. Все произошло так быстро.

– Вас возмущает, что очерняют вашу репутацию. Кого волнует репутация? Вы не добиваетесь места чиновника. Джеймс Уилмот, главное – избавиться от этой женщины! Я видела, как в ее лице проступают подлость и жестокость. Сколько времени вам приходилось угождать ей!

– Я никогда не угождал ей – после первого года жизни. И не возмущаюсь ничем из того, что вы ей сказали. Я благодарен вам всей душой. Подумать только: если бы не вы, она могла бы сейчас оказаться на этой земле! – Он слегка коснулся плеча Аделины своей тонкой рукой. – Вот вы стоите – красивая и сильная, моя защитница – не от Генриетты, а от того, что она сделала бы с моей жизнью!

– Не благодарите меня. Мне понравилось дурачить ее. Поверьте, если она вдруг вернется, я готова к следующей схватке.

– Если бы только имелся способ выяснить, поехала ли она на самом деле в Нью-Йорк и отплыла ли оттуда.

– Он есть! – торжествующе заявила Аделина. – Нам об этом сообщат Томас Д’Арси и Михаэль Брент.

– Д’Арси и Брент! – воскликнул оцепеневший Уилмот. – Что они могут знать об этом деле?

– Я дала ей их адрес, чтобы она могла разузнать всю «правду» от них о вашей поездке в Мексику.

– Да вы с ума сошли! – закричал Уилмот. – Что они об этом знают?

– Ничего. Но я им вскоре напишу и сообщу, чтобы ее ожидали. Я знаю этих двух ирландцев. Д’Арси – распутник, а Брент – обычный повеса. Им ничто так не понравится, как ради меня рассказывать Генриетте сказки.

– Я бы и тысячу фунтов не взял за то, чтобы эти двое говорили обо мне.

– Тогда я не буду им писать.

– Неужели у вас нет способности рассуждать?

– Нет, у меня только интуиция. А что?

– Естественно, теперь, когда вы отослали к ним Генриетту, они должны все узнать.

– Вам незачем беспокоиться, вы их никогда больше не увидите.

– Возможно, я – никогда. Но разве господа Д’Арси и Брент воздержатся от того, чтобы рассказывать эту историю своим друзьям после ужина?

– Я возьму с них клятву хранить тайну, Джеймс.

– Вы думаете, они вспомнят о клятве, когда хорошенько напьются? Нет! Эту историю услышат все их друзья.

– Вам нечего беспокоиться. Вы мертвы.

– Лучше бы так и было, – с горечью заметил он.

Они холодно посмотрели друг на друга. Затем Аделина раздраженно спросила:

– Ради всего святого, чего вы ожидали? Вы считали, что я встречусь с Генриеттой, имея в голове полноценный план, без уязвимых мест? Я думала, что поступила очень хорошо, но разве можно получить благодарность за вмешательство в отношения между мужем и женой?

– Она мне не жена и не была ею уже пять лет.

– Тогда зачем волноваться о ней сейчас, когда она далеко? Могу добавить, что Хэтти не желает, чтобы вы возвращались.

Уилмот вытаращил глаза.

– Там была Хэтти? – недоверчиво спросил он.

– Да. И не выказала никакого желания воссоединиться со своим papa.

Уилмот разразился горьким смехом.

– Что за семья у нас! И насколько мы недостойны вашего внимания!

Аделина окинула его пронзительным взглядом.

– Если вы до сих пор говорите о себе и тех двух, я умываю руки.

– Да нет же! – вскричал Уилмот. – Я провозглашаю себя свободным! Я никогда в жизни не был так счастлив, как здесь. Я буду уповать на милосердное Провидение и продолжать быть счастливым.

– Просто доверьтесь мне, – сказала она.

Уилмот повернулся к ней: лицо его исказилось, глаза наполнились внезапными слезами.

– Если я и счастлив здесь, – произнес он, – то только потому, что вы рядом со мной.

Аделина негромко рассмеялась.

– Поедемте со мной в Джалну, я не оставлю вас одного, – предложила она. – Мы поедем в Джалну и посмотрим на лестницу. Рабочие как раз сейчас ее возводят. Филипп нашел резчика по дереву, который вырезает красивые новые стойки для перил. Они из орехового дерева и украшены резьбой в виде виноградной лозы и крупными гроздьями наверху. Разве вам не хочется на это взглянуть, Джеймс?

– Ничего лучшего и быть не может.

Он взялся за шляпу. Теперь Уилмот не носил наряд лесоруба, как тогда, когда впервые приехал, и, сдержав слово, избавился от бакенбард. Аделина вновь отметила, что его внешность изменилась к лучшему.

Они отправились по извилистым тропинкам, ведшим в Джалну. Он вел лошадь, а Аделина привычно перекинула через руку длинную юбку для верховой езды.

На стройке они встретили полковника Вона и Филиппа, которые стояли возле лестницы и обсуждали ширину ступеней, изгиб перил и конструкцию предполагаемой нижней стойки. Аделина заявила, что по удобству лестнице нет равных. По ней она может бегать вверх и вниз целый день, держа по ребенку в каждой руке.

Полковник пригласил Джеймса присоединиться к другим его гостям за ужином. Уилмота приглашали в поместье не так часто, как могло бы быть, будь миссис Вон к нему более расположенной. Она несколько раз слышала его высказывания о религии и политике, противоречившие ее взглядам, и считала его опасной компанией для Роберта. Еще больше ей не нравилось его восхищение Аделиной, которое она замечала в его глазах. Миссис Вон полагала, что Аделина поступает безрассудно, посещая его дом в одиночку, и таким образом становится предметом сплетен. Со стороны Филиппа позволять такое было неразумно, считала она. Она сказала Аделине в тот же день перед ужином.

– Дорогая миссис Вон, – ответила ей Аделина с несколько угрожающей улыбкой. – Пожалуйста, не упрекайте меня за совершенно невинные вещи.

– Я вас не упрекаю, миссис Уайток. Я всего лишь вас предупреждаю.

– Предупреждаете? О чем?

– О вас начнут говорить.

– Вы хотите сказать, что обо мне уже говорят?

– Вам должно быть известно, что то, что вы делаете, далеко от условностей, принятых в обществе.

– Мы с Филиппом против условностей. Нам плевать, что говорят сплетники.

– Но эти люди не сплетники. Это хорошие люди, и, помните, это ваши будущие соседи.

– О, миссис Вон, пожалуйста, не говорите со мной таким тоном! – Аделина покраснела, но уже более спокойно добавила: – Пока я живу здесь, с вами, я не буду одна ходить в дом мистера Уилмота. Надеюсь, это устроит всех.

Аделина пошла одеваться к ужину, чувствуя все большие ограничения жизни в гостях. Она остановилась у двери в детскую и открыла ее. Николас только что принял ванну и сидел на коленях у няни мокрый и сияющий, как раковина, только что поднятая из моря. Он бросил губку на пол и, сидя на коленях Матильды, тянулся к ней своими скользкими розовыми пальчиками. Няня с горделивой усталой улыбкой посмотрела на Аделину, как бы говоря: «Может, вы его и родили, но сейчас он мой, мой».

– Ты ангел! – воскликнула Аделина. – Ах, няня, как он вырос! Правда, его ямочки на щеках очаровательны?

– Так оно и есть, мэм, – ответила няня так самодовольно, будто она вдавила их собственным пальцем.

Вышла Гасси с куклой в руках, которую ей подарил Уилмот. На девочке была только сорочка.

– Смотри, – сказала Гасси, поднимая куклу.

– Очень красивая, – сказала Аделина, но тут же перевела взгляд на Николаса.

Гасси положила куклу в ванну и надавила. Когда кукла опустилась под воду, в глазах девочки появилось странное выражение. Она что-то вспомнила и повернулась к матери.

– Ханифа, – сказала она.

Аделина была поражена, почти напугана. Что запомнил ребенок? Почему она произнесла имя прежней няни?

– Вот-вот, одно баловство! – воскликнула няня. – Весь день не могу за ней угнаться. Не одно, так другое. Если вы ее накажете, мэм, это пойдет на пользу.

Гасси охватил приступ сильного кашля, завершившийся странным криком. Когда приступ прошел, ее лицо стало пунцовым, а лоб повлажнел от пота. Аделина вытерла его своим носовым платком.

– Бедная маленькая Гасси, – пробормотала она, обнимая дочь. – Как же ты кашляешь! Вот что выходит, няня, что она ходила пить чай к маленьким Пинкам.

– Но, мэм, вы сами этого хотели. Мне самой эта идея не понравилась. Никакая предосторожность не лишняя, когда ребенок в доме.

– Боже милостивый, откуда мне было знать, что у маленьких Пинков коклюш?

– Никогда не знаешь, что подхватят дети священника, мэм.

На лестнице послышались шаги, и раздался быстрый стук в дверь.

– Это доктор, – сказала няня, заворачивая голенького Николаса в огромное банное полотенце.

Аделина открыла дверь, и вошел доктор Рамзи. Это был молодой человек лет тридцати, худощавый, но весьма здоровый. Его высокие скулы и плотно сжатые губы придавали ему вид человека выносливого и слегка дерзкого. Манеры его были несколько резки.

Поздоровавшись с Аделиной, он повернулся к маленькой пациентке.

– Привет, – сказал он. – Снова приступ кашля, да?

Гасси серьезно согласилась. Она провела рукой по лбу, убирая влажные кудряшки.

Доктор сел и посадил ее к себе на колени. Он положил пальцы на ее крошечное запястье, но при этом не сводил глаз с Аделины.

– Было бы неплохо отыскать возможность изолировать ее, – произнес он. – Будет очень неприятно, если у вас разовьется коклюш, миссис Уайток.

– Вероятность этого невелика, я ведь не подхватила его, когда одновременно болели пятеро моих братьев.

– Жаль, что вы тогда не заболели, – ответил он.

– В самом деле, я тогда не заразилась, иначе бы пропустила скачки в Дублине, на которые возил дед, а пятеро моих братьев остались кашлять дома.

– Лучше пропустить скачки, чем потерять нерожденного ребенка, – возразил он.

Аделина колебалась между полным доверием к доктору Рамзи и неприязнью к нему. Неприязнь не умаляла доверия, но бросала на него тень.

– Единственное, о чем я беспокоюсь, – это мой малыш. Он еще ни дня не болел, – сказала она.

Врач повернулся к Николасу, удобно устроившемуся на коленях у няни.

– Если он заболеет кашлем, то ослабит свое прекрасное тело, – заметил он.

– Если бы мисс Августа держалась от него подальше, – пожаловалась няня. – Но она от него не отходит.

– Если бы только миссис Уайток держалась подальше от Августы, – сказал Рамзи.

Филипп застал Аделину в их комнате: она одевалась к ужину. После замечаний миссис Вон насчет визитов в дом Уилмота и некоторым раздражением, вызванным доктором Рамзи, настроение у нее было не самым лучшим. Сунув голову в платяной шкаф, она недовольно сообщила Филиппу:

– Признаюсь, мне надоело учитывать чувства других людей. С утра до вечера я стараюсь не обижаться. Вся моя одежда свалена в кучу, мои дети заброшены. У нас с тобой все кувырком.

– В чем дело? – лаконично поинтересовался Филипп, расстегивая жилет.

– Для тебя все хорошо! Ты свободен, как ветер! Тебя не упрекают за визиты к соседу. Ты не ждешь ребенка. Твои семнадцать кринолинов не висят на одном крючке. Тебе ничто не мешает!

– Когда я курю сигару, мне приходится высовывать голову в окно или в дымоход, – мягко отметил он. – Миссис Вон говорила с тобой о том, что ты ходила к Уилмоту?

Она вытащила голову из шкафа и повернулась к нему, взъерошенная и раскрасневшаяся.

– Да. Кто тебе сказал?

– Полковник Вон. Он заявил, что это ты слишком нарушаешь приличия, и думаю, что он прав. Я дал тебе свободу действий, Аделина, поскольку думаю, что это лучше для тебя, и верю, что Уилмот – порядочный человек. Я сказал Вону, что поговорю с тобой.

– Не стоит утруждаться. Я сказала миссис Вон, что, пока я живу здесь, не буду ходить к Уилмоту… Доктор Рамзи сказал, что, если я подхвачу коклюш, мне придется нелегко.

От этой мысли Филипп пришел в ужас:

– Ты должна держаться от детей подальше. Я тебе приказываю.

– Я не беспокоюсь. Просто мне не очень нравится доктор Рамзи. Жаль, что здесь нет доктора Сен-Шарля. Как ты думаешь, может быть, если мы попросим, он приедет и обо мне позаботится?

– Боюсь, что это слишком далеко. Что до меня, то думаю, Рамзи очень способный малый. Что это ты надеваешь?

Она достала зеленое платье из тафты. Платье с очень глубоким декольте показалось Филиппу слишком экстравагантным для этого случая. Так он и сказал.

Аделина швырнула платье на пол и пожелала, чтобы он нашел ей что-нибудь достаточно отвратительное, способное украсить этот случай. Муж посмотрел на часы.

– Мы опоздаем к столу, – сказал он. – Твоя голова похожа на стог сена. Если ты хочешь появиться растрепанной и расфуфыренной, то я постараюсь это вытерпеть, но мне будет стыдно.

Аделина уселась, мрачно смотря в окно, и начала наигрывать мелодию на подоконнике.

– Как давно я не практиковалась! – воскликнула она. – Чувствую, что пальцы совсем потеряли гибкость, а раньше я играла «Молитву Девы»[24] всего с тремя ошибками.

Филипп подошел к стулу сзади, взял ее под руки и поставил на ноги.

– А теперь, – сказал он, – одевайся, или я стукну тебя палкой.

Аделина прислонилась к его плечу и вздохнула.

– Я устала, – сказала она. – Если бы ты только знал, какой у меня был день!

На ужин она надела не зеленое, а платье куда проще, из бледно-желтого индийского муслина. Ей хватило времени только на то, чтобы стянуть волосы в гладкий узел. Зато она смогла пощеголять длинными серьгами с желтыми бриллиантами и поздней желтой розой в волосах.

За столом Уилмот был чрезвычайно оживлен. Он всегда оказывался более или менее оживлен, чем окружающие. Его настроение никогда не совпадало с общим. Когда он встречался глазами с Аделиной, они понимающе переглядывались. Между ними возник образ Генриетты. Миссис Вон перехватила один из таких взглядов, и у нее возникло неприятное чувство, что ее окружают интриги. Поведение племянницы ее тоже не радовало. Дейзи очень явно пыталась привлечь внимание доктора Рамзи. Она слишком часто смеялась, показывая много зубов. Она излишне усердно тянулась через стол, чтобы привлечь взгляд молодого врача. Он только что вернулся с охоты, и Филиппу не терпелось узнать подробности. В следующем году, когда семья обоснуется в Джалне, Филипп планировал присоединиться к тамошней компании. Услышав об опасностях, которым подвергаются охотники, и о великолепной добыче, Дейзи вскрикнула. Они добыли оленя, лося и медведя. Уилмот утверждал, что никто не имеет права убивать больше, чем может съесть, а также что время, проведенное в собственной лодке на собственной реке, дает ему ровно столько хорошего развлечения, сколько нужно любому человеку. Дейзи почти ожесточенно приняла сторону доктора и заявила, что если бы она была мужчиной, то отправилась бы в Индию и стреляла тигров, как это делал капитан Уайток. Она хотела замуж за охотника на крупную дичь, чтобы сопровождать его в экспедициях.

– Очень скоро вы пресытитесь, мисс Дейзи, – заметил ей Филипп.

– Это полностью зависит от мужчины, – возразила она. – С подходящим мужчиной мне будет не страшна любая опасность.

– Вам стоит в следующем году отправиться с нами на охоту, чтобы подготовиться, – предложил доктор Рамзи.

– А будет ли там подходящий мужчина, чтобы оказывать мне ту моральную поддержку, которая мне необходима?

– Во всяком случае, доктор Рамзи сможет позаботиться о твоих физических травмах, – заметил ее дядя.

После этого беседа перешла к тяготам зимних путешествий в отдаленные места, которые доктору приходилось совершать в силу профессии.

Когда дамы вышли из гостиной, доктора попросили рассказать об этом подробнее. Он поведал о случаях, шокировавших Уилмота. Он укрепил свой дух портвейном. Когда дамы вернулись в зал, никто не заметил, что его походка стала неверной и он совсем притих. Уилмот подошел к Аделине и сел рядом. Пошел дождь, все услышали, как он бьет в окна.

– Я рад дождю, – произнес полковник Вон. – Он крайне необходим.

– Лучше бы он подождал, пока я доберусь до дома, – сказал доктор. – Моя кобыла вечно ступает в каждую яму и лужу. Нет, вы послушайте, как льет!

Он обратился к Уилмоту:

– Вы приехали верхом, сэр?

Уилмот, казалось, растерялся.

– Да, да, – медленно начал он. – Я надеюсь купить хорошую лошадь. Упряжку, да. И со временем – верховую лошадь.

– Я спросил, – раздраженно переспросил Рамзи, – приехали ли вы сюда верхом.

– Нет, нет, я никогда не езжу верхом.

Филипп, сидевший в другом конце комнаты на диване рядом с Дейзи, знал: она хочет, чтобы ее уговорили сыграть на фортепиано.

– Мне бы хотелось, чтобы вы уговорили вашу племянницу сыграть для нас, – сказал он миссис Вон. – К моим мольбам она непреклонна.

– Думаю, это было бы очень мило, – согласилась та. – Сыграй что-нибудь, Дейзи.

– О, тетя, я ужасно играю! Пожалуйста, не настаивайте.

– Не хочу упрашивать тебя, Дейзи, но думаю, что это всем будет приятно.

– Уверена, что не доктору Рамзи. Не сомневаюсь, он терпеть не может фортепиано.

– Не знаю, как создалось такое впечатление, – сказал доктор. – Сам я играю «Голубые колокола Шотландии»[25] одним пальцем и очень этим горжусь.

– Ну же, мисс Дейзи, – стал настаивать Филипп. – Не упрямьтесь. Это не пристало молодой девушке.

Вежливо-неохотно она встала и подошла к инструменту. Чтобы табурет для рояля подошел ей по высоте, его потребовалось подкрутить, и Филипп с готовностью ей помог и в этом, и в поиске нот.

Аделина вполголоса сказала Джеймсу:

– Если бы это создание так не ломалось, то я, наверное, могла бы ее вытерпеть.

– Ненавижу всех женщин, кроме вас.

В его голосе послышалось что-то дикое, что заставило Аделину быстро к нему обернуться.

– Что с вами, Джеймс?

– Ничего, – ответил он. – Кроме того, что я выпил лишнего.

Дейзи бравурно исполняла вальс Штрауса, Филипп переворачивал ей ноты. Когда музыка стихла, послышался одобрительный шепот.

Играть другую пьесу Дейзи отказалась.

– Когда я узнала, что миссис Уайток и мистер Уилмот поют дуэт из «Богемской девушки», у меня сердце сжалось. Я знаю, они поют очень хорошо, капитан Уайток рассказал мне. Велите им спеть, капитан Уайток!

– Моей жене сейчас сложно петь чисто. Но я попрошу ее спеть, если общество этого потребует, – сказал Филипп.

– Я требую, – заявил доктор Рамзи.

– Как ты думаешь, Уилмот, – спросил Филипп, – сумеет ли Аделина придерживаться мелодии?

Уилмот вскочил с неожиданной готовностью.

– Пойдемте, – сказал он Аделине, – мы покажем им, каким должно быть по-настоящему совершенное исполнение. – И протянул ей руку.

Она позволила довести себя до рояля, но посмотрела на него искоса. Тем не менее он с уверенным видом уселся перед клавиатурой. Аккомпанемент он знал наизусть. Сыграл вступительные аккорды. Но вместо его пения раздался какой-то нестройный стон. Уилмот удивленно посмотрел на Аделину.

– Что-то не так? – спросил полковник Вон.

– Нет, нет, – ответила Аделина. Она склонилась к Уилмоту и прошептала: – Вы собираетесь опозорить нас обоих или будете петь?

– Буду петь, – пробормотал он.

Уилмот снова ударил по клавишам. Вдруг он резко убрал руки с клавиш, скрестил их на пюпитре и опустил на них голову. Миссис Вон вскочила.

– Мистер Уилмот болен? – спросила она.

– Нет, – ответила Аделина. – Не то чтобы болен, просто немного ослаб.

– Я принесу нюхательную соль, – миссис Вон поспешила из комнаты.

Подошел Филипп и посмотрел на видимую часть лица приятеля. Доктор Рамзи тоже склонился к нему.

– Вы понимаете, что с ним? – спросил доктор.

– Да, я подозревал его еще с ужина, – ответил Филипп. – Нам лучше вывести его на воздух, прежде чем вернется миссис Вон.

Филипп обратился к Аделине:

– Вам с Дейзи следует пойти к миссис Вон и сообщить, что мы вывели Уилмота на улицу. Неужто у тебя не хватило ума заметить, что он навеселе? Тебе не стоило пытаться петь с ним.

На этот раз она смутилась. Затем пролепетала:

– У него был такой день. Бедняга!

– Ты расскажешь об этом позже.

Они с Рамзи подняли Уилмота на ноги и вывели из гостиной. Молодые женщины отправились на поиски миссис Вон. Полковник Вон последовал за мужчинами. По веранде барабанил дождь.

– Вы не можете вывести его туда, – заметил полковник.

– Это пойдет ему на пользу, – ответил доктор.

Уилмота усадили в кресло-качалку. Оно закачалось так, что его голова скатилась к плечу. Филипп подмигнул доктору.

– Он выглядит довольно жалко, верно?

Доктор Рамзи мрачно кивнул:

– Сегодня он не доедет до дома.

Уилмот открыл глаза и посмотрел на них.

– Боюсь, я не могу петь, – произнес он.

– Мы простим тебя, приятель, – сказал Филипп. Он подошел к полковнику и извиняющимся тоном спросил: – Как вы полагаете, не могли бы вы приютить его на ночь?

– Конечно, он может занять комнату Роберта, – холодно ответил Вон. – Мы должны скрыть это от моей жены. Ее чувства будут оскорблены.

– Честное слово, – заметил Филипп Аделине, когда они вернулись в свою комнату, – я буду рад оказаться в собственном доме. Чтобы давать другу ночлег, если это ему понадобится, без всякой секретности. Вон совершенно испортил свою жену. Но почему этот болван Уилмот из всех возможных мест выбрал именно этот дом, чтобы напиться?

– Бедняга, он так устал.

Филипп уставился широко раскрытыми голубыми глазами на Аделину.

– Устал? Сидеть в плоскодонке и ловить рыбу? Или учить Тайта делать ухваты?

– Ах, у него есть волнения, о которых ты никогда не узнаешь.

– Что за волнения?

– Я не имею права говорить об этом.

– Послушайте, мадам, – произнес Филипп. – Я не желаю, чтобы ты была посвящена в тайны прошлого Уилмота. Если его прошлое таково, что заставляет напиваться при одной мысли о нем, пусть держит его при себе или посвящает в него другого человека.

– Верно, – ласково согласилась Аделина, – верно. – И, глубоко вздохнув, добавила: – Я сегодня плохо себя чувствую. Думаешь, у меня случится выкидыш?

Она забралась на пышную перину. Лицо Филиппа выразило озабоченность, но он твердо произнес:

– Думаю, ты устала и слегка обеспокоена поведением Уилмота. Тебе нужно хорошо выспаться. – Он поплотнее укутал ее в одеяло. – Вот так тебе уютно? Я мигом буду рядом. Послушай только, какой дождь! Льет как из ведра.

XIV. Зимние забавы

В ноябре начались сильные дожди. Повозки утопали колесами в глубокой грязи, и плотникам случалось ждать материалы, тем не менее строительство Джалны продвигалось достаточно быстро. Работники соорудили себе бревенчатое жилье с нарами, защищавшее их от непогоды, а в сарае, где они ели, установили печку. Они были здоровы и в основном веселы, поскольку впереди их ждали месяцы хорошо оплачиваемой работы.

Ветер сменился на северный, и вместо дождей установилось морозное сияние. Начались снежные бури. Ньюфаундленд Неро, отрастивший исключительно густую черную шерсть, с завидным задором носился по поместью, считая себя его охранником. Он знал всех столяров, плотников и каменщиков. Лесорубам он был славным приятелем, но с незнакомцем, искавшим работу, превращался в свирепого и грозного пса. Вдобавок к обычной еде, которую он получал у Вонов, бригадир скормил Неро не одну оловянную тарелку картошки со свининой, так что он располнел чуть больше обычного. Неро был крепким, добродушным и жизнерадостным.

Аделина подхватила от Августы коклюш и с пугающей силой кашляла до Рождества. На деле кашель не оставлял ее до весны. Доктор Рамзи поил ее чаем из льняного семени, миссис Вон усердно потчевала медом и ромом, мистер Пинк, приходской священник, принес бутылку «Рэдвейс Релиф», миссис Лэси – бутылку сиропа от кашля со скипидаром и дегтем. Филипп никогда не возвращался из города без новых таблеток или пилюль для ее лечения. Многочисленные снадобья Аделине почти не помогали, разве что портили аппетит. В результате она похудела, из-за чего ее беременность могла стать окончательно явной, если бы Аделина не шнуровалась. С помощью длинного французского корсета и широкого кринолина она выглядела по-прежнему элегантно и изящно. Миссис Вон считала, что это шнурование могло повредить здоровью будущего ребенка, но одобряла желание Аделины скрыть свое положение, особенно когда Роберт приезжал на каникулы. В самом деле, было бы неловко, если рядом с Робертом и Дейзи в доме оказалась бы раздобревшая Аделина.

Разнообразные средства от кашля, которые Гасси принимала вместе с матерью, оказали на маленькую девочку еще более сильное воздействие. Она не только потеряла аппетит, но и плохо переваривала то немногое, что ела. Ее глаза, обведенные темными кругами, казались огромными, губы посинели, а после приступов кашля ее лицо становилось почти пурпурным. В то же время Николас рос как на дрожжах. Весил он больше, чем Гасси, и, хотя еще и не начал ходить, ползал повсюду с удивительной ловкостью и скоростью.

Ах, как вдруг стало холодно! Ясно, спокойно и пронизывающе морозно. Застывший лес стоял в сумрачном ожидании. Деревья шествовали навстречу великим лесам севера, все дальше и дальше, пока их поход не закончился и вокруг не осталось деревьев – лишь замерзшие озера и скованная льдом земля. В ночь, когда Роберт вернулся из университета, стихия смилостивилась. Небо помрачнело, всю ночь падал снег. Наступила настоящая рождественская погода.

Когда багаж отнесли в комнату, а в дом зашел высокий улыбчивый Роберт, сердце миссис Вон запело. Она почувствовала, что должна по-настоящему встретиться с сыном, которого видела так мало. Но вести себя естественно с Аделиной Роберту было проще, чем с родителями.

– Может, это потому, что они многого от меня ждут, – предположил он, когда поделился этим чувством с Аделиной. – Они ожидают, что я буду преданным канадцем, когда я почти не знаю эту страну. Они ожидают от меня благородства, а у меня полно недостатков. Они ожидают от меня привязанности, а я очень застенчив. А вы от меня ожидаете не больше того, чего я могу добиться. – Он бросил на нее красноречивый взгляд. – Если бы вы знали, какие мысли крутились у меня в голове, пока поезд вез меня домой, вы бы удивились.

– Да? – улыбнулась она.

– Да. Мне было все интересно. Зачем я в университете забивал себе голову книгами? Какая у меня будет жизнь? Есть ли для меня где-нибудь место? Буду ли я настоящим? Что значат все наши усилия? Сейчас вы строите дом – вы там останетесь? Будете ли вы чувствовать себя в нем в безопасности? Мне интересно все это.

– Время показывает, что мне его хватает, – сказала она. – Если у меня есть собственная крыша, а под ней – мои близкие, это несомненно.

– Я возненавижу все, если вас здесь не будет, – горячо выпалил он. – Эта страна для меня – всего лишь громадная пустыня. Возможно, мой сын, если он у меня будет, полюбит ее, но я никогда не полюблю. Посмотрите на снег. Он покрывает здесь все месяцами. А в Монреале все еще хуже.

Аделина дотронулась пальцами до его щеки.

– Ах, Бобби, – сказала она, – как ты умеешь говорить! Давай выйдем, поиграем в снежки. В Квебеке я часто играла в них с детьми Балестриеров.

– Я тоже ребенок? – печально спросил он.

– Ты очень мил, – ответила Аделина.

Миссис Вон тяжело вздохнула, увидев, как парочка кидается снежками. Безрассудство Аделины ее пугало. Но она поднесла детей к окну, чтобы те посмотрели на сумасбродное поведение их матери.

«Господи, помоги этому нерожденному ребенку», – подумала миссис Вон. Она убрала прядь волос со лба Николаса.

– Ты только взгляни на свою мать! – сказала она.

Он засмеялся, облизал палец и провел им по стеклу. Миссис Вон погладила Гасси по головке.

– Твоя мать дикая, как олень. Это нехорошо для твоего будущего маленького брата.

– Пожалуйста, не нужно никаких маленьких братьев, – ответила Гасси. Она почувствовала, как изнутри поднимается кашель.

– Когда ты немного подрастешь, может, на следующий день рождения, Гасси, я устрою в честь тебя чаепитие. Позовем пятерых или шестерых милых деток. Малышей Пинков…

Она почувствовала, что кашель сейчас сотрясет грудь Гасси. Так и случилось.

К Рождеству земля промерзла, но так сильно, как в Квебеке. Река Уилмота превратилась в ледяной пруд прямо у пристани. Он с Тайтом сгребли с нее снег и начисто вымели. После вечера, ознаменованного его пьянством, Джеймс избегал Вонов. Тогда он невзлюбил миссис Вон и доктора Рамзи. Зато сблизился с соседями. Он захаживал к Пинкам и Лэси играть в вист и беседовать о политике и религии. Преподобный Хебер был крепким румяным мужчиной средних лет. Его жена была похожа на него, но застенчива, притом что сам преподобный был добродушен и уверен в себе в любой компании. У него было три прихода, один – в деревне Стэд, с хорошей церковью, куда ходила на службы вся община Джалны, и два – в небольших деревнях, расположенных на значительном расстоянии друг от друга, со скромными деревянными церквушками, которые Пинк все время стремился улучшить. Он любил споры, был терпим и радовался беседам с Уилмотом. Однако Филипп нравился ему куда больше, и он поощрял его пожертвовать землю и сделать крупный вклад в строительство нового храма. В этом случае мистер Пинк непременно освободился бы от своих маленьких приходов.

Молодой сын капитана Лэси получил увольнительную со своего корабля, пришвартованного в Галифаксе, и прибыл домой на каникулы. Это был энергичный юноша, совсем непохожий на Роберта Вона, но оба они сразу подружились. В округе царило праздничное настроение. Строительство Джалны внесло в местную жизнь новизну. О доме говорили на мили вокруг, и посмотреть на него приезжали издалека.

Уилмот задумал устроить вечеринку на коньках. Конечно, его дом был очень невелик, но если день выдастся не очень холодный, закуски можно будет подавать на открытом воздухе. Он купил коньки не только себе, но и Тайту, и они вдвоем целыми днями тренировались на реке, набив множество синяков и утомляясь до мышечных болей. Пинки и Лэси были опытными конькобежцами, как и другие соседи, в том числе многодетная семья Базби, которая уже много поколений жила в Канаде. Аделина раньше никогда в жизни не вставала на коньки. Теперь она твердо решила кататься, хотя миссис Вон делала все возможное, чтобы ее отговорить, и даже собралась с духом, чтобы поговорить об этом с Филиппом. Как ни странно, он считал, что ей это не повредит, и сам горел желанием кататься. «Если ребенок родится калекой, вина ляжет на них», – подумала миссис Вон.

Филипп получил некоторую практику в Квебеке и подтрунивал над Уилмотом, потому что тот не использовал тамошние возможности. Он купил коньки Аделине, а также Дейзи, которая была вне себя от радости, поскольку умела не только бегать на коньках, но и делать «восьмерку» и «виноградную лозу». Она пообещала Филиппу научить его танцевать на льду вальс.

Рождество прошло в приятной безмятежности. Для детей из леса принесли елку и украсили ее свечами и мишурой. Из Девоншира от сестры Филиппа по почте пришли большие коробки с подарками, а от ирландских родственников Аделины – не меньше дюжины плохо упакованных посылок, часть содержимого которых пришла в негодность. Аделина купила мужу темно-зеленую бархатную куртку и шапочку для дома и вышила голубым шелком узор по воротнику и манжетам куртки и по кругу шапочки, с которой свисала золотая кисточка. Гасси надела свои первые панталоны и стала в них маленькой девочкой, а не просто малышкой. Панталоны, отделанные кружевами, которые Аделина сплела своими руками, изящно белели под голубым шелковым платьицем с короткими рукавами и глубоким вырезом. Гасси выглядела настолько мило, что при взгляде на нее Аделина чуть не расплакалась. Она схватила дочь, покрыла ее лицо поцелуями и предъявила Филиппу для демонстрации. Из-под панталон виднелись маленькие голубые туфельки.

– Ты когда-нибудь видел что-нибудь столь восхитительное и забавное? – воскликнула она.

Казалось, Гасси слегка обиделась. Она подумала, что смеются над ней. Николас, привыкший быть в центре внимания, не мог вынести, что его сестренка заняла престол. Он подполз к юбке Аделины и попытался по ней взобраться, преодолевая оборку за оборкой. Филипп подхватил его и усадил на свои широкие плечи.

– Красивая парочка, – заявил он. – Дети Балестриеров ни в какое сравнение с ними не идут.

– И дети Пинков тоже.

– И все другие дети, которых я знаю.

– Интересно, на кого будет похож новорожденный?

– Надеюсь, это будет мальчик. Но лучше бы малыш и вовсе не появлялся.

– Хочу, чтобы он был светлым и похожим на тебя.

– Да. Пора бы появиться кому-то, похожему на меня. Но он, вероятно, будет копией твоего отца, рыжим и так далее.

– Боже упаси!

– Я бы хотел назвать его Чарльзом в честь моего отца. Он был прекрасным человеком. И потом, «Чарльз» хорошо сочетается с «Уайток».

– Если ты назовешь его в честь своего отца, то он должен быть назван и в честь моего.

– Хочешь сказать, что назовешь своего сына Ренни?

– У моего отца не одно имя. Полностью его зовут Деннис Патрик Крошей Сент-Джон Ренни.

– Хм… Не могу сказать, что хоть одно из них мне нравится.

– Моего дорогого отца, – сказала Аделина нежным голосом, – звали Деннисом до двадцати трех лет. Затем дядя, в честь которого его назвали, пообещал ему тысячу фунтов, если он возьмет одно из других своих имен. Поэтому отец, который готов называться любым именем, если речь идет о деньгах, отказался от Денниса и стал Ренни. Но по правде говоря, многие родственники по-прежнему зовут его Деннис, поскольку так его ненавидят, что не станут называть дедушкиным именем. Не то чтобы их дед был человеком, которым стоит хвастать. Он был…

Филипп посмотрел на часы.

– Пора одеваться, – перебил он. – И если ты хочешь, чтобы я застегнул тебе корсет, нам лучше приступить.

Погода в день катания была ясной и холодной. Уилмот и Тайт усердно работали все утро, расчищая лед от снега и подметая его метлами не только на пруду, но и на участке вверх по реке. Они соорудили скамейки для отдыха дам и постелили на них красные и серые одеяла. Жена соседа-фермера пришла помочь с закусками. В честь званого вечера Джеймс надел красный шарф, длинная бахрома которого свисала поверх жилета.

Первыми приехали Пинки, и Уилмот оказался этому рад. Они придали празднику атмосферу уюта. Священник подшучивал над Уилмотом, дескать, тот привносит в общество новые легкомысленные способы поведения. Миссис Пинк посмеивалась над шутками мужа и улыбалась остротам Уилма. Она радостно сообщила, что ее маленькие сыновья вполне оправились от коклюша.

Следующими прибыли Лэси. Они привезли с собой своего сына, единственного ребенка, как Роберт Вон, но в их случае единственный ребенок выжил из трех, поэтому он был втройне дорог. Лэси были самыми близкими друзьями Пинков. Они быстро объединились в такую сплоченную группу, что Уилмот почувствовал себя лишним. Он с беспокойством смотрел на дорогу, потому что услышал звон бубенцов. Большие сани, в которые была запряжена пара тощих заезженных лошадей, медленно въехали в ворота. Управлявший ими дюжий малый с трудом остановился. Еще один крепкий парень выпрыгнул из саней и подбежал к лошадям. Из повозки выбрались три пышногрудые девицы. Молодой Лэси бросился им помогать, но успел подать руку только их необычайно дородной матери.

Последним вышел отец семейства. Это был Илайхью Базби, первоначальный владелец большей части окружающих земель. Ему было чуть за шестьдесят, но он вполне мог сойти за пятидесятилетнего. Он держался так ровно, что почти отклонялся назад. Базби участвовал в войне 1812 года под командованием генерала сэра Айзека Брока и потерял руку в битве на Куинстонских высотах[26]. В нем смешались английская, ирландская и шотландская кровь, но ко всем этим народам он испытывал легкое презрение, которое в случае с шотландцами переросло в неприязнь. Но самое сильное предубеждение у него было к американцам. Он происходил из семьи Лоялистов Объединенной Империи[27], которая оставила все свои богатства в Новой Англии и в первые же дни американской революции бежала в Канаду. Преследования, которым семья подвергалась перед бегством, запечатлелись в сознании Базби с удивительной четкостью, поскольку он еще мальчишкой жадно впитывал их из рассказов дедушек и бабушек. Он был горд и самолюбив, но питал к Уилмоту симпатию и не испытывал большего удовольствия, чем посвящение новоприбывшего во все дела в провинции. Его старшая дочь Кейт также увлеклась Уилмотом, но куда сильнее, и ей не терпелось дождаться момента, когда они будут кататься вместе. Сам Базби отнесся к катанию практично и, поприветствовав хозяина, немедля уселся на берегу и приказал старшему сыну Айзеку надеть на себя коньки, чего не мог сделать сам из-за потерянной руки.

К собранию присоединились Уайтоки, Роберт и Дейзи Вон. Чуть позднее общество дополнил доктор Рамзи, который привязал свою кобылу к дереву, укрыл ее попоной и подошел к Джеймсу так, будто тот был пациентом, который, возможно, никогда не заплатит по счету.

– Я не задержусь надолго, – сообщил он. – Мне нужно ехать в Стэд, там меня ждет человек с рукой, сломанной в трех местах.

– Да ампутируйте ее, – посоветовал Базби через плечо. – Как сделали мне. Дайте ему стакан виски и режьте.

Доктор Рамзи проигнорировал совет. Он скрестил руки на груди и неодобрительно посмотрел на Аделину.

– Ей здесь нечего делать, – заявил он. – Только что оправилась от коклюша и должна родить в апреле. И взгляните, как зашнурована!

Уилмот счел это замечание дурным тоном, но в присутствии доктора Рамзи он оцепенел и неопределенно ответил:

– Надеюсь, все будет хорошо.

Доктор Рамзи сверкнул холодным взглядом.

– Почему?

– Не знаю.

– Могу вас заверить, так бывает редко.

Первым на лед вышел Илайхью Базби. Он плавно скользил по льду и был бы даже грациозен, если бы не угловатое положение тела, вызванное отсутствием руки. Неро, прибывший вместе с Уайтоками, никогда раньше не видел людей на коньках. Их вид наполнил его каким-то диким весельем. Скользя и пробуксовывая на поворотах, он бросился за мистером Базби. Аделина звала его, Филипп ему кричал, но мохнатый неутомимый пес только еще больше разгонялся. Неро прыгнул на плечи мистера Базби, и через мгновение они оба упали ничком.

– Полагаю, он сломал свою единственную руку, – мрачно заявил доктор Рамзи и быстро бросился на помощь мистеру Базби.

Когда Неро увидел еще одного человека на коньках, то замер в охотничьей стойке, широко расставив на льду лапы: он был готов расправиться с доктором так же, как с мистером Базби.

– Не подходи, скотина! – крикнул доктор.

Но Неро с радостным лаем кинулся ему на грудь. На мгновение доктор изобразил необыкновенно причудливую позу, которая могла бы принести ему славу модного фигуриста, если бы он смог ее удержать. Но это было последним, чего он желал. Сейчас он стоял на коленях, не осмеливаясь подняться на ноги. Однако его манеры были далеки от молитвы: он ругался и отмахивался от Неро, скакавшего вокруг него, захлебываясь лаем.

Нисколько не пострадавший мистер Базби расхохотался, сидя на льду. Филипп надел один конек, но от волнения никак не мог застегнуть другой.

– Неро! Неро! – продолжал рычать Филипп на собаку, но пес только радовался упавшим на лед людям еще больше.

– Поймай собаку, – приказал Уилмот Тайту.

– Босс, я боюсь, – возразил тот.

– А я говорю, поймай!

С ловкой грацией паренек пополз по льду к ньюфаундленду. Для тех, кто оставался на берегу, это казалось игрой. Теперь, когда Базби удостоверились, что их муж и отец не пострадал, они могли вполне насладиться этой сценой. Неро не замечал Тайта до тех пор, пока тот не схватил его за ошейник. После этого пес подпрыгнул и стал скакать, таща за собой легкого Тайта, при этом мистер Базби продолжал трястись от смеха, а Рамзи бранился.

Внезапно появился Пэтси О’Флинн, почти такой же ширины, как и высоты, так он закутался от холода, и направился к Неро. Он взял его за ошейник и с важным видом повел с реки. Раздались аплодисменты.

– Поверьте, он как я – сущий ягненок! – воскликнул Пэтси. – Если знать, как с ним обращаться!

Все тут же храбро ринулись к двум пострадавшим джентльменам. Теперь смеялись все, даже доктор. Уилмот нанял старого шотландца Джока, чтобы тот играл для катающихся. Тот настроил скрипку, и под веселый рил[28] послышался звон лезвий по гладкому льду. Кейт Блазби исполнила свое желание: вскоре она уже фланировала с Уилмотом. Дейзи и Роберт Воны были самой грациозной парой. На нем была куртка с меховым воротником, перетянутая ремнем, очень узкие брюки и шапка из довольно длинного желтоватого меха, похожая на доисторический головной убор, под которой бледнело его лицо. Дейзи в черной юбке и алом жакете, отделанном золотой тесьмой, вынуждала девиц Базби чувствовать себя скромной деревенщиной. Миссис Пинк ее наряд не одобрила. Она считала движения Дейзи слишком раскованными. Но Дейзи очень хотелось покататься с доктором Рамзи, который с тревогой наблюдал, как Аделина делает круги с юным Лэси. Доктор подошел к ней и сказал:

– Если вы вынуждены подвергать себя опасности, катаясь на коньках, миссис Уайток, я должен просить вас кататься со мной. Я самый искусный конькобежец из присутствующих и увереннее всех стою на коньках.

Аделина рассмеялась и отдала себя под его волю.

– Мне приятно, что вы это сказали, – заметила она. – Во всяком случае, надеюсь, со мной легче управляться, чем с Неро.

– Не стоит об этом говорить, – ответил он.

Когда они покинули пруд и медленно двинулись по реке, он принялся читать ей лекцию о том, как она должна заботиться о себе. Она резко отстранилась от доктора и воскликнула:

– Очень хорошо. Если вы настолько неприятны, я буду кататься сама.

Она сделала длинный размашистый шаг, на который у нее не хватило умения, и обязательно упала бы, если бы катавшийся с миссис Пинк Уилмот не бросился вперед и не подхватил ее. Аделина прижалась к нему и рассмеялась в лицо.

– Ради бога, увезите меня отсюда, – взмолилась она. – Миссис Пинк, вы не против обменяться партнерами? Мы с доктором Рамзи поссорились.

– С удовольствием, – согласилась миссис Пинк. – Для меня мистер Уилмот катается слишком быстро.

– Как ненормальный, – пробурчал доктор себе под нос.

Тополя на берегу реки стали отбрасывать на лед длинные голубые тени. Снежные сугробы у кромки льда высились словно руины какой-то великолепной беломраморной башни. Красневшее солнце опускалось к соснам. Тайт и жена фермера разносили горячий бульон и лепешки, испеченные на кирпичах. На столе, застеленном скатертью в красно-белую клетку, стоял огромный кувшин с кофе, чашки с блюдцами, тарелки с пирожными и сливовый пирог. В доме стояла чаша с пуншем, который собирались подать позже.

Аделина вертелась вокруг закусок, переживая за Уилмота, чтобы все прошло хорошо. Все и вправду шло хорошо. Его нововведение увенчалось успехом. В компании царило неподдельное веселье. Большинство собралось возле стола с кофе и пирогом, но некоторые молодые люди оставались на льду. Одним из них был молодой Гай Лэси, который брал уроки фигурного катания у Дейзи Вон и одновременно с матросской непринужденностью поглощал кусок сливового пирога. Дейзи могла полностью посвятить себя ему, поскольку доктор Рамзи к этому времени уже ушел. Незадолго до этого появилась няня, всю долгую дорогу от поместья Вонов толкавшая белые санки, привезенные из Квебека, в которых сидели Николас и Августа. Тут с ними принялся носиться самый младший Базби, толкая санки по льду с безрассудной скоростью.

После того как пунш был выпит и объявлен превосходным, Уилмот сказал Аделине:

– Думаю, что все прошло довольно неплохо, как считаете?

– Все было идеально, – заявила она, рассматривая снег сквозь красное стекло своего бокала. – Я не помню, когда мне было так хорошо. И посмотрите на Филиппа, он беспечен, как школьник.

– Он простудится насмерть. Нельзя снимать шапку при такой температуре.

Филипп держал свою норковую шапку в руке, и светло-русые волосы спадали с головы влажными волнами. Его лицо выражало твердую уверенность, что его жизнь превосходна, и безмятежную веру в то, что будущее не принесет ничего такого, с чем бы они с Аделиной не справились.

Однако Аделина посмотрела на ворота. Из подъехавших нанятых саней вышли двое мужчин и теперь расплачивались с возчиком. Ее глаза расширились. Она уставилась на них, едва веря увиденному. Когда мужчины приблизились, она повернулась к Уилмоту.

– Это Томас Д’Арси и Майкл Брент! Что они здесь делают?

Уилмот взглянул на них со страхом, почти в панике.

– Я не хочу их видеть! – воскликнул он. – После всего произошедшего. Ах, Аделина, зачем вы рассказали им обо мне?

Она не смогла ответить, потому что ирландцы уже подходили. Она поспешила к ним.

– Ни слова не говорите о жене Джеймса Уилмота! – предупредила она, протягивая им руку. – Как хорошо вы оба выглядите!

– Какая удача, – сказал Брент, – что мы приехали прямо к веселью. Мы тоже умеем кататься. У вас есть лишние коньки?

– Мы только что от Ниагарского водопада, – прервал его Д’Арси. – Зимой там превосходно. По-настоящему превосходно. Когда мы подъезжали, то услышали веселые звуки и сразу сказали: «Это Джална!» Видите, мы помним название. Поэтому мы и просили возничего, чтобы он высадил нас здесь.

Они пожали руку Уилмоту.

– Ты тоже здесь, – лукаво посмотрел на него Брент. – Какая удача!

– Это мой дом, – довольно холодно заметил Уилмот. – Добро пожаловать!

– Значит, это не Джална! Но наш багаж оставили у твоих ворот! Ничего, мы перевезем его в Джалну.

Д’Арси очень тихо сказал Уилмоту:

– Мы избавились от нее ради тебя. Она отбыла в Мексику. Ну и фурия! Я ни в коем случае тебя не виню и сам поступил бы так же.

Уилмот с бесстрастным видом уставился прямо перед собой.

Новых гостей обнаружил Филипп. Их снабдили напитками, а затем коньками мистера Пинка и Уилмота. Уилмот и Тайт сходили к воротам и внесли багаж в дом. Там их поджидал Филипп. Было решено, что Уилмот предоставит им свою комнату на ночь, сам будет спать на кровати Тайта, а Тайт ляжет на полу.

Во время разговора к ним присоединился капитан Лэси. Он заявил, что Уилмот может оставить ирландцев у себя на ночь, а потом они будут желанными гостями в его доме: на следующий день его сын уезжает обратно на корабль, и им с женой было бы неплохо заполучить такую веселую компанию, чтобы приободриться.

XV. В доме Уилмота

Вечеринка завершилась, жена фермера, как могла, прибралась. Скрипач Джок почти допил пунш и вернулся в свой домик в лесу, во весь голос горланя «Лох-Ломонд». Ярко светила молодая луна.

В доме было жарко, Джеймс забросил в печь много дров. Ирландцы, Филипп, Аделина и Дейзи собрались у огня, слушая путешественников об их приключениях в Штатах. Аделина попыталась было убедить Дейзи уехать с остальными, но это оказалось невозможно. От того, что она стала частью столь необычного собрания, Дейзи пришла в сильное возбуждение. Д’Арси и Брент умели рассказывать. Они были в восторге от жизни в Америке. Затем разговор перешел на путешествие из Ирландии на «Аланне» и пребывание в Квебеке. Все нашли, о чем поговорить, однако Уилмот и Аделина все время думали лишь о Генриетте.

– О! Кататься на коньках при лунном свете! – совершенно неожиданно воскликнула Дейзи. – Я всегда так об этом мечтала. Можно мне одной пойти на реку, мистер Уилмот? Будет так жутко, так таинственно!

– Мисс Дейзи заскучала с нами, Д’Арси, – заметил Брент. – Мы слишком много говорим о себе.

– Напротив, – возразил его друг. – Она желает побыть наедине, чтобы решить, кто из нас нравится ей больше.

Филипп вытер лоб большим белым платком.

– У вас чертовски жарко, Уилмот. Пойду-ка я покатаюсь вместе с мисс Дейзи и помогу ей сделать выбор, если она, конечно, мне позволит.

– О боже! – воскликнула Дейзи. – Я в восторге.

– Вы почувствуете жуть и таинственность, катаясь вместе с капитаном Уайтоком? – спросил Брент.

– Мы будем скользить по льду, как бестелесные духи, – ответила она.

Уилмот с тревогой посмотрел на Филиппа.

– Боюсь, что вы простудитесь, – сказал он и, словно доктор, положил пальцы на запястья Филиппа.

Филипп опустил глаза на его руки, а затем несколько недоуменно посмотрел Уилмоту в глаза. Уилмот досадовал на тех троих, кто знал его тайну, и чувствовал, что Филипп – единственный до конца честный и благородный человек из всех присутствовавших.

Когда за Дейзи и Филиппом закрылась дверь, на какое-то время наступила тишина. Лунный свет усилился и отбрасывал на пустой пол резкие контуры окна.

Трое ирландцев привнесли в комнату некую суть своей страны. Уилмоту она казалась чуждой, а сам он был ей чужим. Все ждали, когда он хоть что-нибудь скажет.

– В хорошеньком же я положении, – наконец произнес он.

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – безучастно заметил Брент.

– Я – человек, который сперва бросил жену и дочь, а затем позволил отправить их с дурацким поручением.

– Ну, мы думали, что вы обрадуетесь, – произнес Брент.

– И потом, миссис Уайток так нам велела, – вставил Д’Арси, затем смутился и замолчал.

– Вы же не хотите, чтобы я позволила Генриетте прийти сюда, Джеймс? – спросила Аделина.

– Нет.

– Вы же не жалеете, что она убралась из страны?

– Как я могу жалеть?

– Тогда что не так?

– Все.

– Не думайте, что мы обошлись с ней не по-джентльменски, – сказал Брент. – Мы были весьма учтивы.

– Для вас это была забава! – воскликнул Уилмот.

– Вовсе не забава, – возразил Брент. – Мы отнеслись к этому вполне серьезно. Мы были деликатны, но настойчивы.

– Вы послали ее с дурацким поручением в полуцивилизованную страну!

– Мексика стала цивилизованной задолго до того, как цивилизация пришла на эту землю, – заметил Д’Арси. – И, полагаю, она действительно хотела ее увидеть.

– Беда Уилмота в том, что у него слишком чувствительная совесть, – ввернул Брент.

– Нет, совсем не в этом, – ответил Уилмот. – Но то, что я совершил, должно было остаться в тайне. Вытащенное на свет, оно выглядит гораздо хуже. Оно похоже на преступление, и я полагаю, это оно и есть.

– Насколько я понимаю, – терпеливо произнес Д’Арси, – вы отдали жене практически все, что имели. Здесь вы уж точно не купаетесь в роскоши. Все, в чем вы ей отказываете, – это в своем присутствии.

– И, судя по тому, что она сообщила, – добавил Брент, – когда вы были вместе, она не была счастлива.

– Да уж, далеко от этого.

Аделина нежно посмотрела на Уилмота, но обратилась к остальным:

– Бедняге сейчас необходимо выпить. Он устал от вечеринки и всего остального. Неужели в этом доме нет ничего, кроме этой капли пунша?

Все трое посмотрели на Уилмота как на инвалида. Он почувствовал себя загипнотизированным. Д’Арси встал, на цыпочках подошел к буфету и достал оттуда бутылку, более чем наполовину наполненную ромом. Вытянув руку, он посмотрел сквозь бутылку на пламя свечи.

– На полке стоят бокалы, – заметил Джеймс, будто и вправду был инвалидом.

– Не хотите пригубить спиртного, миссис Уайток? – спросил Д’Арси.

– Нет, нет, спасибо. Я допью пунш.

Уилмот сделал глоток и расхохотался.

– Довольно забавно, – сказал он. – Как будто мы снова в каюте «Аланны». Только снаружи – море снега.

– Слава богу, мы здесь, а не там, – ответила Аделина.

Воцарилась тишина, только в огне потрескивали поленья. Затем Брент заговорил:

– Где бы я ни оказался, жизнь кажется мне забавной. Я могу немного погрустить, но вскоре снова веселюсь.

– Я такой же, – поддержал его Уилмот.

Д’Арси наполнил свой бокал.

– Мне никогда не бывает ни весело, ни грустно. Я критичен, аналитичен и философичен.

– Я такая же, – сказала Аделина.

Когда фигуристы вернулись, следом в дом ворвался Неро. Он встал посреди комнаты и отряхнулся, взметая вокруг себя снег. Затем положил морду на пол и быстро завозил ею то в одну сторону, то в другую. Щеки Дейзи и Филиппа порозовели от холода, их глаза сверкали, и они продолжали шутить, пить оба отказались.

– Умираю с голоду, – заявила Дейзи, сматывая с шеи длинный бледно-голубой вязаный шарф. – У меня во рту не было ни крошки, кроме куска сливового пирога и чашки кофе.

– Я тоже ужасно проголодался, – сказал Филипп. – У вас в кладовой есть холодный пирог с дичью, Уилмот? И несколько бутылок стаута?

Неро лег у ног Аделины и принялся слизывать снег со своих огромных лап.

– Да рядом с вами он как сугроб! – воскликнул Уилмот.

Он вскочил и потащил Неро к огню. Пес окинул его долгим недоуменным хмурым взглядом, затем вернулся к вылизыванию лап.

Уилмот наклонился к Филиппу.

– У меня в доме ничего нет, кроме куска бекона от моих кур, холодной вареной картошки и банки яблочного повидла, – сказал он.

– Еда, достойная принца, – сообщил Филипп. – Мы с Дейзи все приготовим.

«Мисс Дейзи, когда уходили кататься. Дейзи, когда вернулись, – подумала Аделина. – Хорошо бы она успокоилась и стала преследовать лишь одного мужчину».

Дейзи распустила локоны по плечам.

– Это самый счастливый день в моей жизни! – объявила она. – Если бы вы знали, насколько обычной она была, вы бы поняли. Но сейчас все в прошлом. Я – пионер. Если я услышу снаружи волчий вой, я не испугаюсь. Я просто возьму ружье, выйду и застрелю волка.

Откуда-то из темноты послышался протяжный заунывный вой. Дейзи взвизгнула и бросилась в объятия Филиппа. Неро, дрожа, встал.

Мужчины смотрели друг на друга, ожидая следующего завывания. Он приближался – ближе, громче. Аделина истерически рассмеялась. Уилмот распахнул дверь на кухню. Там стоял Тайт, стройный и смуглый, с открытым ртом, издавая очередной вой.

– Ах ты пройдоха! – вскричала Аделина. – Тебя бы следовало выпороть!

Но рассмеялась от души.

Когда ирландцы поняли, в чем дело, то были разочарованы. Их оказалось трудно убедить, что реалистичный вой издавал Тайт.

– А ну-ка повтори! – просили они, как мальчишки.

– Нет-нет! – воскликнула Дейзи, сверкая расширенными глазами из-за плеча Филиппа. – Я этого не вынесу!

Брент снял со стены ружье.

– Вот, мисс Дейзи, – сказал он. – Давайте посмотрим, как вы его застрелите. Помните, как вы хвастали?

Он вложил ей ружье в руки. Дейзи с неожиданной резвостью его схватила. Раздался громкий выстрел. Пуля попала в стену над головой Тайта. Филипп изумленно посмотрел на Дейзи и отнял у нее ружье.

– Довольно с вас, барышня. Ведите себя прилично.

– Леди хотела меня убить? – спросил Тайт.

Уилмот прошел в кухню и закрыл за собой дверь.

– Никогда больше так не делай. Ты ужасно напугал этих леди, – строго сказал он.

– Но мисс Дейзи хотела услышать волчий вой, а я так хорошо умею его показывать.

– Ты подслушивал под дверью, Тайт.

– Да. Я лишь хотел спросить, не надо ли вам чего-нибудь, прежде чем я лягу. Мисс Дейзи хотела меня убить?

– Нет, нет, она переволновалась.

– Босс, – тихо спросил Тайт. – Как вы думаете, она шлюха? Она сказала, что у меня длинные ресницы и рот, как цветок граната. Когда я передал это своей бабушке, та сказала, что мисс Дейзи – шлюха. Но после этого она попыталась убить меня, так что, может, она исправилась.

– Принеси бекон, яйца и холодную картошку, – приказал Уилмот. – Бог знает, что нам останется завтра на ужин.

– А в другой раз, – упорно продолжал Тайт, – она сказала, что у меня шея, как у бронзовой статуи. Я снова рассказал это бабушке, и та опять назвала ее шлюхой.

XVI. Достижения сезона

В округе не было более гостеприимных людей, чем Лэси. Они любили веселье и оживление вокруг себя, и двое ирландцев как нельзя лучше соответствовали их предпочтениям. Они почти всегда веселились и редко оставались в покое. Они несли немалые расходы, но были готовы платить за приятное общество. Нельзя сказать, что ирландцы не делали ничего полезного. Когда посреди зимы настали сильные снегопады, джентльмены вооружились лопатами и быстро и эффективно откопали дом Лэси. Они ездили по обледенелым дорогам в город за покупками для миссис Лэси и привозили ей в подарок шотландский джем, немецкий сыр и французское вино. Д’Арси играл с капитаном Лэси в шахматы, а Брент читал вслух Теккерея и сэра Вальтера Скотта.

Вечеринка Уилмота запустила череду развлечений, и в эту зиму у всех соседей было больше танцев, катания на коньках и шарад, чем когда-либо. Вскоре всем стало ясно, что Кейт Базби перенесла свой интерес с Уилмота на Брента. Затем ее интерес перерос в привязанность. Поговаривали, что Брент и сам влюбился. К началу февраля его чувства стали очевидны. На званом вечере в честь Святого Валентина, устроенном Пинками, он сделал предложение, да так, что поразил все общество. Изобретательность и оригинальность миссис Пинк в развлечении гостей не имела границ. По случаю празднования возле каждого прибора лежали небольшие подарки или сувениры в форме сердец, вырезанных из красной фланели. Под ними прикреплялось несколько других сердец из белой фланели, а все вместе скреплялось розетками из красной или белой шерсти. В случае дам белые сердца пронзали новые яркие игры, превращая их таким образом в игольницу. В случае джентльменов в розетку было воткнуто тонкое новое гусиное перо, которое оставалось только заточить до нужной остроты, – а вот и перочистка!

За столом, не съев и кусочка, Брент перочинным ножом заточил перо до тонкого изящного острия. Затем он завладел игольницей Кейт. После еды он скрылся в другой комнате, а когда вернулся, возвратил ее, но как игольница изменилась, как похорошела! Он вырезал из листа почтовой бумаги сердце и прикрепил его среди белых фланелевых сердец. На бумаге было написано:

Моей Валентинке

Дражайшая Кейт!

Для меня нет лучшей судьбы,

Чем провести оставшуюся жизнь с тобой.

Обожающий тебя

Майкл Брент

У него были самые серьезные намерения. Если Кейт не согласится переехать в Ирландию, он осядет в Онтарио. Единственным препятствием к их браку оставалась религия. Илайхью Базби не дал бы согласия на брак своей дочери с католиком. Все друзья пытались отговорить Брента – они его любили, – но безуспешно.

В феврале стояли такие суровые морозы, что строительство Джалны почти прекратилось, видимость стройки создавали лишь отдельные стуки топора или визги пилы. Вырубка деревьев продолжалась полным ходом. Благородные пятидесятилетние стволы за несколько минут оказывались срублены, распилены и аккуратно сложены в штабеля. Лесорубы жгли высокие костры, отчасти чтобы согреться, отчасти чтобы избавиться от древесины. В беспечной расточительности они бросали в костры прекрасный дуб, клен и сосну.

Аделина ждала ребенка в апреле, и ее самой заветной мечтой было обосноваться в доме до родов. В феврале, когда стройка остановилась, она поняла, что эта ее мечта угасает. Давным-давно архитектор, подрядчик и бригадир обещали Уайтокам, что дом будет готов к первому апреля. Аделину одолели сомнения и разочарование, она пришла в отчаяние. Как говорил Филипп, можно было подумать, что ее жизнь и жизнь ребенка зависят от переезда.

Миссис Вон, как всегда сдержанно, была почти так же глубоко огорчена отсрочкой, как и Аделина. Мысль о том, что роды пройдут в ее доме, чрезвычайно ее расстраивала. С тех пор, как она сама разрешилась от бремени, прошло много времени, и трудности этого события казались ей почти непреодолимыми. Например, что ей делать с Робертом, который как раз должен будет приехать из университета? Конечно, его придется куда-то отослать, и вся радость от его каникул пропадет. И еще Дейзи. По правде говоря, миссис Вон была совершенно уверена, что ничто, кроме брака, не выведет Дейзи из круга семьи. Она слишком удобно устроилась. В ее поведении не было благопристойности, которая бы понравилась миссис Вон, ей не раз приходилось беседовать с Дейзи по поводу недостаточной деликатности, которую та проявляла, преследуя доктора Рамзи. Доктор заходил к Аделине несколько раз в неделю, и при входе или при выходе его непременно подкарауливала Дейзи. Она вязала для него огромный шарф, который требовалось постоянно примерять. Доктор уступал с довольно мрачной любезностью, однако уступал, и миссис Вон не могла отделаться от мысли, что в глубине души ему это нравится, хотя что может быть бесполезнее, чем примерка ШАРФА?

Миссис Вон беспокоило и то, что Дейзи, похоже, охотилась не только на доктора Рамзи. Когда доктор посещал Аделину, Дейзи непременно встречалась с Филиппом, если тот был дома. Аделина тогда сильно уставала и рано ложилась. Дейзи всегда старалась посидеть с Филиппом, которому было все равно, когда идти спать. По сугробам она ходила с ним в Джалну на снегоступах, которые ей подарили на Рождество. Миссис Вон очень старалась полюбить Дейзи, но это ей не удалось. Она критиковала Аделину, но не могла ее не любить.

А еще больше, чем мать, миссис Вон любила ее детей. «С каждым днем они становятся все милее, – думала она. – Но все же наполняют дом шумом и хаосом». Николас стал вспыльчив, и когда он обижался, по дому эхом разносились его гневные крики.

Затем, когда вокруг стало мрачнее некуда, наступил март, кроткий как ягненок. Но не просто ягненок, а как веселый резвый малыш, блеянье которого было журчанием ручейков, чьи глаза сверкали как летние звезды, чей хвостик отметал все заботы. В общем, погода установилась не по сезону теплая. В Джалне вновь закипела работа. Работники приступали к ней ранним утром и трудились допоздна. Вещи, которые, казалось, никогда не произойдут, происходили в мгновение ока. За работой мужчины пели. Жаркое солнце нагревало крышу и било в новые окна. По небу проплывали огромные стаи перелетных птиц. Земля вновь наполнилась жизненной силой.

Наконец настал великий день для Аделины и Филиппа: фургон, запряженный четверкой лошадей, остановился у дверей Джалны. Прибыла их мебель! И отделанная расписанной кожей кровать, которую они привезли из Индии; и комод с витиеватой латунной отделкой; и ящик с яшмой, слоновой костью и серебряными украшениями; и ковры, над которыми трудились несколько поколений, и портьеры с изящной вышивкой – запахи и звуки Индии! Прибыли и изящные чиппендейловские кресла и столы, подаренные Филиппу его сестрой, диван в стиле ампир, который они приобрели в Квебеке, массивный шифоньер, купленный в Лондоне! Ирландское серебро и лен, подаренные леди Гонорией! Новая жизнь для старых вещей!

До конца марта оставалось три дня, и все еще было тепло. Если бы только была готова комната Аделины – остальной дом мог подождать, – чтобы ребенок мог родиться под крышей ее собственного дома. Мысль о времени стала для нее осязаемой, чем-то враждебным, с чем она бежала наперегонки. Как-то среди ночи она представила себе будущего ребенка судьей-хронометристом в этой гонке. Она вообразила его гномиком, сидящим со скрещенными ногами, с золотыми часами в руках. При этой мысли она рассмеялась.

– Что случилось? – спросил вскочивший с постели Филипп.

– Я смеюсь, чтобы не плакать.

– Глупости. Зачем тебе плакать?

– Я лучше умру, чем пройду через то, что мне предстоит.

– Вот что, Аделина, веди себя прилично и подумай о данных тебе милостях, – сказал он, лишь бы что-нибудь сказать.

– Ты считаешь себя одной из милостей?

– Несомненно.

– Значит, ты преувеличиваешь.

Он приподнялся на локте и посмотрел на нее сверху вниз. Яркий лунный свет падал на его лицо через окно. Сестра Августа прислала ему вышитый ночной колпак, который Филипп щегольски сдвинул набок.

– О, Филипп, ты восхитительно выглядишь, – сообщила она, притянула голову мужа к себе и поцеловала.

– А теперь тебе надо успокоиться и заснуть, – сказал он, похлопав ее по плечу.

Она вздохнула.

– Я бы уснула, если бы окно было открыто.

– Ты прекрасно знаешь, что доктор особенно предостерегал от ночного воздуха для переболевших коклюшем.

– Ну давай откроем, хотя бы чуть-чуть!

Он, поворчав, встал и приоткрыл окно на несколько дюймов. Затем поставил стул между окном и ней и разложил на нем большую нижнюю юбку с оборками.

– Вот, – сказал он с удовлетворением. – Это убережет тебя от сквозняка.

– О, спасибо, Фил, – сказала она, сделав глубокий вдох. – Как же хороша ночная свежесть! Какая жалость, что она опасна!

И прижалась к мужу.

Наступил бурный и ветреный апрель. Ветер, обнаруживший пять высоких новых труб, дул в них, визжал и ревел, словно нашел выход для всей своей энергии. Новые двери без конца хлопали, во все стороны летела стружка; работники свистели изо всех сил. Мебель была распакована, защитное полотно с нее снято. Ковры стояли по углам. Большую кровать установили в основной спальне. Неро бегал по лестнице вверх и вниз по пятьдесят раз за день, наблюдая за происходящим.

Вместе с мебелью из квебекского дома дяди Николаса прибыл рояль. Его доставили в отдельном фургоне. До окончания строительства оставалось еще так долго, что было решено не доставать его, а оставить в ящике, накрытом брезентом, пока не отыщутся люди, способные совладать с таким грузом. Фургон поставили в удобном месте возле оврага. Но земля в тени еще была промерзшей. Колеса фургона начали скользить. Огромная масса стала сползать в овраг, увлекая за собой лошадей. Филипп и Аделина смотрели на все это с тревогой на его лице и с ужасом на ее. Еще мгновение – и лошади упадут с обрыва.

– Режь постромки! – закричал Филипп.

– Режь постромки! – завизжала Аделина.

Двое мужчин рванулись вперед. Возница спрыгнул со своего места как раз вовремя и спасся. Мощные тягловые лошади легко отошли от края пропасти, как только освободились от груза, неотвратимо рухнувшего в ручей. Падая, он обломал ветки и молодые деревья, затем остановился, опираясь на два валуна, и повис над водой.

– Чуть-чуть не погибли, – произнес Филипп.

– Бьюсь об заклад, рояль разбился на куски, – сказал мужчина в красном шейном платке. – Больше на нем никто не сыграет.

Все, кроме возничего, побежали по ледяной слякоти посмотреть на рояль. Он был изготовлен во Франции, пересек океан, много лет стоял в гостиной на улице Сен-Луи, добирался до места на барже, пароходе и в фургоне, а теперь бесславно лежал, онемевший, на дне оврага.

– Как вы думаете, мы сможем его поднять? – спросила Аделина, еще бледная от потрясения.

– Чтобы его поднять, потребуется четверка лошадей, и по пути он развалится на куски, – заявил тот же человек, что говорил прежде.

– Конечно, мы его поднимем, – успокаивающе сказал Филипп Аделине. – Ты еще сыграешь на нем «Арфу, когда-то звучавшую в залах Тары»[29].

Он повернулся к человеку в красном платке:

– Это вы направляли возницу. Иначе рояля не было бы там, где он сейчас. Теперь вы говорите, что его нельзя поднять в целости. Я не хочу, чтобы такие люди, как вы, работали у меня. Возьмите у бригадира расчет. Вы уволены.

Работник уставился на него.

– Меня нанял бригадир, – заявил он. – И только он может меня уволить. Не вы.

Филипп схватил его за красный платок.

– У меня есть большое желание сбросить тебя на рояль! – Он с силой оттолкнул работника. – А теперь иди отсюда, да побыстрее.

Мужчина скрылся.

Весь остаток дня Аделину трясло. На дрожащих ногах она ходила по дому, занимаясь подготовкой спальни. Они выбрали себе комнату в конце холла, за гостиной, прохладную летом и теплую зимой, вдали от шума детей. Наняли служанку, дочь батрака с соседней фермы, которая ходила за Аделиной по пятам, скорее мешая ей, чем помогая.

Из Девона к ним ехала супружеская пара, мужчина – квалифицированный опытный садовник и жена – хорошая кухарка. Их наняла сестра Филиппа, и оставалось надеяться, что они окажутся в доме до родов Аделины, за две недели или раньше. Аделина всем сердцем желала видеть их в Джалне, потому что пыталась внести хоть какой-то порядок в окружавший ее хаос. Сейчас же, куда бы она ни шла, служанка Лиззи следовала за ней, спотыкаясь о мусор на полу, роняя вещи и удивленно восклицая, увидев чудеса Индии.

– Вот это да! – указала она на кровать. – На ней можно спать?

– Да. Подтяни матрас к себе. Криво лежит.

– Святые угодники! Если бы я спала на ней, мне бы снились дурные сны.

– Возможно. А сейчас помоги мне открыть этот сундук.

– А что это такое повсюду?

– Драконы.

– Они вроде язычники.

– Так и есть.

– Ваша мебель не похожа на христианскую.

– Это не так. Что ты уронила теперь?

– Похоже на куклу.

Небольшая фарфоровая фигурка была завернута в лоскут с восточной вышивкой, который девочка достала из сундука. Аделина подхватила ее с пола и с тревогой осмотрела.

– Слава богу! – воскликнула она. – Она не разбилась. Если бы ты ее разбила, девочка моя, я бы с тобой немедля рассталась. – Она с нежностью подержала фарфоровую фигурку в руках. – Это богиня Куань Инь.

Она поставила фигурку на каминную полку.

– Поставлю ее сюда, – сказала она, – пусть охраняет эту комнату. Она будет стоять тут всегда.

– Грешно поклоняться идолам, – сказала Лиззи. – Мой папа не разрешит мне работать у людей, которые поклоняются идолам.

– Хорошо, когда его увидишь, скажи, что я молюсь вот этой статуе. Интересно посмотреть, что произойдет.

– Я так не сделаю, мэм. Я хочу остаться.

– Молодец, Лиззи. А теперь собери в холле бумагу и щепки и разведи здесь огонь. Очень холодно.

Позже пришла миссис Пинк, чтобы узнать, не нужна ли ее помощь, но ее восхищение тем, что уже было распаковано, и шок из-за происшествия с роялем забрали большую часть ее сил. Заглянувший следом мистер Пинк присоединился к осмотру и соболезнованиям. Чуть позже пришел Филипп в сопровождении капитана Лэси, Томаса Д’Арси и Майкла Брента. Все это напоминало вечеринку. Филипп спустился в погреб, где уже стоял шкаф с вином, и принес бутылку мадеры. Нашлись винные бокалы. Появился Уилмот и тут же заявил, что знает, как правильно вытащить фортепиано из оврага, и что, если бы он там был, рояль ни за что бы не упал. Аделина вдруг повеселела и преисполнилась уверенности в себе. Когда они с Филиппом возвращались в поместье Вонов, она чувствовала себя сильной и надеялась, что до появления ребенка все устроится.

На рассвете Аделина проснулась из-за мелкого дождя, стучавшего по крыше, и стрекота цикад, доносившегося с клена за окном, и вздрогнула от испуга: ей почудилось, будто кто-то положил на нее руку и грубо потревожил. Она лежала без движения, ее сердце быстро стучало.

Потом она снова почувствовала прикосновение. Острая боль пронзила все ее тело. Ее охватили дурные предчувствия. Неужели началось, неужели придется родить ребенка там, где она твердо решила не рожать? На лбу у нее выступил пот. Она слабо застонала.

Затем ей стало легче. Наверное, это была ложная тревога. Раньше такое уже бывало. Но Аделина не хотела рисковать. Пусть Филипп возражает, сколько может, но в следующую ночь она будет спать в собственном доме. Она лежала и планировала каждый шаг начинавшегося дня, но через некоторое время заснула.

Когда она проснулась, все еще моросил дождь. Жара не по сезону спала, и в воздухе чувствовалась весна. Аделина обнаружила, что Филипп уже оделся. В доме было очень тихо. Она спала допоздна. За завтраком были только она и Дейзи. Мужчины ушли, а миссис Вон нездоровилось: она спустилась, выпила чаю, после чего ей пришлось вернуться в постель. Ее мучила головная боль.

Дейзи болтала без умолку. В данный момент ее волновали роман Кейт Казби и Майкла Брента. По ее мнению, Кейт должна была бросить отцу вызов и сбежать с возлюбленным. Она уже посоветовала Кейт так поступить. Аделина считает, что она права? В конце концов, что в жизни может быть лучше настоящей любви?

Аделина была довольно неразговорчива. Она с удовольствием съела овсянку, холодную ветчину и несколько сосисок. Затем подошла к двери спальни миссис Вон и постучала.

– Войдите, – сказала миссис Вон тоном человека, умоляющего оставить его в покое.

Аделина подошла к кровати.

– Жаль, что вы так плохо себя чувствуете, – сказала она.

– О, со мной все будет в порядке. Вы же знаете, у меня бывают такие скверные времена.

– Да, жаль. Я и сама не очень хорошо себя чувствую. На рассвете у меня была сильная боль.

Миссис Вон изумилась.

– Вы имеете в виду?.. О нет, еще ведь рано. Вы говорили мне о третьей неделе апреля.

– Да. Так должно быть. Но думаю, мне следует поторопиться и сегодня же перебраться под собственную крышу.

– Нет, нет, вы должны остаться на месте. Вы должны сохранять спокойствие. Мы справимся.

Внезапно Аделина опустилась на колени, крепко обняла миссис Вон и поцеловала ее.

– Вы так добры, – сказала она. – Как я смогу отблагодарить вас!

– Значит, вы останетесь? – слабым голосом спросила миссис Вон.

– Нет. Я мечтаю родить ребенка в Джалне.

– Но схватки!

– О, ручаюсь, я продержусь до третьей недели апреля.

Миссис Вон разрыдалась от облегчения, смешанного с искренней любовью.

– Я очень люблю вас, – сказала она. – Гораздо сильнее, чем Дейзи.

Аделина усмехнулась:

– Кто меня не любит?

Проходя мимо детской, она услышала лепет детей за игрой. О них не нужно беспокоиться. Затем пошла в свою комнату, достала чемодан и стала укладывать в него туалетные принадлежности. Добавила к ним две ночные сорочки, богато украшенные вышивкой и лентами от воротника до подола, и красный бархатный пеньюар. Она почувствовала легкое головокружение и присела на корточки, чтобы прийти в себя. Это отняло некоторое время.

Она должна взять что-то еще? Да, серебряную фляжку с бренди, которая была у них на борту. Она нашла ее, наполовину полную, в верхнем ящике стола Филиппа. Новый приступ боли пронзил ее, терзая, как дикий зверь. Она вскрикнула и зажала рот руками, стиснув зубы. Она не сдастся. Она родит ребенка в собственной постели.

Боль отступила. Аделина нащупала в шкафу шляпку и плащ. Надевая их, вспомнила, что не приказала подать к дверям лошадь с коляской. Увидев Пэтси О’Флинна, пересекавшего лужайку, Аделина открыла окно и окликнула его:

– Пэтси-Джо, приведи серую лошадь и коляску. Если ты когда-нибудь в жизни торопился, поторопись сейчас. Просто запряги лошадь и галопом к дому.

– Что случилось, ваша честь, мисс?

– Потом скажу. Скорее-скорее! Бегом!

Пэтси побежал в конюшню, размахивая руками, как цепами для скорости. Когда он вернулся, стало понятно, что он запряг лошадь. Выхватив из ее рук чемодан, он швырнул его в коляску.

– Беги в гостиную, – скомандовала Аделина, – и принеси Бони. Его нельзя оставлять.

Пэтси-Джо снова кинулся в дом и выскочил с птичьей клеткой, болтавшейся в руках. Бони, обрадованный внезапным изменением скучных будней, висел в клетке вниз головой, издавая вопли восторга. В своих путешествиях он выучил слово «пока» и сейчас без конца его громко повторял, хотя и без тени любви и благодарности.

– Пока-пока-пока, – беспрерывно верещал он, и под темным клювом изогнулся его язык.

Дрожавшая Аделина забралась в коляску. Крики попугая взбудоражили лошадь, она начала косить глазом и попыталась двинуться одновременно вперед и назад. Аделина схватила поводья.

– У меня начались роды. Преждевременные.

– Да уймись ты! – прикрикнул Пэтси-Джо на лошадь, ставя клетку с попугаем рядом с чемоданом. – Хочешь скинуть миледи на гравий, скотина?

Он вскарабкался на скамью позади Аделины.

– Ох, мисс Аделина, ваша честь, вижу по глазам, как вам больно. Неудивительно, вы же бегали вверх-вниз по лестнице и таскали огромные охапки постельного белья! Сам хозяин будет сердиться на вас за то, что вы наводили порядок в доме миссис Вон, когда в Джалне ничего не готово. Но не волнуйтесь, я вас мигом домчу.

– Не говори об этом, пока я тебе не позволю. Мне сейчас лучше. Поезжай быстро, но осторожнее на колдобинах.

Она поставила клетку себе на колени, чтобы успокоить попугая. Пэтси поднял верх коляски, чтобы прикрыть Аделину от завесы мелкого дождя, сеявшего с тусклого серого неба.

В спальне Аделины он поставил чемодан и клетку на кровать.

– Мне распаковать вам чемодан, мисс? – спросил он, наклонившись к ее лицу.

Тяжело дыша, она опустилась на стул.

По дому разносился громкий стук молотка. Он ужасно действовал на нервы.

– Скажи им, чтобы перестали стучать, Пэтси-Джо, – попросила она. – Объясни, что у меня болит голова. Только так. Ничего другого, имей в виду, Пэтси-Джо. Потом найди Лиззи и отправь ко мне. Передай, пусть придет сейчас же. Затем поезжай к дому преподобного и спроси миссис Пинк, не сможет ли она приехать сюда с тобой. Она поймет.

– Я все сделаю. Оглянуться не успеете, мисс. Может, лучше позвать доктора или акушерку, если его самого нет дома?

– Пока не надо. У меня есть дела.

– Но вы подождете?

– Да. Поспеши, Пэтси.

– Не стоит ли сходить за хозяином?

– Нет-нет. Делай только то, что я тебе сказала.

Он бросил на нее сосредоточенный взгляд, полный уверенности в своих силах, напряженный до комизма. Затем на цыпочках вышел из комнаты и неуклюже заковылял по холлу. Через мгновение стук молотков прекратился. Она услышала цокот копыт и громыхание коляски. Наступила тишина, только с крыши тихо капало. Аделина испустила долгий вздох облегчения. Вскоре она услышала, как по лестнице из подвала поднимается Лиззи.

– Я как раз шла сюда, – сообщила она, – и встретила мистера О’Флинна. Он сказал, что вам нездоровится. Приготовить вам чаю, мэм?

– Да, я бы выпила чаю. Быстро разведи огонь и поставь на него греться большой медный котел с водой.

– Вы хотите, чтобы я прямо сейчас вымыла пол и окна, мэм?

– Нет. То есть да, тебе стоит вымыть окно. Я найду шторы, и мы их повесим. Мы готовимся к родам, Лиззи. – Она несколько ехидно улыбнулась девушке.

– Святые угодники! – чуть не закричала Лиззи. – У меня нет никакого опыта. Мне нет и двадцати. Вы же не можете на меня рассчитывать. Я до смерти боюсь.

– Я рассчитываю только на то, что ты будешь делать, что велят. Сюда придет доктор. Но у нас еще много времени. А сейчас завари чай и поставь на огонь воду.

Лиззи с грохотом сбежала по лестнице, почти не помня себя от волнения. Аделина чувствовала себя сильной и умелой. Она открыла сундук с постельным бельем и достала простыни и одеяла. Когда вернулась Лиззи, они вместе постелили кровать. Аделина выбрала из груды в холле два коврика и положила их на пол спальни. Лиззи до блеска вымыла окно, а поскольку у них не было ни колец для штор, ни карниза, в качестве занавески они прикрепили индийскую вышитую ткань. Аделина подкрепилась крепким чаем. Теперь комната выглядела по-настоящему жилой. Аделина была готова петь от радости, осознавая, что она у себя дома, в безопасности, под собственной крышей.

Наконец в дверях появилась миссис Пинк.

– О, как хорошо, очень хорошо! – воскликнула она и добавила: – Судя по тому, что рассказал ваш слуга, вы не очень хорошо себя чувствуете. По правде говоря, вы сильно рискуете, работая до последней минуты.

– А вы бы хотели родить младенца в чужом доме, куда только что приехал из колледжа молодой парень?

– Нет, конечно, я вас не осуждаю. Но ведь все значительно раньше, чем вы ожидали, так?

– Да. Боюсь, я переусердствовала. А еще рояль упал, я думала, что лошади тоже свалятся, – это послужило толчком.

– Доктора Рамзи не было дома, но его экономка пошлет его сюда, как только он вернется.

Приготовили еще чаю. Миссис Пинк занялась распаковкой чемодана и раскладыванием туалетных принадлежностей Аделины на столике.

Аделина беспокойно прошлась по комнате и резко повернулась к миссис Пинк:

– Думаю, лучше послать за Филиппом. Лучше подстраховаться.

Миссис Пинк заторопилась. Она послала человека за Филиппом, а сама спустилась на кухню посмотреть, как дела у Лиззи. Когда пришел Филипп, Аделина оставалась в комнате одна. Он удивленно оглядел комнату и свежезастеленную кровать, на которой были разложены ночная сорочка и пеньюар.

– Что это? – спросил он.

– Я переехала, – улыбнулась она.

– Дом еще не готов и будет готов только через десять дней. Ты не можешь этого сделать.

– Это свершилось. – Она с удовлетворением оглядела плоды своих трудов. – Филипп, дорогой, ты же не хочешь, чтобы я родила в доме Вонов, правда?

– Это случится не раньше конца месяца.

– Думаю, это случится сегодня, – тихо сказала она. – Я послала Пэтси за доктором.

– Боже милостивый! – воскликнул он, вытаращив свои голубые глаза.

– Ты же не хочешь вытащить меня из собственной кровати, правда, Филипп? И скажу тебе, мне хватило времени все подготовить. Разве не красиво?

– Очень мило, – угрюмо ответил он.

Вернулась миссис Пинк и спросила, как Аделина себя чувствует.

– Лучше. Думаю, еще несколько часов все будет в порядке. Не хотите сходить домой проведать малыша?

– Если вы полагаете, что можете меня отпустить… – Она повернулась к Филиппу. – У моего младшего болит ухо. Я закладываю в него шарики из горячего жареного лука. Не могу доверить это служанке. Уверена, доктор будет с минуты на минуту, к тому же я ненадолго.

Филипп повез ее домой. Аделина осталась одна, но это ее не беспокоило. Под собственной крышей, по которой тихо стучал дождь, она ожидала тяжелого испытания скорее с гордостью, чем со страхом.

XVII. Весна в Джалне

Филипп заявил, причем от всей души, что надеется и молится, чтобы у Аделины больше не было детей. Не говоря уже о страданиях и риске для ее жизни, для него это было слишком тяжело. Доктор так долго не приезжал, что казалось, будто ребенок появится без его помощи. Акушерка так и не появилась – она была занята другими родами. Какое-то время все думали, что Филипп и миссис Пинк останутся единственными помощниками. От одной этой мысли его прошиб холодный пот. Стойкости Аделине было не занимать, но самообладание почему-то ее покинуло, и она кричала от каждой схватки. Снова и снова она заявляла, что умирает. Когда наконец приехал доктор Рамзи, она посмотрела на него с пренебрежением, но сразу успокоилась. Прежде чем облегчить ее участь, доктор высказал все что думал о ее утренних действиях. Через полчаса родился ребенок.

Несмотря на то что Аделине пришлось нелегко, она вскоре оправилась. Возможно, так произошло из-за удовлетворенности случившимся. Погода тоже стала солнечной и теплой. Везде: и внутри дома, и снаружи, кипела работа. Узнав о новорожденном, появившемся в новом доме, работники возликовали. Изо всех сил они старались не шуметь. Когда младенцу исполнилось десять дней, Филипп вынес его им показать. Он был маленьким, слабее, чем Николас, но с красивым личиком, тонкой кожей, а его глаза были похожи на незабудки. Всклокоченные и грязные лесорубы с мозолистыми руками столпились вокруг него. Им понравились его длинная белая рубашечка и крошечный кружевной чепчик. Младенец задумчиво смотрел на них, сложив руки кончиками пальцев.

Филипп пребывал в восторге – это был первый ребенок, имевший сходство с его семьей. Аделина изучила личико малыша, лежавшего рядом с ней на подушке, и заявила, что, хотя цвет кожи у него отцовский, его черты никогда не проявятся. Вспыхнула небольшая дискуссия вокруг имени. Филипп выбрал имя своего отца – Чарльз. Аделина выбрала Деннис, как наименее раздражающее имя ее отца. Конечно, заявила она, никто не назовет его в честь доктора, как она назвала Николаса в честь своего любимого доктора Сен-Шарля. Но они никак не могли решить, какое имя дать малышу. Каждому не нравился выбор другого.

Проблему разрешили с помощью книги, которую Уилмот прислал Аделине. Это был роман «Эрнест Малтраверс» лорда Литтона. Аделина не прочла и половины, как воскликнула:

– Его будут звать Эрнест!

Филиппу пришлось признать, что имя хорошее, а Уилмот, явившийся посмотреть на младенца, сказал, что ничего более походящего и выразительного для крошечной личности и быть не может. Поэтому ребенка назвали Эрнест Чарльз Деннис, но некоторое время продолжали звать Малышом.

Когда Филипп уселся возле кровати Аделины и увидел ее, откинувшуюся на подушки, недельного младенца, уютно устроившегося у нее на руках и двух старших детей, примостившихся рядом, его сердце переполнилось гордостью. Бледность подчеркивала благородные черты Аделины, которые, несмотря на возраст, были прекрасны. Волосы, рассыпавшиеся по подушке, создавали яркий фон. Ее белые руки с материнским удовлетворением обнимали детей.

Детей привезла из поместья Вонов няня, чтобы они посмотрели на младшего брата. Трехлетняя Августа чинно сидела у ног младенца, сложив руки на коленях и удивленно уставившись на его розовое личико. Николаса, однако, больше впечатлило расписанное изголовье кровати. Яркие цветы и фрукты с их необычной чувственной красотой наполнили его восторгом. Он то подпрыгивал, сидя на месте, то в восторге сжимал руки под подбородком, то вытягивал их, чтобы схватить фрукт. Он смеялся и кричал.

– Доктор Рамзи говорит, что я могу рожать каждый год без вреда для здоровья, – заметила Аделина. – Если только буду заботиться о себе.

– Больше ни одного, – ответил Филипп. – Если только Рамзи не пообещает сидеть у нашего порога в течение последнего месяца. В любом случае, троих достаточно. У нас есть дочь, чтобы утешить нашу старость. У нас двое сыновей, так что мы уверены в наследнике. Конечно, ты не хочешь еще!

– Нет. Троих достаточно.

Он скрестил руки на широкой груди.

– Я принял одно решение, Аделина. Этот мальчик, Эрнест, будет крещен в нашей церкви. Конечно, ты знаешь, мы с Пинком много раз обсуждали необходимость церкви в нашей округе. Ты помнишь, как неудобно было прошлой зимой ездить далеко на службу. Сейчас я хочу отдать землю под церковь, и мы можем, приложив немалые усилия, собрать средства, необходимые для строительства очень скромного здания. Но я хочу основательный храм, чтобы сидеть в нем на воскресной службе, и раз уж я буду самым крупным вкладчиком, то с тем же успехом могу построить церковь сам. Зато все будет так, как я хочу, без всяких препирательств.

– Для строительства даже маленькой церкви требуется много денег.

– Аделина, эта церковь всю оставшуюся жизнь станет обеспечивать твои духовные потребности и потребности твоих детей. Это ведь немало, верно?

– У тебя церковь в душе, – сказала она. – А у меня нет.

– Но ты хотела бы иметь собственную церковь, правда?

– Это было бы просто божественно. Если мне не понравится священник, я просто выставлю его вон.

– Раз церковь освящена, то она находится под юрисдикцией епископа епархии.

На ее щеке появилась ямочка.

– Мне придется позаботиться о епископе.

Их разговор прервали крики Николаса. Он слишком шумел, чтобы не обращать на него внимания. Он подкрался к изголовью кровати, чтобы поцеловать ухмылявшуюся обезьянку, которая выглядывала из-за ярких цветов, и встал коленями на волосы матери.

– Ах ты негодник! – воскликнул Филипп, подхватывая его и усаживая себе на колени, затем достал большие золотые часы и поднес к уху Николаса.

– Га-га-га-га! – закричал тот, засверкав глазами.

– Видишь ли, – произнес Филипп, – сейчас как никогда благоприятное время для строительства церкви. Строители на месте. У меня есть свободные деньги. Можно использовать много материала, оставшегося от постройки дома и амбара. У настоятеля есть книга замечательных проектов церквей в поселениях, где не так много денег. Это будет незамысловатое здание, но со временем, по мере роста общины, его можно будет перестроить. Настоятель полон воодушевления, поскольку вокруг живет много бедняков, которые редко позволяют себе посещать службу. Можешь себе представить, как они обрадуются церкви и приходскому залу, где они смогут встречаться и общаться.

– Га-га-га! – закричал Николас. – Га-га!

– Моя сестра будет очень рада. Уверен, она пришлет значительное пожертвование. Надо получить что-нибудь и от ее мужа.

– Если ты думаешь, что добьешься чего-нибудь от моих родных, то ошибаешься, – заметила Аделина.

– У меня и мысли такой не было, – ответил он.

– Но моя мать может вышить красивую напрестольную пелену.

– Это было бы прекрасно.

– А мой дед – подарить пару серебряных подсвечников.

– Сомневаюсь, что подсвечники на алтаре будут уместны. Пастор против обрядности.

– Га-га-га-га! – завопил Николас, неистово тряся часами и кусая их.

Филипп вернул часы в карман. Он встал, взял старшего сына под руки и подбросил в воздух. На лице Николаса отразился неописуемый восторг. Он был бы не против, если бы его забросили прямо в небо.

Аделина лениво улыбнулась. Ее рука ритмично поглаживала спинку новорожденного. Гасси пришла в восторг. Она соскочила с кровати, подбежала к отцу и обхватила его ноги. Если между ними и существовала неприязнь, теперь она была забыта.

– Меня тоже! – взвизгнула она. – Гасси тоже!

Филипп поставил Николаса на пол и подхватил Гасси. Он подбрасывал и ловил ее снова и снова, выше и выше, пока она почти не коснулась потолка. С каждым полетом она издавала крик испуга, смешанного с радостью.

Аделина лежала и смеялась над ними. Николас слегка надулся. А Эрнест смотрел в пространство своими незабудковыми глазками, соединив кончики пальцев.

– Хватит, – попросила Аделина наконец супруга. – У нее закружится голова.

Когда Филипп отослал детей к няне, Аделина спокойно улеглась, наслаждаясь своим счастьем. Мысленно она вернулась в прошлое и подумала, что, должно быть, живет довольно долго, раз столько пережила. Вспомнила пылкие, свободные, своевольные дни в Ирландии, наполненные звуками мальчишеских голосов, музыкой охотничьего рожка, шелеста дождя по зеленой траве. Вспомнила супружескую жизнь в Индии с ее насыщенными яркими красками, страстную любовь к Филиппу, дружбу с туземными принцами. Все это уже казалось странным и нереальным. Она подумала о путешествии из Индии и вспомнила, как однажды жарким утром встала рано и увидела Филиппа раздетым на палубе, в то время как два матроса выливали на него ведра холодной воды. Она вспомнила довольные лица матросов. Никто не видел, как она смотрела.

Она подумала, что посадит под окном этой комнаты куст сирени. У нее повсюду будут цветы и сад со всевозможными плодами. Она посадит персиковое дерево и разобьет виноградник и попросит капитана Лэси показать, как делать персиковый бренди и виноградное вино.

О, как бы ей хотелось распаковать сундук с украшениями из слоновой кости и нефрита! И она может – если только доктор Рамзи ей позволит! Внезапно Аделина забеспокоилась и откинулась на подушки. Неужто она останется тут навсегда, ничего не делая? Тем временем младенец погрузился в глубокий, почти предродовой сон.

Через полчаса она уже оделась в обычный наряд, за исключением корсета. Она надела льняную сорочку, длинные панталоны, отделанные кружевами, шелковые чулки ручной работы со стрелками, белую фланелевую нижнюю юбку, широкую в мелкую складку батистовую нижнюю юбку, темно-красную юбку с оборками, отделанными бархатной лентой рубинового цвета, просторное батистовое платье с кружевными рукавами и ярко расшитые индийские туфли. Нарядившись, она почувствовала странную слабость и даже не попыталась привести в порядок волосы, спадавшие до талии пышной рыжей гривой. Аделина открыла дверь и выглянула в холл. Затем бросила на Эрнеста взгляд, в котором не было нежности. Младенец был с ней слишком долго, и она хотела уйти от него.

Несмотря на то что голова слегка кружилась, Аделина шла по холлу и чувствовала в теле пьянящую легкость. Над окнами столовой она увидела тяжелые карнизы, на которые осталось лишь повесить шторы. Она увидела массивный буфет и обеденный стол и стулья из дома на улице Сен-Луи, еще не расставленные, но стоявшие где попало. Для этой комнаты приготовлены желтые велюровые портьеры с массивными шнурами и кистями. В Квебеке были заказаны роскошные тисненые обои из Франции. Она немного постояла, поглаживая атласную гладкость перил и окидывая блуждающим взглядом то библиотеку, то гостиную справа. Она улыбнулась, вспомнив, что Филипп настоял на библиотеке, потому что она была в его английском доме. Они привезли с собой несколько книг, но она очень любила читать. Со временем они соберут хорошую книжную коллекцию. Свет, лившийся через цветные оконные стекла по обеим сторонам парадной двери, отбрасывал на нее яркие зеленые, фиолетовые и красные пятна. «Какие красивые окна!» – подумала она. А ведь это была ее идея! По свету она поняла, что небо очистилось и засветило солнце. Она открыла дверь и вышла на крыльцо, где лицом к лицу столкнулась с доктором Рамзи.

Он побагровел от злости.

– Как вы посмели, миссис Уайток! – воскликнул он, схватив свою шляпу и бросив ее на пол. – Я позволил вам вставать через два дня и в своей комнате, а вы уже сегодня и на крыльце! И одна! Позвольте сообщить вам, что вы можете навлечь на себя беду, которая несколько недель будет удерживать вас в постели.

– Я в полном порядке, – возразила Аделина, используя недавно появившийся жаргон.

Он посмотрел на свою шляпу так, словно собрался пнуть ее ногой. Затем произнес, не отводя глаз от шляпы:

– Если вы чувствуете, что способны о себе позаботиться, то сможете сделать это во время следующих родов.

– Следующих не будет, – надменно ответила она.

Он иронически улыбнулся.

– Это говорите мне вы, такая страстная женщина! – Теперь его взгляд был прикован к ней.

– У меня есть муж, который заботится о моем здоровье, – ответила она еще более надменно.

– Он дает вам разрешение игнорировать мои предписания?

– Я поступаю так, как мне нравится!

– Ну что же, сейчас вы должны вернуться в постель.

– Нет.

– Пойдете!

– Вы меня не заставите!

Он схватил ее за руки и развернул к себе. У Рамзи была железная хватка. На мгновение она почувствовала себя беспомощной, затем, навалившись всем весом на его плечо и протянув руку, схватилась за его довольно длинные жесткие волосы.

– Отпустите меня! – задыхаясь, выпалила она.

Он издал возбужденный смешок. Резко вздохнув, он наклонил голову и поцеловал ее в губы.

Некоторое время они стояли неподвижно. Послышались легкие шаги по недавно насыпанному на дорожку гравию, доктор Рамзи поднял свою шляпу и, покраснев еще больше, повернулся лицом к Дейзи Вон. Увидев Аделину, она изумилась.

– Как, миссис Уайток, вы встали? – воскликнула Дейзи. – Замечательно!

– Да, правда?

– Как вы хорошо выглядите! Какой чудесный цвет лица! Не правда ли, доктор Рамзи? – Она пристально посмотрела на него.

– Вполне, – сухо ответил доктор.

Наступила неловкая пауза, нарушенная восклицанием Дейзи:

– Представьте себе, Кейт Базби сбежала с мистером Брентом! Ее отец в бешенстве и говорит, что никогда ее не простит. Как вы думаете, доктор Рамзи, простит он их когда-нибудь?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Думаю, побег – это так романтично. Ничто меня не остановит от замужества с любимым человеком. Я полечу с ним на край света. Кажется, все считают, что мистер Брент – неплохая партия, хотя его состояние сомнительно. Что вы думаете о такой страсти, доктор Рамзи? Держу пари, что вы ее не одобряете.

– Я не в той должности, чтобы судить о чьем-то поведении, – ответил он.

Аделина окинула его смеющимся взглядом. Она прислонилась к каменной стене крыльца, скрестив руки на груди.

– Обоим повезло, – сказала она. – Из них выйдет славная пара.

– Я так рада, что вы так думаете, – согласилась Дейзи. – Но я ждала, чтобы они обвенчались. Даже если я никогда сама не стану невестой, я бы хотела быть подружкой невесты.

– Вы, несомненно, станете невестой, – уверила Аделина.

Из спальни донесся слабый крик. Аделина перевела взгляд с выражением прекрасной персидской кошки, равнодушной, но внимательной к плачу своих детенышей.

– О, милый малыш! – воскликнула Дейзи, бросившись в холл и упав на колени возле кровати. – Ах, милый маленький ангелочек Эрнест!

Она прижала его к своей груди. Но у нее не было ничего из того, чего он хотел. Младенец продолжал плакать.

В следующие несколько недель он процветал и продолжал представлять живой интерес для всего окружения, поскольку поставил печать своего рождения на новом доме. Важность Николаса уменьшилась.

Гасси часто приходилось присматривать за Николасом, развлекая его, пока малыш спал. Несмотря на малолетство, она неплохо с ним управлялась, и он часто выполнял ее приказы. Но если он противопоставлял свою волю ее, она уже не могла с ним сладить. Он начинал кричать и визжать ей в лицо. Николас весил уже больше Гасси и мог оттолкнуть ее, чтобы схватить игрушку или дотянуться до колен матери. Гасси полюбила маленького Эрнеста, но она не любила Николаса. Бывало, он ей очень нравился, но в другое время она хотела бы избавиться от него.

Теплым солнечным майским утром няня усадила Николаса в коляску и поставила ту на траву. Это было недалеко от оврага, мимо которого проходили работники и пролетали птичьи стаи, и зрелище могло его развлечь. В Джалне всегда было на кого посмотреть.

Батрак провел мимо прекрасную упряжку першеронов, недавно купленных Филиппом. Они прошли мимо уверенной мягкой рысью, послушные легкому натяжению поводьев. Николас бросил игру с шерстяным ягненком и подался вперед, словно оценивая их взглядом. Огромные лоснящиеся бока коней вздымались и опускались, звенела яркая металлическая сбруя. Николас увидел, что их буланые хвосты завязаны в узел красными лентами. Он повернул ягненка, чтобы посмотреть, какой у него хвост, и, обнаружив лишь небольшой клочок шерсти, неодобрительно выпятил нижнюю губу. Гасси, сидевшая рядом с ним на маленьком стульчике, подумала, что он вот-вот заплачет. Опытной рукой она принялась катать коляску туда-сюда.

Он несколько обиженно взглянул на нее. Он не хотел, чтобы его катали. Он хотел выбраться и прогуляться. Николас попытался отстегнуть удерживавший его ремень.

– Нет, нет, – сказала Гасси. – Непослушный.

Она встала и взяла его руки в свои. Это привело Николаса в ярость. Он сверлил ее взглядом и вырывался. Она подумала, что толкнет коляску, чтобы его успокоить. Земля была ровной и гладкой, и коляска ездила легко. Ей доставляло большое удовольствие толкать коляску, хотя няня строго-настрого запретила так делать.

Но Николас был крайне недоволен. Он не мог забыть, как она держала его руки. Он выбросил ягненка из коляски, повалился на спину и принялся брыкаться. Гасси с большими усилиями притащила коляску к месту, где на краю обрыва стоял поднятый из оврага запакованный рояль.

– Хорошее пианино, – сказала она. – Гасси будет на нем играть. – И добавила: – А не Николас.

Он не понимал, что в большом ящике находится рояль, но понимал, что ему не дадут что-то, что будет у сестры. Он перевернулся, с трудом встал на колени, по-прежнему стянутый ремнем. Гасси не видела, что он сделал, потому что наклонила голову в титаническом усилии. Земля стала ухабистой.

Николас перегнулся через спинку коляски и схватил за верх шляпку Гасси. Он натянул шляпку ей на глаза, сильно дернув при этом за волосы, застрявшие в резинке. Гасси вскрикнула от боли и гнева, но продолжала изо всех сил толкать коляску.

Рояль с громкими криками и щелканьем кнута вытянули с берега реки на обрыв всего лишь за день до этого. Вся округа собралась посмотреть, как четверка лошадей с натугой бьется, пытаясь поднять груз. Один раз веревки сорвались, и рояль чуть было не полетел обратно, но в конце концов он оказался в безопасности наверху. Сегодня его должны были отнести в гостиную.

Все, что Гасси вынесла от брата, сейчас переполняло ее. Он всегда хотел все, что у нее было. Что бы она ни делала, он вмешивался. Он стал центром всего. Мама, папа, няня, Лиззи – все любили его больше. Даже Пэтси О’Флинн этим утром снял ее со своих плеч, чтобы вознести Николаса на эту высоту. Вот маленький Эрнест хороший. Она может иметь с ним дело. Но терпеть Николаса дальше – ни за что! Перед ней лежал длинный крутой склон, по которому тащили рояль. Под тяжестью ящика он был укатан до относительной гладкости. Гасси вложила все силы в последний толчок коляски. И отпустила ее.

Коляска понеслась вниз по склону. Николас все еще цеплялся за спинку сиденья. Удивление на его лице сменилось безудержным восторгом. Колесо ударилось о камень, коляску от толчка подбросило. Николас снова сел, но уже в другом положении, Гасси больше не видела его лица.

Тут коляска достигла речного берега, опрокинулась, и Николас оказался под ней. Он не двигался. Передние колеса зависли над водой. Внезапно Гасси испугалась. Она решила, что осталась одна в этом бескрайнем мире, и посмотрела вниз. Рояль лежал внизу. Сейчас – он наверху. Коляска была наверху, сейчас – внизу. Николас шумел, теперь молчит. Все так изменилось. Гасси стало страшно.

Она побежала туда, где слышались звуки топора и песни двоих франко-канадцев. Их пение напоминало ей что-то давно ушедшее и приятно-успокаивающее. Гасси, притаившись, встала и принялась следить за взмахами топоров и за тем, как бугрятся мышцы на загорелых руках.

Вдруг она слегка подпрыгнула от удовольствия. В одно мгновение лес пропал, и она увидела кухню в доме на улице Сен-Луи, почувствовала, как ее обнимают и укачивают руки Мари, услышала, как Мари поет:

Alouette, gentile Alouette,

Alouette, je te plumerai…[30]

Она увидела в молодой траве у своих ног крошечные розовые цветочки и наклонилась к ним. И тут она услышала, как ее зовет няня.

– Августа! Августа! – В голосе няни слышалось отчаяние.

Тут няня увидела ее и сама подбежала к ней.

– Где малыш? – задыхаясь, спросила она.

– Там, внизу, – сообщила Гасси, показывая на дно оврага.

– Боже милосердный!

Няня подбежала к краю оврага и глянула вниз. Гасси пошла следом, наблюдая, как няня отчаянно бежит вниз по крутому склону. Сунув палец в рот, она следила, как няня подняла коляску, взяла Николаса на руки, осмотрела его и, раскрасневшись, с трудом взобралась наверх.

Николас пострадал не больше, чем пианино, решила Гасси, посмотрев на его лицо. Он казался спокойным и озадаченным. Чепчик сполз на один глаз. Няня посадила его на землю, затем снова спустилась в овраг и подняла коляску. Она совершенно запыхалась. Достав подушку и покрывало, она стряхнула с них землю, взбила подушку и все заново перестелила. Время от времени она испуганно поглядывала в сторону дома. Наконец, обняв и нежно поцеловав Николаса, няня склонилась над Гасси.

– Как это случилось? – злобно спросила она. – Что ты наделала, дрянная девчонка?

– Я толкнула коляску, и она перевернулась. Я его катала, – ответила девочка.

– Просто чудо, что ты его не убила. – Няня схватила Гасси за плечи и с силой затрясла. Затем шлепнула сначала по рукам, а потом и по щекам. – Вот тебе! И не смей рассказывать об этом маме с папой. А теперь прекрати реветь. Ты не получила и половины того, что заслуживаешь.

В этот день рояль избавили от ящика. Инструмент стоял, освещенный солнцем, похоже, после всего, через что ему пришлось пройти, он не сломался. Оставалось выяснить, насколько он расстроен. Соорудили платформу на колесиках, на которой рояль потащили к дому. Его везли шестеро мужчин и довольно страшно, по мнению Гасси, кричали и толкались. Когда наконец рояль обрел покой в гостиной, они его обступили и стали восхищаться корпусом из розового дерева, резными ножками, серебряными канделябрами так, словно он был их собственностью.

Когда работники ушли, в гостиной остались Аделина, Филипп, Дейзи и Уилмот.

– Теперь все выглядит по-домашнему, – заявила Дейзи. – Я всегда говорю, что фортепиано – это душа дома. Очень надеюсь, что он не слишком расстроен.

– Пожалуйста, сядьте и сыграйте что-нибудь, – попросил Филипп. – Давайте сразу узнаем худшее.

Дейзи устроилась на вращающемся табурете, покрутив его вверх-вниз, подгоняя к нужной высоте, и заиграла вальс Штрауса.

– Неплохо, – заявила она, не прекращая игры. – Совсем неплохо. Прекрасный звук.

Филипп просиял. Он обнял Аделину за талию и, не спрашивая, в силах ли она танцевать вальс, закружил по залу.

– Оп-ля! – воскликнул он. – Да ведь мы уже целую вечность не танцевали вместе.

Гибкая и сильная, Аделина скользила по полу вместе с ним. Уилмот стоял и мрачно-уныло наблюдал за ними, явно жалея, что у него нет партнера. Увидев, что из-за двери выглядывает Гасси, он подошел к ней, низко поклонился на французский манер, перенятый в Квебеке, и спросил:

– Не окажете ли честь, мисс Уайток?

Она учтиво поклонилась, и он, держа за руки, повел ее круг за кругом.

– У нас тут часто будут вечеринки, – сказала Аделина через плечо Филиппа. – Конечно, мы самая счастливая пара в мире!

Она опустилась на диван, раскрасневшаяся от удовольствия, но немного уставшая после вальса. Дейзи повернулась на табурете.

– Я бы с радостью потанцевала, – сказала она. – Вот бы кто-нибудь потанцевал со мной.

– Сыграй нам что-нибудь, Уилмот, – попросил Филипп и поднял Дейзи на ноги.

Игра Дейзи была веселой, легкой, хоть поверхностной и несколько неверной. Мелодия Уилмота лилась медленно, с какой-то точной чувственностью. Гибкое тело Дейзи почти бесстыдно выражало удовольствие от ритмичных движений. Прошедшей зимой Филипп и Дейзи часто танцевали вместе.

– Мне так нравится танцевать с вами, капитан Уайток, – выдохнула она. – Я забываю все на свете.

Он весело рассмеялся, обнял ее чуть крепче и закружил дальше по гостиной. Августа стояла возле Уилмота, ударяя кулачками по басовым клавишам. Тот укоризненно покачал головой, но девочка продолжала колотить.

– Гасси все портит! – воскликнула Дейзи. – Да остановите ее, миссис Уайток!

Аделина бросилась к Гасси, подхватила ее и усадила на диван. Девочка беспомощно заболтала своими маленькими ножками в панталонах.

– Неужели нет никакой надежды на наш совместный танец? – спросил Уилмот Аделину.

– Когда я немного отдохну.

Уилмот сыграл польку, исполненную танцорами с воодушевлением. Затем сел подле Аделины. Филипп подошел к ним.

– Когда вы увидите обои на стенах и действительно красивые портьеры на окнах, – сказал он, – и ковер на полу, вы увидите гостиную, обставленную со вкусом.

– Конечно, тут много места, – ответил Уилмот. – Площадь вашей гостиной в два раза больше всего моего дома.

– Изумительная комната! – воскликнула Дейзи. – Представьте себе ее ночью, когда в канделябрах горят все свечи, по полу скользят танцоры, в вазах стоят цветы, оркестр прекрасно играет, а за стенами – необъятные леса! О, как я вам завидую! Как вы думаете, каково это – быть бедняком, капитан Уайток?

– Очень весело, судя по вашему виду, – ответил Филипп.

– О, как жестоко! Только потому, что я прячу свою бедность за улыбкой, вы думаете, что мне все равно! Вот я – обречена на одиночество. Кто захочет жениться на девушке без гроша за душой?

– В примитивных странах женщин ценят за физическую силу, – заметил Уилмот.

Дейзи побежала по комнате, вытянув руки.

– В этом отношении я хуже всех. Посмотрите на меня! Кожа да кости! И ничего больше.

– Оп-ля! – воскликнул Филипп, танцующим шагом направляясь к ней. – Играйте, Уилмот.

Он закружил Дейзи в новом вальсе, необычайно нежно насвистывая музыку.

– Я хочу вам кое-что рассказать, – проговорил Уилмот Аделине, взяв рукой крошечную ножку Гасси в башмачке. – Но сейчас у нас нет возможности для беседы.

– Как только мы обустроимся, все будет по-другому. У меня будет море свободного времени. Что вы собираетесь мне сказать?

– Я начал писать книгу.

Ее лицо просияло.

– Великолепно! Это роман? В нем есть я?

– Да, и именно этого я и боюсь. Как я ни старался, я не смог удержаться.

– Я пришла бы в ярость, если бы вы обо мне не написали. Когда вы мне его прочтете?

– Не знаю. Возможно, никогда. Я очень неуверен в написанном.

– Эта парочка, – заметил Филипп, обращаясь к Дейзи, – похоже, настроена беседовать вечно.

– Они такие умные. Что до меня, то у меня есть всего две мысли.

– Так расскажите мне о них.

– Быть любимой – и любить.

Уилмот встал и подошел к роялю. Он начал играть что-то серьезное. Гасси соскользнула с дивана, последовала за ним и забренчала на басах.

XVIII. Гости из Ирландии

Оглядевшись, Филипп вновь поразился всему, что произошло с тех пор, как они с Аделиной переехали. Не более года назад он приобрел тысячу акров земли – сплошь лес, за исключением небольшой поляны. А сейчас посреди поляны стоял солидный дом. Вокруг, насколько хватало глаз, рос парк с прекрасными деревьями. За парком раскинулись поля, очищенные от пней и засеянные овсом и ячменем. Посадили и овощи, а в будущем году для Аделины разобьют цветочную клумбу. Амбар был достроен, а в конюшне стояли две упряжки прекрасных фермерских лошадей, две верховые лошади и кобыла для разных случаев, которую и запрягали в двуколку, и использовали для легких работ. Он не спешил покупать ездовых коней и экипаж. В таких вещах Филипп отличался взыскательным вкусом.

Он стоял между сараем и домом, видневшимся между деревьями; его тепло-красные стены светились в лучах заходящего солнца. Из двух труб поднимался дым, голубовато-серый на фоне неба. Даже джерсейские коровы, пасшиеся неподалеку и выглядевшие, словно их разводили тут многими поколениями, не тронули Филиппа так, как вид дыма из труб собственного дома на фоне неба. Как будто дым написал слово «дом». Что же, он отдал свое сердце этой земле. И другой ему не надо.

Тут он увидел полковника Вона, шедшего к нему через поле. Тот нес корзину. Они поздоровались, и полковник открыл корзину.

– У меня небольшой подарок для вашей жены, – произнес он. – Немного салата – в этом году он особенно хорош, горсть вишни и несколько мародеров, которые намеревались все это сожрать.

«Содержимое корзины хорошо, как картина», – подумал Филипп. Два больших куста салата зеленели словно молодая трава. На фоне зелени блестела бордовая вишня. Корзину разделяла пополам перегородка, и в другой половине лежало двадцать небольших мертвых птиц с ярким оперением. У них были красные, как вишни, горлышки и хохолки на маленьких головках. Ничего не было изящнее их оперения.

– Эти негодяи налетели тучей, – рассказывал полковник Вон, – и расселись на дереве. Это было красивое зрелище, но у меня не оставалось времени, чтобы им любоваться. Я достал дробовик и выстрелил по дереву и перезарядил ружье ради остальных. Они падали с веток, как плоды.

– Какие красивые! Но что Аделине с ними делать?

– Сделать из них чучела. В городе есть неплохой таксидермист. Наполнить ими стеклянную витрину, красиво рассадив по веточкам – лучшее украшение для вашей комнаты из всех, какое только можно пожелать. Если хотите еще, я дам вам вдвое больше. У меня самого есть двадцать таких чучел.

– Большое спасибо. Аделина будет в восторге, – поблагодарил Филипп.

Однако когда он вошел в гостиную, где Аделина сидела за вышиванием, пользуясь последними лучами заката, он несколько засомневался. «Она очаровательна, – подумал он. – В своем белом платье из кашемира с каскадом кружев на груди и на рукавах». Он взял из корзины две соединенные вишенки и повесил на ее ухо.

– Это тебе сережка.

Она потрогала их.

– Вишни! О, дай мне горсть! Это из поместья Вонов?

– Да. И это тоже. Посмотри.

Она взглянула в корзину и побледнела.

– Какая жестокость! Кто их убил?

– Вон. Но они клевали его вишню. И вскоре извели ее полностью.

– Это жестоко, – повторяла она, – жестоко. Зачем он их сюда прислал?

– Он сам их принес для тебя… Чтобы сделать чучела. Когда увидишь их в красивой стеклянной витрине, ты восхитишься.

– Никогда! Убери их с глаз моих! О, дорогие! Нет, дай мне на них посмотреть. – Она взяла из корзинки одну птичку и прижала к щеке. Из ее глаз полились слезы.

– Аделина, будь же благоразумна! Не заводись на пустом месте, ну, почти на пустом. А как же куропатки, фазаны, рябчики, которых подстрелили?

– То охота. А это убийство. Тех птиц используют в пищу. А эти… – Она прижала мертвое тельце к губам и подняла на Филиппа возмущенный взор. – Эти маленькие птички созданы для красоты и пения! Что с того, если они съели вишню?

– А если бы вишни вовсе не осталось?

– Подумаешь. – Она поцеловала птицу в грудку. – Ну и что?

– Аделина, у тебя на губах кровь! – Он вынул большой льняной платок и вытер ей губы. – Довольно об этом! Отдай мне птиц. Я найду того, кому они понравятся.

Она подчинилась, но воскликнула:

– Их нельзя помещать в стеклянную витрину! Я сама их похороню. – Она заглянула в корзину, и из ее глаз вновь полились слезы.

В комнату вошла миссис Ковидак. Они с мужем прибыли в Джалну несколько недель назад. Сестра Филиппа наняла их в Девоне в качестве кухарки и садовника, и этой паре не было равных. Сэм Ковидак был невысоким, коренастым и краснолицым. С утра до ночи он занимался садом, и у него не росла разве что мертвая палка. Он говорил глубоким низким голосом с сильным девонширским акцентом. Его жена оказалась также невысокой, но более стройной. Ее отличали гладкие каштановые волосы, лицо, как у монахини, и железная воля. Она прекрасно готовила и любила порядок. Руководить молодыми хозяевами в Джалне она взялась доброжелательно, но твердо.

– Миссис Ковидак, только взгляните на этих милых пташек! – воскликнула Аделина. – Что вы думаете о джентльмене, который их просто убил забавы ради?

– Это не было забавой, – заметил Филипп.

– Было! Иначе зачем он прискакал показывать свою добычу?

– Он не прискакал, – возразил Филипп. – Он пришел пешком. Он хотел тебя порадовать.

– Мне неинтересно, как он пришел! – закричала Аделина. – Он пришел, принес свои маленькие жертвы, и этого достаточно! Я всегда чувствовала в нем что-то порочное. Теперь я припоминаю, что слышала, будто в Индии он расстрелял туземцев за небольшое, крошечное восстание.

– Эти индийцы убили английских подданных, в том числе одну женщину. Но в любом случае, это был другой Вон, не этот.

– А-а, ты покрываешь жестокость своего друга!

– А ты видишь в людях только худшее, – пристально глядя на нее, ответил Филипп.

– Я смотрю беспристрастно, как и на все остальное. Когда я вижу охоту, я понимаю, что это охота, а когда вижу жестокость, понимаю, что это она. И это – жестокость.

– Ну что ж, – успокаивающе произнесла миссис Ковидак, – я принесу вам в утешение чашку доброго чая. А что до птиц, мы устроим им достойные похороны. Я найду красивую коробку и выстелю ее листьями. Ковидак выкопает могилку, а дети украсят ее сверху цветами. Вы хотите томленые вишни или в пироге, мэм?

– Мне все равно, – сухо ответил Филипп.

– Мне тоже, – сказала Аделина.

– Тогда томленые, с девонширскими сливками, – объявила миссис Ковидак, прекрасно знавшая их предпочтения. Она взяла корзину и повернулась к выходу.

Переживания всегда вызывали у Аделины голод. С ненавистью уставилась она на Филиппа за то, что он не попросил вишневый пирог.

Он же сунул руки глубоко в карманы и присвистнул сквозь зубы.

– Это не конюшня, а ты – не конюх, – сказала она.

– Я хочу вишневый пирог, – ответил он.

Аделина широко улыбнулась миссис Ковидак и сообщила:

– Хозяин желает вишневый пирог.

В день похорон птичек Аделина получила письмо от своего брата Конвея, в котором тот сообщил, что они с Мэри находятся в Монреале и скоро приедут в Джалну погостить. Они приехали туда, чтобы уладить дела миссис Камерон, которая в начале весны скончалась, оставив Мэри скромное, но не несущественное наследство. Их сопровождал Шолто.

Аделина разрывалась между восторгом и смятением. Если бы они немного подождали с визитом, то восторг был бы беспримесным. Но в доме еще не навели порядок. Гостиную и библиотеку уже оклеили обоями, а на окна повесили портьеры. Они выглядели привлекательно, но небезупречно. Не висели картины, на мебели не стояли украшения. В столовой же все еще царил хаос: мебель не распакована, подмостки для обойщиков не убраны. Обедали в библиотеке, а в гостевых комнатах еще не было мебели.

К счастью, неподалеку случилась распродажа предметов домашнего обихода из частных владений. Филипп отправился на нее, несколько недовольный, потому что дома имелось много дел. Но тратить деньги всегда приятно, и он вернулся в отличном настроении, купив два спальных гарнитура, один – из ореха, богато украшенный резьбой, другой – из красного дерева, хорошей конструкции. Он также приобрел полные туалетные наборы с огромными кувшинами, умывальными тазами, мыльницами, полоскательницами, ночными горшками и подставками для зубных щеток, такими высокими, что подошли бы и для зубных щеток мастодонтов. К этому в доме добавились большая оловянная ванна, выкрашенная зеленым, проволочная подставка для цветочных горшков, часы с кукушкой, чучело оленьей головы, толстый том британской поэзии и собачья конура. Аделине пришлось оторваться от развески портьер, чтобы осмотреть покупки. Она объявила их все прекрасными и, прижав к груди антологию британских поэтов, полетела в библиотеку и поставила книгу на видное место. Они с Филиппом стояли рука об руку, восхищаясь произведенным эффектом.

В обустройстве миссис Ковидак не было равных. Она никогда не терялась и не раздражалась. Она ходила с чердака в подвал и обратно и, казалось, никогда не уставала. Спокойно и без суеты она делала свое дело. Молодая служанка Лиззи под ее руководством быстро становилась умелой горничной. Она считала миссис Ковидак совершенной, и было забавно смотреть, как она пытается ей подражать.

Компания прибыла из Монреаля в жаркий солнечный, но ветреный день. Казалось, в движении находилось все – от ветвей до хвоста Неро.

– Как я рада видеть вас снова, мальчики! – воскликнула Аделина, по очереди обнимая братьев.

– Дорогая сестра, – ответил Конвей, вяло подчиняясь ласке. – После всех неудобств, что нам пришлось претерпеть, здесь просто рай. Как ты хорошо выглядишь!

Ни сам он, ни Шолто ничуть не изменились. Но Мэри превратилась из бесцветного ребенка в светскую молодую женщину, хотя при ближайшем рассмотрении наряд, купленный в Париже, слегка затмевал ее саму. Хотя у нее было достаточно денег, Конвей внушил ей, что благодетельствовал, взяв ее в жены. Ее обожающий взгляд следовал за ним, куда бы он ни пошел, а когда он отсутствовал, она в унынии ждала его возвращения. Часто она ему наскучивала, и он предпочитал более приятную компанию брата.

– Какой славный домик! – воскликнул он. – И так свежо и чисто! А какая вокруг нетронутая природа!

– Боже мой! Посмотрите на собаку! – Шолто изобразил ужас. – Это лев? Что за тварь!

– Это ньюфаундленд, и он скорее ягненок, чем лев, – ответила Аделина, поглаживая Неро.

– Какие милые детки! – Мэри подбежала осмотреть детей. – Я ничего так не хочу, как ребенка, но, похоже, не смогу его завести.

– Ничего на свете я не хочу меньше, – подмигнул Аделине Конвей, поправляя шелковый галстук.

– Как поживает дорогая мама? – спросила она.

– Прекрасно выглядит, – ответил Конвей. – Помнишь, у нее не было переднего зуба? Теперь она вставила на его место прекрасный новый. Это чудо. Новое открытие. Ты должна это видеть.

– Она сказала, что приедет сюда только ради того, чтобы показать его тебе, – сообщил Шолто. – Они с папой оба собираются. Папа не верит и половине того, что сестра пишет об этом месте. Он приедет, чтобы посмотреть своими глазами.

– Как папа? – задумчиво спросила Аделина.

– Как всегда, отвратительно, – твердо ответил Шолто. – Избил меня до полусмерти всего за два дня до отплытия. Я было думал, что придется остаться дома.

– Поделом тебе, – сказал его брат.

Мэри спросила:

– А где два ирландских джентльмена?

– Мистер Д’Арси несколько месяцев назад вернулся в Ирландию, а мистер Брент сбежал с канадской девушкой. Они недавно вернулись и были прощены ее отцом.

– У нее есть деньги? – поинтересовалась Мэри.

– Ее отец состоятельный человек, насколько это возможно в этой стране.

– А насколько он богат для Ирландии? – спросил Конвей.

– Купается в роскоши. Теперь пойдем посмотрим ваши комнаты, а после поужинаем.

Аделина повела их наверх. Они перебегали от комнаты к комнате, рассматривая каждую с детским любопытством. Аделина снова почувствовала себя ребенком. Восхитительно, что они рядом с ней.

Они произвели в округе настоящую сенсацию своим необычным видом, одеждой по последней европейской моде, свободными и непринужденными манерами. Лэси устроили в их честь праздник на лужайке, однако, как оказалось, центром внимания стали не они, а Майкл Брент и его невеста, недавно вернувшиеся и прощенные ее отцом. Им оказали радушный прием.

Как только Брент смог высвободиться из объятий, он отвел Аделину в сторону и сообщил:

– У меня хорошие новости для вашего мрачного друга.

– У меня нет мрачного друга, – возразила она. – Я требую хорошего настроения у всех своих друзей. Если вы случайно имеете в виду Джеймса Уилмота, то вы ошибаетесь. Он был бы здесь счастливейшим человеком, если бы…

– С этого момента – никаких «если», – прервал ее Брент. – Пожалуйста, приведите его и позвольте мне освободить его разум.

Аделина нашла Уилмота среди группы стрелков из лука. Он вскинул лук к плечу и пристально глядел на мишень. Она подождала, пока стрела не пронзила яблочко и под аплодисменты Уилмот не уступил место другому участнику, и заговорила:

– Джеймс, вы можете покинуть эту игру и пойти со мной? Майкл Брент только что сказал мне, что у него для вас хорошие новости. Он ждет у беседки. Извинитесь и приходите.

– Я выиграл состязание, – ответил Уилмот. – И могу сразу пойти с вами.

Аделина на мгновение задержалась, чтобы посмотреть на Дейзи Вон, которая с луком в руке готова была вступить в следующий раунд. Она была объектом многочисленных шуток, потому что ни у кого не получалось объяснить ей, как держать лук. Филипп подошел к ней и, обняв, правильно расположил руки. Она беспомощно ему улыбнулась.

Когда Аделина с Уилмотом отошли, она спросила:

– Что вы думаете о Дейзи, Джеймс?

– Думаю, она потаскушка, – коротко ответил он. – Аделина, она помешана на мужчинах. Холостяки еще не перевелись. Думаю, она отказалась от своих притязаний на доктора Рамзи. Полагаю, теперь она охотится на Филиппа.

– Она всегда из кожи вон лезла, чтобы его соблазнить. Но меня только забавляют ее выходки.

– Филипп здесь – самый привлекательный мужчина.

– Но он мой!

– Ей что за дело? Аделина, эта девушка сказала моему слуге Титу, что у него потрясающие ресницы, а рот похож на цветок граната.

Аделина весело рассмеялась.

– О, Джеймс, как это смешно! Как это воспринял Тайт?

– Чертенку это понравилось. Он стал смотреться в мое зеркало, стараясь разглядеть свои ресницы, и корчить рожи.

– Филипп говорит, он скорее француз, чем индеец.

Брент скрывался в решетчатой беседке. Он тихо позвал:

– Я здесь. Заходите послушать новости, Уилмот.

Они вошли. Аделина уселась возле Брента. Уилмот встал у входа, словно защищаясь. Румяное лицо Брента расплылось в добродушной улыбке.

– Я видел вашу жену, – объявил он Уилмоту.

– Да? – тихо сказал Уилмот.

– Вы знаете, мы с Кейт ездили на медовый месяц в Нью-Йорк. Мы пробыли там всего несколько дней, и миссис Уилмот узнала меня, когда я рассматривал витрину книжного магазина. С тех пор, как я видел ее в последний раз, прошло около года, и первое, о чем я подумал: «Как хорошо она выглядит!» Правда, будто другая женщина. Ее больше не беспокоит твое местонахождение. Она погружена, буквально по уши, в кампанию по борьбе с рабством!

У Уилмота отвисла челюсть. Он издал какой-то невнятный звук.

– Видите ли, – продолжил Брент, – по натуре она женщина с миссией. Она совершенно этим увлечена. Она так и не добралась до Мексики, потому что познакомилась с людьми, предупредившими ее об опасности и безнадежности такой экспедиции. Эти друзья – рьяные борцы с рабством. Она стала одной из них и путешествует с ними по Югу. Сейчас она в лекционном туре по Северу, где призывает к борьбе против рабства. Позднее она вернется в Англию, чтобы читать там лекции.

– Лекции?! – изумленно выдавил Уилмот.

– Да. Лекции. Твоя жена показала мне объявление в витрине книжного магазина, извещавшее о лекции, которую она читала в тот вечер. Она умоляла меня присутствовать, к счастью, Кейт была несколько не в настроении, и я смог пойти один. Зал не был полон, но те, кто пришел, были крайне воодушевлены. Они могли пойти и поджечь дом какого-нибудь рабовладельца, если бы сумели его найти.

– Не могу понять, – сказал Уилмот, – как она может придерживаться темы. Она имеет обыкновение говорить обо всем подряд.

– Она действительно говорит обо всем подряд! – воскликнул Бренд. – В том-то и дело. Слова льются из нее потоком. Она не переводя дыхания сыпала статистикой и примерами пыток. Если бы не Кейт, я был почти готов присоединиться к движению. Негромким отчетливым проникновенным голосом…

– А! Я знаю этот голос, – мрачно произнес Уилмот. – Он часами долбил по моим мозгам: мы ложились спать, и она заводила свои лекции.

– Лекции, вот именно! Она прирожденный лектор. В твое время у нее был лишь один слушатель. Сейчас их у нее сотни, и я не удивлюсь, если до окончания этого спора их будут тысячи. После лекции ее осаждали заинтересовавшиеся слушатели. Затем я проводил ее до отеля, и у нас состоялся долгий разговор. То есть я слушал, а она говорила.

– Она говорила обо мне? – спросил Уилмот.

– Говорила. Она сказала, то, что твой уход был величайшей удачей в ее жизни. И что за исключением того, что ты подарил ей Хэтти, это единственное доброе дело, которое ты для нее сделал.

– Она ни словом не обмолвилась о том, какой финансовый ущерб я себе нанес, чтобы ее обеспечить?

– Ни слова. Она сказала, что посвятила себя великой миссии, больше не желает о тебе слышать и что, если ты когда-нибудь ее найдешь и попросишь прощения, она тебя отвергнет.

Аделина вскочила и обняла Уилмота.

– О, Джеймс! – воскликнула она. – Какие чудесные новости!

Затем обернулась к Бренту и обняла его.

– Какой же вы замечательный! Вы хоть словом обмолвились об этом с Кейт?

– Ни одним. И никогда не скажу. Честно говоря, миссис Уайток, в моем прошлом есть столько мелких историй, которые мне нужно скрывать от Кейт, что эта, о Уилмоте, и незаметна.

– Ах вы проказник! – воскликнула Аделина и поцеловала Брента.

Никто не мог назвать Уилмота проказником. Нахмурившись, он молча наблюдал за ними.

– Разве вы не рады? – спросил Брент.

– Рад. Я в восторге. Миссис Уилмот говорила о моей дочери?

– Хэтти! Ах да, Хэтти! Мать очень довольна Хэтти. Она тоже погрузилась в работу с головой: сидела за столиком у дверей лектория, продавала буклеты, написанные матерью, с ее автографом, по пятьдесят центов за штуку. Вырученные средства идут на миссию. Я купил тебе один. Вот он.

Уилмот осторожно взял буклет.

– Знаешь, – сказал Брент. – Если все это когда-нибудь раскроется, хотя, помоги мне Бог, это никогда не произойдет по моей вине, вы сможете сказать, что вы с женой разошлись из-за ее взглядов на рабство. Вы можете выражать глубокую симпатию Югу.

– Он не может сказать ничего из того, что здесь не приветствуется, – возразила Аделина. – Мы все против рабства.

– Тогда, – продолжил Брент, ничуть не смутившись, – скажите, что ее никогда не бывало дома, как положено жене, что она вечно скиталась по стране с лекциями. Допустим, вы расстались по обоюдному согласию, и я могу это подтвердить.

– Благодарю вас, – ответил Уилмот, вертя буклет в руках.

– Великолепно, – согласилась Аделина. – То, что надо.

За ними пришла Кейт Брент.

– Там клубника со сливками! – торжественно объявила она. – Пойдемте все! Ягоды ужасно большие, а сливки густые, жирные.

– Сокровище мое, – сказал Брент. – Я пойду за тобой на край света, если ты дашь мне клубники.

– Будьте добры передать мои извинения миссис Лэси, – попросил Уилмот. – Мне нужно домой.

Не сумев его отговорить, они распрощались, и он пошел по тропинке через пышную июльскую зелень домой.

Всякий раз, когда он уходил, первое, что его интересовало по возвращении, – чем занимается Тайт. Сейчас тот сидел на берегу реки и перекрашивал тачку в синий цвет, опуская кисть в новую банку с краской.

– Ну, Тайт, что ты задумал? – поинтересовался Джеймс.

Тайт изящно взмахнул кистью.

– Босс, мой дед подарил мне эту тачку, потому что он стар и она ему не нужна. Но мне не нравится красная тачка, вот я и крашу ее в синий.

– Очень хорошая тачка. Тайт, ты уверен, что ее подарил твой дед? Ты рассказывал, что он очень беден.

– Так и есть, босс. Поэтому ему больше нечего оставить мне, кроме тачки. Он думает, что скоро умрет.

– А где ты взял банку с краской?

– Босс, она плавала в реке.

Уилмот вздохнул и вошел в дом. Его охватил невыразимый покой. Он сел за стол, вынул буклет Генриетты и прочел его до конца. Затем, положив книжицу в очаг, он поднес зажженную спичку. Буклет запылал в мгновение ока. На напечатанной странице выделилось одно слово – рабство.

Лицо Джеймса осветила тихая улыбка.

– Ну что же, – вслух произнес он. – Она меня освободила. Слава богу! Я снова могу начинать – в покое.

Тайт просунул голову в дверь.

– Босс, люди, которые устроили вечеринку в саду, дали мне корзинку клубники. Я насыпал ее целое блюдо, все готово к чаю. Есть и сливки от нашей коровы.

– Пробуждает аппетит, Тайт. Я голоден. Принеси клубнику.

Тайт грациозно прислонился к двери.

– Босс, служанка из места, которое называется Джална, дала мне кусок сливового пирога.

– Правда? Как это мило с ее стороны. Давай выпьем чаю.

Тайт сделал внезапный прыжок вперед, как веселое молодое животное. Он снял со стола скатерть из красного сукна, постелил вместо нее белое льняное полотно и принялся аккуратно расставлять тарелки. Джеймс поставил чайник. Сначала он ел в одиночестве, но так полюбил Тайта, что радовался его обществу за столом. Мальчик был худой, опрятный, хорошо воспитанный. Он был внешне красив. У Уилмота имелись для него планы. Когда они приступили к клубнике с густыми сливками, Уилмот сказал:

– Я многому тебя обучу, Тайт. Истории, географии, математике, английской литературе и даже латыни.

– Хорошо, босс, – ответил Тайт, разрезая пирог точно пополам. – Я всегда готов учиться.

XIX. Купальная вечеринка

– Вечеринки с крокетом и стрельбой из лука – это очень хорошо, – сказал Конвей. – Но мне бы хотелось, чтобы вы устроили что-то с более оживленными развлечениями. Вот когда мы с Мэри были на юге Франции, мы ходили на разные вечеринки на побережье, где пили шампанское и купались.

Он поднял свои зеленоватые глаза на сестру, сидя на полу возле ее ног и положив голову ей на колено. Шолто сидел в той же позе, положив голову на другое колено. Мэри сидела напротив на стуле с прямой спинкой и вязала крючком тонкое кружево для отделки батистового ночного колпака. Она заметила:

– Да, действительно, Аделина, это было самое чудесное время, какое только можно себе представить. Некоторые купальные костюмы были хороши как на картинке, а когда мы уставали купаться, то ложились на песок и пели.

– Не могу себе представить, чтобы здесь такое устраивали, – сказала Аделина. – Это озеро – не Средиземное море. Скорее всего, в нем будет холодно.

– В такую жару? Нет, будет безумно здорово. Давай, сестричка, скажи, что ты хочешь!

– У нас нет купальных костюмов.

– У нас с Конвеем есть, – сказала Мэри. – Остальные легко могут купить или сшить сами. Лидия Базби говорила, что у нее есть образец. Ну скажи «да»!

– Здесь и вправду нечего делать, – поддержал ее Шолто. – С таким же успехом мы могли остаться в Ирландии.

– Сейчас полнолуние, и будет достаточно света, – добавил Конвей.

– То есть ты хочешь устроить все после заката? – спросила Аделина.

– Конечно, – подтвердила Мэри. – Мы умрем от жары, если отправимся туда днем. Ах, если бы ты знала, как хорошо на такой вечеринке! Свобода от длинных юбок и узких туфель, а прежде всего – от условностей!

– Не думала, что вам когда-либо мешали условности, – проговорила Аделина.

– Здесь мы их чувствуем, – сказал Шолто. – Мы ненавидим, когда нас ограничивают.

– Так поезжайте домой, – парировала его сестра.

– Какая же ты грубая, сестричка, – ответил он, целуя ей руку.

Она схватила обоих братьев за волосы и легко потянула.

– Ладно, пусть будет по-вашему. Но шампанского не будет. Хватит и бокала хорошего кларета. Принеси образец купального костюма, Мэри. Если мы хотим успеть до новолуния, следует поторопиться.

На вечеринку пригласили Роберта и Дейзи Вон, Брентов, четверых молодых Базби, доктора Рамзи и Уилмота. Считая пятерых обитателей Джалны, набралось пятнадцать участников. В Джалне устроили швейную мастерскую, где с большой скоростью и учитывая особенности фигур, изготовили купальные костюмы. Для женских костюмов были куплены рулон синей ткани и несколько рулонов белой тесьмы. Мужчинам предлагалось надеть свои белые рубашки, а для нижней части костюма сшили белые фланелевые брюки до колен. Выкройка и сшивание деталей привели к таким необычайным результатам, что по всему дому разнесся истерический хохот.

Наконец Шолто, как самого молодого и невинного, заставили одеться в первый законченный костюм. Рубашка, конечно, сидела на нем превосходно, но брюки, доходившие до колен, произвели такой комический эффект, что работа была снова прервана безудержным смехом. Шолто без стеснения скакал по комнате, сверкая тонкими ногами, его светло-рыжие волосы встали дыбом. Удлинить или укоротить брюки, отделать тесьмой или оставить так – все это стало предметом возбужденных обсуждений.

Когда Филипп примерил в уединении спальни свою пару, он выяснил, что не может в них сесть.

– Аделина! – закричал он. – Иди сюда немедленно!

Она пришла и выжидающе остановилась.

– Вы можете проводить вашу чертову вечеринку без меня, – заявил Филипп. – Я не могу в них сидеть.

Она обошла его кругом, критически рассматривая.

– Тебе и не нужно сидеть, – заметила она. – Штаны предназначены для купания, а не для сидения. Ты ведь умеешь плавать, правда?

– Конечно, умею. Но неужели ты думаешь, что я буду все время плавать, пока остальные сидят на берегу и пьют кларет? К тому же я сильно сомневаюсь, что смогу в них плавать. Они очень узкие и отвратительной формы.

– По правде говоря, так и есть, – согласилась Аделина. – Я отдам их Уилмоту, а тебе сошью другую пару. Он гораздо тоньше тебя в бедрах.

Из остатков фланели сшили еще одни штаны, и хотя из-за нехватки материи их пришлось сделать несколько короче остальных, Филипп не возражал, потому что в них он мог и плавать, и сидеть.

Жара стояла необычайная. К полнолунию она еще усилилась. Казалось, отправиться на купальную вечеринку было слишком большим усилием. К четырем часам пополудни тени деревьев сделали дорогу к озеру менее раскаленной. Небо сверкало, как драгоценный камень. Новый фургон Уайтоков, запряженный парой резвых гнедых, ведомый Филиппом, покатил по подъездной дорожке и въехал в ворота.

Кроме их компании на сиденьях друг против друга сидели двое Вонов и Уилмот. По дороге они встретили Брентов в новенькой коляске и четырех Базби в старом фаэтоне. Несмотря на жару, молодой Айзек Базби был полон решимости устроить скачки, стремясь обогнать на своих костлявых, дико выглядевших лошадях лошадей Филиппа. Погода для Базби ничего не значила.

– Ну же, ну! Давай! – кричал он, щелкая кнутом, но Филипп пустил лошадей легкой рысью.

Они ощутили запах свежести, еще не доехав до озера. Оно было похоже на защищенное внутреннее море. Стайки куликов проворно перемещались по ровному пляжу. В воздух поднялась туча зимородков, отбрасывая синеву на голубое озеро. Дюжина красногрудых колибри парила над зарослями жимолости, что росла у берега. Дорога закончилась неровным лугом, где лошадей распрягли и привязали. Последним верхом на сером мерине явился доктор Рамзи и бросил на берег сверток, заметив, что никто не должен купаться, пока жара не спадет.

– Тогда я никогда не искупаюсь! – воскликнула Мэри. – Я точно никогда не смогу охладиться.

– Вы должны быть очень осторожны, миссис Корт, – ответил ей доктор. – Вы такая худая.

– Я дважды в день купалась в Средиземном море, – с вызовом сказала она.

– Это было с вашей стороны очень опрометчиво. – Он с видом профессионала подошел к ней. – Могу я послушать ваш пульс?

Она по-детски вложила свое тонкое запястье в его пальцы. – Так я и думал. У вас очень частый пульс. Вам не следует переутомляться.

Там, где встречались песок и земля, росла можжевеловая роща, продуваемая ветром. В ней Аделина, Мэри, Дейзи, Кейт Брент и две ее сестры переоделись в купальные костюмы. Пышные фланелевые юбки доходили до колен, рукава блузок были до локтей, рубашки и матросские воротнички отделаны белой тесьмой. Все надели длинные белые хлопковые чулки.

Довольно смущенная Мэри появилась из лесной чащи, одетая в небесно-голубое купальное платье с ярко-красными поясом и шарфом, завязанным под матросским воротником, и в маленькой шелковой красной шапочке. Остальные при виде ее восторженно застыли, хотя длина ее юбки заставила Кейт и ее сестер ахнуть, а Дейзи Вон – преисполниться зависти.

– Может, мне подколоть повыше юбку? – задумчиво спросила она Аделину. – У нас тут есть английские булавки?

– Ни одной, – твердо ответила Аделина. – Ты достаточно показываешь ноги. Девушки должны быть скромными.

– В таком случае я распущу волосы.

Она вынула шпильки, удерживавшие ее локоны, и те величественно рассыпались по ее плечам. Положив руки на бедра, она подхватила юбку кончиками пальцев, так что, когда вышла вместе с остальными девушками из их укрытия, открывала свои ноги так же, как Мэри. Их группа оказалась настолько живописна, что джентльмены, уже устроившиеся на берегу озера, уставились на них с восхищением.

Костюм Конвея, как и его жены, отличался от остальных. Он был в горизонтальную красно-белую полоску и открывал так много худого бледного тела, что от проявления непристойности Конвея спасали только юность и безупречная фигура. Он подлетел к Мэри, Мэри бросилась ему навстречу, и оба, взявшись за руки, прыгнули в воду.

– Ой, как холодно! Как холодно и как хорошо! – закричала Мэри, когда ее тело пронзил холод.

– Ничего хуже она не могла сделать, – буркнул доктор Рамзи.

Он осторожно подошел к воде и измерил ее температуру пальцами ног. Доктор захватил себе купальный костюм, состоявший из серой фланелевой рубашки и старых бриджей.

– Оп-ля! – закричал Филипп. – Сделаем решительный шаг!

Он схватил Дейзи за руку, и они, смеясь, побежали за Конвеем и Мэри. В следующее мгновение уже все резвились в благодатной прохладе озера. Это было прекрасно.

Неро всю дорогу от Джалны бежал вслед за фургоном и потому по прибытии был скорее мертв, чем жив, но отдохнул и стал осознавать, что происходит. Он вылез из-под ивы, где лежал, тяжело дыша, и направился к берегу. Из-под волнистой черной челки он увидел, как множество людей, судя по всему, тонет.

Поскольку позволять людям тонуть было против его принципов, он громко и уверенно залаял, как бы крича: «Держитесь! Иду на помощь!» – и кинулся в воду.

Неро не отличался особой галантностью по отношению к женскому полу. Жизнь мужчины была для него так же ценна, как и жизнь женщины. Поэтому, раз доктор Рамзи оказался к нему ближе всех, он со всей мочи поплыл к нему, чтобы спасти.

– Отзови свою собаку, Уайток! – кричал доктор, отгоняя Неро поднятой рукой.

Неро воспринял этот жест как мольбу и поспешил схватить доктора своими мощными челюстями за рубашку. После этого он потащил его к берегу.

Доктор Рамзи в ярости стукнул его по голове, но голова Неро была так защищена густой волнистой шерстью, что удар не причинил ему никакого вреда, а даже если бы и причинил, результат бы не изменился. Он еще больше бы старался спасти человека.

– Неро! – крикнул Филипп, сдерживая смех. – Ко мне, Неро! – И он поплыл к собаке.

Доктор продолжал отбиваться от пса. К тому времени Неро уже вытащил его на берег, почти сняв со спины рубашку. Затем пес бросился к Дейзи.

– Помогите! – закричала она. – Капитан Уайток, спасите меня от Неро!

Филипп схватил пса за ошейник. Вытащил его на берег, нашел толстую палку и забросил ее подальше в воду. Неро больше не интересовали утопающие: он сосредоточил все свои спасательные склонности на палке. Снова и снова он благополучно доставлял ее на берег, пока, совершенно вымотавшись, наконец не ретировался с ней под иву.

Наступила восхитительная прохлада. Так хорошо было плавать или просто покачиваться в прозрачной воде. Поднялись небольшие волны, и на берег набегала тонкая полоса пены. Выйдя из озера полежать на теплом песке, все почувствовали, что между ними возникло нечто новое и необычное. Прежние условности, казалось, были отброшены, и купальщики лежали непринужденно, как дети. Молодому Вону удалось немного придвинуться к Аделине.

– Жаль, что мы на пляже не одни, – сказал он, лаская взглядом ее прекрасное гибкое тело.

– Когда-нибудь нам придется искупаться вместе.

– Правда? Но вы говорите не всерьез. Ваш взгляд смеется.

– Что в этом дурного?

– Ничего. Но люди так дурны. – Он набрал песок в горсть и пропустил его сквозь пальцы. – Можно я буду называть вас Аделиной? Ведь у меня на это столько же прав, сколько у этого Уилмота.

– Он мой старый друг. Я знаю его целую вечность.

– Вы познакомились только на корабле.

– А кажется, это было целую вечность назад. Но зови меня Аделина, если хочешь.

Она почти не слышала, что говорит Роберт. Она смотрела на Дейзи и Филиппа, сидевших на песке. В их позах, их взглядах появилось что-то неуловимое, что ее привлекло. Дейзи неожиданно стала другой. Это теперь была не безответственная девица, склонная к позерству и экстравагантности, а целеустремленная женщина, исполненная почти неконтролируемой страсти к мужчине. Она была охотницей, которая много раз преследовала добычу, и теперь натянула тетиву лука, обнаружив желанную цель. Она жаждала скорее опыта, чем постоянства эмоций. Аделина видела: Филипп осознавал, что в Дейзи пробудилось нечто дикое. Сердце ее чуть не выпрыгнуло из груди от негодования, затем она с улыбкой обратилась к Роберту.

– Мне будет приятно, если ты станешь называть меня Аделиной, – сказала она.

– Благодарю вас, Аделина. Конечно, втайне я называл вас так уже тысячу раз. Кажется, я постоянно думаю о вас.

– Ты милый мальчик, Бобби.

Она вновь перевела взгляд на Дейзи и Филиппа. Они стояли неподвижно, глядя на розовые отблески на озерной глади. И снова сердце Аделины застучало от гнева – гнева на себя за то, что была так слепа. Ее первое впечатление о Дейзи оказалось верным. Дейзи опасна. И все же сама Аделина была так глупа, что смеялась над ней, над ее неумелыми выходками. Как ни странно, Дейзи в этот момент выглядела великолепно.

Великодушная Кейт Брент облекла эту мысль в слова.

– Не правда ли, Дейзи красавица! – воскликнула она.

Все посмотрели на Дейзи, которая с загадочной улыбкой продолжала глядеть на озеро.

– Ну и счастливчик же ты, Филипп! – воскликнул Конвей. – Вот я – полностью под властью своей жены и не смею взглянуть на другую женщину.

– Вы оба должны научиться быть терпимыми, как мы с Аделиной, – ответил Филипп.

– Умоляю, не верьте ни единому слову Конвея, – вступила Мэри. – Все совсем наоборот.

– Мэри права, – вставил Шолто. – Еще вчера он дал ей пощечину и таскал за волосы. Могу поручиться, я сам это видел.

Конвей вскочил.

– Ты заплатишь за это!

С криками ужаса Шолто побежал вдоль берега, а Конвей погнался за ним. Их светло-рыжие волосы развевались по ветру.

– Он не причинит ему вреда? – обеспокоенно спросила Кейт.

– Он его не убьет, – ответила Аделина. – Но мы – необузданные. Никогда не знаешь, что мы сделаем, если разозлимся.

– На самом деле Конвей не сердится, – сказала Мэри.

Движимая непреодолимым любопытством ко всему, что делает Конвей, она встала и отправилась следом за юнцами, которые уже скрылись из виду.

Троица не возвращалась до тех пор, пока не приготовили еду для пикника, и уселась за стол. Одежда купальщиков полностью высохла на теплом песке и на солнце. У всех разыгрался аппетит, которого их лишил зной предыдущих дней.

Молодые Базби собрали плавник для костра, и над пляжем, потрескивая, поднималось яркое пламя. Солнце село, и на землю опустилась глубокая бархатная тьма. Вскипятили чайник, приготовили чай. На скатерти разложили соблазнительные блюда, приготовленные миссис Ковидак. Таинственный свет, необычные костюмы, превосходное вино, принесенное Филиппом, облегчение от изнуряющей жары – все это сделало атмосферу веселой, галльской. Отчасти это было связано с тем, что Конвей и Мэри постоянно упоминали о жизни на юге Франции. Из-за французских междометий они казались почти иностранцами, а Шолто подражал им во всем. Было удивительно, как поведение троих самых молодых присутствующих, если не считать самого молодого Базби, почти потерявшего дар речи от смущения, воздействовало на поведение более взрослых и уравновешенных людей. Никто и никогда еще не видел доктора Рамзи в таком воодушевлении. Ухватив за пухлую талию Лидию Базби, он взмахнул бокалом и прочитал несколько лирических стихотворений Роберта Бернса. Уилмот, по-видимому, хлебнул лишнего. Аделина впала в невероятное возбуждение. Жизнь казалась странной и полной прекрасных и ужасных возможностей. Из-за озера показалась луна.

– Пойдемте снова купаться! – внезапно воскликнул Конвей, стоявший, стройный и бледный, у самой воды.

– В темноте? – удивилась Лидия Базби. – Ну уж нет!

– Мы так делали на юге Франции, – сказала Мэри. – Это было чудесно. Гораздо лучше, чем при дневном свете, потому что не слепило глаза.

– Отличная мысль, – согласился Айзек Базби. – Я первый.

Он бросился в воду и нырнул.

– Славно! – крикнул он. – Идите все сюда!

Аделина освободилась от Роберта Вона и, взяв Уилмота за руку, повела его по зыбкому песку, пока вода не дошла до груди.

– Теперь тебе лучше, Джеймс? – спросила она.

– Лучше? Со мной все в порядке.

– Пригнись, Джеймс! Окунись в воду с головой.

– Аделина, вы меня совсем не понимаете. Когда я счастлив, вы думаете, что я пьян или болен. Впрочем, у меня действительно туман в голове, и, возможно, если я окунусь, мне станет лучше. – Он покорно посмотрел ей в глаза. – Нырнем вместе?

– Да. Сначала сделайте глубокий вдох и задержите дыхание.

Они опустились под воду. На мгновение их захватил поющий доисторический мир. Мир, в котором они пережили необычные приключения, заставившие их крепко схватить друг друга за руки. Вынырнув, они вновь обнаружили луну и своих спутников.

– Я невероятно счастлив, – произнес Уилмот. – Меня действительно ничего не беспокоит после того, как я узнал, что Генриетта удовлетворена и больше меня не ищет. Я был не прав, сказав, что вы меня не понимаете. Вы единственная, кто меня понимает. Я уже говорил, что пишу книгу. Мне бы хотелось прочитать вам первые главы. Мне нужно знать ваше мнение.

– Ой, Джеймс, замечательно! Вы принесете рукопись завтра утром?

– Да. Думаю, что она покажется вам довольно трогательной. Нырнем?

– Да, давайте нырнем.

Они снова исчезли и вновь поднялись из озера. Издалека до них доносились голоса и смех остальных.

Лидия Базби в купальном костюме выглядела в лунном свете красивее, чем можно было себе представить. Изгибы ее рук и шеи завораживали, в ее улыбке виднелась обольстительная сладость, новое осознание собственной привлекательности. До той поры она казалась всего лишь сорванцом.

Костер угасал. Кто-то отправился на берег и снова раздул пламя, чтобы оно разгорелось. Неожиданно все в едином порыве собрались вокруг него, экстравагантно позируя и жестикулируя. Рамзи подхватил пустую бутылку и, размахивая ею, продекламировал Бернса. В этот момент из-за ив показался Илайхью Базби и зашагал к ним по песку. Прежде чем он заговорил, все поняли, что его чувство приличия оскорблено. Он взмахнул обрубком правой руки.

– Никогда не думал, – заявил он, – что доживу до того дня, когда мои дети примут участие в такой сцене.

В горах мое сердце, не здесь, не со мною,

В горах за оленем несется стрелою[31], —

напевал доктор.

– Вам должно быть стыдно, доктор Рамзи, – заявил Базби. – Вам, тому, кто должен быть примером для других.

– Мне нечего стыдиться. Меня пригласили, и я пришел. Я лишь стараюсь быть любезным.

– Если иностранцы приезжают к нам и привозят с собой диковинные обычаи из Старого Света, мы не можем им помешать, но можем сами в них не участвовать.

Доктор вновь процитировал Бернса.

– А что сказал бы старина Бобби? – провозгласил он. – Он сказал бы:

Друг, честный малый, не буян —

Неважен чин —

Вполне вошел в Природы план,

Лишь он один[32].

Илайхью Базби повернулся к старшему сыну.

– У меня сердце болит, – произнес он, – когда я думаю, что ты позволил своим сестрам участвовать в такой распутной сцене – прыгать кузнечиком полуголыми и мокрыми.

Лидия и ее младшие сестры заплакали.

Юный Айзек заявил:

– Отец, мы не имели в виду ничего дурного. Вы с мамой знали, что мы едем на пикник.

– А вы бы вели себя так же, если бы мы с матерью здесь находились? Если это всплывет, о пикнике будет говорить вся деревня. До сих пор мы были нравственным обществом.

Доктор Рамзи поставил бутылку, скрестил руки на груди и снова процитировал Бернса:

Мораль, гнал бич разящий твой

Десятки тысяч на убой![33]

Илайхью Базби проигнорировал его и обратился к дочерям:

– Одевайтесь, девочки. Что касается тебя, Кейт, ты теперь замужем, и если твой муж решит позволить тебе остаться, я не могу заставить тебя уйти, но если бы я заранее знал, каковы его вкусы, возможно, я бы не так скоро простил тебя за брак с ним.

Тут и Кейт заплакала.

– Право, сэр, это совершенно невинное дело, – сообщил Брент со своей обезоруживающей улыбкой. – Я лишь хотел бы, чтобы вы оказались здесь с самого начала и увидели все своими глазами. Но если сестры Кейт уезжают, то мы с ней тоже уедем. Пойдем, Кейт, собери свои вещи.

Рыдая, Кейт с сестрами побежали в можжевеловую рощу.

Филипп с достоинством подошел к Илайхью и довольно резко сказал:

– Не понимаю, почему вы пришли сюда и критикуете мой способ развлечения себя и своих друзей.

Базби любил Филиппа и восхищался им. Несколько смягчившись, он произнес:

– Я не утверждаю, капитан Уайток, что на этом пикнике произошло что-то постыдное. Я говорю, что такие вольности – это нехорошо. И рано или поздно приведет к постыдным вещам. Если вы пьете вино и танцуете вокруг костра как язычники, что будут делать ваши внуки, когда захотят развлечься? Вероятно, напьются джина и будут танцевать голыми? Воспитание и мораль никогда не стоят на месте. Они или возвышаются, или падают. Как империи.

– Значит, вы хотели бы, – улыбаясь, заметил Филипп, – чтобы ваши внуки развлекались на пикнике так: юные леди, окунув лилейно-белые пальчики ног в озеро, сядут в кружок со своим рукоделием, а самый беспечный юноша будет читать им вслух произведения мистера Лонгфелло?

Подслушивавший доктор Рамзи подскочил, принял нескладную позу и продекламировал:

Жизнь великих призывает

Нас к великому идти,

Чтоб в песках времен остался

След и нашего пути[34].

С этими словами он с силой впечатал свою босую ногу во влажный песок. Затем поднял ее и тщательно осмотрел отпечаток.

– Представьте себе радость странника через девяносто лет, когда он наткнется на него! Он тут же станет искать свой путь к великому. – Он наступил на отпечаток и воскликнул: – Ба, да я бы не променял ни одной строки старины Бобби за все, что написал или когда-нибудь еще напишет мистер Лонгфелло!

Илайхью Базби повернулся к Филиппу:

– Доктор Рамзи пьян?

– Нет, нет, ни в малейшей степени.

– Он так размахивал бутылкой, как будто выпил.

– В этой бутылке, мистер Базби, нет ничего, кроме минеральной воды.

– Все, что я сейчас делаю, происходит лишь потому, что я расслабляюсь, – сообщил доктор. – У меня нелегкая работа. В округе должно быть три доктора, а не один. К тому же можете ли вы сказать, Илайхью Базби, что я хоть когда-нибудь отказывал пациенту?

– Конечно, не могу, – искренне ответил Базби. – Многие из нас давно умерли бы, если бы не ваша самоотверженность.

– Благодарю вас, – несколько смягчившись, сказал доктор.

Из зарослей можжевельника появились три сестры, полностью одетые, с купальными костюмами в корзинках. Кейт успокоилась и с уверенностью замужней женщины подошла к мужу. Тот встретил ее лукавым подмигиванием. Лидия тоже была спокойна, но она разрумянилась и, проходя мимо доктора Рамзи, опустила глаза. Затем подняла их, и они с доктором обменялись взглядами, такими теплыми и нежными, что оба удивились и озадачились. Младшая сестра, Эбигейл, все еще рыдала. Но ей было всего шестнадцать. К ним присоединились братья, и отец повелительным взмахом руки увел всех прочь. Из-за ив послышался скрип колес. Вечеринку покинули шесть человек.

– Что это за старикашка? – громко спросил Шолто.

– Отец девушек Базби, тупица, – ответил его брат.

– Надо было окунуть его в озеро ради смеха.

– Придержи язык, – коротко заметил Филипп. – Или я тебя окуну.

– Я хочу, чтобы меня окунули, Филипп! – воскликнула Мэри. – Мне не терпится еще раз окунуться!

Только она успела это сказать, как Конвей и Шолто схватили ее и отнесли в озеро. Светлые волосы, развевавшиеся в лунном свете, делали всех троих похожими на русалку, захваченную двумя тритонами и утащившими ее в свою водную пещеру. Так подумал Уилмот, сообщивший об этом доктору Рамзи. Они отделились от остальных, обнаружив сходство интересов, и прогуливались по пляжу.

– Больше всего меня поразила внешность Лидии Базби, – поделился доктор. – По правде говоря, я крепко влюбился. И это в девушку, которую знаю много лет и почти не замечал, если не считать ее здоровой привлекательной внешности. Совершенно удивительно, что обнаруживается лунной ночью и вблизи.

– Да, да, – рассеянно согласился Уилмот, не сводя глаз с двух теней на берегу. – Мисс Лидия – прелестная девушка.

– Я восторгаюсь ею больше, чем миссис Уайток, – продолжил Рамзи. – Конечно, миссис Уайток весьма красива… – Он на мгновение задумался и, издав глубокий вздох, продолжил: – Но она не из тех женщин, на которой я хотел бы жениться, даже если бы у меня была возможность. – И доктор рассмеялся.

– Конечно, нет. Вам требуется совсем другая спутница жизни… Знаете, сегодня вечером я удивился, услышав, как вы читали стихи. Я и не подозревал, что вы любите литературу.

Доктор снова рассмеялся:

– О, я не всегда показываю свое истинное лицо. Я человек сдержанный. Но когда у меня есть время, я много читаю.

– У вас отличная память!

– Воспоминания пагубны. Я никогда ничего не забываю.

– А я, напротив, нахожу в забвении большое удовольствие. Накапливаю новый опыт. И в то же время… – Уилмот посмотрел на спокойное озеро и тихо произнес: – В то же время я пишу книгу.

Похоже, доктор Рамзи был впечатлен.

– Именно этого я от вас и ждал! – воскликнул он. – Предположить, что это работа воображения.

– Вы правы.

– Далеко ли вы продвинулись?

– Я написал первые пять глав.

– Вы можете мне рассказать о ней?

Уилмот начал рассказ. Они пошли дальше. С озера поднималась чудесная свежесть. На берег выпала роса. В ближнем лесу жалобно кричали козодои, дико рассмеялась гагара.

Роберт Вон понимал, что мешает Дейзи и Филиппу беседовать друг с другом. Он злился на Дейзи, стыдясь ее, как он считал, бесстыдных заигрываний с Филиппом. Его она не замечала. Он было хотел велеть ей идти домой, но вместо этого вскочил сам и ушел. Он чувствовал себя одиноким и никому не нужным – ни троице, резвившейся в озере, ни гулявшим по берегу двоим собеседникам, ни Филиппу с Дейзи, сидевшим рядом в свете костра, ни Аделине, кормившей Неро в ивняке.

Чтобы разглядеть содержимое корзины, Аделине хватало лунного света. Она положила на тарелку ломти ветчины и куски хлеба, но вместо того чтобы поставить еду перед Неро, кормила его с руки. Аделина уставилась на Дейзи с таким холодным, жестким, почти пустым выражением, что наблюдатель мог задаться вопросом: те ли это сияющие и живые глаза, какими она обычно смотрела на мир?

Филипп неподвижно сидел в свете костра, загадочно улыбаясь. Дейзи сидела совсем близко, почти прислонившись к нему: она думала, что Аделина пошла гулять вместе с Уилмотом и доктором. Дейзи, с ее узкими раскосыми глазами, круглым лицом и вздернутым носом, обладала какой-то первобытной красотой. Она вытянула губы и устремилась к Филиппу, словно готовясь к поцелую.

«Эта девица сумасшедшая или просто дура? – подумала Аделина. – Она же должна понимать, что ее обязательно кто-нибудь увидит. Почему этот грубиян Филипп не оттолкнет ее? Клянусь, если он ее поцелует, я его убью!»

Внезапно Дейзи, словно охваченная порывом безудержной страсти, кинулась Филиппу на бедра и, обвив его руками, притянула его голову к своей. Аделина слышала, как она что-то говорила, но что именно, было непонятно.

Филипп схватил Дейзи и усадил обратно, но рук не убрал. Затем заговорил и он. Между ними и озером горел костер. Было слышно, как плещутся купальщики, приближаясь к берегу. Дейзи напряженно сидела, с ненавистью глядя на них. Они подбежали к костру. Мэри придвинулась к пламени.

– О, как стало холодно! – воскликнула она.

– Холодно! – расхохотался Конвей. – Да это просто небесная прохлада.

– Ну а мне холодно!

Шолто вгляделся в лицо Дейзи.

– Как странно вы выглядите, мисс Вон, – заметил он. – Вы сердитесь?

– Сержусь?! – взвизгнула она. – Я в жизни не была так счастлива. Я на седьмом небе от счастья. Перестаньте на меня глазеть!

– Что вы говорили моему шурину, мисс Вон? – спросил Шолто, продолжая всматриваться в ее лицо.

Она набросилась на него.

– Ты мерзкий мальчишка! – крикнула она.

Тут вернулись с прогулки Рамзи и Уилмот. Они были очень довольны обществом друг друга, но когда доктор увидел Мэри, съежившуюся у костра, он, нахмурившись, подошел к ней.

– Я вас предупреждал, миссис Корт, – строго сказал он. – Но вы все-таки три раза купались. Теперь, боюсь, вы напрочь простудились.

Он положил пальцы ей на запястье и начал считать пульс.

Мэри готова была провалиться сквозь землю.

– Она не могла простудиться! – воскликнул Конвей. – Она просто хочет, чтобы все суетились вокруг нее.

– Посмотри на эту мокрую гриву на ее спине, – сказал доктор, собирая волосы в ладонь словно водоросли.

Конвей принес плащ и небрежно накинул на плечи Мэри.

– Где Аделина? – спросил он.

Аделина вышла из ивняка в сопровождении Неро. Она казалась спокойной, невозмутимой, даже блистательной. С улыбкой, сверкнув белыми зубами, она подошла к остальным.

– Где ты была? – подозрительно спросил Филипп.

– В ивах, – весело ответила она. – Кормила Неро. Ах, какой был день! Какой успех! Вы же согласны? Однако луна заходит. Думаю, нам пора собрать вещи и вернуться домой, иначе мы заблудимся по дороге.

Все с этим согласились и с сожалением спешно собрали свои вещи и потушили костер. Огонь погас, и вечеринка закончилась. Некоторое время ушло на то, чтобы поймать лошадей на ближайшем поле: те отвязались и вольно паслись. Из темноты появился Тайт. Он ждал Уилмота, держа под уздцы лошадь. Джеймс купил ее совсем недавно, гордился приобретением, но в то же время за него чуть ли не извинялся.

– Что вы думаете о моей кобыле? – спросил он доктора.

Доктор Рамзи, прищурившись, осмотрел темный круп и разразился смехом.

– Ну и спина! – воскликнул он. – Вы точно не сможете выпасть из этой впадины.

– Она прекрасно отвечает моим запросам, – сухо заметил Уилмот.

– Не сомневаюсь. Я знаю ее много лет, на нее можно положиться. Вы хорошо сделали, что приобрели ее.

Но Уилмот обиделся. Он взобрался в седло.

– Доброй ночи! – крикнул он остальным и, не дожидаясь их, уехал.

Тайт бежал по мягкому песчаному грунту рядом с ним.

– Тебе не нужно приводить кобылу, Тайт, – сказал Джеймс. – Я вполне мог вернуться со всеми в Джалну, а оттуда пешком дойти до дома.

– Я хотел прийти, босс, – ответил Тайт. – Мне хотелось посмотреть, на что похожа купальная вечеринка.

– И что ты об этом думаешь, Тайт?

– Ну, босс, я моюсь только для того, чтобы быть чистым, а когда я вижу, как люди моются снова и снова, удивляюсь. Мне удивительно, когда белые люди пляшут воинственные танцы вокруг костра, как индейцы когда-то. Мне даже захотелось издать боевой клич.

– Хорошо, что ты сдержался, Тайт.

– Босс, – продолжил Тайт, – меня удивило, что леди раздеваются среди деревьев.

– Черт возьми, так ты рано пришел на вечеринку! – удивился Уилмот.

– Мне было смешно, – радостно продолжал Тайт. – Смешно видеть, как та, кого моя бабушка называет шлюхой, улеглась на колени капитану Уайтоку и притянула его к себе. Жаль, что вас там не было, босс.

– Чудо будет, если ты не кончишь свои дни плохо, Тайт, – мрачно произнес Уилмот. – Помни, ты никому не должен рассказывать об этом, даже своей бабушке!

– Очень хорошо, босс. Жалко, что я не могу рассказать об этом бабушке, она любит посмеяться.

XX. Галоп в лесу

Когда они добрались до Джалны, Мэри была бледной и с посиневшими губами. Аделина уложила ее в постель, а сама спустилась на кухню приготовить горячее питье. Братья увязались за ней. Они, как любопытные обезьянки, бегали повсюду с зажженными свечами и заглядывали в каждый шкаф и каждый угол. Они спустились по кирпичному коридору мимо комнат, где спали Ковидаки и Лиззи, туда, где, как они знали, был винный погребок. Филипп хорошо его наполнил. Он гордился своими знаниями вин и их качеств. Он всегда мог предложить друзьям лучшее.

Аделина слышала, как мальчишки шептались за дверью погребка. В плите тлел слабый огонь, и она поставила на него кастрюлю с молоком. Затем подошла на цыпочках к арочной двери в коридор и прислушалась.

– В кладовке я видел инструменты. Если бы у меня была отвертка, я бы легко снял замок, – говорил Шолто. – Интересно же посмотреть, что там у Филиппа.

– Подожди, пока они лягут спать. Мы снова спустимся и все исследуем.

– Нет уж, молодые негодяи! – сказала Аделина. – Вон отсюда! Если мне придется пожаловаться на вас Филиппу, вам несдобровать.

Совершенно не раскаявшись, они пошли по коридору, держа в руках свечи. Проходя мимо дверей Ковидаков, Конвей стукнул по ней подсвечником. Из комнаты послышался стон.

– Вставайте! – крикнул Конвей. – Пожар!

– Как ты смеешь! – возмутилась Аделина. – Что ты за озорник! Ничего страшного, Ковидак. Спите дальше. Я только спустилась, чтобы выпить молока.

Ковидак снова погрузился в сон.

Аделина высыпала в молоко щепотку корицы и понесла его вверх по лестнице; мальчики пошли за ней. Мэри с благодарностью приняла питье. Временами ей не хватало материнской заботы, и теперь она обняла Аделину своими тонкими руками и поцеловала ее.

– Спокойной ночи, – Аделина поцеловала ее в ответ. – Спи крепко.

– Это была чудесная вечеринка.

– Да, правда.

– Когда у нас будет еще такая?

– Когда я отобью у вас охоту чесать языком. – Аделина резко повернулась, поспешно вышла из комнаты и спустилась по лестнице.

Она поставила подсвечник на туалетный столик и посмотрела на кровать. Филиппа там не было. Он отгонял фургон в конюшню и, возможно, заговорился с конюхом. В ту ночь Аделина боялась не сдержаться в разговоре с Филиппом. Она быстро разделась и надела длинную, с богатой вышивкой ночную сорочку. Ее густые волосы все еще были влажными, и когда она улеглась, то разложила их по подушке вокруг себя. Для Филиппа она оставила горящую свечу. Ее тусклый огонь странным образом подчеркивал богатство красок кровати и портьер лучше, чем яркий дневной свет. Бони, сидевший на своей жердочке, сверкал, как зелено-алый цветок. Аделина сосредоточенно глядела на свечу. Ее сердце тяжело билось в примитивном диком гневе на Дейзи Вон.

Когда Филипп пришел, свеча догорала. Сквозь ресницы она видела, как он бросил взгляд, словно задаваясь вопросом, успеет ли он раздеться до темноты. Парадную дверь Филипп оставил широко открытой для прохлады. Свежий ночной воздух наполнил холл и проник в их спальню, встречаясь с потоком из окна. Филипп быстро разделся и лег рядом с Аделиной. Прежде чем задуть свечу, он долго смотрел на нее, подозревая, что она спит. Затем обнял ее и уткнулся головой в подушку.

Она отпрянула от него как подстегнутая.

– Не трогай меня! – вскрикнула она.

– Ну что случилось? – спросил он.

Она перевернулась на другой бок, и ее длинные влажные волосы разметались по подушке.

– Ну и отлично, раз ты собираешься так себя вести, – он повернулся к ней спиной.

– Как – так? – процедила она сквозь зубы.

– Раздраженно, – он снова уткнулся в подушку, глубоко дыша, словно был полностью умиротворен.

Чувствовал ли он себя виноватым? Нет! Тысячу раз нет! Ей хотелось повернуться к нему лицом, схватить за плечи и излить на него все, что ее терзало. Ах, его счастье, что он тогда отстранил от себя Дейзи! Его счастье, что у него жена с характером!

Не сам Филипп, а именно Дейзи наполняла ее сердце яростью. Дейзи была не просто интриганкой. Она была бессовестной. Она была порочной. Она не стеснялась в средствах, чтобы увести мужчину, если ей захотелось. Страсть, отразившаяся на лице Дейзи в момент, когда она притягивала к себе Филиппа, наполнила Аделину ужасным страхом перед искусительницей. Как мужчина может отвечать за свои действия, когда рядом такая женщина? В конце концов, он всего лишь из плоти и крови.

И все же, лежа без сна час за часом, Аделина не столько опасалась того, что может совершить Дейзи, сколько обдумывала возмездие за то, что та уже совершила. Дедушкины часы в холле пробили час, потом два, потом три. Она все еще не спала. Она смирилась с бессонной ночью и, расслабившись, вдыхала в себя свежие запахи ночи.

Этой ночью дом казался необычайно живым. Он стоял в тихой красоте ночи, сгорбившись в темноте, словно чувствуя каждым камнем боль первого несчастья, притаившегося в нем. Они были здесь так счастливы! Их объятия давали силу, полученную от нетронутой земли. И века не хватит, чтобы описать их суть. «Наступит время сбора собственного урожая зерна, – говорили они. – А какое у нас будет Рождество! Мы украсим дом еловыми и сосновыми ветвями… И потом будем наблюдать за приходом весны в Джалну».

Ей казалось, будто в доме произошла катастрофа. Она видела дом старым, разваливающимся, отягощенным разражавшимися в нем бедами, погибающим под накрывшим его огромным плющом.

Аделина открыла глаза, чтобы успокоиться, и увидела, как в окне забрезжил рассвет. Наступало утро. Ей надо было не забыть полить девичий виноград, который ей дала миссис Вон. Виноград посадили у крыльца, и до наступления жары он хорошо рос. Неожиданно она протянула руку к Филиппу и коснулась его спины между плеч. Он дышал глубоко и ровно, и ее тоже охватил сон.

Она проснулась в десятом часу. Возле кровати стояла миссис Ковидак и держала поднос с утренним чаем. Она уже относилась к Аделине по-матерински.

– Господи помилуй! Что случилось с вашими прекрасными волосами, мэм! Как будто вы продирались через кустарник! – воскликнула она. – Позвольте мне хорошенько расчесать их. А пока выпейте теплого чайку и скажите, что приготовить на завтрак.

– Яичницу с беконом, – быстро ответила Аделина. – Сегодня хорошая погода? Я хочу покататься верхом.

– Да, прекрасный день, лучший за все лето, но после такой поздней вечеринки на пляже вам наверняка хочется отдохнуть.

– Нет-нет, я не устала.

Она села, миссис Ковидак поставила перед ней поднос с чайником и двумя тонкими ломтиками хлеба с маслом.

– Ковидак передал мне, мэм, что вы, когда вернулись, спускались в кухню подогреть молоко. Нужно было позвать меня, чтобы я его приготовила. Он не имел права позволять мне спать, как бревну, пока вы себе прислуживали. Но он ни в чем не смыслит, кроме своих растений.

– Я велела ему вас не будить.

– Да, но есть время подчиняться приказам и время им не подчиняться. А сейчас пейте чай, я покормлю птицу.

Она наполнила кормушку Бони из банки с зерном для попугая, стоявшей на каминной полке. Бони с интересом наблюдал за ней и, когда она закончила, подлетел к крыше клетки, торопливо залез внутрь и сунул клюв в кормушку. Все время, пока миссис Ковидак расчесывала волосы Аделины, попугай ворковал с ней.

– Миссис Ковидак, передайте Пэтси О’Флинну, чтобы он сходил к Вонам, засвидетельствовал почтение мисс Вон и спросил, не окажет ли она честь капитану и миссис Уайток покататься с ними этим утром.

– Да, мэм, я сейчас же пошлю его.

К завтраку Аделина надела костюм для верховой езды и шляпу. Она сидела одна, потому что Филипп всегда уходил рано, пока остальные еще спали. Она слышала, как болтают Гасси и Николас, играя под серебристой березой, как плачет проголодавшийся Эрнест, как няня спускается за его бутылочкой. Аделина поела с аппетитом.

Почти сразу после того, как Пэтси вернулся с известием, что мисс Вон будет рада покататься с капитаном и миссис Уайток, явилась и сама Дейзи.

«В самом деле, она бесстыдница!» – подумала Аделина. Она оценивающе посмотрела на Дейзи, сидевшую на верховой лошади – собственности Роберта Вона, замечательной молодой кобыле по кличке Пикси. Дейзи была одета с особой тщательностью. Ее волосы, собранные на затылке, свисали тремя длинными локонами, достигавшими седла. И маленькие кудряшки над ушами! Аделина с удовольствием бы в них вцепилась. И сапожки с кисточками, и высокие перчатки! И притворная улыбка на лице. Аделина с радостью бы ее убила.

Но она приветливо поздоровалась с Дейзи и с помощью Пэтси села на коня. Это был гнедой жеребец по кличке Принц, грациозный и прекрасно объезженный, подарок Филиппа на день рождения.

– Как вы прекрасно выглядите, миссис Уайток! – воскликнула Дейзи. – Лучше, чем когда бы то ни было. А какой чудесный конь! О, завидую вам, как вы держитесь в седле. Рядом с вами мне и ездить стыдно. А вот и любимые дети! – Она осыпала их поцелуями. – Доброе утро, Николас! Доброе утро, Гасси! Какие у них глаза! А где капитан Уайток?

– Он там, где строят церковь. Вероятно, присоединится к нам там. Но, надеюсь, вы не будете слишком разочарованы, если мы покатаемся без него.

– Вовсе нет. Нет ничего более приятного, чем тет-а-тет с вами.

Лошади шли рысью бок о бок мимо нового стада джерсейских коров, мимо свиней и уток на скотном дворе. По проселку через поместье они добрались до дороги, у которой строилась церковь. Филипп отдал эту дорогу в общественное пользование, и по ней проехало уже много транспорта, но она все равно оставалась неровной, а лес подходил к ней вплотную.

Перед ними предстали стены церкви, возвышавшиеся на покрытом деревьями холме. Воздух был наполнен громким стуком топоров. Мистер Пинк, закатав рукава, работал наравне с остальными. Но Филиппа нигде не было видно. Дейзи не могла скрыть своего разочарования и подозрительно посмотрела на Аделину.

– Вы уверены, что он сказал, будто поедет с нами? – спросила она.

– Ну, думаю, да, – ответила ей Аделина с легким смешком. – Но ведь, как вы сказали, нам неплохо без него, не так ли? Поскачем галопом!

Лошади перешли в галоп, копыта глухо стучали по песчаной почве. Деревья дугой нависали над головами, почти соприкасаясь ветвями. Утреннее солнце золотило листву. Когда они натянули поводья, останавливая лошадей, стук топоров остался далеко позади. Дейзи раскраснелась.

– Пожалуйста, давайте больше не будем скакать галопом, – попросила она. – Земля слишком неровная. Я от этого нервничаю.

– Очень хорошо, – учтиво согласилась Аделина, – мы не будем скакать галопом. Мы поедем прогулочным шагом. Поедем по дороге, что ответвляется. Я никогда раньше тут не была.

Они свернули на тропинку, слишком узкую для двух всадников одновременно. Аделина, кипевшая гневом, выехала вперед. Наконец, оказавшись на заросшей травой полянке, она развернулась и посмотрела в лицо Дейзи.

– Теперь, – произнесла она, – вы должны ответить за то, что прошлой ночью пытались соблазнить моего мужа.

На мгновение Дейзи остолбенела. Поначалу она не разобрала слов, но затем смысл сказанного дошел до нее, увидела она и выражение лица Аделины. Она резко развернула лошадь и собралась было ускакать.

– Стой! – закричала Аделина и всей тяжестью обрушила хлыст на спину Дейзи.

Та развернула кобылу и кинула Аделине в лицо:

– Вы дьявол!

– Если я и дьявол, – ответила та, – то потому, что вы пробудили его во мне. Члены моей семьи применяли хлысты к тем мужчинам, кто недостойно вел себя с их женщинами. Что же сделали вы? Вы обвились вокруг тела моего Филиппа. Прошлой ночью у озера вы бросились ему на колени. За кого вы меня принимаете? За слепую? За бездушную тварь? Позвольте мне сообщить: я наблюдала за вами. О, я не отрывала от вас глаз. Вот, получай! – крикнула она, взмахнув хлыстом.

Если Аделина ожидала, что Дейзи в ужасе ускачет, то она ошибалась. Дейзи действительно пришла в ужас, но она пришла и в ярость. В ее гибком теле, припавшем к седлу, в ее раскосых глазах и оскаленных зубах на маленькой голове было что-то змеиное. Она угрожающе подняла свой хлыст, уклонившись от удара соперницы.

– Не смей больше меня бить! – закричала она.

– Я выпорю тебя так, как ты заслуживаешь! – воскликнула Аделина, но ее жеребец занервничал. Он боролся с удилами и переступал с места на место. Из-за этого она не могла дотянуться до Дейзи.

– Что ты знаешь о любви? – выкрикнула Дейзи. – Ты погружена в себя. Ты слишком высокомерна, чтобы любить Филиппа так, как он этого заслуживает. Я не высокомерна. Я всегда мечтала о нем и собираюсь заполучить его. Он любит меня. То, что ты видела прошлой ночью, – это далеко не все. Говорю тебе: мы любовники!

– Ложь! Ложь! В тебе нет ни слова правды! Но сейчас я преподам тебе урок!

Она подъехала близко к Дейзи и стала бить ее хлыстом, снова и снова. При каждом ударе Дейзи вскрикивала от ярости, почти не чувствуя боли. Она попыталась хлестнуть Аделину, но удар пришелся по жеребцу. От неожиданности и боли тот поднялся на дыбы. Кобыла Дейзи, словно подражая ему, тоже вздыбилась. Некоторое время они неподвижно смотрели друг на друга лицом к лицу, как две бронзовые статуи; вокруг них зеленел густой лес, а над ними ярко синел небосвод. Вдруг конь Аделины рванулся вперед. Он сделал круг и быстро поскакал туда, откуда они приехали. Словно по согласованному плану, кобыла понеслась по тропинке в лес. Через мгновение они были далеко друг от друга.

Аделина пустила коня в галоп, но при этом успокаивающе с ним говорила и наклонилась к его шее, чтобы погладить.

– Это не я ударила тебя, Принц. Это не я, дружище. Это злодейка Дейзи. Мы с тобой в душе всегда знали, что она плохая. Но я ее выпорола! Господи, как же я этого ждала!

С горящими щеками и сверкающим взором она поскакала домой.

Настал полдень, резко потеплело. Аделина пошла в свою комнату и переоделась в легкое просторное платье. Она отправилась в столовую и принялась расставлять в буфете ряд тонкостенных бокалов. Комнату уже оклеили обоями, на пол положили ковры, а с вычурных карнизов свисали длинные портьеры с тяжелыми шнурами и кистями. Над сервантом, заполненным столовым серебром, рядом висели два портрета – ее и Филиппа. «Красивая комната, – подумала она. – Не стыдно пригласить гостей».

Она занялась своими делами, напевая какую-то мелодию. Часть мыслей она попросту отключила.

К ужину явились Лэси, а когда они собрались уходить, а тень от молодой березы наконец протянулась по траве, прискакал Роберт Вон. Он был бледен.

– Что случилось? – спросил он, как будто все уже знали о произошедшем.

– Случилось? – переспросил Филипп. – Что вы имеете в виду?

– С миссис Уайток все в порядке?

– Да.

– А с моей кузиной нет. Пикси вернулась домой без нее.

Филипп в изумлении повернулся к Аделине.

– Вы с Дейзи ездили верхом, да?

– Да. Мы поговорили… поссорились… и мы расстались… Я вернулась одна.

– О! – воскликнула миссис Лэси. – Боюсь, с бедной девочкой что-то произошло. О боже, о боже!

– Мы должны немедленно организовать поисковую партию, – заявил капитан Лэси. Он почти обвиняюще обратился к Аделине: – Где была мисс Вон, когда вы с ней расстались, миссис Уайток?

Аделина нахмурилась.

– Не знаю. Это довольно далеко. По проселочной дороге, ведущей от церкви, затем по узкой тропинке на поляну. Там мы расстались.

– Ты должна поехать с нами и показать, – заявил Филипп.

– Как вы думаете, там водятся волки? – спросила Мэри.

– Ни одного, – ответил капитан Лэси, но как-то неубедительно.

– Я возьму Неро! – воскликнул Шолто. – Нам нужно что-то вроде собаки-ищейки.

– Я боюсь, что лошадь сбросила Дейзи, и та пострадала. Как вела себя ее лошадь, когда вы уехали от нее, миссис Уайток?

– Слегка беспокойно.

Роберт нашел возможность сообщить Аделине:

– Я тоже поссорился с Дейзи. Я считаю, что ее поведение прошлой ночью было отвратительным. Но теперь мне страшно.

– С ней ничего не случилось.

– Но откуда вы знаете?

– Что-то мне подсказывает.

Когда Аделина и Филипп переодевались в костюмы для верховой езды, Филипп воскликнул:

– Хорошенькое дело! Если с этой девушкой что-то случится, обвинят тебя. Тебе не нужно было говорить, что вы поссорились.

– Я не умею лгать.

– Нет необходимости открывать все.

– Я не раскрыла причину нашей ссоры.

Наступила полная тишина. Затем Филипп произнес:

– Я не хочу, чтобы мне рассказывали, из-за чего произошла ссора.

– Конечно, потому что ты уже знаешь.

Он уставился на нее, вытаращив свои голубые глаза.

– Я знаю?

– Конечно, знаешь. Мы же поссорились из-за тебя.

– Что я могу сказать на это? Вы ужасные дуры.

– Да. Но это наша натура и наша беда. Ее счастье, что я всего лишь полоснула ее кнутом по спине.

Филипп встал как вкопанный.

– Боже милосердный! – воскликнул он.

Аделина засмеялась.

– О, она в ответ ударила меня. Дейзи вовсе не была сломлена. Она в ярости ускакала прочь. Возможно, что она сейчас играет в потерявшуюся в лесу, чтобы меня напугать.

– Рискованная игра. Аделина, ты можешь пожалеть об этом.

Тут Аделина вспыхнула.

– Извини, что наказала низменную самку, которая пыталась соблазнить моего мужа! Нет, если тысяча волков, медведей или диких кошек растерзают ее на куски, я не пожалею! Во всяком случае, я ее не теряла. Она сама потерялась. И ее найдут, я в этом уверена.

Вместе с ними на поиски поднялись все работники поместья, окрестные фермеры, мужчины и мальчики из деревни. К вечеру все они, вооруженные ружьями и фонарями, собрались, чтобы помочь спасению Дейзи.

Аделина привела их к месту, где лошади встали на дыбы, подобно символическим зверям на гербе. Неровные следы копыт по всей поляне вызвали множество домыслов. Что делали леди? Аделина сама удивилась этим следам. Случившееся теперь казалось сном.

По отпечаткам копыт Пикси было легко проследить, где она повернула к дому. Она проскакала по тропинке около трех миль, а затем следы внезапно обрывались. Земля в этом месте была чуть утоптанная, как будто кобыла какое-то время стояла. Но следов Дейзи тут не было. Аделина вернулась в Джалну в сопровождении братьев. Всю ночь при луне и после ее захода вели поиски. Стреляли в воздух из ружей, кричали, свет фонарей проникал в темные заросли туда, куда еще не ступала нога человека. Проснулись тысячи встревоженных птиц. Тысячи мелких зверушек дрожали в своих норах. Но от Дейзи не осталось и следа.

Под утро утомленные поисковики вернулись, и была сформирована новая группа. Ее возглавил полковник Вон; хотя Филипп всю ночь провел вне дома, он вернулся к поискам. Мужчины шли на расстоянии друг от друга. Была взбудоражена вся округа.

К концу четвертого дня поисков Филипп вошел в библиотеку, где Аделина вышивала напрестольную пелену для новой церкви. Выглядел он измученным. Он рухнул в кресло напротив нее и заметил:

– Ты выглядишь идеально спокойной.

– Да, – ответила она, втыкая иглу в середину линии. Но рука ее дрожала.

– Хорошо, – сурово заметил он, – что ты можешь полностью отстраниться от всего, что вокруг тебя происходит.

– Если ты имеешь в виду, что я должна рвать на себе одежды в тоске по Дейзи, то не вижу в этом особого смысла. Ее найдут.

– Вот пошла бы и нашла ее, если ты так уверена. Проклятье, как же я устал!

– Она вернется, – упрямо повторила Аделина.

– Откуда ты знаешь?

– Чувствую. – Она не должна упускать из виду это чувство!

– Хотелось бы, чтобы и остальные это чувствовали. Мы впадаем в уныние. Фермеры забросили посевы. Дэвид Вон предложил нашедшему награду в сто фунтов.

– Это должно помочь.

– Твое отношение отвратительно, – отрезал он, вставая.

– Как и Дейзи, – горячо возразила она.

На следующий день Аделину навестил Уилмот. Он был бледен и встревожен. Аделина гуляла перед домом с коляской, в которой сидели ее сыновья. Поздоровавшись и полюбовавшись детьми, Уилмот, зашагавший с ней в ногу, воскликнул:

– Я взволнован почти до смерти.

Она в смятении повернулась к нему.

– Что-то слышно от Генриетты?

– Нет, нет, не это. Но все равно плохо.

– Так что же, Джеймс?

– Речь о Тайте. Он пропал.

– Когда?

– В то утро, когда пропала мисс Вон. Он собрался провести два дня у своих родственников, но не пришел обратно. Вчера я так забеспокоился, что поехал туда, где живут индейцы. Нашел его бабушку, и она туманно намекнула мне, что он поехал в индейскую резервацию навестить каких-то кузенов. Он не оставил никакой записки. На Тайта это не похоже. С момента, когда он ушел, прошло пять дней. Боже, я боюсь, что случилось что-то ужасное.

В голове Аделины молнией сверкнула мысль о похищении и убийстве. Ее сердце дрогнуло, но все же она твердо повторила:

– Дейзи найдут живой. Я в этом уверена.

Она оказалась права. Два дня спустя Филипп почти вбежал к ней в сильном волнении.

– Она нашлась! – воскликнул он, и его голубые глаза засияли облегчением. – Дейзи Вон в безопасности у своего дяди.

– Я же тебе говорила! – ответила ему Аделина своим юным и звонким голосом. – Я говорила. Кто ее нашел?

– Мальчишка-полукровка Уилмота, молодой Тайт. Он навещал сородичей, возвращался домой и обнаружил ее в шалаше из веток, который когда-то соорудили индейцы-охотники. Все это время она питалась ягодами.

– Ты ее видел?

– Нет. Роберт Вон сейчас только прискакал с известием. Огромная радость. Пойдем, он все нам расскажет.

– Она здорова?

– Совершенно невредима, но изрядно потрепана, бедняжка. Аделина, я думал о твоей роли в этом деле, и я так рад, что она нашлась, скажу я тебе!

– Я тоже! – воскликнула она.

Разрыдавшись, она бросилась в его объятия.

– Ах, Филипп, пусть это послужит тебе уроком!

XXI. Награда

Роберт ждал Аделину и Филиппа, сидя на крыльце. Он казался совсем не таким радостным, как ожидала Аделина. Но он улыбнулся, встал и подошел, чтобы пожать руку.

– Я не мог зайти в дом, – сказал он. – У меня очень грязные сапоги. Ну, что вы думаете о новостях? Конечно, мы все рады, особенно моя мать. Она очень переживала.

– Я знаю, – ответила Аделина. – И я тоже, хотя с самого начала чувствовала, что Дейзи найдется.

– Чудо, что она выжила, – заметил Филипп. – А теперь садитесь и расскажите нам все. Она очень слаба?

– Да нет, не особенно, – осторожно ответил Роберт. – Но очень исхудала. Ее костюм для верховой езды изорван о колючки ежевики буквально в клочья.

Они сели на дубовую скамью, и Аделина вгляделась в лицо Роберта. Ей хотелось остаться с ним наедине.

– Теперь начните с самого начала и расскажите все. Когда вы получили от нее первое известие?

– Мой отец дремал на веранде в кресле. Он был чрезвычайно утомлен, поскольку последние два дня провел вне дома, почти не спал и не отдыхал. Он уже немолод, знаете. В общем, он услышал шаги и вздрогнул, потому что все время надеялся, что Дейзи вернется именно так. Но это был слуга мистера Уилмота, мальчишка-полукровка Тайт. Он подошел прямо к отцу и заявил: «Босс, я нашел вашу пропавшую девушку».

– Какое мгновение! – воскликнула Аделина. – Жаль, что меня там не было!

– Сначала мой отец не поверил Тайту, но тот сумел его убедить. Тайт был в гостях в резервации и по пути домой услышал из вигвама, построенного из веток и молодых деревьев, что издавна делают индейцы, чей-то жалобный голос. Он забрался внутрь и обнаружил, что Дейзи лежит там на земле и плачет. Она уже потеряла всякую надежду.

– Бедная девочка, – сказал Филипп не слишком искренне, потому что Аделина не спускала с него глаз. – Бедная девочка.

– И правда, – согласилась Аделина. – Бедная девочка.

Роберт продолжал все тем же странно-сдержанным тоном:

– Тайт рассказал, что у него было при себе ружье и он немедленно отправился на поиски еды. Он подстрелил рябчика, развел костер и его поджарил. Дейзи была голодна. Когда она поела и немного поспала, он помог ей добраться до знакомой поляны и оставил там, а сам отправился за помощью.

– И она не слышала наших криков и выстрелов! – воскликнул Филипп.

– Она говорит, что ничего не слышала.

– Должно быть, она далеко забрела.

– Да, она долго плутала. Этот парнишка, Тайт, вероятно, хорошо знает лес.

– Он знает его как свои пять пальцев. В общем, я вернулся с Тайтом на поляну, а отец тем временем объявил поисковикам, что Дейзи нашлась. Когда мы вышли из леса, она уже ждала нас, в лохмотьях, с распущенными волосами и чумазая. Мы посадили ее на лошадь позади меня и привезли домой. Моя мать при виде ее чуть не лишилась чувств. Она набрала горячую ванну и приготовила чистую одежду, а я сразу направился сюда.

Аделина ласково коснулась руки Роберта.

– Вы, наверное, устали и проголодались, – сказала она. – Филипп, дорогой, не мог бы ты попросить миссис Ковидак принести пару горячих булочек, которые она только что испекла, и плошку шоколада? У меня руки и ноги так дрожат от волнения, что боюсь, они меня подведут. Иначе я бы тебя об этом не просила, Филипп. Ты ведь знаешь, я не из тех жен, кто так поступает.

– Послушай ее! – подмигнул Роберту Филипп и отправился на поиски миссис Ковидак.

– А сейчас, – проговорила Аделина, наклонившись к Роберту, – скажите мне, что вы об этом думаете.

Он отвернулся.

– Вы же не верите в эту историю, Роберт?

– Ни в единое слово, – мрачно ответил юноша.

– Но вы верите, что Тайт нашел Дейзи.

– Да, думаю, он ее нашел.

– Но не сегодня, верно?

– Говорю вам, – ожесточенно вскрикнул Роберт, – я не хотел, чтобы она ехала на моей лошади! Мне были ненавистны ее объятия!

– Она не могла не слышать крики и выстрелы, ведь так?

– Не спрашивайте меня.

– Почему вы не верите рассказу Тайта, Роберт?

– Потому что это ложь. История, которую она мне рассказала, когда я ее встретил, была лживой. Каждое дерево в лесу кричало, что она фальшива, фальшива, как исчадие ада! – Он стиснул пальцы. – И когда я увидел, как моя мать ее обнимает и плачет и как мой отец постарел от потрясений и страданий этой недели, я был готов убить ее на месте!

– Она ничего не может с собой поделать, Роберт, – произнесла Аделина, взяв его за руку. – Я не сержусь на нее. Если не один мужчина с ней, так другой. Как она встретила твою мать?

– Не знаю. Я ушел.

Филипп возвратился к ним через холл.

– Миссис Ковидак в восторге, – поделился он. – Шоколад варится. Булочки пахнут восхитительно. А как насчет награды в сто фунтов, которую твой отец обещал за обнаружение мисс Дейзи, Роберт?

– О, Тайт о ней слышал и первым делом ее потребовал!

– Какая неожиданная удача! – засмеялся Филипп. – Теперь, вероятно, он покинет Уилмота и станет вождем племени.

На этих словах они увидели Уилмота, спешившего к ним по дорожке. Его лицо светилось от радости.

– Вы слышали новости? – закричал он еще издали. Затем, разглядев Роберта, добавил: – Ну, конечно же, слышали. Какое облегчение!

Он сел рядом с остальными, обмахиваясь шляпой. Затем повернулся к Роберту:

– В вашем поместье, должно быть, все ликуют.

– Да, – ответил Роберт с улыбкой, в которой было больше боли, чем счастья. – Но моя мать чувствует себя очень плохо.

– Печально это слышать. – Лицо Уилмота выразило сочувствие.

– Право, мы все были во мраке, но сейчас тьма развеивается! – воскликнула Аделина, улыбнувшись Роберту взглядом. – Теперь мы должны отринуть все печали. Нам есть за что благодарить Всевышнего.

– Послушайте ее! – произнес Филипп. – Она говорит как проповедник. На самом деле она немножко дьявол, но ведет такие благочестивые речи. Я всегда опасаюсь того, что она может сказать в подобные моменты.

– Вы все знаете, что мы с Дейзи поссорились, – сказала Аделина, по-прежнему улыбаясь. – Рассказать, что я с ней сделала?

– Нет, – отреагировал Филипп. – Никто не хочет этого знать. А вот и шоколад. Пока мы его пьем, Роберт должен подробнее рассказать нам, что случилось этим утром.

Филипп пододвинул маленький столик, и сияющая миссис Ковидак поставила на него тяжелый поднос.

Через час Роберт отправился домой, Филипп с облегчением поспешил к рабочим, и Аделина с Уилмотом остались одни.

– Сейчас, когда все волнения уже позади, может быть, вас немного заинтересует моя рукопись? – произнес он с несколько отстраненным выражением на худом лице.

Ее брови взлетели.

– Джеймс, неужели вы смогли писать в последнюю неделю?

– Значительную часть я написал еще ко времени купания. Я собирался почитать вам рукопись на следующий день, но тут… произошли эти невероятные события. Может быть, вам это больше не интересно?

– Да нет же, интересно. Пожалуйста, принесите рукопись завтра утром. Обещаю, нас никто не побеспокоит. Мне не терпится послушать чтение.

– Если вам наскучит, вы должны будете меня остановить.

– Ничего, что вы пишете, не может мне наскучить… Джеймс, как вы думаете, Тайт примет награду?

Он слегка покраснел.

– Думаю, так он и сделает.

– Вы думаете, он этого заслуживает?

– Но, очевидно, он нашел мисс Вон.

– А вы не находите ничего странного в том, как он ее нашел?

– Нахожу.

– Что сказал Тайт, когда вернулся?

– Просто что он ее нашел и хочет получить награду.

– Странная история, – заметила Аделина.

– Очень странная.

– Я была ужасно напугана, Джеймс.

– Я знаю.

Наступила тишина, затем она сказала:

– Джеймс, это прекрасно – жить среди леса, вы пишете прекрасную книгу и рыбачите в собственной реке. Филипп строит церковь и растит урожай, а я, – она приложила руку к сердцу, – вот она я, счастливая, как королева, под собственной крышей над головой и окруженная своими детьми!

Улыбка Уилмота казалась нежной и мрачной.

– Вы это заслужили, – ответил он.

На следующий день он принес рукопись и, сидя в прохладной тени гостиной, читал вслух. Аделина слушала, пристально всматриваясь в его лицо, по которому пробегало множество выражений, но за постоянно сменявшейся гаммой чувств виделись пробивавшаяся мечтательность и неизменное благородство. Слушая историю, она узнавала в героине себя и, как Уилмот ни старался замаскироваться, в герое – его. Но это лишь усиливало удовольствие. Опершись локтем на ручку кресла и подперев подбородок ладонью, она впитывала каждое слово и превозносила его как шедевр. Еле дождавшись конца, она стала умолять Уилмота не терять времени, а сосредоточить все усилия на завершении романа.

Когда Уилмот вернулся домой, он застал Тайта за чисткой прекрасного лосося к ужину. Блестящие чешуйки вылетали из-под его ножа, как искры от наковальни. Тайт поднял рыбу и показал ее Уилмоту.

– Босс, – сказал он. – Это отличная рыба.

– Да, Тайт, отличная. Особенно если учесть, что в последнее время рыбалка была плохая. У тебя хороший нож.

Тайт перевернул нож в руке и задумчиво на него посмотрел.

– Босс, это подарок от моего кузена из резервации.

– Твои родственники очень добры к тебе.

– Да, мой кузен – потомок великого вождя. Он настоящий индеец, а я наполовину француз.

– Я знаю, Тайт. Ты чувствуешь, что отличаешься от чистокровных индейцев?

– Босс, если чистое означает хорошее, то я так же чистый, как и они.

Он присел на корточки и посмотрел на Уилмота.

– Но эта мисс Дейзи сказала, что у меня индейский рот и французские глаза. А как вы считаете?

– Если ты еще раз упомянешь при мне мисс Дейзи, я, не церемонясь, вышвырну тебя вон! – с неожиданным гневом воскликнул Уилмот.

– Очень хорошо, босс. Но я хочу вам кое-что показать.

Тайт снял шляпу и вынул из нее бумажный пакет. Он раскрыл его и достал оттуда пачку банкнот.

– Награда! – вырвалось у Уилмота. – Здесь все?

– Да, босс. Но нам лучше отнести деньги в дом и пересчитать. – Тайт поднес банкноты к носу и понюхал. – Мне нравится запах денег, босс, но они пахнут еще лучше, когда их много.

– Мистеру Вону не следовало бы вручать такую сумму мальчишке вроде тебя. Ему надо было передать их ответственному человеку, чтобы тот сохранил для тебя деньги. Но я, конечно, это сделаю.

– Мистер Вон сказал, что он сохранит их для меня, – возразил Уилмоту Тайт, – но я ответил, что я хочу все прямо сейчас. Похоже, он хотел от меня избавиться.

– Ладно, вымой руки, и пойдем пересчитаем деньги.

Тайт послушно положил рыбу в корзину и вымыл руки в реке. Уилмот уселся за стол на кухне и пересчитал деньги.

– Сто фунтов, – объявил он. – Для тебя это большие деньги, Тайт, которые ты так легко заработал.

– Босс, это не было легко. Я долго искал в кустах, прежде чем ее нашел. Видите, я не называю ее имя, как вы мне велели. Интересно, будет ли моя бабушка по-прежнему считать ее шлюхой, когда услышит, какую удачу она мне принесла?

– Не будем это обсуждать.

Уилмот задумчиво посмотрел на Тайта. Какие перемены произошли в этом мальчишке за год их тесного общения! Он научился писать разборчивым почерком. Он мог читать любую книгу, предложенную Джеймсом, и чтение его увлекало. Его словарный запас расширялся с каждым днем. Он изучал историю, географию, математику и латынь. Он достоин хорошего образования, подумал Уилмот и сказал:

– Твое будущее теперь обеспечено, Тайт. Эта награда, вдобавок к тому, что я могу для тебя сделать, позволит тебе окончить колледж. Если ты будешь усердно трудиться, ты сможешь получить профессию. Кем бы ты хотел стать? Ты думал над этим?

Тайт выдвинул стул и сел за стол напротив Уилмота.

– Я хочу быть таким, как вы, босс, – ответил он.

Уилмот от души расхохотался.

– Ну, честолюбием ты не отличаешься.

– Мне этого достаточно, босс, – ответил Тайт. – Просто жить с вами, ловить в реке рыбу, кое-что выращивать в огороде, читать книги по вечерам – вот и все, чего я хочу.

Уилмот был тронут.

– Мне тоже это подходит, – признался он. – Больше, чем любая другая жизнь, которую я могу представить. Ты хороший мальчик, Тайт, и я очень тебя люблю.

– И я вас люблю, босс, – сказал Тайт. – Как и у меня, у вас длинные ресницы, а шея как бронзовая колонна. Но не могу сказать, что ваш рот…

– Что я тебе говорил, Тайт? – спросил Уилмот. – Если ты думаешь, что угодишь мне, применяя ко мне те глупости, которые тебе наговорила та девица, то ты сильно ошибаешься.

– Конечно, ошибаюсь, босс. Я уверен, что она шлюха.

– Я собираюсь открыть вклад в банке на твое имя, – пояснил ему Уилмот, не обращая внимания на слова Тайта, – чтобы ты мог использовать эти деньги по мере необходимости. Согласен?

– Да, босс. Но не могли бы вы оставить пару фунтов, чтобы я купил лакомств вроде цукатов или конфет?

– Я их тебе куплю, – сказал Джеймс.

– Но я бы хотел купить их на свои деньги, босс. Знаете, жалованье, которое вы мне платите, не очень большое, а я отдаю часть бабушке. Теперь я подумал, что семье нужно отдавать все жалованье.

– Вздор! – заявил Уилмот, но кинул Тайту банкноту в один фунт. – Возьми, – раздраженно сказал он, – и делай с ней все, что хочешь.

– Mille remerciments[35], – поблагодарил, улыбаясь, Тайт. – Видите, босс, при случае я немного могу по-французски.

XXII. Церковь

Неделю спустя Дейзи Вон покинула дом своего дяди и вернулась в Монреаль. Она заявила, что больше не может оставаться в таком захолустье.

Некоторое время она вела регулярную переписку с Лидией Базби. Она писала о веселой городской жизни, о званых вечерах, балах. Она привела Лидию к безумному желанию сделать что-нибудь подобное. Наконец пришло известие о помолвке Дейзи с южноамериканским художником, который работал в Лаврентийских горах[36]; наконец прислали приглашения на свадьбу. Дейзи с мужем намеревались немедленно после свадьбы уехать в Париж, где хотели прожить несколько лет.

Но хотя эти письма произвели такое волнение в душах молодых Базби, что их отцу пришлось следить за тем, чтобы они не наделали дел, на обитателей Джалны эти послания не произвели особого впечатления. Сбор урожая, подготовка зимних помещений для возросшего поголовья скота, подготовка дома к предстоявшему приезду родителей Аделины, завершение строительства церкви для ее освящения, будущие крестины Эрнеста – все это не позволяло обитателям Джалны интересоваться делами остального мира. Аделина и Филипп отнесли Дейзи к накопившимся событиям их разнообразного прошлого.

По правде говоря, Филипп вполне мог обойтись без визита родственников. Он уже порядком устал от трех Кортов, которые все еще оставались в Джалне. Однако было решено, что они вернутся в Ирландию вместе со старшими членами семьи. В противном случае Филипп опасался, что они останутся на всю зиму, так как они уже выразили желание покататься на коньках и походить на снегоступах.

Лицо Филиппа в те дни выражало безмятежность, что могло вызвать зависть у людей более позднего времени. Он вставал почти с рассветом. К вечеру он чувствовал здоровую усталость, но оставался полон такого интереса ко всему, что ему требовалось сделать, что с трудом засыпал. Когда он видел, как тяжелые повозки и фургоны, запряженные его тяжеловесами, с грузом ячменя, пшеницы и овса заезжают в амбар, его сердце наполнялось гордостью. Дело было не в том, что у него было много земли, а в том, что поля были обработаны и дали обильный урожай. Его коровы, свиньи и овцы были здоровы, у них имелись и кров, и большие запасы фуража на зиму. Но главное – Аделина сияла здоровьем и была так счастлива в новой жизни! Его дети с каждым днем становились больше и умнее. Гасси уже знала буквы, училась шить, могла без ошибок рассказать наизусть несколько стихотворений, подходящих для ее возраста. Николас, которому еще не исполнилось двух, мог сойти за трехлетнего – стройный, полногрудый, очень активный. Его кудри касались плеч, а их расчесывание наполняло дом криками гнева и боли. Эрнест был ангелом: пушистые светлые волосы, глаза, голубые, как незабудки, и прелестная беззубая улыбка.

Однажды сентябрьским утром, когда вокруг новой церкви цвели астры и золотарники, Аделина и Филипп вместе стояли внутри храма, восхищаясь впечатлением от темно-красной длинной ковровой дорожки, расстеленной от двери, где они стояли, до ступеней в алтарь. Они приходили в церковь каждый день. Они внимательно следили за каждым шагом строительства. Они чувствовали достижения в этом месте по-особому, не так, как в Джалне. Джална обладала красотой и некоторой элегантностью. Здесь же было простое здание с блестящими лакированными скамьями, серыми оштукатуренными стенами без витражей, смягчающих свет. Здесь должен был быть их духовный дом. Здесь они чувствовали связь между собой и неизвестными силами творения. Здесь их дети будут креститься и венчаться. Здесь, когда придет время, пройдет погребальная служба по ним самим. Но последняя была еще так далеко, в таком туманном таинственном будущем, что мысль о ней не причиняла им боли.

Темно-красный ковер стал последним штрихом при создании церкви. Он был отличного качества и стоил немало. Но они оба понимали, что оно того стоило. И вправду, ковер, казалось, освящал церковь. Это был яркий путь от входа до алтаря. Когда нога ступала на него, в душу проникали тишина и покой. Деньги для ковра прислала сестра Филиппа Августа. Этим вечером Аделина сядет за свое бюро и опишет ей, как величественно он выглядит.

Муж Августы раскошелился и оплатил орган. Орган оказался не трубный, но никто подобного и не ожидал, тем более инструмент был надежной марки и гарантированно имел отличный звук. Он стоял сбоку от алтаря, а над ним высилась кафедра. Уилмот согласился стать органистом, и предполагалось, что этим утром он порепетирует. Что до кафедры, то за нее заплатила Аделина. С самого начала она хотела основательную кафедру.

– Мне не нравится, когда проповедник выскакивает из-за маленькой кафедры, как черт из табакерки, – заявила она. – То, что он говорит, будет доходить лучше, если он поднимется на три ступеньки и будет окружен богатой резьбой. Тот же человек, что вырезал перила парадной лестницы, может изготовить кафедру, а я оплачу счет.

Некоторые думали, что для церкви кафедра слишком богато украшена, но в основном ею восхищались.

Аделина взяла Филиппа за руку.

– Пойдем, присядем на нашу скамью, – сказала она. – И посмотрим, каково это.

Она повела его к скамье, которую они выбрали, прямо перед кафедрой, и они уселись чинно, но с улыбкой. Кафедра торжественно возвышалась перед ними, словно уже была переполнена мудростью проповедей.

– Признайся же, – сказала Аделина, – лучшую кафедру и сделать невозможно.

– Единственное мое возражение состоит в том, что преподобный Пинк, боюсь, будет чувствовать себя таким внушительным, что проповеди станут чрезмерно долгими. Он уже склонен к этому.

– Тогда я усну и буду храпеть.

Они услышали за спиной шаги и, обернувшись, увидели Уилмота, шедшего по проходу. В руках он держал большую нотную книгу.

– А вот и я, – произнес он. – Давно ждете?

Они забыли, что он придет, но подтвердили, что прождали некоторое время.

– Я был у священника, и миссис Пинк дала мне сборник гимнов, – сообщил Уилмот. – Очень жаль, что я обещал играть на этом органе. Я не чувствую в себе способности верно играть церковную музыку. Но, видимо, я единственный, кто готов это сделать.

– Кейти Брент может, – сказала Аделина, – но теперь она католичка. В любом случае, мне нравится, когда за органом мужчина.

– Сыграйте свадебный марш, – попросил Филипп. – Послушаем что-нибудь оживленное.

– У меня нет нот. – Уилмот уселся за орган, открыл его и установил сборник гимнов на пюпитр и заметил: – Меня восхищает красный атлас за резьбой. Красивый орган.

– Да, – согласился с ним Филипп и счел нужным добавить: – Его подарил мой зять, а моя сестра подарила ковер.

– Я знаю, – ответил ему Уилмот. – У вас щедрая семья. Даже если бы у меня были деньги, община долго бы оставалась без церкви, прежде чем я смог бы ее построить.

– Это не скупость, Джеймс, – сказала Аделина. – Это предубеждение.

– Да. Я не думаю, что религия хороша для людей.

– Что может занять ее место? – спросил Филипп. – Держу пари, что тебе нечего предложить взамен.

– Жизнь хороша сама по себе.

– Ну же, Уилмот, будь благоразумен. Человек не может жить только материальным.

– Тогда пусть смотрит на звезды.

– Вам лучше не говорить такое при мистере Пинке, – вставила Аделина. – Иначе он не позволит вам играть на органе.

– Он много раз меня слышал.

– И не возражал?

– Ничуть. Он кроткий убежденный христианин и уверен, что все в конце концов придут к его образу мыслей.

– И вы тоже, – сказал ему Филипп. – И вы тоже.

– Может быть, – Уилмот пожал плечами.

Он нажал на педали, коснулся клавиш и заиграл новый гимн, который только недавно перевели с латыни. Но Филипп и Аделина знали первый куплет и пели его на все лады.

Приди, приди, Эммануил!

Спаси от власти темных сил.

В неволе страждущий народ,

Что терпит, молится и ждет.

Ликуй! Ликуй! Эммануил

Придет Тебя, Израиль, спасти.

Ни Филипп, ни Аделина не задумывались над тем, какими необычными были эти слова, произнесенные в самом сердце канадских лесов. Они пели их с чувством, а в конце Филипп воскликнул:

– Великолепный орган!

– Не понимаю, как вы можете об этом судить, – сухо заметил Уилмот, – когда поете во весь голос.

– О, Джеймс, что вы за бука? – воскликнула Аделина, подходя к нему.

– Ну, кажется, служба в самом разгаре, – послышался голос от двери.

Это был доктор Рамзи. Он вошел и, осмотрев новые приобретения, объявил:

– Поздравьте меня. Мы с Лидией Базби собираемся пожениться.

– Великолепно! – Аделина даже захлопала в ладоши. – Я знала, что так и будет. Ах, как я рада!

– Очаровательная девушка, – сказал Филипп. – Примите самые искренние поздравления.

Уилмот поднялся из-за органа и добавил свои более сдержанные поздравления.

– Это будет первая церемония в этой церкви, – сказал доктор. – Мы хотим пожениться без промедления.

– Нет, – возразил Филипп. – Первыми будут крестины моего сына.

– А мы не можем его покрестить, – добавила Аделина, – пока из Ирландии не приедут мои родители.

Доктор Рамзи свирепо посмотрел на Уайтоков.

– Вы хотите сказать, что моя свадьба должна быть отложена, чтобы дать возможность покрестить вашего ребенка?

– Мне очень жаль, – подтвердил Филипп. – Боюсь, именно так.

– Значит, вы считаете, что вы владеете этой церковью? – воскликнул доктор, покраснев еще больше.

– Ну, не совсем так…

– Полагаю, что мы с Лидией можем обвенчаться где-нибудь в другом месте, – сказал доктор. – Церковь есть и в Стэде.

– Не стоит обижаться, – заметил Филипп.

– Я не обижаюсь. Я просто поражен, что мне предлагают отложить свадебную церемонию из-за крещения младенца.

Аделина скрестила руки на груди и повернулась к доктору лицом.

– Я бы решила, – заметила она, – что если вы привели ребенка в этот мир, то вы, наверное, должны проявить к нему хоть немного внимания.

Доктору Рамзи нечего было на это ответить. А Аделина продолжила:

– И, насколько я знаю Лидию Базби, ей нужно время для подготовки, а вовсе не бежать к алтарю, будто в этом есть срочная необходимость.

И Рамзи снова не нашелся с ответом.

И когда они стояли, уставившись друг на друга, то и не подозревали, что ее нерожденный сын женится на его нерожденной дочери и они станут родителями будущего хозяина Джалны.

Неловкую ситуацию разрядил выход Конвея, Шолто и Мэри из ризницы. Шолто сразу же поднялся на кафедру и с ханжеским выражением лица произнес нараспев:

– В начале сотворил Бог Кортов.

– Сойди оттуда, молодой негодник, – сказал Филипп. Но Шолто продолжал:

– И увидел Бог, что Корты хороши. Затем сотворил Уайтоков. И сын Уайтоков посмотрел на дочь Кортов и понял, что хоть она и некрасива, но здорова, и взял ее в жены.

При этих словах из ризницы вышел и мистер Пинк. Он подошел к Шолто сзади и, приподняв за шиворот, опустил с кафедры на пол.

– Твое счастье, мой мальчик, что церковь еще не освящена, – сказал он. – Но теперь я должен сурово осудить тебя за то, что ты глумишься над Священным Писанием.

– Мистер Пинк, вам стоило прийти раньше и послушать, как мы с Филиппом поем гимн! – воскликнула Аделина, стараясь отвлечь внимание от проступка брата.

Уилмот, пришедший ей на помощь, добавил:

– У органа отличный звук, сэр. Хотите послушать, как я на нем играю?

В ризнице стал громко пилить один плотник, в притворе застучал молотком другой. Мир был восстановлен.

XXIII. Различные события

Родители Аделины приехали через три недели. Они как раз успели к церемонии освящения новой церкви. После службы епископ переночевал в Джалне. Был устроен грандиозный званый ужин, и соседи пребывали в радостном возбуждении. Все сошлись во мнении, что церковь красива, епископ приветлив, а мистер Корт и миссис Гонория Корт – самые воспитанные, добродушные и приятные люди, каких только можно себе представить.

Похвалы заслужил и брат Аделины Эдмонд Корт, сопровождавший родителей без предупреждения. Похоже, у них и не было времени о нем написать, потому что леди Гонория решила взять его с собой в последний момент. Если Конвей, совсем не такой привлекательный, подцепил вполне обеспеченную канадскую девицу, леди Гонория не видела причин, почему бы Эдмонду не найти жену получше. Он был полной противоположностью братьям, уже находившимся в Джалне: смуглый и красивый, похожий на Аделину. Эдмонд был очень любезен по отношению к Филиппу, но тот не мог отделаться от ощущения, что шесть родственников жены в доме одновременно – это слишком много.

Через несколько дней после приезда Ренни Корт слег в постель с приступом люмбаго. Он так громко жаловался и так убежденно считал, что ему пришел конец, словно был первым в мире страдальцем от этой болезни. Однако, когда приступ его оставил, он вполне исцелился. Он спустился по лестнице, поддерживаемый с одной стороны леди Гонорией, а с другой – Аделиной, и они медленно прошли по холлу до столовой. Ренни всем телом опирался на них, время от времени стеная от боли. Остальная семья, изобразив на лицах сочувствие, отправилась следом. Но как только он уселся за стол перед тарелкой с жареной перепелкой на тосте и бокалом отличного кларета, он снова стал самим собой. Он снова радовался всему. Если раньше он отзывался о Канаде пренебрежительно, то сейчас взял свои слова обратно. Джална была чудом достижений. Когда Ренни достаточно оправился, чтобы осмотреть поместье вместе с Филиппом, то захлебнулся в похвалах заведенному в хозяйстве порядку. Он ничего так не любил, как правильный порядок; Филипп был вынужден признать, что все предложения, сделанные тестем, оказались превосходными.

Что касается леди Гонории, этот визит оказался для нее сплошным счастьем. Видеть, как славно устроилась дочь, которую она опасалась встретить в дикой глуши, было радостью. Удовольствие доставляло ей и воссоединение с младшими сыновьями, несмотря на то, что прежде они принесли ей немало волнений. Счастьем стали для нее и внуки. Гасси была такой умной, такой женственной, что бабушка считала ее приятной собеседницей. Конечно, она с характером, но у кого из Кортов нет характера? Гасси и Николас часто заслуживали взбучки. Но какие они были милые! А Эрнест был прелестный мальчик. Казалось, он знал, что будет центром внимания на следующем званом вечере.

С приобретением нового зуба, этого чуда зуболечения, сама леди Гонория, казалось, помолодела. Она скорее походила на сестру Аделины, чем на ее мать. В бодрящую октябрьскую погоду, когда деревья пылали багрецом и золотом, она осматривала цветочный бордюр и будущий огород. Козочка, на шею которой она некогда повесила колокольчик, казалось, ее помнила, поскольку за леди Гонорией следовала повсюду. Что до церкви, то леди Гонория никогда не уставала ее украшать. Перед отъездом она вышила напрестольную пелену с рисунком из лилий и красивую епитрахиль для мистера Пинка. В Джалне она из собственных скудных средств заказала темно-красную большую подушку и четыре подушечки для коленопреклонения для скамьи Уайтоков. Иногда они с Августой вместе ходили в церковь и радостно по ней гуляли. Гасси стала такой умницей, что ей во всем можно было доверять. Когда девочка выросла и даже когда состарилась, то прекрасно помнила дружеское общение с бабушкой и ее чудесную улыбку.

Джална была полна жизненных сил, и Эдмонд Корт внес в это немалый вклад. У него оказался талант вызывать бодрость в других. Он был доволен собой и миром с утра до вечера. Если только ему не перечили, тогда он проявлял буйство. Но приступы его гнева быстро заканчивались.

В те дни большая часть времени Аделины была посвящена подготовке к крестинам. Оказалось, что Лидия Базби вполне готова подождать со свадьбой до этого события. Со своей стороны доктор Рамзи стремился ускорить радостный миг, чтобы он мог присоединиться к охоте, которую Филипп устраивал ради своего тестя. Ренни Курт загорелся: он хотел увидеть дикие северные земли и водящихся на них оленей, вапити, лосей, медведей, лесных кошек и, возможно, обезьян. По мере того, как его пребывание в Канаде затягивалось, он хвалил эту страну все меньше.

Леди Гонорию связывала многолетняя дружба с лордом Элгином, который сейчас находился в должности генерал-губернатора Канады. Обязанности привели лорда в Кингстон[37], и, получив письмо от леди Гонории, он пожелал продолжить путь на запад, чтобы возобновить их дружбу и стать крестным отцом ее внука. Красивый джентльмен с сильной волей, либеральными взглядами и подлинным интересом к стране в сопровождении леди Элгин прибыл в Джалну за день до крестин. Казалось, он совсем не устал от поездки и вел оживленную беседу с женой и леди Гонорией, вспоминая общих друзей. Все обстояло легко и естественно. Даже погода в наступившее утро крестин была великолепная, почти летняя, благословлявшая осеннюю яркость леса. Экипажи доставляли гостей из дома в церковь, где были открыты все окна и двери, а Уилмот в своем лучшем суконном костюме уже сидел за органом.

Церковь оказалась наполовину заполнена приглашенными гостями, поскольку у Уайтоков к тому времени образовалось много знакомых. Конечно, церковь была небольшая, и устроить в ней толпу было нетрудно. Вскоре все свободные скамьи были заполнены деревенскими жителями, приехавшими издалека, чтобы посмотреть на лорда Элгина. Никогда в тех краях еще не случалось таких крестин. Виновник торжества спал на руках матери. Его длинная, с оборками, вышитая крестильная сорочка, отделанная кружевами, почти касалась пола. Его плащ, его шапочка были чудом элегантности и изысканности. Розовые ручки с растопыренными пальчиками беспомощно лежали, как морские звезды, выброшенные на гладь атласа. Помимо лорда Элгина, крестными отцами стали полковник Вон и капитан Лэси, а миссис Вон стала крестной матерью. Несомненно, ни одна другая крестная не выглядела такой кроткой, как она, одетая в бледно-лиловый шелк, с ее преждевременно поседевшими локонами, волнами уложенными под шляпкой с цветами.

Аделина, державшая младенца на руках, встала и передала его трем крестным, которые стояли лицом к мистеру Пинку, находившемуся за купелью. Купель, подаренная церкви Аделиной, была красивая, а Эрнест – первым ребенком, которого в нее опускали и осеняли крестным знамением. Филипп и Аделина с ее родителями и братьями стояли группой. Леди Гонория держала Гасси за руку, а Гасси держала Николаса. Дети были одеты в одинаковые матросские платьица с короткими рукавами, глубоким вырезом, большим бледно-голубым отложным воротником и с синими поясками с бахромой. По правде говоря, они выглядели так прекрасно, что затмевали собой даже самого лорда Элгина.

Раздался звучный голос мистера Пинка:

– Возлюбленные мои, поскольку все люди зачаты и рождены во грехе и, как сказал Спаситель: «Если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие…»[38]

Служба продолжилась, прихожане участвовали в ней, согласно древним обычаям. Наконец мистер Пинк обратился к крестным, задав предписанные испытующие вопросы, касающиеся духовных убеждений Эрнеста Уайтока.

– Отрекаешься ли ты во имя младенца сего от дьявола и всех дел его, от суетной пышности и славы мира, со всеми похотями его и плотскими желаниями, чтобы не следовать за ними и не быть ведомым ими? – вопросил мистер Пинк.

И каждый ответил:

– Отрекаюсь.

Эрнест так и не проснулся.

Но в момент, когда мистер Пинк взял его на руки и, громко произнеся его имя, щедро окропил водой из купели, Эрнест широко открыл свои незабудковые глаза, заволновался и издал громкий протестующий крик. Когда Николас увидел, как обходятся с его младшим братом, он выпятил нижнюю губу, по его щекам покатились слезы, и он зарыдал. Увидев, что Николас плачет, Гасси тоже разрыдалась.

Неро, терпеливо ждавший на паперти, не смог вынести детского плача. Он толкнул дверь своей мощной мордой и просунул голову внутрь. Огляделся с мрачным выражением морды и увидел фигуру в белых одеждах у купели с ребенком в руках. Неро зашел в церковь и, оскалившись, уставился на мистера Пинка.

– Ради всего святого, убери эту скотину, – пробормотал Филипп Шолто.

Тот бросился к Неро, схватил его за ошейник и оттащил наружу. По церкви волной пронесся смешок. Леди Гонория утешила детей.

Эрнест Уайток, отрекшийся от дьявола и всех его деяний и оправившийся от потрясения, огляделся вокруг и улыбнулся. Он сложил кончики пальцев одной крошечной руки на кончики пальцев другой и благосклонно рассматривал собравшихся.

Уилмот нажал на педаль органа, и собравшиеся дружно запели под аккомпанемент. Все пели:

Свершилось новое рожденье,

Сынов земли преображенье.

Душа, за кою Он страдал,

Свободна ныне от греха.

Гимн нарастал, усиливался, преображаясь в славословие.

На алтаре стояли белые цветы и серебряные канделябры, подаренные леди Гонорией. Красные, золотые, зеленые листья, между которыми виднелись кусочки голубого неба, придавали окнам вид прекраснее, чем витражи.

Прихожане радостно двинулись по проходу. Маленьких мальчиков Пинков в клетчатых одеждах с трудом удерживала от проказ рука матери. Во дворе церкви пока была лишь одна могила – могилка птенца, которого нашли леди Гонория и Гасси и там похоронили. Раздался ликующий звон колокола, подаренного Илайхью Базби.

В Джалне двери между библиотекой и столовой были распахнуты настежь, а длинные столы уставили закусками. За здоровье младенца выпили пунша, приготовленного леди Гонорией по собственному рецепту.

Перед отъездом лорда и леди Элгин состоялся еще один, более основательный ужин, за которым последовала вечеринка для узкого круга. Кроме членов семьи присутствовали Пинки, ктиторы и церковный староста с женами. Илайхью Базби не смог удержаться от критики политики генерал-губернатора по отношению к французской Канаде.

– Неудивительно, – сказал он, – что англо-канадцы возмутились и забросали камнями карету вашей светлости.

Лорд Элгин снисходительно засмеялся.

– Ну, я с ними еще поквитаюсь, – ответил он. – Ведь я никогда еще не ремонтировал эту видавшую виды карету, но езжу на ней повсюду, чтобы все на свете увидели, как дурно они поступили.

– Не могу согласиться, – продолжал Базби, – с вашими заигрываниями с французами. Заставьте их сделаться англичанами. Я так считаю.

– Нет, нет, – возразил лорд Элгин. – Я убеждаю их использовать присущие им способности на пользу империи, гарантируя защиту. Кто осмелится сказать, что последний человек, размахивающий британским флагом на американской земле, не может быть франко-канадцем?

Лорд побеседовал с Филиппом и Аделиной об их жизни в Индии и признался, что хотел бы когда-нибудь отправиться туда генерал-губернатором.

– Тогда вы сможете себя поздравить, сэр! – воскликнул Ренни Корт. – Кто не предпочтет Индию этой глуши? Только мои дочь и зять приехали сюда по собственной воле и уже, как я смотрю, основательно обжились. Филипп сменил меч на орало, а что до Аделины, она была красавицей, а сейчас посмотрите на нее – деревенская девка с загорелым лицом и грубыми руками!

– Если я когда-либо встречу в Индии кого-то даже наполовину столь же приятного, – заметил лорд Элгин, – я буду очень рад.

Гости уехали. На следующий день Филипп и Аделина, взявшись за руки, гуляли по лужайке, залитой умиротворяющим солнечным светом уходившего бабьего лета. Они обсуждали события прошедшего дня, согласившись, что все прошло хорошо и что лорд Элгин – достойный человек. Сейчас же они хотели лишь одного: наслаждаться обществом друг друга и с удовлетворением смотреть на дом, который они построили. Дом нерушимо стоял посреди деревьев с таким видом, словно готов к встрече с будущим.

– Посмотри на девичий виноград! – воскликнула Аделина и показала на него Филиппу. – Он покраснел, словно настоящая виноградная лоза.

Так оно и было. Крошечные усики крепко цеплялись за кирпичи, словно несли ответственность за устойчивость дома, и каждый лист стал багряным.

И тут Филипп закричал:

– Смотри, голуби, Аделина! Они улетают на юг. Какая громадная стая!

Голуби кружили над их головами, их становилось все больше, пока они не зависли в небе, словно быстро плывущее облако. Это облако было серо-голубым, и только крылья птиц поблескивали на солнце.

Сил Аделины и Филиппа хватило пройти от дома до церкви. Когда они вернулись, пробило четыре и стало смеркаться. Вскоре дом окутала тьма. Зажгли и погасили свечи. Аделина заснула, положив голову на плечо Филиппа.

Примечания

1

Мит – графство на Востоке Ирландии.

2

В Англии датой создания первого гусарского полка считается 1806 год. Британия так именовала легких драгун (воины кавалерии, обученные действиям и в пешем строю), вооруженных саблями. – Здесь и далее прим. пер.

3

Королевский Восточно-Кентский полк, также известный как «Буйволы» – полк линейной пехоты, несший службу в гарнизоне Кентербери.

4

Нур-Махал – дворец в городе Бахавалпуре в пакистанской провинции Пенджаб.

Мера лал – фрагмент йогической мантры.

5

Армада – крупный военный флот, собранный Испанией для вторжения в Англию в мае-сентябре 1588 г., разгромленный англичанами.

6

«Пенденнис» (1850) – роман Уильяма Теккерея.

7

Клэр – графство в Ирландии.

8

Стеатит сохраняет тепло, что позволяет его использовать в качестве грелки.

9

Ах, бедная малышка! (фр.)

10

Кофе с молоком (фр.).

11

Смышленость (фр.).

12

Крепость, форт – военное укрепление на мысе Диаман в г. Квебеке.

13

Нижний город – часть города Квебека.

14

Пресвятое Сердце Иисуса Христа – особый культ в католической церкви.

15

Город в провинции Квебек в Канаде.

16

Корабль, длинное буксируемое судно (фр.).

17

То есть из Ирландии.

18

Фанни Кембл – английская актриса и писательница 1809–1893 гг.

19

Строка из стихотворения Альфреда Теннисона «Вкушающие лотос». (Пер. К. Бальмонта)

20

Строка из стихотворения А. Теннисона «Дворец искусств». (Пер. Э. Соловковой)

21

Отлично, добрые люди! Вы очень ловкие, я восхищена вами! (фр.)

22

Небольшой, маленький (фр.).

23

От Daisy – цветок маргаритка (англ.).

24

«Молитва Девы» – короткая фортепианная пьеса умеренной степени сложности для пианистов среднего уровня.

25

«Голубые колокола Шотландии» – шотландская народная песня-гимн морской пехоты Шотландии.

26

Одно из сражений англо-американской войны 1812–1814 годов в провинции Онтарио.

27

Лоялист Объединенной Империи – почетный титул британских колонистов, переселившихся в Британскую Северную Америку во время или после американской революции (1775–1783), сохранивших верность Великобритании.

28

Быстрый шотландский народный танец.

29

Музыкальная пьеса из сборника «Ирландские мелодии» за авторством Томаса Мура.

30

«Жаворонок, милый жаворонок / Жаворонок, тебя я ощипаю…» (фр.) Народная франко-канадская песня, символ французской Канады и ее неофициальный гимн.

31

Пер. Александра Котова.

32

Р. Бернс «Второе послание к Я. Лапраику». Пер. С. Сапожникова.

33

Р. Бернс «Посвящение Гэвину Гамильтону, эсквайру». Пер. С. Сапожникова.

34

Г. Лонгфелло «Псалом жизни». Пер. Ивана Бунина.

35

Тысяча благодарностей (фр.).

36

Горный массив на юге провинции Квебек в Канаде.

37

Город на юге провинции Онтарио.

38

Иоанн, 3:5.

Content

Мазо де ля Рош
Штормовые времена

I. В Англии

II. В Ирландии

III. Первое путешествие

IV. Ремонт

V. Второе путешествие

VI. Дом на улице Сен-Луи

VII. Поместье семьи Вон

VIII. Земля

IX. Основание

X. Стены

XI. Крыша

XII. Генриетта

XIII. Осенний дождь

XIV. Зимние забавы

XV. В доме Уилмота

XVI. Достижения сезона

XVII. Весна в Джалне

XVIII. Гости из Ирландии

XIX. Купальная вечеринка

XX. Галоп в лесу

XXI. Награда

XXII. Церковь

XXIII. Различные события

Примечания