Элизабет фон Арним

Вера

Elizabeth von Arnim

VERA

В оформлении обложки использована иллюстрация Коулза Филлипса (Coles Phillips).

© Наталия Рудницкая, перевод на русский язык, 2022

© Livebook Publishing Ltd, 2022

I

Доктор ушел, две вызванные им из деревни женщины поднялись в комнату, где лежал отец, и Люси вышла в сад. Она стояла, опершись на ворота, и смотрела на море.

Отец умер в девять утра, сейчас двенадцать. Полуденное солнце нещадно пекло, и пожелтевшая от жары трава на утесе, пыльная дорога, сверкающее море, редкие белые облака, зависшие в небе, – все плавилось в молчаливом, неподвижном мареве.

Люси глядела в пустоту, тоже неподвижная, словно окаменевшая. На глади моря не было ни паруса, ни дымка далекой пароходной трубы, в небе – ни одного птичьего росчерка. Казалось, всему, что только могло двигаться, был дан приказ замереть. Замолчать, как во сне.

Люси смотрела на море, на сверкающий пустой мир, лицо у нее тоже было пустым. Отца нет уже три часа, а она ничего не чувствует.

С того дня, как они с отцом приехали в Корнуолл, прошла всего неделя – они были полны надежд, предвкушали удовольствие от маленького меблированного домика, который сняли на август и сентябрь, верили, что здешний воздух непременно пойдет ему на пользу. Эта вера не оставляла их все годы, что он болел, не было ни мгновения, когда б они усомнились. Он был болезненным человеком, она о нем заботилась. Она заботилась о нем, сколько помнила себя, потому что болезненным он был всегда. И он был в ее жизни всем. Пока она росла, то думала только об отце – ни на кого другого мыслей у нее просто не оставалось. Он заполнял ее разум и сердце. Они шагали по жизни вдвоем – вместе убегали от зим, кочевали из одного прелестного местечка в другое, разглядывали одни и те же красивые вещицы, читали одни и те же книги, разговаривали, смеялись, заводили друзей – толпы друзей: куда б они ни приезжали, отец тут же обзаводился друзьями, вливавшимися в массу друзей старых. Она не жила без него ни дня – да у нее и желания такого не возникало. Где и с кем могла она быть так же счастлива? Все эти годы над нею сияло солнце. Зим не было – только лето, бесконечное лето, и сладкие запахи, и мягкие небеса, и терпеливое понимание ее не слишком подвижного ума – а ведь у него был очень быстрый ум, и любовь. Он был для нее самым увлекательным собеседником, самым щедрым другом, самым эрудированным наставником, самым обожающим отцом, и вот теперь он мертв, а она ничего не чувствует.

Отец. Умер. Его больше нет.

Она произнесла вслух. Слова – и только.

Теперь она одна. Без него. Навсегда.

Она снова произнесла вслух. Тоже только слова.

Наверху, в комнате с распахнутыми окнами, в обществе не допускавших к нему деревенских женщин, лежал мертвый отец. Получается, что, когда он улыбнулся, он улыбнулся ей в последний раз, в последний раз что-то сказал, в последний раз назвал очередным смешным прозвищем, которые он придумывал с таким удовольствием. Но почему? Всего несколько часов назад они завтракали и составляли план на день. Почему? Только вчера они после чая поехали посмотреть на закат, и он своим острым взглядом выхватил на обочине какую-то траву, остановился, собрал, взволнованный тем, что обнаружил редкость, а потом отнес траву к себе в кабинет и объяснил ей – и она поняла, – что такого особенного в этих ростках, которые, если б он к ним не прикоснулся, оставались бы обычной придорожной травой. И такое происходило со всем – его прикосновение дарило жизнь и радость. Он разложил травинки по промокательной бумаге на подоконнике столовой, и они лежали там, ожидая, когда он ими займется. Она видела травинки, когда шла через сад, посуда от завтрака – их последнего завтрака – все еще стояла на столе: растерявшиеся слуги забыли убрать. Он упал, когда вставал из-за стола. Умер. Мгновенно. Без вскрика, без взгляда. Ушел. Перестал быть. Исчез.

А какой чудесный день, такой жаркий. Он любит жару. С погодой им повезло…

Нет, звуки все-таки были – она вдруг услышала суетливые шаги из комнаты наверху, всплески воды, осторожный стук, когда глиняные кувшины ставили на пол. Женщины сказали, что, когда все будет готово, она сможет к нему подняться. Женщины старались ее успокоить, и слуги, и доктор. Успокоить? Она же ничего не чувствует!

Люси смотрела на море, думала, изучала то, что случилось, с любопытством, холодно, словно со стороны. Ее разум был совершенно чист. Она видела каждую мелочь, каждую подробность. Она все знала и ничего не чувствовала – как Бог, сказала она себе, да, как Бог.

С дороги, по обе стороны от ворот ярдов на пятьдесят отгороженной деревьями и кустами, послышались шаги, и между нею и морем возник человек. Она не видела его, потому что не видела ничего, кроме своих мыслей, он прошел совсем близко.

Но он-то ее видел и, идя мимо ворот, пусть и на короткое время, разглядывал в упор. Ее лицо, выражение лица удивили его. Он был не очень-то наблюдателен, а нынче еще менее наблюдателен, чем обычно, потому что был поглощен собственными заботами, и все же, когда перед ним возникла эта неподвижная фигура, когда он увидел эти широко открытые глаза, смотревшие сквозь него, явно его не видевшие, он так удивился, что даже отвлекся от мыслей о себе и чуть было не остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть это странное создание. Но воспитание не позволило, и он продолжил путь вдоль тех пятидесяти ярдов деревьев и кустов, что отделяли от дороги вторую половину сада, однако шел все медленнее и медленнее, и в конце сада, там, где дорога начала карабкаться к вершине утеса и дальше, следуя, насколько было видно, прихотям береговой линии, приостановился, глянул назад, прошел еще пару ярдов, снова остановился, снял разогретую солнцем шляпу, вытер со лба пот, посмотрел на пустынные поля впереди, на ползущую под солнцем дорогу, очень медленно развернулся и направился вдоль кустов назад, к воротам.

Он шел и твердил про себя:

– Боже, как я одинок! Я не в состоянии это вынести. Я должен поговорить хоть с кем-то. А то совсем с ума сойду…

Потому что так уж получилось, что общественное мнение потребовало от этого человека – звали его Уимисс, – чтобы он отказался от каких-либо контактов и дел, хотя ему больше всего нужна была компания и что-то, что позволило бы отвлечься. Но ему пришлось погрузиться в одиночество по меньшей мере на неделю, отказаться от нормального образа жизни, от дома у реки, в котором он только-только успел приступить к летнему отдыху, от лондонского дома, откуда он, по крайней мере, мог бы ходить в свой клуб, а общественное мнение решило, что оплакивать утрату надлежит в одиночестве. Остаться один на один с неприятностями – да кому, скажите на милость, это может пойти на пользу?! Это жестоко, все равно что приговорить человека к одиночному заключению! Он отправился в Корнуолл, потому что Корнуолл далеко – целый день в поезде туда и целый день обратно, в оба конца получается уже два дня из недели скорби, к которой его приговорило общественное мнение, и все равно еще оставалось целых пять дней чудовищного одиночества, блуждания по береговым утесам, когда и занять себя нечем, и поговорить не с кем. Из-за общественного мнения даже в бридж не поиграешь! Все же знали, что с ним произошло. Во всех газетах написано. Стоит назвать свое имя, как сразу все поймут. Это случилось совсем недавно. Всего лишь на прошлой неделе…

Нет, это решительно невыносимо! Он должен поговорить хоть с кем-нибудь. Девушка явно странная, с таким-то взглядом. Она не станет возражать, если он с ней немного поболтает, может, посидит с ним в саду. Она поймет.

Уимисс страдал как ребенок. Чуть не разрыдался, когда подошел к воротам и снял шляпу, а девушка по-прежнему глядела на него невидящими глазами, и словно бы и не слышала, когда он сказал:

– Не будете ли вы столь любезны принести мне воды? Я… Очень жарко…

Из-за того, как она на него смотрела, он даже начал запинаться:

– Я… Ужасно хочется пить… Жара…

Он вытащил платок, вытер лоб. До чего жарко! Красный, расстроенный, лоб мокрый от пота, сморщился, как ребенок, который вот-вот заплачет. Девушка казалась такой спокойной, безжизненно спокойной. Руки ее, лежавшие на верхней перекладине ворот, выглядели не просто прохладными – они казались ледяными, словно сейчас зима. У нее была короткая стрижка, поэтому трудно понять, сколько ей лет, однако каштановые волосы так и сияли на солнце, а лицо ее было лишено красок, на нем выделялись только широко раскрытые глаза, безучастно смотревшие сквозь него, да довольно крупный рот, но даже губы у нее, казалось, замерзли.

– Не затруднит ли вас… – снова начал Уимисс, и тут на него нахлынул весь трагизм его ситуации.

– Вы даже представить не можете, какую любезность вы бы оказали, – заявил он дрожащим голосом, – если бы позволили немного отдохнуть в вашем саду.

В голосе его было столько муки, что невидящие глаза Люси ожили. До нее дошло, что этот расстроенный и пышущий жаром незнакомец о чем-то ее просит.

– Вам жарко? – спросила Люси, которая на самом деле заметила его только сейчас.

– Да, мне жарко, – ответил Уимисс. – Но не только в этом дело. У меня случилась беда… Ужасная неприятность…

Он умолк, вспомнив и о том, что случилось, и о том, до какой степени несправедливо все случившееся.

– О, простите, – произнесла Люси, еще не до конца осознавшая его присутствие, все еще погруженная в странное равнодушие. – Вы что-то потеряли?

– Слава богу, нет, не такого рода неприятность! – вскричал Уимисс. – Позвольте зайти на минуту… В ваш сад, только на минуту… Просто посидеть минутку с человеческим существом. Вы даже не представляете, как мне это нужно. Вы человек посторонний, поэтому я могу поговорить с вами, если вы, конечно, позволите. Я потому и могу с вами говорить, что мы не знакомы. С тех пор… С тех пор, как это случилось, я не разговаривал ни с кем, кроме слуг и официальных лиц. Два дня я не говорил ни с одной живой душой… Я просто с ума схожу…

И его голос снова задрожал от обиды, от осознания того, как он несчастен.

Люси вовсе не считала, что невозможность поговорить с кем-то в течение двух дней – слишком серьезное испытание, но странный человек был до такой степени удручен, что она очнулась от апатии. Не до конца – она по-прежнему словно наблюдала все происходящее откуда-то со стороны, однако он все-таки пробудил в ней легкую заинтересованность. В его напоре было нечто от первобытной силы. Что-то, присущее природным феноменам. Но она не сдвинулась с места, а ее глаза продолжали смотреть с непонятной для него прямотой и спокойствием.

– Я бы с радостью позволила вам войти, – сказала она, – если бы вы попросили об этом вчера. Но сегодня у меня умер отец.

Уимисс с недоумением уставился на нее. Она произнесла это ровным тоном, как если бы говорила о погоде.

И тут он понял. Озарение снизошло к нему из-за собственной драмы. Он, который никогда не знал боли, который никогда не позволял себе беспокоиться о чем бы то ни было, не позволял себе сомневаться в собственном образе существования, в эту неделю очутился вдруг в эпицентре волнения и боли, и если б разрешил себе думать, стать болезненно впечатлительным, волнение и боль могли бы перерасти в несправедливые, мучительные сомнения. Он понял – а всего неделю назад понять бы не мог, – о чем говорит ее странная заторможенность. Он посмотрел ей в глаза – она тоже смотрела на него, и вдруг его большие горячие руки опустились на ее ледяные руки, и, крепко удерживая ее, хотя она и не пыталась вырваться, он сказал:

– Значит, вот в чем дело. Вот почему. Теперь я понял.

И добавил с простотой, которую позволила ему его собственная ситуация:

– Тогда все сходится. Тогда нас двое, переживших удар, и нам стоит поговорить.

И все еще одной рукой придерживая ее руки, отворил створку ворот и вошел.

II

На крохотной лужайке, под шелковицей, стояла скамейка, спиной обращенная к дому и к распахнутым окнам, и Уимисс повел к ней Люси, держа ее, словно ребенка, за руку.

Она шла с ним спокойно и послушно. Какая разница – сидеть под шелковицей или стоять у ворот? Этот суетливый незнакомец – он настоящий? И все остальное – настоящее? Пусть рассказывает, что он хочет, она выслушает, подаст ему стакан воды, потом он уйдет, к этому времени женщины закончат свои дела наверху, и она снова будет рядом с отцом.

– Сейчас принесу воды, – сказала она, когда они подошли к скамейке.

– Нет. Присядьте, – попросил Уимисс.

Она села. Он тоже сел, отпустил ее руку, и рука безвольно упала на скамейку ладонью вверх.

– Странно, что мы с вами вот так встретили друг друга, – произнес он, глядя на нее, она же равнодушно смотрела на траву, блестевшую на солнце там, где ее не накрывала тень шелковицы, на усаженную фуксиями клумбу поодаль. – Я чувствую себя словно в аду, да и вы, наверняка, тоже. Господи боже, настоящий ад! Ничего, если я вам расскажу? Вы поймете, потому что сами…

Люси не возражала. Она вообще ни против чего не возражала. Единственная мысль, которая у нее мелькнула, да и то где-то на краю сознания: а почему он считает, что она чувствует себя как в аду? Ад и ее любимый отец – как чудно это звучит. Она заподозрила, что все это ей снится. Это не на самом деле. Отец не умер. Вот сейчас придет горничная с горячей водой и разбудит ее, и будет следующий чудесный день. Человек, который сидит рядом, – ну да, он какой-то слишком живой для сна, столько подробностей: красное лицо, потный лоб, а еще прикосновение большой горячей руки и волны жара, исходящие от него, когда он шевелится. Но это так неправдоподобно… Все, что происходило после завтрака, неправдоподобно. Человек тоже превратится во что-то… Ну, во что-то, что было, например, вчера, она перескажет отцу за завтраком этот сон, и они будут смеяться…

Она поежилась. Это не сон. Это все на самом деле.

– Не поверите, до чего ужасная история, – удрученно произнес Уимисс, глядя на аккуратную маленькую головку с короткими прямыми волосами, на печальный профиль.

Сколько ей? Восемнадцать? Двадцать восемь? Нет, с такой стрижкой угадать невозможно, но она явно моложе его, наверное, даже намного моложе, поскольку ему уже за сорок и он так исстрадался, так исстрадался из-за этой ужасной истории.

– Все так чудовищно, что если вы против, то я и рассказывать не стану, – продолжал он, – хотя вряд ли вы будете против, потому что вы чужой человек, а мой рассказ поможет вам пережить ваши собственные неприятности, потому что как бы вы ни страдали, ваши страдания все равно несоизмеримы с моими, вы сами увидите, что вам не так уж и плохо. К тому же я должен с кем-то поговорить, потому что иначе сойду с ума…

Определенно это сон, подумала Люси. Наяву такого, такой нелепицы случиться не может.

Она повернулась и посмотрела на него. Нет, не сон. Этот основательный господин, сидящий рядом с ней, не из сна. О чем он там говорит?

Он же страдающим голосом говорил о том, что его зовут Уимисс.

– Вы Уимисс, – серьезно повторила она.

Его имя не произвело на нее никакого впечатления. Она ничего не имела против того, что он – Уимисс.

– Я тот самый Уимисс, о котором газеты писали всю прошлую неделю, – объявил он, видя, что его имя ничего в ней не затронуло. – Господи! – продолжал он, вытирая лоб, на котором тут же снова выступал пот. – Эти рекламные листовки на газетных киосках! Как ужасно, когда отовсюду на тебя смотрит твое собственное имя!

– А почему ваше имя было на листовках? – спросила Люси.

На самом деле она ничего об этом не хотела знать, спросила механически, прислушиваясь к звукам из комнаты наверху.

– Вы здесь газет не читаете? – спросил он вместо ответа.

– Вряд ли, – сказала она, вслушиваясь. – Мы только что въехали. Не думаю, что мы вспомнили о том, что надо заказать доставку газет.

На лице Уимисса проступило облегчение.

– Тогда я могу рассказать, что случилось на самом деле, – сказал он, – раз у вас нет предубеждения, порожденного этими чудовищными предположениями, о которых говорили на дознании. Как будто я и так мало страдал! Как будто это все и так недостаточно ужасно…

– На дознании? – повторила Люси.

Она снова повернулась к нему:

– Значит, ваши проблемы связаны со смертью?

– Конечно, разве что-то иное могло бы довести меня до такого состояния?

– О, простите, – сказала она, и ее глаза и голос изменились, в них появилось что-то живое, почти ласковое. – Надеюсь, это не кто-то, кого вы… Кого вы любили?

– Моя жена, – сказал Уимисс.

Он вскочил, чуть не плача при мысли об этом, при мысли о том, что ему пришлось вынести, и, повернувшись к ней спиной, принялся обрывать листья с ветки у себя над головой.

Люси наблюдала за ним, подперев подбородок обеими руками.

– Расскажите, – сказала она спокойно и ласково.

Он снова тяжело опустился на скамейку, и постоянно восклицая, что не понимает, как такое ужасное бедствие могло произойти с ним, именно с ним, который никогда…

– Да, – серьезно ответила Люси, – да, я понимаю…

– …никогда не сталкивался с… С бедствиями! – снова заявил он и рассказал наконец свою историю.

Как всегда, двадцать пятого июля они с женой – а они всегда делали это двадцать пятого июля – перебрались на лето в свой дом у реки, где он предвкушал славное время ничегонеделанья после всех этих месяцев в Лондоне; он намеревался валяться в плоскодонке и читать, покуривать, отдыхать, ведь Лондон такое ужасное место, от него страшно устаешь, но не прошло и двадцати четырех часов, как его жена… как его жена…

Воспоминание оказалось слишком тяжелым. Он не мог говорить.

– Она была… Она была больна? – ласково спросила Люси, дав ему время успокоиться. – В таком случае, по крайней мере, можно как-то подготовиться…

– Она вовсе не болела! – вскричал Уимисс. – Просто умерла!

– О, совсем как мой отец! – разволновавшись, воскликнула Люси.

Теперь уже она сама накрыла своей рукой его руки. Уимисс схватил ее руку и принялся рассказывать.

Он писал письма в библиотеке, за столом у окна, из которого видно террасу, и сад, и реку, за час до этого они выпили чаю, с этой стороны дома мощеная плитами терраса, а задняя стена библиотеки примыкает к главным комнатам, и вдруг между ним и светом возникла какая-то тень, тень промелькнула, и он услышал глухой удар, он никогда его не забудет, этот звук, а за окном, на каменных плитах…

– О нет… О нет… – выдохнула Люси.

– Там была моя жена, – торопливо проговорил Уимисс, теперь не способный остановиться, в глазах его было удивление и ужас. – Она упала из окна своей гостиной, гостиная у нее наверху, из-за вида… Как раз над библиотекой… Она пролетела мимо моего окна, как камень… И разбилась… разбилась…

– О нет, нет!

– Теперь вы понимаете, в каком я состоянии?! – вскричал он. – Понимаете, что я просто схожу с ума? А меня обрекают на одиночество – заставили уединиться, потому что предполагается, будто я должен скорбеть в одиночестве столько времени, сколько считается приличным, а я не могу думать ни о чем, кроме этого ужасного дознания!

Он стиснул ее руку до боли.

– Если бы вы не позволили зайти и поговорить с вами, я бы наверняка бросился вон с того утеса, и положил бы всему конец!

– Но как, почему… Как получилось, что она упала? – прошептала Люси, которой рассказ о страданиях несчастного Уимисса показался самым страшным из всего, что она когда-либо слышала.

Она внимала его словам, уставившись на него, слегка приоткрыв рот, всем своим существом выражая сочувствие. Жизнь – какая она страшная, сколько в ней неожиданного! Живешь себе, живешь, не думая о том ужасном дне, когда спадут все покровы, и перед тобой предстанет смерть, которая на самом деле всегда была рядом, смерть только притворялась и ждала. Вот и отец – полный любви, любопытства, планов, – ушел, перестал быть, как какой-нибудь жучок, на которого случайно наступили на прогулке, или жена этого человека, погибшая в одно мгновение, погибшая так жестоко, так ужасно…

– Я не раз предупреждал ее об этом окне, – ответил Уимисс почти сердито, впрочем, в его голосе все время прорывались сердитые нотки на чудовищную злонамеренность судьбы. – Оно очень низкое, а пол скользкий. Дубовый. Все полы в моем доме из полированного дуба. Я сам приказал так сделать. Она, наверное, высунулась из окна, а ноги заскользили. Вот почему она упала головой вперед…

– Ох, ох… – вздрогнула Люси.

Что же ей сделать, что сказать, чтобы как-то смягчить эти ужасные воспоминания?

– А потом, – через мгновение продолжил Уимисс, как и Люси, не осознавая, что она гладит его руку своей дрожащей рукой, – на дознании, словно все это и так не было для меня ужасно, присяжные заспорили о причинах смерти.

– О причинах смерти? – переспросила Люси. – Но ведь она… упала!

– Перессорились из-за того, произошло это случайно или намеренно.

– Намеренно?

– Самоубийство.

– Ох…

Она втянула в себя воздух.

– Но… Это же не так?

– Да как это может быть? Она была моей женой, никаких забот не знала, все для нее, никаких проблем, ничего, что ее беспокоило бы, и со здоровьем все хорошо. Мы были женаты пятнадцать лет, и я всегда был ей предан… Всегда предан.

Он стукнул свободной рукой по колену. В голосе его слышались слезы негодования.

– Тогда почему присяжные?..

– Моя жена держала дуру-горничную – я эту женщину всегда терпеть не мог, – и вот на дознании она сказала кое-что, кое-что, о чем моя жена якобы ей говорила. Вы же знаете этих слуг. Ну, и это подействовало на некоторых присяжных. Вы же знаете, из кого собирают коллегию – мясник, пекарь, собачий лекарь, большинство совершенно темные люди, дикие, готовы поверить чему угодно. И вот, вместо того чтобы вынести вердикт о смерти в результате несчастного случая, они объявили, что присяжные не смогли прийти к какому-либо выводу. Открытый вердикт.

– Как это ужасно… Как ужасно для вас! – промолвила Люси дрожащим от сочувствия голосом.

– Вы бы знали об этом, если б на прошлой неделе читали газеты, – сказал Уимисс, уже спокойнее.

Он выговорился, и ему стало легче. Он глянул в ее лицо, в полные ужаса глаза, увидел дрожащие губы.

– А теперь расскажите о себе, – сказал он, почувствовав что-то вроде угрызений совести: несомненно, то, что случилось с ней, не могло идти ни в какое сравнение с тем, что произошло с ним самим, но все же и она только что перенесла удар, встреча их произошла на общей территории несчастья, познакомила их сама Смерть.

– Неужели жизнь – это только смерть? – тихо спросила она, глядя на него полными муки глазами.

Но перед тем, как он смог ответить – а как он мог бы ответить на такой вопрос, кроме как «Нет, это не так», что и он, и она просто жертвы чудовищной несправедливости – он-то точно жертва, потому что ее отец наверняка умер, как умирают все отцы, как положено, в постели, – итак, перед тем, как он смог ответить, из дома вышли две женщины и мелкими почтительными шажками проследовали к воротам. Солнце освещало их строгие фигуры и приличные черные одежды, которые специально хранятся для таких случаев.

Одна из них увидела под шелковицей Люси и, сначала замешкавшись, направилась к ней через газон медленным тактичным шагом.

– Здесь кто-то хочет с вами поговорить, – сказал Уимисс, поскольку Люси сидела спиной к дорожке.

Она вздрогнула и повернулась.

Женщина, склонив голову набок и сложив на груди руки, нерешительно приблизилась и слегка улыбнулась, выражая тем самым почтительное сочувствие.

– Джентльмен готов, мисс, – мягко произнесла она.

III

Этот и весь следующий день Уимисс был для Люси опорой и утешением. Он делал все, что надлежало сделать в связи со смертью, – то, что приносит дополнительные страдания, словно специально предназначенные для того, чтобы окончательно раздавить скорбящего. Правда, доктор был очень добр и готов помочь, но это был совершенно чужой человек, до того ужасного утра она никогда его не видела, к тому же у него были и другие дела – его пациенты жили на изрядном друг от друга расстоянии. Уимиссу же было совершенно нечем себя занять. И он мог целиком посвятить себя Люси. Он стал ее другом, их так странно и так тесно связала смерть. Ей казалось, что с самого начала времен он и она направлялись рука об руку вот к этому месту, к этому дому и саду, к этому году, этому августу, этому моменту их существования.

Уимисс как-то совершенно естественно занял место близкого родственника мужского пола, каковое близкий родственник мужского пола непременно занял бы, если бы вообще существовал, и его облегчение от того, что у него нашлось дело, притом дело практичное и срочное, было таким огромным, что никогда еще приготовления к похоронам не совершались с большим рвением и энергией – можно даже сказать, с большим энтузиазмом. Он еще не оправился от кошмара других похорон, сопровождавшихся молчанием друзей и косыми взглядами соседей – а все из-за идиотов-присяжных и их нерешительности и злобности той тетки – он-то понял, что она обозлилась из-за того, что он отказался в прошлом месяце повысить ей жалованье! – а эти похороны, которыми он занимался сейчас, были такими простыми и бесхитростными, что ему все было даже в удовольствие. Никаких беспокойств, никаких забот, и эта девушка, такая благодарная. После каждого визита к гробовщику – а он в рвении своем нанес их несколько – он возвращался к Люси, и она была полна благодарности, и не только благодарности: она явно радовалась его возвращениям.

Он видел, что ей становится нехорошо, когда он удаляется вверх по утесу по делам, такой целеустремленный и такой непохожий на того несчастного, полного детского негодования человека, который совсем недавно едва тащился по этому же склону, – ей явно это не нравилось. Она понимала, что он должен идти, она была ему благодарна и, не стесняясь, выражала свою благодарность – Уимисс даже подумал, что еще никогда не встречал никого, кто выражал бы благодарность так искренне, – она понимала, что он повинуется долгу, и все же ее недовольство было не скрыть. Он видел, что она зависит от него, что она цепляется за него, и это ему льстило.

– Только недолго, – тихо говорила она каждый раз, глядя на него с мольбой, и когда он, вернувшись и отирая со лба пот, горделиво докладывал о выполнении очередного этапа подготовки, на ее лицо возвращались краски, и она смотрела на него глазами ребенка, которого оставили одного в темной комнате, а потом в эту комнату вошла со свечой в руке мать. Вера никогда на него так не смотрела. Вера принимала все, что он для нее делал, как должное.

Естественно, он не мог позволить бедной малышке спать одной в этом доме вместе с покойником и чужими слугами, которые прилагались к дому и которые ничего не знали ни о ней, ни об ее отце, и с наступлением ночи, возбужденные и расстроенные, вполне способны удрать в деревню, поэтому в семь вечера он перенес свои вещи из жалкой гостиницы в бухте и объявил о намерении спать на диване в гостиной. Он с ней пообедал, выпил вместе с ней чаю, и вот теперь собирался с ней же и ужинать. Уимисс не представлял, что бы она делала без него.

Он считал, что был достаточно деликатным и тактичным, говоря о диване в гостиной. Он, конечно, мог бы претендовать и на кровать в свободной спальне, но не намеревался извлекать ни малейшей выгоды из положения бедной малышки. Слуги, когда увидели его, такого солидного, в возрасте, под шелковицей, где он держал юную леди за руку, сразу предположили, что он родственник, и потому были удивлены, когда он приказал постелить ему в гостиной, хотя наверху были готовы две гостевые спальни, однако повиновались, вообразив, что это из-за того, что в гостиной французские окна и он беспокоится о безопасности; Люси же, когда он сказал ей, что остается на ночь, была так искренне благодарна, что ее глаза, и так покрасневшие от горя, которое волнами накатывало на нее в течение дня – увидев наконец отца, такого далекого, завернутого в саван и, казалось, внимательно к чему-то прислушивавшегося, она оттаяла и разразилась рыданиями, – снова наполнились слезами.

– О, – прошептала она, – вы так добры…

Уимисс обо всем подумал: он и к гробовщику ходил несколько раз, и к доктору, чтобы взять свидетельство о смерти, и к викарию насчет похорон, и телеграфировал единственной ее родственнице – тете, и отправил некролог в «Таймс», и даже напомнил ей, что на ней голубое платье, а хорошо бы переодеться в черное, и этот последний пример его предусмотрительности ее просто сразил.

Она так боялась подступающей ночи, что не могла о ней думать, и каждый раз, когда он отправлялся по делам, сердце у нее сжималось при мысли о том, что вот наступят сумерки, он уйдет в последний раз и она останется одна, совсем одна в этом молчаливом доме, а наверху будет лежать странное, удивительное, поглощенное собой нечто, которое когда-то было ее отцом, и чтобы с ней ни случилось, какой бы ужас ни охватил ее в ночи, какая бы опасность ни грозила, он не услышит, не узнает, а останется лежать там спокойный, спокойный…

– Как вы добры! – сказала она Уимиссу, и на глаза ее навернулись слезы. – Что бы я без вас делала!

– Но что бы я делал без вас? – ответил он, и они уставились друг на друга, пораженные сутью возникшей между ними связи, близостью, тем, что каким-то чудом случилось так, что они встретились на пике отчаяния и спасли друг друга.

И еще долго после того, как зажглись звезды, они сидели на краю утеса, Уимисс курил и рассказывал голосом, приглушенным ночью, и тишиной, и обстоятельствами, о своей жизни, о том, как благополучно и спокойно она текла до прошлой недели. Почему этот покой должен был быть нарушен, да еще так жестоко, он вообразить не мог. Он точно этого не заслуживал. Он не знает, кто мог бы, положа руку на сердце, заявить, что в жизни творил только добро, но про себя он, Уимисс, точно может, что уж зла, по крайней мере, он никому не причинил.

– О нет, вы творили добро, – сказала Люси голосом тоже совсем тихим из-за ночи, и тишины, и обстоятельств, кроме того, он дрожал от переполнявших ее чувств, ее голос был очаровательно серьезным, она верила в свои слова. – Я знаю, вы всегда, всегда творили только хорошее, потому что вы добрый. Я не могу представить вас иначе, кроме как помогающим людям и старающимся их успокоить.

На что Уимисс ответил, что, конечно, он всегда старался поступать правильно и что, хотя все люди так о себе говорят, судить все-таки надо по тому, что о нем говорили другие, а он не всегда добивался успеха, и часто, очень часто его ранили, глубоко ранили непониманием.

А Люси сказала, что разве возможно неправильно его понять, такого очевидно хорошего человека, такого доброго?

А Уимисс сказал, что да, человек может полагать, что его легко понять, потому что он естественный и простой и потому что в жизни ему нужны только мир и покой. Разве он столь многого просил? Вера…

– А кто это – Вера? – спросила Люси.

– Моя жена.

– Ах, нет, – убежденно произнесла Люси, взяв его руку в свои. – Пожалуйста, не говорите об этом на ночь, не позволяйте себе об этом думать. Если б только я могла найти слова, способные вас утешить…

А Уимисс сказал, что ей не нужно ничего говорить, достаточно того, что она здесь, с ним, позволяет ему ей помочь, достаточно и того, что она никак не связана с его прежней жизнью.

– Разве мы не похожи на двух детей, – произнес он тоже с глубоким волнением, – на двух испуганных, несчастных детей, цепляющихся друг за друга во тьме?

Так они и беседовали вполголоса, словно в святом месте, сидя рядышком, глядя на мерцавшее под звездами море, вокруг них скапливались темнота и прохлада, и прогретая днем трава отдавала сладкие запахи, на гальку внизу лениво накатывали мягкие волны, пока Уимисс не сказал, что уже давно, наверное, пора спать и что она, бедняжка, наверняка очень устала.

– Сколько вам лет? – вдруг спросил он, повернувшись и изучая слегка светившийся в темноте ее профиль.

– Двадцать два, – ответила Люси.

– А по виду легко можно было бы дать и двенадцать, – заявил он, – если не слушать то, что вы говорите.

– Это из-за прически, – сказала Люси. – Моему отцу нравилось… Ему нравилось…

– Не надо, – сказал Уимисс, в свою очередь беря ее руку. – Не плачьте. Сегодня вечером больше не плачьте. Пойдемте в дом. Вам пора спать.

Он помог ей подняться. Когда они вошли в холл, он увидел, что на этот раз ей удалось сдержать слезы.

– Спокойной ночи, – сказала она, когда он зажег для нее свечку. – Спокойной ночи, и благослови вас Господь.

– Пусть Господь благословит вас, – торжественно произнес он, удерживая ее руку в своей большой теплой руке.

– Он и благословил. Правда благословил, послав мне вас, – улыбнулась она.

И впервые с той минуты, как он узнал ее – а ему тоже казалось, что он знает ее всю свою жизнь, – он увидел ее улыбку, и поразился тому, как преобразилось ее измученное, покрасневшее от слез лицо.

– Сделайте так опять, – сказал он, глядя на нее и удерживая ее руку.

– Сделать что? – переспросила Люси.

– Улыбнитесь.

И тогда она засмеялась, но собственный смех, прозвучавший в молчаливом, печальном доме, шокировал ее.

– Ох! – выдохнула она, понурив голову, пристыженная своим смехом.

– Помните, вы должны лечь и ни о чем не думать, – приказал ей Уимисс, пока она медленно поднималась по ступенькам.

Она действительно сразу уснула, она устала сверх всякой меры, но чувствовала себя защищенной, как ребенок, который потерялся и исплакался до полного изнеможения, но все-таки нашел матушку.

IV

Все это закончилось вечером следующего дня, когда прибыла мисс Энтуисл, тетушка Люси.

Уимисс ретировался в гостиницу и не появлялся до следующего утра, дав Люси время объяснить, кто он такой, но либо тетушка слушала невнимательно, либо растерялась в неожиданно и столь прискорбно свалившихся на нее новых обстоятельствах, либо Люси объяснила все как-то невнятно, но мисс Энтуисл сочла Уимисса другом ее дорогого Джима, одним из многочисленных друзей дорогого, дорогого брата, и потому приняла его помощь и его самого очень искренне и тепло и щедро делилась с ним воспоминаниями.

Уимисс сразу же и для нее стал опорой, и она тоже прильнула к нему. А поскольку прильнувших стало двое, он уже не мог беседовать исключительно с Люси. До самых похорон ему не удавалось остаться с Люси наедине, но поскольку мисс Энтуисл положительно не могла существовать без него, то и наедине с собою он не оставался ни часу. За исключением завтрака он питался в маленьком домике на утесе, а по вечерам выкуривал свою трубку под шелковицей, где мисс Энтуисл мягко и торжественно вспоминала прошлое, и Люси сидела так близко, как только было возможно, пока не наступало время отправляться ко сну.

Доктор советовал поторопиться с похоронами, но ни время, ни расстояния не помешали друзьям Джеймса Энтуисла прибыть на церемонию. Маленькая церковь в бухте была забита до отказа, маленькая гостиница была переполнена грустными людьми. Уимисс, который поспевал везде и всюду, растворился в этой толпе. По счастью – поскольку то, о чем писали на прошлой неделе газеты, еще не изгладилось из людской памяти – оказалось, что у него с Джеймсом Энтуислом не имелось общих друзей. На двадцать четыре часа он был полностью отрезан от Люси этим потоком скорбящих, и во время поминальной службы он со своего места у самой двери мог разглядеть лишь ее склоненную головку в переднем ряду.

Он снова почувствовал себя ужасно одиноким. Он не задержался бы в церкви ни на минуту, ибо испытывал здоровое отвращение ко всему связанному со смертью, если бы не считал себя постановщиком, если можно так выразиться, именно этой церемонии и где-то в глубине души относился к похоронам как к результату своего творчества. Он испытывал законную гордость. Учитывая, как мало времени было отпущено на подготовку, он добился замечательных результатов, потому что все шло чрезвычайно гладко. Но завтра – что будет завтра, когда все эти люди разъедутся? Не заберут ли они с собой Люси и тетушку? Не будет ли закрыт дом, и не останется ли опять он, Уимисс, один-одинешенек со своими горькими воспоминаниями? Конечно, если Люси уедет, он уедет тоже, но куда бы он ни отправился, везде будет пусто без нее, без ее признательности, мягкости, беспомощности. В течение этих четырех дней они находили друг в друге успокоение, и он был уверен, что и она без него почувствует ту же пустоту, которую он будет чувствовать непременно.

В темноте, под шелковицей, пока тетушка мягко и печально повествовала о прошлом, Уимисс иногда накрывал рукой руку Люси, и она никогда не убирала свою. Так они и сидели, рука об руку, успокаивая друг друга. Он видел, что она полагалась на него, как дитя: верила в него, знала, что с ним она в безопасности. Он был тронут этим доверием и гордился им, и теплая волна поднималась в нем каждый раз, когда при виде него ее лицо оживало. Вот у Веры лицо так не оживало никогда. За все пятнадцать лет, что они были вместе, Вера так и не смогла понять его так, как всего за полдня поняла эта девушка. И сама манера, то, как Вера умерла, – а какой смысл прятаться от собственных мыслей? – так вот, умерла она так же, как жила: без всякого уважения к другим и к тому, что ей говорилось для ее же блага, она всегда была упрямой, делала только то, что ей нравилось, например, высовывалась из опасного окна, и ни разу, ни на минутку не подумала… Только вообразить, в какой кошмар она его ввергла, в какой невероятный кошмар, в какие несчастья, а все потому, что нарочно не прислушивалась к его предупреждениям, даже приказам по поводу этого окна. Уимисс считал, что если взглянуть на дело беспристрастно, то трудно обнаружить большее безразличие к желаниям и чувствам других.

Он сидел, сложив на груди руки и горестно стиснув губы, и предавался мрачным мыслям во время всей похоронной службы, и вдруг увидел лицо Люси. По проходу шествовал священник, за ним несли гроб, а за гробом шли Люси и ее тетушка.

Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается…

Голос священника, голос человека печального и разочарованного, произносил прекрасные слова, послеполуденное солнце через западные окна и открытую западную дверь освещало лицо священника и лица траурной процессии, и все казалось черно-белым – черные одежды, белые лица.

Самым белым было лицо Люси, и когда Уимисс увидел это лицо, сердце у него растаяло, и он, сам того не осознавая, вышел из тени и зашагал рядом с ней во главе процессии, рядом он стоял и у могилы; в тот ужасный миг, когда первые комья земли ударились о крышку гроба, он, не обращая ни на кого внимания, взял ее руку и все время крепко держал.

Никто и не удивился, что он вот так стоял рядом с ней. Это как бы разумелось само собой. Наверняка это какой-то родственник бедняги Джима. Никто не удивился, когда он повел Люси наверх, к дому на утесе, по-прежнему поддерживая ее за руку, словно он здесь был главным скорбящим, а тетушка шла следом, поддерживаемая кем-то еще.

Он с ней не разговаривал, никоим образом не пытался привлечь к себе ее внимание, отчасти потому, что дорога круто поднималась вверх, а он не привык бродить по утесам, отчасти же потому, что чувствовал: отделенные от других своими печалями, они понимали друг друга без слов. И когда они добрались до дома, первыми из всех, кто были в церкви, словно – эта мысль не могла не прийти ему в голову – после венчания, он самым твердым своим голосом наказал ей сразу подняться наверх и прилечь, и она послушалась, как слушаются высшего авторитета те, кто испытывает полное доверие.

– Кто это? – осведомился тот, кто сопровождал мисс Энтуисл.

– О, очень старый друг дорогого Джима, – прорыдала она, поскольку начала рыдать с самых первых слов заупокойной службы и была не в силах остановиться. – Мистер… Мистер Уи… Уимисс…

– Уимисс? Не помню, чтобы когда-нибудь видел его с Джимом.

– О, один из его… его стар… старейших друзей, – взвыла окончательно утратившая над собой контроль мисс Энтуисл.

Уимисс, по-прежнему пребывавший в роли главного скорбящего, был единственным, кого попросили остаться на вечер в осиротевшем доме.

– Не удивляюсь, – заявила за ужином мисс Энтуисл все еще полным слез голосом, – что мой дорогой брат был так вам предан. Вы так нам помогли, так нас поддерживаете…

И ни Уимисс, ни Люси не стали ее разубеждать.

Да и какой в этом был смысл? Изможденная Люси, едва ли способная думать после всего того, что происходило в эти четыре дня, сидела за столом, понурившись, и лишь где-то на краешке сознания у нее мелькнула мысль, что, если б отец был знаком с Уимиссом, он наверняка был бы ему предан. Он не был с ним знаком, они разминулись – да, всего на три часа, и этот ее чудесный друг был первым, что у них с отцом не было общим. Что же касается Уимисса, то если люди сами приходят к каким-то выводам, то и бог с ними. В любом случае он не мог пускаться в объяснения в середине ужина, в присутствии подававшей блюда и подслушивавшей служанки.

Правда, был один неловкий момент, когда мисс Энтуисл жалобным голоском заявила, что нисколько не удивилась бы – в этот момент она кушала бланманже, последнее из серии холодных блюд, которыми не лишенная воображения кухарка, истинная дочь кельтов, выразила свое отношение к печальным обстоятельствам, – если в завещании Джима будет сказано, что он назначает мистера Уимисса опекуном бедной Люси.

– Я ведь единственная – о боже, как трудно это произнести! – была единственной родственницей моего дорогого брата. Никаких других родственников у нас нет, а я уже не молода. Я всего лишь на год моложе – была моложе! – Джима, и я тоже в любой миг могу…

Тут мисс Энтуисл снова разрыдалась и уронила ложку.

– …могу уйти в мир иной, – закончила она, пока ее сотрапезники почтительно молчали.

– И когда это случится, – продолжала она, справившись с чувствами, – бедная Люси останется совсем одинешенька, если только Джим не подумал заранее и не назначил опекуна. Надеюсь, что это будете вы, мистер Уимисс.

Ни Люси, ни Уимисс не произнесли ни слова. Во-первых, рядом все время толклась служанка, во-вторых, странно было бы именно сейчас пускаться в объяснения, которые следовало сделать четыре дня назад.

Тут подали круг мертвенно-бледного сыра – наверняка местного, поскольку Уимисс раньше никогда такого сыра не видел, – и трапеза завершилась очень крепким холодным кофе. Вся тщательная выверенность кухаркиного сочувствия ускользнула от внимания его вкушавших – они ничего не заметили, по крайней мере, не заметили того, что хотела выразить кухарка. Пожалуй, только Уимисс был слегка раздосадован тем, что кофе подали холодным. Он безропотно съел все остальное холодное и липкое, но человек вправе ожидать, что кофе ему подадут горячим, холодный кофе – это было для него нечто новое. Он это отметил, и был удивлен, что дамам это странным не показалось. Впрочем, чему удивляться – известно ведь, что женщины не интересуются едой, даже лучшие из них не очень разборчивы, что уж говорить о других. В этом отношении Вера была ужасна, в конце концов ему самому приходилось как заказывать блюда, так и нанимать и увольнять кухарок.

Он встал из-за стола открыть перед дамами дверь, слегка продрогший, чувствуя в себе, как он сам для себя определил, некую вязкость, и, оставшись наедине с блюдом чернослива и каким-то зловещего вида вином в графине, которое он пить не стал, потому как, взяв графин, услышал, как внутри звякает лед, смиренно – насколько был способен – позвонил в колокольчик и приглушенным голосом, поскольку французское окно в сад, куда удалились Люси и тетушка, было распахнуто, осведомился у служанки, есть ли в этом доме такие вещи, как виски и содовая.

Служанка, симпатичная девица, которая – и это она сама первой признавала – чувствовала себя с джентльменами намного легче, чем с дамами, принесла и то, и другое, и спросила, понравился ли ему ужин.

– Совершенно не понравился, – ответил Уимисс, который не намеревался скрывать свое мнение.

– Понятно, сэр, – сказала служанка, сочувственно кивая. – Понятно, сэр.

А затем, тоже косясь в сторону распахнутого окна, полушепотом пояснила, почему ужин не был обычным, да никто и не ждал, что кто-то станет им наслаждаться, но это дань уважения кухарки к покойному хозяину в день его похорон – хозяину, которого они знали, вот беда-то, всего неделю, но который очень нравился и ей, и кухарке, он был такой вежливый, никаких хлопот не доставлял.

Уимисс слушал, потягивая успокаивающий напиток и покуривая сигару.

А говорливая служанка продолжала, что, мол, ужин был бы совсем другим, если б кухарке не нравился бедный джентльмен. А вот когда они с кухаркой служили в другом месте, где умерла леди, которая кухарке не нравилась, – это была неаккуратная и непорядочная леди, совершенно не умела себя вести, конечно, она была ну совсем не леди, – так вот, когда ее прибрал Господь, не так, как бедного джентльмена, в одночасье, Господь прибирал ее постепенно, – кухарка расстаралась. К счастью, семья не поняла намека, потому что ужин начинался с жареной камбалы…

– Вы сказали, с жареной камбалы? – переспросил он, уставившись на служанку.

– Да, сэр. С жареной камбалы. Я сначала тоже не поняла. Но кухарка сказала, что весь смысл в том, как что пишется[1]. А следующим блюдом шли, – тут служанка понизила голос до еле слышного, – ребра дьявола[2].

В последние две недели Уимиссу ни разу не пришлось даже улыбнуться, а тут на него накатил приступ смеха – к его собственному ужасу, потому что он представил, как его смех подействует на скорбящих женщин на лужайке. Да и для него самого хохот звучал чудовищно.

Эти звуки перепугали не только его, но и служанку. Она подскочила к окну и захлопнута его. Уимисс, пытаясь сдержать ужасный смех, задыхался, кашлял, прижав к лицу льняную салфетку, бился в судорогах. Он весь покраснел. Служанка таращилась на него в полном ужасе. Поначалу ей тоже показалось, что он смеется, хотя чего там смешного дядюшка Уимисс (под таким именем он фигурировал в разговорах на кухне) увидел в том, как кухарка выражала мнение о прежней хозяйке, служанка понять не могла – у самой-то у нее, когда она впервые услышала эту историю, мурашки побежали, теперь же она перепугалась, что он вовсе даже и не смеется, а что он болен чем-то там страшным. Она прямо вся одеревенела при мысли о том, что вот тут, в кресле, закрыв лицо салфеткой, в корчах бьется еще один будущий покойник. И если перед этим она захлопнула окно, то теперь снова распахнула и в панике помчалась в сад за дамами.

Это отрезвило Уимисса. Он вскочил и, бросив недокуренную сигару и недопитое виски, тоже устремился в сад, чтобы в середине лужайки столкнуться со спешившими к нему Люси и тетушкой.

– Я подавился, – объявил он, вытирая салфеткой глаза, и в самом деле полные слез.

– Подавились? – повторила за ним встревоженная мисс Энтуисл. – А мы услышали такой странный шум…

– Это я… я задыхался и кашлял, – сказал Уимисс. – Но теперь уже все в порядке, ничего страшного не случилось, – пояснил он Люси, которая смотрела на него с обеспокоенным видом.

Он почувствовал, что с него довольно и смерти, и похоронной атмосферы, больше он не выдержит. Наступила реакция, и довольно сильная. Он хотел сбежать от горя, снова оказаться среди нормальных, веселых людей, избавиться наконец от обстоятельств, в которых смех считается чем-то неприличным. Ему казалось, что он с головой погрузился в черную трясину – сначала эта ужасная история с Верой, теперь это убитое горем семейство.

Реакция Уимисса, которую запустила история служанки, была внезапной и резкой. Его бесили опухшие глаза мисс Энтуисл. Даже печальное лицо Люси раздражало его. Вот это все противно природе! Это нельзя поощрять! Один Господь знает, сколько он выстрадал, насколько его муки сильнее, чем обыкновенные страдания этих Энтуислов, и если уж он считает, что пришло время обратиться к другим вещам, то Энтуислы и подавно должны так чувствовать. Устал он от похорон! Эти вот он провел от начала до конца блистательно, но все закончено, и он хочет вернуться к естественной жизни. Смерть казалась ему чем-то крайне неестественным. Уже само то, что она случается с каждым только один раз, говорило о ее исключительности, думал Уимисс, и это крайне его раздражало. Почему бы им с Энтуислами уже прямо завтра куда-нибудь не поехать, подальше от этого дома, за границу, в приятное местечко, где их никто не знает и никто не ждет, что они все время будут ходить с печальными физиономиями? Например, в Остенде? Все его сочувствие и мягкость на мгновение куда-то испарились. Его бесил тот факт, что существуют обстоятельства, при которых человек, смеясь, ощущает вину, будто преступление какое совершает. Естественный человек, вроде него самого, и взгляды имеет естественные, здоровые. Это естественно и правильно – забывать о горестях, выбрасывать их из головы. Если условности, это порождение жестокости и лицемерия, настаивали на том, что человек должен хорошенечко пропитаться несчастьями, что благодаря им он должен стать лучше и что чем кислее у него физиономия, тем, считается, достойнее он себя ведет, – если условности настаивали на этом (а они настаивали, как убедился Уимисс после несчастного случая с Верой), то почему тогда не бросить им вызов? Он чувствовал, что в одиночку бросить вызов у него не получится, и, в соответствии с тем, что от него ожидалось, удалился в горе и печали, но теперь, когда у него есть Люси и ее тетушка, смотревшие на него снизу вверх и доверявшие ему, в нем не сомневавшиеся и его не критиковавшие, все изменилось. К нему вернулась трезвость мышления, его естественное здоровое состояние, которое было присуще ему всегда – до этой прискорбной истории с Верой.

– Я бы хотел с вами поговорить разумно, – объявил он, глядя на две щуплые фигурки и печальные усталые лица, в угасающем свете казавшиеся совсем бесплотными.

– Со мной или с Люси? – спросила мисс Энтуисл.

Они уже обе впали от него в полную зависимость и смотрели на него преданно, как собачки на своего хозяина.

– И с вами, и с Люси, – ответил Уимисс, с улыбкой глядя в поднятые к нему лица.

Он ощущал себя истинным мужем, тем, кто принимает решения.

Он впервые назвал Люси по имени. Для мисс Энтуисл это было чем-то само собой разумеющимся, но не для Люси, она даже покраснела от удовольствия, и снова почувствовала себя под защитой, поверила, что о ней заботятся. Какой бы печальной и измученной ни была она под конец этого печального дня, она все же заметила, как прекрасно ее столь обычное имя звучит в устах этого добрейшего человека. И подумала: а как его-то зовут? Имя у него должно быть достойным его – ну, не Альберт, например.

– Нам пройти в гостиную? – спросила мисс Энтуисл.

– А почему не под шелковицей? – ответил Уимисс, который, естественно, хотел держать Люси за руку, а это было возможно только в темноте.

Так что они уселись здесь, как и в другие вечера – Уимисс посередине, рука Люси, поскольку уже достаточно стемнело, покоится в его руке.

– Нужно, чтобы розы вновь вернулись на щечки этой малышки, – начал он.

– Вот именно, вот именно! – согласилась мисс Энтуисл, и голос ее дрогнул при воспоминании о том, что согнало розы с щек Люси.

– И что вы намерены делать? – спросил Уимисс.

– Главное – время, – выпалила мисс Энтуисл.

– Время?

– И терпение. Мы обе должны т…т… терпеливо ждать, п…п… пока время…

Мисс Энтуисл торопливо достала носовой платочек.

– Нет, нет! Я не согласен! Это неестественно, это неразумно – продлевать страдания. Простите за прямоту, мисс Энтуисл, но я всегда говорю прямо, и вот я говорю: нет никакого резона упиваться – вот именно, упиваться – горем. Далеко не всякий способен вытерпеть ожидание. И вовсе не следует покорно ждать, пока время соизволит помочь – нет, время надо брать за грудки. В таких ситуациях – а поверьте мне, я знаю, о чем говорю, – и в этот момент та его рука, что была дальше от мисс Энтуисл, нежно стиснула руку Люси, а она придвинулась к нему чуть ближе, – наш долг перед самими собой – не сдаваться. Мужество, смелость – вот к чему должно стремиться, вот что служит примером.

Ах, какой он замечательный, подумала Люси, такой большой, такой храбрый, такой прямодушный, и ведь сам недавно стал жертвой ужаснейшей катастрофы. В самой манере его речи чувствовалась сила. Ее дорогой отец и его друзья говорили совсем по-другому. Их беседы порхали по комнате, как светлячки, такие быстрые, такие блистающие, порой она ничего не понимала, пока отец, когда она потом спрашивала, о чем шла речь, не растолковывал ей, не пересказывал попроще, а он всегда стремился к тому, чтобы она разделяла его интересы и все понимала. А вот у Уимисса она понимала каждое слово. Когда он говорил, ей не приходилось напрягаться, вслушиваться, стараться понять – она воспринимала сказанное им сразу, без мыслительных усилий. И это успокаивало.

– Да, – пробормотала в платочек мисс Энтуисл, – да, вы совершенно правы, мистер Уимисс. Человек должен… Должен проявлять героизм. Но если любишь… Любишь кого-то всем сердцем – как я любила своего дорогого брата, и как Люси любила своего чудесного отца…

И голос у нее снова прервался, она снова принялась вытирать глаза.

– Может быть, – продолжила она, – вам не довелось любить кого-то очень, очень сильно, а потом потерять…

– Ох, – выдохнула Люси и придвинулась к нему еще ближе.

Уимисс был глубоко уязвлен. Да как мисс Энтуисл могла предположить, что он никогда никого не любил? Если оглянуться назад, то очень даже любил. Определенно любил Веру до самого последнего момента, когда она так его подвела. И с негодованием подумал: да что эта старая дева может знать о любви?

Но ручка Люси, такая беззащитная, такая понимающая, покоилась в его руке. Гнев ушел.

Он помолчал, а потом очень мрачно произнес:

– Всего две недели назад у меня умерла жена.

Мисс Энтуисл была повержена.

– Ах! – вскричала она. – Простите, простите…

V

Ему так и не удалось уговорить ее отправиться вместе с ним за границу, захватив и Люси. Она неустанно бормотала что-то соболезнующее по поводу постигшей его утраты – он-то не сказал ей ничего, кроме самого факта, а она была не из тех, кто читает в газетах о дознаниях и прочем, – а также о том, как глубоко они признательны ему, который, пребывая в печалях, столь самоотверженно им помогал, однако – нет, за границу она не поедет. И сообщила, что они с Люси намерены удалиться в ее домик в Лондоне.

– Как, в августе?! – воскликнул Уимисс.

Да, там тихо, а они обе устали и жаждут одиночества.

– Тогда почему бы не остаться здесь? – спросил он, уверившись в том, что тетушка Люси – настоящая эгоистка. – Здесь достаточно уединенно, во всех смыслах.

Нет, они не смогут оставаться в этом доме. Люси надо поехать в какое-то другое место, что не так связано с отцом. Нет, нет! Она понимает и высоко ценит замечательные, бескорыстные мотивы, стоящие за его предложением отправиться на континент, но они с Люси не в том состоянии, чтобы выносить отели, официантов, оркестры, это просто невозможно, все, чего они хотят, – забраться в свое тихое гнездышко. «Словно птицы-подранки», – пролепетала мисс Энтуисл, глядя на него снизу вверх, как поранившая лапу собачка.

– Для Люси очень плохо, если ее будут заставлять считать себя раненой птичкой, – заявил Уимисс, изо всех сил стараясь скрыть разочарование.

– Тогда вам стоит повидать нас в Лондоне и помочь нам почувствовать себя доблестными, – сказала мисс Энтуисл с жалкой улыбкой.

– По мне было бы куда лучше и проще видеться с вами здесь, – стоял на своем Уимисс.

Однако мисс Энтуисл, какой бы слабой ни выглядела, оказалась упорной. Она отказалась оставаться там, где Уимиссу было бы удобнее всего, и к мнению о том, что тетушка Люси эгоистична, прибавилось и соображение о ее упрямстве. А еще о неблагодарности. Она воспользовалась им, а теперь намеревается совершенно беспардонным образом, даже не задумываясь, дать ему отставку.

Мисс Энтуисл порядком ему надоела, потому что в течение двух дней после похорон он Люси почти не видел: она паковала вещи отца. Уимисс слонялся по саду, не зная, когда она закончит и выйдет, наконец, а пропустить этот миг он не хотел; компанию ему составляла мисс Энтуисл, которая не могла помочь Люси – и никто не смог бы – в этом душу разрывающем занятии.

Эти два дня показались ему чудовищно длинными. Мисс Энтуисл уверовала, что между нею и им установилась особенная дружба, Уимисс же в этом отнюдь не был уверен. Когда она объявила об этом, он еле удержался, чтобы не возразить. А мисс Энтуисл подкрепила свою уверенность тем, что как у нее, так и у Уимисса существовала крепкая связь с их дорогим Джимом, которого они оба так нежно любили, к тому же их объединила печаль – за эти две недели он потерял жену, а она потеряла брата.

Уимисс поджал губы и промолчал.

И это же так естественно для нее, глубоко ему сочувствующей и столь ему благодарной, увидев из окна, как он один-одинешенек сидит под шелковицей, прийти и сесть рядом, чтобы скрасить его одиночество; и это же так естественно, что, когда он подскочил, гонимый, как она полагает, горестными воспоминаниями, и принялся вышагивать туда-сюда по лужайке, что и она встала и сочувственно засеменила рядом. Разве она может позволить, чтобы этот добрый человек – а он наверняка такой, иначе Джим не относился бы к нему с такой любовью, да и она сама в том убедилась, ведь он так помог ей и Люси, – так вот, разве может она позволить, чтобы он оставался наедине со своими мрачными мыслями? Ведь бремя мрачных мыслей у него двойное, он пережил двойную потерю – ее дорогого брата и своей бедной супруги.

Все Энтуислы всегда были полны сочувствия, и, сидя рядом с Уимиссом или шагая рядом с ним по лужайке, она изливала на него потоки добросердечия. Уимисс курил трубку и почти все время молчал. Только так он мог держать себя в руках. Мисс Энтуисл, конечно же, не знала, что ему приходится держать себя в руках, и принимала его молчание за неспособность выразить, как он несчастен, и была до такой степени тронута, что сделала бы для него абсолютно все, все что угодно, все, что могло бы хоть как-то облегчить страдания этого доброго человека, – кроме, разумеется, поездки в Остенде. От этого ужасного предложения она продолжала вздрагивать, также отказалась она – а он снова высказал свое предложение, даже когда все было готово к отъезду, – и оставаться в Корнуолле.

Так что Уимисс не мог не прийти к заключению, что она не только эгоистична, но и упряма, и если бы не короткие моменты общих трапез, на которых появлялась Люси, способная сквозь свою печаль – а дела, которыми она занималась, вряд ли могли кого-либо порадовать – все же улыбаться ему и садиться к нему поближе, он бы вообще не вынес эти два дня.

Как же это жестоко, думал он, молча пыхтя трубкой и стараясь держать себя в руках, что Люси заберут у него, и кто? Старая дева, тетушка, незамужняя тетушка, которой наверняка пренебрегают все остальные родственники. Как жестоко, что такая особа имеет право стать между ним и Люси, капризничать, отказываться от всех предложений Уимисса и тем самым проявлять власть над ним, Уимиссом, делая его несчастным. Мисс Энтуисл была настолько незначительной, что он мог бы отбросить ее взмахом руки, но на ее защиту снова вставал этот монстр – общественное мнение, и заставлял его подчиняться любому из ее планов на Люси, каким бы сокрушительным ни был этот план для него, только потому, что состояла с Люси в кровном – малокровном! – родстве. Тетушка!

На протяжении этих двух полных безысходной тоски дней, которые он провел в саду, смертельно отравленном присутствием мисс Энтуисл, о Люси ему говорили только доносившиеся из открытых окон звуки передвигаемых коробок и ящиков, а видел он ее только за едой. Он мог бы это перенести, если бы не знал, что это его последние дни с ней и что он, несчастный, оставлен наедине со своими горестями. «Ну почему из-за каких-то одежек и бумаг его должны были вот так бросить?» – спрашивал он себя и чувствовал, что этот Джим ему уже порядком поднадоел.

– Неужели вы еще не все закончили? – спросил он за чаем второго дня сортировки и упаковки, когда Люси поднялась, чтобы вернуться к своим обязанностям, снова оставив его на мисс Энтуисл, – а он ведь не допил еще и второй чашки.

– О, вы даже не представляете, сколько там всего! – сказала она, и голос выдавал ее усталость. Она секунду помедлила, опершись на спинку тетушкиного стула. – Отец всегда возил с собой все свои бумаги, и груды писем от людей, которых он консультировал, а я пытаюсь их разобрать… Разложить так, как ему бы понравилось.

Мисс Энтуисл погладила руку Люси.

– Если б вы не так спешили уехать, то могли бы спокойно все разобрать, – сказал Уимисс.

– О, но мне совсем не нужно больше времени, – быстро ответила Люси.

– Люси имеет в виду, что ей не хочется все затягивать, – сказала мисс Энтуисл, прижавшись щекой к рукаву Люси. – Эти дела – они разрывают сердце. И никто помочь ей не в силах. Ей приходится проходить через все это самой.

Она нежно притянула Люси к себе, и они замерли, прижавшись щеками, у обеих на глазах снова были слезы.

Ну вот, опять слезы, подумал Уимисс. Эта тетушка все время будет доводить Люси до слез. Она из тех, кто упивается горем, думал он, молча набивая трубку.

Он вышел за ворота, перешел дорогу и стоял, глядя на вечернее море. Если он услышит шаги мисс Энтуисл, решившей преследовать его даже за пределами сада, он, не оглядываясь, отправится вниз, в бухту и в гостиницу, уж там-то она должна будет оставить его в покое. Все, с него хватит! То, что мисс Энтуисл влезла в их с Люси разговор, взялась объяснять, что Люси думает, стало последней каплей. Это же надо, суется повсюду, с негодованием думал он, а никто ведь не спрашивал ее мнения или пояснений! И еще гладит Люси по лицу, будто лицо Люси и сама Люси принадлежат ей целиком и полностью! И только потому, что она ее тетка! Только подумать, взяла на себя роль переводчика или переговорщика, все время крутится рядом – да она вообще тут возникла из-за того, что это он послал ей телеграмму! – а ведь они с Люси до этого были такими близкими друзьями, у них столько общего…

Нет, так больше продолжаться не может. Ему всякие там родственники не указ. Если б они жили в те замечательные времена, когда люди вели себя естественно, он перекинул бы Люси через плечо и уволок в Остенде или Париж, и только посмеялся бы над этими надоедливыми насекомыми – тетушками. Но, увы, так поступить он не может, хотя не может и уразуметь, кому стало бы хуже, если бы двое скорбящих, он и Люси, вместе попытались бы обрести отдохновение. Ну почему они должны искать утешения по отдельности? Их блюдущим приличия сопровождающим стала бы скорбь, особенно его скорбь. Вот если б он смертельно заболел, никто и не пикнул бы, если бы Люси стала за ним ухаживать, так почему же она подвергнется осуждению, если станет утешать его израненную душу?

Он услышал шаги, направлявшиеся по садовой дорожке к воротам. Ну вот, опять эта тетушка, ищет его… Он стоял, твердо оборотившись спиной к дому, курил трубку и смотрел на море. Если он услышит, что ворота отворяются и она семенит к нему, тут же уйдет. В саду он был вынужден терпеть ее присутствие, поскольку сам был там гостем, но пусть только посмеет приблизиться к нему на королевской дороге!

Однако ворота не отворились, никто к нему не подошел, и через минуту он сам захотел повернуться и посмотреть. Он боролся с искушением, потому что, как только мисс Энтуисл поймает его взгляд, тут же ринется к нему – уж в этом он был уверен. Но Уимисс не мог долго противиться своим желаниям – всегда им поддавался, и, посопротивлявшись, все же обернулся. И правильно сделал! Потому что у ворот стояла Люси.

Она стояла, облокотившись о перекладину, как в то первое утро, но в этот раз ее взгляд не был пустым: она наблюдала за ним с глубоким и трогательным интересом.

Он стремительно перешел дорогу и воскликнул:

– Люси! Это вы? Почему вы меня не позвали? Мы потеряли целых полчаса…

– Не больше пары минут, – улыбнулась она ему с другой стороны ворот, и руки ее снова покоились в его руках, как в первое утро.

И каким же облегчением было для Уимисса снова видеть ее одну, видеть, как к нему снова обращается эта ее улыбка, доверчивая и – в этом он был уверен – радостная.

А затем на ее лицо снова набежала печаль.

– Я закончила с вещами отца и пришла за вами.

– Люси, ну как вы можете меня покинуть? – спросил Уимисс дрожащим голосом. – Как вы можете уехать от меня, уехать уже завтра, и снова бросить меня в пучину страданий, да, страданий?

– Но я должна ехать, – сказала она, явно расстроенная. – И вы не должны так говорить. Не должны снова мучить себя. Не позволяйте себе страдать, вы же такой храбрый и сильный!

– Только рядом с вами, без вас я ничто, – произнес Уимисс, и его глаза наполнились слезами.

Люси вспыхнула, потом стала медленно бледнеть. Его слова, то, как он их произнес, были похожи на… О нет, это невозможно, у них совершенно особые отношения, таких ни у кого и никогда не было! Это мгновенно возникшая близость, без всяких предварительных этапов. Близость святая, защищенная от всего обыденного трагическими крылами Смерти. Он – ее восхитительный друг, прямой, щедрый, заботливый и добрый, ставший для нее опорой и убежищем в невероятных, ужасных обстоятельствах. И ведь у него самого кровоточит душа от ран, нанесенных ему людьми после смерти жены, которой он был так предан, он же сам ей об этом говорил, а сейчас он – о нет, это невозможно… Она опустила голову, устыдившись собственных мыслей. Но то, как он это сказал, сами его слова, они прозвучали, как… Нет, сама мысль об этом претила ей, однако они действительно прозвучали так, словно… Напомнили ей тот раз, когда ей делали предложение. Тот человек – это был молодой человек, ей никогда не делали предложений люди в возрасте вроде Уимисса – произнес почти такие же слова: «Без вас я ничто». И этот голос, глухой, дрожащий…

Как ужасно, сказала себе Люси, что в такой момент ей в голову лезут подобные мысли. Отвратительно, просто отвратительно…

От стыда она не могла поднять глаз, и Уимисс, глядя на ее маленькую головку с юными, блестящими волосами, склоненную, словно в молитве, Уимисс, у которого в этот момент во рту не было трубки и, следовательно, держать себя в руках он не мог – увидев ее у ворот, он торопливо засунул зажженную трубку в карман, и она там теперь прожигала дырку, – Уимисс, после краткой борьбы со своими желаниями, в которой он, как всегда, потерпел поражение, нагнулся и поцеловал ее волосы. А начав, продолжил.

Она была в шоке. От первого поцелуя она дернулась, словно от удара, потом стояла неподвижно, вцепившись в ворота, уставившись на свои и его руки, неспособная ни думать, ни поднять голову, пока с ее волосами проделывались эти невероятные вещи. Смерть реяла над ними, смерть проникла во все закоулки их существования, смерть набросила на них свою черную тень – и вдруг поцелуи! Ее разум был в абсолютном смятении, в ушах шумело. Она полностью и без оглядки доверяла ему, как ребенок доверяет любящему его другу, – доверяла не как отцу, хотя по возрасту он и годился ей в отцы, потому что отец, какими бы товарищескими ни были отношения с ее собственным отцом, все равно обладал властью. Доверие ее было даже чем-то большим, чем доверие ребенка другу: это было доверие ребенка к другому ребенку, наказанному за ту же провинность, – безыскусная дружба, понимание без слов.

Она в полной растерянности продолжала цепляться за ворота. Поцелуи… А жена только что умерла… Умерла так страшно… Сколько еще она должна стоять вот так… Голову она поднять не могла, потому что чувствовала, что от этого будет только хуже… И развернуться и убежать в дом тоже не могла, потому что он держал ее руки… Он не должен, нет, не должен… Это нечестно…

Что, о чем он говорит? Склонившись над нею, уткнувшись лицом ей в макушку, он произнес хриплым, надтреснутым голосом: «Мы – двое несчастных… Двое несчастных…» Больше ничего не сказал, а только стоял вот так, и ощутив влагу на своих волосах, она поняла, что он плачет.

И в этот миг мысли у нее перестали лихорадочно мелькать, обрели четкость. Ее сердце растаяло, слилось с его сердцем, поняв и сострадая. Как чудовищна одинокая печаль… Разве есть в мире что-то более жестокое, чем оставить человека наедине с печалью? Этот бедный разбитый горем человек… И она сама, потерявшаяся в одиночестве… Они были словно жертвы кораблекрушения, цепляющиеся друг за друга, чтобы не утонуть. Разве может она отпустить его, бросить в одиночестве? Разве можно, чтобы отпустили, бросили в одиночестве ее?

– Люси, – произнес он, – посмотрите на меня…

Она подняла голову, он отпустил ее руки и обнял ее за плечи.

– Посмотрите на меня, – повторил он, потому что она, хоть и подняла голову, но в глаза не смотрела.

Она глянула на него. Лицо его было залито слезами. У нее задрожали губы – она была не в состоянии вынести это зрелище.

– Люси… – повторил он.

Она закрыла глаза.

– Да, – выдохнула она, – да.

И медленно проведя ладонью вверх по его сюртуку, дотянулась до лица и попробовала стереть слезы.

VI

После чего с Люси все было кончено – по крайней мере, на этот момент. Она утратила себя полностью. Уимисс целовал ее закрытые глаза и полуоткрытые губы, целовал такие родные, восхитительные стриженые волосы. Слезы его высохли или, скорее, были стерты маленькой дрожащей ладошкой. Уимисс победил смерть, мысли о смерти растворились в ощущении победы. Его настроение мгновенно изменилось, и когда она, повинуясь его приказу, открыла глаза, то едва узнала склоненное над нею лицо: это было лицо счастливого человека. Счастливого! Но как он может быть счастлив сейчас? Она смотрела на него, и хоть и была растеряна и смущена, чувствовала изумление.

А потом вдруг подумала, что это она сделала все это, она изменила его, и взгляд ее смягчился, в нем появилось благоговение, схожее с тем, с которым молодая мать впервые смотрит на свое новорожденное дитя. «Вот какой он, – шепчет себе молодая мать в святом удивлении, – и это сделала я, он целиком мой». Так и Люси смотрела на нового, сияющего Уимисса в удивлении, благоговении перед тем, что она сама совершила: «Вот какой он».

А Уимисс просто сиял. Он даже забыл о том, что когда-либо пребывал в унынии. Он обнимал саму Любовь, ведь никто и никогда не выглядел таким воплощением его представления о любви, как Люси, смотревшая на него снизу вверх, такая нежная, такая беззащитная, такая покорная. А после ужина, в сумеречном саду, пока мисс Энтуисл упаковывала свои пожитки – они уезжали ранним поездом, – Уимисс и Люси сидели на скамейке, не разделенные воротами, и Люси по своей собственной воле прижалась щекой к его сюртуку, устроилась, словно в надежном и безопасном гнездышке.

– Детка, детка моя, – шептал Уимисс в пароксизме страстной заботливости, сам, в свою очередь, испытывая родительские чувства. – Вам больше никогда, никогда не придется плакать.

Его раздражало, что их помолвка – Люси сначала не соглашалась на слово «помолвка», но Уимисс, крепко обняв ее, сказал, что очень хотел бы знать, каким еще словом она может описать свое положение, – его раздражало, что их помолвка должна оставаться в тайне. Ему хотелось кричать о своей славе и гордости на весь белый свет. Но из-за трагических обстоятельств и траура даже Уимисс признавал, что это невозможно. Обычно он отбрасывал слово «невозможно» как несущественное, когда дело касалось препятствий между ним и малейшим из его желаний, однако память о дознании, как и о физиономиях так называемых друзей, еще была слишком свежа. А уж какие физиономии состроят эти так называемые друзья, если всего лишь через две недели после гибели Веры он сообщит им о помолвке, мог представить даже Уимисс, богатым воображением не отличавшийся. Что же касается Люси, то она, все еще в потрясении сначала от его слез, а потом от его радости, не могла трезво судить ни о чем. Она уже и не знала, ужасно ли предаваться любви в разгар скорби, или это, как утверждал Уимисс, суть естественное и прекрасное самоутверждение жизни. Ничего она больше не знала, кроме того, что они, жертвы кораблекрушения, спасли друг друга и что вот сейчас от нее ничего не требуется, никаких усилий, вообще ничего, кроме как сидеть, склонив голову на его грудь, пока он называет ее своей крошкой и нежно, чудесно целует ее закрытые глаза. Она не могла думать; ей не нужно было думать; о, она так устала – а рядом с ним были отдых и покой.

Но когда он ушел к себе в гостиницу, и в следующий проведенный без него день в поезде, и в первые несколько дней в Лондоне ее начали терзать сомнения.

То, что она встретила любовь, то, что она, как настаивал Уимисс, была помолвлена, хотя еще и недели после смерти отца не прошло, и кто-то мог бы назвать это святотатством, ее не особенно беспокоило. Этим она ни в коей мере не оскверняла памяти об отце, не умаляла своей бесконечной к нему любви. Он первым порадовался бы, что она нашла покой и защиту. Ее беспокоило то, что Эверард – а Уимисс, оказывается, крещен был Эверардом – был способен думать о новой любви и новом браке вскоре после того, как его жена погибла столь ужасно, на его глазах, он же первым выбежал и увидел…

Она обнаружила, что вдали от него не в состоянии прогнать эти мысли. Они возвращались и возвращались, а почему – сама она понять не могла. Пока он был рядом, она впадала в оцепенение, глаза закрывались, мысли куда-то исчезали, после потрясений и мук той недели она просто отдавалась блаженству этого полубессознательного состояния, успокоительного и ласкового; и только когда от него стали приходить первые письма, простые, полные любви, принимающие ситуацию такой, какая есть, такой, какой ее предложила жизнь и смерть, письма, в которых не было тревожных вопросов, мрачных сомнений, оглядок на прошлое, но было трогательное, благодарное принятие настоящего, она постепенно пришла к спокойствию, что, в свою очередь, и успокаивало, и изумляло тетушку. Его письма были такими понятными. В письмах отца, в письмах его друзей было слишком много сложных размышлений и тонких иносказаний. А у него даже почерк был круглый, неспешный, как у школьника. Люси и раньше его любила, но теперь она в него влюбилась еще и из-за этих писем.

VII

Мисс Энтуисл обитала в узком домишке на Итон-террас. Это был типичный небольшой лондонский дом: с улицы вы сразу попадаете в столовую, затем поднимаетесь наверх – гостиная, еще один лестничный пролет – спальня и гардеробная, и венчает все это комната служанки и ванная. Для одного человека вполне достаточно, для двоих – непросто. До такой степени непросто, что у мисс Энтуисл никто и никогда не гостил, а теперь из гардеробной вынесли ее наряды и шляпки, деть их было некуда, и они безвольно свисали с перил или набрасывались на Люси из-за дверей в ванную.

Но никто из Энтуислов никогда не стал бы роптать по такому поводу. Для друзей они были готовы на все, что уж говорить о дорогой племяннице, и тетушка была бы только счастлива, если бы племянница согласилась занять спальню, а она, тетушка, перешла бы в гардеробную – уж она-то знает, каково это, спать в гардеробной.

Люси, понятно, только улыбалась на это предложение, аккуратно устроилась в гардеробной, и первые недели их траура, которых мисс Энтуисл опасалась, причем опасалась за состояние их обеих, провела спокойно, тихо, можно даже сказать безмятежно.

В таком домишке ежедневная рутина может стать серьезным испытанием, если бы обитательницы не умели приспосабливаться. Мисс Энтуисл знала, что от Люси не стоит ждать никаких хлопот, однако опасалась, что постоянным трением друг о друга они будут растравлять свои горести.

К ее большому удивлению и облегчению ничего подобного не случилось. Корочка на свежих душевных ранах подсыхала, ничем не тревожимая. Люси не только не терзалась – бледность и опухшие глаза остались в Корнуолле, напротив, она казалась удивительно расслабленной. Пару дней после возвращения из Корнуолла она еще выглядела слегка bouleversée[3], была подавленной, ходила по дому как потерянная, однако вскоре все это изменилось, и если бы мисс Энтуисл не знала ее, не знала, как огромна для нее эта потеря, она сказала бы, что Люси кажется счастливой. Да, это ее состояние таилось где-то в глубине, не прорываясь наружу, но, глядя на нее, можно было подумать, что где-то есть источник, из которого она черпает уверенность, источник, который согревает ее душу. «Неужели она нашла утешение в религии?» – думала тетушка, которая никогда в ней утешения не искала, как не искал Джим и никто из Энтуислов, насколько она могла судить. Нет, невозможно. Не для их породы. Но даже частые – по необходимости – визиты в дом в Блумсбери, где она так долго проживала с отцом, не могли поколебать этой ее тайной уверенности. Теперь, когда все печальные дела были улажены, книги и мебель отданы на хранение, а дом возвращен владельцу, и ей больше не было нужды погружаться в воспоминания, лицо ее стало таким, каким было раньше – с легким румянцем, мягкое, легко загоравшееся от какого-то слова или зрелища.

Мисс Энтуисл пребывала в затруднении. Такое спокойствие той, которая должна была бы скорбеть, заставляло ее чувствовать себя неловко, потому что она вроде как превосходила Люси в скорби. Если уж Люси смогла так удивительно собраться – а мисс Энтуисл полагала, что все дело именно в героических усилиях, – то и она на это способна. Память дорогого Джима надо почтить именно так: ей следует возблагодарить Господа за то, что он послал на землю дорогого Джима, затем возблагодарить Господа за то, что у нее был дорогой Джим, а затем, пребывая в этом состоянии бесконечной благодарности, продолжать свой жизненный путь.

Вот о чем размышляла, глядя на Люси, мисс Энтуисл. Казалось, она совершенно не думала о будущем – опять же, к удивлению и облегчению тетушки, которая волновалась, что Люси скоро начнет беспокоиться о своей дальнейшей участи. Об этом она никогда не заговаривала и, судя по всему, и не размышляла. Казалось, что у нее есть какая-то опора – вот-вот, именно это слово пришло на ум мисс Энтуисл, когда она наблюдала за Люси. Но на что она могла бы опереться? Уже во второй раз мисс Энтуисл отбросила идею религии. Невозможно, чтобы дочка Джима ударилась в религию – хотя все намекало именно на это.

Джим скопил достаточную сумму, чтобы после его смерти Люси ни в чем не нуждалась – доход с нее составлял около двух сотен фунтов в год. Это, конечно, немного, но Люси это явно не беспокоило. Возможно, она не представляет себе, что значат эти деньги, думала тетушка, потому что ее жизнь с отцом была такой легкой, в окружении всего того, что было необходимо человеку со слабым здоровьем и что обычным людям кажется роскошью. Как оказалось, опекуном никто назначен не был – в завещании не было ни слова о мистере Уимиссе. И вообще, это было очень краткое завещание: все переходило Люси. Мисс Энтуисл считала, что это как раз правильно, правда, завещать-то особо нечего. Кроме книг, тысяч книг, и прелестной старой мебели из дома в Блумсбери. Что ж, тогда Люси будет жить с ней, пока ей не надоест ютиться в гардеробной, а потом они снимут на двоих дом побольше, хотя мисс Энтуисл прожила в этом доме так долго, что для нее будет непросто съехать.

Так и миновали первые недели траура – в покое, потому что Лондон в это время был пуст, никто не вторгался к ним, не нарушал того, что выглядело как счастье. Они с Люси прекрасно ладили. И были не совсем одиноки: мистер Уимисс навещал их дважды в неделю, в одни и те же дни и настолько точно в пять, что мисс Энтуисл стала даже проверять по нему часы.

Он, бедненький, тоже вроде совладал с собой. В нем не осталось ничего от человека, недавно перенесшего тяжелую утрату, ни в выражении лица, ни в одежде. Не то чтобы он нарядился в цветные галстуки, ничего подобного, но и впечатления, что он в трауре, тоже уже не производил. Она заметила, что брюки он стал носить серые, и даже не темно-серые. Ну, может, это больше не в моде – чрезмерно скорбеть, подумала мисс Энтуисл, с сомнением взирая на упомянутые брюки. И все же не могла не думать, что черная лента на левом рукаве как-то уравновесила бы легкомысленность серых брюк, креповая лента, пусть даже самая узкая, ну, не обязательно креповая, просто из чего-то черного – в данных обстоятельствах, считала она, это было бы очень уместно.

Однако, что бы она там ни думала по поводу его брюк, принимала она его с бесконечной сердечностью, памятуя о проявленной им доброте там, в Корнуолле, и о том, как она сама прилепилась к нему, словно к скале, и вскоре она уже хорошо помнила, как он предпочитает пить чай, и самое большое и удобное кресло всегда стояло для него наготове, хотя кресел, тем более больших, в ее маленькой гостиной было немного, и старалась изо всех сил проявлять гостеприимство и поддерживать приятную беседу. Но чем больше она его узнавала, чем больше слушала его разговоры, тем больше удивлялась Джиму.

Мистер Уимисс был человеком положительным, она была в том уверена, и по собственному опыту знала, что он добр и разумен, но то, что он говорил, так отличалось от разговоров Джима, и его взгляды тоже отличались от взглядов Джима. Нет, это не значит, что все должны придерживаться одного мнения, в этом мире есть место для всех, напоминала себе мисс Энтуисл, сидя напротив него за чайным столиком и наблюдая за мистером Уимиссом, который в этой маленькой гостиной казался еще крупнее, еще успешнее – и, несомненно, все звезды на небе различаются, хоть все и сияют, – но все же она удивлялась Джиму. И если мистер Уимисс мог перенести потерю супруги вплоть до серых брюк, почему же он не переносит ее частые упоминания Джима? Она заметила, что каждый раз, когда заходила речь о Джиме – а как она могла не зайти в кругу, состоявшем из его дочери, его сестры и его друга? – мистер Уимисс умолкал. Если бы не брюки, она приняла бы это за признак особой чувствительности и глубокой преданности. Но брюки, брюки…

Пока мисс Энтуисл размышляла подобным образом и наблюдала за Уимиссом – он-то к ней совсем не присматривался, разве только в первый момент удивился, поскольку теперь она предстала совсем иной, не похожей на ту расклеившуюся леди в Корнуолле, теперь же она и сидела прямо, и двигалась быстро, – сам Уимисс, а вместе с ним Люси, хоть телами и пребывали здесь, душами же отсутствовали: они были погружены в свою любовь. Их окружал магический круг, сквозь который не мог пробиться никто и ничто, в этом кругу они сидели рука об руку в полной безопасности. Сердце Люси целиком принадлежало ему. Стоило ему войти в комнату, как на нее снисходил покой. Его взгляды были так естественны, так значительны, что все сложные, мучительные чувства как-то съеживались. Помимо того, что она его любила, была ему благодарна, желала, чтобы он был счастлив и забыл об ужасной трагедии, ей в его присутствии было очень комфортно. Она еще никогда не встречала никого, к кому могла бы прислониться и испытать такой душевный комфорт. В телесном отношении – в тех редких случаях, когда тетушки рядом с ними не было, – он тоже был чрезвычайно комфортен, он напоминал ей чудесный диван, дорогой, весь в мягких подушках. Душевно же он был более чем удобным – он был роскошным. Какой покой она ощущала, слушая его разговоры! От нее не требовалось никаких мыслительных усилий. Мир, согласно его взглядам, был либо таким, либо этаким. Для отца ничего не было либо таким, либо этаким, приходилось вслушиваться, напрягаться, стараясь понять систему различий, бесконечно множественных, изящных, труднодоступных особенностей. Что же касается Эверарда, то его деление всего вокруг на две категории – для него все было либо белоснежным, либо черным-пречерным – действовало невероятно утешительно, как римско-католическая церковь. Ей не надо было напрягаться или беспокоиться, достаточно подчиниться. И подчиниться какой любви, какой надежности! Вечерами, перед тем как улечься, она думала о том, какая же она счастливая. Она тихо сидела в крохотной гардеробной, сложив руки на коленях, и повторяла про себя где-то вычитанную фразу:

«Когда Господь захлопывает дверь, Он отворяет окно».

Она ни на минуту не оставалась одна со своим горем. Почти сразу же в ее жизнь вошел Эверард и спас ее. Как дважды заподозрила ее тетушка, Люси действительно обрела религию, но ее религией был Уимисс. О, как же она его любила! И каждую ночь под подушку, с той стороны, где сердце, она укладывала его последнее письмо.

И если Люси никак не могла поверить, что ей достался Уимисс, то и он все никак не мог поверить, что ему досталась она. Он никогда в жизни еще не испытывал такого счастья, такой нежности, такой благостности. То, что он чувствовал по отношению к Вере, даже в самом начале их брака, не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас, – в этом он был твердо убежден. Что же касается последних нескольких лет – о нет, одергивал он себя, вспоминая о Вере. Он отказывался теперь о ней думать. В последнее время она наполняла все его мысли, и какими ужасными были эти мысли. Его ангелочек Люси исцелила эту рану, так какой же смысл ее теребить? Ничего здорового в этом нет. Он пояснил Люси, которая поначалу восприняла эту мысль несколько болезненно, до какой степени вредно, не говоря уж о том, что просто глупо, не стараться преодолеть прошлое. Жизнь, говорил он, дана для того, чтобы жить, а смерть пусть остается мертвым. Настоящее – вот единственное, что есть у человека, как говорят все мудрецы, и по-настоящему мудрый человек, который также есть человек естественный, со здоровыми инстинктами и совершенно естественным стремлением избегать болезней и смерти, не позволяет прошлому, которое в любом случае уже миновало, вторгаться в настоящее, портить его. А прошлое, объяснял он, всегда к этому стремится. Единственный способ обезопасить себя от прошлого – забыть его.

– Но я не хочу забывать свое прошлое, – сказала Люси, открыв глаза, которые обычно бывали закрыты, поскольку так уж сложилось, что Уимисс высказывал ей все это, оставаясь с ней наедине, и в перерыве между поцелуями, которыми он покрывал ее веки. – Отец…

– О, ты, конечно, вольна помнить свое прошлое, – отвечал он, нежно улыбаясь над склоненной на его грудь аккуратной головкой. – Оно ведь такое маленькое. Но когда станешь старше, поймешь, что твой Эверард был прав.

Уимиссу в его новообретенном счастье казалось, что Вера была в совсем другой жизни, в старой, унылой жизни, из которой ему, человеку здравомыслящему, удалось выбраться и родиться заново, свежим и полностью пригодным для настоящего. Она умерла в сорок лет. Родилась она на пять лет позже него, но быстро его догнала и обогнала, и под конец ему казалось, что она намного старше. А здесь Люси, которой и так всего двадцать два, а выглядит она на двенадцать. Этот контраст все время его восхищал и наполнял гордостью. И какая же она миленькая, теперь, когда перестала все время плакать. Он обожал ее стрижку, из-за которой она казалась такой юной и вообще походила на мальчика, он обожал ее маленький носик с изящно вырезанными ноздрями, и ее довольно крупный, добрый рот, который так легко улыбался, и ее нежные глаза цвета нигеллы[4]. Он все твердил себе, что в женщине его привлекает не внешность, а преданность. Но то, что она хорошенькая, делало предвкушение момента, когда он, наконец, сможет представить ее своим друзьям, еще более приятным: он представит эту девушку тем самым друзьям, которые посмели отвернуться от него после смерти Веры, и скажет: «Вот, смотрите! Смотрите, какое совершенство – и она верит в меня!»

VIII

Лондон опустел, и Уимиссу это нравилось. Никого, кто мог бы, по его собственному выражению, выгнать его с поля, не было. Люси получала множество писем от отцовских друзей с предложениями разного рода помощи, но в своем нынешнем состоянии тайного блаженства она ни в какой помощи не нуждалась, и видеться ни с кем тоже не хотела, поэтому отвечала всем одинаково: благодарила и выражала туманную надежду на то, что позже они постараются встретиться. Некий молодой человек – тот самый, который уже несколько раз делал ей предложение, – был не из тех, от кого так просто отделаться, и – вот до какой степени дошла его любовь! – приехал из самой Шотландии, а приехав, узнал от смотрителя ее прежнего дома в Блумсбери, что теперь она проживает с тетушкой, и заявился на Итон-террас. Но в этот день Люси и мисс Энтуисл отправились на прогулку в нанятом Уимиссом автомобиле, и как раз когда молодому человеку дали от ворот поворот на Итон-террас, сама Люси сидела в лодке с Уимиссом на веслах – лодка направлялась к Хэмптон-корт, Уимисс греб медленно, поскольку запыхался, – а тетушка, прислонясь к каменному парапету набережной, за нею наблюдала. Молодому человеку повезло, что ему не удалось также за нею наблюдать, потому что то, что он увидел бы, вряд ли его обрадовало.

Этим вечером, перед тем как отправляться ко сну, мисс Энтуисл вдруг спросила:

– А чем занимается мистер Уимисс?

Вопрос застал Люси врасплох. До сих пор тетушка никогда не задавала вопросов по его поводу, а если и говорила, то только о его доброте и славном характере.

– Чем занимается мистер Уимисс? – растерянно повторила она, потому что вопрос не только застал ее врасплох – она обнаружила вдруг, что не имеет об этом ни малейшего представления. Она об этом никогда даже и не задумывалась, не говоря уж о том, чтобы спрашивать. Все это время она пребывала в блаженной дреме у него на груди.

– Да. Кто он такой, помимо того, что вдовец? – уточнила мисс Энтуисл. – Что вдовец, мы знаем, но это вряд ли можно считать профессией.

– Я… Я не знаю, – ответила Люси, и выглядевшая, и чувствующая себе невероятно глупо.

– Что ж, возможно, он не занимается ничем, – сказала тетушка, целуя ее на ночь. – Кроме того, чтобы быть пунктуальным, – добавила она с улыбкой, стоя в дверях своей спальни.

Пару дней спустя Уимисс снова нанял авто, чтобы отвезти их на прогулку в Виндзор, и тетушка, когда они приводили себя в порядок перед чаем в гостиничной дамской комнате, вдруг спросила – отвернувшись от зеркала и зажав в губах шпильку, которой намеревалась приколоть на место выбившийся из-за поездки в открытом автомобиле локон:

– От чего умерла миссис Уимисс?

Этот вопрос расстроил Люси. Если в ответ на предыдущий она попросту тупо воззрилась на тетушку, то на этот раз посмотрела на нее со страхом и, залившись краской, повторила за ней:

– От чего она умерла?

– Да. Чем она болела? – тетушка продолжала втыкать в прическу шпильки.

– Она… Она ничем не болела, – ответила Люси обреченно.

– Не болела?

– Я… Я знаю, что произошел несчастный случай.

– Несчастный случай? – тут мисс Энтуисл вынула изо рта еще не нашедшие своего места шпильки и в свою очередь в недоумении уставилась на Люси. – Что за несчастный случай?

– Полагаю, достаточно серьезный, – сказала совершенно растерявшаяся Люси.

Нет, она не могла рассказать эту кошмарную историю, которая и связала ее с Эверардом такими тесными, такими святыми, но ужасными узами!

На что ее тетушка заметила, что несчастный случай, приведший к чьей-то гибели, обычно и называется серьезным, и осведомилась, в чем, помимо серьезности, он состоял; загнанная в угол Люси, инстинктивно понимая, что тетушка, которая уже не раз выражала восхищение стойкостью, с которой мистер Уимисс переносил выпавшее на его долю испытание, будет еще больше поражена, узнав, насколько велика его трагедия, и может заинтересоваться причинами такой его героической стойкости, предпочла утаить правду, ответив, что не знает.

– Ах, – сказала тетушка, – что ж, бедняга он. Просто поразительно, как он стоически все переносит.

И перед ее мысленным взором, разбередив сомнения, вновь предстали серые брюки.

За чаем Уимисс, с простотой и естественностью, которые Люси находила столь восхитительными, принялся рассказывать о том, о чем люди более сложной душевной организации предпочли бы умолчать, а именно – о своем последнем посещении Виндзора.

Это было прошлым летом, сказал он, они с женой – тут мисс Энтуисл навострила ушки – приехали сюда на воскресенье и решили пообедать как раз здесь, но было столько народа и обслуживающий персонал явно не справлялся, так что они предпочли уехать без обеда.

– Положительно так и не пообедав, – повторил Уимисс, глядя на них с лицом, на котором читалось давнее возмущение.

– Ах, – сказала мисс Энтуисл, наклоняясь к нему через стол, – давайте не ворошить печальные воспоминания.

Уимисс уставился на нее. Господи боже мой, она, что, думает, что он говорит о Вере? Да любой обладающий хоть крупицей здравого смысла должен понять, что говорит он исключительно о неудавшемся обеде.

Слегка рассердившись, он повернулся к Люси и адресовал следующую ремарку исключительно ей. Однако тетушка снова была тут как тут.

– Мистер Уимисс, – начала она. – Мне не терпится спросить вас…

И снова ему пришлось повернуться к ней. Свежий воздух и быстрая езда должны были приободрить его маленькую возлюбленную, однако приободрили и тетушку его маленькой возлюбленной, к тому же в последнее время он не мог не заметить в мисс Энтуисл тенденции во все лезть. Во время его первых восьми визитов на Итон-террас – что составило четыре недели после его возвращения в Лондон и шесть недель спустя похорон в Корнуолле, – он вряд ли замечал ее присутствие, нет, замечал, конечно, когда она присутствовала в гостиной, тем самым препятствуя его ухаживаниям. И все же в течение этих восьми визитов его первое впечатление о ней оставалось неизменным: жалкое создание, вцепившееся в него в Корнуолле, готовое в любой момент разрыдаться. И в Лондоне она вела себя, как любая глупая особа в присутствии смерти – никакого здравого смысла, никакой выдержки, стоит взглянуть на нее – тут же принимается реветь, и без остановки перечисляет достоинства почившего. При этом упрямая и, кроме того, выказывающая явные эгоистические черты. Он, однако, отметил, что слезы у нее значительно, а то и полностью просохли, так что она даже в чем-то стала получше, и все равно она оставалась для него все той же тетушкой Люси – кем-то, кто разливает чай и прискорбно редко покидает гостиную, неизбежным, но, к счастью, временным злом. Однако сейчас она стала превращаться в того, кто существует на самом деле и по своим законам. Стала заявлять о себе. И даже когда молчала – а порой она во время встреч и пары слов не произносила, – она все равно заявляла о себе.

И вот пожалуйста, заявила о себе в полный голос, прямо так и спросив его за чайным столом – которому, несомненно, хозяином был он, – кто он по профессии, чем занимается.

Она же его гостья, а гостю не пристало спрашивать у хозяина, чем он занимается. Нет, он бы и сам рад был ей об этом доложить, но по своей инициативе. Человек, и это несомненно, имеет право на собственную инициативу. Уимисс никогда не терпел расспросов. Даже самые невинные, обычные вопросы воспринимались им как посягательство на его неотъемлемые права.

Тетушка Люси, попивая чай – его чай, кстати, – сделала вид, что выглядело все это совершенно не оскорбительно, поскольку она замаскировала свой вопрос под обычное любопытство: ах, ей ужасно хочется знать о его занятиях. Она и сама видит – тут она улыбнулась его обтянутой серым ноге, – что он не епископ, а также не художник, музыкант или писатель, и что она нисколько не удивится, если он скажет, что он адмирал.

Умно, подумал Уимисс. Ничего не имеет против того, чтобы его приняли за адмирала, адмиралы – народ честный и открытый.

Задобренный таким предположением, он сообщил, что играет на бирже.

– Ах, вот как, – кивнула мисс Энтуисл с мудрым видом, поскольку в этом вопросе не разбиралась совершенно: биржевые операции и финансы были материей, совершенно Энтуислам чуждой. – Ах, вот как! Ну да. Быки и медведи[5]. Теперь я и сама вижу, что у вас оценивающий взгляд.

«Глупая женщина», – подумал Уимисс, которому по определенным причинам было неприятно, что при Люси заговорили о его оценивающем взгляде, но выбросил тетушку из головы и сосредоточился на своей крошке, в очередной раз вопрошая себя, когда же наконец можно будет, соблюдая приличия, превратить тайное ухаживание в официальное и избавиться от утомительной компании тетушки.

После обоих похорон прошло уже около двух месяцев, и уж скоро настанет пора сообщить тетушке об их помолвке, это точно. После этой поездки он начал в письмах и в редкие мгновения, когда оставался с Люси наедине, убеждать ее рассказать тетке. Больше никому знать и не обязательно, писал он, он вполне мог бы по-прежнему таить их помолвку от всего белого света, но совершенно очевидно, что им стало бы гораздо удобнее, если бы тетушка знала: только представь, она тогда перестала бы за ними присматривать, оставила бы их в покое, по крайней мере, в доме на Итон-террас.

Люси, однако, не соглашалась. Она пребывала в сомнениях. В письмах она уговаривала его набраться терпения. Говорила, что с каждой прошедшей неделей помолвка их будет вызывать все меньше удивления. Говорила, что сейчас пришлось бы слишком многое объяснять, а она не уверена, что даже после всех объяснений тетушка поймет их правильно.

В ответных письмах Уимисс отметал эти сомнения. Говорил, что тетушка должна будет их понять, и даже если не поймет, то какое это будет иметь значение? Главное – она будет осведомлена. Тогда, писал он, она будет вынуждена оставлять их, а не торчать рядом, и его малышка увидит, как чудесно будет, когда они долгие часы будут проводить наедине друг с другом. Потому что кто такая тетушка, в конце концов? Разве может она для Люси сравниться с ее Эверардом? Кроме того, он ненавидит секреты. Ни один честный человек не может долго что-то скрывать. Его малышка должна решиться и рассказать тетушке, ее Эверард знает, как лучше, или, если ей так будет лучше, он сам все расскажет.

Люси не считала, что так будет лучше, и Люси начала волноваться, потому что Уимисс становился все более настойчивым – ему все больше не нравились проявления независимого и острого ума мисс Энтуисл, а Люси не нравилось ему отказывать или даже сомневаться в его просьбах. Пока однажды утром за завтраком тетушка, вроде бы полностью поглощенная своим беконом, вдруг не посмотрела на нее поверх кофейника и не спросила:

– А как давно отец знаком с мистером Уимиссом?

Это решило все. Люси поняла, что больше не может выдерживать подобные удары. Она не может не облегчить совесть.

– Тетя Дот, – пробормотала она: мисс Энтуисл звали Дороти. – Я должна… Я хочу… Мне надо рассказать тебе…

– Давай после завтрака, – коротко ответила мисс Энтуисл. – Нам нужно время, и чтобы нас никто не беспокоил. Перейдем в гостиную.

И сразу же заговорила о чем-то постороннем.

Может ли, размышляла Люси, уставившись в тост с маслом, тетя Дот о чем-то подозревать?

IX

Тетя Дот не просто могла – она действительно подозревала. Но вот того, что ей преподнесла Люси, она не подозревала, и ей было невероятно трудно все это переварить. Потому и два часа спустя Люси все еще стояла в центре гостиной и все еще страстно повторяла, наверное, в десятый раз:

– Ну как ты не понимаешь? Все именно потому, что то, что с ним случилось, было ужасно. Просто природа берет свое. Если бы он сейчас не был помолвлен, если бы он не выбрался из этой темной дыры и вновь не соприкоснулся с жизнью, с кем-то, кто ему сочувствует – кто любит его, он бы погиб, погиб или сошел с ума, и подумай, какой миру прок от того, что кто-то хороший, добрый, будет обречен на смерть или безумие? Тетя Дот, какая от этого польза?

А тетушка, сидя в привычном своем кресле у камина, все силилась понять и принять новости. У нее даже лицо от напряжения сморщилось. Она была серьезно расстроена.

Люси глядела на нее в отчаянии: неужели тетя, которую она так любит, не видит того, что видит она, не понимает того, что она понимает, и из-за этого не испытывает той уверенности и счастья, которые испытывает она, Люси? Нет, в этот момент она вовсе не была счастлива, она тоже была всерьез расстроена, она вся раскраснелась, глаза ее сверкали, пока она пыталась объяснить Уимисса, показать его таким, каким она его видела, таким, каким он и был на самом деле, донести свое понимание до тетушкиного сознания.

Она облегчила свою совесть до самого донышка, признавшись, в том числе, что она знала, какой несчастный случай произошел с миссис Уимисс, и даже описала его. Тетушка была шокирована. Ничего столь ужасного она и представить себе не могла. Падая, пролететь мимо окна, у которого сидел муж… Какой ужас, что Люси оказалась замешанной в таком, да еще так быстро после смерти ее естественного покровителя – или двух покровителей, потому что, будь миссис Уимисс жива, разве она, вкупе со своим мужем, не стала бы покровительницей для Люси? Она была озадачена и не могла понять реакций, которые Люси считала столь естественными для Уимисса. И пришла к заключению: ей все это непонятно, наверное, в силу возраста, она уже не обладает такой приспособляемостью, какая характерна для молодого поколения, хотя Уимисс наверняка ей ровесник. Во всяком случае, принадлежит к ее поколению, но однако же через полмесяца после столь ужасной смерти жены смог ее позабыть, смог полюбить снова…

– Вот именно потому, именно поэтому! – вскричала Люси, когда мисс Энтуисл сказала ей об этом. – Он должен был забыть, иначе ему самому пришел бы конец. Именно потому, что выдержать такое и сохранить разум…

– Я чрезвычайна рада тому, что ему удалось сохранить разум, – сообщила мисс Энтуисл, хмурясь и морщась еще больше, – но не могу не думать, что было бы куда лучше, если б остаться в разуме помог ему кто-то другой, а не ты, Люси.

И повторила то, что все время безнадежно твердила: ее претензии к мистеру Уимиссу в том, что он слишком быстро утешился.

– И эти серые брюки, – бормотала она.

Нет, мисс Энтуисл не могла этого переварить. Не могла понять. А Люси, которая со всем пылом, присущим истинно влюбленной, стоя посреди маленькой гостиной, растолковывала, защищала Уимисса, являла собой совсем уж поразительное зрелище. Такая маленькая, а защищает такого крупного мужчину. Дочка Джима, любимая дочурка Джима…

Миссис Энтуисл в своем кресле изо всех сил старалась быть справедливой, напоминала себе, что Уимисс продемонстрировал и доброту, и стремление помочь там, в Корнуолле, – хотя теперь и на те дни упал новый тревожный отблеск, но, наверное, из-за этого отблеска она все-таки немного к нему несправедлива, и если бы она могла судить о нем непредвзято, она, возможно, вскоре искренне к нему привязалась бы… Она всем сердцем на это надеялась. Она всегда привязывалась к людям. Для нее привычно было хорошо к ним относиться и чтобы они хорошо относились к ней. Наверняка в нем было что-то, помимо наружности, иначе Люси так горячо его не любила бы…

Она одернула себя. Сказала себе, что не должна плохо думать, не должна с такой готовностью осуждать случившееся только потому, что ситуация уж очень необычная. Неужели она уподобилась хрестоматийной старой деве, в шоке отворачивающейся от чего-то неприкрыто естественного? И что там это стриженое дитя столь страстно говорило о справедливости, печали, реакции на ужас? Разве это не свидетельствует о том, что сама природа стремится защититься от смерти? В конце концов, какая польза в том, чтобы ужасное сделалось еще более ужасным, в том, чтобы врасти в ужас, застрять в нем, не в силах двигаться дальше, превратиться в само воплощение ужаса с испуганным взором и стоящими дыбом волосами?

Конечно же, как говорила Люси, надо, пройдя сквозь это, заняться своими делами, а дела эти не смерть, но жизнь. Но все же… Существуют же приличия! Каким бы покинутым ни чувствовал себя человек, как бы ни страдал, есть время, когда скорбящему следует побыть в одиночестве, в этом мисс Энтуисл была уверена. Так повелевает инстинкт. Истинно скорбящий всегда хочет удалиться…

– Ах, ну почему ты не понимаешь! – в отчаянии снова пыталась объяснить Люси. – Это не просто скорбь, это нечто гораздо более ужасное! Конечно, Эверард вел бы себя обычно, если бы это была обычная смерть!

– Получается, чем больше человек страдает, тем радостнее является к чаю, – сказала мисс Энтуисл, припомнив явления мистера Уимисса: серые брюки на одном конце, явно довольная физиономия – на другом.

– Ох, – простонала Люси и, охваченная внезапной усталостью, понурила голову.

Мисс Энтуисл быстро вскочила и обняла ее:

– Прости, это было глупо и жестоко. Наверное, я слишком консервативна. Не могу выбраться из привычной колеи. Помоги мне выбраться из нее, Люси. Научи меня стойкости, героическим взглядам…

И она нежно поцеловала племянницу в раскрасневшуюся щеку.

– Если б я только могла сделать так, чтобы ты поняла, увидела, – со слезами в голосе проговорила Люси, прижимаясь к тетушке.

– Вижу, что ты очень его любишь, – нежно ответила мисс Энтуисл, снова целуя племянницу.

На этот раз, явившись точно в пять, поскольку это был один из двух дней его еженедельных посещений, мистер Уимисс застал Люси одну.

– А где?.. Как?.. – спросил он, оглядывая гостиную, будто мисс Энтуисл могла прятаться за креслом.

– Я все рассказала, – ответила выглядевшая измученной Люси.

Он заключил ее в объятия и прижал к сердцу.

– Маленькая любовь Эверарда, – объявил он, целуя и целуя ее. – Маленькая любовь Эверарда.

– Да, но… – начала было Люси, но поскольку была притиснута к мощной груди, расслышать ее было нельзя.

– Ну разве я был неправ? – объявил он победным тоном, по-прежнему крепко сжимая Люси. – Разве не так все должно быть? Только ты и я, и никто не вмешивается, никто не присматривает.

– Да, но… – снова попыталась Люси.

– Что ты все время твердишь: «Да, но»? – засмеялся Уимисс. – «Да» без всяких «но», моя драгоценная. «Но» для нас не существует – есть только «да».

И встреча продолжалась. Наконец Люси удалось сказать, что тетя очень расстроилась.

Уимиссу это было до такой степени все равно, что он даже не спросил почему. Ему было не интересно, что тетя могла подумать.

– Какая разница? – спросил он, снова прижимая Люси к сердцу. – Какая разница? Главное, теперь мы вместе. Разве что-то еще имеет значение? Да даже если бы у тебя было пятьдесят тетушек, и все расстроенные, это все равно ничего не значило бы! Разве это для нас важно?

И Люси, совершенно истерзанная тем, что происходило утром, тоже почувствовала облегчение, уютно устроившись на широкой груди: пока он рядом, ничто действительно не имеет никакого значения. Но сложность в том, что он рядом, в отличие от тетушки, не всегда, а она любила тетю, ей не нравилось ее расстраивать.

Она попыталась донести это до Уимисса, но он не понимал. Когда дело касалось мисс Энтуисл, он точно так же не понимал Люси, как тетя не понимала ее, когда дело касалось Уимисса. Только Уимисса, по крайней мере, это нисколько не заботило. Тетушки. Снуют туда-сюда, как муравьи. А кто такие муравьи? Просто насекомые. Он захохотал и заявил, что его малышка не сможет и съесть свое пирожное, то есть своего Эверарда, и сохранить его, то есть тетушку, и поцеловал ее в затылок, спросил, кто эта бедная озабоченная малышка, принялся баюкать ее в своих объятиях, и Люси тоже рассмеялась, забыла о тетушке, забыла обо всем, кроме того, как сильно она его любит.

А добросовестная мисс Энтуисл проводила послеобеденное время в зале периодики Британского музея. Она читала в «Таймс» отчет о случившемся с Уимиссом и о дознании, и если ее расстроило то, о чем Люси поведала ей утром, то, что она прочитала после обеда, расстроило ее еще больше. Люси не сказала, что предположительной причиной смерти было самоубийство. Может, он ей об этом и не рассказывал. Самоубийство! Да, никаких улик в пользу такого предположения не было. К единому мнению присяжные так и не пришли. Это предположение высказала служанка, возможно, затаившая злобу. И даже если это было и так, возможно, бедняжка узнала, что у нее какая-то неизлечимая болезнь, или случилось что-то, что сломило ее дух, – причин может быть множество, вполне респектабельных, обычных причин.

Мисс Энтуисл медленно шла домой, против своего обыкновения останавливаясь у витрин и разглядывая шляпки и блузки, оттягивая свое возвращение и размышляя, размышляя. Самоубийство! Как отчаянно звучало это слово в такой славный денек. Так пораженчески! Из-за чего она сдалась? Что заставило ее почувствовать поражение? Наверняка это не так. Коронер ведь сказал, что никаких улик, говорящих о том, почему она погибла, нет.

Мисс Энтуисл брела все медленнее и медленнее. Чем ближе она подходила к Итон-террас, тем меньше ей хотелось возвращаться. Она дважды обошла по кругу Белгрейв-сквер, постояла у ограды сада, наблюдая за птицами. Она ушла из дома сразу после полудня, а всякий, кто ходил этим путем, знает, что от Британского музея до Итон-террас довольно далеко. К тому же день был жаркий, и ноги у нее разболелись, с куда большим удовольствием сидела бы она сейчас в своем кресле в своей прохладной гостиной и пила чай. Но в ее гостиной наверняка все еще пребывал мистер Уимисс – теперь он для нее не мистер Уимисс, она должна будет звать его Эверардом? – или она может встретиться с ним на лестнице, узкой лестнице, или в холле – тоже, кстати, узком, он заполнял холл целиком, или столкнется с ним у входа в дом, на ступеньках, и он заполнит собой ступеньки, или, когда она будет сворачивать на свою улицу, покажется на улице в этих серых брюках триумфатора.

Нет, она чувствовала, что сегодня никак не может его видеть. Так что она стояла, безучастно наблюдая за возней воробьев в Белгрейв-сквер, и переминалась с одной жутко болевшей ноги на другую.

И это только начало, думала она, только первый из множества дней, когда ей придется бродить, словно бездомная. Ее дом слишком мал, чтобы в нем уживались и она, и ухаживания. И добро бы это было ухаживание того стройного молодого человека, безнадежно влюбленного в Люси, – тогда дом не казался бы таким тесным. Этот молодой человек ухаживал бы по-юношески робко. Она сидела бы в своей столовой, а юная пара, так подходящая друг другу, ворковала бы этажом выше, над ее головой. Но она не желала находиться так близко от ухаживаний мистера Уимисса – Эверарда – ей следует привыкать так его называть. Его метод ухаживаний наверняка не будет – она пыталась найти точное слово, и нашла: вегетарианским. Да, верно, именно это она и имела в виду: ухаживать он будет не по-вегетариански.

Мисс Энтуисл оторвалась от ограды и побрела в направлении, противоположном дому, к Слоун-стрит. Там она увидела остановившийся омнибус и, мечтая присесть хоть где-нибудь, влезла в него, втиснулась на свободное сиденье и поехала, не зная куда – туда, куда ехал омнибус.

Омнибус сначала завез ее в Сити, потом направился в какие-то незнакомые места за пределами Сити. С каждой последующей остановкой ее одежда выглядела все более модной и нарядной. В конце маршрута на нее стали поглядывать с подозрением. Но она твердо решила дойти до конца и предоставить ухаживаниям максимальный простор.

Прошло полтора часа, а омнибус все ехал и ехал. Она понятия не имела о том, как ведут себя омнибусы. Омнибус подошел к конечной остановке – она сидела. Кондуктор, который разделял удивление все более нищавших пассажиров, спросил, куда она направляется.

Она сказала, что на Слоун-стрит.

Он не поверил, попытался ее урезонить, но она упорствовала и не намеревалась двигаться с места.

В девять вечера он высадил ее там, где и подобрал. Она ушла в темноту, прямая и напряженная, и кондуктор, подмигнув сидевшему ближе всех к двери пассажиру, постучал пальцем по лбу.

Но когда она, усталая и голодная, поднялась по ступенькам и вставила в замок ключ, она почувствовала, что дело того стоило: по крайней мере, сегодня она избежала встречи в мистером Уи… Ой, то есть с Эверардом.

Х

Отдавшись на волю собственным чувствам и промаявшись день, мисс Энтуисл пришла к выводу, что надо вести себя так, как следует в преддверии неизбежного бракосочетания: с симпатией и дружелюбно.

Слишком часто наблюдала она, как первое возмущение разочарованных родителей по поводу брака их детей перерастало в гордыню, твердость и принципиальность, и, наконец, становилось позицией, которую уже невозможно изменить, даже после того, как годы сделали ее нелепой. Если брак оказывался счастливым, было глупо держаться за замшелое неодобрение, если же брак оказывался несчастливым, тем более от родственников требовалась нежность и любовь.

Так уговаривала себя мисс Энтуисл в первую бессонную ночь, и такой линии она и придерживалась в последующие несколько месяцев. Это были месяцы испытаний. Чтобы следовать выбранному решению, от нее требовались немалое мужество и отвага. Инстинкт не подвел Люси, когда она хотела как можно дольше держать тетушку в неведении относительно своей помолвки. Мисс Энтуисл, и так худенькая, похудела еще больше за время непрестанной борьбы с собой, стараясь оставаться радостной, всемерно разделять счастье Люси, облегчать ее существование, оберегать от расспросов друзей, с надеждой смотреть – по мере возможности глазами Люси – на Эверарда и их общее будущее.

– Ей не хватает простоты, – говаривал Уимисс, когда Люси пыталась сказать ему, что тетя выглядит все более напряженной и озабоченной. – Ей следует принимать все более естественно. Как принимаем мы.

Для Люси это был единственный огорчительный момент в ее идеальном мире – сознание того, что тетя не совсем счастлива.

И тогда, обняв ее и склонив свою голову к ее голове, он спрашивал, кто научил его маленькую девочку простоте, и они принимались смеяться, целоваться и говорить о других вещах.

Мисс Энтуисл была неспособна к простоте в уимиссовском смысле. Она честно пыталась: когда она видела его свежий лик, лоб без единой морщинки, и сравнивала его с отражением своего собственного лица – а ведь она была старше всего на три года, – то думала, что простота мышления – это не так уж и плохо. Это Люси объяснила ей, что ее Эверард мыслит просто и последовательно. По одной мысли за раз, сказала она, зато полностью на ней сосредоточившись. И только покончив с одной мыслью, и никак не ранее, он переходит к следующей. Он знает, как работает его мышление. Разве, тетя Дот, это не прекрасно, когда человек понимает, как работает его мышление? Вместо того чтобы мысленно блуждать где-то, тратить мысли и энергию на всякие интермедии?

Это были слова Уимисса, и мисс Энтуисл, будучи вынужденной слушать его во время дневных визитов, когда из вежливости недолго присутствовала при влюбленных, а по субботам и воскресеньям неизбежно пребывая рядом с ними во время прогулок, – чувствовала себя несколько утомленной, когда по вечерам, оставшись наконец с Люси наедине в тишине и покое собственной гостиной, все равно выслушивала сентенции Уимисса, но уже из уст Люси.

Но она всегда и во всем с ней соглашалась, и да, он, конечно, замечательный человек: ни одна мудрая тетушка не станет спорить с утверждением о том, что избранник ее единственной и горячо любимой племянницы – замечательный человек. Можно было бы, конечно, придумать для него какой-то другой, более теплый эпитет, но на крайний случай и этот годился. Мисс Энтуисл попробовала было найти варианты, опасаясь, что Люси заметит однообразие отзывов о ее женихе, и как-то раз, совершив над собой усилие, промямлила, что он по-настоящему милый, но это прозвучало так неуверенно, что она больше не пыталась. Кроме того, Люси вполне устраивал замечательный человек.

Она имела обыкновение, сидя у ног тетушки по вечерам – Уимисс никогда не приходил по вечерам, так как не доверял качеству здешних ужинов, – заставлять мисс Энтуисл повторять, озабоченно вопрошая: «Тетя Дот, ты действительно считаешь его замечательным человеком?» – на что тетя, опасаясь, что ее последнее уверение прозвучало несколько отстраненно, отвечала с излишним нажимом: «О, он замечательный человек!»

Возможно, он и вправду был замечательным. Этого она не знала. Что она могла против него иметь? Этого она тоже не знала. Ну, прежде всего, он был слишком зрелым, но уже через минуту, услышав что-то из его высказываний или что-то, что его развеселило, она думала, что он как раз не очень-то созрел. Конечно, если она что-то и имела против него, так это то, что он так быстро оправился от шокирующей смерти жены. Но при этом она допускала, что в объяснении Люси, считавшей, что это – инстинктивная самозащита, тоже есть определенный смысл. К тому же она не могла вечно цепляться за этот аргумент: с каждым днем он весил все меньше. Порой она даже думала, что не в нем дело, что ее скорее настораживают всякие мелочи – недостаточная утонченность, например, или забвение каких-то мелочей по части хорошего тона, и тут же с улыбкой одергивала себя: типичные придирки старой девы. Люси, похоже, никак не возражала против таких его погрешностей. Тетушка видела, что она даже гордится его неловкостью, восхищаясь и любуясь всем, что он говорит и делает, как любуется проделками своего первенца молодая мать. Она весело смеялась, позволяя ему в открытую себя обнимать и целовать. Мисс Энтуисл думала, что Люси тоже превращается в мыслящую просто. Что ж, возможно, такова ее реакция старой девы на то, с чем она никогда раньше не встречалась, упрекала она себя, она слишком старомодна. Да, друзья Джима были совсем другими, но это вовсе не значит, что они лучше. Несомненно, мистер Уимисс назвал бы их претенциозными, «с финтифлюшками».

Когда в октябре все стали возвращаться в Лондон, друзья Джима навестили ее и Люси, многие из них выказали тенденцию продолжать их навещать, и к ее прежним заботам прибавились новые: сделать так, чтобы они с Уимиссом не встречались. Она была уверена, что он не сможет скрыть своего собственнического отношения к Люси, а она не сможет скрыть обожания, вспыхивавшего в ее глазах каждый раз, как ее взгляд падал на него. Несомненно, возникнут вопросы, и кто-то из друзей Джима вспомнит, как погибла миссис Уимисс, – когда она сама отправилась в Британский музей и прочитала отчеты, то удивилась, что в свое время не обратила на них внимания. Об этом писали во всех газетах, она не могла этого пропустить. Единственное объяснение, которое она могла себе дать, состояло в том, что в те дни она ездила навестить друзей, и, наверное, в тот день она как раз была в дороге и, хотя по обыкновению купила перед поездом газету, смотрела не в газету, а в окно.

Она не чувствовала в себе сил отвечать на вопросы и, в свою очередь, все объяснять и защищать Уимисса. Слишком многое в нем требовало объяснений. Его следовало разделить на зоны, и объяснять постепенно, по кусочкам, но лучше все-таки вообще его не демонстрировать, воздержаться от того, чтобы он встречался с ее друзьями. Поэтому она выделила определенный день недели, когда точно бывает дома, и предупредила друзей, чтобы они не теряли времени и не пытались застать ее в другие дни. Постепенно день превратился в определенный вечер, когда любой мог зайти к ней после ужина на чашечку кофе, потому что вечера были более безопасными: Уимисс был убежден, и не скрывал своего убеждения, что ужины у старых дев скудные и неаппетитные.

Люси предпочла бы никого, кроме Уимисса, вообще не видеть, он был единственным светочем ее существования, но она поняла тетушку, которая заверила ее, что, если они сведут все визиты к одному определенному дню, точнее вечеру, никто не сможет помешать их с Уимиссом драгоценному уединению. Именно так, поразившись собственной изворотливости, преподнесла свой план мисс Энтуисл.

У нее была старая подруга на Чешем-стрит, вдова, исполненная той самой мудрости, которая иногда приходит к выжившим в браке. К ней, когда осень загнала вдову в Лондон, мисс Энтуисл время от времени заходила в поисках душевного успокоения.

«Что еще в целом мире способно создать такую пропасть между двумя прежде привязанными и любящими людьми, как не новая любовь?» – спросила она однажды, под впечатлением того, что накануне сказала Люси; с расстояния, на которое она отдалилась, Люси теперь казалась совсем крошечной – так далеко она от нее она ушла; она уже не могла до нее докричаться, не говоря уж о том, чтобы удержать.

И подруга, с краткостью, свойственной истинной мудрости, ответила: «Ничто».

О финансовом положении Уимисса мисс Энтуисл могла судить только по внешним признакам, потому что ему и в голову не приходило, что она имеет право знать, а она предпочитала подождать, пока о помолвке не станет известно всем и она не попросит кого-нибудь из старых друзей Джима навести справки, но, судя по тому, как он жил, в этом отношении у него все было в порядке. Он разъезжал на такси, с разумной частотой нанимал автомобили, проживал в одном из солидных домов на Ланкастер-парк, а также, конечно же, владел «Ивами» – домом у реки возле Строрли, тем самым, где погибла его жена. В конце концов, что может быть лучше, чем обладание двумя домами, думала мисс Энтуисл, хотя бы с этой стороны за Люси можно не беспокоиться. Два дома, детей нет – куда хуже, если б было наоборот. И в один прекрасный день, чувствуя даже нечто вроде надежд по поводу перспектив Люси, надежд, на которые она уповала, она снова отправилась на Чешем-стрит к приятельнице-вдове, и ни с того ни с сего спросила ее – надо сказать, вдова уже привыкла к непоследовательным вопросам своей подруги, а будучи женщиной мудрой, сама вопросов не задавала, – спросила: «Что может быть лучше, чем два дома?»

На что вдова, чья мудрость была хоть и зрелой, но вряд ли настроенной на то, чтобы успокаивать собеседника, снова дала краткий, но разочаровывающий ответ: «Один дом».

Позже, когда до свадьбы оставалось уже совсем ничего, мисс Энтуисл, почувствовав, что она более чем когда-либо нуждается в поддержке и успокоении, снова отправилась к вдове, на этот раз почти в отчаянии, мечтая получить от нее хоть словечко, которое восстановило бы ее дух, избавило бы ее от изматывающих сомнений. «В конце концов, – взмолилась она, – что может быть лучше преданного мужа?»

И вдова, пережившая трех мужей и прекрасно знавшая, о чем говорит, ответила со спокойствием того, кто отошел от активных дел и, пребывая на заслуженном отдыхе, имеет право выносить суждение: «Его отсутствие».

XI

Помолвка Уимисс-Энтуисл развивалась по всем помолвочным канонам: сначала полная секретность, затем секретность частичная, полуизвестность и сразу же следом – полная известность с неизбежно сопровождавшим ее ропотом. Ропот, одобрительный или неодобрительный, всегда в большей или меньше степени доносившийся до героев, на этот раз был неодобрительным единодушно. Друзья отца Люси протестовали против ее выбора. Атмосфера на Итон-террас была очень неспокойной, и Люси, как всегда прятавшаяся от всего неприятного в объятиях Уимисса, еще больше уверилась, что только там и может обрести покой.

В результате мисс Энтуисл осталась в одиночестве отражать протесты. А ей ничего и не оставалось, как встречать нападки лицом к лицу. У Джима было множество близких, преданных друзей, и каждый из них совершенно очевидно считал своей обязанностью заботиться о его дочери. Пара-другая из тех, кто помоложе и кто были скорее последователями, чем друзьями, и сами были в нее влюблены, и потому негодовали громче всех. Мисс Энтуисл оказалась в положении, которого она так стремилась избежать – ей пришлось объяснять и защищать Уимисса перед весьма скептически настроенной аудиторией. Образно говоря, она сражалась за него, а за спиной у нее не было ничего, кроме стены ее собственной гостиной.

Люси была ей не помощница, поскольку она хотя и расстраивалась, что тете пришлось волноваться из-за ее дел, однако чувствовала, что Эверард прав, говоря, что их дела никого в мире, кроме нее самой и его, не касаются. Она тоже негодовала, но ее негодование было вызвано тем, что друзья отца, которые, сколько она их помнила, всегда были благожелательными и добрыми, кроме того – очень интеллигентными и умными, вдруг все разом, ничего об Эверарде, кроме этой истории с несчастным случаем, не зная, ополчились против ее намерения выйти за него замуж. Такая явная несправедливость, такая готовность сразу же поверить в худшее, а не в лучшее, неприятно ее поразила. А как они об этом рассуждали! Бесконечные споры, доводы, казуистика – разговоры такие умные, что противостоять им невозможно, однако она была уверена, что если б сама была такая умная, как они, то непременно бы доказала, что они ошибаются. А эти их старания рассматривать все с самых разных сторон, хотя, как ни посмотри, говорил Эверард, у всего есть только одна сторона – правильная, и в этом она была с ним согласна. К чему это женщине? Женщине вовсе не нужны все эти рассуждения, толкования, тонкости. Все, что нужно женщине – она уже облекала свои мысли в слова Уимисса, – это ее мужчина. Уимисс процитировал: «Кто с доблестью дружен…» – и она, смеясь, дополнила: «…Тем довод не нужен»[6].

Конечно, можно сказать, что отцовские друзья желали ей только самого лучшего, но сколько неприятного это похвальное желание способно привнести в совершенно простую ситуацию! От всех этих неприятностей она неизменно пряталась в объятиях Уимисса. Здесь не было места спорам, бесконечным рассуждениям и лишающим воли колебаниям. Здесь была незатейливая любовь, простое чувство, которое испытывает ребенок в объятиях кого-то большого, надежного, безусловно любящего – для нее, рано потерявшей мать и не познавшей этого простого чувства, выросшей рядом с любящим ее, но суховатым отцом, прославившимся своим въедливым, острым умом, это было совершенно особое, восхитительное состояние, словно она вернулась в раннее детство.

Новость о помолвке не просочилась – она, словно бурный поток, прорвала плотину секретности. Она долго еще оставалась бы тайной, известной лишь им троим да служанкам – это были молодые женщины, хорошо знакомые с симптомами влюбленности и распознавшими их еще до того, как мисс Энтуисл что-то заподозрила, – если бы сам Уимисс не заявился в дом в неурочное время, вечером четверга. Рассказы Люси об этих вечерах и о посещавших их людях, о том, как добры они к ней и к тетушке, как жаждут помочь ей, естественно, полагая, что она совершенно одинока, а она была бы одинокой, если бы у нее не было ее дорогого Эверарда – при этих словах они снова обнялись, – сначала удивили его, затем разбудили его любопытство, и в конце концов заставили прийти и убедиться во всем самому.

Он не предупреждал Люси о своем визите, а просто явился. По вечерам в четверг он обычно играл в бридж в своем клубе, и в течение пяти таких вечеров, как он потом объяснял ей, играл одной рукой, а второй думал о ней: «Ну, ты понимаешь, что я имею в виду», – сказал он, и они засмеялись и обнялись, – пока его мозг сначала понемножку, а потом уже и целиком не заполнила мысль о его малышке и об этих суетящихся вокруг нее людях, несомненно, в нее влюбленных – потому что, сказал Уимисс, это совершенно естественно, что все вокруг в нее влюблены, хотя он единственный, кто имеет на это право.

Вот он и отправился к ней, и когда вошел в гостиную, все, кто столпились перед ней – они стояли спиной ко входу, а она стояла лицом, – увидели, как вдруг загорелись ее глаза, как зарумянились щеки, и они все как один повернулись посмотреть на того, кто заставил ее вспыхнуть от радости, и увидели прежде никому не известного главного распорядителя похорон в Корнуолле.

Тогда они посчитали его каким-то родственником Джима, из тех, которые возникают в жизни человека лишь трижды – в третий раз на его похоронах, но теперь, на Итон-террас, они поняли, что ошибались, потому что при виде трехразового родственника лицо девушки не может мгновенно поменяться от приветливо-вежливого на полное трепета и жизни. Они воззрились на него в недоумении. Он весьма отличался от тех, кого можно было бы встретить в доме Джима. Прежде всего, он был очень хорошо одет – в брачный период, подумала мисс Энтуисл, даже птицы хорошо одеваются, – и в своем внушительном вечернем наряде, в манишке, более обширной и более безукоризненно чистой, чем их собственные манишки, он заставил их почувствовать себя теми, кем они на самом деле и были: неряшливыми и изрядно потрепанными.

Уимисс был наружности приятной. Конечно, средних лет, но такая приятная наружность часто привлекает молоденьких. Возможно, он был немножечко, как говорят портные, слишком представительным, но рост уравновешивал габариты. Правильные черты беззаботного и здорового лица, гладкие каштановые волосы без намека на седину, чисто выбрит, а такой, как у него, рот журналисты часто называют подвижным, иногда решительным, и всегда хорошо вырезанным. Молодой человек, стоявший рядом с Люси, подумал, что его можно легко представить в подбитой мехом шубе; больше никого в этой гостиной в подбитой мехом шубе, включая его самого, представить было бы невозможно. А еще, думал молодой человек, легко вообразить, как при виде этого джентльмена принимаются суетиться, в стремлении услужить, железнодорожные кондукторы, таксисты и официанты, что же касается остальных присутствующих, то их вышеперечисленные персонажи едва удостаивали внимания, включая его самого, в чем он не раз убеждался на горьком опыте.

«О, мой великолепный возлюбленный!» – пропело сердце Люси, как только он возник на пороге. Она ведь никогда еще не видела его на своих вечерах, и поразилась контрасту между ним и всеми остальными.

Мисс Энтуисл была права: обожание в глазах Люси и собственнические манеры Уимисса скрыть было невозможно. Он не намеревался никоим образом подчеркивать отношения со своей малышкой, предпочитал предстать обычным гостем – традиционные пожатия рук, вопросы типа «Вам не кажется, что сегодня как-то сыровато?» и все такое, но спрятать распиравшие его гордость и любовь нельзя было никак. Он полагал, что ему это удалось, что он ведет себя спокойно, самым прекрасным образом, но все было понятно по тому, как он на нее смотрел и как стоял рядом. А также по тому, как смотрела на него она. Присутствовавшие в гостиной интеллектуалы привыкли к утонченным подтекстам. Их возмутила такая очевидность. Да кто он такой, этот немолодой преуспевающий чужак, захвативший дочку Джима? И куда смотрела тетушка? Откуда он свалился на их голову? Джим знал?

Мисс Энтуисл представила его, сказав сразу всем: «Мистер Уимисс», и на скулах у нее выступили и остались красные пятна.

А Уимисс ораторствовал. Он стоял на коврике перед камином, набивал трубку – он привык курить в этой комнате, когда приходил на чай к Люси, забывая спрашивать у мисс Энтуисл разрешения, – и излагал свои взгляды. Когда он пришел, они как раз говорили об Ирландии, и после того как суета, вызванная его появлением и знакомством улеглась, он велел не обращать на него внимания и продолжать разговор. Затем вступил в него сам, поведав всем присутствующим свое мнение по данному вопросу: его мнение совпадало с тем, что было высказано в утреннем выпуске «Таймс». Уимисс привычно гладко пересказал передовицу. Ему нравилось рассуждать о политике, он постоянно рассуждал о ней в своем клубе, из-за чего вокруг него образовывалось немало пустых кресел. Но Люси, при которой он еще никогда не рассуждал о политике, и которая обнаружила, что ей понятно каждое его слово, слушала его, приоткрыв рот. До его появления они говорили о чем-то, что ускользало от ее понимания, энергично обсуждая Шинн Фейн, Ллойда Джорджа, чудовищный рост стоимости жизни – дело происходило осенью 1920 года[7], – и все по нескольку раз переворачивали и выворачивали, острили, каламбурили, были невероятно искренни и серьезны. Их разговор был похож на жонглирование горящими булавами – вскрики, блеск, искры, взрывы смеха, и вот уже снова кто-то подхватил пылающую булаву, а она все пытается выбраться из-под обрушившихся на нее трескучих фраз, из которых едва понимала каждую шестую. Она тосковала по отцу, который, заметив, что она отстает, не понимает, брал ее за руку и объяснял, властно остановив дискуссию, пока она догоняла остальных.

Но вот пришел Эверард, и в ту же минуту все стало просто и понятно. Словно распахнулось окно и в комнату проник свежий воздух или осветивший все солнечный луч. Она чувствовала, что по сравнению с остальными он такой здравомыслящий, такой здоровый и естественный. Правительство, сказал он, просто должно сделать то-то и то-то, и вопрос с Ирландией и стоимостью жизни будет мгновенно решен, без всяких проблем. Он пояснил, какой линии следует придерживаться. Очень простой. Требуется только добрая воля и немного здравого смысла. Ну почему, думала Люси, неосознанно горделиво кивая в подтверждение его слов, людям не хватает доброй воли и здравого смысла?

Поначалу у присутствующих возникло намерение прервать оратора критическими замечаниями, но постепенно оно сошло на нет и уступило место глубокому молчанию. Похоже, гости ошарашены, подумала мисс Энтуисл, так тихо они сидели. И когда они засобирались, раньше обычного и все сразу, Уимисс все еще стоял на коврике, растолковывая взгляды обыкновенного разумного бизнесмена.

– Имейте в виду, – говорил он, тыча в них трубкой, – что я не претендую на роль великого мыслителя. Я простой бизнесмен, и как простой бизнесмен знаю только один способ делать дела, правильный способ. Определитесь с тем, что правильно, и вперед. А то слишком много спорят, слишком интересуются чьими-то мнениями. Хватит болтать, надо действовать. Я согласен с Наполеоном, который говорил про Французскую революцию: «Il aurait fallu mitrailler cette canaille»[8]. Проще надо смотреть на вещи.

Это были последние его слова, долетевшие до спускавшихся по ступенькам гостей. На улице они помедлили, постояли кучками, поговорили, а потом направились по своим домам, где остаток вечера провели за письмами к мисс Энтуисл.

В следующий четверг они снова собрались у мисс Энтуисл, поскольку в ответных письмах она всячески увиливала от каких-либо объяснений, и каждый из них, надеясь застать тетушку Люси наедине и на основании того, что вот он-то и был самым близким другом Джима, напрямую спросить, кто он и что он такое, этот Уимисс. И, в особенности, почему. Кто и что он такое было бы совершенно не важно, если бы они встретили его при каких-то других обстоятельствах, – главным для них был вопрос «Почему именно Уимисс?», и они были твердо намерены получить на него ответ. Но когда они явились, он был уже там – пришел пораньше и стоял на прикаминном коврике, будто всю неделю оттуда и не сходил, и продолжал вещать.

Так закончились четверговые вечера. В следующий четверг никого, кроме Уимисса, уже не было, а мисс Энтуисл вынуждена была окончательно признать факт помолвки, и все время вплоть до самой свадьбы жизнь ее была проклятьем и конфузом. Поскольку Джим в своей последней воле не назначил никого в опекуны Люси, каждый из его друзей считал себя обязанным занять вакантное место. Узнав, что Люси похитили у них из-под носа, они впали в негодование, а обнаружив, что похититель – Уимисс, ужаснулись. Большинство из них прекрасно помнили обстоятельства гибели миссис Уимисс, случившейся совсем недавно, а те, кто не помнили, отправились, подобно мисс Энтуисл, в Британский музей. Также они, хотя были людьми совершенно не светскими и скорее теряли деньги, чем делали их, предприняли тщательное и тайное расследование деловых обстоятельств Уимисса, в надежде, что он окажется либо мошенником, либо нищим, либо – и это даже предпочтительнее – и тем, и другим, и ни одна женщина не станет иметь с таким дело. Но, как сообщил нанятый ими для этой цели стряпчий, бизнес у Уимисса весьма надежный. Все четко, все аккуратно. Как сказал стряпчий, по понятиям Сити, он не из богатеев, но по понятиям Илинга хорошо обеспеченный человек. А также весьма надежный, и вполне способен содержать жену и семью. Он мог бы быть еще богаче, если бы не придерживался принципа, выработанного много лет назад, – уходить из конторы пораньше, когда у других деловых людей день еще в самом разгаре: друзья даже вынуждены были признать, что такой обычай кажется им вполне разумным. Однако, продолжал стряпчий, недавно в его личной жизни произошел один прискорбный инцидент… «О, спасибо, – прервали его друзья, – это мы знаем».

Но какими бы надежными ни выглядели сведения о деловых качествах Уимисса, это не могло изменить их яростных возражений против того, чтобы дочка Джима выходила за него замуж. Помимо всей той чепухи, которую он городил, было еще и дознание. Они понимали, что их аргументы слабы и неразумны, однако до такой степени были преданы памяти Джима, что разумность отступала перед простой истиной: этот человек Джиму точно не понравился бы. Поодиночке и группами они являлись на Итон-террас в безопасное время – сразу после завтрака – и пытались урезонить Люси, совершенно забывая, что урезонить тех, кто влюблен, невозможно. Им не хватало мудрости мисс Энтуисл, потому что, стараясь объяснить, почему этот человек ей не годится, они только побуждали ее еще сильнее за него цепляться. К любовной страсти добавилась страсть защитить, собой прикрыть его от них. Но при этом, где-то в глубине души, при всем своем удивлении и негодовании, она веселилась, потому что действительно было забавно сравнивать поверхностные суждения этих умников с тем, что знала лишь одна она: ее возлюбленный – просто хороший человек.

Люси посмеивалась про себя и была счастлива. Каким-то чудом она обрела не только возлюбленного, которого могла обожать, не только ведущего, за которым могла следовать, не только учителя, на которого могла смотреть снизу вверх, не только страдальца, раны которого без нее не смогли бы затянуться, но еще и мать, няню и товарища по играм. Несмотря на то что он был намного старше и так необычайно мудр, он оставался ее ровесником – а порой даже казался младше, настолько детскими бывали его рассуждения и шутки. Всю свою жизнь она сидела, образно говоря, выпрямив спину, и до появления на сцене Уимисса даже не подозревала, как это чудесно – расслабиться. Всякие нелепицы отца восхищали, это правда, но это должны были быть особенные нелепицы, не из той породы, которым подходил бы эпитет «чистейшие». При Уимиссе она могла сказать любую нелепицу, которая приходила ей в голову, что чистейшую, что какую-то иную. Он с удовольствием смеялся над любой. А ей нравилось его смешить. Они смеялись вместе. Эти люди, старые и молодые, просто не понимали, что такое игра, и пытались разлучить ее с ним, но они могли сколько угодно колотиться в дверь, за которой сидели, слушая и удивляясь их попыткам, Люси и Эверард.

– Как же они стараются нас разлучить, – сказала она однажды, сидя, как всегда, в надежном кольце его рук и положив голову ему на грудь.

– То, что едино, разделить нельзя, – заметил, успокаивая ее, Уимисс.

Она захотела повторить им эту фразу в следующий раз, когда они, по новому обыкновению, явились после завтрака, чтобы доказать, насколько тщетны их попытки, но лишь узнала, что они каким-то образом вычисляли, что из сказанного ею принадлежало Эверарду, а что – ей самой, и, полные предубеждений, отказывались слушать и слышать.

– Ах, Люси, ну что ты говоришь! Чистейшей воды Уимисс! – твердили они. – Ради бога, скажи что-нибудь от себя!

На Рождество у Уимисса произошла стычка с мисс Энтуисл, которая, с тех пор как ей сообщили о помолвке, вела себя тише воды, ниже травы, и потому стала ему даже нравиться. Похоже, она признала свою роль – роль необязательного вставного номера в шоу, и приняла ее без возражений. Больше никаких вопросов и сложностей. Оставляла их с Люси наедине на Итон-террас, и хотя вынуждена была сопровождать их на прогулках и выездах, держалась так незаметно, что он даже забывал о ее присутствии. Но когда он в середине декабря сообщил, что всегда проводит Рождество в «Ивах», и осведомился, в какой день они с Люси предпочитают к нему приехать – в Сочельник или днем раньше, она вдруг, к большому его изумлению, уперлась и заявила, что это очень мило – пригласить их, но они намеревались провести Рождество здесь.

– Я надеялась, что вы к нам присоединитесь, – сказала она. – Вам обязательно туда ехать?

– Но… – начал не поверивший своим ушам Уимисс.

Однако было совершенно ясно, что в «Ивы» мисс Энтуисл не поедет, а значит, не поедет и Люси. Ничто не могло поколебать решимость тетушки. На нее снова – и на этот раз в худшем варианте, поскольку она испортила ему Рождество, – снизошло упрямство, вроде того, из-за которого она выдернула Люси из маленького уютного домика в Корнуолле, где они так хорошо устроились, и перевезла ее в Лондон. Она так неприметно вела себя в последнее время, что он уже и позабыл, что под этой тихой внешностью скрывается стальное упрямство. Он был шокирован, когда это упрямейшее из упрямых существ посмело нарушить его планы. Просто поверить в это не мог. Поверить не мог, что его желание не может быть осуществлено только потому, что какая-то старая дева сказала «нет». Это что же получается: притча о валаамовой ослице, только наоборот? Ангелу приходится подчиниться ослице? Он положительно отказывался в это поверить.

Уимисс, который обычно сначала принимал решения, а потом о них объявлял, не говорил о своих планах на Рождество даже Люси. Он привык первым делом формулировать свои желания для себя, затем все организовывать, и только потом, когда все уже было готово, информировать тех, кто должен был принимать участие в осуществлении желаний. Ему и в голову прийти не могло, что к тому, как он решил провести Рождество, могут возникнуть вопросы. Он совершенно естественно и как должное считал, что проведет Рождество со своей крошкой, а поскольку на Рождество всегда отправлялся в «Ивы», то и крошка отправится с ним. Все приготовления сделаны, слугам, к их удивлению, передано распоряжение подготовить спальни для двух дам. Он приступил к подготовке в самом начале декабря, заказал две большие индейки, а не одну, потому как это было его первое настоящее Рождество в «Ивах» – Вера была лишена духа Рождества, – и он считал, что отпраздновать надо с размахом. То, чего в прежние годы было по одному – имеются в виду индейки, – удвоилось, того, что в прежние годы было два – имеется в виду пудинг, – стало четыре. То есть все в двойном количестве. Удвоение представлялось ему верным и даже символичным выражением его чувств, потому как разве он вскоре не намерен удвоиться и сам? Что ни говорите, а это очень даже мило…

И вдруг, когда уже все приготовления сделаны и распоряжения отданы, когда праздник уже на носу и осталось только обсудить день, когда они должны приехать, он вдруг встречает сопротивление! Мисс Энтуисл, видите ли, не поедет в «Ивы» – невероятно, невозможно, дичь какая-то! А Люси, вместо того, чтобы присоединиться к нему и тем самым составить убедительное большинство, сидит тихо, как мышка.

– Но Люси… – слова тетушки он оставил без ответа и теперь обратился к Люси. – Мы, конечно же, должны провести Рождество вместе!

– О да! – ответила, подавшись вперед, Люси. – Конечно…

– Естественно, ты должна поехать. Иначе и представить себе невозможно! Дом у меня в сельской местности, а это идеальное место для Рождества, это же дом твоего Эверарда, ты его пока еще не видела – да, я мог бы пригласить тебя и раньше, но специально поджидал именно этого случая!

– Мы надеялись, – сказала мисс Энтуисл, – что вы присоединитесь к нам здесь.

– Здесь! Да здесь даже нет места для индейки! Я заказал две, они такие большие, что в двери у вас не пройдут!

– О, Эверард, неужели ты действительно заказал индеек? – спросила Люси.

Ей хотелось и смеяться, и плакать одновременно. Его незатейливость была просто восхитительна. В ее представлении она поднимала его над всякой критикой, и сама парила над ним, как нимб над головой святого.

Значит, он втайне готовился, покупал индеек, а она-то все это время думала, что он не приглашает ее в «Ивы», потому что хотел удержать ее и самому держаться подальше от дома, где произошла трагедия! Он никогда не говорил о том, чтобы показать его ей, поскольку был еще дом на Ланкастер-Гейт, она полагала, что он теперь и близко к тому дому не подойдет, и, возможно, постарается тихонечко от него избавиться. Ну конечно же, он захочет избавиться от него – от дома, в котором живут невыносимые воспоминания. С другой стороны, он настойчиво приглашал их на чай в дом на Ланкастер-Гейт, и вопреки написанному на лице тетушки острому нежеланию туда идти, да и ей не очень хотелось, они пошли: это выглядело совершенно естественно и более-менее неизбежно. В конце концов, бедная Вера здесь только жила, а не погибла. Это был довольно мрачный дом, и Люси хотелось бы, чтобы он и от него избавился и они начали новую жизнь на новом месте, лишенном каких бы то ни было ассоциаций, но он настолько был поражен самой этой идеей – «Как?! – воскликнул он. – Почему? Это дом моего отца, я здесь родился!» – что она не могла сдержаться, так ее насмешил его испуг, но одновременно она устыдилась из-за того, что подумала было оторвать его от корней. Она же не знала, что он здесь родился…

В отношении «Ив» все было по-другому. О том доме он никогда не говорил, и Люси решила, что по вполне понятным прискорбным и деликатным причинам. А теперь выясняется, что он придерживал его в качестве рождественского угощения.

– О, Эверард!.. – выдохнула она.

Об «Ивах» она как-то не думала. То, что «Ивы» присутствовали в жизни Уимисса, и притом активно, а не как какая-то тема для разговоров с агентами по продаже недвижимости, было для нее полнейшим шоком.

– Я полагаю, мы можем устроить для вас счастливое скромное Рождество и здесь, – сказала ее тетушка, улыбаясь той улыбкой, которую она использовала, когда ей было трудно улыбаться. – Конечно же, вы с Люси должны встречать его вместе. Мне раньше следовало бы сказать, что мы на вас рассчитываем, но Рождество – оно всегда приходит так неожиданно!

– Возможно, вы объясните мне, почему не желаете посетить «Ивы», – сказал он, сдерживаясь из последних сил, как сдерживался там, в Корнуолле. – Вы, надеюсь, понимаете, что своим отказом портите Рождество для Люси и для меня.

– Ах, не стоит так смотреть на это, – мягко, но решительно произнесла мисс Энтуисл. – Обещаю, что вы и Люси будете вполне счастливы и здесь.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал он, медленно набивая трубку.

– Вряд ли я смогу это сделать, – вспыхнула мисс Энтуисл.

Она не вспыхивала лет эдак с десяти, и ей стало немного за себя стыдно, но было что-то такое в мистере Уимиссе…

– Полагаю, – сказала она как можно мягче и встала, – что сейчас вы бы хотели остаться наедине.

И направилась к двери.

Там она помедлила и, повернувшись, произнесла тихо, как бы с раскаянием:

– Если Люси захочет поехать в «Ивы», я… Я, безусловно, приму ваше любезное приглашение и буду ее сопровождать. Пусть она решает.

И вышла.

– Ну, значит, все в порядке, – и Уимисс с облегчением вздохнул и широко улыбнулся Люси: – Приди, моя малышка, приди к своему Эверарду, и мы все уладим. Господи, как же она умеет все портить, эта женщина!

И он заключил ее в объятия.

XII

Однако Рождество они все-таки встретили на Итон-террас, и потом еще полмесяца доедали индеек и пудинги Уимисса.

Это было не очень радостное Рождество, потому что Уимисс не скрывал своего огромного разочарования, мисс Энтуисл вела себя так, как ведут себя те, кто добился желаемого, но все пытается извиниться за это, а Люси, которая страшилась «Ив» даже больше, чем тетушка, не раз пожалела, что они все же туда не поехали. В конце концов, так было бы проще и куда менее болезненно, чем видеть разочарование Уимисса; и в то же время она чувствовала, что ей трудно вынести празднества, и уж тем более она их не вынесла бы, если бы Эверард устроил празднества в том доме.

– Но это нездорово! – заявил он, когда она в ответ на его расспросы все-таки рассказала ему, что не смогла поехать, потому что Вера погибла там так ужасно, после чего, держа ее в объятиях, пояснил, как это глупо, иметь такие нездоровые идеи, и что его малышка, которая выходит замуж за здорового, разумного человека, а Господь знает, каких трудов ему стоило сохранить здоровый разум – тут она прижалась к нему еще теснее, – тоже должна придерживаться разумных и здоровых взглядов.

Потому что, если она не может что-то делать, потому что это напоминает ей о грустном, или поехать куда-то, потому что там когда-то кто-то умер, она может сделать и свою, и его жизнь весьма несчастливой.

– О, Эверард… – только и смогла ответить она, крепко в него вцепившись, и при мысли, что она способна сделать его жизнь несчастливой, жизнь того, кто уже прошел через ужасающие несчастья, сердце ее глухо забилось.

Его малышка должна понимать, продолжал он серьезным тоном – к такому голосу он прибегал, когда говорил ей о чем-то важном, это был голос не милого друга, а солидного человека, которого она обожала, человека, в которого была влюблена, в чьих объятиях пряталась от всех забот, – его малышка должна понимать, что мест, где бы кто-то когда-то не умер, просто не бывает. Ни одного жилища, ни одного дома, за исключением совсем уж новеньких…

– Да-да, я понимаю, но… – попыталась прервать его Люси.

А «Ивы» – это его дом, о котором он всегда мечтал и который, в результате тяжких трудов, смог наконец-то снять, причем на такой долгий срок, что его практически можно считать собственным, в последние десять лет он его постоянно обновлял и совершенствовал, и там нет ни кирпичика, ни деревца, которые бы он обошел своим вниманием, можно сказать, он с ними со всеми лично знаком, и все эти месяцы он только и думал о том, как покажет этот дом ей, дорогой будущей хозяйке.

– О, Эверард, да, я только, ты пойми… – пролепетала Люси, прижимаясь щекой к его щеке, – просто пока еще… ну не на праздники… пожалуйста… Я не буду все воспринимать так болезненно… Обещаю, я не буду относиться нездорово… Но… Пожалуйста…

Но только она уже собралась было сдаться, не из-за его аргументов, а потому что была не в состоянии вынести его разочарование, мисс Энтуисл, уверенная, что Люси все-таки боится Рождества в «Ивах», вдруг вновь обрела твердость и объявила, что на Рождество они останутся на Итон-террас.

Так что Уимисс был вынужден подчиниться. Ощущения были для него настолько новыми, что преодолеть их он никак не мог. Как только он убедился в том, что его Рождество было, как он выразился, окончательно испорчено, он перестал об этом говорить и сделался очень молчаливым. Правда, Люси он заявил, что тот факт, что его малышка до такой степени подвержена влиянию тетушки, крайне его опечалил. Люси же, в надежде его хоть как-то развеять его печали, ответила, что это – лишнее доказательство того, до какой степени она готова подчиняться тому, с кем ей довелось проживать под одной крышейю. «И скоро вся моя покорность достанется тебе», – смеясь, пообещала она.

Но он отказывался улыбаться. Лишь молча покачал головой и принялся набивать трубку. Слишком он был разочарован. К тому же его покоробило выражение «с кем довелось проживать». Было в этом нечто слишком легкомысленное. С супругом не «доводится проживать» – в такой трактовке есть какой-то неприятный подтекст.

Каждый год в апреле Уимисс отмечал свой день рождения – в отличие от многих других, которые с возрастом перестали считать такую дату праздничной. Рождество и день рождения были для него двумя главными праздниками года, и он всегда проводил их в «Ивах». Он, вопреки календарю, считал свой день рождения, 4 апреля, первым днем весны, в каковом мнении его поддерживало появление на берегах реки первых желтеньких цветочков. Если цветочки появлялись до его дня рождения, он просто их не замечал, как будто их и не было, да и потом не обращал на них никакого внимания, поскольку вообще был не из тех, кто любуется цветами, но его садовник давно уже следовал приказу ранним утром этого знаменательного дня собирать букет и ставить на стол, чтобы, когда хозяин спустится к праздничному завтраку, его приветствовали сияющие желтые мордашки. Спустившись, он при виде их традиционно провозглашал: «Вот и наступил наш день рождения – мой и весны», а супруга – до недавних пор это была Вера, но скоро ею будет Люси – целовала его и поздравляла. Таков был ритуал, и когда как-то раз весна выдалась слишком холодной и желтые цветы, как ни рыскал в их поисках усердный садовник, не расцвели ни на реке, ни на болотах, весь праздник был испорчен. Он не мог, спустившись, объявить при виде их «Вот и наступил наш день рождения – мой и весны», а супруга – тогда это еще была Вера – не могла без этой ключевой фразы поцеловать его и поздравить. Она настолько привыкла к сигнальной фразе, что, не услышав ее, растерялась и забыла свою роль – напрочь забыла поздравить его с днем рождения, в результате чего весь день прошел под знаком обиды и эмоциональной холодности, под стать стоявшей на дворе погоде. Уимисс был очень расстроен. Он надеялся, что больше никогда у него не будет такого ужасного дня рождения. И он, и Вера запомнили этот день рождения навсегда.

Дни рождения были настолько важны для Уимисса, что после того как мисс Энтуисл испортила ему Рождество, он, совершенно естественно, не намеревался позволить ей испортить и это событие. Нет уж, такого он ей не позволит. Ей не удастся дважды поймать его врасплох, если б такое у нее получилось, и он дважды оказался бы беспомощен, это означало бы, что вся сила перешла на ее сторону. Решение было проще некуда: жениться на Люси до дня рождения. А с какой стати они должны ждать? Кто это решил, что вдовцу следует скорбеть не меньше года? Ни один разумный человек не станет обращать внимания на чьи-то мнения. И главное – чьи? Этих никчемных потрепанных персонажей, которых он дважды по четвергам встречал в доме тетушки? Все, что они там лепетали, было настолько несолидно и путано и даже опасно, что, если б завтра они все скопом решили бы куда-нибудь эмигрировать, в Англии стало бы намного лучше. После встречи с ними он заявил Люси, которая с некоторым удивлением выслушала эту новую для нее характеристику друзей отца, что из-за таких, как они, в обществе и царит полнейший разброд и что они без конца грызутся между собой и тем самым разрушают основу и опору Англии, которые составляют истинные неиспорченные патриоты. Поэтому их мнение вообще ничего не значит, что же касается его собственных друзей, которые так дурно повели себя с ним после смерти Веры, то на их критику ему вообще наплевать, более того, он едва может дождаться момента, когда поставит их в тупик, предъявив им самую прекрасную из малышек, такую юную, такую ему преданную – Люси, его супругу.

Соответственно, он проделал все необходимые приготовления, чтобы жениться в марте, отправиться на медовый месяц в Париж и вернуться в «Ивы» аккурат ко дню рождения. Какой же это будет праздник! Уимисс, думая о нем, даже закрывал глаза, чтобы ничто не нарушало прекрасных видений. Такого дня рождения у него точно никогда еще не было! Только справедливо будет назвать его первым, поскольку он означает, что его жизнь начинается заново и что все последующие годы будут для него поистине юными!

Он до такой степени привык в одиночку разрабатывать планы и сообщать о них, только когда все бывает готово, что ему было трудно поделиться ими с Люси, которая должна была сыграть в них немаловажную роль. Но ему пришлось все же признать, что она должна будет как-то подготовиться даже к тайному бракосочетанию в отделе регистрации браков. Ей надо собрать свои вещи, привести все дела в порядок. К тому же ему, возможно, придется ее уговаривать. Он достаточно хорошо знал свою малышку, чтобы понимать, что если она и согласится отказаться от церкви, белого шелка и фаты, однако неизбежно захочет рассказать об этих планах своей тетушке, а тетушка наверняка станет возражать и либо требовать, чтобы Люси все же выждала год, либо, если Люси ждать откажется, отравит ее существование сомнениями, стоит ли ей так слепо повиноваться желаниям возлюбленного. «Ну что за женщина!» – думал, набивая трубку, Уимисс. В его глазах после истории с Рождеством мисс Энтуисл обрела размах и качества истинного монстра.

Завершив все приготовления и назначив день свадьбы на первую субботу марта, Уимисс решил, что пора рассказать об этом Люси, что он и сделал, слегка все же побаиваясь, что она может как-то усложнить ситуацию.

– Неужели моя малышка захочет помешать планам своего Эверарда после всех его трудов? – спросил он, когда она, в полнейшем изумлении утратив дар речи, выслушала его план.

После чего поцелуями закрыл ей глаза и приоткрытый в удивлении рот: он давно понял, что такие легкие быстрые поцелуи заставляют Люси умолкнуть, даже если она намеревается что-то возразить, и вводят ее в состояние нежной, полусонной покорности, которое он любил в ней больше всего – в его объятиях она превращалась в ребенка, в объект страстной заботы, которая наполняла его до краев, но проявить которую у него до недавних пор не было никакой возможности. О Вере страстно заботиться было нельзя – она все время находилась где-то в соседней комнате.

И все же Люси, оправившись от первого потрясения и когда он на мгновение отвлекся от поцелуев, успела сказать «но…» и начать создавать сложности. Тетушка, тайный брак, почему тайный, почему бы им не подождать, ведь обстоятельства требуют, чтобы они подождали.

Тогда он рассказал про день рождения.

Она снова выслушала его в полном удивлении, а дослушав, разразилась смехом. Она хохотала, крепко обняв его за шею, но в глазах у нее стояли слезы.

– О, Эверард! – воскликнула она, отсмеявшись, – А ты уверен, что мы уже достаточно взрослые, чтобы пожениться?

На этот раз он добился своего. Люси не могла заставить себя снова разрушить его планы: слишком живо было воспоминание о его глубоком и затянувшемся рождественском разочаровании. Не могла она рассказать обо всем и тетушке. Ей не хватало смелости выслушивать тетушкины увещевания, а потом наблюдать, как та бессильно сдается. Тетушка, которая разрослась в глазах Уимисса до монструозных размеров, в ее глазах выглядела маленькой и хрупкой. Собственное же положение ее мало беспокоило, как не беспокоит собственное положение кость, из-за которой грызутся собаки. Как перенесет тетушка этот последний удар? Мысль об этом преследовала Люси и отравляла последние оставшиеся до свадьбы дни, которые при других обстоятельствах были бы счастливыми – так ее заразила мальчишеская радость Уимисса, выразившаяся в том, что он не мог усидеть на месте. А он и не сидел. Однажды он вскочил и принялся как-то странно топать по комнате с видом человека, который совершенно не привык так топать. Он был похож на танцующего пингвина, как его изображают на картинках. Она не понимала, что с ним такое происходит, но, когда он кончил топтаться и, слегка запыхавшись, заявил, что это был танец, символизирующий супружеское счастье, она расхохоталась и бросилась его обнимать.

– Дитя, совсем дитя! – воскликнула она, прижавшись щекой к его широкой груди.

– Еще посмотрим, кто чье дитя! – все еще отдуваясь, ответил он.

Вот и поговорили.

Что же касается бедной тети Дот…

При мысли о бедной доброй тете Дот Люси хотелось плакать. Она ведь была такая чудесная, такая терпеливая, тайный брак ужасно ее расстроит. Никогда, никогда она не поймет, почему Люси идет на это. Она совсем не понимает Эверарда и никогда его не поймет, не поймет, почему его день рождения – повод для того, чтобы нарушить приличия, такой повод покажется ей совершенно детским и потому недостойным обсуждения. Люси боялась, что бедная дорогая тетя Дот не вынесет такого разочарования. Мучимая совестью, она, по мере приближения роковой даты, старалась уделять тетушке как можно больше внимания. Когда они оставались одни, она предугадывала малейшие ее желания, бросалась поднимать оброненные тетушкой платочки, целовала и обнимала ее не только на ночь и по утрам, но в любой мало-мальски удобный момент и с величайшей нежностью, и каждый поцелуй, казалось, говорил: «Прости меня!»

«Они, что, собираются сбежать?» – в результате задумалась мисс Энтуисл.

Люси была бы в немалой степени шокирована и даже оскорблена, если б заметила в измученных глазах тетушки Дот промелькнувший при этой мысли лучик надежды, потому что жизнь мисс Энтуисл, до того как на Итон-террас возник мистер Уимисс, была спокойной и упорядоченной, а с его появлением превратилась в настоящий хаос. Все были ею недовольны, и у каждого были свои причины, не совпадающие с причинами всех остальных. К февралю она уже была морально истощена всем происходящим. Уимисс, в этом она была уверена, терпеть ее не мог; ее Джима больше не было; Люси, единственная родственница, так нежно любимая, с каждым днем отдалялась от нее и растворялась в Уимиссе, в том, чью физиономию она в минуты отчаяния называла про себя «рожей» – хотя при этом одергивала себя; ее маленький домик, всегда такой мирный, превратился во вселондонскую арену петушиных боев. Она уже привыкла после долгих дневных прогулок возвращаться с больными ногами домой, при этом, чем ближе становился дом, тем медленнее она шла – потому что дом был слишком мал, чтобы вмещать еще и Уимисса, встречи с которым она старалась сокращать до минимума, размышляя при этом, какое еще из обвинительных посланий друзей Джима ее ждет; ей надоело готовиться к автомобильным прогулкам по окрестностям и с трепетом ждать следующего приглашения на чай в этот кошмарный дом на Ланкастер-Гейт. «Неужели все помолвки идут таким утомительным и бурным образом?» – спрашивала она себя, но не приятельницу-оракула на Чешем-стрит, поскольку опасалась ответов. Как же хорошо, что она никогда не была помолвлена, как хорошо, что она отвечала отказом на все предложения, делавшиеся ей в молодости. Совсем недавно она встретила в омнибусе одного из этих несостоявшихся мужей – взглянув на него, она страшно обрадовалась тому, что в свое время ему отказала. Люди плохо сохраняются, думала мисс Энтуисл. Если б Люси отказала Уимиссу сейчас, как бы обрадовалась она этому, встреть его лет через десять в омнибусе.

Но, конечно, это все были размышления усталой старой девы, и ей еще доставало чувства юмора, чтобы посмеяться над собой. Что бы она ни чувствовала по отношению к Уимиссу, Люси его обожает, а если кто-то кого-то вот так обожает, думала мисс Энтуисл, единственный способ решить проблему раз и навсегда – вступить в брак. Нет, это звучит как-то слишком цинично. Она имел в виду другое: если кого-то так обожаешь, надо вступить в брак. Ах, если бы девочка вышла замуж за этого милого Тедди Тревора, он подходит ей по возрасту, так ее любит, высокий, и дом в Челси…

Да, для мисс Энтуисл это было очень несчастливое время, и ноги постоянно ныли. И хотя ее пугал этот брак, она не могла не думать, как приятно было бы снова иметь возможность спокойно посидеть. Как восхитительно тихонечко сидеть в своей опустевшей гостиной, а не снова и снова слоняться по Лондону. Как чудесно перестать уговаривать себя, что ей нравится Баттерси-парк, и набережные, и Вестминстерское аббатство. С приходом зимы она все больше и больше тосковала по своему уютному креслу у камелька и пожилым приятельницам, время от времени наведывавшимся к чаю. Она уже в том возрасте, когда сидеть приятно. И в том возрасте, когда приятно общество пожилых подружек. Ровесницы – те, которые в юности носили такие же платья, что и она, которые могли посмеяться над модными в те времена рукавами «под архиепископа» или над чьим-то слишком пышным турнюром, – с годами начинаешь тосковать по ровесникам.

Поэтому, когда Люси стала слишком уж внимательной и слишком уж нежной, когда она порой ловила на себе ее любящие взгляды, когда она не просто целовала ее, желая доброй ночи или доброго утра, а расцеловывала, когда она вскакивала и подавала ей ложечку или сахарницу, хотя ее никто об этом не просил, мисс Энтуисл воспрянула духом.

«Они, что же, собираются бежать?» – думала она, и почти надеялась на это.

XIII

Люси собиралась поступить, как ей велел Уимисс: держать все в секрете, потихоньку выбраться из дома, сразу после того, как чиновник свяжет их узами брака, отправиться за границу, и где-то с дороги, с безопасного расстояния, скажем, из Булони, отправить тетушке телеграмму или письмо с объяснениями, однако, когда накануне Люси целовала мисс Энтуисл на ночь, та вдруг отстранилась, внимательно посмотрела на племянницу и, держа ее за руки, сказала:

– Итак, завтра.

Люси онемела и залилась краской. Она смотрела на тетушку, по-дурацки приоткрыв рот: ей было страшно, одновременно она чувствовала себя очень глупо. Тетя Дот – это нечто невероятное. Если она узнала, то как? И что она собралась делать? А если не узнала, а просто спрашивает о чем-то, что было назначено на завтра, но о чем Люси по совершенно естественным причинам просто забыла? Может, к чаю должен прийти кто-то особенный?

Она ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

– Что завтра? – переспросила она, трепеща от вины и страха.

Но тетушка не оставила места для сомнений:

– Ты выходишь замуж.

И тогда Люси, упав тетушке на грудь, разрыдалась и все рассказала, а ее чудесная, непредсказуемая, невероятная, обожаемая тетка, вместо того, чтобы расстроиться и заставить Люси чувствовать себя неблагодарной дрянью, проявила сочувствие и понимание. Они сидели на софе, обнявшись, обе в слезах, но это были сладкие слезы, потому что обе чувствовали невероятную любовь друг к другу. Мисс Энтуисл жалела только о том, что позволяла себе критиковать человека, которого ее дорогая детка так любит, а Люси жалела только о том, что у нее были секреты от дорогой тетушки, которую Уимисс почему-то так не любит. Милая, милая тетушка Дот! Сердце Люси разрывалось от благодарности, нежности и жалости – жалости, потому что она сама так невероятно счастлива, купается в любви и по сравнению с ее жизнью жизнь тетушки Дот кажется такой пустой, такой одинокой, и останется таковой до самого ее конца; в свою очередь, сердце мисс Энтуисл разрывалось от жалости к бедной Джимовой овечке, которая с таким бесстрашием, вся светясь от любви, отдавала себя в руки чужака-мужа. Конечно, вскоре он перестанет быть чужаком, а станет вполне даже хорошо знакомым мужем, но станет ли он от этого лучше? Они плакали, обменивались поцелуями, снова плакали, и каждая держала свои соображения при себе.

Вот почему мисс Энтуисл явилась вместе с Люси в контору по регистрации браков и стала одной из свидетелей.

Уимисс, завидев ее, пережил один из худших своих моментов. Сердце его подскочило и рухнуло, чего с ним еще никогда не бывало, потому что он подумал, что вот сейчас разразится скандал и он никогда не получит своей Люси. Но, взглянув на Люси, он понял, что это не так. Ее лицо было безоблачным, как утро прекрасного дня, глаза цвета нигеллы были полны нежности, а на губах играла легкая улыбка – улыбка счастья. Хорошо бы, чтобы она сняла шляпку, подумал Уимисс с гордостью, чтобы регистратор, увидев ее с коротко стрижеными волосами, подумал, как она молода, – и хорошо бы, чтобы старый болван усомнился, что она уже вошла в брачный возраст, и начал задавать вопросики! Как забавно бы все получилось!

Сам же он произвел на мисс Энтуисл, стоявшую во время церемонии рядом с Люси, впечатление школьника-переростка, только что, в результате немыслимых усилий, завоевавшего серебряный кубок или еще какую награду. Его раскрасневшаяся физиономия имела именно такое выражение скрытого триумфа и гордости.

– Наденьте вашей супруге на палец кольцо, – приказал регистратор, миновав первую половину церемонии.

Уимисс, вне себя от радости, совершенно забыл, что ему надлежит делать. А Люси, протянув вперед руку с растопыренными пальцами, просияла от счастья, услышав слова «вашей супруге».

«Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей, ни слабости презренной»[9], – процитировала про себя мисс Энтуисл, глядя на то, с каким старанием эти двое трудились над тем, чтобы кольцо заняло положенное место на соответствующем пальце. «Нет, он действительно… милый. Но какая странная штука жизнь! Интересно, что он делал в этот же самый день в прошлом году, он и его бедная тогдашняя жена?»

Когда все было закончено и они вышли к поджидавшему у входа такси, которое должно было отвезти их на вокзал, мисс Энтуисл осознала, что именно здесь и сейчас им предстоит расстаться и она не только не будет больше сопровождать Люси – она больше ничего не сможет для нее сделать. Только любить. Только выслушивать. И она всегда будет готова ее любить и выслушивать, но лучше всего для ее девочки было бы, если бы она не нуждалась больше ни в тетушкиной любви, ни в тетушкиной готовности выслушать.

В этот последний миг она вдруг импульсивно положила Уимиссу руку на грудь, глянула в его раскрасневшееся лицо победителя и сказала:

– Будьте к ней добры.

– О, тетя Дот! – смеясь, воскликнула Люси и напоследок снова ее обняла.

– О, тетя Дот! – рассмеялся Уимисс, энергично тряся ей руку.

Они спустились по ступенькам, а она осталась наверху, совсем одна, глядя, как две головы повернулись к заднему окошку автомобиля и как мелькнули четыре махавших ей на прощание руки. Казалось, даже через заднее окошко такси на нее лился триумф и восторг. «Ну что же, – думала тетя Дот, когда такси наконец скрылось из виду и она медленно побрела домой, – он действительно, гм, милый».

XIV

Люси обнаружила, что брак оказался совсем не тем, что она предполагала, и Эверард был другим, и все было другое. Прежде всего, ей все время хотелось спать. А еще она никогда не оставалась в одиночестве. Она и представить себе не могла, до какой степени можно не бывать в одиночестве, и даже если ей и выпадало несколько одиноких минут, она все время думала о том, как долго эти минуты продлятся. Раньше у нее всегда бывали периоды, когда она оставалась одна и приходила в себя после каких-то напряженных моментов, теперь ничего такого не было. Раньше всегда бывали места, куда она могла пойти, чтобы побыть в тишине и отдохнуть – и такого теперь тоже не было. Она уставала от одного вида гостиничных номеров, в которых они останавливались, – всюду чемоданы Уимисса, на всех стульях навалены его вещи, стол уставлен его помазками и бритвами, потому что ему, человеку естественному и цельному, не нужна отдельная от его собственной женщины гардеробная. После целого дня, проведенного в храмах, музеях и ресторанах – а он оказался неутомимым любителем достопримечательностей, со столь же неутомимым интересом к еде, – возвращение в номер означало не отдых, а новый повод для усталости. Уимисс, который не знал усталости и спал как убитый – притом спал звучно, а она никак не могла уснуть, потому что не привыкла к звукам, которые издают во сне, – вернувшись в номер, плюхался в единственное кресло, сажал ее к себе на колени, целовал, целовал, а потом ерошил ей волосы, пока они не становились дыбом, как у мальчика, только что вышедшего из ванной, после чего глядел на нее с гордостью обладателя и восклицал: «Ну разве такая жена подходит респектабельному британскому бизнесмену! Миссис Уимисс, вам должно быть стыдно за себя!» Затем снова поцелуи – жизнерадостные, жадные поцелуи, от которых ее кожа становилась шершавой и покрывалась мелкими трещинками.

– Ты совсем как дитя, – говорила она, слегка сопротивляясь и с усталой улыбкой.

Да, он был словно ребенок, милый, веселый ребенок, но ребенок, который все время при тебе. Его невозможно положить в колыбельку, дать бутылочку и, сказав «пора спать», тихонечко посидеть за шитьем – при таком ребенке выходных не бывает, ни днем, ни ночью передохнуть не получается. Люси уже и счет потеряла, сколько раз в день ей приходится отвечать на вопрос: «А кто тут моя женушка?» Поначалу она, смеясь от восторга, бросалась в ответ в его объятия, но вскоре ее охватила роковая сонливость, не отпускавшая до конца медового месяца, и порой она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы вкладывать в ответ ту степень восторга, которую, как она быстро поняла, от нее ждали. Да, она любила его, она действительно была его женушкой, но постоянно одинаково отвечать на одни и те же вопросы – это требовало немалого напряжения. И если она хотя бы на долю секунды медлила перед тем, как ответить, потому что в этот момент думала о чем-то своем, Уимисс расстраивался, и ей приходилось подолгу разуверять и успокаивать его самыми нежными словами и ласками. Она поняла, что должна все время быть начеку, не позволять мыслям блуждать, что мысли ее, как и вся она, принадлежат ему. «Разве еще хоть одну женщину на свете любят так сильно?» – с удивлением и гордостью спрашивала она себя, и все-таки спать хотелось ужасно.

Подумать хоть о чем-нибудь она могла только по ночам, когда лежала без сна из-за того, как мощно спал Уимисс, и не прошло и недели, как она начала размышлять о том, какое плохо организованное предприятие – брак и почему восторг так быстро кончается. Наверное, ему не следовало бы и начинаться с высшей точки, потому что после высшей точки следует неизбежное скольжение вниз. Если бы только брак начинался скромнее, с малого уровня восторга, тогда восторг постепенно накапливался бы и выходил на ровный высокий уровень. Конечно, восторг не утихал бы, если б можно было высыпаться и не мучиться постоянно головными болями. Вот у Эверарда восторг сохранялся. Наверное, под восторгом она на самом деле имеет в виду хорошее настроение, а Эверард был просто вне себя от хорошего настроения.

Уимисс и на самом деле был классическим женихом из книги Псалмов, выходил, радуясь, из брачного чертога своего[10]. Люси тоже хотела бы выходить из него радуясь. Она злилась на себя из-за этой дурацкой сонливости, из-за того, что не могла привыкнуть к звукам, раздающимся рядом с ней в ночи, что не могла спать так же нормально, как на Итон-террас, хотя там по ночам были слышны клаксоны проезжавших по улице такси. Она думала, как это несправедливо по отношению к Эверарду, что по утрам настроение его жены так не совпадало с его собственным. Может, это особая ситуация, присущая только медовому месяцу, и когда он закончится, брак перейдет в более спокойную стадию? Все уляжется, когда они вернутся в Англию, они смогут бывать отдельно друг от друга, и появится время отдохнуть, время подумать – время вспомнить в те часы, когда он будет уходить в контору, как сильно она его любит. И конечно, она научится спать, а выспавшись, сможет днем отвечать на его вопросы о любви с большим élan[11].

Но там, в Англии, ее ждала неминуемая – и избежать этого нельзя было никак – встреча с «Ивами». Как только в ее мыслях возникал этот дом, мысли совершали скачок и спешили умчаться в другом направлении. Ей было стыдно за себя, это действительно было смешно, отношение Эверарда к вопросу было совершенно разумным, и уж если он, переживший такой ужасный шок в июле, смог выработать такое отношение, то, конечно, сможет и она; и все же она никак, ну никак не могла представить себя в «Ивах». Как, например, она будет сидеть на этой террасе – Эверард, казалось, отметал все нехорошие воспоминания, когда эдак небрежно ронял: «В хорошую погоду мы всегда пили чай на террасе», – но как она-то будет пить чай, сидя на тех самых каменных плитах, о которые… Ее мысли снова ускакали прочь, но одна все-таки успела шепнуть: «У чая будет привкус крови».

Нет, во всем, конечно, виновата нехватка сна. Ей никогда такие абсурдные мысли и в голову не приходили. Это все потому, что она не спит, мозг ее работает не в полную силу и не держит мысли за уздцы. В тот день, когда умер отец, она боялась наступления ночи, боялась остаться наедине в доме с таким холодным, бесчувственным отцом, и мысли ее тогда тоже были абсурдными, но явился Эверард и спас ее. И теперь он спасет ее от этих абсурдных мыслей, спасет, если она ему о них расскажет – если только сможет рассказать. Разве может она испортить его любовь к этому дому? Дом был его второй – после нее – большой любовью.

По мере того как продолжался медовый месяц, восторг Уимисса слегка слабел: он начал уставать от поездов – после Парижа они отправились в глубинку, – отелей, официантов, такси и ресторанов – поначалу ему нравилась кухня, но потом он все больше тосковал по простому английскому стейку с отварной картошкой, – и все чаще он говорил об «Ивах». Почти с тем же энтузиазмом, с каким он теребил ее и подталкивал к женитьбе, он говорил теперь об «Ивах» и о том, когда он наконец покажет ей дом. Теперь он считал дни до возвращения – это случится 4 апреля, в свой день рождения он введет свою женушку в любимый дом. И что она с этим могла поделать, кроме как изображать энтузиазм по поводу будущего? Он определенно совсем забыл о том, что она говорила ему по поводу своего нежелания ехать туда на Рождество. Когда первые восторги брачной жизни миновали и его мысли все чаще возвращались к столь любимому дому, она была неприятно поражена тем, с каким невниманием он относится к ее чувствам по этому поводу, а ведь он о них знал. Еще больше она была поражена, поняв, что он вообще о ее чувствах забыл. Но она понимала, что ей нельзя даже на мгновение омрачать его счастливое предвкушение и напоминать о своем нежелании. Кроме того, ей все равно придется жить в «Ивах», так какой смысл говорить?

– Полагаю, – нерешительно осведомилась она, когда он в сотый раз описывал ей дом, потому что у него имелась такая привычка – часто повторять одно и то же, – полагаю, ты сменил комнату?

В этот момент они сидели на террасе шато Амбуаз, отдыхая после трудного подъема, и взирали на чудесный вид на долину Луары и необъятный горизонт и Уимисс, едва отдышавшись, сравнивал этот вид с видом, который открывался из окна его спальни в «Ивах» – с несомненным перевесом в пользу последнего. Погода стояла неважная, оба устали и продрогли, а было еще только одиннадцать утра.

– Сменил комнату? Какую комнату? – спросил он.

– Ту комнату, в которой ты и… Комнату, в которой спал.

– Мою спальню? Даже и не думал. Это лучшая комната в доме. С какой стати мне ее менять? – и он в удивлении на нее уставился.

– О, не знаю, – сказала Люси, старательно гладя его по руке, – я думала…

Тут он понял, что она могла иметь в виду, и помрачнел.

– А вот думать тебе не надо, – глухим голосом заявил он. – Никаких болезненных мыслей. Серьезно, Люси, я этого не потерплю. Дашь волю своим болезненным мыслям, и все испортишь. А ты обещала мне до свадьбы, что этого не будет. Ты забыла?

Он обхватил ее лицо руками и грозно уставился ей в глаза, а женщина, которая водила их по замку, отвернулась и, зевая, внимательно изучала вид.

– Ох, Эверард, конечно, я не забыла. Я не забыла ничего из того, что обещала тебе, и никогда не забуду. Но… Я тоже должна буду спать в этой спальне?

Он был искренне удивлен.

– Должна ли ты будешь спать в этой спальне? – повторил он, глядя в ее личико в обрамлении его больших рук.

Это было очень хорошенькое личико, похожее на маленький нежный цветок, его белизна была еще заметнее рядом с его руками, руками немолодого человека, губы ее после женитьбы стали еще более алыми и подвижными, глаза из-за недостатка сна стали еще прекраснее, а такое бывает только у очень юных.

– Полагаю, что так. Разве ты мне не жена?

– Да, – сказала Люси, – но…

– Хватит, Люси, этих «но», – заявил он с самым серьезным видом, целуя ее в щеку: она уже знала, что такой поцелуй означает упрек. – Засунь эти свои «но» в одно…

И умолк, сам потрясенный тем, что сказал.

– Смешно получилось, не находишь? – спросил он, улыбаясь.

– О да, очень, – с готовностью ответила Люси, радуясь, что он развеселился.

И он снова поцеловал ее, на этот раз по-настоящему, в смешной, милый ротик.

– Полагаю, ты понимаешь, – заявил он, по-прежнему улыбаясь и стискивая ладонями ее лицо, – что либо ты мне жена, либо не жена, и раз уж жена, то…

– Конечно, жена, – засмеялась Люси.

– Тогда, значит, мы спим в одной спальне. Я против этих новомодных штучек с разными спальнями, вот так-то, дамочка!

– Нет, я не это имела в виду…

– Что? Еще одно «но»? – вопросил он и заткнул рот еще одним смачным поцелуем.

– Monsieur et Madame se refroidiront[12], – сказала сопровождающая и плотнее запахнулась в шаль, потому что по террасе действительно гулял ветерок.

Ах, эти молодожены, с ними надо быть терпеливыми, но даже молодоженам не стоит обниматься на открытой всем ветрам холодной террасе, в то время как их гиду надо бы поспешить домой, готовить воскресный ужин. Для этого предназначены отели и удобные теплые номера. Когда она с ними встретилась, она поначалу решила что это père et fille[13], однако вскоре поняла, какие на самом деле у них отношения. «Il doit être bien riche»[14], – подумала сопровождающая.

– Пойдем, пойдем, – заторопился Уимисс, который тоже почувствовал холод. – Давай закончим с этим шато, а то опоздаем к ленчу. Какая жалость, что у них сохранилось столько подобных мест – осмотрели бы одно, и достаточно.

– Но нам совершенно не обязательно осматривать все, – сказала Люси.

– Однако мы должны! Все уже организовано.

– Но, Эверард… – начала Люси, поспешая за ним, который, в свою очередь, спешил за проводницей, с замечательной скоростью умевшей сворачивать за всякие углы.

– Эта женщина как ящерица, – задыхаясь, промолвил Уимисс, который только успел добраться до очередного угла, чтобы увидеть, как их проводница скрылась в арке. – Ну разве не чудесно будет вернуться в Англию и больше не бегать по всем этим достопримечательностям?

– Если ты так считаешь, то почему бы нам не вернуться прямо сейчас? – спросила Люси, семеня за ним, в то время как он большими шагами пытался нагнать гида.

Ей хотелось показать ему, что в ней нет ничего болезненного, если она хочет поскорее попасть в «Ивы».

– Ты же знаешь, что мы не можем приехать раньше третьего апреля, – бросил он через плечо. – Все уже устроено.

– А нельзя устроить по-другому?

– Как, разрушить все планы и прибыть домой до моего дня рождения? – он даже остановился и уставился на нее. – Ну действительно, моя дорогая…

Она уже знала, что слова «моя дорогая» означают упрек.

– Ну да, конечно, – быстро проговорила она, – я забыла про твой день рождения.

Теперь он смотрел на нее еще строже: невероятно, но факт! Она забыла о его дне рождения? Люси забыла? И ладно бы Вера, но Люси! Он был поражен в самое сердце, до такой степени поражен, что замер на месте, и проводница, обнаружив это, тоже вынуждена была остановиться и ждать этих новобрачных, дрожа и еще плотнее запахнув шаль на своей обильной французской груди.

«Что же она такого сказала?» – недоумевала Люси, стараясь припомнить свои последние слова, потому что уже знала, что подобный взгляд означает, что он очень обижен. Ну да, день рождения! Боже, как глупо с ее стороны! Просто в ее семье дням рождения не придавалось такого значения, и никого не волновало, помнят о них или нет.

– Я совсем не это имела в виду, – серьезно сказала она, положив руку ему на грудь. – Конечно, я не могла забыть об этом событии. Просто так бывает… Ну, со мной такое бывает, когда что-то очень важное просто вываливается из памяти.

– Люси! Вываливается из памяти? Вывалился день, благодаря которому у тебя есть такой муж?

Уимисс произнес это так возмущенно и так невероятно торжественно, что она подумала, что он шутит и совсем на нее не сердится, и, стараясь подладиться под его настроение, рассмеялась. А от облегчения, к сожалению, рассмеялась весело.

Но к ее ужасу, он какое-то время молча смотрел на нее, а потом развернулся и пошел прочь.

И тогда она поняла, что сделала: рассмеялась – о, какой кошмар! – совершенно невпопад, – и побежала за ним, схватила его руку обеими руками и попыталась прижаться щекой к его рукаву, что было совсем не просто, потому что шаги их никак не совпадали, а он не обращал на нее никакого внимания, и она пролепетала умоляющим голосом:

– Детка, детка, дорогой мой, ты обиделся?

Он был безутешен. Она ранила его слишком глубоко, смеялась над тем, что в его жизни было самым святым, над самим фактом, что он – ее муж, а она – его жена!

– Ох, Эверард, – пробормотала она, сдаваясь и отпуская его руку. – Не порть нам день.

Он портит день? Он? Это его добило.

Он не разговаривал с ней до самой ночи. И когда они уже улеглись в постель, и после того, как она долго и горько плакала, потому что никак не могла понять, что на самом деле произошло, ведь она так сильно его любит, и никогда, ни за что на свете не могла бы его обидеть, и сердце ее разрывалось от боли и от невероятной усталости, он вдруг повернулся к ней, обнял и даровал прощение.

– Я не смогу жить! – рыдала Люси. – Я не выживу, если ты перестанешь меня любить… Если мы не понимаем…

– Моя маленькая любовь, – произнес Уимисс, тронутый тем, как сотрясалась от рыданий ее маленькая фигурка, но и слегка испуганный силой ее горя. – Моя маленькая любовь, перестань. Прекрати. Твой Эверард тебя любит, не надо так плакать. А то заболеешь. Только представь, каким несчастным будет тогда твой Эверард.

В темноте он стер поцелуями ее слезы и держал ее в объятиях, пока рыдания не стихли, а она, прижавшись к нему, снова почувствовала себя ребенком, которого успокоила добрая нянюшка, и так, в его объятиях, и уснула. И впервые со дня свадьбы проспала всю ночь.

XV

Еще в самом начале помолвки Уимисс познакомил Люси со своей теорией: возлюбленные должны быть откровенны друг с другом, а что касается мужа и жены, то у них не должно оставаться ни одного уголочка в мыслях, телах и душах, которые не были бы полностью открыты.

– Ты можешь рассказывать своему Эверарду абсолютно обо всем, – уверял он. – Все свои самые потаенные мысли, какими бы они ни были. Тебе не надо больше их стесняться. Он – это ты. Как только он становится твоим мужем, вы становитесь едины в мыслях и душе, даже тело теперь единое. Эверард-Люси. Люси-Эверард. И не разобрать, где кончается один и начинается другой. Это, моя маленькая любовь, и есть брак. Ты согласна?

Люси была до такой степени согласна, что не нашла слов выразить свое восхищение и просто кинулась его целовать. Какое идеальное счастье – навсегда избавиться от страха одиночества, просто удвоив себя, и как же ей повезло, что она нашла идеальное второе я, с которым она совпадает во всем? И даже пожалела, что не смогла наскрести ни одной потаенной мысли, которой смогла бы без стеснения с ним поделиться, но, увы, у нее не было ни крохи сомнения, ни одного, даже малюсенького, подозрения, что где-то что-то не так. Ее разум был чертогом, наполненным любовью, и такой чистой и ясной до самого донышка была эта любовь, что даже когда она ее взбалтывала, в ней не обнаруживалось ни капельки мути.

Но брак – или бессонница? – полностью это изменили, и теперь в голове у нее теснились мысли, за которые ей было стыдно. Помня его наставления и полностью соглашаясь с тем, что они не должны ничего скрывать друг от друга, ибо это и есть настоящий брак, она на следующий день после свадьбы первой напомнила ему об этом и с отчаянной смелостью объявила, что у нее есть мысль, которой она стыдится.

Уимисс навострил уши, полагая, что это может быть что-то интересненькое по поводу секса, и с улыбкой, в которой читалось и удивление, и любопытство, ждал, что она скажет. Но в этом отношении Люси, сознавая, насколько она неопытна и насколько опытен он, просто следовала его желаниям, а мысль, которая ее беспокоила, касалась официанта. Только подумать, официанта!

Улыбка Уимисса растаяла. Во время ленча ему случилось строго попенять официанту за небрежность, и теперь Люси, видите ли, обвиняет его в том, что он сделал это, по ее мнению, без всякой причины и к тому же грубо. И не может ли ее любимый, самый добрый и справедливый человек на свете, объяснить ей, почему он был несправедлив, и тем самым ее успокоить?

Это было в самом начале. Вскоре она поняла, что сомнения лучше держать при себе. Потому что стоило их высказать, как он тут же впадал в глубокую обиду, а стоило ему обидеться, как она чувствовала себя глубоко несчастной. И если такое происходило по мелочам, то разве можно было говорить с ним о важном, особенно о сомнениях относительно «Ив»? Она долгое время считала, что он помнит о том, что она говорила на Рождество, и, приехав в «Ивы», увидит, что он все там переменил и постарался стереть следы Вериного существования. Но когда он принялся постоянно толковать об «Ивах», она поняла, что мысль об изменениях ему и в голову не приходила. Ей придется спать в той же спальне, которую он делил с Верой, и в той же постели. А поскольку она уже поняла, что ничто не может быть так далеко от реальности, как возможность делиться с ним своими мыслями, то там, на террасе шато Амбуаз, она смогла только робко промямлить что-то по поводу перемен, которые он мог бы сделать в своей спальне.

Мысли об «Ивах» не давали ей покоя, и как было бы хорошо, если б она могла рассказать ему обо всем, что чувствует, а он избавил бы ее от мучений, посмеявшись над ее одержимостью! Как было бы славно, если бы, даже высмеяв ее глупость и болезненные мысли, он все-таки уступил ей и согласился на переделки. Но во время медового месяца узнаешь много нового, и Люси, помимо всего прочего, узнала, что у Уимисса имеется твердо устоявшееся мнение по поводу всего на свете и менять его он не станет. Моментов, когда его мнение еще находилось в процессе становления, а она могла как бы между делом высказать свое предложение, похоже, не существовало: он просто выкладывал ей свои решения, и они были неоспоримы. Иногда он спрашивал: «А тебе нравится то-то и то-то?» – и если ей не нравилось и она отвечала честно, как отвечала поначалу, пока не поняла, что этого делать не следует, ее наказывали. Наказывали молчанием. Уимисс погружался в молчаливую обиду, потому что его вопрос имел декоративный характер: его маленькая любовь, и в этом он был твердо уверен, должна любить только то, что любит и он сам; а когда он пребывал в обидчивом молчании, она принималась выспрашивать, что его беспокоит, и словно нищенка, ждала, когда он простит и снова снизойдет к ней.

Конечно, как только она поняла, как надо правильно отвечать на вопрос «Тебе нравится?» в отношении мелких желаний и предпочтений повседневности, все было просто. Она мгновенно отвечала: «Да, очень!» – и тогда лицо его было умиротворенным и счастливым, а не хмурым. Но насчет каких-то серьезных вещей было потруднее, поскольку в ее голосе должна была присутствовать нужная доля энтузиазма, и если энтузиазма не хватало, он брал ее за подбородок, поворачивал к свету и повторял вопрос внушительным тоном – предвестником, как она теперь знала, недовольства.

А порой становилось совсем уж трудно.

Когда он заявил: «Тебе обязательно понравится вид из твоей гостиной в “Ивах”», ей захотелось крикнуть, что нет, не понравится, как ей может понравиться вид, который всегда будет ассоциироваться у нее со смертью? Ну почему она не может крикнуть то, что ей хочется, поговорить с ним откровенно, чтобы он помог ей излечиться от того, что ее мучило, посмеяться вместе с ним над ее мучениями? Она не могла посмеяться в одиночку, хоть и пыталась, а с ним смогла бы. Потому что он был настолько больше ее во всем, он так замечательно побеждал болезненное воображение, что его душевное здоровье тогда распространилось бы и на нее, это было бы очищающее, дезинфицирующее влияние, если б только он позволил ей рассказать, если б только помог ей посмеяться. Но вместо этого она торопливо произнесла тоненьким голоском: «О да, очень понравится».

«Наверное, я малодушная», – думала она.

Да, думала она, лежа по ночам без сна и анализируя свое поведение, она малодушная. Любовь сделала ее такой. Любовь делает людей малодушными, потому что они боятся обидеть тех, кого любят. В Писании сказано, что совершенная любовь изгоняет страх[15], но поскольку ее любовь к Эверарду была совершенной, это лишь показывает, как авторы Писания разбирались в том, о чем толковали.

Но почему, если она не может рассказать ему о том, что чувствует, она все равно не может избавиться от мыслей и чувств, о которых не может рассказать, и просто быть здоровой? Почему она не может быть такой же здравомыслящей, как и Эверард, по поводу этого дома? Если уж у кого-то и был повод сторониться «Ив», так это у Эверарда, не у нее. Иногда Люси думала, что в самой сердцевине его характера было мужество. Он не говорил о смерти Веры, естественно, он не мог говорить о том ужасном дне, но как же часто он наверняка о нем думал, скрывал от нее свои мысли, переживал воспоминания в одиночку. Иногда она думала так, но иногда ей казалось, что все обстоит как раз наоборот. По тому, как он смотрел, как говорил, по тем мелким признакам, которые замечаешь, но не осознаешь, но которые говорят куда больше, чем слова, она иногда думала, что он действительно обо всем забыл. Но это невозможно! Она не могла в это поверить. Наверняка он из самозащиты, ради сохранения мира в душе, запрещает себе думать о Вере. Он мог сохранить себя, только совершенно изгнав ее из своих мыслей. Но и это тоже не так, потому что во время медового месяца он несколько раз о ней заговаривал, вспоминал о том, что она сказала по какому-то случаю или что ей нравилось, и это Люси заставляла его умолкнуть. Она избегала любого упоминания Веры. Особенно ее смущало, когда о ней говорилось как бы между делом, небрежно. Она была готова заставить себя поговорить о ней, но если бы это был серьезный разговор, потому что стремилась помочь, успокоить его, если воспоминания о ее смерти были для него мучительны, и не могла вынести, когда о ней упоминалось просто так, вскользь. Отчасти ее восхищала такая небрежность, ей виделось в ней доказательство превосходного душевного здоровья Эверарда, которого он добился исключительно собственной мужественной решимостью, но при этом она все равно не могла не думать, что хотела бы, чтобы в ее возлюбленном было чуть поменьше этого здравомыслия. Возможно, она слишком впечатлительна, но можно ли быть слишком здравомыслящим? Как бы там ни было, она дергалась, когда Вера вдруг вторгалась в их медовый месяц. Уж сейчас-то можно было обойтись и без ее присутствия. Это потом, в «Ивах»…

Люси сражалась с мыслью, гнала ее прочь, однако мысль никуда не девалась – мысль о том, что там, в «Ивах», ее поджидает Вера.

XVI

Тем, кто направлялся в Строрли, достаточно пересечь мост, немного пройти по тропинке вдоль реки, и вот вы уже в «Ивах». Попасть туда можно было и с большой дороги через белые ворота, за которыми начинался проезд; вдоль него, чем ближе к реке и дому, росло все больше ив, но проехать все равно было вполне возможно, что повозкой, что автомобилем, кроме как когда случались наводнения. Тогда проезд скрывался под водой, а когда вода отступала, он все равно еще долго высыхал, и над черной грязью, если было тепло, роились мошки, и если вы шли пешком, то ноги увязали в грязи, да и у водителя – что повозки, что автомобиля – тоже проблем хватало. Но за вторыми белыми воротами проезд засыпан гравием, кусты подстрижены, газоны ухожены – и «Ивы». В саду вокруг дома больших деревьев нет, потому что он построен на лугу, но вдоль окружавшей сад ограды – сад был квадратной формы, дом стоял по центру, – росли ивы, скрывавшие железную сетку: сетка предохраняла от пасущихся на лугу коров, так что они не могли испортить ни кустарник, ни газоны. Ив было великое множество, отсюда и название.

– Дом, – пояснил Уимисс в утро их приезда, – всегда следует называть по тому, что в нем сильнее всего бросается в глаза.

– Ну тогда, наверное, его надо было назвать «Коровами»? – осведомилась Люси, потому что коровы на окружающем сад и дом лугу привлекали взор куда сильнее, чем еще голые ивовые ветви.

– Нет, – с раздражением ответил Уимисс, – дом нельзя называть «Коровами»!

– Конечно, это я просто так, – торопливо поправилась Люси.

Люси нервничала, и потому сказала первое, что пришло в голову, она вела себя так всю дорогу – на самом деле она знала, что ему это не нравится, но ничего не могла с собой поделать.

Они только что приехали и стояли на ступеньках перед входом, пока слуги выгружали вещи из пролетки, на которой они добирались от станции, и Уимисс, прежде чем ввести ее в дом, указывал с этого возвышения на то, чем ей надлежало восхищаться. Люси была рада любому предлогу не заходить внутрь, тем более что парадный вход находился с западной стороны, дальней от той террасы и окна библиотеки. А внутри будут комнаты, никак не измененные, и библиотека перед тем окном… И гостиная на верхнем этаже, из окна которой… И спальня, в которой ей предстоит спать в той самой постели… Ужасно, абсурдно, постыдно, но она никак не могла отделаться от ощущения, что там, в доме, ее ждет Вера.

Утро было хмурое, ветреное, тень облаков бежала по лугу. Из-за частых наводнений дом стоял на высоком фундаменте, и с верхней ступеньки ей было видно, насколько далеко за оградой из качавшихся на ветру ив простирается луг. Серое небо, серая вода, зеленые поля – все было серое и зеленое, кроме дома из красного кирпича с красивой каменной облицовкой, на этом серо-зеленом фоне он казался ярко-красным пятном.

«Как кровь», – сказала себе Люси и немедленно устыдилась этой мысли.

– О, как это бодрит! – вскричала она, раскинув руки и позволив ветру раздуть ее саржевую накидку подобно знамени. Из-за ветра юбка облепила ноги, стало видно, какая она тоненькая и хрупкая, и горничная, которая сновала с баулами между пролеткой и домом, с любопытством глянула на свою новую юную хозяйку. – О, мне так нравится этот ветер, давай пока не заходить в дом.

Уимисс был доволен, что ей понравился ветер, потому что, достигнув дома, ветер разве не становился тоже частью его собственности? Его лик, слегка омрачившийся после слов о коровах, снова разгладился.

Но на самом деле ветер ей совсем не нравился, она никогда не любила ничего порывистого и холодного и, если б не нервничала так, ни за что не осталась бы стоять там и позволять ветру рвать ее на кусочки.

– И сколько лавров! – воскликнула она, одной рукой придерживая шляпу, а другой указывая в угол, усаженный этими кустами.

– И… И вечнозеленая калина! Я люблю калину…

– Да. Это Вера посадила. Хорошо принялась. Ну пойдем уже…

– А… А вот это что, на чем листья еще не распустились?

– Пойдем, Люси. После ленча все тебе покажу…

И, обняв ее за плечи, втолкнул в дверь, которую с трудом – из-за ветра – придерживала горничная.

Итак, вот она здесь, внутри «Ив». Позади нее захлопнулась дверь. Она боязливо огляделась. Просторное помещение, с лестницей.

– Это холл, – сказал Уимисс.

Он стоял неподвижно, обнимая ее за плечи и прижимая к себе.

– Да, – сказала Люси.

– Дуб, – сказал Уимисс.

– Да, – сказала Люси.

Он, удовлетворенно вздохнув, словно получив что-то давно желанное, осмотрелся.

– Все здесь из дуба, – объявил он. – В моем доме ты не найдешь никакой дешевки, моя маленькая любовь. А где цветы? – вопросил он, резко повернувшись к горничной. – Не вижу моих желтых цветов!

– Они в столовой, сэр, – ответила горничная.

– А почему не здесь, не там, где я могу сразу же их увидеть?

– Я так поняла, что их приказано ставить на стол к завтраку, сэр.

– К завтраку! Так почему же завтрака нет?

– Я так поняла…

– Меня не интересует, что вы там поняли!

Люси поняла, что Эверард вдруг очень рассердился, и нервно воскликнула: «Оленьи рога!» И взмахнула свободной рукой…

– Да, – ответил Уимисс, отвлекшись от горничной и с гордостью глядя на стену.

– Как много!

– Еще бы! Я всегда говорил, что хочу, чтобы в холле были оленьи рога, и вот они! – и он еще крепче прижал ее к себе. – И тебя тоже заполучил. Я всегда получаю то, что хочу.

– Неужели ты сам их всех застрелил? – спросила Люси, полагая, что горничная воспользуется возможностью и улизнет, и слегка удивилась, что она осталась на месте.

– Что? Зверей, которым они принадлежали? Нет, если нужны рога, самый простой способ – пойти и купить. Тогда получаешь их все сразу, а не постепенно. Для этого холла они нужны были сразу. Эти я купил в «Уайтли». Поцелуй меня.

Такая неожиданная концовка ошарашила Люси, и она удивленно – потому что горничная все еще стояла в холле – переспросила:

– Поцеловать тебя?

– Я еще не получил свой поцелуй на день рождения.

– Ну как же, я же первым делом, как ты проснулся…

– Мой настоящий деньрожденческий поцелуй в моем собственном доме.

Она глянула на горничную, которая совершенно откровенно на нее таращилась. Что ж, если горничная не возражает и Эверард не возражает, то почему она должна быть против?

Она потянулась и поцеловала его, хотя не любила целоваться на публике. Но кому какое дело? Ей нравилось целовать Эверарда. Поцелуи вызывали самые прекрасные ощущения, и она любила делать это по-разному: нежно, страстно, томительно, мечтательно, шутливо, торжественно – и в различных комбинациях. Но ни одна из комбинаций не включала в себя горничную. Поэтому ее поцелуй был формальным и кратким, на что Уимисс обиженно и возмущенно произнес: «Люси…»

Она вздрогнула и обеспокоенно спросила:

– Эверард, что такое?

Именно такой тон заставлял ее теперь вздрагивать, потому что заставал ее врасплох. Она и так со всей осторожностью пробиралась по сложному маршруту его чувств, и всегда натыкалась на что-то, о чем и представления не имела. Как ужасно, если она обидела его в первый же момент пребывания в «Ивах»! Да еще в его день рождения! С момента, как он проснулся, и всю дорогу в поезде, и всю дорогу в пролетке со станции она только и думала о том, как бы его не обидеть, а это было невероятно трудно, потому что она очень нервничала из-за дома и поэтому постоянно говорила что-то невпопад. Ну вот как эта глупая фразочка по поводу названия дома. Вчера вечером, в доме на Ланкастер-Гейт, все было куда проще, он хоть и был унылым и мрачным, но все-таки это не «Ивы». И там ничто не говорило о том, что в нем когда-то жила женщина. Это был мужской дом, жилье мужчины, у которого нет времени на всякие картины, интересные книги или мебель. Это была смесь мужского клуба и конторы с большими кожаными креслами, тяжелыми столами, турецкими коврами и справочниками. В таком доме она не могла представить себе ни Веру, ни любую другую женщину. Либо Вера проводила все время в «Ивах», либо ее следы были тщательно подчищены. Поэтому Люси, с помощью ужасной усталости – во время плавания из Дьеппа в Нью-Хейвен ее мучила морская болезнь, а Уимисс, который любил море, предпочитал возвращаться с континента именно этим маршрутом, – положительно была неспособна в таком окружении думать о Вере, уснула сразу же по приезде и проспала всю ночь, а во сне она, естественно, не могла сказать ничего из того, что говорить не следовало, так что ее первое появление на Ланкастер-Гейт оказалось успешным; и когда она проснулась и увидела рядом с собой такое умиротворенное лицо Уимисса – он еще спал, – ее сердце преисполнилось нежностью, и она поклялась себе, что в его день рождения на любимое лицо не набежит ни облачка. Как же она его любила! Он – вся ее жизнь. Ей ничего не нужно было, лишь бы он был счастлив. Она будет следить за каждым своим словом. В этот великий день она, прежде чем произнести хоть звук, сначала трижды прокрутит его у себя в голове, она будет очень, очень осторожна. Так она решила утром, и вот, пожалуйста: она не только произносила неправильные слова, но и делала неправильные вещи. Но это только потому, что не ожидала просьбы поцеловать его в присутствии горничной! Она никогда не умела справляться с неожиданностями. Ей надо учиться лучше. Как неудачно получилось!

– Эверард, что такое? – нервно переспросила она, хотя знала заранее, что он скажет, и, отбросив все свои сомнения насчет публичных ласк – ведь ничто не может быть хуже, чем обидеть его в этот важный момент, – она обняла его, притянула к себе и снова поцеловала – на этот раз долго, медленно, это был поцелуй нежной, призывной любви.

Как же трудно, думала она во время поцелуя, пока ее сердце таяло от нежности, быть таким чувствительным. Ей трудно приладиться к такой его обостренной чувствительности, но насколько труднее ему самому! И как чудесно эта его чувствительность раскрылась после свадьбы. Потому что до этого он не выказывал никаких признаков.

В ее поцелуе содержалось желание никоим образом не испортить ни словами, ни делами его день рождения, в нем была мольба простить ее, понять. Но где-то на задворках сознания, совершенно бесконтрольно, без всякого ее на то согласия, спрятавшись за всеми другими ее мыслями, мелькнула мысль: «Какая же я все-таки малодушная».

На этот раз он быстро сменил обиду на милость – так он был рад вернуться домой. И только сказал:

– Никто не может обидеть меня так, как ты.

– О, но я же никогда, никогда не хотела! – выдохнула она, по-прежнему обвивая руками его шею.

Горничная старательно смотрела в сторону.

– Почему она не уходит? – прошептала Люси, воспользовавшись близостью его уха.

– Разумеется, она никуда не уходит, – громко произнес Уимисс, поднимая голову. – Она может мне понадобиться. Ну, как тебе холл, моя маленькая любовь?

– Очень нравится, очень, – ответила она, отпуская его.

– А лестница? Не правда ли, изящная?

– Очень изящная!

Стоя посреди турецкого ковра и тесно прижимая ее к себе, он с гордостью осматривался.

– А теперь посмотри на окно, – сказал он, разворачивая ее после того, как она в достаточной мере насладилась лестницей. – Разве это не славное окно? Добротное, правильное окно. Через него можно смотреть, оно пропускает свет. Вера, – тут она моргнула, – все пыталась завесить его шторой. Говорила, что ей хочется больше цвета, или что-то в этом роде. Но если через окно прекрасный вид на сад, то какой смысл перекрывать его шторами?

Попытка явно не увенчалась успехом, потому что окно, огромное, как окна на каком-нибудь лондонском вокзале, не перекрывало ничего, кроме шнура, свисавшего от поднятых коричневых полотняных жалюзи. Люси была видна вся половина сада справа от входа, вместе с ивовой изгородью, лугом и коровами. Голые ветви какого-то ползучего растения бились в окно, неритмично вторгаясь в паузы между высказываниями Уимисса.

– Зеркальное стекло, – объявил он.

– Да, – сказала Люси, и что-то в его голосе заставило ее подбавить восторга: – Потрясающе.

Они оба смотрели в окно, повернувшись спиной к лестнице. И вдруг она услышала шаги: кто-то спускался.

– Кто это?! – даже не успев подумать и повернуться от окна, воскликнула она.

– Кто «кто»? – переспросил Уимисс. – Так тебе нравится это великолепное окно, не так ли, моя маленькая любовь?

Шаги замерли, и раздался удар гонга, который, как она успела заметить, висел на повороте лестницы. Тело ее, сжавшееся от испуга, расслабилось. Господи, какая же она глупая!

– Ленч, – объявил Уимисс. – Пойдем. Ну разве окно не славное, а, моя маленькая любовь?

– Очень славное.

Он развернул ее и повел в столовую, в то время как служанка – а это она спускалась по лестнице – продолжала колотить в гонг, хотя они повиновались приказу буквально у нее под носом.

– Не правда ли, в таком месте без гонга не обойтись? – почти кричал он, потому что гонг, при первом ударе и так звучный, с каждым новым ударом гудел все громче. – Тебе в твоей гостиной на верхнем этаже будет слышно так же хорошо, как и внизу. Вера…

Но замечание о том, что было связано с гонгом у Веры, потонуло в ужасающем реве.

– Почем она все продолжает? – прокричала Люси, потому что служанка управлялась с гонгом очень умело и теперь довела его до максимальной громкости.

– А?! – проорал Уимисс.

В столовой, куда их препроводила горничная, которая, отворив перед ними дверь, наконец-то отстала и осталась стоять у дверей, Люси удалось перекрыть гудение гонга, несколько приглушенное расстоянием:

– Почему она все бьет?

Уимисс вынул часы.

– Осталось еще пятьдесят секунд.

Брови у Люси поползли вверх.

– Она бьет ровно две с половиной минуты перед каждой трапезой, – пояснил он.

– Даже если видит, что все уже собрались?

– Но она-то об этом не знает!

– Она же нас видела!

– Ей никто не сообщил об этом официально.

– О, – только и смогла сказать Люси.

– Это я ввел такое правило, – сказал Уимисс, поправляя разложенные рядом с его тарелкой вилки и ножи. – Потому что раньше они били один раз, а Вера все время опаздывала к столу, говорила, что не слышала гонга. После этого я распорядился колотить в него так, чтобы было слышно по всей лестнице, до самой ее гостиной. Разве это не чудесный гонг? Только послушай… – и он поднял руку.

– Очень хороший гонг, – сказала Люси, действительно считавшая, что это самый звучный и надежный гонг в мире.

– Ну вот. Теперь время, – сказал он, когда вслед за тремя могучими ударами наступила благословенная тишина.

Он снова достал часы.

– Ну-ка, поглядим. Да, с точностью до секунды. Ты и представить себе не можешь, скольких трудов мне стоило приучить их к точности.

– Это просто замечательно.

Столовая представляла собою длинную комнату, почти целиком занятую столом. В ней были два окна, одно выходило на запад, второе – на север, и несмотря на цельные литые стекла, в ней было темно. Но, в конце концов, и погода была мрачная, и всякий сидевший за столом мог видеть, как катились по небу с севера на запад тяжелые облака, потому что место Люси было слева от Уимисса и перед ней было северное окно, а Уимисс сидел в торце стола, лицом к западному окну. Стол был такой длинный, что если бы место Люси было там, где обычно располагались жены – напротив супруга, – то общаться было бы затруднительно: она заметила, что на другом конце стола она исчезла бы за линией горизонта.

– А мне нравятся длинные столы, – сказал Уимисс, – они выглядят очень гостеприимно.

– Да, – Люси слегка в этом усомнилась, но вынуждена была все-таки признать, что длинный стол говорит о склонности к гостеприимству. – Наверняка. Наверняка он выглядит очень гостеприимно, когда за ним сидит много людей.

– Много людей? Ты хочешь сказать, что уже хотела бы, чтобы здесь толпились люди?

– Боже мой, конечно нет! – поторопилась с ответом Люси. – Конечно нет! Что ты, Эверард, я совсем не это имела в виду, – добавила она, положив руку на его руку и улыбаясь, чтобы развеять первые признаки набегающих на его чело облаков. И снова отбросила мысли о присутствовавшей в столовой служанке. – Ты же знаешь, мне никто, кроме тебя, не нужен.

– Вот именно, и я так думаю, – ответил, смягчившись, Уимисс. – И мне никто не нужен, кроме тебя.

«Это та же горничная, что была здесь при Вере?» – невольно подумала Люси, стараясь при этом сосредоточить все свое внимание на Уимиссе.

– Какие очаровательные калужницы! – громко восхитилась она.

– О да, я их уже заметил. Они прелестные, правда? Это цветы моего дня рождения, – и повторил свою формулу: – Это день рождения мой и весны.

Но Люси, естественно, не знала об особом ритуале, поскольку это был первый для нее день рождения Уимисса, к тому же она уже поздравила его несколько часов назад, когда он проснулся и увидел, как она с любовью смотрит на него, поэтому всего лишь высказала резонное, но крайне неудачное соображение, что, кажется, официально весна наступает двадцать первого марта – или двадцать пятого? Нет, двадцать пятое – это Рождество, она не это имела в виду…

– Вот ты всегда что-нибудь такое скажешь, а потом говоришь, что не это имела в виду, – прервал ее крайне огорченный Уимисс: уж Люси-то должна была понять аллегорический смысл этой формулы! Если б это была Вера, но даже Вера понимала, что к чему! – Хорошо бы ты с самого начала говорила именно то, что имела в виду, так было бы намного проще. Так что же ты действительно имела в виду?

– Уже не помню, – робко ответила Люси, потому что она снова его обидела, и на этот раз даже приблизительно не могла представить, чем именно.

XVII

Однако он смог преодолеть обиду, чему поспособствовало великолепно приготовленное суфле. К тому же Люси смотрела на него с нежностью и она впервые сидела с ним за одним столом в его любимом доме – его давняя мечта о том, как она, его маленькая любовь, будет сидеть с ним здесь, воплотилась, и он постепенно восстановил расположение духа и улыбнулся ей.

Но все-таки как сильно она способна его обидеть, подумал Уимисс, это все потому, что он так сильно ее любит. Ей следует быть повнимательней. Ее влюбленный Эверард стал очень чувствительным.

Думая так, он, пока меняли приборы, пристально смотрел на нее.

– Что случилось, Эверард? – обеспокоенно спросила она.

– Просто думаю о том, как сильно я тебя люблю, – и он положил руку на ее руку.

Она покраснела от радости, лицо ее мгновенно озарилось счастьем. «Мой Эверард», – прошептала она, глядя на него в ответ и совершенно позабыв о присутствии служанки. Какой он милый! Какая она глупая, что так расстраивается из-за его обидчивости. Потому что по самой сути своей он очень сильный и простой. Всем своим сердцем он принадлежит ей. Все остальное – мелочи, ничего не значащие детали.

– Кофе мы выпьем в библиотеке, – объявил он, поднявшись из-за стола и направляясь к дверям. – Пойдем, моя маленькая любовь, – бросил он через плечо.

В библиотеке…

– А не можем ли мы… Выпить кофе в холле? – спросила Люси, медленно вставая.

– Нет, – сказал Уимисс, помедлив около висевшей на стене между двумя окнами увеличенной фотографии.

Он некоторое время ее рассматривал, потом провел по покрывавшему ее стеклу пальцем – очевидно, что с него давно не стирали пыль.

– Взгляните, – сказал он, показывая свой палец горничной.

Горничная взглянула.

– Итак, вы молчите, – произнес он после минутной паузы, во время которой горничная таращилась на палец, а Люси, которую снова застали врасплох, в нерешительности стояла возле своего стула. – И неудивительно. Потому что вам нечего сказать в оправдание своей небрежности.

– Лиззи… – начала горничная.

– Не перекладывайте все на Лиззи.

Горничная снова погрузилась в молчание.

– Пойдем, моя маленькая любовь, – сказал Уимисс, поворачиваясь к Люси и протягивая ей руку. – Любой расстроится, обнаружив, что с его собственного отца даже пыль не стирают.

– Это твой отец? – Люси поспешила к нему, не высказав никаких соображений по поводу уборки.

Да, этот господин мог быть только его отцом. Это был Уимисс, разросшийся до громадных размеров, Уимисс очень старый, Уимисс недовольный. Фотография висела так, что, куда ни повернешься, куда ни пойдешь, от взгляда старшего Уимисса все не скрыться. Он надзирал за Люси со своего места между двумя окнами в ее первый ленч в этом доме, подумала Люси, и он надзирал за Верой в ее последний ленч.

– Как давно здесь этот портрет? – спросила она, глядя в недовольные глаза отца Уимисса.

– Как давно? – переспросил Уимисс, подталкивая ее к выходу, потому что ему хотелось кофе. – Я и не помню. Полагаю, с того момента, как я здесь живу. Он умер пять лет назад. Он был чудесный старик, дожил почти до девяноста. И часто здесь гостил.

Напротив этой фотографии, возле двери, которая вела в холл, висела еще одна, тоже большого размера. Входя в столовую, Люси не заметила этих фотографий, потому что свет из окна бил ей прямо в глаза. Теперь же, когда Уимисс подтолкнул ее к двери, она буквально уткнулась в нее лицом.

Это была Вера. Она поняла это сразу, да если бы и не поняла, то он все равно сообщил ей безразличным тоном, как будто знакомя их друг с другом:

– Вера.

– Вера, – повторила, едва дыша, Люси.

И эта фотография тоже следила за ней глазами.

Судя по наряду, фотография была сделана лет двенадцать назад. Вера была снята в полный рост, в повседневном платье, однако со шлейфом, который струился по ковру, у платья был высокий ворот и свободные широкие рукава. Она казалась очень высокой, у нее были длинные тонкие пальцы. Темные волосы подняты от ушей и заколоты в высокий пучок. Лицо худое, на нем были, казалось, одни глаза – очень большие темные глаза, которые с недоверчивым удивлением смотрели на Люси с этой невероятной, абсурдной фотографии, а рот ее слегка кривился, словно она сдерживала смех.

Люси замерла, глядя на нее. Так вот какая она, Вера. Ну конечно. Она всегда знала, что она именно такая, хотя никогда не пыталась ее представить, избегала рисовать ее в своем воображении. Та Вера, какой она была к сорока годам, к смерти, она наверняка другая, уже не столь привлекательная, уже не молодая. Люси, которой было двадцать два, сорок лет казались старостью, по крайне мере, для женщины. У мужчин все по-другому, а поскольку она сама влюбилась в сорокапятилетнего, то по отношению к нему она как бы перестроила свои представления о возрасте, но по отношению к женщинам сорок лет все равно представлялись ей глубокой старостью. Вера на фотографии была тонкой, высокой и темноволосой, но должна была превратиться в Веру тощую, согбенную и седую. В представлении Люси она была рассеянной и не очень умной, да, она была удручающе неумной, упрямой, делала всякие глупости, и в результате совершила последнюю свою упрямую глупость, которая ее и убила. Но эта Вера несомненно была умна. У глупой женщины таких глаз не бывает. А эти губы – над чем она в тот день старалась не расхохотаться? Знала ли она, что ее увеличат, вставят в рамку, и она годами будет висеть в этой мрачной столовой напротив своего свекра, они будут смотреть друг на друга со стен, а оригиналы будут трижды в день встречаться за длинным столом и есть под взглядами собственных портретов? Наверное, она смеялась, подумала Люси, чтобы не заплакать, потому что плакать – это было бы очень глупо, а она не могла позволить себе быть глупой, только не она, с этими глазами и с этими прямыми, прекрасными бровями. Неужели и ее саму сфотографируют, увеличат и повесят здесь? Рядом с Верой оставалось место для еще одной фотографии, как раз между Верой и буфетом. Как странно, если ее повесят рядом с Верой, и трижды в день, выходя из комнаты, она будет смотреть на жен Эверарда. И как чудно постоянно смотреть на свою одежду, которая с годами будет выглядеть все более старомодной и нелепой. Положительно, для таких фото следует наряжаться в саван. Саваны из моды никогда не выходят. К тому же, думала Люси, глядя в глаза своей предшественнице, это очень удобно – словно хватаешь время за шкирку…

– Пойдем же, – сказал Уимисс, увлекая ее прочь. – Хочу кофе. Не находишь, что это отличная идея, – продолжал он, ведя ее через холл к двери в библиотеку, – повесить большие фотографии вместо этих дурацких портретов, которые совсем на людей не похожи?

– О, очень хорошая идея, – автоматически ответила Люси, собираясь с силами, прежде чем войти в библиотеку.

В доме была еще лишь одна комната, в которую она боялась входить еще больше, чем в библиотеку, – гостиная наверху. Гостиная ее – и Веры.

– На следующей неделе поедем в Лондон, чтобы фотограф сделал снимок моей малышки, – объявил Уимисс, открывая дверь в библиотеку, – и у меня будет точная ее копия, такая, какой ее создал Господь, а не увидел какой-то идиот-художник, который нарисует свое представление о ней! Мне достаточно и того, что сотворил Господь! Фотографу даже не придется сильно увеличивать снимок, ты же у меня такой комарик! В Вере росту было пять футов десять дюймов[16]. Ну, разве это не прекрасная комната? Смотри – видно реку. Разве этот не чудесно, что она так близко? Пройди вот сюда, да смотри, не ударься о мой письменный стол. Вот, видишь? Между моим садом и рекой только тропа. Господи, до чего отвратительный день! Вот бы денек был получше, как и положено весной, мы бы тогда выпили кофе на террасе! Разве не прекрасный вид, такой типично английский, с этим чудесным зеленым газоном, с пышной травкой вдоль дорожки, с рекой. Поверь, моя маленькая любовь, на всем свете нет другой такой речки! Скажи, ведь это лучшая речка в мире, – он прижал ее к себе, – скажи, она же в сто раз лучше той глупой французской реки, со всеми этими замками, от которых уже просто тошнит!

– О, в сто раз лучше!

Они стояли у окна, он обнимал ее за плечи. За спиной у них, почти впритык, располагался его письменный стол. А за окном была выложенная каменными плитами терраса, потом очень зеленый газон с червяками и черными дроздами и выложенной плитами дорожкой посреди газона, которая вела к маленькой железной калитке. Со стороны реки ивовых зарослей не было, так что вид не перекрывало ничего, кроме сеточной ограды на металлических столбах. По обеим сторонам дорожки на равных расстояниях стояли терракотовые вазоны, в которых потом, пояснил Уимисс, расцветет герань. Река, полноводная и мутная, неслась мимо владений Уимисса, потому что дни были дождливые. По небу плыли облака, плыли не очень быстро, потому что время от времени они испускали на террасу сильные дождевые струи, и как только следовавший за ними по пятам ветер начинал высушивать плиты, на них обрушивался новый дождевой залп. Да как же он может, думала она, стоять здесь, крепко обнимать ее, чтобы она не могла вырваться, и заставлять смотреть на те самые плиты, меньше чем в двух ярдах от них…

Но в следующее мгновение она подумала, что он прав, это единственный способ все преодолеть. Совершенная простота – вот единственный способ справиться с ситуацией, ей же самой было очень далеко до такой простоты, потому что она вся съежилась, она была не в силах смотреть, ей хотелось спрятаться, зарыться куда-нибудь – о, он такой чудесный, а она такая глупая!

Она еще теснее прижалась к нему, потянулась к нему лицом, закрыла глаза, потому что не могла смотреть на этот несчастный сад и на смертоносные плиты.

– В чем дело, моя маленькая любовь? – спросил Уимисс.

– Поцелуй меня, – попросила она, и он засмеялся и поцеловал ее, но торопливо, потому что хотел, чтобы она продолжила наслаждаться видом.

Однако она все стояла с поднятым лицом и закрытыми глазами.

– Поцелуй мои глаза, – прошептала она. – Они так утомились…

Он снова засмеялся, но уже с легким раздражением, и поцеловал ее закрытые глаза, а потом, внезапно пораженный видом ее личика – в свете из большого окна четко вырисовывались его изящные черты, его восхитительная нежность, черты лица Люси, его собственной женушки, – он поцеловал ее по-настоящему, так, как ей нравилось, когда ее целиком поглощала его любовь.

– Я так люблю тебя, так люблю, – прошептала Люси, прижимаясь к нему, и дала себе обет быть разумной, здоровой, поклялась в несокрушимой будущей простоте.

– Разве это не счастье? – спросил он, в перерыве между поцелуями разглядывая лицо, которое теперь было скорее его лицом, чем ее лицом.

Ну конечно, потому что теперь оно принадлежало ему. Она же никогда не видела его, кроме как когда специально не смотрелась в зеркало, а он видел его постоянно, она имела какие-то обязанности по отношению к лицу, а вот он – бери выше – мог им наслаждаться. Она его мыла, а он его целовал. И целовал когда хотел и сколько хотел. «Ну разве это не чудесно – быть женатыми?» – осведомился он, глядя на то, что навсегда стало его собственностью.

– О, чудесно! – пробормотала Люси и, открыв глаза, заглянула в глаза ему.

Ее лицо озарила очаровательная улыбка.

– У тебя добрые глаза, – сказала она и нежно провела пальцем по его бровям.

Глаза Уимисса, в этот момент полные любви и гордости, действительно были добрыми, но тут с другого конца комнаты раздался какой-то шум, и Люси вздрогнула у него в объятиях, ее ужас был таким явственным, что, когда он повернулся, чтобы посмотреть, кто посмел их прервать и так испугать его малышку, и увидел горничную, его глаза из добрых сразу стали очень злыми.

Горничная внесла кофе, но, увидев на фоне большого окна две сплетенные в объятиях фигуры, резко остановилась, не зная, как вести себя дальше. От этого ложка соскочила с блюдечка и упала на пол, сделанный из крепкого дуба и не покрытый ковром. Стук оказался настолько резким, что Люси подпрыгнула, от чего подпрыгнул и Уимисс.

Как говорила потом на кухне горничная, в словах не стеснявшаяся, они и во время обеда все время миловались, да и в холле тоже, но то, что она увидела в библиотеке, – да от этого на любого оторопь найдет: если б она не знала точно, что они женаты, ни в жизнь бы не поверила. Потому что женатые – а у горничной был определенный опыт – так себя не ведут. Так милуются до, а не после свадьбы. И она пустилась в описание того, как Уимисс – а на кухне они называли хозяина коротко и нелицеприятно – набросился на нее из-за того, что она подала кофе в библиотеку. «И это после того, после того, – возмущенно повторила она, – как он заявил: “Кофе подайте в библиотеку”!» И все они согласились, как часто соглашались и ранее, что и пяти минут здесь не задержались бы, если б он не проводил половину времени в Лондоне.

А в это время Уимисс и Люси, сидя в двух огромных креслах перед незажженным камином, пили кофе. Уимисс объяснил, что огонь после 1 апреля разводили только по вечерам – к этому времени должно быть уже достаточно тепло, чтобы не разжигать камины днем, ну а если погода все-таки стояла холодная, то это был ее, погоды, собственный недосмотр.

– А почему ты так подскочила? – спросил он. – Ты меня просто испугала. Я так и не понял, в чем дело.

– Сама не знаю, – ответила Люси, слегка покраснев. – Возможно… – и она улыбнулась ему поверх подлокотника кресла такого огромного, что ее в нем почти не было видно. – Возможно, потому что горничная нас застала.

– Застала?

– Ну, в момент особой нежности.

– Мне это нравится, – заявил Уимисс. – Только представить: ты чувствуешь себя виноватой из-за того, что была особенно ласковой с мужем!

– Ой, – засмеялась Люси, – не забывай, что муж у меня появился не так уж давно.

– Какая ты сложная малышка! Придется серьезно за тебя взяться и научить тебя быть естественной. Я не позволю тебе пускаться во всякие финтифлюшки насчет того, что можно или нельзя делать перед слугами. Слуги ничего не значат. И я никогда их в расчет не принимал.

– А мне бы хотелось, чтобы ты все-таки принял в расчет бедную горничную, – сказала Люси, видя, что в нынешнем настроении он не склонен обижаться. – За что ты ее так ужасно отругал?

– За что? Да за то, что она заставила тебя подскочить от страха. Вряд ли ты подскочила бы выше, если б даже увидела привидение. Я не хочу, чтобы по тебе мурашки от страха бегали.

– Эти мурашки побежали куда резвее, когда я услышала, что ты ей наговорил.

– Чепуха. Этих людей надо держать в строгости. С какой стати она вот так подкралась?

– Ты же сам велел ей подать кофе!

– Но я не приказывал ей издавать потусторонние звуки, роняя ложечки по всему дому.

– Да это все потому, что она так же испугалась, когда увидела нас, как я испугалась ее.

– Меня не интересуют ее страхи! Ее работа – ничего не ронять. Вот за что я ей плачу. Послушай, перестань думать и говорить о всяких сложностях. Бога ради, постарайся быть попроще.

– Но я считаю себя очень простой, – сказала Люси, улыбаясь и протягивая ему руку, потому что заметила на его лице первые признаки хмурости. – Ты знаешь, Эверард, мне кажется, моя проблема в том, что я как раз чересчур простая.

– Ты простая?! – захохотал Уимисс, забыв, что собирался обидеться. – Да ты самая сложная…

– Вовсе нет. У меня невоспитанный ум и неуправляемые эмоции дикаря. Вот почему я подскочила.

– Господи! – смеялся Уимисс. – Вы только послушайте, что она говорит! Кто-нибудь, кто не знает, что она – маленькая женушка Эверарда, может решить, что она больно умная, раз знает такие длинные слова. Иди сюда, мой маленький дикарь, сядь своему муженьку на колени и расскажи ему все-все.

Он протянул к ней руки, Люси уселась к нему на колени, и он принялся баюкать ее, приговаривая: «Вот, вот, мой маленький необразованный дикарь…»

Но она не рассказала ему все-все, потому что, во-первых, уже знала, что рассказывать ему все – значит напрашиваться на неприятности, а во-вторых, потому что на самом деле ему это было совершенно не интересно. Эверард, с удивлением начала она понимать, предпочитал не знать. Он был не просто нелюбопытен по отношению к идеям и мнениям других – он определенно предпочитал вообще о них не ведать.

Это было так не похоже на неутомимую любознательность и интерес отца и его друзей, на их неутолимую жажду дискуссий, что Люси была поражена. Обсуждения, разговоры были сутью их существования – постоянное обсуждение идей друг друга, их столкновения, рождающиеся в столкновениях новые идеи. Для Эверарда же, начала понимать Люси, дискуссии были проявлением противоречий, а он терпеть не мог противоречий, он даже не любил ничтожной разницы во мнениях. «Есть только один взгляд на вещи – правильный, – любил он повторять. – Так какой смысл во всех этих разговорах?»

Правильным же был именно его взгляд, он своими прямыми, непоколебимыми путями преуспел в душевном спокойствии, и после лихорадочных метаний и волнений, характерных для отца, она просто отдыхала, но все же сомневалась, что такое спокойствие – всегда благо. Разве это не мешает внутреннему росту? Разве не обрекает на изоляцию? И, говоря совсем откровенно, разве это не подобно смерти? К тому же она сомневалась в справедливости тезиса, что взгляд может быть только один, и не была до конца уверена, что верен исключительно его взгляд. Но какое это имело значение, думала Люси, свернувшись калачиком у него на коленях, для великой, восхитительной их любви? Вот уж в ней-то никаких сомнений не возникало. Что же касается всего остального, то истина остается истиной, независимо от того, видит ее Эверард или нет, и если она не намерена обсуждать эти вопросы с Эверардом, она все равно может его целовать. Целуясь, они понимали друг друга великолепно. Действительно, если существует такой прекрасный способ общения, кому нужны разговоры?

– Ты, кажется, задремала? – спросил Уимисс, глядя в покоившееся на его груди личико.

– Я сплю, – улыбнулась Люси с по-прежнему закрытыми глазами.

– Детка моя!

– Мой Эверард.

XVIII

Но блаженство закончилось, как только он докурил свою трубку. После чего снял ее с колен и объявил, что теперь готов удовлетворить ее нетерпение и показать ей все остальное: сначала они обойдут дом, а потом осмотрят сад и постройки.

Женщину менее нетерпеливую, чем Люси, отыскать было трудно. Однако она надела шляпу и постаралась всем своим видом выразить готовность и предвкушение. Если б только ветер не так завывал… До чего ж мрачной была эта библиотека! Впрочем, в половине третьего такого дня все должно казаться мрачным, да еще когда камин не разожжен и в окна стучит дождь, а за окнами эта ужасная терраса.

Уимисс наклонился выбить трубку о каминную решетку, а Люси отвернулась от окна и террасы и принялась разглядывать другой конец комнаты. Этот другой конец от пола до потолка был в книжных шкафах, до такой степени тесно забитых аккуратными рядами собраний сочинений и книжных подборок, что только совсем уж одержимый чтением человек мог решиться выковырнуть хоть одну из них. Чтение здесь явно не поощрялось, потому что шкафы были не только под застекленными дверцами, но дверцы эти запирались на ключ, а ключи хранились на часовой цепочке Уимисса. Люси обнаружила это, когда Уимисс, убрав трубку в карман, взял ее под локоток и подвел повосхищаться книгами. Один из томов привлек ее внимание, она попыталась открыть застекленную дверцу и в удивлении воскликнула: «Ой, да она заперта!»

– Конечно, – сказал Уимисс.

– Но тогда никто не может взять книгу!

– Вот именно.

– Но…

– Люди так неаккуратно обращаются с книгами! Я сам трудился, расставлял их, они все в прекрасных обложках, и я не хочу, чтобы какой-нибудь Том, Дик или Гарри хватал их и бросал где попало. Если кто-то хочет что-то почитать, пусть придет ко мне и попросит. Тогда я точно знаю, что взяли, и могу проследить, чтобы книгу вернули, – и он показал висящий на часовой цепочке ключ.

– Но разве это не отпугивает людей? – спросила Люси, привыкшая к самым неформальным взаимоотношениям с книгами, с книгами, которые валялись повсюду, с книгами, от которых прогибались полки, с книгами в каждой комнате, с мгновенно доступными книгами, дружелюбными книгами, книгами, которые читались вслух, с книгами, чьи страницы гостеприимно открывались при малейшем прикосновении.

– Вот и хорошо, – сказал Уимисс. – Я не желаю, чтобы мои книги читали все, кто угодно.

Люси засмеялась, хотя и была несколько обескуражена.

– Как, Эверард, даже я?

– Ты? Ты другое дело. Ты моя малышка. В любой момент, как захочешь что-нибудь почитать, подойдешь ко мне и скажешь: «Эверард, твоя Люси хочет почитать», и я тут же открою тебе книжный шкаф.

– Но… Например, ты будешь занят, и я побоюсь тебе мешать.

– Те, кто любят друг друга, не могут друг другу помешать.

– Это верно, – сказала Люси.

– И они не должны этого бояться.

– Конечно, не должны.

– Будь проще, и как только чего-нибудь захочешь, просто скажи.

Люси расцеловала его, пообещала быть проще, но не могла не подумать, что это довольно непростой способ взять что-нибудь почитать.

– Здесь вот у меня Маколей[17], Диккенс, Скотт, Теккерей, «Британские поэты», «Английские литераторы», Encyclopædia Britannica – в общем, все-все, – говорил Уимисс, с удовлетворением зачитывая золоченые названия на корешках. – Мне все подобрали у «Уайтли». Я сказал, что у меня шкафы рассчитаны на столько-то томов такого-то размера лучших современных авторов в лучших обложках. Я считаю, что они прекрасно справились с задачей, ты согласна, моя маленькая любовь?

– Очень хорошо, – ответила Люси, с сомнением разглядывая полки.

Она была не из тех, кто любит нарядные издания, а все книги Уимисса выглядели как награды особо отличившимся школьникам. Прекрасные обложки, обрезы – их не было видно, но она была уверена – под мрамор. Они наверняка туго открывались и, читая, их приходилось удерживать с силой, потому что они так и норовили захлопнуться. С такими книгами нельзя позволить никаких вольностей. Она не представляла, как можно валяться с такой книгой в траве, лениво перелистывая страницы. Да их вообще нельзя лениво перелистывать – они упрямы, потому что дороги, и суровы, потому что закованы в кожу и позолоту.

Люси смотрела на книги и старательно думала о них, чтобы не думать о другом. О рыданиях ветра на террасе, о периодически хлещущих по ее плитам струям дождя, о том, что наверху… Неужели Эверард совсем лишен воображения, вдруг подумала она, если предполагает, что ей понравится пользоваться той же гостиной, откуда Вера…

Вздрогнув, она успела поймать крамольные мысли за хвост.

– Тебе нравится Маколей? – спросила она, пытаясь задержаться у книжного шкафа, потому что он уже начал подталкивать ее к двери.

– Я его не читал, – ответил Уимисс, продолжая тянуть ее за собой.

– А какие из этих книг нравятся тебе больше всего?

– Не знаю, – Уимисс помедлил: ему польстил ее явный интерес к его книгам. – У меня не так уж много времени для чтения, ты должна понимать. Я занятой человек. Когда я заканчиваю работать, меня хватает только на вечерние газеты да на партию в бридж.

– Но как тебе быть, если я не играю в бридж?

– Господи, неужели ты думаешь, что теперь, когда у меня есть ты, мне захочется играть в бридж? Все, что мне нужно, – просто сидеть и смотреть на тебя.

Она покраснела от удовольствия и засмеялась, прижавшись к руке, которая подталкивала ее к двери. Как же она его любит, особенно когда он говорит такие милые, нелепые, простые вещи, как же она его любит!

– Поднимемся наверх. И сними свою шляпу! – сказал Уимисс. – Хочу видеть, как твои – нет, мои! – стриженые волосики смотрятся в моем доме. Кроме того, разве ты не умираешь от желания увидеть наконец нашу спальню?

– Умираю, – ответила Люси, решившись взойти по дубовой лестнице.

Спальня располагалась прямо над библиотекой, была того же размера и с таким же окном. На том месте, где в библиотеке были книжные шкафы, стояла кровать – огромная, можно даже сказать, тройная кровать, настолько она была широка, напротив кровати было окно, и здесь Вера – все было бесполезно, она не могла избавиться от мыслей о Вере – провела предначертанное ей число ночей, пока с ней не было покончено. Но с ней не было покончено. Если б только она могла выскользнуть из памяти, из воображения, думала Люси… Но она не уходила, не уходила, здесь годами спала эта стройная женщина с умными глазами, и годами это зеркало видело, как она одевается и раздевается, каждый день, каждый год – о Господи, какой ужас! – и длинные ее руки сворачивали волосы в узел, закалывали на затылке… Люси не могла представить себя перед этим зеркалом, не могла представить, как она сворачивала бы и закалывала в узел волосы… Вот она сидит у зеркала возле окна… Ужасно, невозможно… И все в этой комнате принадлежало ей, все абсолютно принадлежало Вере, в том числе и Эверард…

Люси невероятным усилием обуздала мысли.

А Уимисс закрыл дверь и стоял неподвижно, глядя на нее.

– Ну? – спросил он.

Она, вздрогнув, повернулась к нему, глаза ее еще были полны муки от терзавших ее мыслей.

– Ну? – повторил он.

Она решила было, что он ждет похвал спальне, и торопливо начала восхищаться видом – наверняка в погожий день он просто прекрасен, и как здесь удобно, и какое чудесное зеркало – ей нравятся большие зеркала, – и какая прекрасная софа – ей нравятся как раз такие, – и какая большая кровать, и что за чудесный ковер…

– Ну? – снова повторил Уимисс, когда все восторженные слова у нее закончились.

– В чем дело, Эверард?

– Я жду.

– Ждешь?

– Жду положенного мне поцелуя.

Она подбежала и поцеловала его.

– Вот так-то, – мрачно заявил он. – Я-то о таких вещах не забываю. Я не забываю о том, что моя жена и я впервые оказались здесь, в нашей собственной спальне.

– Но, Эверард, я не забыла, я только…

Все еще обнимая его, она никак не могла придумать, что сказать, ведь не скажешь же, о чем она на самом деле думала – о, как тогда он будет бранить ее нездоровое воображение, и как он будет прав! – и она закончила фразу так же нелепо, как тогда в замке Амбуаз:

– Я просто не вспомнила.

По счастью на этот раз он уже переключился на другое.

– Ну разве не веселая комната? – спросил он. – У кого во всем Строрли самая лучшая спальня? И кто получит в полное свое распоряжение веселенькую гостиную? И кто здесь балует свою маленькую женушку?

Прежде чем Люси успела ответить, он снял ее руки со своей шеи и сказал:

– Пойди глянь на себя в зеркало. Посмотри, какой маленькой ты кажешься по сравнению со всем в комнате!

И, держа ее за плечи, подвел к туалетному столику.

– По сравнению с чем? – засмеялась Люси, и ее, словно огнем, обожгла мысль: «Что, если я гляну в зеркало и увижу не себя, а Веру? Зеркало привыкло к Вере».

– Ну вот, закрыла глазки! Открой, моя маленькая любовь! – приказал Уимисс, стоя с ней перед зеркалом, в котором отражалось совсем не то, что он представлял себе как образ супружеской любви: она крепко зажмурилась.

Свободной рукой он снял с нее шляпу, швырнул на софу и, прижавшись подбородком к ее голове, скомандовал:

– Открывай!

Люси повиновалась, и когда она увидела то, что отразило зеркало, лицо ее расплылось в очаровательной улыбке, потому что в этот момент ее Эверард был лучшим из Эверардов, был Эверардом, по-мальчишески в нее влюбленным, его гладкое лицо было совсем рядом с ее лицом, он смотрел на нее с гордостью. Казалось, они созданы друг для друга, великолепно друг друга дополняют.

Улыбаясь его отражению в зеркале, она подняла руку и погладила его по щеке.

– Знаешь, на ком ты женился? – спросила она человека в зеркале.

– Да, – ответил Уимисс девушке в зеркале.

– Нет, ты не знаешь. Но я тебе скажу. Ты женился на полной дурочке.

– Ну и что на этот раз забралось в эту прелестную головку? – спросил он, наблюдая в зеркале, как целует ее волосы.

– Эверард, ты должен мне помочь, – прошептала она, нежно потершись затылком о его подбородок. – Пожалуйста, любимый, помоги мне, научи меня…

– Вот это, миссис Уимисс, самый правильный взгляд, который только может иметь жена, – сказал он.

И все четверо засмеялись, хотя обе Люси чуть более сдержанно.

– А теперь пойдем, я покажу тебе твою гостиную, – сказал он, отпуская ее. – Мы будем пить чай там. Вид оттуда просто великолепный.

XIX

Здесь, наверху, ветер свирепствовал еще ожесточеннее, и когда Уимисс открыл дверь в гостиную Веры, она сразу же снова захлопнулась.

– Черт побери! – взревел он, с силой распахивая дверь.

– В чем дело? – нервно спросила Люси.

– Входи быстрее! – нетерпеливо бросил он, придерживая дверь и буквально вталкивая Люси в комнату.

Громко хлопали оконные шторы и шнуры, по всей комнате летали листки писчей бумаги, Уимисс захлопнул дверь, и шум и грохот стихли.

– Эта бестолковая Лиззи! – воскликнул он и, пройдя к камину, нажал на кнопку звонка и так и стоял, не снимая пальца с кнопки.

– А что она такого сделала? – спросила Люси, которая осталась у двери.

– Что сделала? А ты сама не видишь?

– Ты имеешь в виду… – она с трудом заставила себя произнести роковое слово. – Ты имеешь в виду… окно?

– В такой день!

Он продолжал жать на кнопку. Звонок был очень громким, раздавался по всему дому, что наверху, что внизу, дабы достичь слуха Лиззи, в какой бы части дома она ни пыталась укрыться, и Люси, слушая эти нескончаемые призывы к Лиззи, которая все не являлась, с каждой секундой нервничала все больше, и уже совсем не могла выносить этот звук.

– Может, хватит? – спросила она Уимисса, который все звонил, а ничего не происходило.

Он не ответил. Он на нее даже не смотрел. Его палец жал на кнопку, а лицо сделалось ужасно похожим на лицо старика с фотографии. Люси в этот миг хотелось, чтобы Лиззи не приходила, а она сама очутилась где-нибудь в другом месте.

Он молча продолжал звонить.

Люси боялась этого окна больше всего на свете, но, если Эверард не оставит звонок в покое, она соберется и, призвав на помощь всю свою решимость прекратить глупить и стать прямой и цельной натурой, сама его закроет. Вот оно, это роковое окно, огромное, как окно спальни на втором этаже, как окно библиотеки на первом, разверстое окно с убийственно низким подоконником, окно, через которое ветер задувает струи дождя, уже промочившего и подушки на софе, и разлетевшиеся по комнате листы бумаги. Самое правильное – это сейчас, не дожидаясь Лиззи, закрыть окно, потому что, когда Лиззи откроет дверь, сквозняк вызовет новую катастрофу. Эверард не может, потому что держит палец на кнопке, а она может и сделает, это будет правильно – одновременно просто и смело.

– Я сама закрою, – объявила она, делая шаг вперед.

– Черт побери! – злобно взревел Уимисс. – Не трогай!

Она замерла на месте. Он никогда не говорил с ней таким тоном. И она никогда еще не слышала, чтобы он так орал. Этот вопль поразил ее в самое сердце.

– Не лезь! – снова крикнул он.

Она ничего не понимала.

– Бестолочь! – рявкнул он, все продолжая звонить.

Она посмотрела на него, он таращился на нее.

– Кто? – еле дыша, спросила она.

– Ты.

Ей показалось, что сердце у нее остановилось. Она глотнула воздуха, повернулась направо, налево, словно ищущий спасения зверек. Эверард – где ее Эверард? Почему он не придет и не спасет ее? О, приди, забери ее из этой комнаты… Из этой комнаты…

Из коридора послышался топот, а затем, под вой ветра, разметавшего очередную стопку бумаги, листы которой ударили Люси по лбу, на пороге возникла запыхавшаяся Лиззи.

– Простите, сэр, – она прижала руку к бурно вздымавшейся груди, – я как раз переодевалась…

– Захлопни дверь! – заорал Уимисс, вокруг которого тоже летала бумага. – Держи, держи ее!!

– Ох! Ох! – воскликнула Люси, выставив вперед руки, как будто от чего-то защищаясь. – Я… Я пойду вниз…

И прежде чем Уимисс сообразил, что она делает, она выскользнула через дверь, которую все еще придерживала Лиззи, и убежала.

– Люси! – заорал он. – Люси! Вернись сейчас же!

Но ветер был слишком сильным, он вырвал дверь из рук Лиззи и захлопнул ее.

Люси мчалась так, словно за ней гнался сам дьявол. Вниз по лестнице, мимо спальни, мимо гонга, через холл к входной двери, попыталась открыть ее, но дверь была закрыта на засов, она отчаянно дергала, дергала засов, пока он не открылся, и она выскочила наружу, на ступеньки.

Здесь на нее со всей силой обрушился дождь. Он бил ее по лицу, и она пришла в себя. Она промокла мгновенно, словно на нее вылили полное ведро воды, а дверь за ней захлопнулась. Вдруг испугавшись самой себя, она развернулась, желая попасть внутрь так же отчаянно, как мгновение назад стремилась выбраться. Что она делает? Куда бежит? Надо вернуться, надо вернуться, пока Эверард сам за ней не пришел, пока не увидел, как она стоит здесь, у входа, промокшая, как бродячая собака. Из-за ветра мокрые волосы залепили лицо. Где ручка? Она не могла нащупать. Мешали залепившие глаза мокрые волосы, мокрая, раздувшаяся от ветра юбка. Надо войти… До того, как он придет… Что на нее нашло? Эверард… Нет, он не мог… Что он подумает, что он подумает? Где эта ручка?

А потом с другой стороны двери послышались тяжелые шаги и голос Уимисса, по-прежнему резкий и громкий, выговаривавший кому-то, кто шел с ним:

– Я разве не приказывал, чтобы дверь держали закрытой?

И звук задвигавшегося засова.

– Эверард! Эверард! – закричала Люси и принялась колотить в дверь обеими руками. – Я здесь! Снаружи! Пусти меня! Эверард! Эверард!

Но он явно не слышал, потому что до нее донесся звук удалявшихся шагов.

Наконец-то убрав с глаз мокрые волосы, она поискала звонок, дотянулась, изо всех сил принялась звонить. То, что она сделала, ужасно. Она должна попасть внутрь, Бог с ней, с горничной, она должна бежать к Эверарду. Что он подумал? Он ищет ее повсюду. Он ужасно расстроится. Почему горничная не открывает? Она, что, опять переодевается? Нет, она подавала ленч уже в черном платье, так почему она сказала, что переодевалась?

Она все жала и жала на звонок, используя всю его электрическую энергию, как использовал ее перед этим Уимисс. Она была насквозь мокрой, ее чудесные волосы потемнели от воды и приклеились к голове.

Эверард, ну конечно, Эверард говорил так с ней только от страха – от страха и любви. Окно – он просто испугался, что она, пытаясь закрыть эту тяжелую раму, тоже поскользнется и… Ну да, ну да, как она могла не понять, что в момент опасности, чудовищного волнения из-за любимого существа, бывает, кричат, бывает, вот так командуют. Это потому, что он так сильно ее любит… Она просто сумасшедшая, раз не поняла!

Наконец она услышала чьи-то шаги, отпустила звонок и обхватила себя руками, чтобы с максимально возможным достоинством встретить недоумевающий взгляд горничной, хотя прекрасно понимала, что похожа сейчас на мокрую кошку; шаги приближались, становились все тяжелее, и на пороге, погремев засовами, возник сам Уимисс.

– Ох, Эверард! – бросилась к нему Люси, на которую напоследок обрушился новый дождевой заряд. – Как хорошо, что это ты… Прости, прости…

И умолкла, потому что увидела его лицо.

Он наклонился задвинуть последний засов.

– Не сердись, Эверард, дорогой, – прошептала она, положив руку на его склоненное плечо.

Покончив с засовом Уимисс выпрямился и, взяв ее за руку, снял ее со своего плеча.

– Ты намочила мой сюртук, – сказал он, прошагал к двери библиотеки и закрыл ее за собой.

На какое-то мгновение она застыла там, где он ее оставил, силясь собрать свои вдребезги разбитые чувства, а затем пошла следом. Пусть она мокрая, пусть с нее капает, пусть она похожа на пугало с прилипшими к голове волосами в насквозь промокшем платье, но она должна сразу разрешить это недопонимание, объяснить, что она всего лишь хотела помочь с окном, объяснить, что она подумала, что он сказал ей эти ужасные слова, а на самом деле он всего лишь за нее испугался, объяснить ему, какая она глупая, глупая, глупая, что не сразу поняла ход его мысли, попросить прощения, попросить быть с ней терпеливой, помочь ей, потому что она так его любит – и да, она знает, как сильно он любит ее…

Люси спешила через холл, вся в тревожном раскаянии, тоске и любви, но, когда она добралась до двери и повернула ручку, та была заперта.

Он закрылся от нее.

ХХ

Рука медленно соскользнула с дверной ручки. Она стояла тихо-тихо. Как он мог… Теперь она знала, что это он закрыл входную дверь, когда она стояла там, под дождем. Как он мог? Тело ее было неподвижно, но мозг разрывался от вопросов. Почему? Почему? Это не может быть Эверард. Кто этот человек – безжалостный, жестокий? Не Эверард. Не ее возлюбленный. Где он? Где ее возлюбленный и супруг? Почему не придет, не позаботится о ней, почему позволяет этому чужаку ее пугать?

Она услышала, как передвинули в библиотеке кресло, как заскрипела кожа под тяжестью Уимисса, как зашуршали газетные страницы. То есть он сел почитать газету, в то время как его жена, его любовь – разве он не твердил ей все время, что она – его маленькая любовь? – стоит под закрытой дверью и сердце у нее рвется на кусочки. Почему? Ведь Эверард – она и Эверард, они понимали друг друга, они смеялись, болтали чепуху, были друзьями…

На мгновение она почувствовала потребность закричать что есть мочи, колотиться в дверь, и неважно, кто услышит, неважно, что весь дом сбежится и увидит ее неприкрытое горе, но ее остановило вдруг снизошедшее на нее новое понимание, новая мудрость. Эта мудрость заставила ее сердце утихнуть, мудрость, о которой она не подозревала и которая ей раньше не была нужна, эта мудрость заставила ее молчать. Любой ценой надо сделать так, чтобы она не повторяла его действия, любой ценой надо сделать так, чтобы у таких действий не было отголоска. Если Эверард таков – пусть будет, но только сам по себе. Она подождет. Она будет сидеть тихо, пока у него это не кончится. Разве только… Нет, он не может быть таким, это не правда, что он ее не любит. Но если он любит ее, как мог он, как мог…

Она прислонилась лбом к двери и тихо заплакала. А потом, испугавшись, что не выдержит и разразится громкими, некрасивыми рыданиями, повернулась и пошла наверх.

Но куда идти? Где во всем этом доме может она найти убежище, успокоиться? Единственный, кто мог бы рассказать ей хоть что-то, объяснить, единственный, кто знал, – Вера. Да, она бы поняла. Да, да, Вера! Она пойдет в комнату Веры, чтобы быть как можно ближе к ней – там она найдет что-нибудь, какую-нибудь подсказку…

Люси поспешила вверх по лестнице, теперь ей казалось, что та самая комната в доме, которой она пугалась больше всего, единственная может дать ей надежду на покой. О, она больше не боится. Все, все пыталось ее запугать, но она не станет бояться. По той или иной причине все пыталось сегодня ее сломить, лишить присутствия духа. Но она не собирается сдаваться.

Поднимаясь, она отбрасывала с лица мокрые волосы, а они все лезли и лезли на глаза, и из-за этого она спотыкалась. Вера поможет ей. Вера никогда не сдавалась. Пятнадцать лет Вера отказывалась сдаться, пока… Если б не этот несчастный случай! А ведь за это время случалось множество вот таких, как сегодня, дней, когда выл ветер, когда Вера сидела у себя в комнате, а Эверард – у себя, возможно, запершись, и все же Вера выстояла, не позволила себя сломить. Люси задыхалась, поднимаясь, хватала ртом воздух – сами мысли, казалось, пульсировали, задыхались, – Вера жила здесь зимы, годы, и по-прежнему была бы здесь, если бы… О, если бы только Вера не умерла! Если бы Вера не умирала! Но ее разум жив, он живет в этой комнате, в малейших вещичках, предметах…

Люси преодолела последние ступеньки, распахнула дверь в гостиную и стояла, задыхаясь на пороге, как перед этим стояла Лиззи, прижав к груди руку.

На этот раз все было в порядке. Окно закрыто, писчая бумага собрана и аккуратно лежит на письменном столе, лужи вытерты, в камине горит огонь, перед ним сушатся подушки. И Лиззи тоже была здесь, она стояла на коленях перед камином и раздувала пламя, так яростно, что не слышала, как открылась дверь, тем более что ветер и дождь по-прежнему стучали в окно. И когда она поднялась и увидела на пороге странную фигуру, с мокрыми волосами, фигуру, словно олицетворявшую собою дурную погоду и дурное обращение, она завопила:

– Батюшки!

Чем выдала свое происхождение и воспитание.

Утром она помогала заносить багаж, так что уже видела свою госпожу и знала, как та выглядит в сухом варианте. И она представить себе не могла, что эта разряженная дамочка на самом деле такая мелкая. Лиззи не раз видела, во что превращаются мокрые длинношерстные собаки и мокрые кошки, и все равно каждый раз это зрелище ее поражало, ей всегда казалось, что из них как будто что-то вынули, их необходимо чем-то набить, наполнить, чтобы они вернулись к нормальным размерам. Так и ее хозяйка – казалось, что из нее тоже что-то вынули, вот почему Лиззи, замерев с воздетой кочергой, воскликнула «Батюшки!».

А потом, поняв, что эта вымокшая насквозь фигура может простудиться и умереть, она бросила кочергу и кинулась к Люси, от волнения обращаясь к ней не как служанка к госпоже, а как девушка к девушке: «Господи, вы же насквозь промокли! Быстро к огню, сей момент снимайте все, а то, а то…» Лиззи подтащила Люси к огню – та молчала и не сопротивлялась – и принялась стаскивать с нее одежду, чулки и туфли, приговаривая: «Бедняжка, бедняжка», и старалась, чтобы хозяйка не заметила, что она видит ее слезы. Затем схватила шерстяное покрывало, которое лежало на софе, крепко укутала им Люси, усадила ее в кресло поближе к огню и, все еще говоря так, как говорят между собой простые девушки, повторяла: «Сидите здесь и не двигайтесь, сидите, пока я принесу сухое, сидите, это не долго, вернусь через минуту, обещайте, что вы не…» И поспешила к двери, только там вспомнив о манерах, повернулась, произнесла «мэм» и исчезла.

Она отсутствовала куда больше минуты. Пять минут, десять минут, а Лиззи все еще оставалась в спальне, лихорадочно распаковывая и просматривая вещи Люси, пытаясь понять, что к чему, и собрать, во что ей одеться.

Люси, завернутая в покрывало Веры, послушно сидела у камина. Остальная часть комнаты скрывалась во мраке, и Люси не видела ни окна, ни дождя за окном, да она и не оборачивалась. Она неотрывно смотрела в приветливо полыхавший огонь. Какая Лиззи добрая. И как успокаивает доброта. Это то, что она понимала, для нее это было нормально и естественно, рядом с добротой и она чувствовала себя нормально и естественно. Лиззи так энергично растирала ее, что кожа сейчас слегка саднила. Волосы стояли дыбом, потому что Лиззи и голову ей растерла своим фартуком, справедливо рассудив, что, когда требуется неотложная помощь, не до приличий. И, все более и более согреваясь, Люси начала испытывать облегчение, которое испытал бы любой, сбросив мокрую и холодную одежду, ее мысли постепенно успокаивались, она перестала задавать себе болезненные вопросы, разум ее утих, и заговорило сердце.

Она настолько привыкла к тому, что жизнь добра, что на время оказавшись в обществе кого-то доброго и сердечного, она мгновенно вернулась к своему обычному состоянию – состоянию любви и веры в добро. Лиззи еще и пяти минут не отсутствовала, как Люси перешла от полного недоумения и страдания к поискам оправдания для Эверарда; через десять минут она нашла целую кучу оправданий, а через пятнадцать уже винила во всем случившемся исключительно себя. Конечно же, она вела себя по-идиотски, выбежав из комнаты, а уж выскочить на улицу – это было чистое безумие. Конечно, неправильно, что он запер входную дверь, но он рассердился, а в таком состоянии многие делают то, о чем потом сожалеют. К людям, которые легко раздражаются и гневаются, надо относиться со всем пониманием и милосердием, а не впадать в отчаяние и не терять в них веру. Так пусть и плохое, но временное преходящее можно превратить в непреходящее несчастье. Она же не знала, что у него такой взрывной характер! Пока что она только выяснила, что он очень обидчивый. И если уж он наделен таким характером, то как он может с ним справиться? Это же врожденное, все равно как если бы он от рождения прихрамывал. Разве она тогда не относилась бы с пониманием и нежностью к его увечью? Разве ей пришло бы в голову обижаться на хромоту?

Чем теплее становилось Люси, с тем большим пылом она оправдывала Уимисса. Но где-то посреди этого процесса ее вдруг поразила мысль, что в этих оправданиях кроется снобизм и лицемерие. Все эти соображения о сочувствии к людям с взрывным темпераментом! Да кто она такая, с ее импульсивностью и нетерпением, с ее, как она теперь видела, разрушительными импульсами и нетерпением, – чтобы занять позицию, весьма смахивающую на жалость? Жалость! Самодовольное, противное слово; самодовольный, противный взгляд. Разве ей понравилось бы, если б он жалел ее из-за ее несовершенств и ошибок? Пусть уж лучше злится, но только не жалеет. Она и ее мужчина обойдутся без жалости друг к другу, у них есть любовь. Нельзя допускать, чтобы какие-то их действия или черты характера на самом деле вызывали жалость.

Пригревшись под Вериным покрывалом, Люси спросила себя: что же на самом деле может погасить это великое, славное пламя их любви, – лицо ее при этом было озарено пламенем камина. Все, что от нее требуется, – терпение, когда он… Она встряхнулась: ну вот, она опять думает о нем снисходительно, свысока. Значит, она вообще не будет думать. Будет принимать вещи такими, какие они есть, и любить, любить. И в этот миг картина того, как Эверард сидит в одиночестве со своей газетой и наверняка тоже думает о любви, и тоже наверняка несчастен, вызвала у нее один из тех импульсов, которым она только что поклялась не поддаваться. Она осознавала, что поддалась – но это был импульс не из тех, дурных, которые заставили ее выбежать на дождь: она спустится и снова попытается войти в ту дверь. Она согрелась, мыслила вполне разумно и больше ни минуты не могла выносить разлад с Эверардом. Какие же они глупые! Смешные! Поссорились совсем по-детски. Где же Лиззи с одеждой? Она больше не может ждать, она снова должна сидеть у Эверарда на коленях, чтобы он ее обнимал и смотрел на нее добрыми глазами. Она пойдет прямо так, в покрывале. Она укутана с головы до ног, только пятки голые торчат, но пятки тоже согрелись, и, в конце концов, какое значение имеют пятки?

Люси спустилась по лестнице почти неслышно, по крайней мере, Лиззи, мечущаяся по спальне в поисках необходимой одежды, ничего не слышала.

Она постучалась в дверь библиотеки.

Голос Уимисса произнес:

– Войдите.

Значит, он отпер дверь! Значит, он надеялся, что она придет!

Однако он не обернулся. Он сидел спиной к двери за письменным столом и что-то писал.

– Принесите сюда мои цветы, – по-прежнему не оборачиваясь, приказал он.

Значит, он звонил. И подумал, что это горничная. Получается, он отпер дверь вовсе не потому, что надеялся, что она придет.

И цветы – он захотел, чтобы ему принесли его цветы, все, что осталось от испорченного дня рождения!

Сердце Люси устремилось к нему. Она тихо затворила дверь, неслышно подошла и стала у него за спиной.

Он подумал, что это горничная закрыла дверь, и повторил распоряжение. А почувствовав, как на плечи ему опустилась чья-то рука, решил, что горничная совсем спятила, и, подскочив, воскликнул:

– Господи боже!

При виде Люси, стоявшей перед ним в одеяле, с голыми ногами и спутанными волосами, лицо его изменилось. Он молча смотрел на нее.

– Я пришла сказать… Я пришла сказать… – начала она.

И умолкла, потому что губы его сложились в прямую жесткую линию.

– Эверард, дорогой, – снова начала она, глядя на него снизу вверх, – давай помиримся, пожалуйста, давай помиримся. Прости, прости меня…

Он оглядел ее с ног до головы. Совершенно очевидно, что под покрывалом у нее ничего не было. Лицо его исказила странная ярость, он повернулся и тяжелыми шагами промаршировал к двери – эти шаги почему-то вызвали у Люси ассоциацию с Элгаром[18]. «Почему именно с Элгаром?» – мелькнула и исчезла мысль, пока она в недоумении смотрела на Уимисса. Ну конечно, «Торжественные и церемониальные марши»…

У двери он повернулся и сказал:

– Поскольку ты ворвалась в мою комнату, хотя я ясно дал понять, что мне не нужно твое общество, мне ничего не остается, как покинуть ее.

А затем прошипел сквозь зубы:

– Пойди оденься. Запомни: сексуальные уловки на меня не действуют.

И вышел вон.

Люси стояла, в растерянности глядя на дверь. Сексуальные уловки? Что он имел в виду? Неужели он подумал… Подумал, что она…

Она густо покраснела. Потом еще плотнее обернулась одеялом и тоже промаршировала к двери. Глаза у нее горели.

Невзирая на одеяло, ей удалось с большим достоинством подняться по лестнице, и как раз в тот момент, когда она проходила по площадке второго этажа, из спальни вышла Лиззи с целым ворохом вещей.

– Батюшки! – уже традиционно вскричала Лиззи и уронила щетку для волос и туфли.

Не обращая на нее внимания, Люси с тем же достоинством поднялась еще на один пролет и, войдя в комнату Веры, проследовала к огню, где и стояла молча, пока Лиззи, упрекая ее за то, что она в таком виде спускалась вниз, одевала ее и причесывала.

Она молчала. Она не двигалась. Она была за тысячу миль от Лиззи, погруженная в совершенно новые для нее, удивительные и болезненные мысли. Однако под конец, когда Лиззи осведомилась, что еще она может для нее сделать, Люси посмотрела на нее долгим взглядом, потом, наконец, осознала, кто это, и, положив руку ей на плечо, произнесла очень серьезно:

– Большое спасибо за все.

– Простите меня за окно, мэм, – пролепетала Лиззи, твердо уверенная, что это именно она стала причиной всех неприятностей. – Не знаю, что на меня нашло, если я о нем позабыла.

Люси слабо улыбнулась.

– Не беспокойтесь. Это не важно, – сказала она и подумала, что, если бы не окно, они с Эверардом… В таких мыслях нет никакого смысла. Если бы не окно, нашлось бы что-нибудь другое.

Лиззи вышла. Она была недавним приобретением, единственная из прислуги не знала покойную миссис Уимисс, однако сказала себе, что несомненно предпочитает эту. А Люси стояла все там же и, глядя в пол, вернулась к новым для себя удивительным и болезненным мыслям.

Эверард… Это возмутительно – то, что он сказал о сексуальных уловках, просто возмутительно. Она снова вспыхнула, казалось, горячая волна стыда затопила все ее тело. Она почувствовала, что никогда больше не сможет выносить его объятий. Он все испортил. Но так думать нельзя, такие мысли разрушают саму суть брака! Нет, она не должна позволять себе так думать, она должна гнать эти мысли, надо забыть его слова. На самом деле он не это имел в виду. Это все его темперамент. Ей не следовало спускаться. Но откуда она могла знать? Это все было внове для нее, новая сторона Эверарда. Наверное, думала она, глядя, как огонь отражается в блестящем, скользком дубовом полу, людям с темпераментом следует жениться на тех, у кого тоже имеется темперамент. Тогда они понимали бы друг друга, перебрасывались бы похожими репликами, словно шипящими, яростными шарами, понимали бы, сколько времени это может длиться, и спасались бы вспышками эмоций от смертельной обиды, смертельного одиночества тех, кому ярость чужда.

Одиночество.

Она подняла голову, огляделась.

Нет, она не одинока. Здесь все еще остается…

Она подошла к книжной полке и принялась вытаскивать книгу за книгой, жадно вчитываясь в имена и названия, лихорадочно переворачивая страницы в попытке узнать, понять. Вера…

XXI

Тем временем Уимисс пребывал в гостиной, поджидая, пока его жена освободит библиотеку и он сможет туда вернуться.

Там он и вышагивал, погрузившись в горестные мысли, ибо был весьма сердит. Гостиная представляла собой еще одну длинную мрачную комнату, которой в последнее время пользовались редко. Раньше, когда Уимиссы только поселились здесь, им наносили визиты и они устраивали увеселения, приглашались викарий, местный доктор, помещик, кто-то из деловых партнеров Уимисса с женами в придачу – заполнить пространство. Но со временем эти увеселения как-то иссякли. Им чего-то не хватало, чего-то, что могло бы их оживить. Он думал об этом, и шаги его эхом отдавались в помещении, из которого последний гость сбежал много лет назад. Это все из-за Веры. Она виновата, что к ним перестали приходить гости. Она была такой небрежной, такой незаинтересованной. Трудно ожидать, что люди станут к вам наведываться, если вы не оказываете им должного внимания. А гостиная сама по себе очень даже приятная. И рояль здесь имеется. Только на нем никто не играет. Хотя Вера столько болтала по поводу музыки, притворялась, будто все в ней понимает.

Рояль был целиком покрыт красным суконным чехлом, вокруг ножек чехол застегивался на пуговицы, отчего рояль делался похож на лыжника в красных гетрах. Над клавиатурой был сделан отдельный клапан, тоже весь на пуговицах. Чтобы поиграть, следовало сначала расстегнуть пуговицы – Уимисс никогда бы не позволил небрежного обращения с таким дорогим инструментом. Это был его свадебной подарок Вере – как он тогда любил эту женщину! – а чехол он заказывал отдельно, и велел Вере всегда держать чехол застегнутым, ну, если, конечно, она не играет.

Сколько же беспокойства было по этому поводу поначалу! Она вечно забывала застегивать пуговицы. Поиграет, а потом уходит на ленч, на чай, или просто в сад, и не только не закрывает чехол, а ведь тогда внутрь забирается сырость и пыль, но даже крышку не опускает! Потом, когда она поняла, что он ее проверяет, она стала чехол закрывать, но никогда не застегивала на все пуговицы, что он, конечно же, обнаружил. А чехол, между прочим, обошелся ему в 150 фунтов. У женщин совершенно отсутствует чувство собственности. Им нельзя поручать заботу ни о чем ценном. К тому же ценности им быстро приедаются. Вере тоже скоро рояль наскучил. Его подарок! Разве так поступает любящая жена? А когда он указывал ей на это, она просто отмалчивалась. Губы надувала. Как же он ненавидит, когда кто-то куксится! И вот она, которая раньше так верещала о своей любви к музыке, перестала играть, и годами к роялю никто не подходил. Но, по крайней мере, об инструменте хорошо заботятся.

Он по привычке остановился и осмотрел ножки в красных гольфах.

Все застегнуто.

Стоп! Нет! Одна петля не застегнута!

Он наклонился застегнуть, и обнаружил, что пуговицы-то и нет! Нет пуговицы. Только нитка болтается. Как такое могло случиться?

Он выпрямился, подошел к камину, позвонил. И стал ждать, глядя на карманные часы. Давным-давно он установил, сколько времени требуется слугам, чтобы добраться средним шагом от своих помещений до каждой из комнат, накинул еще минуту на разного рода задержки, и теперь точно знал, когда должна появиться горничная.

Она явилась, когда время почти истекло, и палец его уже снова тянулся к кнопке звонка.

– Посмотрите на ножку рояля, – приказал Уимисс.

Горничная, не знавшая, на какую именно следовало смотреть, посмотрела на все три.

– Что вы видите? – вопросил он.

Горничная не знала, что отвечать. Видела она ножки рояля, но нутром чувствовала, что так отвечать не следует.

– А чего вы не видите? – спросил Уимисс, теперь уже громче.

Этот вопрос был намного труднее, потому что она не видела много чего, например, своих родителей.

– Женщина, вы что, оглохли? – осведомился он.

Ответ на этот вопрос она знала и быстро произнесла:

– Нет, сэр.

– Посмотрите на ножку рояля, говорю! – сказал он и указал трубкой на нужную.

Это была одна из передних ног, так сказать, пострадавшая, и горничная, обрадовавшись, что ей дали подсказку, уставилась на нее с самым сосредоточенным видом.

– Так что вы видите? Или, точнее, что вы не видите?

Горничная изо всех сил таращилась на ножку, решив никак не реагировать на бессмысленный, как она считала, вопрос о том, что она не видит – мало ли чего она не видит? И сколько бы она ни смотрела, она не видела ничего, что могло бы вызвать подобный вопрос. Поэтому молчала.

– Вы что, не видите, что пуговица оторвалась?

Горничная, присмотревшись, увидела, наконец, в чем дело, о чем и сообщила.

– Разве это не ваша обязанность следить за этой комнатой?

Она согласилась, что да, ее.

– Пуговицы сами по себе не отрываются, – проинформировал ее Уимисс.

Горничная, посчитав, что это не похоже на вопрос, снова промолчала.

– Или отрываются? – он опять повысил голос.

– Нет, сэр, – ответила горничная, хотя могла бы привести ему множество примеров, когда пуговицы отрываются сами собой: и дотронуться не успеешь, а она уже у тебя в руке. Чашки тоже. Чашка вполне может развалиться, едва ее в руки возьмешь…

Однако она сказала только «Нет, сэр».

– Отрываются они только от носки, от того, что их застегивают или расстегивают, – назидательно произнес Уимисс, а затем, чтобы лишний раз подчеркнуть значимость того, что собрался произнести, воздел вверх указательный палец. – А теперь внимание. Этим роялем не пользовались годами. Слышите? Годами. Я это точно знаю. Следовательно, на законных основаниях чехол не могли расстегивать, его не мог расстегивать никто, кто был на это уполномочен. Следовательно…

Он вперил указательный палец в горничную и, после секундной паузы, строго спросил:

– Вы меня понимаете?

Горничная быстро собрала свои разбежавшиеся в разные стороны мысли и сказала:

– Да, сэр.

– Следовательно, некто, кто не был на это уполномочен, расстегивал чехол, и некто, кто не имел на это никакого права, играл на фортепиано. Вы поняли?

– Да, сэр, – сказала горничная.

– В это трудно поверить, – продолжал он, – однако вывод неизбежен: кто-то воспользовался моим отсутствием и играл на рояле. Кто-то в этом доме посмел…

– Настройщик приходил, – нерешительно произнесла горничная, не уверенная, что такое объяснение сгодится, поскольку сентенции Уимисса, особенно насчет законности и незаконности, очень ее смутили, однако она решила высказать предположение, чего бы это ей ни стоило. – Я так понимаю, что вы, сэр, приказали каждые три месяца вызывать настройщика. Вчера как раз был его день. Он играл час, наверное. И чехол снял, и крышку, снял и прислонил к стене.

Верно. Все верно. Настройщик. Уимисс забыл про настройщика. Настройщику было дано распоряжение приходить и настраивать. Что ж эта глупая женщина не напомнила об этом раньше? Но визит настройщика не оправдывает того, что горничная не пришила на место пуговицу, которую настройщик оторвал.

О чем он ей и сообщил.

– Да, сэр, – сказала она.

– Чтобы через пять минут пуговица была пришита, – скомандовал он, снова вынимая часы. – Чтобы ровно через пять минут пуговица была на месте. Я буду здесь и прослежу, чтобы мое указание было выполнено.

– Да, сэр, – сказала горничная.

Он подошел к окну и стал смотреть на разбушевавшуюся природу. Она же осталась стоять там, где стояла.

Ну и день рождения у него выдался! И это после того, с какой надеждой он его ждал! Очень похоже на то, как происходили дни рождения при Вере, только на этот раз еще обидней, потому что он ждал совсем другого. Он уже привык, что от Веры ждать особенно нечего, но Люси, его обожаемая Люси, как она могла так его жестоко разочаровать! Люси! Поверить невозможно! И заявилась к нему в одном одеяле, чтобы его соблазнить, вымолить прощение, хотя единственно верный и пристойный путь – искреннее и очевидное раскаяние. Да, даже Вера ничего такого никогда не вытворяла!

«Давай помиримся»! Помиримся! Да, она что-то там лепетала, какие-то извинения, но одеяло, одеяло! Извинения в голом виде не могут быть искренними. Одно с другим не сходится. Это не то сочетание, которое можно ждать от супруги. Почему она не спустилась и не извинилась в пристойной одежде? Господи, это ее маленькое плечико, которое высовывалось из одеяла… Как же ему хотелось схватить ее и поцеловать это плечико, но нельзя, нельзя, это означало бы, что он сдался, а она победила. Победила – хотя это она и только она все начала, выскочила из комнаты, не вернулась, когда он ее звал, унизила его перед это чертовой Лиззи…

Он сунул руки в карманы, резко отвернулся от окна.

Посреди комнаты стояла неподвижная горничная.

– Что? Вы еще здесь?! – воскликнул он. – Какого черта, я же приказал пришить пуговицу!

– Но вы сами запретили кому-либо из слуг покидать помещение, пока вы не позволите, сэр.

– Поспешите! – сказал он, глядя на часы. – Я дал вам пять минут, и три уже прошли.

Она исчезла, и там, в гостиной для слуг, пока лихорадочно искала наперсток и подходящую пуговицу, сообщила остальным слугам то, что они и так уже знали и все же не отказывали себе в удовольствии повторять: если б он не проводил большую часть недели в Лондоне, она бы здесь ни на минуту не осталась.

– Ну да, и еще жалованье, – напомнила кухарка.

Это правда, платили здесь хорошо, лучше, чем в других местах. Но больше всего привлекало здесь то, что с понедельника до раннего вечера пятницы здесь была полная свобода. Так что с пятничного чая и до утра понедельника можно было и потерпеть, зная, что всю остальную неделю они сами и весь дом будет в полном их распоряжении. И горничная поспешила в гостиную, влетев туда на тридцать секунд раньше назначенного.

Но Уимисса с его часами там не было. Он поднимался по лестнице на верхний этаж, говоря себе, что раз Люси захватила его библиотеку, он в ответ захватит ее гостиную. Это будет справедливо. Он знал, что она уже не в библиотеке. Знал, что она там не останется. Ему самому нужен был предлог, чтобы отправиться туда. Она должна попросить у него прощения как положено. Он, конечно, мог бы продержаться – о, он способен продержаться очень долго, в чем она скоро сама убедится, если попробует дуться на него, – но сегодня их первый день в его доме, его день рождения, и хотя это чудовищно – то, как она все испортила, – если она попросит у него прощения как следует, он простит, он готов принять ее обратно, как только она проявит настоящее раскаяние. Ну какую женщину когда-либо любили так, как он любит Люси? Если только она покается, если только должным образом и искренне извинится, тогда он опять ее поцелует. Поцелует в плечико, но сначала заставит стянуть это чертово одеяло, чтобы плечико высовывалось как в библиотеке! Господи, до чего ж сильно он ее любит!

XXII

Первое, что он увидел, открыв дверь в комнату на верхнем этаже, был огонь.

Огонь! Он не приказывал разводить огонь. В этом следует разобраться. Чертова бестолочь Лиззи…

Не успел он прийти в себя от первого шока, как получил второй. На прикаминном коврике, положив голову на софу, крепко спала Люси.

Так вот чем она занималась – устроилась поудобней и спала, пока он…

Он закрыл дверь, прошагал к камину и стал там спиной к огню, глядя на нее. Она не проснулась даже от его тяжелых шагов. А он-то закрыл дверь нормально, естественно и шагал тоже естественно, ему и в голову не пришло вести себя потише, потому что кто-то там спит. К тому же с чего это она спит посреди дня? Уимисс твердо верил, что спят исключительно по ночам. Ничего удивительного, что она по ночам не спит, если высыпается днем! Итак, спит себе, и ей совершенно все равно, что там с ним и что он делает. Разве по-настоящему любящая женщина может так себя вести? По-настоящему преданная жена?

Потом он заметил, что та сторона лица, которая была обращена к нему, опухла от слез, а нос покраснел. Ага, значит, перед тем, как уснуть, она раскаялась в том, что наделала. Следовательно, можно надеяться, что проснется она в соответствующем настрое, а если так, то хотя бы часть его дня рождения будет спасена.

Он вынул трубку, медленно ее набил, разглядывая свернувшуюся на коврике фигурку. Представить только: это существо способно сделать его счастливым или разрушить его счастье. А ведь он может поднять ее одной рукой! Она выглядела как двенадцатилетний ребенок, в этих своих чулочках, коротко стриженная, с заплаканным лицом. Сделать счастливым или несчастным. Он раскуривал трубку, повторяя про себя эти слова, пораженный ими, пораженный тем, как четко они описывали его положение – положение человека, скованного узами любви.

А ведь он всю свою жизнь о том только и просил, чтобы ему позволили одаривать любовью и счастьем супругу свою. Уж как он любил Веру, со всей преданностью, пока она все это не убила, – вот что он получил в награду: неприятности, и какие. И как он любит эту малютку на полу. Страстно. А что в ответ? Первое, что она сделала, войдя женой в его дом, – устроила ссору и испортила ему день рождения. Она же знала, как он предвкушает свой день рождения, знала, что весь медовый месяц да и сама дата свадьбы были приурочены к этому дню, и нарочно все испортила. А испортив, разве побеспокоилась? Надо же, поднялась сюда, взяла книжечку и удобно так заснула над ней у камина.

Он еще сильнее поджал губы. С негодованием в глазах подтянул кресло, шумно уселся.

Книга, которую Люси читала перед тем, как заснуть, выпала у нее из руки и открытая валялась у его ног. Если она так обращается с книгами, то стоит подумать, прежде чем доверять ей ключ от его книжного шкафа. Это была одна из Вериных книг – Вера тоже обращалась с ними небрежно, все время читала. Он слегка наклонил голову, чтобы прочесть название: интересно, что Люси сочла более важным, чем ее муж, да еще в такой день. «Грозовой перевал». Он эту вещь не читал, но где-то слышал, что это весьма болезненная история. В их первый день дома она могла бы найти себе занятие получше, чем спрятаться от него и читать нездоровую историю.

Именно когда он смотрел на Люси с суровым выражением в глазах, Люси, разбуженная запахом табака, открыла свои. Она увидела Эверарда, сидящего так близко, и испытала одно из этих острых мгновений инстинктивного счастья, ничем не омраченного покоя, которые наступают порой сразу после пробуждения, до того, как начинаешь осознавать и вспоминать. Чудесное мгновение, когда кажется, что все в мире хорошо и правильно. В такие мгновения сомнениям нет места. Нет места боли. А иногда такие мгновения даже могут длиться и после того, как вспоминается действительность.

Такое случилось и с Люси. Открыв глаза и увидев Эверарда, она улыбнулась, ее улыбка была наполнена доверием. Она забыла обо всем. Она проснулась от глубокого сна и увидела его, свою любовь, рядом. Как это естественно, быть счастливой! Потом, когда выражение его лица вернуло ее к воспоминаниям, она все еще сохраняла тот первый, безмятежный и ясный момент духа, не омраченного телом, и подумала, до чего же они были глупы, так трагично воспринимая все, что говорили и делали…

После глубокого, восстановительного сна Люси была полна одной любовью. «Дорогой мой», – сонно пробормотала она.

Он не ответил, и она, просыпаясь, привстала и, подтянувшись к нему, положила голову ему на колени.

Он по-прежнему молчал. Ждал. Он не станет ее торопить. Слова она произнесла знакомые, но это не те слова, которыми просят о прощении. И вообще такое начало мало похоже на выражение раскаяния, впрочем, он подождет, посмотрит, что она еще скажет.

А она сказала:

– Ну какие же мы глупые, – и, совсем уж фамильярно, обняла рукой его колени и еще теснее прижалась к ним лицом.

– Мы? – переспросил Уимисс. – Ты сказала «мы»?

– Да, – ответила Люси, по-прежнему прижимаясь щекой к его коленям. – Какая это бесполезная трата времени!

Уимисс помолчал, затем заявил:

– Тот факт, что ты включила меня в описание того, что случилось, доказывает, до какой степени ты не осознаешь последствия своего поведения.

– Ну хорошо, до чего я глупая, – сказала она улыбаясь и глядя на него снизу вверх.

Она просто больше не могла возмущаться. Да и какой смысл? Разве кто-то может хотеть одержать верх в ссоре с любимым? Да каждый, кто любит по-настоящему, на самом деле жаждет проигрыша, а не победы. Разве кому-то, кто любит, хочется признавать, что любимый был жесток? Разве на самом деле не хочется решить, что такие мысли – это ошибка? Перед ее глазами стоял тот Эверард, которого она знала до свадьбы, – такой добрый, такой похожий на мальчишку, забавный, ее верный товарищ. Тогда она могла сказать ему абсолютно все. Она ничего не боялась. И снова перед ее мысленным взором возникла их первая встреча, когда оба они были раздавлены смертью, – как он успокаивал ее, каким он был чудесным, нежным. И все, что случилось потом, все, что произошло в этот особый и такой несчастливый день, – это все проявления его детскости, неконтролируемой детскости, это она сама, поддавшись собственным импульсам, вызвала волну, приступ дурного настроения. То, что он запер входную дверь, бросив ее под дождем на улице, – да это просто выходка школьника по отношению к другому школьнику. Ничего в этом особенного нет, он просто рассердился. Ну а что касается сексуальных уловок… О господи!

– Я вела себя глупо, – серьезно сказала она.

Он продолжал молча смотреть на нее. Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Прежде чем он поднимет ее и усадит к себе на колени, она должна продемонстрировать больше смирения и покорности, тогда он простит. Но как же ему хочется усадить ее на колени!

– Ты поняла, что совершила? – спросил он.

– Да, – ответила Люси. – Прости меня. Давай поцелуемся и помиримся?

– Ну уж нет, спасибо. Я должен быть уверен, что ты поняла, насколько ты была злонамеренно порочной.

– Но я не была злонамеренно порочной! – воскликнула пораженная Люси. – Эверард, как ты можешь такое говорить?

– Что ж, понятно. Значит, ты ни в чем не раскаиваешься! Жаль, что я пришел сюда.

Он сбросил ее руки со своих коленей, отодвинул ее в сторону и встал. На него снова накатила злоба.

– Значит, я вот тут сидел, смотрел на тебя как верный пес, – вещал он с высоты своего роста, – да, как верный пес, пока ты тут спала, терпеливо ждал, пока проснешься, и жаждал тебя простить, а ты не только бессердечно спала после того, как вела себя вызывающе, позволила проявить характер перед всеми в первый же день в моем доме – при этом прекрасно зная, что значит для меня этот день, – а когда я попросил тебя об одном только знаке, об одном только слове, об одном заверении, что тебе стыдно за себя и ты обещаешь, что такое больше не повторится, ты просто отрицаешь, что совершила нечто, за что следует просить прощения!

Он со злобной миной выбил пепел из трубки, мечтая только об одном: чтобы из Люси можно было бы так же легко выбить сопротивление.

Она сидела на полу и, приоткрыв рот, смотрела на него. Что ей сделать, как поступить? Она не знала. Любовь не действует, извинения тоже не действуют.

Она нервно заправила растрепавшиеся волосы за уши.

– Я устала от ссор, – сказала она.

– Я тоже, – заявил Уимисс, направляясь к двери и засовывая на ходу в карман свою трубку. – Но за них ты можешь благодарить только себя саму.

Она не спорила. Это было бесполезно.

– Прости меня, Эверард, – сказала она.

– Только если ты извинишься.

– Хорошо.

– Хорошо что? – он помедлил, ожидая ответа.

– Прошу прощения.

– Ты признаешь, что была порочной злонамеренно?

– О да.

Он продолжал продвигаться к выходу.

Она вскочила и побежала за ним.

– Пожалуйста, не уходи, – молила она, схватив его за руку. – Ты же знаешь, я этого не вынесу, я не могу, когда мы ссоримся…

– Тогда что значит это твое «О да» в такой дерзкой манере?

– Разве я пыталась дерзить? Я не имела в виду… О, как я от этого устала…

– Не сомневаюсь. Ты еще больше устанешь, прежде чем все это закончится. А вот я не устаю! Можешь продолжать в том же духе, на меня это не действует.

– Ох, ну давай помиримся! Я не хочу ничего продолжать. Мне больше ничего на свете не нужно, только помириться с тобой. Пожалуйста, поцелуй меня, Эверард, скажи, что прощаешь…

Он наконец-то остановился и уставился на нее.

– Поверь, мне очень, очень жаль…

Он сменил гнев на милость: ему так сильно хотелось ее поцеловать.

– Я приму твои извинения, если ты убедишь меня, что тебе на самом деле жаль, – сообщил он.

– И давай, давай будем счастливы! Сегодня же твой день рождения…

– Можно подумать, я об этом забыл!

Он смотрел в ее лицо, она обнимала его за шею.

– Люси, думаю, ты не понимаешь, как я тебя люблю, – сказал он серьезно и торжественно.

– Да, – искренне ответила Люси. – Наверное, не понимаю.

– Тебе придется это узнать.

– Да, – сказала Люси и вздохнула.

– Такую любовь нельзя ранить.

– Нельзя, – согласилась Люси. – Давай больше не будем делать больно друг другу, милый Эверард.

– А я не говорю «друг другу». В данный момент я говорю о себе и твоем отношении ко мне. Всему свое время.

– Да, – сказала Люси. – Ты поцелуешь меня, Эверард? Чтобы мы по-настоящему помирились!

Он обхватил ее лицо и нанес торжественный прощающий поцелуй в лоб.

Она попыталась вернуть его расположение:

– И в глаза тоже поцелуй, – улыбнулась она. – А то они чувствуют себя одиноко.

Он поцеловал ее в глаза.

– А теперь в губы, пожалуйста, Эверард!

Он поцеловал ее в губы и наконец-то улыбнулся.

– А теперь сядем у камина, нам будет так уютно, – попросила она, взяв его за руку.

– Кстати, а кто приказал разжечь огонь? – осведомился он теперь уже обычным голосом.

– Не знаю. Когда я поднялась, камин уже горел. А нельзя было?

– Огонь разводят только по моему приказу. Наверняка опять эта Лиззи. Сейчас позвоню и выясню…

– О, только не звони! – воскликнула Люси, хватая его за руку: она поняла, что больше не вынесет никаких звонков. – Ты позвонишь, она придет, а я хотела, чтобы мы были вместе, одни.

– Отлично, и кто виноват, что все это время мы не были вместе? – спросил он.

– Ах, мы же уже помирились, не надо больше об этом! – она взволнованно потянула его за руку.

Он позволил ей увлечь себя к креслу, уселся в него и наконец-то получил законное право посадить ее к себе на колени.

– Как же моя любовь умеет все портить, – сказал он, сокрушенно качая головой и устраиваясь поудобней.

И Люси, теперь уже очень осторожная, нежно произнесла:

– Но я ведь не хотела.

XXIII

Она сидела у него на коленях, припав головой к его груди, он обхватил ее обеими руками.

Она размышляла.

Она попробовала избавиться от всего, кроме принятия и любви, но, как выяснилось, ей подчинялось только тело. Тело безвольно лежало в его объятиях, но разум отказывался, не слушался, он действовал. Странно: получается, твое тело может тесно прильнуть к сердцу другого человека, но ты сама существуешь как бы отдельно от своего тела. Другой человек может заточить тебя в тюрьму своих объятий, думая, что владеет тобой, но твой разум – ты сама – все равно свободен как ветер и солнечный свет. Она ничего не могла поделать с этими мыслями, она изо всех сил старалась вернуться к тому, что она чувствовала, когда только проснулась и увидела его рядом, но из-за того, как он отказывался мириться, из-за полного отсутствие готовности пойти ей навстречу хоть на половинку, хоть на четвертушку, хоть на малейший кусочек пути, она впервые и вполне осознанно его испугалась.

Она боялась его, и она боялась себя – в привязке к нему. Она никогда не встречала таких людей. Оказалось, что он совсем не великодушный – по крайней мере, он не был таковым весь этот день. Оказалось, ему невозможно ничего объяснить. Так какой же он на самом деле? Сколько времени понадобится на то, чтобы по-настоящему узнать его? А она сама – теперь-то она знала, теперь, когда она лучше узнала и его, и себя, что она совершенно не выносит сцен. Никаких сцен. Что со своим участием, что наблюдая со стороны. Она не могла вынести ни саму сцену, ни то нервное истощение, которым сопровождались усилия сцену прекратить. И она не только не представляла, как можно было бы этого избежать, потому что невозможно предусмотреть абсолютно все свои слова, поступки, взгляды, или, что так же важно, нельзя предусмотреть то, что она не сказала, не сделала, то, как она не выглядела, – больше всего она боялась, что в один прекрасный день после такой сцены или даже посреди нее нервы не выдержат и она буквально рассыплется, распадется на части: она предчувствовала, что так и будет. Рухнет позорно, превратится в нечто воющее и скулящее.

Это ужасно. Она не должна так думать. Достаточно и этого дня, думала она, стараясь подбодрить себя улыбкой, она уже наскулилась. Больше она скулить не будет, она не рассыплется, не распадется, она найдет способ справиться. Ведь в ней столько любви, она найдет способ справиться со всем этим.

Он оттянул ее блузу и, целуя в плечо, все спрашивал, чья она женушка и кому принадлежит. Но что хорошего в занятиях любовью, если им предшествуют, или за ними следуют, или их прерывают приступы гнева? Она его боялась. Ей не нужны были эти поцелуи. Возможно, она уже давно неосознанно его боялась. Чем объяснялась ее униженность во время медового месяца, это суетливое желание потакать, стараться не обидеть, как не страхом? Это была любовь, смешанная со страхом, страхом, что тебе причинят боль, что ты не можешь до конца поверить, что тебя любят, что ты не можешь – и это хуже всего – гордиться тем, что тебя любят. Но сейчас, после всего того, что случилось в этот день, она стала его бояться четче, определеннее, страх отделился от любви. Как странно – бояться, и одновременно любить его. Может, если бы она не любила, то она бы и не боялась? Нет, такого быть не может, потому что тогда ничего, что бы он ни сделал или ни сказал, не тронуло бы ее сердце. Только она и вообразить такого не могла. Он и был ее сердцем.

– О чем думаешь? – спросил Уимисс, который покончил с ее плечом и заметил, что она сидит тихо-тихо.

И она ответила – совершенно правдиво, хотя, если б он спросил ее мгновением раньше, ей пришлось бы солгать:

– Я думала о том, что ты – мое сердце.

– Тогда позаботься о своем сердце, хорошо? – сказал он.

– Мы оба позаботимся.

– Конечно. Это понятно. Не стоит и говорить.

Она помолчала, потом сказала:

– Разве уже не пора пить чай?

– Клянусь Юпитером, пора! – воскликнул он, доставая часы. – Давно пора. Интересно, что эта дура… встань, любовь моя, – и он смахнул ее с колен, – я должен позвонить и узнать, что это она задумала.

Люси тут же пожалела, что заикнулась о чае. Однако на этот раз он не держал палец на кнопке, а позвонил как обычно. А затем встал, глядя на часы.

Она взяла его за руку. Больше всего ей хотелось сказать: «Пожалуйста, не брани ее».

– Осторожно, – сказал он, не спуская глаз с циферблата. – Не дергай меня…

Она спросила, что он делает.

– Проверяю ее. Ш-ш-ш, помолчи. Ты болтаешь, и я сбиваюсь со счета.

Она, затаив дыхание, прислушивалась, стараясь уловить звук шагов. Хоть бы Лиззи не опоздала! Лиззи была так к ней добра – ужасно, если она получит нагоняй. Ну почему она не идет? А это – что это? Где-то хлопнула дверь. Успеет? Успеет?

Из коридора послышались быстрые шаги. Уимисс убрал часы.

– На пять секунд раньше. Вот так их надо учить вовремя отвечать на звонки, – удовлетворенно заявил он.

– Вы звонили, сэр? – спросила Лиззи, открывая дверь.

– Почему чай запаздывает?

– Чай подан в библиотеку, сэр.

– Прошу отвечать конкретно на мой вопрос. Я спросил, почему чай запаздывает.

– Но он не запоздал, сэр, – ответила Лиззи.

– Извольте объясниться.

Лиззи, которая до этого момента мыслила вполне ясно, почувствовала, что в голове у нее все спуталось. Однако приложила все усилия, чтобы объяснить:

– Он запоздал, потому что ждал, когда его выпьют, сэр.

– Боюсь, ничего не понял. А ты? – спросил он у Люси.

– Да, – ответила Люси.

– Интересно. Значит, ты умнее меня, – сказал Уимисс.

В этот момент Лиззи, которая хотела оградить молодую леди от беды, предприняла еще одну попытку объясниться:

– Чай был подан в библиотеку вовремя, сэр, в половине пятого, и вы сами могли бы убедиться, если бы были там. Чай был подан вовремя, но никого, чтобы его пить, не было.

– Но, боже мой, кто именно приказал подать его в библиотеку?

– Не могу сказать, сэр. Честертон…

– Не сваливайте все на Честертон!

– Я полагала, – начала Лиззи, которая оказалась более стойкой и не так часто изображала из себя дурочку, – я полагала, что, возможно, Честертон знает. Я чай не подаю, сэр.

– Пришлите Честертон, – приказал Уимисс.

Лиззи стремительно исчезла. Люси, нервничая, подняла «Грозовой перевал», который все еще лежал на полу обложкой вверх.

– Хорошо, – одобрил Уимисс. – Мне нравится, как ты относишься к книгам.

Она поставила книгу на полку.

– Я уснула, и она упала, – пояснила Люси и быстро продолжила: – Эверард, мне надо сходить за носовым платком. Я приду к тебе в библиотеку.

– Я не собираюсь идти в библиотеку. Я буду пить чай здесь. Почему это я должен пить чай в библиотеке?

– Я просто подумала, что если накрыли там…

– Полагаю, в моем собственном доме я могу пить чай, где захочу?

– Ну конечно! Хорошо, тогда я возьму носовой платок и вернусь сюда.

– Ты вполне можешь сходить за платком в любое другое время. Не будь такой суетливой.

– Но… Но мне нужен платок сейчас, – сказала Люси.

– Чепуха, на, возьми мой!

В любом случае спасаться бегством было поздно: в дверях стояла Честертон.

А значит, та самая горничная, что встречала их и прислуживала за столом, и есть Честертон. Просто раньше ее имя не упоминалось…

– Почему чай накрыли в библиотеке?

– Потому что, сэр, чай всегда накрывают в библиотеке, – ответила Честертон.

– Так было, когда я был один. Полагаю, вам и в голову не пришло осведомиться, где я предпочту пить чай теперь, когда я не один?

Это буквально сбило Честертон с ног: она понятия не имела, как следует отвечать на такой вопрос. И потому ничего не ответила.

Но он не собирался отпускать ее просто так.

– Ну так как? – резко спросил он.

– Нет, сэр, – ответила Честертон, чувствуя, что ответ «Да, сэр» сулит ей новые неприятности.

– Нет! Что ж, это очевидно. И прийти не могло. Что ж, теперь идите и принесите чай сюда. Минутку, минутку, не спешите! Как давно его подали?

– В половине пятого, сэр.

– Тогда сделайте свежий чай, свежие тосты и подайте свежий хлеб и масло.

– Да, сэр.

– И в следующий раз уж потрудитесь убедиться, куда именно подавать мне чай, а не подавать его в любую комнату по вашему выбору.

– Да, сэр.

Он махнул рукой. Она вышла.

– Это послужит ей уроком, – сказал Уимисс, у которого от этой стычки явно улучшилось настроение. – Если она думает, что может подавать чай, где ей заблагорассудится, она серьезно ошибается. Ну разве они не ужасны? Разве они не ужасны, любовь моя?

– Я… Я не знаю, – нервно ответила Люси.

– Что значит «не знаю»?

– Я имела в виду, что я же их еще не знаю. Откуда мне их знать, если я только приехала?

– Ну, значит, скоро узнаешь. Ленивые твари, бестолковые, лживые…

– Ой, Эверард, а что это за картина? – прервала она и подбежала к картине. – Я все думала и думала…

– Ты и сама видишь. Это картина.

– Да, но что это за место?

– Понятия не имею. Это Верино. Она не снисходила до того, чтобы объяснить.

– Ты хочешь сказать, это она нарисовала?

– Вот именно. Она все время рисовала.

Уимисс, который в это время набивал трубку, зажег ее и стоял возле камина, время от времени взглядывая на часы. А Люси разглядывала картину. Как было бы чудесно, как чудесно, выбежать через эту дверь наружу, в тепло и солнечный свет, и бежать, бежать…

Эта картина была в комнате единственной, и вообще комната казалась странно пустоватой – на скользком полу не было ковра, только небольшие коврики, штор тоже не было. Но раньше здесь наверняка висели шторы, потому что были карнизы с кольцами, значит, кто-то убрал Верины шторы. Это почему-то вызвало у Люси беспокойство. Это же Верина комната. И ее шторы трогать было нельзя.

На длинной песочного цвета стене напротив камина, простиравшейся от двери до окна, не было ничего, кроме зеркала в причудливой резной черной раме и картины. Но картина сияла. Какой чудесный день, какая чудесная погода была на ней запечатлена! Люси была уверена, что писали ее не в Англии. Это было сверкающее, залитое солнцем место с массой миндальных деревьев в цвету – настоящий миндальный сад, деревья стояли в траве, в которой виднелись маленькие цветы, радостные мелкие цветочки: Люси не знала, что это за цветы. А еще на картине была дверь в стене, распахнутая в этот сад, в это прогретое солнцем, живое пространство. Сад уходил вдаль, таял в синей дали. Картина вызывала ощущение бескрайности, безграничной свободы. Казалось, можно выбежать через эту дверь и, подставив лицо солнцу, раскинуть руки в экстазе свободы, спасения…

– Это где-то за границей, – нарушила она молчание.

– Полагаю, что так, – ответил Уимисс.

– Вы много путешествовали? – спросила она, все еще не в состоянии оторвать взгляд от картины.

– Она отказывалась.

– Отказывалась? – переспросила Люси, оборачиваясь.

Она в недоумении смотрела на него. Со стороны Веры это было не только немилосердно, но… Да, это требовало огромных усилий! Чтобы отказать Эверарду в том, чего он хотел, надо было обладать невероятной стойкостью, превосходящей силы любой, даже самой крепкой духом жены. На Рождество она уже испытала на себе, что это значит – отказать Эверарду, а ведь они тогда еще не жили вместе и по ночам она была предоставлена самой себе и могла восстановить силы, но даже этого маленького опыта ей хватило, чтобы впредь сразу же соглашаться со всеми его пожеланиями, и именно из-за этой истории с Рождеством она стояла сейчас здесь, в этой комнате, как его жена, вместо того, чтобы, как они с тетей Дот намеревались, подождать полгода.

– А почему она отказывалась? – недоумевая, спросила она.

Уимисс ответил не сразу. А потом сказал:

– Я собирался было сказать, что тебе стоило бы спросить у нее, но ты ведь не можешь, не так ли?

Люси смотрела на него в упор.

– Да, – сказала она. – Мне все время кажется, что она где-то рядом. Эта комната полна…

– Хватит, Люси, я этого не потерплю. Иди сюда.

Он протянул руку, и она послушно ее взяла.

Он притянул ее к себе, взъерошил ей волосы. Он снова был в хорошем расположении. Судя по всему, стычки со слугами его воодушевляли.

– Ну кто тут моя маленькая девочка-пупсик? Кто моя маленькая девочка-пупсик? Быстренько скажи… – и он, подхватив ее за талию, принялся подкидывать ее вверх-вниз.

Честертон с чайным подносом появилась как раз в тот миг, когда Люси взмыла вверх.

XXIV

Здесь не было чайного столика. Честертон, держа на вытянутых руках тяжелый поднос, огляделась. Совершенно очевидно, что чай обычно сюда не подавали.

– Поставьте к окну, – сказал Уимисс, кивнув в сторону письменного стола.

– О… – начала было Люси и умолкла.

– Что такое? – спросил Уимисс.

– Там, наверное, сквозит?

– Чепуха. Сквозит! Ты что, полагаешь, я позволю, чтобы в моем доме из окон сквозило?

Честертон, пристроив поднос на край стола, придерживала его одной рукой, а второй отодвигала то, что на нем лежало, освобождая место. Отодвигать особенно было нечего, кроме стопки писчей бумаги, той самой, которая накануне разлетелась по всей комнате, пары ржавых перьевых ручек и нескольких карандашей с изжеванными, как у утомленных уроками школьников, концами, явно пересохшей чернильницы и книги в серой обложке, на которой черными буквами было вытиснено «Домашние счета».

Уимисс наблюдал, как горничная расставляла посуду.

– Осторожно, я сказал, осторожно! – рявкнул он, когда у нее в руках задребезжала о блюдце чашка.

Честертон, которая и так была осторожна, удвоила усилия, а поскольку le trop всегда l’ennemi du bien[19], к несчастью, зацепила манжетой тарелку с хлебом и маслом. Тарелка накренилась, хлеб с маслом заскользили, и только благодаря богатому опыту она смогла подхватить тарелку, так, что та не разбилась, но бутерброды шлепнулись на пол.

– Ну вот, посмотрите, что вы наделали! – вскричал Уимисс. – Разве я не просил быть осторожнее? Я что, – он повернулся к Люси, – не просил ее быть осторожнее?

Честертон, стоя на коленях, подбирала бутерброды, которые – как всегда, как она знала по опыту, – упали маслом вниз.

– Принесите тряпку, – сказал Уимисс.

– Да, сэр.

– И сделайте новые бутерброды. Из-за вашей неуклюжести и неосторожности сегодня пропали две тарелки бутербродов. Стоимость будет вычтена… Люси, ты куда?

– За носовым платком. Мне нужен платок. Эверард, я не могу постоянно пользоваться твоим.

– Никуда ты не пойдешь. Лиззи принесет тебе платок. Вернись сейчас же. Я не потерплю, чтобы ты постоянно бегала туда-сюда! Никогда еще не встречал никого такого беспокойного. Позвони и прикажи Лиззи принести тебе платок. За что, интересно, я ей плачу?

А затем вернулся к Честертон, закончив словами:

– Стоимость будет вычтена из вашего жалованья. Это послужит вам уроком.

Честертон, давно привыкшая к такому и давно договорившаяся с кухаркой, что штрафы они будут компенсировать приписками к счетам от мясника, сказала:

– Да, сэр.

И ушла, точнее сказать, исчезла, потому что простым и незатейливым «ушла» вряд ли возможно описать то бесшумное действо по открыванию и закрыванию дверей, которым отличалась Честертон, и когда Лиззи тоже ушла, принеся носовой платок, за которым ее посылали, Люси предположила, что они наконец-то приступят к чаю и ей придется сесть у того самого окна.

Стол стоял под прямым углом к окну, так что между сидящим за ним и огромной стеклянной панелью, которая доходила почти до самого пола, ничего не было. А каменные плиты, которыми была выложена терраса, были постоянно перед глазами. Она подумала, как ужасно, как чудовищно сидеть здесь и пить чай, да еще в первый день, когда у нее не было возможности ни к чему привыкнуть и приспособиться. Такая безучастность Эверарда была либо удивительной – и она уже находила этому благородные объяснения, – либо проявлением такого невероятного бессердечия, которому она не смогла бы придумать никаких объяснений, более того, она не смела о таком и помыслить. И снова решила, что это – простейший и потому лучший способ справиться с ситуацией. Взять быка за рога, вот что это такое. Или выдернуть крапиву голыми руками. Очистить воздух. Она чувствовала, что эти метафоры были какими-то не такими, но в этот день все было каким-то не таким. В этих метафорах отражалась та душевная смута, которую вызвали чрезмерно четкие высказывания Уимисса.

– Налить тебе чаю? – спросила она, готовясь взять быка за рога, потому что он стоял у камина и молча курил. – Только подумать, – продолжала она, – я в первый раз разливаю чай…

Она хотела было сказать «в моем доме», но слова не шли с языка. Весь день Уимисс говорил о своем доме, и ни разу не сказал «наш» или «твой», да и если бы какой-то дом и претендовал на звание ее дома, то уж точно не этот.

– Пока нет, – коротко ответил он.

– Пока нет? – удивилась она.

– Жду, когда подадут хлеб с малом.

– Но ведь чай остынет.

– Несомненно. Но виновата будет только эта идиотка.

– Но… – после недолгой паузы начала было Люси.

– Опять твое «но»?

– Я просто подумала, что если начать пить сейчас, то чай еще будет горячим.

– Она должна получить урок.

И снова она удивилась:

– Но разве урок получим не мы?

– Бога ради, Люси, прекрати спорить. В моем доме все должно делаться правильно. У тебя нет опыта управления домом и слугами. Все та обстановочка, в которой ты воспитывалась, – достаточно раз на эту компанию глянуть, чтобы понять, как безалаберно они живут! В том, что чай остынет, вина только этой неаккуратной дуры. Я, что, просил ее бросать бутерброды на пол?

И поскольку она молчала, он переспросил:

– Так просил я или нет?

– Нет, – ответила Люси.

– То-то же.

Они молча ждали.

Появилась Честертон. Она поставила на стол тарелку со свежим хлебом с маслом и вытерла принесенной с собой тряпкой пол.

Уимисс наблюдал за ней, не спуская глаз. Когда она закончила – а Честертон отлично выполнила свою работу, он не смог бы заметить на полу ни следа от масла, – он сказал:

– А теперь заберите чайник и принесите горячего чая.

– Да, сэр, – сказала Честертон, забирая чайник.

Люси, смотревшей, как Честертон выносит чайник, припомнилась строчка из песенки, которую пела ей когда-то няня: «Сколько препятствий мы встречаем…»

Что там было дальше, она не помнила, зато сама придумала следующую строчку: «…Пока не усядемся за чаем».

И хотя в голове у нее все крутился этот стишок, она все же не могла не думать о том, сколько раз горничной пришлось бегать вверх-вниз по лестнице. Это было… В общем, Эверард не подумал, когда гонял ее то туда, то сюда. Наверное, он не подумал – ну конечно, просто не подумал! – сколько здесь ступенек. Когда и как она сможет поговорить с ним о таких вещах? Когда он будет в таком настроении, что она сможет поговорить и не сделать этим еще хуже? И какими словами, достаточно тактичными, достаточно ласковыми, сказать об этом, чтобы он не обиделся? Как-то это надо сделать. Но осмотрительность, умение устраивать и устраиваться, расчетливость – прежде ей всего этого не требовалось. Способна ли она на такое, одарена ли она от природы подобными качествами? К тому же все они казались ей оскорбительными для настоящей любви. Ей казалось, что любовь, если она настоящая, не нуждается в предосторожностях. Она считала, что любовь подобна простому и очень устойчивому растению, которое способно выдержать что угодно… О, вот и горничная с чайником. Как быстро она обернулась!

На самом деле Честертон была не быстрой, а осмотрительной, расчетливой и умела устраиваться. Она использовала все эти свои навыки, просто переждав какое-то время за дверью и вернувшись с тем же самым чайником. С поразительным самообладанием она поставила его на стол и осведомилась у Уимисса, чем еще она могла быть полезной. На что он ответил:

– Да, теперь заберите эти тосты и принесите свежие.

Честертон вышла с тостами за дверь и снова подождала.

Люси понадеялась, что теперь-то, наконец, они выпьют чаю.

– Разливать? – нервно спросила она, потому что он по-прежнему стоял у камина, и она испугалась, что тосты станут очередным препятствием: в таком случае вся эта история будет повторяться и повторяться весь день, и чаю попить так и не удастся.

Но он прошел к столу. Она последовала за ним, на этот раз совершенно не думая о том, какое положение стол занимает относительно окна, – до такой степени она была потрясена его методом управления домашним хозяйством.

– Ну разве не ужасно, – заявил он, тяжело усаживаясь на стул, – что приходится столько ждать такой простой вещи, как чай. Я тебе говорю, они самые нерадивые…

И снова вошла Честертон, удерживая за кольцо подставку для тостов.

На этот раз даже Люси сообразила, что это те же самые тосты, и рука ее – в этот миг она разливала чай – дрогнула, потому что она испугалась неминуемого взрыва.

Невероятно! Взрыва не последовало. Эверард – в это трудно было поверить! – ничего не заметил. Он был до такой степени поглощен тем, как Люси наливала в его чашку чай – не дай бог, она налила бы хоть на капельку больше, чем он любил! – что все, что он сказал Честертон, было традиционное «Пусть это послужит вам уроком», да и то произнесенное как-то машинально.

– Да, сэр, – сказала Честертон.

Она стояла и ждала. Он жестом ее отпустил.

Она ушла.

Дверь еще не успела закрыться, как Уимисс воскликнул:

– Что?! Да неужели эта лентяйка забыла…

И, возмущенный до потери речи, уставился на поднос.

– Что? Что? – испуганно спросила Люси, тоже глядя на поднос.

– Как что? Сахар.

– О, я позову ее, она же только что вышла.

– Сиди, Люси.

– Но она еще…

– Сядь, я сказал!

Люси села.

И в этот миг вспомнила, что ни она, ни Эверард не пьют чай с сахаром, так что никакой нужды снова звать Честертон нет.

– Ну да, конечно, – сказала она с вымученной улыбкой, потому что чувствовала себя уже совершенно разбитой. – Какая я глупая. Нам же не нужен сахар.

Уимисс не ответил. Он снова вперил взгляд в часы. Когда прошло достаточно секунд, чтобы Честертон успела дойти до кухни, он снова позвонил.

Лиззи появилась в положенный срок: по правилам, на этот звонок должна была отвечать Лиззи.

– Честертон, – буркнул Уимисс.

Честертон тоже появилась вовремя. На этот раз она не выглядела такой спокойной, как когда принесла чайник или тосты. Она запыхалась, хотя и пыталась это скрыть.

– Да, сэр, – сказала она.

Уимисс, не обращая на нее никакого внимания, продолжал пить чай.

Честертон стояла в дверях.

Люси подумала, что, наверное, это от нее как от хозяйки дома требуется, чтобы она сказала о сахаре, но ведь ни ему, ни ей сахар не нужен…

Тягостное молчание продолжалось, Люси никак не могла понять, чего они все ждут, затем подумала, что, наверное, Эверард не слышал, как вошла горничная, и произнесла:

– Эверард, Честертон здесь.

И сама устыдилась того, как униженно и робко прозвучал ее голос.

Он не откликнулся и продолжал жевать хлеб с маслом.

После длительных дебатов с самой собой она пришла к выводу, что все-таки именно от нее как от хозяйки требуется сказать о сахаре, не потому, что им был нужен сахар, а из принципа. Но какой странный способ, какой утомительный и трудный. Почему бы Эверарду самому не сказать, что ему нужно, а не заставлять ее догадываться?

– Полагаю, – произнесла она дрожащим голосом, – вы забыли о сахаре, Честертон.

– А ну не вмешивайся! – рявкнул Уимисс и со стуком поставил чашку на стол.

Все краски сбежали с лица Люси. Она замерла. Если б она хоть шевельнулась, посмотрела куда-то, а не в свою тарелку, она бы разрыдалась – это она знала точно. Нельзя, чтобы сцены, которых она и так боялась, устраивались ей в присутствии слуг. Это вообще немыслимо. Она должна сдержаться, не двигаться, не смотреть. Она до такой степени сосредоточилась на этой задаче, что не заметила, как Честертон выходила, возвращалась – судя по тому, что сахарница стояла на подносе, так оно и было. А потом увидела, что Эверард протягивает ей свою чашку.

– Будь любезна, налей мне еще чаю. И перестань дуться! Если слуги забывают свои обязанности, это не твое и не мое дело им об этом напоминать – они должны сами понять, что не так, вот пусть стоят и смотрят, пока не сообразят! Это единственный способ их чему-то научить. Да тут еще ты вдобавок ко всему губы надула…

Она взяла чайник обеими руками, потому что, если бы держала одной, было бы заметно, как дрожит рука. Ей удалось аккуратно налить чай, не пролив ни капельки, и остановиться именно в тот миг, когда он сказал: «Осторожней, осторожней, а то перельешь!» Ей даже удалось пару минут спустя произнести очень ровным голосом:

– Я не дуюсь… Просто у меня болит голова.

И в отчаянии подумала: «Единственный способ вынести брак – позволить ему идти, как идет».

XXV

Весь остаток дня она позволяла событиям идти своим чередом. Она была уже не в состоянии думать. И не в состоянии ничего чувствовать. Голова болела по-настоящему, и когда начало темнеть и Уимисс включил свет, это стало заметно даже ему, потому что она была очень бледна, а глаза опухли.

Настроение у него опять резко изменилось.

– Иди сюда, – сказал он, усадил на колени, прижал ее голову к груди и, полный родительской заботы, нараспев приговаривал: – Бедняжечка моя! Головка у нас болит… – и положил большую прохладную ладонь ей на лоб.

Люси даже не пыталась уже что-либо понимать. Эти мгновенные перепады настроения – она не могла за ними угнаться, она устала, устала…

Они так и сидели в кресле у камина – Уимисс, весь полный заботы, с ладонью у нее на лбу, и она, вся опустошенная, пока он вдруг не вспомнил, что еще не показывал ей гостиную. Все в этот день шло не по тому плану, который он наметил, но если они поторопятся, то тогда он успеет до ужина продемонстрировать ей гостиную.

Соответственно, ее резко сняли с коленей.

– Пойдем, любовь моя, – резко заявил он. – Пошли. Просыпайся. Хочу тебе кое-что показать.

И в следующий момент она уже спускалась по лестнице, а затем очутилась в большой холодной комнате, моргая от яркого света, который он включил при входе.

– Это, – объявил он, держа ее за руку, – гостиная. Чудесная комната, не так ли?

Затем растолковал ей все про рояль, рассказал в подробностях, как обнаружил оторванную пуговицу, указал на свернутые в дальнем углу ковры, которые, если развернуть, покрывают весь паркет, и привлек внимание к шторам – здесь он допустил шторы, потому что в гостиной приходится уступать общепринятым вкусам, а в конце повторил вопрос: «Ну разве комната не чудесная?»

На что она ответила, что чудесная.

– Ты запомнила, что после того, как поиграешь, рояль надо обязательно накрывать чехлом?

– Да, запомнила, – ответила Люси, – только я не играю на рояле, – добавила она, вспомнив, что действительно не играет.

– Тогда все в порядке, – с облегчением вздохнул он.

Они все еще стояли в гостиной, восхищаясь ее пропорциями и освещенностью – «Качество освещенности, – пояснял Уимисс, – проверяется следующим образом: помещение должно быть освещено так, чтобы в любом его углу восьмидесятилетний старик мог спокойно читать газету», – как прозвучал гонг.

– Господи, – сказал он, глядя на часы, – через десять минут ужин. Мы ничего за день не успели, а я столько всего запланировал! Ах, – сокрушенно покачал он головой, – кто в этом виноват?

– Я виновата, – сказала Люси.

Он взял ее за подбородок и стоял, глядя на нее и продолжая сокрушенно качать головой. Яркий свет бил ей прямо в опухшие, воспаленные глаза, ей было больно, она мигала.

– Ах, моя Люси, – нежно сказал он, – моя маленькая разрушительница. Разве не лучше просто любить своего Эверарда и не портить ему удовольствие?

– Намного лучше, – моргая, ответила Люси.

К ужину в «Ивах» не переодевались, в этом, пояснил Уимисс, и состоит прелесть своего дома, что ты можешь не делать того, чего тебе делать не хочется, к тому же, добавил он, десяти минут хватает только на то, чтобы вымыть руки. Они мыли руки вместе в большой спальне, потому что дома Уимисс отрицал наличие собственных гардеробных еще упорнее, чем во время их медового месяца в отелях. «Никто и ничто не должно разделать меня и мою женщину», – заявил он, вытирая руки и гордым хозяйским оком поглядывая на нее; их раковины располагались рядом на покрытом коричневым крапчатым мрамором умывальнике. «Ты согласна?» – переспросил он, потому что Люси молча вытирала руки.

– Да, – ответила Люси.

– Как голова?

– Уже лучше.

– У кого здесь муженек, который прощает все на свете?

– У меня.

– Ну-ка, улыбнись! – приказал он.

Она улыбнулась.

Во время ужина своей неизменной, потаенной улыбкой улыбалась только Вера, она в упор смотрела на Люси. Люси сидела спиной к портрету, но понимала, что стоит ей повернуть голову, и она встретит этот взгляд и эту улыбку. Никто больше не улыбался, только Вера.

Люси склонилась над тарелкой, стараясь избегать яркого, ничем не прикрытого света, который бил по воспаленным глазам. Прямо перед ней стояла ваза с желтыми цветами на день рождения. Позади Уимисса замерла Честертон, вся – напряженное внимание. В голове у Люси проплывали мысли: поскольку Эверард всегда проводил свой день рождения в «Ивах», в этот же день и в этот же час на этом самом месте, где сидела Люси, сидела Вера, и точно так же перед ней стояла ваза с желтыми цветочками, и Эверард так же заталкивал салфетку за вырез жилета, и Честертон напряженно ждала, пока он наконец будет готов к тому, чтобы она открыла крышку супницы, Вера видела то же самое, что сейчас видит Люси, и у Веры впереди еще три месяца таких ужинов, и у Честертон, стоявшей напротив, и у Эверарда, заталкивающего салфетку. Как странно. Как похоже на сон. В тот последний для Веры день рождения Эверарда думала ли она о его следующем дне рождения? А если б она могла видеть будущее и видела ее, Люси, сидящую на ее месте? Тот же стул, все то же самое – кроме жены. «Souvent femme varie»[20], – крутилось у нее в голове. Она ела суп, и все у нее гудело от усталости. Жизнь похожа на сон…

Уимиссу, внимание которого было поглощено едой и наблюдением за поведением Честертон, было недосуг отвлекаться на Люси. Для Честертон во время трапез было установлено следующее правило: она не должна отходить от стола дальше чем к двери в холл, через которую руки Лиззи протягивали очередные блюда. А Лиззи не смела ни в комнату ступить, ни отойти от двери с другой стороны – к ней с блюдами подбегала помощница кухарки, она же убегала обратно в кухню с грязной посудой. Вся эта процедура была много лет назад выработана самим Уимиссом и, как правило, сбоев не давала, но порой они все же случались, когда рука Лиззи с очередным блюдом запаздывала. Когда такое происходило, Честертон, понимая, что их всех ждет, если они заставят ждать Уимисса на его конце стола, поворачивалась к двери и шипела на Лиззи, которая летела на кухню и шипела на помощницу кухарки, которая, в свою очередь, на кухарку шипеть не осмеливалась.

Но в этот вечер все шло как по маслу. По тому, как Честертон подавала чай, а Лиззи вела себя с окном, Уимисс понял, что за время его четырехнедельного отсутствия персонал разболтался, и потому был особенно внимателен, не собираясь спускать ни одной оплошности. Однако недостатки он выискивал тщетно. Все шло гладко: помощница кухарки бегала, Лиззи протягивала, Честертон накладывала, все как положено. Каждое блюдо подавалось горячим и вовремя или холодным и вовремя, в зависимости от блюда, и Уимисс, выходя из столовой и поддерживая Люси под локоток, не мог не думать, что отужинал он очень даже славно. А может, они ослушались его указания и не вытерли пыль с портрета папеньки? Он вернулся в столовую проверить, а поскольку поддерживал под локоток Люси, ей тоже пришлось вернуться. Но нет, они сделали даже это, и потому ему ничего не оставалось, как объявить Честертон, грозно сверкая глазами: «Кофе, и быстро».

Вечер прошел в библиотеке Уимисса за чтением его школьных табелей, разглядыванием фотографий разных этапов взросления – голенький и ползает, с кудряшками, в платьице, в коротких штанишках и с обручем, пухлый школьник, высокий худой юноша, слегка пополневший, еще пополневший, еще больше пополневший, толстый; в постель они отправились в десять.

Где-то около полуночи Люси обнаружила, что расстояния на огромной кровати глушат звуки – либо она слишком устала, чтобы вообще что-либо слышать, во всяком случае, она уснула как убитая.

Следующий день был лучше. Выглянуло солнце, и хотя было еще очень ветрено, дожди были недолгими. Они встали поздно – по воскресеньям завтрак в «Ивах» подавался не раньше одиннадцати. После чего осмотрели кур, обошли сад, и пока стояли у реки и смотрели, с какой скоростью мутные воды уносят вдаль брошенные ими палки, подошло время ленча. После ленча они прогулялись по дорожке вдоль реки, шли гуськом, потому что дорожка была узкой и по обеим сторонам заросла мокрой травой. Уимисс шел не торопясь, дул холодный ветер. Люси старалась держаться поближе к нему, шла буквально по пятам, ища за ним укрытия. Разговаривать было невозможно из-за узкой дорожки и завывающего ветра, однако время от времени Уимисс оглядывался через плечо и осведомлялся: «Ты все еще здесь?» – и Люси отвечала, что да, она все еще здесь.

Чай пили точно в половине пятого в Вериной гостиной, но на этот раз камин не разжигали: Уимисс в корне пресек неуместную инициативу Лиззи, и после чая он снова вывел Люси на улицу показать, как работает электрогенератор, а садовник, который обслуживал машину, и мальчик, который прислуживал садовнику, молча при этом присутствовали.

Садилось солнце, было очень холодно, между тяжелыми тучами прорывались золотые лучи, словно глаз, смотревший сквозь прищуренные отекшие веки. Мудрые коровы, выбрав для себя сухие местечки, разлеглись по лугу. Ветер прямо из заката насквозь продувал пальто Люси, она запахнулась в него так плотно, как только могла, и они бродили между надворными постройками и обследовали ограду по всей ее длине. Головная боль, несмотря на то что ночью она крепко спала, не прошла, а к обеду у нее разболелось горло. Она ничего не сказала об этом Уимиссу, потому что была уверена, что к утру ей полегчает. Простуды у нее всегда проходили быстро. К тому же она помнила – он ей часто об этом говорил, – что больные его раздражают.

За ужином щеки у нее были красные, а глаза ярко блестели.

– Кто это у меня такая хорошенькая! – воскликнул, заметив это, Уимисс.

Он и в самом деле был сегодня ею доволен. Весь день она снова была его Люси, такой нежной и сладкой, ни разу не сказала свое «но» и не пыталась выйти из комнаты. Она беспрекословно его слушалась, и сейчас, в этом ярком свете, с ярким румянцем, действительно была хороша.

– Кто это у меня такая хорошенькая! – повторил он, накрыв рукой ее руки. Честертон при этом смотрела в пол.

Потом он заметил, что она накинула на плечи вязаный шарф и осведомился:

– Чего ради ты нацепила эту штуку?

– Мне холодно, – сказала Люси.

– Тебе холодно? Чепуха! У тебя руки горячие, как печка. Только сравни с моими.

И тогда она сказала ему, что, наверное, простудилась, а он, убирая свою руку и с перевернутым лицом, объявил:

– Что ж, если вспомнишь, что ты творила вчера, то поймешь, что заслужила.

– Полагаю, что да, – согласилась Люси и пообещала, что через двадцать четыре часа вся ее простуда пройдет.

Позже, в библиотеке, когда они остались одни, она спросила, что, может, ей стоило бы лечь спать отдельно, чтобы не заразить его, но Уимисс и слышать об этом не желал. Лично он никогда не простужается и считает, что все мало-мальски разумные люди тоже не страдают простудами, к тому же, чтобы разлучить его с собственной женой, требуется кое-что посерьезней, чем обычная простуда. И кстати, после вчерашнего она заслужила простуду: «Кто у нас тут маленькая бесстыдница? – вопросил он, потрепав ее за ушко. – Кто вчера разгуливал в одном одеяле?» Несмотря на то что вчера это вызвало у него приступ страшного гнева, воспоминание, судя по всему, было все равно приятным, потому что на этот раз признаков гнева не наблюдалось. Да и вообще, она вряд ли простудилась: она же не шмыгала носом и не сморкалась…

Люси согласилась, что вряд ли она действительно заболела и выразила уверенность, что к утру все в нее будет в порядке.

– Да, и ты знаешь, что мы должны выехать ранним поездом, – сказал Уимисс. – Запомни, мы должны выйти из дома ровно в девять.

– Да, – сказала Люси.

А сейчас – поскольку она плохо себя чувствует и ее бросает то в жар, то в холод и она понимает, что еще рано, но все равно хотела бы лечь, – больше всего Люси хотелось куда-нибудь забиться и побыть одной. Хоть недолго.

– Хорошо, – бодро сказал Уимисс. – Тогда я тоже лягу.

XXVI

Однако эта ночь показала, что Люси может быть весьма утомительной: она так металась по постели, что совместный сон не принес никакого комфорта и даже превратился в испытание, потому что чем дальше, тем меньше она внимала его требованиям успокоиться, и около двух часов исстрадавшийся Уимисс перешел, волоча за собой одеяло и подушки, в свободную спальню и наконец-то мирно уснул.

Он проснулся в семь и поначалу не мог понять, где он и почему здесь очутился, особенно когда протянул руку и не обнаружил рядом жены. Потом вспомнил и оскорбился тем, что его вытеснили из собственной постели. Если Люси считает, что она и по ночам может быть столь же беспокойной, что и днем, то она ошибается и он сейчас же встанет и втолкует ей это.

Она спала, весьма неаккуратно – все простыни сбились. Он стал их поправлять, она проснулась, он нырнул в постель и, протянув руки, сказал: «Иди-ка сюда», но она не пришла.

Тогда он внимательно посмотрел на нее: глаза у нее были совсем больные, она что-то неразборчиво прохрипела. Стало очевидно, что у нее серьезная простуда – как же это утомительно!

– А ты меня обманула! Сказала, что к утру все пройдет! – воскликнул он.

Она опять что-то прохрипела. Ясно, горло болит, что тоже весьма утомительно.

– Сейчас половина восьмого, – объявил он. – Имей в виду: нам надо выйти из дома ровно в девять.

Неужели она не выйдет из дома ровно в девять? Это предположение было настолько чудовищным, что он даже не собирался его рассматривать. Он поедет в Лондон один? В первый же раз после того, как женился? В одиночку на Ланкастер-Гейт, как если бы у него вообще не было жены? И какой толк от жены, если он не может поехать с ней в Лондон? А все потому, что она так вела себя в его день рождения.

– Что ж, – сказал он, сидя на кровати и глядя на нее, – надеюсь, ты довольна результатами своего поведения.

Но какой смысл разговаривать с кем-то, кто в ответ только хрипит что-то нечленораздельное?

Он встал, поднял жалюзи.

– И день еще такой чудесный! – с негодованием произнес он.

Когда в восемь сорок пять со станции прибыл кэб, он поднялся в спальню в надежде, что она пришла в разум, полностью одета и готова ехать, но она была в том же положении, что и перед тем, как он спустился к завтраку: дремала на снова перекрученных простынях.

– Что ж, тогда поезжай дневным поездом, – сказал он, помолчав. – Я предупрежу кэбмена. В крайнем случае, – добавил он, поскольку она не отвечала, – в крайнем случае жду тебя завтра.

Она приоткрыла глаза и вяло глянула на него.

– Ты слышала?

Она снова что-то прохрипела.

– До свидания, – сказал он, наклонился и чмокнул ее в макушку, вложив в поцелуй все свое негодование.

Ну почему, почему он должен быть наказан за последствия не его нелепого поведения? Всю дорогу Уимисс размышлял об этом и даже «Таймс» читал без должного внимания.

А мисс Энтуисл, помня о том, что в пятницу они вернулись из медового месяца, провели уикенд в «Ивах», а в понедельник утром обязаны возвратиться в Лондон, дождалась двенадцати часов, когда Уимисс уже должен был уйти к себе в контору, и позвонила на Ланкастер-Гейт. Они с Люси собирались вместе пообедать, Люси написала ей об этом, и мисс Энтуисл с нетерпением ждала встречи. Она мечтала наконец-то обнять свою девочку, она так соскучилась. Казалось, с того момента, когда та, счастливая, уезжала в такси, прошла целая вечность, а писем из путешествия она так и не дождалась: приходили только открытки с видами.

Ей ответил мужской голос – не Уимисса. Она узнала голос бледного слуги, который вместе с женой присматривал за домом на Ланкастер-Гейт. Обитали они в подвале и выбирались на свет только по обязанности. В обязанности входило отвечать на телефонные звонки, готовить Уимиссу ванну и завтрак, после отбытия хозяина в контору застилать постель, и затем, до следующего утра, вокруг них снова сгущались тени, поскольку Уимисс возвращался домой, когда они уже спали. Повторный брак, конечно, должен внести беспокойство в их размеренную жизнь, и бледная жена уже мучилась неприятными предчувствиями по поводу готовки, но, если честно, беспокойными были только три дня в неделю, и ради того, чтобы с пятницы по понедельник быть самим себе хозяевами, стоило потерпеть. А поскольку в понедельник утром из Строрли никто не приехал, они воспрянули духом и пребывали в воодушевлении до самого телефонного звонка.

Звонил телефон не часто, потому что у Уимисса имелись и другие телефоны – в конторе, в клубе, поэтому Туайту не хватало опыта в обращении с этим средством связи. Каждый раз, когда в пустом доме раздавался такой настойчивый, такой громкий звонок, Туайты впадали в ажитацию. Им чудилось в нем нечто зловещее, и миссис Туайт каждый раз, глядя, как мистер Туайт выныривает из их тени, похожий на большую тихую рыбину, что поднимается к поверхности за глотком воздуха, благодарила Господа за то, что не была рождена мужчиной.

Она каждый раз тоже поднималась и, обеспокоенная тем, что может случиться с Туайтом, беседующим с бесплотным голосом, прислушивалась с ведущей в кухню лестницы. Вот что она услышала на этот раз;

«Нет, мэм. Пока нет, мэм».

«Не могу вам сказать, мэм».

«Нет, никаких известий, мэм».

«О да, мэм, в пятницу вечером».

«Да, мэм, ранним поездом в субботу».

«Да, мэм… Очень странно, мэм».

А дальше – тишина. Она знала, что он пишет в блокноте, специально для этой цели положенном Уимиссом.

Это была самая трудная из задач. Каждое сообщение следовало записать и хранить на столе в холле, с указанием времени звонка, и Уимисс, вечером придя домой, все просматривал. Туайт, однако, в письме был не силен. Слова его смущали. Он сомневался, как что пишется. К тому же ему трудно было запоминать, что говорилось, потому что говорившие, как правило, торопились, были слишком напористы, и из-за этого само содержание разговора вылетало у Туайта из головы. А еще: как отличить сообщение от несообщения? Уимисс настаивал, чтобы он записывал только сообщения. Но если звонивший не говорил, что что-то надо передать хозяину, следовало ли считать звонок сообщением и записывать? Вот что это сейчас, например, – сообщение или нет?

Он решил, что лучше перестраховаться, и усердно все записал:

«Сэр, звонила мисс Хенуиссел узнать приехали вы и если то когда и какие мы получили распоряжения и сказала это странно 12.15».

Только он положил блокнот и уже собрался опуститься в тихую тень, когда эта штука зазвонила снова.

Теперь это был Уимисс: «Вернусь поздно как обычно».

– Да, сэр, – сказал Туайт. – Здесь вот…

Но на том конце уже положили трубку.

Тем временем мисс Энтуисл, подумав, набрала Строрли 19. Ей ответил голос – Честертон, – спокойный и деловитый, а то, что она ответила, заставило мисс Энтуисл пренебречь ленчем, уложить небольшую сумку и отправиться на вокзал Паддингтон.

Поезда до Строрли в это время были нечастыми и медленными, так что она добралась в станционном кэбе до белых ворот, утопавших в заболоченном проезде, только к пяти. Рано или поздно ей все равно предстояло попасть в «Ивы», потому что теперь она была связана с ними родственными узами, и за четыре недели со времени свадьбы, которые она провела в мире и покое, она решила отбросить все нелепые предубеждения касательно этого места и прибыть, когда придется прибыть, сильной духом и разумом. В конце концов, племянница была не так уж и неправа, сказав «Везде кто-нибудь умер». И все же, пока кэб вез ее вдоль болотистой низины, она думала, что хорошо бы, чтобы Люси разболелась все-таки не в этом доме. К тому же ее беспокоило, что никто ее сюда пока не приглашал. В случае серьезного заболевания такая оплошность, конечно, в счет не шла, но голос горничной всего лишь сообщил, что миссис Уимисс простудилась, а мистер Уимисс отбыл в Лондон в обычное время. Значит, она не так уж больна, если он уехал. Прибыв незваной гостьей к воротам во владения Уимисса, она засомневалась: может, она поступила слишком импульсивно? Однако мысль о том, что детка одна в этом зловещем доме…

Она выглянула из окошка кэба. Вовсе не зловещий, строго поправила она себя, все выглядит очень мило. Кругом порядок. Кусты такие как положено. Крепкая ограда. Симпатичные коровы.

Кэб остановился. Честертон спустилась по ступенькам, открыла дверцу. Милая горничная. Все нормально.

– Как себя чувствует миссис Уимисс?

– На мой взгляд, так же, мэм, – ответила Честертон и осведомилась, должна ли она оплатить поездку.

Мисс Энтуисл сама заплатила кэбмену и поднялась по ступеням в сопровождении несущей ее багаж Честертон. Удобные ступени. Приятный дом.

– Она знает, что я приеду?

– По-моему, служанка сказала ей, мэм.

Просторный холл. Если разжечь камин, здесь будет тепло. Прекрасные окна. Хорошая лестница.

– Вам подать чай, мэм?

– Нет, спасибо. Если можно, я лучше сразу поднимусь к ней.

– Как скажете, мэм.

На площадке, где висел гонг, мисс Энтуисл посторонилась и пропустила Честертон вперед.

– Наверное, стоит доложить миссис Уимисс обо мне, – сказала она.

– Как скажете, мэм.

Мисс Энтуисл ждала, глядя на гонг с той же доброжелательностью, с какой решила относиться здесь ко всему. Прекрасный гонг. Столь же по-доброму она разглядывала украшавшие стены рога – стены топорщились рогами до самой крыши. Впечатляющая коллекция.

– Пожалуйста, мэм, – сказала возникшая откуда-то Честертон и резво пошагала вверх по лестнице.

Мисс Энтуисл последовала за ней. Честертон провела ее в спальню и вышла, закрыв за собой дверь.

Мисс Энтуисл всегда считала Люси маленькой, но здесь, в этой огромной постели, она выглядела и того меньше. Казалось, от нее не осталось ничего, кроме маленькой круглой головы. Мисс Энтуисл не могла сдержать восклицания:

– Ой, ты совсем усохла!

Люси, которую Лиззи плотно укутала в одеяло и которой намотала на горло согревающий компресс, могла только моргать и улыбаться. Она лежала на дальней от двери стороне кровати, и мисс Энтуисл, чтобы добраться до нее, пришлось кровать обходить. Она еще хрипела, но не так сильно, как утром, потому что Лиззи усердно пичкала ее разными снадобьями вроде горячей воды с медом. Она широко улыбалась, глядя на приближающуюся мисс Энтуисл. Как же хорошо снова быть рядом с тетей Дот, и как хорошо болеть, какой это отдых, как приятно сбросить напряжение, и как тихо, какое блаженство – лежать в постели одной. Было настолько очевидно, что она не в состоянии двигаться, не в состоянии ничего делать, не может встать и сесть в поезд, что совесть ее перед Эверардом была чиста, и после его отъезда она лежала в благословенной тишине, и пусть суставы ломило, зато разум ее наслаждался покоем. Окно было открыто, в саду суетились птицы. Ветер стих. Кроме птичьего щебета, не было слышно ничего. Божественная тишина. Божественный покой. Настоящая роскошь после этого уикенда, после дня рождения, после медового месяца. Какое же это удивительное счастье – лежать в постели одной.

– Как хорошо, что ты приехала, – прохрипела она, широко улыбаясь.

Она выглядела такой умиротворенной, что мисс Энтуисл, наклоняясь и целуя ее в горячий лоб, подумала: «Все получилось. Она счастлива с ним».

– Моя дорогая, – сказала мисс Энтуисл, гладя Люси по голове. – Как я рада снова видеть тебя!

– Я тоже рада тебя видеть, – улыбаясь, прошептала Люси. – Чаю, тетя Дот?

Ей явно было тяжело говорить, и лоб был очень горячий.

– Нет, не хочу я чаю.

– Ты побудешь здесь?

– Да, – сказала мисс Энтуисл, садясь возле Люси и продолжая гладить ее. – Конечно, я останусь. Но как ты ухитрилась так простудиться?

Однако Люси не намеревалась ее просвещать. Да она и сказать толком ничего не могла. Она лежала, закрыв глаза, ее гладили по голове, и этого было достаточно.

– Эверард вечером вернется? – спросила мисс Энтуисл, продолжая гладить Люси.

– Нет, – умиротворенно прошептала та.

Тетя Дот помолчала, потом спросила:

– Ты температуру мерила?

– Нет, – умиротворенно прошептала Люси.

– Может, – мисс Энтуисл помедлила, – может, стоит позвать врача?

– Нет, – умиротворенно прошептала Люси.

Как восхитительно лежать вот так, чтобы твои волосы гладила тетя Дот, родная, добрая, понятная.

– Как хорошо, что ты приехала, – снова прошептала она.

Что ж, думала мисс Энтуисл, продолжая нежно гладить Люси, которая задремала и улыбалась даже во сне, совершенно очевидно, что Эверард сделал детку счастливой. Значит, он был именно таким, каким считала его Люси, и она, мисс Энтуисл, несомненно, тоже скоро его полюбит. Конечно же, полюбит. И сомневаться нечего. Как хорошо, какое облегчение видеть, что детка счастлива. Что значит воспитание, когда речь идет о счастье? И что значат дома? Какая разница, что ты лично не выбрала бы для себя такой дом, если в этом доме живет счастье? Что значит прошлое, если настоящее полно покоя и радости? А что касается обстановки, то какой в ней прок, если в ней нет жизни? Жизнь без любви – пустая жизнь, которую заполняют красивой и стильной мебелью. Если вы поистине счастливы, то вам и коллекции рогов хватит.

Люси дремала, мисс Энтуисл продолжала ее гладить и взглядом, полным благосклонности, разглядывала обстановку. После ее спаленки на Итон-террас, вынужденно обставленной крохотной мебелью, все здесь казалось гигантским. Особенно кровать. Она никогда раньше таких кроватей не видела, хотя знала об их существовании из истории. Кажется, у Ога, царя Васана[21], было такое гигантское ложе. Но как здорово придумано! Можно не мешать друг другу во сне. Очень, очень разумно. Немножечко мрачновато, но скоро Люси разнообразит все здесь своими вещичками – книгами, фотографиями, серебряным туалетным набором.

Взгляд мисс Энтуисл остановился на туалетном столе. На нем лежали две овальные деревянные щетки без ручек. Такими щетками причесываются мужчины. И бритвенные принадлежности. А сбоку на зеркале висят три галстука.

Она одернула себя. Все правильно, все располагает к себе. Однако ее не оставляла мысль, что здесь совершенно не чувствуется присутствия Люси. Что Люси – чужая в этой сугубо мужской комнате. Она отвела взгляд от туалетного стола Уимисса – в конце концов, это последнее, что ее интересовало, – и увидела умывальник с двумя раковинами и большой красно-коричневой резиновой губкой. У Люси такой губки быть не могло. Стало понятно, что Люси и Эверард умывались рядышком.

И эту мысль она тоже отогнала. Брак есть брак, в браке делаются вещи, которые невозможно представить тому, кто живет один. И от умывальника она тоже отвела взгляд: последнее, что ее интересовало, – губка Уимисса.

Взгляд ее, все решительнее стремившийся к благосклонности, переместился к окну. Как удлинились дни! Прекрасный вид, послеполуденное солнце заливает холмы за рекой. И птички в саду – все очень приятное. И какое красивое окно. Масса воздуха и света. Большое, почти до самого пола. Чтобы открыть и закрыть, нужны две служанки – и шнуров никаких. И вдруг ее пронзила мысль: не может быть, чтобы это была та самая комната, то самое окно, откуда…

Она отвела взгляд и от окна и стала смотреть на единственное, что не вызывало у нее никаких сомнений и вопросов, – спокойное личико на подушке. Родное, любимое лицо. Родные, любимые волосы – какие живые, послушные и мягкие волосы у молодых. Нет, конечно, все случилось не здесь – едва ли той комнатой теперь пользуются. И как это Люси умудрилась так простудиться? Она дышала тяжело, в легких что-то хрипело, но это ее вряд ли беспокоило: она спала так спокойно, так мирно. Да, та комната наверняка закрыта, ею не пользуются, или – эта мысль пронзила ее – той комнатой пользуются как гостевой спальней? Если так, подумала мисс Энтуисл, она обречена там спать! О господи!

Но и эту мысль она отбросила и, помня о своем решении также отбросить все предубеждения, отметила про себя: «Ну что ж, – и после некоторой заминки, добавила со всей благожелательностью: – Весьма интересный дом».

XXVII

Позже, в столовой, где она послушно ела приготовленную для нее еду – Люси все еще спала, а то она осталась бы с ней и просто выпила бы чаю с бисквитами, – мисс Энтуисл попросила прислуживавшей ей Честертон позвать ее к телефону, когда позвонит мистер Уимисс.

Ее все больше и больше беспокоило, как отнесется Эверард к тому, что она явилась без приглашения. То, что она примчалась к больной племяннице, было вполне естественно, но что он об этом подумает? Она чувствовала некоторую неловкость, хотя дом был также домом и Люси, однако ее присутствие было обозначено лишь радостной приветственной улыбкой. Да, она начала чувствовать себя здесь непрошеной гостьей. Посмотрим правде в лицо. Она не только чувствовала себя – в глазах Эверарда она и была непрошеной гостьей. Ситуация такая: жена заболела, простудилась, хоть и сильно, но ничего серьезного; за тетушкой жены никто не посылал; приехать ее никто не просил, а она приехала. И если Эверард не сочтет ее непрошеной гостьей, то тогда, подумала мисс Энтуисл, она уж и не знает, кого он мог бы счесть таковой.

За свою жизнь она прочитала много книг и потому была знакома с тем типом престарелых родственников, особенно женского пола, которые вторгались в жизнь молодых пар и, симпатизируя одной половине, вступали в конфликты с другой половиной. Здесь речь ни о каких симпатиях и антипатиях не шла, мисс Энтуисл вообще старалась всегда сохранять нейтралитет. Она ни за что не приехала бы в дом к человеку и не ела бы его хлеб, при этом принимая сторону исключительно его жены – она могла бы проявлять свои симпатии и не выезжая из Лондона. Она знала, что ее намерения полностью честны, что она не собирается принимать ничью сторону. Она понимала, что никак не походит на этих книжных родственниц, но вот она сидит на стуле Эверарда – совершенно очевидно, что это его стул, мягкое сиденье приняло его формы, – и опасалась, а если честно – даже была уверена, что он подумает, будто она такая.

И вот она, непрошеная, сидит на его стуле и ест его еду. Она ему никогда не нравилась, и вряд ли теперь понравится. Не желая есть его еду, она отказалась от чая, но от ужина теперь отказаться никак не могла, и с каждым блюдом – она не могла не заметить, как удивительно четко возникали они на столе, после того как невидимая рука протягивала их в приоткрытую дверь, – с каждым блюдом она все острее чувствовала, как будет выглядеть в его глазах: непрошеной, и никак иначе. Несомненно, это и дом Люси тоже, но он не казался таковым, и она многое бы отдала, лишь бы иметь возможность сегодня же вечером уехать обратно в Лондон.

Но что бы Эверард ни думал о ее вторжении, она не собиралась бросать Люси. Одну в этом доме. Нет, она не может допустить, чтобы Люси проснулась и оказалась в этом доме одна. К тому же кто знает, во что может вылиться такая простуда? Конечно, следует пригласить доктора. Когда Эверард позвонит, а он обязательно позвонит справиться о самочувствии Люси, она подойдет к телефону, объявится, и спросит, стоит ли утром пригласить врача.

Поэтому она и попросила Честертон дать ей знать, когда позвонит мистер Уимисс, чем немало ту удивила: не в правилах Уимисса было звонить в «Ивы», все его распоряжения приходили на открытках, поэтому Честертон помедлила, прежде чем ответить «Как скажете, мэм».

Честертон не понимала, почему Уимисс должен вдруг звонить. Ей и в голову не приходило, что он мог бы побеспокоиться о здоровье миссис Уимисс, потому что на ее памяти он никогда ни о какой из миссис Уимисс не беспокоился. Порой предыдущую миссис Уимисс здоровье тоже подводило и она оставалась в постели, но из Лондона не звонили. Соответственно, она не представляла, что звонок может быть.

– В какое время обычно звонит мистер Уимисс? – спросила мисс Энтуисл, скорее ради того, чтобы заполнить паузу, чем из желания знать.

Она собиралась поговорить по телефону, но на самом деле не хотела говорить, она не спешила, не горела нетерпением наконец-то услышать голос Уимисса – ей, скорее, хотелось слышать голос Честертон, и побуждал ее к этому вид столовой.

На нее действовали не только пустота, яркий свет, длинный пустой стол, эхо от шагов Честертон, сновавшей туда-сюда по не покрытому ковром полу: с одной из стен на нее смотрела та бедная женщина в длинном платье – мисс Энтуисл не сомневалась, кто это. Мисс Энтуисл была в шоке. Да, она решила относиться ко всему доброжелательно, но это было уж слишком бестактно, особенно потому, что этот взгляд словно преследовал, а стоило отвернуться, не видеть эту странную, какую-то подавленную улыбку, как перед тобой возникал другой потрет, который мисс Энтуисл тоже совершенно не понравился, – увеличенная фотография старика, несомненного прародителя.

Насмотревшись на эти фотографии, которые вечером из-за яркого, ничем не затененного света выглядели еще выразительнее, чем днем, мисс Энтуисл старалась смотреть либо в тарелку, либо на спину Честертон, спешившей в очередной раз принять блюдо из таинственной руки. Однако эти портреты ее беспокоили, и, несмотря на то что она старалась на них не смотреть, они-то от нее взглядов не отводили, вот поэтому, испытывая неловкость, она и спросила Честертон, когда обычно звонит Уимисс, – просто чтобы услышать человеческий голос.

Честертон ответила, что хозяин никогда не звонит, так что ничего по этому поводу сказать не может.

– Но у вас же есть телефон! – удивилась мисс Энтуисл.

– Как скажете, мэм, – ответила Честертон.

Мисс Энтуисл не собиралась спрашивать, для чего тогда телефон, поскольку не хотела допускать ни малейшего намека на сомнения в привычках Эверарда, поэтому просто промолчала.

Но на этот раз Честертон решила пролить свет на ситуацию. Она сначала слегка прокашлялась, как бы намекая, что правильные горничные не говорят, если их не спрашивают, и сказала:

– Это сделано для нашего удобства, мэм. Мы же живем достаточно изолированно. Мы по телефону заказываем продукты у торговцев. Мистер Уимисс установил телефон именно для этого, он против дальних звонков из-за платы и из-за того, что это отнимает у мистера Уимисса время, мэм.

– О, – только и сказала мисс Энтуисл.

– Как скажете, мэм, – сказала Честертон.

Мисс Энтуисл молчала. По-прежнему глядя в тарелку, чтобы избежать встречаться глазами с портретами, она раздумывала о том, как ей лучше поступить. Уже половина девятого вечера, а Эверард так и не позвонил. Ну хорошо, его беспокоит плата за телефонный звонок, и все-таки то, что он не позвонил, говорит о том, что он не считает состояние Люси чем-то серьезным. Как же тогда он отнесется к тому, что она явилась без приглашения? Вряд ли, решила мисс Энтуисл, с истинным радушием. А она только что съела его пудинг. Пудинг встал в желудке комом.

– Спасибо, кофе не нужно, – быстро ответила она, когда Честертон осведомилась, подать ли ей кофе в библиотеку.

Она поужинала, потому что не могла позаботиться о себе сама, потому что слуги настаивали, но никаких излишеств, никаких излишеств! Да еще в библиотеке – разве Эверард сидел не в библиотеке, когда эта бедняжка, с такой потаенной улыбкой… Да, она помнит, что Люси говорила именно о библиотеке. Нет, кофе там она пить не будет.

И по поводу телефона. Единственное, что она может сделать, единственный способ сохранить достоинство – самой ему позвонить. Смысла ждать его звонка больше нет, совершенно очевидно, что он сам звонить не собирался. Она позвонит ему, объяснит, где находится, и спросит о докторе – она особенно уповала на доктора, потому что его присутствие послужит оправданием для ее присутствия, особенно если доктор утром прийти не сможет.

Вот так и получилось, что Туайты, затаившиеся у себя в подвале, около девяти вечера были потревожены звонком. В темноте он звучал особенно зловеще, а когда Туайт приложил трубку к уху, чей-то чрезвычайно нетерпеливый голос приказал ему оставаться на линии.

Туайт остался, вслушиваясь и ничего не слыша.

– Скажи «Алло, это Туайт», – посоветовала миссис Туайт от кухонной лестницы.

– Алло, – неубедительно произнес Туайт.

– Наверное, неправильный номер, – сказала миссис Туайт после продолжительного молчания. – Повесь трубку, пойдем, закончишь ужинать.

Чей-то слабенький голос что-то произнес. Туайт слушал изо всех сил. Ему еще не приходилось сталкиваться с вызовами издалека, и он подумал, что это телефон барахлит.

– Алло? – взволнованно произнес он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно вежливее.

– Неправильный номер, – повторила миссис Туайт. – Вешай трубку.

Тихий голос опять что-то начал говорить, и Туайт, не разбиравший ни словечка, только повторял: «Алло? Алло?»

– Повесь трубку, – приказала миссис Туайт с решительностью, рожденной пребыванием на безопасной кухонной лестнице.

– Так оно и есть, – сказал Туайт, окончательно выдохшись. – Неправильный номер.

И записал в блокноте:

«Неправильно набран номер сэр скорее всего дама 9.10».

Таким образом мисс Энтуисл, потерпев на другом конце провода поражение, решила, что, если она старалась, но ничего не получилось, она может остаться и перестать беспокоиться хотя бы до утра. Надо быть спокойной, разумной. Не волноваться, не впадать в критиканство, думать об Эверарде так, как она привыкла думать о людях – дружелюбно.

И все же, пока она ждала связи в промозглом холле, ее доброе расположение все-таки на мгновение дало сбой. Честертон, заметив, что она дрожит от холода, предложила перейти в библиотеку, где растопили камин, но мисс Энтуисл предпочла холод холла теплу библиотеки, хотя и видела под дверью отблески огня. Теперь она знала, что спальня, в которой лежит Люси, находится прямо над библиотекой – с того места, где она стояла, была видна и дверь в спальню. Значит, из того окна… В этот миг и дрогнуло ее твердое намерение сохранять благожелательность. Он позволил ее детке спать там, он заставил детку спать там…

Но вскоре она все же взяла себя в руки. Люси не возражала, так с какой стати ей возражать? Сейчас Люси спала там, и на лице ее был полный покой. Мисс Энтуисл пришла к решению: ни в коем случае Люси не должна просыпаться в этой спальне в одиночестве – окно, не окно, но она тоже будет там спать.

Это было поистине героическое решение, лишь любовь к Люси сделало его возможным. Помимо окна и того, что, как она считала, из-за него случилось, помимо преследовавшего ее лица бедняжки с фотографии, она не могла отделаться от ощущения, что Люси не имеет к этой спальне никакого отношения, это спальня Эверарда. Мисс Энтуисл совсем не хотелось проводить ночь, например, в обществе губки Уимисса. Она раздумывала обо всем, готовясь ко сну в свободной спальне на другой стороне дома – маленькой комнате с красивым высоким подоконником, она размышляла, что, может, не стоит раздеваться. По крайней мере, тогда она не будет расслабляться. Но как же это утомительно! В ее-то годы, если она просидит всю ночь – а в ее одежде лежать неудобно, – то наутро будет совсем измученной и не сможет разговаривать по телефону с Эверардом. Да и шпильки надо вынуть: она не сомкнет глаз, если они будут давить. Но находиться в той комнате, среди галстуков, с незаколотыми волосами тоже невозможно – это как-то очень фамильярно… Она колебалась, спорила с собой, но все же раздевалась и вынимала шпильки.

В последний миг, когда она уже переоделась в ночную рубашку, заплела косы и превратилась в типичную аккуратную пожилую женщину, смелость ее покинула. Нет, она здесь не останется. Она позвонит, вызовет ту милую служанку и скажет, что будет спать с миссис Уимисс на случай, если ей что-нибудь понадобится.

Она позвонила и, пока ждала Лиззи, все думала: из-за чего ей так тяжело? Неужели из-за галстуков? Или из-за губки? Или, на самом деле, из-за окна?

Ей стало стыдно за себя. Там, где может спать Люси, может спать и она.

– Я позвала вас, – сказала она, – чтобы вы помогли мне перенести подушку и одеяла к миссис Уимисс. Я лягу там на софе.

– Да, мэм, – ответила Лиззи, беря одеяла. – Но софа короткая и жесткая, мэм. Может, вам лучше устроиться на кровати?

– Нет, – твердо отказалась мисс Энтуисл.

– Она же большая, мэм. Миссис Уимисс даже и не почувствует, что вы в ней лежите. Очень большая кровать.

– Я буду спать на софе, – решительно ответила мисс Энтуисл.

XXVIII

В Лондоне у Уимисса был обычный день, за исключением того, что он был вынужден задержаться в конторе подольше – за время его отсутствия накопились дела, ему пришлось вступить в дискуссию с машинисткой, которая, пока его не было, разболталась до такой степени, что посмела ему возражать. Пришлось ее уволить. Так что уйти он смог лишь в пять, и то не переделав и половины дел, но он решительно отказался и далее жертвовать собой и отправился в свой клуб на партию в бридж. Он очень соскучился по бриджу, и теперь следовал своему обычному распорядку, хотя ему пришлось напоминать себе, что он женат. На самом деле он бы и не напоминал, если бы не испытывал такого негодования, но весь день, за всем, что он делал или говорил, стояло возмущение, потому он и знал, что женат.

Чрезвычайно педантичный во всем, он давно разложил всю свою жизнь по отдельным полочкам и отпирал каждую в нужный момент, отпирал и извлекал содержимое – вот здесь работа, здесь бридж, ужин, жена, сон, Паддингтон, «Ивы», или что там еще: все четко, все по отдельности. Покончив с содержимым полочки, он ее запирал и начисто вычеркивал ее содержание из головы, пока снова не приходила очередь ее отпереть. Медовый месяц был серьезным отступлением от правил, но его окончание он организовал так же четко, как и начало. В такой-то день, в такой-то час медовый месяц заканчивается и возобновляется регулярное открытие и закрытие полочек. Бридж был тем единственным видом деятельности, которая, будучи начата в четко определенное время, могла в намеченный час и не завершиться. Все остальное, включая жену, было просчитано по минутам, но вот бридж мог затянуться. Все дни пребывания в Лондоне, с понедельника по пятницу, он минута в минуту появлялся в своей конторе, а затем минута в минуту в клубе. Он всегда обедал и ужинал в клубе. Другие, как он знал, не так уж редко ужинали дома, но он объяснял это тем, что их жены не были похожи на Веру.

Так что когда Уимисс снова приступил к обычным делам по обычному распорядку, он бы и не вспомнил о Люси, если бы где-то, в глубине сознания, не испытывал негодования. Поднимаясь по ступенькам в свой клуб, он чувствовал раздражение, чувствовал, что с ним обошлись неправильно, и, в поисках причин такого ощущения, вспомнил о Люси. Теперь его женой была не Вера, а ему приходится ужинать в клубе, как если бы ею была она. Теперь его жена Люси, которая вместо того, чтобы быть там, где ей надлежит быть, на Ланкастер-Гейт, с энтузиазмом ожидая его возвращения – то, что Вера не ждала его с энтузиазмом, было, пожалуй, одним из законных его оснований для обид, – она осталась в Строрли со своей простудой. А почему у нее в Строрли случилась простуда? И почему он, молодожен, вместо того чтобы наслаждаться комфортом в обществе супруги, должен проводить вечер именно так, как он проводил все вечера в последние несколько месяцев?

Уимисс был крайне возмущен, но он все же очень хотел поиграть в бридж. Если бы Люси ждала его, ему пришлось бы покинуть игру, прежде чем его желание было бы удовлетворено – все жены всегда чему-нибудь да мешают, – а теперь он мог играть сколько угодно, сохраняя при этом справедливое негодование. Соответственно, он был отнюдь не так несчастлив, как мог бы быть – по крайне мере, до того момента, когда ему пришлось ложиться в постель. Он терпеть не мог спать в одиночестве. Даже Вера спала вместе с ним.

В общем, Уимисс считал, что провел день не лучшим образом: утро началось с разочарования, затем дополнительная работа в конторе, без нормального обеда – наткнувшись на первого же знакомого в клубе, он изумленно воскликнул: «Положительно, времени хватило только перехватить булочку да стакан молока! Представляете, времени хватило…» – но знакомый быстро растворился, – затем долгожданный бридж, и вот, вернувшись на Ланкастер-Гейт, он из оставленного Туайтом сообщения узнал, что откуда-то возникла эта надоедливая тетка Люси.

Обычно Уимисса развлекали сообщения Туайта, но только не это. Он раздраженно выкинул записку по поводу неправильно набранного номера – Туайт настоящий дебил, надо будет его уволить, но первую записку перечитал. «Ишь, хочет знать, как у нас дела. Странно, видите ли, что мы ей не звоним. Какая наглость!» – думал он. Резво как выползла! Уимисс, конечно же, и представления не имел, какую резвость развила мисс Энтуисл…

Да, день был неудачный, и теперь ему предстоит одинокая ночь. Глубоко оскорбленный, он поднялся в спальню, завел часы.

Однако выспавшись, он почувствовал себя лучше, и за завтраком объявил Туайту – тот всегда подскакивал, когда к нему обращались:

– Сегодня днем приедет миссис Уимисс.

Мозги у Туайта ворочались не очень хорошо, видимо, из-за того, что большую часть времени он проводил в спячке в своем подвале, и на мгновение он подумал, что хозяин забыл, что его жена умерла. Следует ли ему напомнить? Какая болезненная дилемма… К счастью, он не успел ничего сказать, вспомнив о наличии новой миссис Уимисс, и ответил «Да, сэр» лишь с краткой задержкой. В мозгу у него помещалось немного, и то, что туда все-таки проникало, с трудом находило себе место. Перед тем, как умерла та миссис Уимисс, он прослужил у мистера Уимисса всего три месяца. Он только начал усваивать факт наличия миссис Уимисс, как миссис Уимисс перестала быть усваиваемой, и для него и его жены в их тихом подземном мире между исчезновением прежней и появлением новой миссис Уимисс прошло не более недели. Нет, он и не думал осуждать джентльменов за скорые женитьбы, но все же никак не мог угнаться за чередой этих миссис Уимисс. В его мозг новая еще не проникла. Он знал, что она существует, потому что мельком видел ее в субботу утром, понимал, что ему добавилось беспокойства, потому что ей придется готовить и подавать еду, но быстро забыл о ней. Потому у него и возникла та чудовищная мысль, о которой было сказано выше.

– Ужинать я буду дома, – сказал Уимисс.

– Да, сэр.

Ужин! Ужинов тут еще не было. С того момента, как Туайт начал служить здесь, мистер Уимисс ни разу дома не ужинал. Когда здесь бывала леди, ей подавался поднос, и все. Это все, на что способна миссис Туайт, – приготовить поднос. А с тех пор как леди, из-за несчастного случая, исчезла, то и поднос никому не подавали. Тихо было.

Он стоял, ждал, пока Уимисс жестом его отпустит, и взволнованно смотрел на хозяина, поскольку Туайт был человеком нервным.

И тут зазвонил телефон.

Уимисс, не глядя на него, махнул – возьмите трубку – и продолжал завтракать, однако минуту спустя, поскольку Туайт не возвращался, а из холла не было слышно ничего, кроме неуверенного «Алло?», окликнул его:

– Что там такое?

– Плохо слышно, сэр, – раздался из холла расстроенный голос Туайта.

– Идиот, – буркнул возникший в холле с салфеткой в руке Уимисс.

– Да, сэр, – ответил Туайт.

Уимисс взял у Туайта трубку, и затем миссис Туайт с кухонной лестницы, а Туайт в холле, поскольку ему не было приказано уйти, услышали следующее.

«Да, да. Да, это я. Алло. Кто это?»

«Что? Плохо слышно. Что?»

«Мисс – кто? Эн… О, доброе утро. Я вас еле слышу».

«Что? Откуда? Откуда?!»

«Ах, так».

Человек на том конце что-то долго говорит.

«Да. Совершенно. Но вы сами можете убедиться, что она не…»

Снова на том конце кто-то что-то говорит.

«Что? Она не приедет? Но она должна! Я ее жду. Я приказывал…»

«Что? Не расслышал. Доктор? Вы послали за доктором?»

«Может быть. Но я считаю, что это не так».

«Еще бы, еще бы! Нет, не могу. Как я могу бросить работу?»

«О, хорошо, хорошо. Нет, не так! Несомненно, она должна приехать, скажите ей, здесь все уже подготовлено, а если ей нужен врач, то здесь их в любом случае больше, чем… Что? Невозможно?»

«Полагаю, вы понимаете, что слишком много на себя берете, хотя вас никто не просил…»

«Что? Что?»

В этот момент в разговор вмешался звонкий голос:

«Продлить еще на три минуты?»

Он злобно повесил трубку и рявкнул «Чертова особа, чертова особа!» так громко, что Туайт затрепетал, словно тростинка.

На другом конце мисс Энтуисл в глубоком раздумье отошла от аппарата. Положение ее было крайне неловким. Осложнялось оно тем, что накануне разговора она съела яйцо и выпила кофе из запасов Уимисса. Она бы предпочла ограничиться чашкой чая, но ей предстояло ухаживать за Люси, а тому, кто ухаживает, нужны силы. Она поднималась по лестнице, на щеках у нее горели алые пятна, и она не могла не думать, что ей с Эверардом придется запастись немалым терпением, прежде чем они станут симпатизировать друг другу. По крайней мере, в телефонных разговорах он терпения не демонстрирует.

Люси провела тревожную ночь. Она проснулась от страшного сна вскоре после того, как мисс Энтуисл устроилась на софе, ей стало жарко, она долго металась по кровати. В этой комнате ей не нравилось многое. И, в частности, кровать. Возможно, бедная девочка была под воздействием страшного сна и горячки, однако она сказала кое-что по поводу кровати, что выдавало ее отношение. Мисс Энтуисл подогрела молока на принесенной Лиззи спиртовке, напоила дитя, успокоила ее. Детка не упоминала окно, за что мисс Энтуисл была ей благодарна, но, проснувшись от своего страшного сна и увидев рядом мисс Энтуисл, она назвала ее Эверардом – это ее-то, с жидкими косицами! Вот почему мисс Энтуисл решила первым делом послать с утра за доктором. Около шести Люси снова забылась беспокойным сном, а мисс Энтуисл выскользнула из комнаты и оделась. Конечно, надо срочно вызывать доктора, пусть назначит лечение, а подкрепившись, она все-таки исполнит свой долг и позвонит Эверарду.

Что она и сделала, в результате возвращаясь в спальню к Люси с красным пятнами на щеках, а когда она увидела, что Люси по-прежнему спит беспокойно и тяжело дышит, воспоминание о первоначальной мысли об утреннем возвращении в Лондон сделало эти пятна еще ярче. Она постаралась успокоить себя, говоря, что Эверард ведь не видит, в каком состоянии девочка, а если б увидел, то наверняка был бы сама доброта и забота. Она повторяла это себе, и сама же себе не верила, и от того расстроилась еще больше. Люси любит его. Вчера, до того как ей стало хуже, Люси выглядела такой довольной и удовлетворенной. Нельзя судить о человеке по тому, как он разговаривает по телефону.

В десять пришел врач. Он был единственным врачом в Строрли и практиковал уже много лет. Был он и одним из тех гостей, которых приглашали когда-то в «Ивы». Время от времени он посещал покойную миссис Уимисс, а последний раз за ним посылали в день ее гибели. Как и все остальные в Строрли, он слышал, что Уимисс снова женился, и так же, как все остальные, был шокирован. Строрли казался таким сонным местечком на берегу сонной реки, однако здесь были весьма чувствительны к шокирующим известиям, и не успели обитатели отойти от шока внезапной смерти миссис Уимисс и весьма неприятного следствия, как испытали новый шок от появления на сцене другой миссис Уимисс, и этот новый шок был еще сильнее, поскольку наложился на предыдущие. Жениться так скоро после той ужасной смерти? Уимиссы приезжали в Строрли только по уикендам и на лето, поэтому все произошедшее было не так скандально, как если бы они жили здесь постоянно, но все же! Отчеты о дознании были во всех газетах. Любое место, в котором находился бы дом, запятнанный открытым вердиктом, тоже чувствовало бы себя запятнанным, и общество сочло новую миссис Уимисс особой крайне нежелательной. Естественно, никто бы и не подумал нанести ей визит. Это просто невозможно. Поэтому, когда доктору позвонили и попросили прийти, он не сообщил жене, куда направляется, – зачем ее волновать?

Честертон – он прекрасно помнил Честертон, как будто был здесь в последний раз только на днях, – проводила его в библиотеку, и он стоял здесь, неотрывно глядя в холодный камин, поскольку не желал даже ненароком взглянуть в окно и увидеть вызывающие такие ужасные воспоминания каменные плиты, и думал только о том, что как жаль, что у него нет партнера – тогда бы ему не пришлось самому идти на этот вызов. И тут в библиотеку вошла невысокая хрупкая дама, очень приятная на вид, и сказала, что она – тетя пациентки. Явно высокообразованная леди, не такая, какую доктор мог бы предположить в качестве родственницы новой миссис Уимисс.

Потому что в Строрли были уверены, что новой миссис Уимисс стала либо барменша, либо машинистка, либо гувернантка, потому что, чтобы пойти на это, надо быть либо очень наглой, либо очень бедной, либо очень униженной. Кто еще мог бы выйти замуж за Уимисса? Это убеждение заразило даже доктора, который был человеком занятым и сторонился сплетен. И когда он увидел мисс Энтуисл, то сразу понял, что в этих предположениях нет ни капли истины. Эта женщина не могла быть тетушкой особы наглой, бедной или униженной – это была достойная женщина. Он пожал ей руку – он искренне был ряд ее видеть. Мисс Энтуисл были рады видеть все – за исключением Уимисса.

– Надеюсь, ничего серьезного? – осведомился доктор.

Мисс Энтуисл сказала, что, скорее всего, так, и что ее племянник…

– Вы имеете в виду мистера Уимисса?

Она кивнула. Да, мистера Уимисса. Ее племянника. Ее племянника, поскольку он женат на ее племяннице.

– Понятно, – сказал доктор.

Так вот, ее племянник, естественно, хочет, чтобы его жена встала и отправилась к нему в Лондон.

– Естественно, – сказал доктор.

И она хотела бы знать, не повредит ли такая поездка.

– Давайте поднимемся к больной, и я вам тогда скажу, – предложил доктор.

Очень приятная леди, думал он, поднимаясь вслед за мисс Энтуисл по хорошо знакомой лестнице. Странно, что в результате всей этой истории Уимисс обзавелся такой родственницей! Потому что после такой отвратительной истории большинство женщин…

Но не успел додумать эту мысль, потому что когда они вошли в спальню и он увидел на подушке огромной постели маленькую аккуратную головку, его пронзила другая мысль: «Как, он женился на маленькой девочке? Это что-то невероятное!»

– Сколько ей лет? – спросил он у мисс Энт уисл, поскольку Люси спала, и удивился, услышав ответ.

– Это потому что кровать огромная, – шепотом пояснила мисс Энтуисл. – Обычно она не кажется такой маленькой.

Перешептывания и взгляды разбудили Люси, доктор присел с нею рядом и занялся своим делом. Результат оказался таким, как и ожидала мисс Энтуисл: сильная простуда с температурой, которая, если не оставаться в постели, может превратиться во что-то гораздо худшее. Но если не вставать, да под надлежащим присмотром, через несколько дней больная поправится. Доктор высмеял идею поездки в Лондон.

– Как вам удалось так простудиться? – спросил доктор.

– Не знаю, – прохрипела Люси.

– Хорошо, не разговаривайте, – сказал доктор, отпустил ее руку – все это время он внимательно ее рассматривал – и дружески похлопал по одеялу. – Просто лежите и поправляйтесь. Пришлю вам кое-что от горла, а завтра утром снова загляну.

Мисс Энтуисл спустилась вместе с ним к выходу: теперь доктор был ее щитом, укрывшись за ним, она могла противостоять всему, что бы Эверард ни говорил.

– Ей нравится эта комната? – в холле доктор вдруг приостановился.

– Я не смогла выяснить, – ответила мисс Энтуисл – Мы почти не разговаривали. Это из этого окна?..

– Нет, из того, что на следующем этаже.

– На том, что выше? Ах, так…

– Да, там есть гостиная. Но я думал, как в той же постели… Да, да, до свидания. Подбодрите ее. Ей это понадобится, когда станет лучше. Слабость, знаете ли. А завтра утром я зайду.

Он натягивал перчатки, мисс Энтуисл провожала его к выходу.

На ступенях он опять помедлил:

– Ей здесь нравится?

– Не знаю, – ответила мисс Энтуисл. – мы еще ни о чем не говорили.

Она помолчала, глядя на доктора, и добавила:

– Она его очень любит.

– Ах, да. Действительно. Понимаю. Что ж, до свидания.

И начал спускаться по ступенькам.

– Это просто поразительно, просто поразительно, – сказал он, снова приостановившись.

– Что поразительно?

– Что делает с нами любовь.

– Совершенно верно, – ответила мисс Энтуисл, думая о том, что сделала любовь с Люси.

Он вроде хотел что-то еще сказать, но передумал, вскарабкался в двуколку и уехал.

XXIX

Прошло два дня, Уимисс никак не проявлялся. Мисс Энтуисл отправляла ему с дневной почтой отчеты о состоянии Люси и о том, что сказал доктор, и каждую ночь она устраивалась на софе, чувствуя себя очень неловко: что будет, если он вдруг приедет последним поездом, зайдет, а она здесь, в их спальне? Но все-таки она была бы рада, если бы он вдруг появился, это было бы так естественно! Она не могла не думать, что крошка на большой постели наверняка тоже на это надеется. Но ничего подобного не происходило. Он не приехал, не написал, вообще никак не дал знать о себе. «Любопытно», – подумала мисс Энтуисл, и запретила себе даже намеки на критику.

Это были мирные, спокойные дни. Люси становилось лучше, хотя доктор настаивал, чтобы она по-прежнему оставалась в постели, и мисс Энтуисл чувствовала, что ее пребывание в доме столь же естественно, как пребывание Честертон или Лиззи, потому что она выполняла указания доктора. Погода тоже была тихой и солнечной. Короче, мир и благодать.

В четверг доктор разрешил Люси подниматься на несколько часов, сидеть на софе, и там она и сидела, обложенная подушками, пила чай, а сквозь открытые окна лились сладкие ароматы апреля. Садовник подстригал газон, и в эти ароматы вплетался запах свежескошенной травы, мисс Энтуисл выходила погулять, нашла несколько анемонов и ярко-зеленый мох, поставила в вазу, и получилось очень нарядно; доктор принес букетик фиалок из своего сада, послеполуденное солнце освещало холмы за рекой, река спокойно текла за садовым забором, и мисс Энтуисл, наливая Люси чай и намазывая ей маслом тост, чувствовала, что вполне могла бы быть счастлива, даже с учетом того, что находится в «Ивах», если бы где-то на задворках сознания и днем и ночью не зудела мысль о том, как странно и тревожно это молчание Эверарда.

И Люси, словно угадав, о чем она думает, вдруг сказала – она впервые заговорила о нем:

– Понимаешь, тетя Дот, Эверард всю эту неделю страшно занят, потому что долго отсутствовал на работе.

– Да, конечно, – с готовностью согласилась мисс Энтуисл. – Уверена, бедный дорогой Эверард просто с ног сбился.

– Он не… Обычно он не…

Люси залилась краской и умолкла.

– Полагаю, – сказала она через минуту, – от него ничего не было? Никакого сообщения? Ни по телефону, ни как-то так?

– Думаю, что нет. Кроме того раза в первый день, когда мы поговорили, – сказала мисс Энтуисл.

– О, значит, он в первый день звонил? – переспросила Люси. – А ты мне не сказала.

– Ты почти весь день спала. Да, – мисс Энтуисл прокашлялась, – мы с ним немного поговорили.

– И что он сказал?

– Ну, он, естественно, хотел бы, чтобы ты приехала в Лондон, и конечно, очень сожалел, что ты не могла.

Люси вдруг стала выглядеть намного счастливее.

– Да, – сказала мисс Энтуисл, как бы отвечая на этот счастливый вид.

– Видишь ли, тетя Дот, он терпеть не может писать письма, – через какое-то время пояснила Люси.

– Все мужчины терпеть этого не могут, – сказала мисс Энтуисл, – Даже забавно, – добавила она со старательно легкомысленным видом, – до чего они не любят писать.

– И по телефону звонить не любит. Это просто замечательно с его стороны, что он позвонил.

– Мужчины, – прокомментировала мисс Энтуисл, – поистине весьма любопытные существа.

– Сегодня четверг, не так ли? – спросила Люси. – Значит, он будет здесь завтра к часу дня.

Мисс Энтуисл вздрогнула.

– Завтра? – переспросила она. – Правда? Он должен приехать завтра? Я почему-то думала, что в субботу. Мне всегда казалось, что уикенд начинается с субботы.

– Нет. Он… Мы, – поправилась Люси, – приезжаем сюда в пятницу. Он приезжает к ленчу.

– Да? – сказала мисс Энтуисл, очень быстро и думая сразу о многом. – Ну, если он так привык, значит, так и будет. Помнишь, как мы на Итон-террас по нему часы проверяли?

Люси улыбнулась, и воспоминание о тех днях любви, о том, какой он был добрый, забавный, на время вытеснили из ее сердца воспоминания о медовом месяце, дне рождения, обо всем, что с тех пор произошло.

Мисс Энтуисл заметила ее полный любви взгляд.

– Как же я рада, что вы друг друга так любите, – искренне сказала она. – Ты знаешь, Люси, я боялась, что, возможно, этот дом…

И умолкла, подумав, что обсуждение «Ив» требует идеального здоровья как от Люси, так и от нее.

– Да, я не думаю, что дом имеет какое-то значение, если люди друг друга любят, – сказала Люси.

– Никакого, никакого, – согласилась мисс Энтуисл.

Даже если, подумала она, это дом, в котором недавно случилось нечто ужасное. Любовь – сама-то она никогда не испытывала этого чувства, но на что нам дано воображение? – любовь такая крепкая броня, что ничто не может ее пробить и навредить влюбленным. Они защищены своей любовью, ничто не может проникнуть внутрь этой брони, им совершенно не интересно, что происходит во внешнем мире.

– К тому же, – продолжала она, – ты можешь все здесь поменять.

В ответ на это предположение Люси кривовато усмехнулась. Оптимизм тети Дот показался ей чрезмерным. Она не представляла, как ей удастся изменить в «Ивах» хоть что-нибудь.

– У тебя же есть и отцовская мебель, и книги, – сказала тетя Дот с оптимизмом. – Ты сможешь сделать это место по-настоящему… по-настоящему…

Она хотела сказать «обитаемым», но предпочла откусить кусочек тоста.

– Да, думаю, что книги я, во всяком случае, смогу сюда перевезти, – сказала Люси. – Там наверху есть гостиная, в ней достаточно места.

– Неужели? – сказала мисс Энтуисл, вдруг вся подобравшись.

– Да, там полно места. Это будет моя гостиная, так что я могу расположить там свои книги. Только… Только…

– Только что?

– Не знаю… Мне не хочется в этой комнате ничего особенного менять. Это была Верина комната.

– Тогда я бы изменила ее до неузнаваемости, – решительно произнесла мисс Энтуисл.

Люси промолчала. После трех дней в жару она все еще чувствовала слабость и была не в силах вступать в дискуссию ни с кем решительным.

– Я просто подумала, – сказала мисс Энтуисл, – что вряд ли ты вообще захочешь оставить за собой ту комнату. Я полагала…

– О, я хочу оставить ту комнату себе, – сказала Люси, краснея.

Теперь замолчала мисс Энтуисл. Она молчала, потому что не верила, будто Люси действительно хочет оставить себе ту самую комнату, в которой несчастная Вера встретила свою смерть. Это совершенно неестественно. Дитя не может этого желать. Похоже, она очень ослабла от болезни. Сейчас, наверное, лучше о комнатах вообще не говорить, лучше подождать, пока Люси не окрепнет. Да и вообще это не тема для разговора, что бы они ни сказали, все равно это касалось либо Эверарда, либо Веры.

– Хочешь, я почитаю тебе перед сном? – спросила она, когда Лиззи пришла забрать чайные принадлежности.

Люси нашла эту мысль замечательной.

– О да, тетя Дот! – воскликнула она, потому что тоже боялась того, куда мог бы завести их такой разговор.

Тетя Дот была очень умной и сообразительной. Люси чувствовала, что она не вынесет, просто не вынесет, если тетя Дот станет думать, что Эверард, возможно… Поэтому она и воскликнула с таким энтузиазмом «О да, тетя Дот!» – и в тот же миг вспомнила, что книги заперты в шкафу, а ключ на цепочке у Эверарда. Она села, испуганно и виновато глядя на тетю Дот.

– Что такое, Люси? – спросила мисс Энтуисл, не понимая, почему та вдруг залилась краской.

И тут Люси очень кстати вспомнила, что есть еще и Верины книги.

– Ты не против подняться в гостиную? – спросила она. – Там Верины книги…

Мисс Энтуисл была категорически против того, чтобы подниматься в ту гостиную, и не понимала, почему надо выбирать именно из книг Веры. Почему она должна читать Верины книги? И почему этого хочет Люси, и почему она выглядит такой странно виноватой? Определенно, надо, чтобы малышка окрепла. Это неестественно, это нездорово – такая странная привязанность к Вере.

Она ничего об этом не сказала, но заметила, что здесь есть помещение, называемое библиотекой, а это подразумевает, что там имеются книги, так что она выберет что-то из этих книг, сходит, только не наверх, а вниз.

Люси покраснела еще сильнее и молча смотрела на нее. Ничто, ничто не заставит ее рассказать о ключе. Тетя Дот сочтет это совершенно неприемлемым, невероятным.

– Да, но Эверард… – она запнулась. – Там специальные книги, он не любит, когда их оттуда выносят…

– О, – только и могла сказать мисс Энтуисл, тщательно избегая высказывать какое-либо мнение на этот счет.

– Верно, тетя Дот, дорогая, зачем тебе подниматься по лестнице, – продолжала Люси. – Лиззи сходит, правда Лиззи? Принеси нам несколько книг, любых. Сколько сможешь захватить.

Лиззи, получив carte blanche, притащила первые попавшиеся шесть книг с верхней полки и плюхнула их на стол рядом с Люси.

Люси сразу же узнала одну из обложек – это был «Грозовой перевал».

Мисс Энтуисл взяла книгу, прочла название, положила обратно.

Затем шел сборник стихов Эмили Бронте.

Мисс Энтуисл взяла, прочла название, молча положила обратно.

Третьей книгой оказался сборник стихов Томаса Харди «Шутки времени».

Мисс Энтуисл взяла, молча прочла название, положила обратно.

Оставшиеся три были путеводителями Бедекера.

– Вряд ли мне хочется читать что-то из этого, – сказала она.

Лиззи попросили отнести эти книги и принести другие. Она обернулась быстро.

Теперь все принесенные книги оказались путеводителями Бедекера.

– Забавно, – сказала мисс Энтуисл.

Люси вспомнила, как она, пытаясь справиться с субботними горестями и стараясь найти успокоение в книгах Веры, понять ее и, может даже, обрести подсказку, совет, торопливо перебирала ее книги и была удивлена таким обилием Бедекеров. На Вериных полках вообще было очень много путеводителей и расписаний. Но были и другие.

Она предложила Лиззи выбрать книги с разных полок. Та удалилась с Бедекерами и принесла еще одну партию.

На этот раз это были самые разные книги, и мисс Энтуисл перебирала их с чем-то вроде благоговейного сопротивления. Бедняжка, в этот самый день год назад она, может быть, читала какую-то из них. И то, что два совершенно чужих человека сейчас их рассматривали, походило на святотатство… Как милосердно, что мы не можем предвидеть будущее. Что могла бы бедняжка подумать о той картине, которая предстала бы ее взору: фигура в голубом халате сидит среди вещей, еще совсем недавно принадлежавших ей. А может, она бы обрадовалась, что они больше не ее, что все кончено, что она с ними рассталась? Эти книги… Они свидетельствовали о бесконечной усталости, о… Да, о желании убежать, скрыться, спастись. Еще Харди – вся поэзия в одном томе. Был Патер – «Дитя в доме» и «Эмеральд Утварт»[22]; мисс Энтуисл, которой эти произведения были хорошо знакомы, решила, что их она точно читать не будет: в них была своеобразная зацикленность на смерти, странная, завораживающая невозможность оторваться от мыслей о ней, прекрасная, но больная тоска. Была здесь книга «В дальних Южных морях», еще одна о каком-то острове в Тихом океане, еще несколько путеводителей, описывающих далекие манящие края…

Мисс Энтуисл почувствовала себя очень неловко. Она отставила книги, сложила руки на коленях и стала смотреть в окно на холмы на другой стороне реки. Она показалась себе соглядатаем, шпионом, которому нет прощения. Книги, которые мы выбираем, – что еще откровеннее может поведать о нас? Нет, она больше не будет разглядывать Верины книги. И помимо ужасного чувства, что она шпионит за кем-то совершенно беззащитным, несчастным, было еще одно, о котором она запрещала себе думать, но от которого она никак не могла избавиться. Важно, очень важно, чтобы она ошибалась… Если Люси когда-либо…

Она встала и подошла к окну. Люси смотрела на нее с недоумением. Садовник все еще стриг лужайку, он работал напряженно, словно старался успеть к какому-то сроку. Она смотрела на его согбенную спину, на то, как они с помощником толкали взад-вперед газонокосилку, а потом увидела террасу под окном и плиты.

Страшный дом. Куда ни глянь – все напоминает о произошедшем. Она быстро повернулась. Вот ее любимое дитя в голубом халате сидит, опираясь на Верины подушки, и с беспокойством смотрит на нее. Ничто не может навредить ей, она в безопасности, пока любит и верит в Эверарда, но предположим, что в один ужасный день – или постепенно – к ней подкрадется сомнение, что, может быть, Верино падение… Предположим, что у нее возникнет мысль, что Верина смерть…

Тетя Дот так хорошо знала лицо Люси, что казалось абсурдным изучать его сейчас, пытаясь найти признаки, что ей достанет характера, крепости духа, достанет чувства юмора – если бы всего этого было достаточно, можно было бы перестать беспокоиться. Да, у нее благородный лоб, все черты такие милые, такие спокойные, умные добрые глаза. Но достаточно ли в этих глазах ума? Или они прекрасны прежде всего своей добротой? Черты лица были мелкими, и поэтому рот казался крупноватым, но он тоже был добрым и смешливым. Она щедра, она легко прощает, ее легко сделать счастливой, но также легко она впадает в отчаяние – тете Дот, с тревогой изучавшей любимое лицо, казалось, что все это она видит в очертаниях губ. Хватит ли ей сил? Хватит ли ей сил – в том случае, если ужасный вопрос все-таки настигнет ее, – на то, чтобы выстоять, остаться, или – в равной степени – бежать… Бежать, бежать, чтобы спастись…

Усилием воли мисс Энтуисл прогнала эти мысли. Боже правый, куда ее занесло! Это невыносимо, со страшным предположением невозможно здесь справиться, на него наталкивает все, куда ни посмотришь, чего ни коснешься. А Люси, которая не могла понять, почему тетя Дот так пристально разглядывает ее лицо и особенно рот, естественно, спросила:

– У меня что-то не то с лицом?

И тогда мисс Энтуисл смогла улыбнуться, подошла и снова села рядом с ней на софу.

– Нет, – сказала она и взяла Люси за руку. – Мне что-то расхотелось читать. Лучше давай кое-что обсудим.

И, держа руку Люси, которая сначала слегка испугалась, но вскоре успокоилась, поняв, о чем пойдет разговор, принялась обсуждать важный вопрос: что приготовить на ужин и что питательнее – яйцо-пашот или чашка говяжьего бульона.

XXX

Затем, со всей осторожностью, поскольку была уверена, что Люси это не понравится, она объявила, что если Эверард возвращается завтра днем, то утром ей лучше уехать к себе на Итон-террас.

– Я вам, влюбленным голубкам, совершенно ни к чему, – весело заявила она и приготовилась к возражениям: ну действительно, малышка быстро выздоравливала, и не было никакого резона, почему бы ей и Эверарду сразу же не предаться любовным играм.

К тому же с собой она привезла только ночную рубашку и туалетные принадлежности и не могла так долго носить одно и то же.

Но, как ни странно, Люси не только сразу согласилась, но даже выглядела так, будто у нее гора с плеч свалилась. Мисс Энтуисл и удивилась, и обрадовалась. «Она его обожает, – подумала она, – и хочет остаться с ним наедине. Если Эверард так много значит для нее, то какая разница, нравится ли он мне и всем остальным?»

И все те ужасные, невероятные вещи, о которых она думала всего полчаса назад, улетели прочь, словно унесенная ветром паутина.

Но ровно в половине восьмого, когда она в комнате на другой стороне дома приводила себя в порядок перед встречей с Честертон и вечерней трапезой, которую она ограничила до намека на трапезу, хотя Честертон тем не менее настояла, что будет прислуживать за столом с соблюдением всех церемоний, она услышала, как зашуршал под колесами гравий. Это мог быть только Эверард. Он вернулся.

«Боже мой!» – сказала себе мисс Энтуисл, а ведь она планировала уехать до его возвращения!

Смысла делать вид, что она не обеспокоена, не было – она разволновалась, щетка, которой она причесывала свои симпатичные седые волосы, дрожала у нее в руке. Ужин наедине с Эверардом! Что ж, по крайней мере, она должна быть благодарна, что он приехал несколькими минутами позже и не застал ее восседающей на его месте. Но что могло случиться, если бы застал? Мисс Энтуисл, при всем своем беспокойстве, не могла не рассмеяться. К тому же она подбадривала себя рекомендациями доктора. Она была защищена его авторитетом. Во вторник она была незваной гостьей, теперь она стала необходимой помощницей. Не сиделкой: Люси все-таки была не до такой степени больна, в сиделке не нуждалась, но помощница ей была нужна.

Она прислушалась, все еще держа в руке щетку. Ошибки быть не может: это точно Эверард, она слышала его голос. После некоей задержки на то, чтобы высадить пассажира, колеса кэба вновь зашуршали по гравию, кэб развернулся и уехал, и теперь до нее донеслись хорошо запомнившиеся ей размеренные тяжелые шаги. Он шел наверх по непокрытой ковром лестнице. Господи, спасибо тебе за спальни, подумала мисс Энтуисл, снова начав лихорадочно приглаживать волосы. Что бы мы делали без спален и ванных комнат – мест законного уединения, мест, где мы имеем полное право запереться и куда даже самый разгневанный хозяин не смеет войти?

Определенно, это было не то настроение, в котором следовало спускаться вниз и начинать симпатизировать Эверарду с тем, чтобы он начал симпатизировать ей. К тому же сейчас, наверное, Люси тает в его объятиях, и если он способен сделать Люси такой счастливой, то тогда, наверное, в нем хватит добросердечия на то, чтобы удовлетворить весьма скромные притязания ее тетушки. Обыкновенной вежливости, обыкновенных приличий вполне достаточно. Она снова заверила себя, что непременно полюбит Эверарда, если он позволит себя полюбить. Впрочем, хватит и простой симпатии, вряд ли она сможет испытывать к нему более теплые чувства, да это и не обязательно.

Обычно тихий дом сразу же наполнился лихорадочной деятельностью. Хлопали двери, кто-то куда-то бежал, послышались торопливые шаги Лиззи, она постучала в дверь и, запыхавшись, доложила, что ужин подадут позднее, по меньшей мере на полчаса, потому что мистер Уимисс приехал неожиданно, и кухарка должна…

Она не закончила предложения и умчалась прочь.

Мисс Энтуисл ничего не оставалось, как, завершив свои незатейливые приготовления, сесть на один из этих жестких плетеных стульев с тонкой кретоновой обивкой, которые порой встречаются в гостевых спальнях негостеприимных домов, и ждать.

Она понимала, что это не лучшим образом сказывается на morale[23]. В комнате не было ни одной книги, чтобы хоть отвлечься чтением. Ужинать ей не хотелось. С большим удовольствием она бы уже сейчас легла в ту постель, в которой еще ни разу не спала, и оставалась в ней до самого утра, когда можно будет уехать домой, однако гордость отринула такое позорно-трусливое желание. Она поудобнее устроилась на стуле, а поскольку читать было нечего, решила восстановить в памяти какие-нибудь стихи, просто чтобы не думать о предстоящем ужине, но, закрыв глаза, чтобы яркий свет не так раздражал, со стыдом обнаружила, что ничего не может припомнить: в голове плавали какие-то отрывки, вряд ли даже из чего-то выдающегося и значительного. Ох, как бы рассердился Джим – Джим никогда ничего не забывал.

Она взирала на супруга,

Благочестивая вполне…

Откуда это, и почему она вдруг вспомнила эти строки?

Тон и манеры вряд ли были уместны в доме, где семья…

А это откуда, скажите на милость? Она не могла припомнить, чтобы вообще когда-то читала эти стихи, но наверняка читала – не могла же она все просто выдумать?[24]

Или вот этот нелепый немецкий стишок, который так любил цитировать Джим и над которым так потешался?

Султан зовет, Зулейка против,

Бежит куда глаза глядят…[25]

С чего вдруг вспомнились именно эти нелепые отрывки, хотя она знает множество прекрасных, благородных стихов? Однако ни одного из этих стихотворений она, как ни старалась, припомнить не могла.

«Разум – ну что это такое?» – с возмущением думала мисс Энтуисл. Она по-прежнему сидела очень прямо на плетеном стуле, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Что за презренная, немощная штука, этот разум, который вдруг вот так подвел ее, выбросив на поверхность из всего запаса великолепного материала, усердно вкладывавшегося в него за годы и годы жизни, лишь эти двустишия.

По дому поплыл гул, который она раньше не слышала, гул все усиливался и усиливался, ей даже показалось, что он долетал до Итон-террас.

Гонг! Его задействовали. И, боже, как задействовали! Она была поражена. Гонг гудел и гудел, словно колокол судьбы.

Когда раздался третий мощный удар, она встала. Вот и пришел этот миг. В памяти всплыло последнее двустишие – и она вцепилась в него изо всех сил:

Летя с коня на землю,

О милости молил он…[26]

«Ну а это-то откуда?» – спросила она себя, в последний раз нервно приглаживая одной рукой волосы, а второй открывая дверь.

В этот же самый миг из комнаты Люси появился Уимисс.

– Здравствуйте, Эверард, – сказала мисс Энтуисл, вложив в приветствие всю симпатию, которую можно испытывать не только к хозяину, но и к племяннику.

– Ну здравствуйте, здравствуйте, – ответил Уимисс несколько неожиданно, но вполне логично.

Она протянула руку, он ее пожал, затем прошел мимо нее к ее спальне, дверь которой она оставила открытой, и выключил там свет, который она выключить забыла.

– О, простите, – сказала мисс Энтуисл и подумала: «Как это похоже на Эверарда».

Подождала его, и они молча спустились: она впереди, он сзади.

– Как вам показалась Люси? – спросила она, когда они достигли подножия лестницы.

Ей не нравилось молчание Эверарда, она помнила, как он замолкал, когда они обсуждали, где и как провести Рождество. Это молчание давило на нее, она извивалась под его тяжестью, как червячок под камнем.

– Как я и предполагал, – ответил он, – в полном порядке.

– О нет! – воскликнула мисс Энтуисл, потому что перед ее мысленным взором возникла привалившаяся к подушкам субтильная фигурка в голубом халате. – Сегодня ей уже немного лучше, но она еще далеко не в добром здравии.

– Вы спросили меня, что я думаю, и я вам ответил, – отрезал Уимисс.

Нет, между ними – ею и Эверардом – точно не возникнет симпатий просто так, а если и возникнет, то в результате длительной и упорной подготовки, понемножечку.

– Так вы идете? – осведомился Уимисс, придерживая перед ней дверь: она замешкалась, обдумывая предстоящий процесс.

«И это тоже типично для Эверарда», – подумала она: сначала он выключил за нею свет, теперь раздражен тем, что ему приходится ждать.

Она прошмыгнула в дверь и, браня себя за такую жалкую поспешность, сдержанно, не спеша, проследовала на свое место.

– Доктор… – начала она, когда они уселись и Честертон, дождавшись, пока Уимисс заправит свою салфетку, сняла крышку с супницы.

– Не желаю ничего слышать об этом докторе, – прервал он.

Мисс Энтуисл совершила над собой огромное усилие, стараясь не оскорбиться, и продолжила с чрезмерно спокойным и естественным видом:

– Но я бы хотела вам рассказать.

– Это меня не касается.

– Но вы ведь ее муж, – сказала мисс Энтуисл, стараясь, чтобы ее голос звучал приветливо и спокойно.

– Я распоряжения вызвать врача не отдавал, – сказал Уимисс.

– Да, но за ним следовало послать. Дитя…

– Это вы так говорите. Вы то же самое сказали и по телефону. А я ответил, что вы слишком много на себя берете, хотя вас никто и не просил.

Раньше мисс Энтуисл полагала, что подобным образом в присутствии слуг не говорят. Она поняла, что ошибалась.

– Это ваш доктор, – сказал Уимисс.

– Мой доктор?

– Я считаю его исключительно вашим доктором.

– Простите, Эверард, – вежливо произнесла после некоторой паузы мисс Энтуисл, – но я бы хотела понять, что вы имеете в виду.

– Вы послали за ним, хотя вас об этом не просили. Вам и отвечать за последствия.

– Не понимаю, что вы имеете в виду под последствиями, – сказала мисс Энтуисл, в которой оставалось все меньше и меньше решимости испытывать к Эверарду исключительно симпатию.

– Счет, – ответил Уимисс.

– О! – сказала мисс Энтуисл.

Она была до такой степени поражена, что могла произнести только это «О!». После чего ее пронзила мысль о том, что она ест суп Уимисса, и она положила ложку.

– Конечно, если вам будет так угодно, – сказала она.

– Мне будет угодно, – сказал он.

Разговор завис.

После чего, сидя очень прямо и отказываясь внимать мыслям, которые на огромной скорости проносились у нее в голове, мисс Энтуисл, твердо решившая вести себя так, будто ничего не случилось, спросила самым любезным голосом:

– Вы хорошо доехали?

– Нет, – сказал Уимисс и взмахом приказал, чтобы суп уносили.

Ответ был, несомненно, правдивый, но слишком грубый, и мисс Энтуисл, чувствуя себя невероятно глупо, лишь переспросила:

– Нет?

– Нет, – столь же кратко подтвердил Уимисс.

Разговор снова завис.

Мисс Энтуисл предприняла новую попытку:

– Полагаю, поезд был переполнен.

Поскольку это мало походило на вопрос, он ничего не ответил и позволил ей продолжать полагать.

– А где рыба? – спросил он у Честертон, подавшей ему котлеты.

– У нас не было времени ее достать, сэр, – сказала Честертон.

«Он сам должен был бы сообразить», – подумала мисс Энтуисл.

– Передайте кухарке, что без рыбы я не считаю ужин ужином.

– Да, сэр, – сказала Честертон.

«Вот ведь гусак», – подумала мисс Энтуисл.

Было куда проще считать его напыщенным гусаком, чем злиться, да и для нервов спокойнее. Он походил на вредного подростка-переростка, думала она, все время мрачного и злобного; к сожалению, у этого подростка власть.

Он молча поедал котлеты. Мисс Энтуисл от котлет отказалась. Она упустила свой шанс, когда кэб был у нее под окном и она могла высунуться и крикнуть: «Подождите, пожалуйста». Но тогда Люси… ах, да, Люси! Стоило ей подумать о Люси, как к ней возвращалась решимость не ссориться с Эверардом. Ей казалось невероятным – и казалось таковым с самой первой встречи, – что Люси могла его полюбить, однако вот – полюбила. Без какой-то серьезной причины полюбить его невозможно. Значит, детка знала о нем что-то такое. Детка ведь мудрая и нежная. Поэтому мисс Энтуисл сделала еще одну попытку возродить беседу.

Воспользовавшись тем, что Честертон повернулась к ним спиной – она отправилась за очередным блюдом к таинственной руке за дверью и не могла присутствовать при очередном грубом выпаде Уимисса, – она сказала самым естественным тоном, на который только была способна:

– Я рада, что вы приехали. Уверена, Люси очень скучала по вам.

– Люси и сама говорить способна, – заявил он.

Тут мисс Энтуисл пришла к выводу, что разговаривать с Эверардом слишком трудно. Так что уж лучше молчать. Сама она, в отличие от него, не могла в присутствии Честертон сказать ничего невежливого. Она сомневалась, что смогла бы, если б даже Честертон здесь не было, и все равно сохранять любезность, если он отвечал подобным образом, было невозможно. Так что уж лучше молчать, хотя такого рода молчание слишком уж походило на унизительное поражение.

В детстве мисс Энтуисл, случалось, вела себя грубо. В возрасте от пяти до десяти лет она могла передразнивать, корчить рожи. Но с тех пор – никогда. Десять лет – это был крайний срок. Тогда на нее снизошли хорошие манеры, и с тех пор она их только совершенствовала. Нельзя сказать, что позже у нее не возникало ситуаций, когда она испытывала искушение забыть о манерах. Воспитанная, она существовала среди воспитанных людей; добросердечная, она везде встречала доброту. Но сейчас она чувствовала, что, если б только могла забыть о своем воспитании, она бы утешилась, попросту одернув его: «Уимисс!»

Всего одно слово. Не более. По какой-то причине ей до смерти хотелось рявкнуть «Уимисс!» без всяких там «мистер». Она была уверена, что, если б она могла вот так прямо произнести это единственное слово, она бы почувствовала себя лучше – совсем как в детстве, когда корчила рожи неприятным ей людям.

Ужасно, ужасно. Она опустила глаза, шокированная собственными мыслями, и сказала «нет» на предложение пудинга.

«Теперь совершенно понятно, – подумал Уимисс, заметив ее молчание и отказ от пудинга, – у кого Люси подцепила эту свою манеру кукситься».

Пока ужин не завершился и он не приказал подать кофе в библиотеку, не было произнесено ни слова.

– Пойду пожелаю Люси доброй ночи, – сказала, поднимаясь из-за стола мисс Энтуисл.

– Даже и не вздумайте, – заявил он.

В этот момент они уже были у выхода из столовой, и Вера смотрела на них со своей тайной улыбкой.

– Я желаю переговорить с вами в библиотеке, – сообщил Уимисс.

«Но что если я не желаю разговаривать с вами в библиотеке?» – чуть было не сорвалось с языка мисс Энтуисл, он она вспомнила о Честертон и сдержалась.

Поэтому ответила коротко:

– Хорошо.

XXXI

В библиотеке она еще не бывала. Она уже познакомилась со столовой, холлом, лестницей, спальней Люси, гостевой комнатой, рогами и гонгом. И надеялась, что уедет, библиотеку не повидав. Но этого ей сделать не дали.

В камине весело пылали дрова, но их приветливый свет был мгновенно заглушен включенным Уимиссом электрическим светом. Этот лившийся с потолка свет был настолько ярким, что мисс Энтуисл пожалела, что у нее нет солнцезащитного козырька. Жалюзи были опущены, перед окном стоял письменный стол, за которым – она хорошо помнила, что ей рассказывала Люси, – сидел и писал Эверард в тот июльский день, когда погибла Вера. Сейчас апрель, до первой годовщины того ужасного дня оставалось более трех месяцев, а он снова женат, и женат – о Господи! – именно на ее Люси. На свете столько крепких, невпечатлительных молодых женщин, столько ожесточенных сердцем вдов, столько толстокожих зрелых особ, которым всего-то и нужен, что удобный дом, и которые нисколько не возражали бы против Эверарда, потому что не любили бы его и ничего бы не чувствовали, – ну почему судьба распорядилась, чтобы это была ее Люси? Нет, он ей никак не нравится, она не может заставить себя испытывать к нему добрые чувства. Он вполне мог быть – и она надеялась, что был, – таким, как описывала его Люси: чудесным, цельным, естественным и все такое прочее, но если он ей не нравится, то какой ей толк во всех этих качествах?

Дело в том, что к тому моменту, как войти в эту библиотеку, мисс Энтуисл уже была изрядно сердита. Даже самый вежливый червячок, сказала она себе, самый благожелательный, разумный червячок, полностью сознающий, что мудрость призывает к терпению, если его слишком сильно уж терзать, все-таки разозлится на мужа своей племянницы. Как по-хамски Уимисс запретил ей подняться к Люси… Особенную досаду у мисс Энтуисл вызывало понимание своей слабой позиции – ведь она явилась в его дом без приглашения.

Уимисс, стоя на прикаминном коврике, набивал трубку. Как хорошо она знала уже и эту его позу, и эту его манеру: он точно так же набивал трубку в ее доме на Итон-террас. И разве она не была к нему добра? Разве, когда хозяйкой была она, а гостем – он, она не демонстрировала гостеприимство, не была вежливой и радушной? Нет, он ей не нравится.

Она села в кресло таких же внушительных размеров, как и сам Уимисс. На скулах ее горели два красных пятна – на самом деле они появились в самом начале ужина.

Уимисс набивал трубку, как обычно, намеренно долго, и молчал. «На самом деле он наслаждается собой, – подумала она. – Наслаждается своей злостью и тем, что может мне грубить».

– Я вас слушаю, – сказала она, почувствовав невыносимое раздражение.

– Не рекомендую разговаривать со мной подобным тоном, – ответил он, продолжая возиться с трубкой.

– Прекратите, Эверард, – сказала она, устыдившись за него, но и за себя тоже, и повторила: – Я вас слушаю.

Подали кофе.

Мисс Энтуисл от кофе отказалась. Он себе налил.

Кофе унесли.

Когда за Честертон закрылась дверь, мисс Энтуисл произнесла максимально вежливо:

– Может быть, вы все-таки скажете то, что намеревались сказать?

– Непременно. Во-первых, я приказал кэбмену приехать за вами утром, чтобы отвезти к первому поезду.

– Благодарю, Эверард. Это весьма разумно. Я уже говорила Люси, когда она сказала, что вы завтра приезжаете, что утром уеду домой.

– Это во-первых, – сказал Уимисс, не обращая внимания на ее слова и продолжая набивать трубку. – Во-вторых, я не желаю, чтобы вы встречались с Люси ни сегодня вечером, ни завтра утром.

Она в изумлении уставилась на него.

– Но почему?

– Не хочу, чтобы она расстраивалась.

– Но, дорогой Эверард, разве вы не понимаете, что она расстроится еще больше, если я уеду, не попрощавшись? И потом, как я могу ее расстроить, если она и так знает, что я утром уезжаю? Что, по-вашему, она может подумать?

– Позвольте мне самому судить, что лучше, а что нет.

– Простите, но я сомневаюсь, что вы на это способны, – серьезно произнесла мисс Энтуисл, действительно пораженная его неспособностью осознавать последствия.

У него же есть все, чтобы быть счастливым и довольным, – любящая жена, которая верит в него, которая уже самим фактом, что вышла за него замуж, отмела все сомнения касательно того, как погибла Вера, и все, что от него требуется, – быть добрым и примитивно порядочным. И бедный Эверард – каким бы абсурдным это ни казалось, но в этот момент она его действительно пожалела, ведь он был таким жалким существом, слепо разрушающим свое собственное счастье, – испортит все это, неминуемо сломает все, если не сможет увидеть, не сможет понять…

Это замечание настолько взбесило Уимисса, что он посчитал вполне оправданным и приемлемым потребовать, чтобы она немедленно покинула его дом – ночь там или не ночь, есть поезд, нет поезда – не важно. Он бы так и поступил, если бы не хотел насладиться длинной сценой.

– В моей собственной библиотеке я не намерен выслушивать ваше мнение о моем характере, – объявил он, наконец-то зажигая трубку.

– Что ж, – сказала мисс Энтуисл, поняв, что на карту поставлено слишком многое, чтобы позволить, чтобы ее заставили молчать или, напротив, сказать что-то крайне неосторожное, – тогда позвольте мне сказать вам кое-что о Люси.

– О Люси? – удивился Уимисс, пораженный такой ее решительностью. – О моей собственной жене?

– Да, – очень серьезно ответила мисс Энтуисл. – Она из тех, кто принимает все близко к сердцу, и она будет расстроена – расстроена, Эверард, и будет волноваться, если я исчезну вот так, как хотите вы, не сказав ей ни слова. Конечно, я уеду и, обещаю вам, никогда больше не приеду сюда, разве только вы сами меня об этом попросите. Но, пожалуйста, даже если вы очень злы и расстроены, не надо настаивать на том, что сделает Люси несчастной. Позвольте мне пожелать ей доброй ночи и попрощаться завтра утром. Уверяю вас, она будет очень волноваться, если я этого не сделаю. Она решит, – тут мисс Энтуисл попыталась даже улыбнуться, – что вы меня выгнали. И понимаете ли, если она так подумает, она не сможет… – мисс Энтуисл на секунду запнулась. – Она не сможет вами гордиться. А это, мой дорогой, – и она снова улыбнулась, как бы извиняясь за то, что она, старая дева, смеет говорить о таком, – наносит любви самую глубокую рану.

Уимисс от удивления даже говорить не мог. В его доме. В его собственном доме!

– Простите, – сказала она, – если это вас раздражает, но я хочу сказать… Я действительно думаю, что это важно.

Наступила тишина. Они смотрели друг на друга – он в изумлении, она с надеждой – надеждой, что он хотя бы частично поймет, что она сказала. Ведь так важно, чтобы он понял, чтобы увидел, какое воздействие может оказать на Люси столь недоброе, даже жестокое поведение. От этого зависит его собственное счастье. Какая трагедия, какая трагедия для всех, если он не поймет…

– Вы хоть понимаете, что находитесь в моем доме? – сказал он.

– О, Эверард…

– Вы хоть понимаете, – продолжал он, – что говорите с мужем, который знает, что хорошо, а что плохо для его жены?

Мисс Энтуисл не отвечала. Подперев голову рукой, она смотрела в огонь.

– Вы хоть понимаете, что вторглись в мой дом без приглашения, стоило мне уехать, жили здесь, и еще бы жили, неизвестно сколько, без моего разрешения, если бы я не приехал, а я вынужден был приехать специально, чтобы положить конец этому безобразию?

– Безусловно, ситуацию можно преподнести и так.

– Именно так ее и может видеть сколько-нибудь разумный и порядочный человек, – сказал Уимисс.

– Ну нет, – ответила мисс Энтуисл. – Совершенно точно не так. Однако, – добавила она, вставая и протягивая руку, – это вы видите ее таким образом, Эверард. Позвольте пожелать вам спокойной ночи. И попрощаться, потому как мы вряд ли увидимся утром.

– По вашему тону можно предположить, – продолжал он, не обращая внимания на протянутую руку, – что это ваш дом, а я – ваш слуга.

– Уверяю, мне бы и в голову не пришло считать этот дом своим, а вас взять в слуги.

– Вы совершили серьезную ошибку, пытаясь вмешаться в отношения между мужем и женой. И теперь должны благодарить только себя за то, что я не позволю вам продолжать видеться с Люси.

Она в крайнем удивлении смотрела на него.

– Вы хотите сказать, – спросила она после паузы, – что вы не позволите мне с ней видеться и в дальнейшем? В Лондоне?

– Мои намерения именно таковы.

Мисс Энтуисл продолжала молча смотреть на него, а он с удовлетворением отметил, что наконец-то достиг цели: с ее лица схлынули все краски.

– В таком случае, – произнесла она наконец, – я считаю своим долгом…

– Не начинайте про долг. Вы не имеете никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье.

– Я считаю своим долгом сказать, что, насколько я знаю Люси…

– «Насколько я знаю Люси»! Да как вы можете сравнивать свое знание с моим!

– Будьте любезны дослушать. Это очень важно. Насколько я знаю Люси, она не обладает той жизненной силой, которая была присуща Вере.

Теперь настал его черед недоуменно на нее посмотреть. Она стояла перед ним прямая, очень бледная и смотрела на него бесстрашными горящими глазами. Он видел, что ему удалось ударить ее по больному месту, иначе она бы так не побледнела, и все же она намеревалась окончательно его взбесить.

– Жизненной силой?.. – переспросил он.

– Да, в этом я уверена. И хорошо бы вам хватило ума, хватило мудрости позаботиться о своем собственном счастье…

– Ах вы, надоедливая особа, да как вы смеете читать мне мораль?! – взорвался он. – Как вы посмели в моем собственном доме что-то там говорить о Вере?!

– А ну молчать! – глаза мисс Энтуисл пылали на ее белом лице все ярче и ярче. – Молчать и слушать! Это ужасно, что мне приходится это делать, но, видимо, никто никогда не говорил вам ни о чем важном и серьезном. Вы, похоже, ничего не понимаете в женщинах и вообще в людях. Как вы могли привести в этот дом такую девушку, как Люси, – да любую молодую жену? Но так получилось, что она здесь, и все еще может обойтись, потому что она любит вас, если вы будете по-настоящему думать о ней, если будете нежны и добры. Уверяю вас, для меня не имеет значения, что вы злитесь на меня или даже пытаетесь полностью разделить меня и Люси, но только если вы будете добры к ней. Неужели вы не понимаете, Эверард, что у нее может появиться ребенок, и тогда она…

– Назойливая, мерзкая женщина! Невероятно непристойная, неприличная…

– Мне совершенно все равно, что вы говорите мне или обо мне, но, уверяю вас, если вы не одумаетесь, если не станете мудрее и добрее, то на этот раз все случится гораздо быстрее, пятнадцати лет не потребуется.

Он повторил, тупо глядя на нее:

– Пятнадцати лет?

– Да. Прощайте.

И она вышла, захлопнув дверь до того, как до него дошло, что именно она сказала.

А когда дошло, он выскочил вслед за ней.

Она очень медленно поднималась по лестнице.

– А ну спускайтесь! – приказал он.

Она продолжала подниматься, будто и не слышала его приказа.

– Спускайтесь! А то я вас за руку приволоку!

И при всем ее горе, при всем ужасе, ибо в голове у нее снова и снова звучали два слова – Люси, Вера, Люси, Вера, – она чуть не расхохоталась, потому что представила себе абсурдную картину: вот она, более ловкая от природы, бежит вверх по лестнице, а он упорно топает за ней, пока на самом верху не догоняет и не швыряет в цистерну с дождевой водой.

Она остановилась и произнесла тихим голосом, чтобы не спугнуть Люси непривычными звуками:

– Хорошо, я спускаюсь.

И спустилась, дрожа не от страха, а от непокорности.

Он стоял внизу лестницы. Она спустилась, прямо глядя ему в лицо. Что он собирается сделать? Схватить ее за плечи и выкинуть из дома? Он не добьется от нее ни малейшего намека на страх. Она не чувствовала никакого страха за себя, но боялась за Люси – за Люси… Из-за Люси она вполне могла разрыдаться, умолять, чтобы он разрешил им видеться хоть изредка, унизиться, смириться, если бы только не была убеждена в том, какой восторг он испытает, сломав ее, и с какой радостью откажет. От этой мысли она словно окаменела.

– Сейчас же убирайтесь из моего дома! – прошипел Уимисс.

– Да неужели, Эверард? Вот так, без шляпы? – мягко спросила она.

Он не ответил. В этот миг он бы с радостью убил ее, потому что видел, что она издевается. Не в открытую. Лицо ее было серьезно, голос вежливый, но он понимал, что она над ним потешается, а если он что и ненавидел больше всего на свете, так это когда его презирали.

Он подошел к входной двери, потянулся, открыл верхний засов, наклонился, открыл нижний, повернул ключ, снял цепочку, распахнул дверь и произнес:

– Сейчас же вон. И пусть это послужит вам уроком.

– Какая прекрасная ночь! – произнесла спокойно и с достоинством мисс Энтуисл, выйдя на ступеньки и глядя в звездное небо.

Он захлопнул за ней дверь, закрыл на ключ и засовы, навесил цепочку, и она услышала его удаляющиеся шаги. Как только глаза немного привыкли к темноте, она обошла дом, позвонила в колокольчик у задней двери и попросила явившуюся на зов кухонную девушку позвать Лиззи, а когда пришла Лиззи, такая же удивленная и растерянная, как и судомойка, попросила принести из ее комнаты сумку со всеми пожитками, шляпу, накидку и кошелек.

– Я буду ждать в саду, – сказала мисс Энтуисл, – и, пожалуйста, Лиззи, как можно скорее.

И когда она получила все свои пожитки, а Лиззи надела ей на плечи накидку – она все время оглаживала и расправляла накидку, стараясь таким образом выразить понимание и сочувствие, потому что и Лиззи, и всем остальным слугам было понятно, что мисс Энтуисл выгнали из дома, – мисс Энтуисл ушла, оставив за собой молчаливый дом. И через белые ворота, через сырой проезд, по дороге, над которой светили звезды, через мост, вышла к деревне, а оттуда дошла до станции и села ждать ближайшего поезда.

Шла она медленно-медленно.

Она очень устала.

XXXII

Уимисс вернулся в библиотеку. Его кофе все еще стоял на каминной полке. Он выпил его, уселся в кресло, в котором перед тем сидела мисс Энтуисл, и закурил.

Он решил не подниматься к Люси, пока не убедится, что эта женщина не попытается стучаться в дверь или звонить. Он до такой степени не понимал ни характера, ни поступков мисс Энтуисл, что на самом деле думал, что она может, например, кинуть в окно камень, и решил оставаться внизу, дабы охранять свои владения, пока не прошло достаточно времени и он не уверился в безопасности.

За это время ярость от того, что ему пришлось от нее выслушать, в значительной мере стихла благодаря удовлетворению, которое он испытал, когда выставил ее вон. Только так можно показать, кто хозяин и что значит быть хозяином в собственном доме. Она, что, полагала, что может делать здесь все, что ей заблагорассудится? В его доме? И чтобы ей прислуживали его слуги, она жгла его электричество, влезала между ним и его женой, говорила что в голову придет, поучала, оскорбляла его? Да только он быстренько ей показал, что такого быть не может. Что же касается последнего ее чудовищного предположения, то это лишь доказывало, до какой степени он ее раскусил, насколько точно выбрал наказание самое для нее чувствительное, вот пусть теперь и пожинает плоды своих бредней. Бредни бессилия, вот что это такое. До самого конца жизни он обречен на то, что всякий раз, когда кто-то не сможет добиться от него своего и будет обескуражен его стойкостью, ему из мстительности будут напоминать эту старую историю. Ну и пусть. Это не заставит его отступить со своей позиции ни на волосок. Он – хозяин в своем доме, вот кто он такой.

Просто удивительно, почему женщины думают, будто способны вертеть им как хотят. Вот и Вера так думала, и вела себя соответственно, пока не обнаружила, что это невозможно, – как же она удивилась, оскорбилась даже! Несомненно, и эта тоже сейчас здорово удивлена – она же и предположить не могла, что он ее выставит! Женщины никогда не верили, что он способен на такие простые, очевидные вещи. И даже когда он их предупреждал, а Веру он предупреждал неоднократно – это легко проверить, все записано у него в дневнике, – они все равно не верили. Подчиняясь условностям и страху перед людским мнением, они воображают, что он тоже станет подчиняться. А когда он не подчиняется, страшно удивляются, не в состоянии понять, что за все должны благодарить только себя.

Так он сидел и курил, прислушиваясь к звукам, которые могли бы означать, что мисс Энтуисл подкрадывается с враждебными намерениями. Он сидел так, когда Честертон пришла забрать чашку из-под кофе, сидел он так и час спустя, когда она принесла ему виски.

Когда он пришел к выводу, что вражеской атаки не будет, было уже около одиннадцати, и все равно, прежде чем подняться наверх, решил все-таки проверить: открыл окно и вышел на террасу оглядеться.

Было тихо как в могиле. Так тихо, что с реки слышались легкие всплески, когда течение подхватывало какую-нибудь ветку. На небе полно звезд, так что тьма не была непроглядной, и хотя апрельский воздух все еще сыроват, под ногами уже сухо. Чудесная ночь для прогулки. Что ж, ей все-таки повезло, но он не станет за это на нее обижаться.

Он прошел по террасе, обогнул кусты калины, которые прикрывали вход для слуг, вышел к парадному входу.

Пусто. На ступеньках никто не маячит.

Дошел до белых ворот, с нее станется нарочно оставить их открытыми. «Только чтобы меня позлить», – подумал он.

Ворота закрыты.

Он постоял, прислушиваясь: вдруг она бродит по проезду.

Ни звука.

Довольный, что она на самом деле убралась, он вернулся на террасу, прошел в библиотеку, тщательно запер окно и опустил жалюзи.

Какое облегчение, какое невероятное облегчение – избавиться от нее, и не просто на этот раз, а навсегда. А поскольку она была единственной родственницей Люси, то больше уже никто не сможет встать между мужем и женой. Он был очень рад, что под конец она повела себя уже совсем из рук вон, когда ввернула там что-то про Веру, уж это-то полностью оправдывало его поступок. Если б вела себя чуть получше, ей было бы разрешено остаться до утра, а еще осмотрительнее – и пришлось бы разрешать ей приезжать в «Ивы», не говоря уж о Лондоне, где она свободно влияла бы на Люси, пока он играет в своем клубе в бридж и не может за ней присматривать. Да, все получилось очень, очень славно, ради этого стоило приехать на день раньше.

Стоя перед затухающим огнем, он принялся заводить часы, и к нему снова вернулось прекрасное расположение духа. Более того – он чувствовал себя свежим и бодрым, как если бы принял холодную ванну и растерся жестким полотенцем. Время для постели и его маленькой любви. Много ли мужчине надо? Только его женщина и покой.

Закончив заводить часы, Уимисс потянулся, зевнул и медленно направился наверх, в спальню, по дороге выключая везде свет.

В спальне горел ночник, Люси уснула, устав ждать, когда тетя Дот придет пожелать ей спокойной ночи, но, когда он вошел, проснулась.

– Это ты, тетя Дот? – пробормотала она, даже в полусне уверенная, что это она, потому что, если бы это был Эверард, он бы сразу включил верхний свет.

Но Уимисс не хотел ее будить и отвечать на вопросы, поэтому свет не включал.

– Нет, это твой Эверард, – сказал он, на цыпочках приближаясь к кровати. – Ш-ш-ш, тихонечко. Спи, будь хорошей девочкой.

И даже в полусне она понимала, что означает такой его голос: такой голос означает, что он в хорошем настроении. Как мило, что он старается ее не потревожить… Дорогой Эверард… Они с тетей Дот непременно должны подружиться… Как хорошо… Милая, милая тетя Дот… Перед ужином он был такой сердитый, что она даже испугалась… Испугалась… Какое облегчение… Как хорошо…

И Люси снова заснула, а очнулась тогда, когда рука Эверарда скользнула ей за спину – она подняла ее и, протащив через всю кровать, уложила к нему на грудь.

– Кто здесь моя маленькая детка? – услыхала она и успела проснуться, чтобы вовремя ответить на поцелуй.

КОНЕЦ

Примечания

1

По-английски «камбала» (sole) и «душа» (soul) произносятся одинаково. Здесь и далее примеч. переводчика.

2

«Deviled bones» – букв. «Ребра дьявола» (англ.) – жареные говяжьи ребра под очень острым соусом.

3

сломленной (фр.).

4

Нигелла – травянистое растение с бледно-голубыми цветами.

5

«Быки» – инвесторы, играющие на повышение, «медведи» – инвесторы, играющие на понижение.

6

Из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой кавалерии», перевод Ю. И. Колкера.

7

Шинн Фейн – левая националистическая партия Ирландии, созданная в 1905 г. Сейчас так называют ряд ирландских националистических организаций. В 1919–1921 гг. между Ирландской Республикой и Великобританией происходил вооруженный конфликт, который затем стали называть Войной за независимость Ирландии. В это время премьер-министром Великобритании был Дэвид Ллойд Джордж.

8

Этого негодяя следовало пристрелить (фр.).

9

Джон Мильтон. «Самсон-борец». Перевод Ю. Б. Корнеева.

10

Библия. Псалтирь. Псалом 18:5.

11

энтузиазмом (фр.).

12

Мсье и мадам замерзнут (фр.).

13

отец и дочь (фр.).

14

Он, должно быть, очень богат (фр.).

15

«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх». Библия. 1-е послание Иоанна. 4 глава.

16

177,8 сантиметра.

17

Маколей, Томас Бабингтон (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи. Автор пятитомной «Истории Англии». Критики называли его систематическим фальсификатором истории.

18

Элгар, Эдуард Уильям (1857–1934) – британский композитор романтического направления. Некоторые из его крупных оркестровых работ, в том числе «Торжественные и церемониальные марши», были очень популярны.

19

Здесь: «лучшее – враг хорошего» (фр.).

20

«Женщины непостоянны»: часть французской пословицы «Souvent femme varie, bien fol est qui s’yfie» – «Женщины непостоянны, и глупец тот, кто на них полагается».

21

Васан (или Башан) – историческая область на восточном берегу реки Иордан. По Библии, коренным населением Васана были рефаимы, из среды которых происходил последний известный их царь Ог.

22

Патер, Уолтер (1839–1894) – английский эссеист и искусствовед, главный идеолог эстетизма. «Дитя в доме» и «Эмеральд Утварт» входят в цикл его «воображаемых портретов»: биографий несуществующих людей.

23

Здесь: психическое и нравственное состояние (фр.).

24

Отрывки из стихотворения английского поэта Джорджа Крабба (1754–1832) «Гнев», в котором говорится о некоем достойном господине, у которого умерла жена, и который взял в жены другую женщину, робкую и скромную, из которой мог лепить все, что ему угодно.

25

Отрывок из стихотворения немецкого поэта и карикатуриста Вильгельма Буша (1832–1908) «Похищение из сераля». Буш считается одним из основоположников комиксов. Автор популярных книг для детей «Макс и Мориц» и «Плих и Плюх», известных в России по переводам Константина Льдова и Даниила Хармса.

26

Отрывок из стихотворения английского историка Уильяма Кэмдена (1551–1623) «Эпитафия человеку, упавшему с коня».

Content

Элизабет фон Арним
Вера

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Примечания