Дженни Оффилл

Погода

Посвящается Лидии

Заметки городского собрания в Милфорде,

Коннектикут, 1640:

«Большинством голосом постановлено, что земля принадлежит Господу во всей целости своей; большинством голосов постановлено, что земля дарована Святым; большинством голосов постановлено, что Святые – это мы».

Weather A novel

Jenny Ofёll

This edition is published by arrangement with Union Literary and The Van Lear Agency LLC.

Дизайн обложки и иллюстрации Ксении Волковой

Copyright © 2020 by Jenny Ofёll

© Юлия Змеева, пер. на русский язык, 2022

© Livebook Publishing, 2022

Часть первая

Утром заходит просветленная. У просветления несколько стадий; ей кажется, она на предпоследней. Эта стадия не поддается описанию; назвать ее можно только японским словом. Слово означает «ведро черной краски».

Подбираю книги для отчаявшегося адъюнкт-профессора[1]. Тот уже одиннадцать лет пишет диссертацию. Я пачками выдаю ему бумагу. Канцелярские зажимы и ручки. Диссертация посвящена философу, о котором я никогда не слышала. Малоизвестный, но «оказавший важнейшее влияние на развитие философской мысли». Малоизвестный, но важнейший, вот как!

Вчера жена адъюнкт-профессора повесила записку на холодильник. «Твое занятие приносит деньги?» – написала она.

Человек в поношенном костюме не хочет, чтобы ему уменьшили штрафы. Он рад поддержать наше учреждение. После обеда заходит блондинка с ногтями, обгрызенными до мяса, и уходит, набив сумку туалетной бумагой[2].

Решаюсь заговорить с одним посетителем о вакцинации, с другим – о позднем капитализме. «Вам не хочется, чтобы вам снова было тридцать?» – спрашивает одинокий и печальный инженер. «Никогда», – отвечаю я. А потом рассказываю анекдот про путешествия во времени.

Путешественников во времени не обслуживаем.

Путешественник во времени заходит в бар.

По пути домой прохожу мимо продавщицы вертушек. Их иногда покупают обкуренные студенты. «Сегодня ничего не продала», – говорит продавщица. Покупаю Илаю вертушку. Она синяя с белым, но когда крутится, становится просто синей. Не забудь наменять четвертаков, напоминаю я себе.

Четвертаки мне меняет Мохан из лавки на углу. Я замечаю, что у него красивая новая кошка, а он говорит, что видит ее впервые. Но, пожалуй, оставит, ведь жена его разлюбила.

«Жаль, что ты не настоящий психотерапевт, – говорит муж. – Мы бы тогда разбогатели».

* * *

Генри опаздывает. А я, между прочим, специально арендовала машину, чтобы не опоздать. Наконец он приходит, насквозь мокрый. Ни плаща, ни зонтика. На углу останавливается, отдает мелочь женщине в пончо из мусорных мешков.

Брат однажды сказал, что скучает по наркотикам, потому что те заглушали голос мира, который постоянно от него чего-то требовал. Понимаю, сказала я. Мы как раз ходили по супермаркету. Здесь каждая вещь требовала обратить на нее внимание. Но за ужасной музыкой голоса вещей были не слышны.

Я попыталась быстро его согреть: взяла ему суп и кофе. Подумала, что он хорошо выглядит. Взгляд ясный. Официантка приносит новый кофейник, кокетничает с Генри. Мою маму раньше на улице останавливали. Говорили: с такими-то ресницами надо было родиться девочкой! А то какой от них прок.

К супу приносят бесплатный хлеб. Я съедаю три куска, а брат рассказывает о своем собрании анонимных наркоманов. Одна женщина вскочила и стала возмущаться насчет антидепрессантов. Больше всего ее возмущало, что люди неправильно их утилизируют. У червяков из канализации взяли пробы и выяснили, что они все напичканы паксилом и прозаком.

А потом этих червяков съедают птицы и не хотят улетать в теплые края. Они строят очень красивые гнезда, но не спешат спариваться. «Но им же стало лучше? – спрашиваю я. – Они стали больше успевать?»

* * *

Окно в спальне открыто. Если высунуться наружу и вывернуть шею, видно Луну. Древние греки считали Луну единственным небесным телом, похожим на Землю. И думали, что там живут звери и растут растения в пятнадцать раз выносливее и крепче.

Сын приходит и говорит: мам, сейчас тебе кое-что покажу. И показывает пачку жвачки, но на самом деле это розыгрыш. Берешь жвачку, а из пачки выскакивает пружинка. «Смотри, больно будет», – предупреждает он.

Ай.

Я зову его посмотреть в окно. «Это убывающая Луна», – говорит Илай. Он знает про Луну столько, сколько я не узнаю никогда. В старом садике их учили песенке про фазы Луны. Иногда он поет ее нам за ужином, но только если мы не просим.

Хоть с Луной все будет в порядке, думаю я. Хоть о Луне никто не тревожится.

* * *

У входа в школу нас встречает тетя с рупором. Предупреждает родителей, чтобы не входили и оставляли детей за красной чертой. «Безопасность прежде всего! – кричит она. – Безопасность прежде всего!»

Но Илай иногда плачет, когда его оставляют в шумной толпе. Он не любит один идти через огромную столовую. Однажды он застыл посреди зала и стоял так, пока кто-то из сотрудников не взял его за локоть и не увел на место.

Поэтому сегодня мы пробегаем мимо тети с рупором и направляемся сразу к месту сбора. Друг Илая уже сидит за столом и ест печенье в виде зверушек; Илай не плачет, зато у выхода на меня набрасывается тетка с рупором. «Родителям входить запрещено! Нельзя сопровождать детей!»

Как же она любит свой рупор. Когда она на меня орет, что-то во мне закипает, но я выхожу на улицу и говорю себе: забудь.

Я запрещаю себе думать, что школа большая, а Илай маленький. Я уже делала эту ошибку раньше, в другие дни. Пора бы привыкнуть, но иногда страх возвращается.

* * *

Весь день меня осаждают ворчливые профессора. Самые противные – те, что с пожизненным контрактом. Лезут без очереди сдать книгу или первыми вписывают свое имя в список ожидания. Согласно исследованиям, 94 % профессоров колледжей считают свою работу сложнее любой другой.

На днях нам выдали брошюру. «Правила поведения с проблемными посетителями». Профессоров в брошюре даже не упомянули. Среди «проблем» указывались следующие:

Неприятный запах

Пение

Смех

Порча имущества

Обман

Агрессия

Громкие разговоры

Одиночество

Кашель

Но к какой категории отнести старичка, который требует, чтобы я дала ему пароль от его электронной почты? Я пытаюсь объяснить, что не могу знать его пароль, что только он его знает, но он лишь недовольно качает головой, мол, что это за сотрудники такие, совсем не помогают.

* * *

На автобусной остановке висит плакат с портретом Сильвии. Она приезжает с лекцией в студгородок. Много лет назад я у нее училась, потом бросила университет. С тех пор она иногда интересовалась моей судьбой, проверяла, по-прежнему ли я растрачиваю свой потенциал. И всякий раз убеждалась, что растрачиваю. В конце концов она потянула за ниточки и устроила меня на эту работу, хотя у меня нет библиотекарского образования.

По пути домой слушаю ее новый подкаст. Новый эпизод называется «Все трещит по швам». На самом деле, все эпизоды подкаста Сильвии могли бы называться «Все трещит по швам». Она наводит панику, но я все равно ее слушаю ради одного только голоса. Он меня успокаивает, даже когда она рассуждает о невидимых всадниках апокалипсиса, несущихся к нам во весь опор.

Повсюду мы видим явные признаки падения и деградации. Но наша индустриальная цивилизация так огромна и простирается так далеко…

Я смотрю в окно. Вдалеке кто-то или что-то, прихрамывая, ковыляет к деревьям.

* * *

Открывается дверь; Илай бросается мне навстречу. Помогаю ему очистить ладошки от клея, а потом он возвращается к игре. Это самая популярная игра. Трехмерный мир, который строишь сам, – так муж сказал. Развивающая, в общем.

Мне нравится за ними наблюдать. Они возводят здания из кирпичиков, а потом раскладывают внутри «минералы», добытые кирками, которые тоже сделали сами. Строят зеленые поля и выращивают кур на убой. «Я убил курицу!» – кричит Илай. «Уже поздно», – говорит Бен.

В почте счета и реклама супермаркетов. Журнал, адресованный прежнему жильцу. «Как помочь близким с депрессией?» – гласит надпись на обложке.

Что можно говорить:

Мне жаль, что тебе плохо. Я тебя не брошу. Я буду заботиться о себе; ты можешь не волноваться, что твоя боль передастся мне.

Что лучше не говорить:

Просто выпей ромашкового чая.

* * *

Разрешаю брату выбрать фильм, но он выбирает такой тупой, что смотреть его невозможно. В кино всегда грядет страшная катастрофа, и предотвратить ее может только один человек – тот, от которого меньше всего ждешь геройства.

После кино гуляем в парке. Он встретил девушку. Но думает, что ничего не получится. Она совсем на него не похожа. Вскоре до меня доходит, что они даже не ходили на свидание. «А ты хочешь встречаться с кем-то, кто на тебя похож?» – спрашиваю я. Генри смеется: «Боже упаси».

Когда я впервые попала к Сильвии на лекцию, та рассказывала об ассортативном спаривании. Люди спариваются с себе подобными – депрессивные с депрессивными и так далее. Проблема ассортативности в том, что на первый взгляд выбор кажется правильным. Как будто находишь замок, к которому твой ключ подходит идеально, дверка открывается, и ты попадаешь в комнату. Но хочешь ли ты провести в этой комнате всю жизнь? Вот в чем вопрос.

Рассказываю брату, что мы с Беном всегда обращаем внимание на разные вещи. Например, однажды я пришла домой, а он подходит ко мне радостный и говорит: наконец их сняли! Кого сняли, спрашиваю. Оказалось, на фасаде нашего дома три года были строительные леса, а теперь их сняли. А я на прошлой неделе рассказываю ему про парня из квартиры 5C, а он говорит: погоди, какой торговец наркотиками?

* * *

Прихожу домой. Собака просит дать ей кубик льда. Я даю, и она возит миску по всей кухне. «Как прошел день?» – спрашиваю Бена. Тот поводит плечами. «Работал. Стирал».

На столе свидетельства его подвига – башня сложенного чистого белья. Вижу в ней свою любимую рубашку и не самые застиранные трусы. Иду в спальню и надеваю их. Чувствую себя человеком.

На третий день после свадьбы королева Виктория написала: «Мой дорогой Альберт помог мне надеть чулки. Потом я смотрела, как он бреется, и это было прекрасно».

Звонит мама и говорит со мной о свете, виноградных лозах и хлебе на живой закваске.

* * *

В семь утра Илай играет с собакой в резиновую лягушку. Я забираю ее и кладу на холодильник. «Пора! Бери рюкзак!» – кричу я. Собака подозрительно смотрит на меня, положив голову на лапы. Быстро провожу расческой по волосам Илая. Тот морщится и убегает. «Пора! Надевай ботинки!» – кричу я. Наконец мы выходим.

Миссис Ковински пытается сказать мне что-то про лифты, но мы пробегаем мимо. Идти десять кварталов. Я иду слишком быстро и тащу Илая за руку. Так нельзя, я знаю, но если он опоздает, мне потом на работе длинную очередь стоять.

Последний забег через детскую площадку, и мы успеваем. Я запыхалась, вспотела и расстроилась из-за спешки. Целую Илая в макушку, пытаясь как-то компенсировать беготню. Почему я завела только одного ребенка? Больше детей – больше шансов.

Другие мамы в школе умнее меня, они завели больше одного. Они толпятся у забора. Говорят, кажется, на урду. Одна из них мне улыбается, а я машу ей рукой.

Какой она меня видит, думаю я, глядя на свою невзрачную одежду и очки в дорогой оправе. На прошлой неделе эта мама принесла для школьной лотереи целый мешок шелка – красного, расшитого золотой нитью. Илай хочет выиграть его и сделать плащ супергероя. Я знаю, как пишется имя этой мамы, но как произносится – не знаю.

* * *

Эта женщина – психотерапевт. И буддистка. Она любит бравировать этим передо мной, я заметила. «Вам, кажется, свойственен тип восприятия “сверху вниз”, а не “снизу вверх”. Как думаете, почему?»

Вам лучше знать, уважаемая.

По вторникам она ведет занятия по медитации в подвале. Может прийти любой, не только студенты и сотрудники университета. Я заметила, что Марго слушает не так, как я. Она внимательна, а, выслушав, не бросается сразу рассказывать «а вот у меня был случай».

Посетителей сегодня мало, и я помогаю ей подготовиться к занятиям. Мы раскладываем подушки для продвинутых и расставляем стулья для начинающих. «Оставайтесь», – говорит она, но я никогда не хожу на ее уроки. Не знаю, куда сесть.

* * *

Поздно вечером спрашиваю мужа: что с моим коленом? Оно щелкает при ходьбе. И болит, когда поднимаюсь по лестнице. Он ест арахисовое масло ложкой. Кладет ложку в раковину и садится передо мной на колени, чтобы осмотреть ногу. «Так больно? – он слегка надавливает на колено. – А так? А так?» Я машу рукой – мол, может, болит, а может, только чуть-чуть. Он встает и целует меня. «Рак колена?» – шутит он.

Зависимость от снотворного тем хороша, что ее не называют зависимостью; просто организм «привыкает».

* * *

В наши дни людям только дай волю поумничать. Вот, например, человек на лестнице в библиотеке решил прочесть мне лекцию про мой бутерброд с ветчиной. «Вы хоть знаете, что свиньи умнее собак и лучше поддаются дрессировке? А коровы понимают причинно-следственные связи!» Да кто тебя спрашивал, думаю я, но бутерброд все равно убираю. Съем потом.

А вот мужчина в поношенном костюме рассказывает интересное. Он работает в хосписе. Говорит, что, когда умирает близкий человек, очень важно быть дома три дня одному и никуда не выходить. Потому что в это время мертвые возвращаются в другом обличье. Например, его жена вернулась в виде ветерка, сдувшего бумаги со стола. Это просто чудо, просто чудо, говорит он.

* * *

На лифте объявление: «Не работает». Стою и смотрю на него, словно что-то изменится. В подъезд заходит миссис Ковински. В наше время управляющим может стать кто угодно, говорит она. Кто угодно.

Забираю почту, оттягивая момент, когда придется подниматься по лестнице. Дорогой платный садик до сих пор присылает нам свою рассылку. В этот раз – про десять самых распространенных детских страхов. Темноты среди них нет. Под номерами 8, 9 и 10 значатся кровь, акулы и одиночество.

Захожу в квартиру. Собака спит под столом. Илай складывает лист простой белой бумаги. «Не смотри, – приказывает он. – Это мое изобретение. Никто, кроме меня, никогда не узнает, что это».

Я не смотрю. Ставлю корм и воду для собаки, без особой надежды заглядываю в холодильник. Окно открыто. На улице хорошо. На площадке пожарного выхода нет голубей. От эксперимента с помидорами остались горшки. «Вшшшш», – говорит мой сын.

Мой страх номер один – что время начнет идти быстрее. Это невозможно, но, клянусь, иногда мне кажется, так и есть.

* * *

«Хочешь перекусить»? – спрашивает Кэтрин. Я не знаю, что ответить, потому что Кэтрин работает в рекламе. Они с братом познакомились, когда он записался в фокус-группу для исследования в ее агентстве. За сто долларов. Надо было придумать названия нового дезодоранта для детей младше десять лет. Брат придумал «Вонючий ангел».

До сих пор не могу поверить, что они встречаются, но на первом свидании оба заказали газировку. У людей из двенадцатиступенчатой программы это называется тринадцатой ступенью. Кэтрин раньше баловалась кокаином. Брат больше по таблеткам.

Я лучше подожду ужина, говорю я. Позже прохожу мимо ее стола и вижу папку.

Картофельные чипсы: амбициозность, успех, целеустремленность

Орехи: дружелюбие, эмпатия, понимание

Попкорн: лидерство, ум, уверенность в себе

Иду в гостиную, а там Бен грызет кешью.

* * *

Воскресное утро. Собака нашла в траве крольчонка. Взяла в зубы и отпустила. Теперь мы пытаемся его спасти. Соседи дали коробку с подстилкой из мягкой тряпочки. Кролик весь трясется. Крови нет, но зубы оставили вмятины на шерсти. Пытаемся выпустить кролика в сад, но он уже умер. От страха, наверно.

Вечером Илай в истерике орет, чтобы мы пришли на кухню. Под раковиной мышиный череп, вопит он. Я хмуро смотрю на Бена – я-то думала, мы ловим и убиваем мышей тайком, чтобы сын не увидел. Тяжко вздохнув, он встает и идет посмотреть. Встает на колени и заглядывает под раковину. Мышиный череп оказывается засохшим куском имбиря. Мы спасены.

* * *

Не знаю, как быть с Джимми из службы аренды авто. Он сказал, что бизнес прогорел; никто не звонит. Пришлось отпустить всех водителей и оставить только одну машину. Он ночует на работе, чтобы не пропустить вызов. Жена грозится уйти.

Мистер Джимми. Так написано на карточке, которую он мне дал. Я теперь пользуюсь только его службой, хотя есть и лучше, и быстрее. Иногда звоню ему, он отвечает, а голос у него сонный. Он всегда говорит, что приедет через семь минут, но приезжает намного позже.

Раньше я брала машину, только если опаздывала, теперь же специально закладываю для Джимми вдвое больше времени. На автобусе было бы быстрее или так же. И автобус мне по карману. Но что, если у Джимми не осталось клиентов, кроме меня?

Я опаздываю на лекцию. И ошиблась с корпусом. Прихожу почти к концу. Людей много. За спиной Сильвии график в форме хоккейной клюшки.

«Понятие “хороший человек”, “нравственный человек” формулируется по-разному во времена кризиса и в обычных обстоятельствах», – говорит она и показывает слайд: люди на пикнике у озера. Небо голубое, деревья зеленые, люди белые.

«Представьте, что вы пошли в парк с друзьями и устроили пикник. Само по себе это действие нравственно нейтральное, но если на ваших глазах в озере начнут тонуть дети, а вы продолжите есть и общаться, как ни в чем ни бывало, вас сочтут чудовищами».

Модератор дискуссии показывает, что пора закругляться. У микрофона выстроилась целая очередь. «У меня и вопрос, и комментарий», – говорит первый. В очередь встает молодая женщина. Маленькими шажками она продвигается вперед. Наконец доходит до начала очереди и задает вопрос.

«Как вам удается сохранять оптимизм?»

После лекции у меня не получается пробиться к Сильвии. Слишком много народу. Я иду к метро и пытаюсь размышлять о мире.

Молодые люди переживают: а что, если все, что я делаю, бессмысленно?

Старые переживают: а что, если все, что я делаю, имеет смысл?

* * *

Почти два года мне удавалось избегать встреч с этой мамашей из старого садика. Иногда приходилось постараться. Особенно высоки были шансы наткнуться на нее в модной пекарне и фермерском кооперативе, поэтому там я всегда была начеку. Ее зовут Никола, а сына почему-то Каспер.

Когда она говорила про нашу начальную школу – бесплатную, по месту проживания, – она на одном дыхании восторгалась детками эмигрантов, которые там учились, и тут же рассказывала про репетиторов, которых наняла, чтобы ее сын мог скорее перейти в другую школу. А детей эмигрантов она называла «маленькими героями». Как будто они трубы чистили или разносили газеты прямиком из типографии.

А еще Никола носила с собой карточки с иностранными словами и, забирая ребенка после садика, давала ему яблоко или апельсин и проговаривала их названия по-французски. Pomme. Orange.

Илай ее обожал. Хотел, чтобы я так же красиво одевалась. И учила его иностранным названиям фруктов. Однажды я купила ему банан (по-французски: banane). Сказала, что он может сдать тест, но никаких дорогих репетиторов я ему нанимать не буду.

Через несколько дней я наорала на него за то, что он потерял новый ланч-бокс. Он повернулся ко мне и сказал: ты точно моя мама? Иногда ты очень злая.

Я не стала обижаться, он же еще маленький. А уж теперь, спустя много лет, вспоминаю об этом совсем редко – раз или два в день.

* * *

Я наконец пошла на занятие медитацией. У меня болело колено, поэтому я села на стул. Просветленная сидела на подушке. Интересно, как она такой стала? В конце занятия она задала Марго вопрос или то, что считала вопросом.

«Мне повезло – я давно вышла за пределы ограниченного “я” и живу в мире тонких энергий. Но теперь мне сложно возвращаться в мир грубых энергий, тот, о котором вы только что говорили – где надо мыть посуду и выносить мусор».

Она была заметно беременна – месяце на шестом. Не волнуйся, подумала я; мир грубых энергий вот-вот придет по твою душу.

* * *

Тест Илай сдал хорошо. Для поступления в любую школу[3] баллов не хватило, но нас записали в категорию ОРЕЛ. Что это такое, мне так и не сказали, но какая разница, ОРЕЛ – гордая птица! Для Николы этот тест был кульминацией годового труда. На следующий день после объявления результатов она сияла от счастья. Ну и неделька, сказала она. Мы только что узнали, что наш Каспер не просто умный – он одаренный.

Никто и не сомневался, сказала я.

Вскоре после этого Каспер пришел к нам в гости. Мальчики играли в лего, потом стали бегать и прыгать по диванам. Они играли в солдат и ниндзя; никаких высокоинтеллектуальных или новых игр я не заметила. Но потом Илай достал свою любимую игрушку – набор пластиковых вафельных рожков и игрушечные шарики мороженого. Спросил друга, хочет ли тот поиграть в продавца мороженого, но Каспер залез за стол и стал играть в свою игру. Которая называлась «Время».

Что с возрастом становится лучше?

Пикники.

Пикники?

У взрослых на пикниках еда вкуснее.

* * *

Сильвия заходит в библиотеку. «Есть предложение», – говорит она. Хочет нанять меня, чтобы я отвечала на ее почту. Из-за подкаста ей приходит слишком много писем. Раньше она отвечала сама, но теперь не успевает.

Я спрашиваю, что там за письма. Разные, отвечает она, но пишут только психи или нытики. Лишние деньги мне не помешают, но я отвечаю, что подумаю. Потому что психов и нытиков в моей жизни хватает и так.

* * *

Первый день весны, причудливые облака, солнце в дымке. Генри опять со своими безумными идеями. Он всегда таким был, но с посторонними сдерживается. А со мной ждет момента и разом вываливает на меня, что накопилось.

– Я тут подумал, Лиззи.

– О чем?

– Что, если в детстве я продал душу дьяволу?

– Ты не продавал душу дьяволу.

– А вдруг продал и не помню?

– Генри, ты не продавал душу дьяволу.

– Но что, если все-таки продал?

– Ладно, допустим, продал; и что ты получил взамен?

* * *

Через несколько дней Сильвия решает повысить ставки. Предлагает ездить с ней в командировки, следить за всем, выполнять самую скучную работу. Но есть подвох: письма в последнее время все больше апокалиптического толка. Куча вопросов о вознесении на небо, ну и про ветряные турбины и налоги на углеродные выбросы. «Хорошо, – говорю я. – Поездим, вспомним старые добрые времена». Зря она назвала подкаст «Огонь, вода и медные трубы». Паникеры в ожидании конца света слетаются на такое название, как мухи на мед.

Я пролистываю папку с вопросами, которые ей прислали. Она их распечатала, как свойственно пожилым – впрочем, она и есть пожилая, наверно.

Кусаются ли комары-роботы? Зачем тревожиться о вымирании видов, раз мы все равно знаем, чем кончится Библия? Почему от самолета в небе остается след? Как последнее поколение людей поймет, что оно последнее?

Сильвия выглядит усталой, с трудом фокусирует взгляд. Она постоянно ездит с лекциями по стране. Надо ей помочь. И я соглашаюсь, говорю, почему бы и нет, конечно.

* * *

Школа Илая огромна, и в этом проблема. Пять этажей. Одних первых классов двенадцать. По звонку учителя выстраивают детей строгими шеренгами. Детская площадка во дворе большая, но примыкает к улице. В заборе дыра, кто-то специально согнул проволоку, и при виде этой дыры мне каждый раз страшно. Весь год я просидела на собраниях комитета, где велись долгие и нудные разговоры о необходимости заделать эту дыру. Я не люблю волонтерство, но работаю меньше родителей-эмигрантов, это уж точно.

Я написала письмо в совет образования. «Просим обратить внимание, что…» И ни ответа, ни привета. Слышала, другой комитет целый год пытался купить саженцы для подготовишек. В конце концов им отказали. Мол, это противоречит безопасности.

* * *

В последнее время замечаю, что одеваюсь как студенты из студгородка, а может, это они одеваются как я. Я давно ношу одно и то же, но мода возвращается, и вот опять вернулась. Я уже такая старая, что теперь иногда задумываюсь, не выгляжу ли по-дурацки, когда делаю что-то, что прежде, в молодости, не привлекло бы внимания. И вот в начале учебного года я пошла и купила себе новой одежды, попроще. Генри говорит, теперь я стала похожа на маленькую серенькую уточку.

Вопрос: Как Божья благодать проявилась в оперении птиц и в облике зверей?

Ответ: У маленьких птиц – самых слабых – перья гуще, чем у крупных. У зверей в холодных регионах шерсть гуще и грубее, чем у обитателей тропиков.

Мне нужно собираться в поездку, но в комнату забралось какое-то насекомое. Я его не вижу, но слышу, как оно бьется о стекло. Наверно, пчела или оса. Застряла меж створками жалюзи. Ловлю ее с помощью стаканчика и картотечной карточки.

В стаканчике тихо. Я выпускаю пленницу в окно, и та улетает; вот оно, счастье.

* * *

Когда мы выходим из кинотеатра, еще светло. Генри встречается с Кэтрин и ее друзьями из рекламного агентства. Она называет их креативщиками, потому что сама не такая; она из белых воротничков. Белые воротнички. Звучит как название бандитской группировки.

Вижу, что Генри на нервах. «Просто не будь собой», – говорю я. Он тихо смеется. Уходит, ссутулившись и сунув руки в карманы. Держитесь вместе, вы брат и сестра. Так мама говорила.

Помню, как в первый раз приготовила ему ужин. Достала курицу из морозилки, сняла отвратительную тонкую пленку. Курица разморозилась, оставив после себя лужу розового сока; я вытерла его губкой. Положила в сковородку и вылила сверху целую бутыль соевого соуса. Через пятнадцать минут мы ее съели.

По пути домой слушаю «Огонь и воду». Эпизод про геологическое время. Геолог говорит быстро и за секунду успевает рассказать про миллионы лет. Эпоха птиц прошла, говорит он. Эпоха рептилий тоже. И эпоха цветущих растений. Наша эпоха называется голоцен. «Голоцен» значит «сейчас».

* * *

Первая конференция с Сильвией. Описать ее можно одной фразой: толпа ученых разглагольствует о коренных американцах. Среди ученых – ни одного коренного американца.

Племена индейцев считали регион шусвапов прекрасным и плодородным краем. Летом реки кишели лососем, а леса – дичью; зимой питались клубнями и корешками. Племена, обитавшие на этой территории, изобрели различные технологические инновации для освоения ресурсов. Много лет они беззаботно жили в этом краю. Но потом старейшины постановили, что мир стал слишком предсказуемым и в жизни племен совсем нет трудностей. А без трудностей жизнь не имеет смысла. Было решено, что раз в несколько лет деревню нужно перемещать на новое место. Все племя целиком переезжало в новую точку на территории шусвапов и начинало с нуля. Так жизнь снова обретала смысл. Приходилось заново узнавать, где водится лосось, прокладывать новые охотничьи тропы. Все племя преисполнялось новой волей к жизни.

Женщина, которая рассказывала о шусвапах, сама последовала их примеру. Долго жила в Сан-Франциско, а потом переехала в Портленд.

* * *

Я стала замечать в работе библиотеки некоторые закономерности и поделилась своими наблюдениями с начальницей. Та работает в библиотеке двадцать лет. Знает все обо всех. Почему именно сегодня сразу три человека зашли и попросили повесить на нашу доску объявления о разведении пчел? Лоррейн пожимает плечами. «Идеи витают в воздухе», – говорит она, а я думаю о листьях, что падают и скапливаются под ногами, но мы не замечаем.

Еще странное за сегодня: моя коллега носит в сумочке свои рентгеновские снимки. Она столкнулась с врачебной ошибкой. Исправить ничего нельзя, зато можно всем об этом рассказать.

Профессор, который всегда был лапочкой, – тот, которого сразу взяли на пожизненную должность, – раньше просто выпивал, а теперь вдруг стал настоящим пьяницей. На прошлой неделе он праздновал день рождения; с вечеринки его пришлось выносить и укладывать в такси. И водителю заплатили заранее, а то бы он не согласился его везти. И это не впервые, говорит Лоррейн. А скоро вечеринка у меня.

У меня есть особая книжная примета, связанная с днями рождения. Накануне я всегда проверяю, что писала об этом возрасте Вирджиния Вульф в своих дневниках. Как правило, это что-то вдохновляющее.

Но бывает и так:

Жизнь, как я повторяла лет с десяти, страшно интересна, а в сорок четыре ее ход убыстряется и все ощущается сильнее, чем в двадцать четыре; подобно тому, как река стремится к Ниагаре – моей новой метафоре смерти, – отчаяние нарастает; жизнь видится активной, позитивной, волнующей, как все вокруг, и кажется очень важным переживанием.

* * *

Я хочу видеть и покупаю телескоп. Я хочу бегать и покупаю кроссовки. Бегу по кварталу, где пахнет помойкой. Сворачиваю на более зеленые улицы. Да, тут определенно лучше. Пытаюсь добежать до парка, но кроссовки оказываются неудобными.

* * *

Про письма я Бену не рассказываю. Знаю, ему эти вопросы не понравятся. Он и так переживает, что религиозные фанатики захватят мир. В сговоре с евреями-христианами.

Один такой по выходным стоит на парковке у «Данкин Донатс». «Простите, можно вас на пару слов? А вы знали, что Иисус был евреем?» – спрашивает он, когда мы проходим мимо. «Да», – отвечаем мы.

И да, мы слышали благую весть. Как и все люди на этой планете, включая охотников-собирателей, которые специально поселились в чаще тропического леса, чтобы никто их не доставал. Хочется, чтобы кто-нибудь наконец признал это, а благая весть оказалась о чем-то другом.

* * *

На холодильнике записка: кончились молоко, сыр, хлеб и туалетная бумага. Обещаю Илаю сводить его в кафе. «С животными вход воспрещен», – гласит табличка на входе в ресторан. «Но разве мы не животные?» – спрашивает Илай. «Не будь занудой», – отвечаю я.

Илай решил, что у него будет двое детей, и тут же поправляется: нет, один, так проще. Заказываем горячие бутерброды с сыром и подслушиваем разговоры людей за соседним столиком. «Ну, и как думаешь, он твоя половинка?» – спрашивает женщина подругу. «Сложно сказать», – отвечает та.

* * *

Когда наступит время смуты?[4] Великий потоп был на всей Земле или только там, где жили люди? Могут ли домашние животные спастись во Христе и попасть в рай? Если нет, что с ними будет?

Последний вопрос волновал нас больше всего. У нас была кошка; мама разрешила нам с братом придумать ей совместно имя. В итоге ее назвали Стейси Громовержец; мы ее очень любили. Но потом в библейском лагере посмотрели кино. Отец вознесся на небо, и от него осталась лишь жужжащая электробритва. Мы не сомневались, что мама попадет в рай, но что, если мы останемся? Что, если вернемся домой, а там пусто? Встретит ли нас Стейси Громовержец?

«Бог прибрал», – так говорят. Как будто Бог – уборщик с метлой.

* * *

Генри и Кэтрин пришли на ужин. Она принесла букет гигантских подсолнухов, и я пытаюсь найти подходящую вазу. Ее, кажется, пугает, что у нас дома столько книг. «И вы все это читали?» – спрашивает она. А потом заводит разговор со слов: «Мы живем в беспрецедентные времена».

Бен колеблется. У него сложные отношения с технологическим прогрессом. Он программист и пишет развивающие видеоигры. Но кандидатскую защищал по античной литературе. Два года не мог найти работу и научился кодить.

Решаю ответить за него. Припоминаю историю о Лукреции, более-менее подходящую к случаю. Он жил в первом веке до нашей эры, но жаловался, что среди его современников слишком много бездельников, подверженных страстям. У них то страшная паника, то апатия. Кэтрин смотрит на Генри, потом на меня. «Я имела в виду политику», – говорит она.

* * *

У мистера Джимми бывают приступы говорливости. Сегодня он рассказал, как отвозил старую машину сына на свалку через реку, и там гигантские прессы ее раздавили. «Это надо видеть», – сказал он. Он попытался поднять кусочек сплющенного металла, но тот оказался тяжелым и не сдвинулся ни на дюйм. «А эти машины подняли его, как перышко!» Я говорю, что однажды эти прессы взбунтуются и всех нас расплющат. Ему нравится моя шутка. Он улыбается. «И придет за нами большая клешня», – говорит он.

* * *

Мы с Сильвией идем на шикарный ужин с бизнесменами из Кремниевой долины. Некоторые из них донатят ей на подкаст; она надеется уговорить их спонсировать ее новый фонд. Фонд будет заниматься восстановлением популяций диких животных. Но бизнесменов такие вещи не интересуют. Более перспективно, по их мнению, возрождать потерянные виды. Это можно сделать с помощью генной инженерии, они уже изучают вопрос. Их интересуют лохматые мамонты. И саблезубые тигры.

Почему-то меня сажают далеко от Сильвии. По соседству сидит технооптимист. Он объясняет, что современные технологии перестанут казаться странными, когда поколение, родившееся до их появления, состарится и перестанет на что-либо влиять. То есть умрет, думаю я.

Он говорит, что те, кто сейчас переживает, будто человечество утрачивает некоторые вещи безвозвратно, скоро умрут, а после этого уже никто не будет жалеть о потерянном: все будут помнить только о достигнутом.

Мне кажется, в этом ничего хорошего нет, ведь тогда человечество может развиться совсем не в ту сторону, а вернуться к прежней жизни будет уже нельзя.

Он не обращает внимания на мои возражения, продолжает перечислять все, что он и ему подобные сделали, чтобы изменить этот мир, и как они еще его изменят. Мол, у нас будут умные дома, скоро все будет подсоединено к интернету и так далее и тому подобное, и не останется уже в мире ни одного человека без соцсетей. Он спрашивает, какая моя любимая соцсеть.

Я отвечаю, что не пользуюсь соцсетями, потому что чувствую себя белкой в колесе. Нет, даже не белкой, а подопытной мышью, которая давит на рычажок и не может остановиться.

Вкусняшка за лайк! Вкусняшка за хейт! Кушай, кушай, моя хорошая!

Он смотрит на меня, и я понимаю, что он видит во мне человека, пытающегося помешать будущему. «Ну если вам кажется, что вы сможете и дальше ими не пользоваться, удачи», – говорит он.

Сильвия потом рассказывает, что с ее стороны стола было еще хуже. С ней рядом сидел парень в куртке с утеплителем Gore-Tex и рассуждал о трансгуманизме, о том, что скоро мы все сбросим свои бренные оболочки и станем частью единого цифрового организма. «Они жаждут бессмертия, но не могут прождать десяти минут в очереди за кофе», – говорит Сильвия.

* * *

В группе по медитации новенький; он рассказывает, как жил в монастыре. Мол, там потрясающая атмосфера и это уникальный жизненный опыт. Марго смотрит на него. «В монастыре только приезжие что-то чувствуют, – говорит она. – Сами монахи не ощущают никакой особой атмосферы». Я смеюсь. Ничего не могу поделать; мне смешно. «Сядьте прямо», – осаживает меня Марго резким, как удар кнута, тоном.

* * *

Кажется, своими пробежками и разъездами я окончательно убила колено. Ночью оно разболелось так, что не давало мне спать. Бен настаивает, чтобы на этой неделе я сходила к врачу. Но прежде я осаждаю его расспросами. «А если это подагра?» – «Это не может быть подагра», – отвечает он. «А артрит? В таком возрасте бывает артрит?» Он качает головой. «Артрит бывает совсем у пожилых, и им не заболевают резко».

Ночью мне снится, что я в супермаркете. Играет ужасная супермаркетная музыка. Яркий свет безжалостно бьет в глаза. Я шагаю по проходам, ищу выключатель, но никак не найду. Просыпаюсь с чувством разочарования. А ведь раньше я во сне летала.

* * *

По дороге мистер Джимми меня расспрашивает. А о чем эти лекции? В чем смысл? Нет никакого смысла, отвечаю я. Но вообще-то есть.

Сначала они пришли за кораллами, но я молчал: я не был кораллом[5].

В клинике врач сгибает и разгибает мне колено. Спрашивает про хронические заболевания. «Например?» – «Например, подагра». – «А как я узнаю, что у меня подагра?» – спрашиваю я с легкой паникой в голосе. «Это ни с чем не спутаешь», – отвечает он. И посылает меня на рентген.

Рентгенолог старше меня; веселая, шутит, что весь день двигает аппарат и потом пошевелиться не может. «Не смейтесь над старой больной теткой, – говорит она. – Все у меня в порядке. Не смейтесь надо мной». Кажется, она пытается показать мне пример: мол, колено и колено, что такого, не надо носиться с ним как с писаной торбой, у всех что-то болит. «Вы точно не можете быть беременны», – говорит она, и это не вопрос. Но на всякий случай надевает на меня тяжелый свинцовый фартук.

Я встаю в три разные позы. Последняя похожа на йоговскую: больная нога согнута и вытянута вперед, опорная прямая. Колено пронзает боль; меня подташнивает. Я опускаюсь на обе ноги, часто моргаю. Рентгенолог стоит за стеклом и продолжает со мной болтать. Потом отправляет меня ждать в маленькую комнатку.

Скоро приходит врач. «Все у вас хорошо, – говорит он. – Волноваться не о чем». Я беру выписку и иду домой. Остеоартрит, незначительная дегенерация тканей, написано в ней. В метро гуглю диагноз.

Остеоартрит прогрессирует медленно; боль усугубляется со временем.

Ладно, говорю я себе, без паники. Вечером рассказываю Бену про подагру; пытаюсь шутить, но голос у меня грустный. Отшучиваюсь снова, и вроде получается разрядить обстановку. Но я видела его взгляд. И знаю, о чем он подумал. Вспомнил, как у нашей собаки поседела морда.

* * *

Генри, кажется, и не заметил, что я прихрамываю. Он рассказывает про новую работу; его Кэтрин устроила. Теперь он копирайтер в маленькой фирме по изготовлению поздравительных открыток. Такие открытки, где каждое поздравление прописано очень подробно и конкретно и перечислено все хорошее, что сделал получатель для дарящего.

Сводной тете, которая всегда была рядом…

С пожеланием скорейшей выписки троюродному брату…

Иногда пожелания рифмованные, но обычно написаны белым стихом. Генри платят за слово; чем больше слов, тем выгоднее. И все равно он уже успел поспорить с боссом про разницу между сантиментами и сентиментальностью.

С начальством лучше не спорить, советует Кэтрин.

* * *

Утром адъюнкт-профессор заходит поздороваться. Он бледный. Небось опять продает свою плазму. Вчера его класс оказался закрыт; пришлось час ждать в коридоре, пока кто-нибудь придет и отопрет дверь. Студенты к тому времени разошлись. Но он уже спокойнее реагирует на такие вещи. Сначала обижался, что никто из студентов и коллег не помнит его имени и приходится вызывать охрану, чтобы попасть к себе в кабинет. Но повседневная жизнь с каждым днем вызывала все больше недоумения и не подчинялась никакой логике; он привык, и теперь это его уже не тревожит.

Вопрос: Объясните философию капитализма.

Ответ: Двое туристов видят впереди голодного медведя. Один надевает кроссовки. «Ты не сможешь обогнать медведя», – шепчет его приятель. «Мне просто надо обогнать тебя», – отвечает первый.

Дома Илай смотрит интервью с людьми, которые хотели бы отправиться в невозвратную экспедицию на Марс. Похоже, для одного участника это новый оригинальный способ сбежать от жены и детей. Трудно, конечно, оставить семью навсегда, ведь он никогда не познакомится с будущими внуками. Зато войдет в историю и увидит то, что прежде не видел никто. Жена и дети не одобряют его идею. Боятся, что по телевизору покажут, как он умрет.

Вдох – я знаю, что старение – природный процесс.

Выдох – я знаю, что никто не избежит старости.

Вдох – я знаю, что болезнь – природный процесс.

Выдох – я знаю, что никто не избежит болезни.

Вдох – я знаю, что смерть – природный процесс.

Выдох – я знаю, что никто не избежит смерти.

Вдох – я знаю, что однажды мне придется отпустить всё и всех, кого я люблю.

Выдох – я знаю, что не смогу взять их с собой.

Всё и всех, кого я люблю? Серьезно? А есть версия для начинающих?

* * *

Наркодилер из квартиры 5C не перестает меня удивлять. На вид толстый и заспанный, а рефлексы молниеносные. Сегодня у меня порвался пакет с продуктами, и он поймал на лету стеклянную бутылку масла. А могла бы разбиться. У него красивая собака, короткий рваный шрам на шее и маленькая дочка, но она с ним не живет. Я как-то спросила его, вырос ли он здесь, в нашем районе; он улыбнулся и покачал головой. Мы много переезжали, ответил он. Жили то тут, то там.

* * *

Очередная конференция, на этот раз на Среднем Западе. Сильвия читает лекцию, а я сижу в первом ряду и держу ее сумочку, как положено помощнице. Она рассказывает о книге «Природа и тишина». Нет никаких высших и низших существ, говорит она. Все одинаково высокоразвиты.

Мы, люди, считаем себя вершиной эволюции лишь по одной причине – определенные признаки ценятся у нас выше остальных. Например, если бы мы ценили обоняние, собаки считались бы более высокоразвитыми существами. Ведь у них триста миллионов обонятельных рецепторов, а у нас – только шесть миллионов. А если бы у людей ценилось долголетие, не было бы в наших глазах существа более высокоразвитого, чем сосна остистая: эти сосны живут несколько тысяч лет. Или взять банановых слизней: те существенно превосходят нас по части либидо. Они гермафродиты и спариваются три разав день.

После лекции у зрителей много вопросов. Кто-то настроен дружелюбно, кто-то нет. Но Сильвия настаивает, что в людях по сравнению с другими видами нет ничего особенного. «Мы только в двух областях отличились: потоотделение и дальность броска», – говорит она.

Я сижу на скамейке в парке; рядом чей-то салат, выпавший из сэндвича. Я его убираю, и мне становится противно. По пути домой не замечаю ничего вокруг, не смотрю ни вниз, ни вверх. Кажется, сквозь кроны деревьев пробивался зеленоватый свет, но я не уверена.

Что такое наноколибри? Что такое роборыба?

* * *

Дома собака на кухне мусолит косточку из сыромятной кожи; от нее остались слюнявые ошметки. Мама однажды сказала, что у каждого предмета и существа есть два имени. Имя, известное всему миру, и еще одно, тайное, которое хранится в секрете. Но если назвать человека или зверя этим именем, он откликнется, потому что так его звали в Эдемском саду. Я пытаюсь вычислить тайное имя нашей собаки, но, кажется, его у нее нет.

* * *

Первые литературные чтения в этом году проводит профессор английской литературы, недавно вылечившийся от алкоголизма. В реабилитационном центре он писал стихи. Одно стихотворение написано от имени шляпы на голове красивой женщины. Закончив читать, он объясняет присутствующим, среди которых есть его студенты: «Я пишу о шляпе, хотя сам никогда не был шляпой». После чтений мы укладываем в коробки нераспроданные книги, и я нахожу карточку, которую кто-то для него оставил.

Вы получили эту карточку, потому что ваша привилегия бросается в глаза.

Ваши слова и действия причиняют неудобство окружающим.

Отметьте свою привилегию.

Белый

Мужчина

Высокое социально-экономическое положение

Гетеросексуал

Нейротипичный

Гражданство

– Что это, по-вашему? – спрашивает он.

Наше будущее?

* * *

Одинокий грустный инженер хочет сократить численность правительства. Не он первый, не он последний. В конце девятнадцатого века один американский чиновник предложил закрыть патентное бюро. Мол, все самое важное уже изобрели.

Бен читает книжку о досократовой философии. Меня всегда интересовали утерянные книги, незаконченные рукописи или те, что находили и собирали по кусочкам. Сегодня я открыла ланч-бокс и обнаружила сэндвич, печенье и записку от Бена.

Мнимый цвет, мнимая сладость, мнимая горечь, а на самом деле лишь атомы и бездна.

(Демокрит написал семьдесят книг. До нас дошли лишь фрагменты.)

* * *

Надо наконец разобрать чемодан. «Ты на что-то намекаешь?» – спросил Бен вчера, наткнувшись на него в очередной раз. Шутки про «ты хочешь от меня уйти?» наши любимые. Вот старый анекдот:

Пойду сбегаю за сигаретами, я быстро, говорит муж жене.

(Прошло несколько лет…)

* * *

Письма от хиппи в сто раз скучнее, чем от религиозных фанатиков. Их интересуют только биотуалеты, экономия воды и электрокары; они хотят жить на Земле, не оставляя углеродного следа, и продумать все на семь поколений вперед. «Нет хуже зануд, чем эко-сознательные», – говорю я Сильвии. «О да», – отвечает она.

* * *

У здания библиотеки женщина, которая обычно сидит здесь на скамейке, вещает про День благодарения. Хватит с нее, не хочет она больше ездить на эти семейные сборища, говорит она. Май месяц, но она молодец, планирует заранее. У нее длинные седые волосы, портфель набит документами. О ней рассказывают всякое: самая популярная версия – что она аспирантка и пишет диссертацию. До сих пор. Но моя начальница говорит, что она раньше работала в столовой. Пытаюсь проскользнуть мимо нее незамеченной, но она прерывает разговор и просит одолжить пару монет. У меня нет доллара, который я обычно берегу для бездомных, только монетки и двадцатка. Однажды в спешке я дала ей десятку, и с тех пор она все ждет, когда это повторится, а я каждый раз ее разочаровываю. Достаю мелочь из кармана. Она подозрительно смотрит на пяти- и десятицентовики, но все равно говорит: «Благослови вас Бог».

* * *

Однажды вечером звонит мать Бена из Флориды, то есть из рая. И заявляет, что хочет, чтобы ее там похоронили. Она и отца Бена уговорила. Но есть проблема. Они уже купили участки на кладбище у старой синагоги. Не могли бы мы попробовать их продать? «Даже не представляю, как это сделать, мам», – отвечает Бен. Она предлагает участки нам, но Бен не хочет покоиться на кладбище в Хакенсаке, Нью-Джерси.

А я вспоминаю, как Сильвия брала интервью у знаменитого футуролога. Спросила, что ждет нас в будущем, а он повторил свой знаменитый прогноз: «Старики в больших городах будут бояться неба».

* * *

Я снова на частном ужине. Некоторые из гостей здесь инвестировали в плавучие города, те, что можно поставить на якорь в международных водах и управлять ими с помощью нейтрального правительства. Но хозяева дома не настолько озабочены. Мы давно слушаем ваш подкаст, говорят они. Во время выступления Сильвии они что-то записывают, но в конце все равно задают вопрос, который их больше всего беспокоит: а если конец света все-таки наступит, где будет безопаснее всего? Они многих об этом спрашивали, но никто не ответил напрямую.

«Вы же с кем только не говорили. Есть какое-то общее мнение? Эти ученые и журналисты – они сами где живут? Мы не для себя спрашиваем, у нас дети».

* * *

Генри переезжает к Кэтрин. В честь этого она приготовила полезный вегетарианский обед. Его выселили из квартиры, потому что там теперь хочет жить сын хозяина. Если бы он раньше ей сказал, говорит Кэтрин, она бы помогла ему оспорить договор в суде, но он ждал до последней минуты.

А я понимаю, почему он ей не сказал. Кэтрин хлебом не корми, дай решить чью-нибудь проблему; ей стоит только рассказать о чем-то, и она тут же начинает действовать и не останавливается, пока проблема не решена. Поэтому мой брат иногда доводит проблему до неразрешимой стадии и говорит ей об этом, когда уже ничего поделать нельзя, чтобы хоть как-то уменьшить ее активность.

Но все, наверно, к лучшему: приятно смотреть, как он подает нам блюдо с булгуром – чисто выбритый, глаза ясные. Стол накрыт по всем правилам: салфетки для каждого гостя, свечи. Хочу пошутить, что для брата это явный прогресс, но сдерживаюсь. Порядок хорошо на него влияет.

На десерт Кэтрин подает фрукты с несладкими взбитыми сливками. Мой сын рвет салфетку на мелкие кусочки. «Что тут вообще делать?» – шепчет он. Генри слышит, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Илай улыбается.

– Что ты ему сказал? – спрашиваю я брата потом.

– Ничего, – отвечает он.

* * *

Этой читательнице недавно исполнилось пятьдесят. Говорит, что чувствует себя невидимкой, никто не обращает на нее внимания. Наверно, она и правда сдала – растолстела, поседела. И вот что она заметила – ее это немного пугает, – теперь, если она встречается с мужчинами не по работе, те не находят в ней ничего интересного. Разговаривают с ней и смотрят не в глаза, а через плечо, а потом идут на свидание с другой, причем ее же возраста. «Теперь надо быть осторожнее», – говорит она.

* * *

Мы с Илаем делаем домашку – задания, размноженные на ксероксе. Школьный учебник по обществознанию написан двадцать лет назад. Называется «Страны и народы». «Мы говорим “коренные американцы”! – возмущается он. – А не “индейцы”! Я думал, Амира индианка из Индии, а она из Бангладеш».

Амира – девочка, в которую он влюблен. Она тоже ОРЕЛ. Рассказываю, что в хрониках из Нового Света колонизаторы писали, что видели пауков с кошек величиной и птиц не больше наперстка. А были звери и растения настолько странные, что они даже не брались их описывать. Но это его не интересует. «Да, Амира из Бангладеш», – повторяю я, и он снова меня слушает.

Вечером на выступлении один эксперт советует, как выжить в природных и техногенных катастрофах. Есть мнение, что в чрезвычайных ситуациях люди паникуют, но это миф. Восемьдесят процентов просто замирают. Мозг отказывается воспринимать происходящее. Это называется реакцией неверия. «Выживают те, кто двигается», – заключает он.

* * *

У входа в пекарню стоит Никола. Она говорит по телефону, но, если посмотрит по сторонам, увидит меня. Я успеваю проскочить. Она убрала телефон и быстро шагает по улице. Но я уже в безопасности; я спряталась в хозяйственном магазине.

И, видимо, зря: теперь хозяин рассказывает, как хорошо раньше жилось во Флэтбуше. Не то что сейчас. Сейчас все изменилось и район уже не узнать. Понаехало всяких новых жильцов из разных мест. Они не понимают, как тут все устроено. У них терпения нет. Иногда приходят и просят продать им «такую штуку», а как она называется, не знают.

Он продолжает дальше описывать меня и «таких, как я». Видимо, чтобы слинять оттуда, придется что-то купить. Однажды я тут уже застряла, когда зашла купить голубой малярный скотч. О чем бы ни рассказывал этот продавец, история всегда грустная; даже если в начале кажется, что все будет хорошо, он умудряется все испортить.

Но сейчас он рассказывает, как любит свой магазинчик и может сказать, где у него лежит каждый винтик и гвоздик. Ему с детства нравились гвоздики и инструменты; он любил их рассматривать, взвешивать на ладони. Но нынешние покупатели – они все привыкли к сетевым магазинам. Им плевать на сервис. И на опыт плевать. И вообще, у них нереалистичные представления о том, что может продаваться в таком маленьком магазинчике. «Кому нужен гипермаркет – пусть едут в гипермаркет!» – возмущается он.

Наконец я покупаю самый дешевый молоток, и он разрешает мне уйти.

* * *

Когда мы с Генри уходим из парка, уже смеркается. Мы чуть не попадаем под машину. Потом та же машина останавливается рядом с нами на светофоре. Брат подходит и заглядывает в окно. «Леди, вы нас чуть не прикончили», – говорит он. Но она даже на него не смотрит. «Ну не прикончила же», – говорит она.

Позже рассказываю об этом случае Марго.

– Ты часто говоришь о брате, – замечает она.

– Мы очень близки.

– Я бы выразилась иначе, – говорит она.

– Как?

– Созависимые, – отвечает она.

* * *

У этой читательницы дочь-наркоманка. Она всегда носит с собой налоксон[6], вдруг придется ее откачивать. Одно время долго не приходила. А теперь рассказывает, как у ее дочери была передозировка. «Я вышла в магазин, – говорит она. – Всего на минуту вышла». Она хочет оплатить штрафы – не сдавала книги несколько месяцев, – но я притворяюсь, что она ничего не должна.

На прошлой неделе у нас был тренинг: учились использовать налоксон. Тренер спросил: когда очнется тот, кого вы откачали, думаете, он поблагодарит вас, что вы спасли ему жизнь? Нет, конечно, – таков был правильный ответ.

Вопрос номер пять в опроснике «созависимы ли вы»: вы часто взваливаете на себя решение чужих проблем?

* * *

Илай сегодня не может усидеть на месте. Качается на стуле, пока я не начинаю на него орать. Он встает поточить карандаш. «Вот бы зима скорее настала», – бормочет он. Внизу на листке с заданием написано, что «отвечать на вопросы нужно полными предложениями».

Эскимосы живут в очень холодных краях. Мы строим дома из дерева и кирпича. Эскимосы строят дома из снега. В холодном краю эскимосов деревья не растут. Тепло ли эскимосу в домике из снега?

«А разве правильно говорить не “инуиты”? – спросила я. – “Эскимос” – устаревшее слово, вроде бы»[7]. Но он меня не слушает. Позже я роюсь в книжках, хочу проверить, все ли я правильно помню. Но ничего не нахожу и хочу уже оставить книги, когда натыкаюсь на коробку со старыми студенческими работами. Когда-то я даже написала половину диссертации. «Одомашнивание смерти: межкультурная мифология» – помню, я гордилась этим названием.

Жду до вечера. У нас с Илаем есть вечерний ритуал. Перед отходом ко сну он рассказывает, как провел день. Потом закрывает глаза, сжимает мою руку и говорит: «Скажи что-нибудь хорошее».

Когда дома были живыми

Однажды ночью дом оторвался от земли и взлетел. Было темно, и видевшие это говорили, что слышали свист и шум, подобный шуму ручья, с которым дом рассекал воздух. Но дом не долетел и до конца дороги: люди, жившие в нем, взмолились, чтобы он остановился. И дом остановился.

Когда дом остановился, у людей не осталось ворвани. Они взяли мягкую свежую порошу и положили в лампы; пороша загорелась.

Рядом была деревня. Пришел человек, посмотрел и сказал: смотрите, у них лампы горят на снегу вместо жира. Значит, снег горит.

Но как только он произнес эти слова, лампа потухла.

(Эскимосская легенда, рассказанная Инугпасаджаком[8].)

* * *

Экзамены кончились, но кое-кто из студентов остался в кампусе. Одна девочка – не помню, как ее зовут, – приходит в библиотеку просто поболтать. Она угощает меня полезными соками, которые любит пить сама. На вкус они как свежескошенная трава. Сок также содержит пчелиную пыльцу, которая защищает организм от всяких вредных воздействий.

Она рассказывает, что у нее украли телефон и она взяла на замену очень старую модель. Решила, что новую покупать не будет. «И жизнь сразу замедлилась, – говорит она. – Я знаю, что многое упускаю и не успеваю отвечать на все сообщения и реагировать на картинки, но это не страшно. Зато есть время подумать».

Я ею очарована. Она рассуждает как философы-трансценденталисты. Делаю еще глоточек травяного сока, и, кажется, он действительно бодрит.

Она достает свой телефон, чтобы показать, насколько он старый. У меня такой же телефон. Ему два года, но он по-прежнему отлично работает. Любую информацию можно найти за секунды.

«Погоди, – говорю я, – ты имеешь в виду секунды? Когда сказала, что жизнь замедлилась и ты не успеваешь сразу отвечать – ты имела в виду, замедлилась на несколько секунд?» Она задумывается. «Ну да, – отвечает она, – пожалуй, да».

Я опять заказываю машину у мистера Джимми, потому что такая вот я дура. Джимми жалуется, что «та фирма» разрушает его бизнес. Он почему-то не хочет называть конкурентов, но я-то знаю, о какой фирме речь. Джимми – сын ирландских эмигрантов; они переехали, когда он был подростком. Он двадцать пять лет за рулем. «А сейчас они даже не проверяют, кто у них работает. Сгодится любой, у кого почти новая машина». Я тоже об этом слышала, говорю я. Были даже случаи, когда водитель напал на пассажирку. Джимми косится на меня. «А я что говорю. Никакого профессионализма».

Вечером рассказываю Бену про девочку с телефоном. «Она замедлила свою жизнь на секунды!» – восклицаю я, но он невозмутим. «Столько разговоров об электронной почте, смартфонах, о том, что они отдаляют нас друг от друга, но страх перед техническим прогрессом всегда был свойственен человечеству», – отвечает он.

Например, когда в домах появилось электричество, люди писали письма в газеты и сетовали, что семейному общению конец. Мол, теперь никто не будет собираться у теплого очага. А в 1903 году известный психолог переживал, что молодежь не сможет больше ощутить меланхолию сумерек, когда так хочется поразмышлять о философском.

Ха-ха-ха!

(Но если подумать, когда в последний раз я размышляла о философском в сумерках?)

* * *

Завтра мой день рождения. «Теперь ты официально женщина среднего возраста», – говорит коллега, которая носит с собой рентгеновские снимки. Я ей никогда не нравилась, потому что у меня нет библиотекарского образования. Таких, как я, называют «дикими библиотекарями», как будто мы из леса вышли.

Лоррейн организовала праздник после работы. Мы идем в бар, где я раньше работала. Он называется «Нора»; название подходящее. В «Норе» темно, тесно и тепло. Моя подруга Трейси смешивает нам коктейли двойной крепости. Выбираю «буравчик»: кажется, это самый праздничный коктейль.

Мы с Трейси обмениваемся новостями. Она уже полгода встречается с красивым и ужасным мужчиной из Филадельфии. Она в подробностях описывает его жестокость и иногда посмеивается. «А потом я потащилась в Филадельфию, просто чтобы его увидеть, хотя боюсь ездить в пробках».

Приехала она в Филадельфию, а он повесил записку на дверь: «Прости, пришлось неожиданно уехать из города». «Но ты заходи», – написал он, правда, так и не зашел дальше разговоров о том, что надо бы сделать ей дубликат ключа.

«Найди себе доброго, порядочного парня», – говорю я.

Она смотрит на меня, и я не понимаю, что значит ее взгляд. А потом до меня доходит. Ей жаль меня и всех, кто выбрал «добрых, порядочных парней». «Конечно, конечно, я могла бы найти кого-нибудь стабильного, предсказуемого, – говорит она. – Но я никогда ничего подобного не чувствовала. Никогда».

Не бывает стабильных и предсказуемых, хочется ответить мне. Что это такое вообще – предсказуемость?

Когда много лет назад мы вместе работали, она всегда говорила, что я не понимаю правил игры. Оказывается, нельзя сразу на первом свидании просить парня рассказать, когда в последний раз ему было так одиноко, что аж завыть хотелось. Оказывается, так лучше не делать! Но иначе на свидании будет скучно. А ты делал так? А так с тобой было? А смог бы? Мне просто интересно знать.

Предлагаю ей кусочек именинного торта. Она, как обычно, принимается рассуждать об искушениях, грехе чревоугодия и прочем, и приходится вспомнить пол-Библии, прежде чем она соглашается попробовать. «Вкусно», – кивает она и убегает смешивать коктейли. Я пью уже пятый «буравчик». А может, шестой.

Тут, пожалуй, надо бы поставить точку…

Но я не ставлю. Я болтаю со всеми в баре. Травлю байки, сначала интересные, потом, к концу вечера, не очень. Ах, если бы я вовремя вспомнила старую поговорку:

Если трое сказали, что ты пьян, иди спать.

Но я не замолкаю, потому что еще не рассказала всем, что протяженность нью-йоркской канализации – шесть тысяч миль, и все эти трубы находятся ниже уровня моря.

Утром голова раскалывается. Стол завален подарками. Меня ждут вафли с клубникой и взбитыми сливками. А Бен долго не ложился – нашел под диваном кучу карандашей и точил их. Лучшие отложил для меня. Я рада; кладу их в рюкзак. Особенно радуюсь красному, думала, я его уже никогда не увижу.

* * *

Мистер Джимми замечает, что я хромаю. Говорит, что его взрослый сын стал инвалидом не по своей вине. «Не по своей вине, – повторяет он. – Прямо сердце разрывается». Я киваю.

Жду звонка и пытаюсь дозвониться Сильвии. «Я перезвоню, – говорит она. – Дописала статью, хотела уже отправить, но выяснилось, что статью нельзя заканчивать на безнадежной ноте».

На улице страшно жарко. Стою и потею в черной футболке. Рядом стоит мама Амиры. Попробуй спросить у нее, сказал Илай вчера. Ты должна спросить. Почти лето, он боится. Что, если они все лето не увидятся? Он даже не знает, где живет его подруга.

Но я не знаю, как зовут маму Амиры. И она говорит с другой мамой на незнакомом языке. До конца учебного года четыре дня, до звонка – три минуты. Я вставляю наушники и слушаю эпизод подкаста про «сетку». «Сетка» лучше, чем «паутина», считают гости подкаста.

Звонит мужчина из Далласа. «Что значит “взаимосвязаны”?» – спрашивает он. Пауза; затем эколог отвечает: «На Мадагаскаре есть мотыльки, которые пьют слезы спящих птиц».

Часть вторая

Уже запускают хлопушки[9]. А ведь еще нет двенадцати. Собака сходит с ума и успокаивается, лишь получив свою резиновую лягушку. Мне приходится кинуть ее раз сто.

Наконец я прекращаю, потому что рука у меня вся в слюнях. Иду в ванную мыть руки. На прошлой неделе Бен купил в магазине «все за доллар» антибактериальное мыло. Оно ярко-розового цвета. Вспоминаю, что Кэтрин говорила, что нельзя пользоваться антибактериальным мылом, потому что бла-бла-бла-бла-бла.

Бен убирается в шкафу в прихожей, а мы с Илаем сидим под кондиционером. Сегодня день «Монополии». Вчера тоже был день в честь этого многие запускают фейерверки. «Монополии». Этим летом мы решили сэкономить на лагере. Поэтому я здесь, сижу и слушаю, как сын размышляет, не купить ли ему площадь Сент-Джеймс.

Хлоп! Хлоп! Хлоп!

Собака тихо рычит на диване. Илай скупает все железные дороги. Бен скользит по полу в носках и приносит нам красно-сине-белое эскимо.

Большинством голосов постановлено, что Святые – это мы.

* * *

Илай хочет лишь одного: смотреть фильмы про роботов. Но они всегда разочаровывают. Вот, например, профессор из Массачусетского технологического объясняет, что робот, похожий на краба, научился идти на свет и огибать препятствия. «Вперед!» – приказывает он ему, и робот движется сквозь лабиринт и находит в конце маленькую электрическую лампочку.

Миссис Ковински включила телевизор на полную громкость, чтобы я не могла думать. Она смотрит только мыльные оперы и круглосуточный канал новостей. Я включаю музыку; телевизор удается слегка заглушить. Скажи, я красотка? Скажи?

* * *

Летом выбраться из дома сложнее. Но я все равно езжу в командировки с Сильвией. Одно становится ясно: кажется, всем надоело, что их стращают таянием ледников.

«Все это мы уже слышали, – отмахивается краснолицый мужчина. – Лучше скажите – что будет с погодой в Америке?»

* * *

Утром заходит студентка и говорит, что намерена добиться успеха и на меньшее не согласна; я прыскаю со смеху, а она сердится. Да ладно, отвечаю я, поверь, у меня тоже были планы! И немаленькие; средние планы точно были. Она таращится на меня. «Что?» – говорит она. Когда она уходит, я бегу в туалет и проверяю, не запачкала ли зубы помадой.

Иногда в общении со студентами возникают такие неловкие моменты. От них словно веет холодом. В последнее время я даже стала проверять, не пропустила ли пуговицы на кофте и не слишком ли странная у меня футболка. Я как будто с доверху налитой чашкой вхожу в комнату, полную незнакомых людей, и стараюсь не пролить ни капли.

Планы. Мало ли у кого какие были планы.

Дома кладу почту на стол, даже не взглянув на нее. Это мой любимый ритуал. Но Бен по утрам всегда замечает, что накопилась стопка. И приносит все на кухню.

«Думаешь, если не открывать счета, они куда-то денутся? Кто-нибудь придет и заберет их?»

У инструкторов по выживанию есть поговорка: «соберись или умри».

Мне на работу надо, говорит Бен, говорю я, все говорят.

«Мне приносят китайские газеты, а я разве китаянка?» – кричит мне вслед миссис Ковински.

Вспомните свою юность. Пользуясь этой шкалой, ОБВЕДИТЕ номер, показывающий, сильно ли вы скучаете по тем временам и чего вам особенно не хватает.

1 = совсем не скучаю; 9 = очень скучаю.

Семья

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Отсутствие забот

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Место, где вы жили

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Любимый человек

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Занятия

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Люди в старые добрые времена

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Чувства

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Общество в старые добрые времена

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Домашние животные

1 2 3 4 5 6 7 8 9

Состояние невинности, когда вы еще не знали, сколько горя и зла в мире

1 2 3 4 5 6 7 8 9

* * *

Кажется, я начинаю понимать, почему многие хотят переехать на Марс. Сегодняшний гость подкаста объясняет, что при виде новых данных ученые еле сдерживают панику. Предыдущие модели оказались слишком консервативными. Все катится к черту намного быстрее, чем мы думали. В конце он пытается пошутить.

«Многие из нас сейчас чувствуют примерно то же самое, что наш коллега Шервуд Роуленд. Однажды он пришел домой и сказал жене: “На работе все хорошо, но кажется, наступил конец света”».

* * *

Что самое страшное в этой миссии?

Если меня выберут, я не буду бояться ничего.

Чего вам будет не хватать на Марсе?

Плавания.

* * *

Мы в Мейплвуде, сидим на крылечке и смотрим во двор. Мать Кэтрин говорит, что хочет посадить куст сирени. Отец замечает, что прошлый погиб и надо выбрать более выносливый сорт. Возможно, таким образом они ссорятся незаметно для окружающих, но я не уверена.

Тут нечего делать, можно только гулять, и я решаю наплевать на больное колено и пройтись. Мы идем по улице под цветущими деревьями. Здесь нет никого, кроме садовников. Целые отряды садовников тихо трудятся на лужайках. В этом доме живет очень либеральный богатый человек, сообщают мне. Он разрешает своим садовникам ставить мексиканскую музыку.

Все возвращаются в дом, кроме нас с Генри. На прошлой неделе Кэтрин сделала ему предложение, и он согласился. Ее родители дали благословение. Мы идем в тишине, доходим до конца квартала и видим более скромные дома. В одном из окон вывеска: «Мошенник, лжец, вор».

«Я все испорчу, – говорит брат. – В голову лезут дрянные мысли. Что, если я все испорчу?» Он хочет, чтобы я ему ответила. Курит одну сигарету за другой. «Она тебя простит», – говорю я.

* * *

Запихиваю в мусоропровод мешок, плотно набитый мусором. Мешок проскальзывает вниз. Раскрасневшись от гордости за себя, выхожу в коридор. У лифта вижу миссис Ковински. Она теперь ходит с тросточкой. Ее вызвали присяжной в суд, и по пути на заседание она поскользнулась и упала. Самое смешное, говорит она, что слушали дело пострадавшего, который тоже поскользнулся и упал. Она говорит и говорит.

Иногда я приношу ей книги. Она сказала, что любит детективы. «Самые обычные». Но последний, что я ей дала, ей не понравился. Слишком много всего намешано. Детектив расследовал убийство, прошелся по всем зацепкам, опросил всех подозреваемых и в конце концов выяснил, что убийца – он сам.

Подумать только.

* * *

Кэтрин взяла черный маркер и написала на руке у Генри: «забота о себе». Чтобы он не забывал чаще бывать на свежем воздухе, правильно питаться и не сидел все время за компьютером.

Проблема в том, что, когда он остается один, он сидит и смотрит сцены, где беженцы пытаются добраться до безопасного места. Есть один остров, где ресурсов уже совсем не хватает. Жители острова организовали собственные спасательные отряды. Рыбаки выходят в море и вылавливают выживших. А кто-то приносит на берег сухую одежду.

Бен сказал, что древние греки считали заботу о незнакомых людях своим долгом и почетным занятием. Жители острова сохранили эту традицию. Они выходят в море на собственных лодках, спасают людей и приносят пищу обессиленным на берегу. В древности боги так проверяли людей: стучались к ним в дверь, одевшись в лохмотья, и смотрели, кто их прогонит, а кто приютит.

Генри добавил в избранное фотографию мужчины, бредущего вверх по склону с ребенком на руках. Внизу написано, что этот человек много дней плыл на резиновой лодке в Грецию. Потом тридцать четыре мили шел пешком до лагеря беженцев. «Я бы так не смог. Сил бы не хватило», – говорит Генри. «Тебе и не придется идти тридцать четыре мили с ребенком на руках», – отвечаю я.

«А если бы пришлось?» – спрашивает он.

* * *

Когда мне начинает казаться, что я в общем и целом порядочный человек, я вспоминаю историю о бывшем муже одной моей знакомой, уже не помню, как ее звали. Тот все время опаздывал домой. Никогда не приходил с работы вовремя. О, ясно почему, подумала я, но ошиблась. Просто у этого мужа было правило – если кто-то просил его о помощи, он никогда не отказывал. Он бросал свои дела и интересовался, что нужно человеку. А потом по возможности помогал. Кому-то нужны были деньги, кому-то еда; одному прохожему понадобился ремень, и он отдал ему свой. А опаздывал он потому, что его офис находился рядом с Пенсильванским вокзалом. Они со знакомой расстались, потому что он закладывал за воротник, но это уже другая история.

* * *

– Ты вообще работаешь? – спрашивает как-то раз Бен, когда я рано прихожу домой.

Он прав. Слыхали про людей, которых уволили, а они еще несколько месяцев притворяются, что ходят на работу? Я могла бы быть одной из них. Такие, кстати, иногда бывают у нас в библиотеке.

– Ты можешь перестелить постель?

– Я прочистил раковину.

– А я сварила кукурузу.

* * *

Ненавижу свадьбы, потому что всегда плачу и напиваюсь, но в этот раз мне везет. Кэтрин забеременела, и они с Генри просто расписываются в ратуше.

Может, теперь мне перестанет сниться тот повторяющийся сон. В котором брат приходит ко мне в квартиру и говорит: «Лиззи, можно я здесь умру?»

Ведь теперь у меня есть невестка. «Не покупай это, – говорит Кэтрин в винном магазине. – Там искусственный краситель, синий номер один». Я смотрю на нее и делаю вид, что читаю состав. «Это единственный краситель, доказанно преодолевающий гематоэнцефалический барьер, – объясняет она. – Этот барьер защищает мозг от токсинов».

Я ставлю пакет на полку, надеясь, что на этом наш разговор закончится, но она еще не все ужасы рассказала про опасный синий номер один. «Этот краситель проникает во внутричерепную жидкость, и ученые даже не знают, что происходит, когда он туда попадает», – говорит она. Исследования были, но механизм действия токсина до сих пор не выяснен. «Ясно, – говорю я. – Но механизм действия аспирина тоже не выяснен. А никакой теории о вреде аспирина нет».

* * *

Одной сорокалетней женщине посоветовали вести более здоровый образ жизни. Врач рекомендовал заняться бегом и пробегать две мили в день. Он велел позвонить ему через две недели и отчитаться о самочувствии. Через две недели женщина позвонила.

– Как вы себя чувствуете? – спросил врач.

– Хорошо, – ответила она. – Но я убежала на двадцать восемь миль от дома.

* * *

Если отойти подальше и смешаться с толпой, меня никто не заметит, пока детей не отпустят с уроков. Я поняла это в прошлом году. Белые родители обычно подходят к самым дверям и стоят там, как батальон. У большинства – дети-ОРЛЫ. Точнее, ОРЕЛы. Когда ОРЕЛы выходят, это очень заметно; они составляют лишь малую часть от остальных учеников. Может, десять процентов. Остальные дети почти все из Юго-Восточной Азии. Наш район иногда называют «маленький Бангладеш». Или «маленький Пакистан». Естественно, сами пакистанцы так его не называют.

* * *

Звонит Сильвия и говорит, что отчаялась. «Что за люди», – сетует она. В одном доме на холме у детей в комнате были пиньяты с конфетами просто так, даже не на праздник.

Позже просматриваю ее старые письма. Неудивительно, что она теряет веру в людей. В начале ей присылали такие вопросы:

Вопрос: Почему люди любят аплодисменты?

Ответ: Думаю, потому, что по сравнению с другими представителями животного царства мы сильно проигрываем. У нас нет ни острых зубов, ни когтей. Мы не крупнее всех и не быстрее всех. В ходе эволюции мы вели кочевой образ жизни и ежедневно сталкивались с пугающей стихией. Именно поэтому мы объединились в маленькие группы – для более эффективной защиты. Коротая темные ночи, мы разжигали костры и рассказывали сказки. А когда хлопали в ладоши, наши слабые руки казались грозными, как гром.

А теперь присылают такие:

Вопрос: Как мы до такого докатились?

Ответ: «Если понадобится, мы можем опустошить всю Землю и проникнуть в ее недра, спуститься в глубины и побывать в самых далеких уголках мира – и все ради богатства, знаний или услады глаз и воображения». (Уильям Дерхэм, 1711)

* * *

– Как вы спите по ночам, зная все это?

– Я давно это знала, – отвечает она.

Но происходящее и на нее влияет, только иначе. Есть места, где Сильвия хочет побывать – какие-то далеко, другие рядом. Главное, чтобы эти места находились под угрозой скорого исчезновения. Я называю эти поездки «путешествиями по умирающей планете». Она заезжает за мной рано утром, и мы долго едем, пока не оказываемся в нужном месте. А потом гуляем, смотрим, и я пытаюсь почувствовать то, что чувствует она. Однажды я взяла с собой Илая. Мы стояли и смотрели на луг. Он терпеливо ждал, когда можно будет вернуться в машину.

Дети не умеют любоваться видами, сказала Сильвия.

* * *

В библиотеке повсюду развешаны объявления: «Дышите! Не забывайте дышать!» С каких пор все вспомнили о важности дыхания? Кажется, это случилось, пока я была в отъезде.

Еще я не поняла, зачем мать прислала мне коробку со старыми тетрадками. И Генри тоже. Кэтрин заглянула в коробку и тут же отослала ее мне. Там оказались его тетрадки и документы со школы, когда он зачем-то ходил в клуб «Модель ООН».

Пожалуй, ни один ученик за годы выездных мероприятий не разочаровал меня так сильно, как Генри в начале этой поездки. Когда ему объяснили его обязанности, он удивился, а после отнесся к ним крайне легкомысленно. Он охотно перекладывал на окружающих свою работу и совершенно этого не стеснялся.

Однако к концу поездки он начал проявлять осознанность и обеспокоенность своими обязанностями и относиться к своей работе серьезно и с энтузиазмом. Он преодолел свой эгоизм и стал участвовать в общих делах и играх. Если он научится чувствовать потребности окружающих, ему будут рады в любой команде.

* * *

Не понимаю, что со мной не так. Кажется, я все делаю неправильно. И главное – не то чтобы я не догадывалась, что принимаю необдуманные решения. Нет, я вижу, как все будет, и все равно делаю глупости.

Глупость номер один: я провожу слишком много времени в разъездах и притворяюсь чужим психотерапевтом, при этом игнорирую тех, кто со мной живет. В последнее время я каждый вечер говорю по телефону с матерью. «Лиззи, есть минутка?» – спрашивает она, когда звонит.

Все разговоры о будущей малышке. Мама очень хочет приехать, когда она родится, но боится, что окажется никому не нужна, а позвали ее только из вежливости. Я не знаю, правда ли это. Моя мать хорошо умеет помогать, когда ее просят. Однажды она отдала нашу индейку на День благодарения бедной семье на парковке. «Не говори глупости, – отвечаю я ей. – Все тебя ждут».

Когда я вешаю трубку, все на меня злятся. Илай хочет, чтобы я поиграла с ним в «войну»; карты разбросаны по всей кровати. Бен собирался показать мне свою новую игру по мотивам «Одиссеи».

А я устала и ничего не хочу. Наконец договариваемся поесть мороженого и посмотреть видосики про коз, которые орут женскими голосами.

* * *

Писем пришло больше обычного. Надеюсь, в этот раз пишут сумасшедшие, а не нытики.

Евреи видели, что гетто обносят стеной, и думали, что у них есть время. Не дайте себя обмануть: если все вокруг спокойны, это не значит, что вы в безопасности. Уезжайте, пока все не ринулись прочь. В 2060 году самым подходящим местом для ваших детей будет Южная Аргентина: именно там построят колонии выживших.

* * *

Итак, утром я вынуждена была узнать о «климатической миграции»; вечером, когда Бен уже почти уснул, рассказываю ему об этом. Я верю только в науку, пробормотал он. Это научно доказано?

Но я не хочу слышать про науку и не хочу еще раз заходить на тот сайт, где я ввела год рождения Илая, а потом смотрела, как будет расти температура в мире через десять и двадцать лет: вверх, вверх, все выше и выше. Ну уж нет. Никогда.

«Привет, что новенького?»

«Лиззи совсем свихнулась и ждет конца света».

В 1934 году Черчилль выступил в Палате общин и описал разрушения, которые ждут Лондон в случае авианалета. Он рассчитывал, что описанная им картина опустошения заставит даже самых оптимистичных членов Палаты задуматься, что случится, если с неба начнут падать бомбы. Детали ему сообщили люди, знакомые с наукой не понаслышке.

* * *

Кто-то посыпал забор вокруг детской площадки битым стеклом. Сигнал для голубей, что вход запрещен. Архитекторы наверняка считают их «пернатыми крысами».

Мы с Кэтрин обсуждаем, что происходит в нашем районе. Какие магазины открываются, какие закрываются. Заметила ли я, что пакистанских ресторанов стало больше, чем индийских? Неужели евреи-ортодоксы начали сдавать помещения тибетцам? А видела новое местечко – наполовину гитарный магазин, наполовину бар? «Откуда берутся эти хипстеры?» – спрашивает брат. На нем куртка с флисовой подкладкой, как у дальнобойщика.

* * *

В лавке Мохана ошивается какой-то пьяный и бормочет: «У меня много всего есть. У меня много всего есть». Мохан поворачивается к нему. «Скажи, брат, что тебе нужно?»

На прошлой неделе мы встретили здесь Амиру и ее маму. Ее зовут Наиля. Я пригласила их на чай, и они пришли на следующий же день и привели с собой двух старших сестер Наили. Сестры уселись рядком на диван и вежливо отвечали на мои вопросы.

Здесь жизнь другая? Не такая, как у вас на родине?

Да, раньше мы никогда не пили молоко из бутылок.

Амира и Илай тихонько играют у наших ног. В лего они играть не стали, и он принес пластиковый набор для мороженого. Амире понравилось. Когда они уходили, она ласково коснулась моей руки. «Буду рада видеть вас снова», – сказала она как человек, выучивший английский по телепередачам.

* * *

Кэтрин составила родовой план и все время добавляет в него новые пункты. Пунктов уже очень много. Например, «маска для глаз с наполнителем из органической лаванды». Вчера Генри сказал, что ему срочно нужна такая.

Советую зайти в магазинчик для хиппи на Седьмой авеню. Однажды мы смеха ради пошли туда вместе. Взвешивали на ладони кварцевые кристаллы, звенели маленькими колокольчиками, перебирали одежду из конопли. Подошла продавщица и спросила, интересует ли нас энергетическое целительство. Я не верю в энергии, ответил брат. Продавщица удивилась. «Почему? Вы же в ветер верите?»

В Генри почему-то влюбляются женщины одного типа: на вид все такие просветленные, а на деле палец в рот не клади. Его бывшая – та, что была до Кэтрин, – до сих пор присылает ему счета от ветеринара за лечение их общей кошки и подписывает их «Благо Дарю».

Я иду в гостиную и на полную включаю кондиционер. Бен считает, что нельзя включать его на полную мощность. Пробки могут вылететь. Но мне жарко, и я делаю по-своему. Встаю на колени и подставляю лицо струе холодного воздуха. Когда-то уныние считалось одним из смертных грехов, но позже его заменили на праздность. (Убили двух зайцев одним выстрелом.)

* * *

Приглашаю Генри выпить кофе в кофейне рядом с его домом. Но он даже туда не может выйти. «Я под домашним арестом, – шепчет он. – Пугаюсь любого шороха». Жаль, что ему нельзя успокоительное, а то бы я ему его дала. В который раз напоминаю себе никогда не становиться наркоманкой и алкоголичкой, а то совсем нельзя будет употреблять алкоголь и наркотики.

Хорошо, обойдемся без успокоительного, говорю я. Может, прогуляемся в парке? Но завтра обещают дождь. И сильный ветер.

Впрочем, ветер разгулялся уже сегодня. Собака лает на окно, потом на мусорный бак, который загадочным образом сдвинулся на другое место. В гостиной орет телевизор. Бен хочет построить там стену. С красивой дверью, добавляет он.

Вопрос: Как лучше подготовить детей к грядущему хаосу?

Ответ: Можно научить их шить, выращивать овощи, строить. Полезно также освоить техники успокоения тревожного ума.

Брат заходит в кофейню с четырьмя пакетами. В пакетах подушка для кормления, бутилированная вода, энергетические батончики, увлажнитель воздуха, серый свитер и маска для глаз с наполнителем из органической лаванды – да-да, та самая. «Господи, – говорит он, – я несколько часов ходил по магазинам. Нам разрешат взять столько всего с собой?»

Я разрываюсь: с одной стороны, знаю, что не разрешат, с другой – хочу показать, что впечатлена тем, какой он ответственный. Брат ходит по магазинам и закупает вещи для ребенка – все-таки это хороший знак. Надеюсь, он понимает, как я рада видеть его таким.

Мы заказываем кофе, пирог, добавку пирога. Генри съедает свою и мою порцию. Я спрашиваю, чем его кормят дома. Он отмахивается. Кэтрин планирует взять месяц отпуска, а потом выйти на работу. На первой неделе приедет ее мать, потом наша, а потом Генри останется один. Он испачкал подбородок кремом от пирога. Сообщаю ему об этом и протягиваю салфетку.

Подходит официантка и уносит наши тарелки. Счет она приносит ему, и хотя теперь у него есть деньги, он все равно отдает его мне. Я даю официантке карту, на которой, возможно, есть деньги. Она приносит чек, и я его подписываю. Генри оставляет чаевые.

Я еду домой на Джимми. Небо ясное. «В детстве я разносил газеты», – вспоминает Джимми.

* * *

Муж читает стоиков до завтрака. Это плохой знак. Вчера я заставила его пообещать, что он не будет проделывать с нами упражнение для развития стоицизма. То, в котором надо смотреть на любимого человека, когда он спит, и повторять: «Завтра ты умрешь».

Он согласился. Мол, зачем ему это? Разве мы не решили, что он умрет первым? Он в хорошем настроении. Наверно, представляет все происходящее с высоты птичьего полета.

* * *

Численность птиц в мире сокращается. Час назад я стала изучать этот вопрос и провалилась в черную дыру. Звонит мама, и я наконец перестаю переходить по ссылкам. Мама рассказывает, что в их районе стало неспокойно. В почтовые ящики всех белых жильцов подбросили пакетики с леденцами. К ним приложена записка: «В вашем районе неспокойно?»

* * *

Генри присылает мне зашифрованные сообщения. «У нас штормит», – пишет он, и я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Бедная Кэтрин. Ребенок скоро родится, у нее постельный режим, и она потихоньку сходит с ума.

Я захожу и приношу продукты, но не успеваю снять обувь, как Генри убегает на улицу. «Ты просто куришь, да?» – пишу ему из ванной. «Никаких таблеток, никаких порошков», – отвечает он.

У них дома грязно; никогда не видела такого бардака в квартире Кэтрин. Подогреваю ей суп. У нее грязные волосы, тушь размазалась – она легла спать не умывшись. Мне становится ее жалко. «Скоро это кончится, да?» – спрашивает она. «Да», – отвечаю я. Она сидит с тарелкой супа на коленях, но не ест. Смотрит ролик на Ютубе – с экрана вещает человек в белом халате.

Я вспоминаю, как все было под конец. Врач сказал, что ребенок должен брыкаться каждые четыре часа. Если перестанет, надо немедленно явиться в больницу. Однажды он перестал брыкаться. Второй день шла метель. «Оставайтесь дома», – говорили по радио. Но мы сели в такси и поехали по заледенелым улицам. Таксист рассказывал про свою жену и четырех детей, они остались в Гане. «Мы почти приехали, – сказал он. – Можете на меня положиться».

* * *

Сегодня увидела Николу у входа в аптеку, но не успела ничего сделать – она зашла внутрь. А я задумалась. Не может быть, что все эти годы я постоянно натыкалась на нее случайно.

О Боже, опять эта мама Илая! Эта святоша, которая всем сообщает, что ходила в государственную школу, а у самой фары в машине на скотче держатся!

Может, она тоже меня избегает?

* * *

Те, кто ходит на занятия медитацией, обычно хотят узнать, надо ли им становиться вегетарианцами или как обратить в вегетарианство остальных. Но Марго такие вещи не интересуют. Помидор тоже живой, как и корова, говорит она.

Думаю, она моложе меня, но у нее вся голова седая. Я как-то сказала, что мне нравятся ее волосы. «Я поседела в год, когда овдовела», – ответила она.

* * *

День X почти настал, и Генри каждый час шлет мне сообщения. Пытаюсь как-то его отвлечь: например, посылаю статью о миллионерах, покупающих себе дома в Новой Зеландии на случай радикального изменения климата. И статистику: состояние восьми самых богатых людей в мире равно доходу половины человечества.

Плюсы Новой Зеландии в том, что там красиво, климат умеренный и стабильная политическая обстановка. Минусы – нельзя назвать ребенка любым именем, есть соответствующий закон. Так, запрещены имена «Сексуальная Клубничка» и «Толстый Мальчик». А вот «Насилие» и «Автобусное Депо Номер 16» – не запрещены.

Назову ребенка «Сексуальное Толстое Депо», пишет Генри.

* * *

Последний ужин. Нас кормят пресной полезной едой – витаминный кладезь для будущих родителей. «Тебе страшно?» – спрашиваю я Кэтрин. «Иногда», – отвечает она. «Иногда, совсем немного». День X через два дня, у них будет девочка, имя уже придумали, но никому не скажут. Пробуем угадать.

Анна?

Эмма?

Элла?

Лили?

«Тепло», – говорит Кэтрин.

* * *

Концерт в честь начала нового учебного года. У входа в зал показываем удостоверения личности и билеты, которые на прошлой неделе прислала учительница. В углу билета – цифра, обозначающая количество человек в семье. И предупреждение не приводить гостей со стороны, потому что «безопасность прежде всего».

Выступает хор; Илай в первом ряду рядом с Амирой. На нем его счастливые брюки и счастливая рубашка, но он все равно нервничает. Он сказал, что последняя песня – его любимая. Дети поют несколько коротких песенок, и я вижу, что он уже не нервничает. Потом весь хор одновременно закрывает глаза и начинает раскачиваться. Зрители наклоняются вперед, вглядываются в детские лица. Дети поют, что их жизнь – всего лишь капля воды в бесконечном океане. Все творения их рук недолговечны и на их глазах обратятся в прах. Все деньги мира не смогут купить время.

Звучит припев: ничто не вечно под луной. За исключением земли и неба.

* * *

Кэтрин родила! Вчера в 3.04 утра. Девочку назвали Айрис; имя всем нравится.

У Кэтрин, слава богу, отдельная палата, но она все еще в шоке. Все пошло не по плану. Не было ни успокаивающей музыки, ни качаний на фитболе, ни мягких носочков, ни теплых компрессов. Ей сделали клизму и эпидуралку, вкололи окситоцин. Роды оказались скорыми, и гинекологиня Кэтрин даже не успела приехать. Примчалась через час в вечернем платье и приняла плаценту.

Все это шепотом сообщает мне Генри. «А сколько было крови! Полотенцами вытирали! Ты не представляешь, Лиззи», – говорит он.

Представляю. Я тоже рожала в этой дерьмовой клинике. И до сих пор слышу «динь, динь, динь» в коридорах – динькают автоматы, каждый занят своим делом. Даже стрекот этих ужасных ламп хранится где-то на подкорке. Как только вошла, сразу все вспомнила.

* * *

В последний вечер перед отъездом мама приходит на ужин. Она приезжала, чтобы помочь Генри и Кэтрин с малышкой. Было тяжело, но ей в радость. Она не помнит, когда в последний раз Генри уделял ей так много внимания. Твердит о милости Господней. Готовит нам спагетти карбонара.

После ужина мама с Илаем начинают бесконечную партию в «войну». Маму тревожит, что Бен слишком много смотрит новости. «Рассчитывай силы, – советует она Илаю. – Мы играем всего двадцать минут».

Утром везу ее в аэропорт. Она не хочет уезжать. «Может, мне переехать сюда? Так от меня будет больше пользы», – говорит она. Я не знаю, что ответить. Да, конечно, но она живет на фиксированный доход[10], накоплений у нее нет. Где она будет жить? Она робко улыбается. «Я не займу много места». Пожимаю ей руку и включаю радио. Переключаю каналы и нахожу спокойную фоновую музыку. Потом оказывается, это христианское радио. Ведущий спрашивает:

Главная дилемма нашего поколения – да и любого другого – звучит так: если бы вы очутились в раю, где нет болезней и с вами все друзья из земной жизни, все ваши любимые блюда и занятия, все природные красоты, которыми вы в жизни любовались, все физические наслаждения, и в этом раю не было бы никаких конфликтов и природных катастроф, порадовались бы вы такому раю, если бы в нем не было Иисуса?

Ну да, а что такого.

Целую ее на прощание и прошу позвонить. Она попросила высадить ее на тротуаре и не оставлять машину на парковке, но я понимаю свою ошибку, когда вижу ее в зеркало заднего вида – она застревает во вращающихся дверях. Через десять минут пишет Генри. «Мамы уехали! Мамы уехали! Когда зайдешь?»

* * *

Все утро ищу свой старый молокоотсос – обещала отдать его Кэтрин. Наконец нахожу в глубине шкафа. Странно снова держать его в руках. Когда я закончила кормить Илая, то поехала на выходные к старой подруге, одной из немногих моих бездетных подруг. Они с мужем жили в старом викторианском доме с очень красивой, тщательно продуманной обстановкой. Она приготовила роскошный ужин – бараньи ребрышки, мятное желе, шоколадное суфле. А я пыталась вести себя как нормальный человек, а не мать, сбежавшая от ребенка.

Но ночью пришло молоко, и рубашка промокла насквозь. Я сидела на унитазе, сцеживалась в полотенце, и вся изнервничалась – что я скажу хозяевам? Куда положить это полотенце? Что, если от него будет пахнуть кислым молоком?

Я почти всю ночь не спала. Грудь болела, и я никак не могла успокоиться. Я думала спрятать полотенце под кроватью или положить себе в сумку и дома от него избавиться. Я так и не решила, какой вариант лучше, а утром, когда увидела подругу, сказала: то красивое полотенце, что ты мне дала, – я его испортила, извини, я дам тебе денег на новое. А потом поехала домой одна, включив радио, и вокруг было столько зелени, вы даже не представляете; а у обочины стоял прилавок с цветами и овощами, но там не было продавца, вместо продавца стоял ящик, куда надо было бросать деньги, и они просто лежали там; ящик был даже не заперт.

Надо было взять деньги.

* * *

Моя подруга недавно развелась и встретила новую любовь, о чем сообщила мне, прислав несколько восторженных сообщений. «Можешь себе представить – в таком возрасте и вдруг влюблена!» – говорю я Бену. «Ты тоже влюблена», – отвечает он.

Позже он проводит рукой по моей ноге в темноте и останавливается. «Ты что, в моих кальсонах?» – «Я замерзла», – отвечаю я. Мы придумываем поговорку («не идет сон без мужниных кальсон»), дурачимся, засыпаем счастливыми.

* * *

Сильвия дала почитать книгу, а в ней тест на экологнутость. Надеюсь, эти баллы нигде учитываться не будут, потому что тест я провалила.

Найдите свое место на шкале экологической осознанности.

Проследите путь воды от осадков до водопроводного крана.

Сколько дней до следующего полнолуния?

Откуда обычно дуют ветра зимой там, где вы живете?

Назовите пять видов травянистых растений из своей местности.

Назовите пять видов неперелетных и пять видов перелетных птиц из своей местности.

Видели ли вы вчера звезды на небосклоне?

Укажите, где север.

* * *

Зачем-то стою перед зеркалом и надавливаю на десны – проверяю, кровоточат ли они. Не кровоточат. Ну и хорошо. Надо возвращаться за стойку, но вместо этого корчу рожи себе в зеркале, пока кто-нибудь не зайдет. Заходит девушка, та самая блондинка с обгрызенными ногтями. Раньше она употребляла метамфетамин. Рассказывала мне, как впервые кайфанула в туалете на вечеринке. Сначала было тихо, потом гул за дверью усилился; она боялась выйти и увидеть там рой саранчи.

* * *

Снова думаю о тех числах. Навязчивые мысли затмевают свет.

Илай сидит за столом на кухне и проверяет все свои фломастеры по очереди, вдруг какие-то засохли. Бен приносит ему миску с водой, чтобы он смачивал кончики. Если ничего не изменится, повышение температуры в Нью-Йорке будет продолжаться и к 2047 году достигнет уровня, при котором существенно отразится на жизни людей.

* * *

Подруга работает в хосписе и рассказывает, что нельзя говорить умирающим, что те не доживут до следующей поездки на пляж, урожая яблок и так далее. Все равно что выбить костыль из рук больного со сломанной ногой.

Скоро вообще не будет яблок; для роста яблокам нужны заморозки.

Решаю переставить книги на полке у большого окна. На улице красота. Группа студентов, взяв друг друга под руки, распевает что-то во дворе. На подоконнике кто-то разложил фантики в ряд. А у одного дерева за окном горит верхушка. Или снова наступила осень.

* * *

– Лиззи, видела реку? – спрашивает Сильвия, встретив меня с поезда.

Я решаю соврать и отвечаю «да». Сильвия очень расстраивается, что в наше время все ходят, уткнувшись в телефоны.

Листьев на деревьях почти не осталось. Проезжаем яблоневые сады. «Всем нужны только красивые яблоки, – рассказывает она, – особенно если они сами их собирают: все червивые, с бочками, надколотые оставляют на земле для оленей». Оленей здесь несколько тысяч. Скоро начало охотничьего сезона. «Но слава богу, большинство охотников здесь охотятся ради пищи, а не ради забавы», – говорит она. Мы сворачиваем на грунтовую дорогу. «А почему оленей не разводят? – спрашиваю я. – Они слишком красивые?» Она качает головой. «Они взаперти паникуют».

На пути домой, не доехав до города, поезд останавливается и долго стоит. Я смотрю на деревья вдоль реки. На них еще остались редкие листья. Люди гуляют у самой воды. «Но разве мир не всегда катился к чертям?» – спросила я Сильвию. «Какие-то части мира – да, но не весь же мир целиком».

Выхожу из метро. Дождь льет как из ведра. Голова гудит. «Не плачь, – говорит дружелюбного вида белый прохожий. – Не плачь!»

Разве я плачу?

Прохожу мимо лавки Мохана. «Чеснок привезли», – окликает меня он. Расплачиваюсь мелочью, но он не против. «Мелочь – тоже деньги», – говорит он.

Рядом с открыткой с Ганешей на кассе теперь стоит миниатюрный американский флаг. Мохан не переживает из-за выборов. «Даже если он выиграет, он не будет президентом вечно, – говорит он. – У него есть деньги, самолеты, всякие красивые вещи. Он – птица. Зачем быть птицей в клетке?»

Часть третья

После выборов Бен мастерит из дерева маленькие полезные штуки. Подставку для столовых приборов, подпорку для мусорного бака. Он занимается этим несколько часов. «Вот, я все исправил», – говорит он.

Банда улиток ограбила черепаху. Пришла полиция составлять протокол, но черепаха ничего не смогла рассказать. «Все случилось так быстро», – сказала она.

В эфире люди задавали друг другу один и тот же вопрос. И тем, кто твердил, что «в любом случае мы проиграем», и тем, кто говорил, что «все они одинаковые», и тем, кто кричал «катись все к черту».

Теперь довольны?

Тропа сужается. Так сказал Бен. Он считал в уме.

Может, все-таки?.. Все ведь возможно.

И мы не стали ложиться и досмотрели до конца.

В школе друг Илая хвалится, что убьет президента световым мечом. Потом говорит – нет, лучше сюрикеном. Сын приходит домой расстроенный. Мол, друг его неправильно подходит к решению проблемы. «А как правильно?» – спрашиваю я.

«Вырыть яму, замаскировать ее листьями».

Все вокруг дают советы – кто-то практические, кто-то общего характера. Практические быстро передаются из уст в уста и приводят к последствиям.

Женщинам репродуктивного возраста советуют срочно установить внутриматочные спирали. Их можно носить от шести до двенадцати лет; когда абортарии закроют, это придется кстати. Но записаться на прием к врачу становится невозможно; все забронировано на много месяцев вперед, а в приемных платных клиник толпятся испуганные белые женщины.

Вопрос: Нужен ли ангелам сон?

Ответ: Маловероятно, хотя наверняка сказать нельзя.

«Может, купим пистолет?» – спрашивает Бен. Но мы же в Америке. Если ты застрелил меньше трех человек, тебя даже в новостях не покажут. Право на ношение оружия если и отберут, то последним. Он смотрит на меня. Фамилия его деда была в два раза длиннее. На острове Эллис ее укоротили.

То же самое было после одиннадцатого сентября – тревожный гул вокруг. Повсюду все твердили об одном и том же. В магазинах, ресторанах, метро. Мы с другом встретились в кофейне. Его семья бежала из Ирана за неделю до падения шахского режима. Он не хотел говорить о том, о чем все говорили. Но я настаивала. «Наконец история пришла и по вашу душу, – сказал он. – С нами это случилось давно».

* * *

В тихом вагоне кажется, что все не так ужасно. В тихом вагоне все ведут себя спокойно. Нога Бена прижимается к моей ноге. Мы сидим рядом и читаем, а Илай строит дома со множеством комнат. Через проход сидит человек и разговаривает с другом по-испански. Кондуктор просит его выйти. «Сейчас? – спрашивает он. – Во время движения поезда?»

На телевизоре в отеле много каналов, но ничего интересного.

* * *

Мы идем в Смитсоновский музей. Бен с Илаем хотят посмотреть космическую экспозицию, а я – гоминидов. После обеда обходим памятники, торжественно рассуждаем о демократии. Это Бен предложил поехать в Вашингтон. Тут жутковато, гораздо хуже, чем я представляла. Уже скоро, скоро, скоро, крутится пластинка в голове. Бен решил, что в следующие несколько месяцев будет ездить с Илаем по всяким историческим достопримечательностям. Хочу заложить фундамент, говорит он, но фундамент чего – не уточняет.

Последний пункт нашего путешествия – Музей шпионов. Бен ворчит; мол, я выбрала единственный в городе музей с платным входом. Говорит, что подождет в лобби. Но я рада, иначе пришлось бы идти в Музей Холокоста. К счастью, на тот момент он был закрыт.

Илай в восторге. Нам диктуют легенду, ее надо быстро запомнить, потом ответить на несколько вопросов. Тут есть тайный ход, где могут проползти только дети. Я, прихрамывая, прогуливаюсь по музею, осматриваю экспонаты. Пистолет в виде помады. Пистолет в виде фотоаппарата.

Но больше всего мне нравятся обычные очки. В них спрятана капсула с цианидом. Если враг поймает шпиона, тот не сможет ничего рассказать.

* * *

Это уже слишком, говорит Сильвия. Люди, которые занимаются такой работой, не выдерживают, заболевают и умирают. Когда я позвонила ей через день после выборов, она сказала: «Гори все синим пламенем! Гори все синим пламенем!»

Задолго до случившегося она предсказывала, что все так и будет. В неспокойные времена людям нужна сильная рука, сказала она. Но я ей не поверила. Никто не верил.

В туалете библиотеки женщина; весь пол испачкан дерьмом. Просовываю ей под дверь бумажные полотенца. Замечаю, что у нее дорогие сапоги. Мы не разговариваем, и я стараюсь не смотреть на обувь посетителей.

У стойки моя коллега с рентгеновскими снимками снова показывает их Лоррейн. Та терпеливо кивает. Мне рассказывали, что раньше Лоррейн пела в хоре. У нее взрослые дети и муж, он медленно умирает от какой-то ужасной болезни. Я не лезу в чужие дела, однажды сказала она. И за все время нашего знакомства дала мне только один совет: ухаживай за зубами.

Чуть позже захожу в комнату отдыха и вижу, как она кричит на нашу коллегу. «Ты просто ребенок! Ты повела себя как ребенок!» – говорит она коллеге, которая не голосовала.

Сестра Бена говорит, что на входе в дорогую гастрономическую лавку в ее городе висит вывеска: «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ГОВОРИТЕ О ПОЛИТИКЕ».

Вопрос: Как понять, что окружающие превращаются в фашистов?

Ответ: Историк Тимоти Снайдер подробно изучал общества, в которых установился фашистский режим. Вот что он писал в книге «О тирании»:

Смотрите людям в глаза и говорите на отвлеченные темы. Это не просто банальная вежливость. Так вы сможете сохранить контакт с окружением, разрушить социальные барьеры и понять, кому можно и кому нельзя доверять. В культуре доносительства очень важно знать психологические особенности людей из своего ближайшего окружения.

Моя история покупок в книжном магазине определенно должна заинтересовать правительственные службы. Много книг о правительстве Виши во Франции и французском сопротивлении и еще больше – намного больше, чем может заинтересовать обычного человека вроде меня, – о профессии шпиона и фашизме. К счастью, я также купила один роман Джин Рис и книжку для Илая «Как рисовать роботов». Это должно сбить правительство со следа.

За каждой катастрофой всегда следует период, когда люди пытаются понять: а было ли случившееся катастрофой? У психологов, специализирующихся на работе с жертвами катастроф, есть термин «перемалывание» – так называют поведение большинства людей, столкнувшихся с пугающей новой ситуацией.

Этим мы и занимаемся сейчас, говорит Сильвия.

* * *

«Вылечи все зубы», – говорит Бен. Он боится, что кто-то из нас или мы оба лишимся работы. Но я не люблю зубных врачей. Те никогда не говорят ничего хорошего. «Лиззи, прошу, – говорит Бен. – У тебя временная коронка уже несколько лет стоит».

* * *

Приходит женщина к зубному и говорит: «Доктор, мне кажется, я мотылек».

Доктор отвечает: «Вы не к тому врачу пришли. Вам нужен психиатр».

«Я уже была у психиатра», – говорит она.

«Тогда что вы тут делаете?» – спрашивает зубной врач.

«У вас свет горит».

* * *

Генри постоянно звонит, просит совета и уговаривает к нему зайти. А когда я прихожу, отдает мне ребенка, ложится на диван и смотрит в потолок. Весь день он ничего не делает, потом перед самым приходом Кэтрин начинает лихорадочно убираться. Она возвращается в семь вечера. Я не допытывалась, но, кажется, ему хуже, а не лучше. К счастью, Айрис – не проблемный ребенок. Это Генри готов в любой момент расплакаться, не она.

Бену тоже не лучше. Он делает потише, чтобы не слышать его голос, но иногда я все же слышу. Сегодня он вещает что-то про космос. Кажется, про Луну. Мол, нам снова надо туда полететь. Вчера я проснулась среди ночи. Собака залаяла, а может, мне просто приснилось. Только сегодня НАСА обнаружило семь новых планет размером с Землю. Вот так-то.

* * *

Небо сегодня тусклое, светло-серое и матовое, с редкими облаками. Да, да, сэр, конечно, я хочу. Я хочу услышать благую весть. Обязательно прочитаю вашу брошюру от корки до корки.

* * *

Бен изучает эмиграцию в Израиль. Я подумываю о Канаде.

– Проблема в том, что нужны предки по материнской линии, – говорит он. – И вам, ребята, придется принять иудаизм.

– Я не хочу жить в Израиле. Там еще хуже.

– Знаю, – отвечает Бен. – Ты права.

Представляю толпы людей, кричащих «Кровь и земля! Кровь и земля!».

– Но на всякий случай будем иметь в виду, – говорю я.

Теперь при виде соседей мой внутренний голос заговаривает голосом Иисуса. «Один из вас предаст меня!» Но кто? Неужели вы, миссис Ковински?

* * *

Надо сходить к зубному, сходить к зубному, сходить к зубному, твердит мой беспокойный ум. На занятиях медитацией опять мало народу. Утром Марго объясняла разницу между «парением» и «падением». С практикой учишься принимать чувство отсутствия твердой почвы под ногами и не испытывать экзистенциальный страх. Так же опытные парашютисты и астронавты любуются видом с высоты, хотя летят сквозь пространство с огромной скоростью.

Марго поделилась формулой страдания: страдание = боль + сопротивление.

* * *

Только я села в машину, мистер Джимми завел разговор. Я так устала, что почти его не слушаю, только киваю иногда. Он снова говорит, что таксистов нужно проверять. «Я всех своих ребят проверял. Когда у меня еще работали другие водители. Надо быть осторожнее». Я киваю – правильно, правильно. «А то, знаете, любой Мухаммед может устроиться в такси, начинить машину взрывчаткой и вперед…»

Подъезжаем к моему дому. Я роюсь в сумочке, мистер Джимми улыбается и говорит, чтобы я не спешила. В машине пахнет искусственной хвоей. «Немножко не хватает, простите», – говорю я. «Ничего», – отвечает он и великодушно машет рукой.

И я ухожу.

* * *

Раньше мы просто вешали объявления в библиотеке на любом месте, а теперь они все должны висеть в витрине под стеклом. У меня есть ключ от этой витрины, и когда кто-то хочет повесить объявление, он просит у меня этот ключ. Кто-то стал вешать агрессивные записки, и начальница ввела такое правило.

Есть теория, что в последнее время в мире стало больше ненависти. А кто-то говорит, что всегда было одинаково. Лоррейн согласна со второй теорией. Разница лишь в том, что больше людей стали обращать внимание на агрессию, говорит она.

Кто-то сдал книгу «Цитаты отцов пустыни». Пролистываю ее за обедом.

Придет час, когда люди лишатся разума и, увидев человека с незамутненным разумом, нападут на него и скажут: «Ты не похож на нас; ты безумен».

* * *

Генри дважды стерилизует бутылочки. Пытаюсь объяснить, что это лишнее, но он наверняка следует каким-то строгим рекомендациям. Беру Айрис на руки и играю с ней, потом кладу в центр их огромной кровати и иду на кухню посмотреть, чем он занят. Он стерилизует металлические щипцы, которыми опускал бутылочки в кипящую воду. В квартире прохладно, но он весь вспотел.

«Может, тебе поспать? – предлагаю я. – Я за ней присмотрю». Он оборачивается. «А где она?» – спрашивает он. Отвечаю, что положила ее на кровать. Генри роняет щипцы и бежит в комнату. Айрис крепко спит на кровати. «Она могла бы упасть», – говорит он. «Генри, она даже на животик не умеет переворачиваться», – отвечаю я. У него трясутся руки. «Она могла бы удариться», – твердит он.

Укладываю его на диван, накрываю одеялом. Он полминуты возражает, затем засыпает. Недосып плохо на него действует. Недаром пленников в качестве пытки лишают сна. И все же все мои знакомые пытаются меньше спать. Бессонница стала почетным знаком отличия. Если у тебя бессонница, значит, ты чем-то озабочен. Тебе не все равно.

* * *

Вчера в школу Илая якобы подложили бомбу. Еще я слышала, что с одной женщины на Кони-Айленд-авеню сорвали хиджаб. Мамы из класса ОРЕЛ собираются у школы, чтобы обсудить ситуацию. «Для начала хватит называть наш район маленьким Пакистаном», – говорит одна.

На работе ищу статьи по психологии жертв катастроф, чтобы лучше помочь нашим посетителям, что ходят в последнее время как неприкаянные.

Большинство людей пребывают в состоянии легкого ступора и депрессии, собираются маленькими неустойчивыми группами, распространяют слухи о скором конце света.

Даже не знаю. У нас всегда так было.

* * *

На занятиях медитацией в последнее время так много народу, что я стала их пропускать. «Эта мантра точно тебе подходит?» – спрашивает Бен. Наверно, услышал, как я пела в дэше.

Разумных существ в мире не счесть. Даю обет спасти их всех.

Роюсь в ящике: пытаюсь найти трусы, которые были бы мне впору. Новые сушильные машины оказались слишком мощными. Все наши вещи сели, а я и не заметила. У всех рубашек Бена укоротились рукава, пуговицы еле застегиваются. Но он во всем винит себя. «Может, дело во мне, – говорит он. – Может, я просто растолстел?»

* * *

Когда я прихожу, Генри стоит на пороге в пальто с ключами в руке. Обнимаю его. «Ребенок спит, – говорит он. – Пойду в магазин». Я захожу посмотреть на малышку. Да, спит. Включаю компьютер. Они смотрели ролики о том, как обезопасить дом после рождения ребенка. Да ваш ребенок еще даже ползать не умеет!

Поверить не могу, что заехала к нему перед работой. Надо установить четкие границы – так все говорят. Мы сидим на кухне. Коварная Кэтрин слиняла в шесть утра – мол, ей надо подготовиться к совещанию.

«Тебе не кажется странным, что у таких, как мы, вообще есть семья?» – спрашивает Генри.

Вывожу Айрис гулять в коляске. Утро пасмурное, моросит дождь. Надеваю на коляску прозрачный дождевик. Будда рассказывал, как отец оберегал его от недружелюбной природной стихии:

Днем и ночью надо мной держали белый зонтик, чтобы ни холод, ни жара, ни пыль, ни грязь, ни роса не причинили мне неудобства.

(Вот до чего мы докатились, считаем росу неудобством!)

* * *

Дома меня ждет открытка от Сильвии. На ней изображено высокое тонкое дерево, окруженное проволочным забором. «Дерево чудес», – гласит подпись. Сильвия уехала на конференцию, посвященную Фукусиме. Я сказала, что поехать не смогу – надо сидеть с ребенком.

Не вздумай ехать в отпуск в Японию, если, конечно, тебе не нравится вести себя в соответствии со строжайшими правилами, видеть вокруг одни небоскребы и платить десять долларов за кофе в банке и пирожное со странным вкусом. Если все это тебе нравится, спеши сюда, моя дорогая, ведь здесь нельзя даже громко смеяться на людях – все будут смотреть на тебя как на ненормальную. Токио – ад на Земле.

Я снова еду к Генри и по дороге встречаюсь с Сильвией. Мы вместе обедаем. Рассказываю, что подумываю о покупке земли в более холодных краях. Если климат в Нью-Йорке изменится, как прогнозируют ученые, Илай и Айрис могут…

«Ты правда думаешь, что сможешь их защитить? В две тысячи сорок седьмом году?» – спрашивает Сильвия. Я смотрю на нее. Да, до этого самого момента я правда думала, что смогу их защитить. Она заказывает еще коктейль. «Тогда тебе надо очень-очень разбогатеть», – натянуто отвечает она.

* * *

Генри хочет мне кое в чем признаться. Мы долго нарезаем круги по кварталу, и наконец он признается. У него возникают всякие плохие мысли о малышке, он все время представляет что-то ужасное. Это нормально, отвечаю я. Я раньше всегда переживала, что Илай подавится виноградиной. «Нет, Лиззи, не такие мысли, – говорит он. – Не о том, что с ней что-то случится. Я боюсь, что сам что-то сделаю».

Позже думаю о людях, о которых пишут в газетах, когда их обнаруживает служба защиты животных. Они живут в обычных квартирах-студиях, каждый день ходят на работу, и соседи ничего не замечают. Но когда служба защиты животных вламывается к ним в квартиру, оказывается, что там живет аллигатор или удав. Смертоносное существо.

Часть четвертая

Еще только день, а небо уже все темное от дождя. Ждем экспресса на платформе. Рядом старик начинает надрывно кашлять. Генри замирает. Человек с молотком…[11]

* * *

Что вас больше беспокоит – количество или частота этих мыслей?

Вызывают ли эти мысли сильную тревогу?

Мешают ли эти мысли обычному распорядку дня?

* * *

«Никому об этом не рассказывай, – говорит он. – Ты должна пообещать, Лиззи». У меня такое чувство, будто меня связывают веревкой. «Ты же знаешь, я не умею хранить секреты». Он качает головой. «Умеешь, когда надо».

Он даже перестал ее купать. Моет из водяного пистолета.

«Лиззи, что со мной творится? Лиззи, что со мной творится?» – повторяет он десять раз.

Я все рассказываю Бену.

* * *

В иудаизме принято, чтобы радость и печаль перемешивались. На еврейскую Пасху нужно сперва слить немного вина из кубка, чтобы было не так приятно пить. Каждая пролитая капля символизирует трагедию тех, кто ушел раньше вас.

То же самое на свадьбах. Молодожены вместе наступают на бокал и в минуту радости разбивают его в память о прошлых печалях.

Так и мой брат – он только что подбросил Бену на порог целую кучу битого стекла. Пока я рассказывала Бену обо всем, он помалкивал. Точнее, нет, не обо всем. Кое о чем не рассказала. Кажется, Бен перестал ходить на собрания анонимных наркоманов. Мне он сказал, что ходит, но на днях я ждала его у выхода с собрания, и его там не было.

«Так вечно продолжаться не может», – говорит Бен. «Просто дай мне время, я его успокою», – отвечаю я. Он кивает. Отводит взгляд.

Осколки свадебного бокала нужно хранить. Если первым умирает муж, жена, готовя его тело к похоронам, кладет ему на веки осколки стекла. Если первой умирает жена, то же самое делает муж. Жаль, что я этого раньше не знала. Не стала бы выбрасывать осколки.

* * *

На прошлой неделе Сильвия ушла из фонда. Надежды больше нет, сказала она; осталось только наблюдать. У нее такое чувство, будто она сидит в машине и пытается уехать. Некоторые ее коллеги хотят забраться в машину. Другие кидаются на капот, чтобы ей помешать.

Она начала присылать мне анекдоты.

Президенты России, Сирии и Америки спорят, кто лучше ловит преступников. Генеральный секретарь ООН решает устроить им проверку. Выпускает кролика в лесу и велит поймать.

Первыми в погоню бросаются американцы. Они везде размещают своих осведомителей – других зверей. Опрашивают свидетелей – растения, минералы. Тщательное расследование длится три месяца, после чего они приходят к выводу, что кроликов не существует.

Вторыми в лес заходят сирийцы. Проходит две недели, а кролика и след простыл; тогда они сжигают лес дотла. Все звери, включая кролика, умирают. Сирийцы заявляют, что кролик был опасным повстанцем.

Последними заходят русские. И выходят через два часа с избитым медведем. Тот кричит: «Ладно, так и быть! Я кролик! Я кролик!»

* * *

Илай просит разрешения погуглить роботов. Отдаю ему свой компьютер и иду на кухню готовить макароны с сыром. А когда возвращаюсь, он смотрит ролик из британского утреннего шоу. Ролик про робота Саманту. Она похожа на человека и работает в двух режимах, рассказывает изобретатель. В секс-режиме Саманта стонет, если коснуться ее груди. В семейном режиме рассказывает анекдоты или беседует на философские темы.

* * *

Сегодня Илай засыпает на четвертой сказке. Она про собаку, которая шла на собачью вечеринку на верхушке дерева. По пути собака встретила других собак. Они остановились поболтать.

«Вам нравится моя шляпка?»

«Нет!»

«Тогда пока!»

«Пока!»

Вот о чем, по моему мнению, должны разговаривать соседи.

А вот миссис Ковински стучится мне в дверь в семь утра. «Я принесла вашу ужасную газету», – говорит она. Она забрала мой воскресный «Таймс» из почтового ящика и любезно принесла его мне.

* * *

Бен весь день лежит на диване и читает толстую книжку про историю войн. Он купил ее в букинистическом магазине, а там был только один том, и он заканчивается на Первой мировой.

Летом 1914 года напряжение витало в воздухе. Вскоре миру предстояло погрузиться в безумие первой механизированной войны. Британский государственный деятель сэр Эдвард Грей своей знаменитой цитатой предсказал будущее. «По всей Европе потухнут фонари и больше на нашем веку не зажгутся».

Начинаем читать «Принца Каспиана» перед сном. В начале книги дети попадают с железнодорожной станции на необитаемый остров. Они бродят по острову и наконец находят обломки каменной стены. Илай раньше меня догадывается, что это развалины замка в Нарнии. Потом начинает задавать вопросы. Когда я умру, будет ли он жив? Если нет, что он будет делать?

Я применяю старую уловку. Мол, я еще очень нескоро умру. Мы проживем очень-очень долго.

Но он хотел узнать совсем другое.

* * *

Бен в последнее время просматривает цены на квартиры в других районах. Но везде стоимость аренды неподъемная. Я боюсь, что он предложит Нью-Джерси, но, слава богу, ему это не приходит в голову.

Зато у него есть идея на лето. Он хочет отправить Илая в лагерь на старинную ферму, где детей учат сбивать масло и пасти коз. Илай не хочет. «Сам небось хочешь поехать», – говорю я Бену.

* * *

Все время думаю о том, как перестать бояться и начать действовать. Однажды мы с Беном идем на собрание в местную унитарианскую церковь. Собрание посвящено справедливости. Вокруг хорошие люди, они строят планы, хотят помочь друг другу – так почему мне так неловко?

Большинство присутствующих старше нас и говорят о том, как им в свое время помогли другие люди; благодарят тех, кто не остался равнодушным, и призывают нас думать о тем, кому меньше повезло.

Короче, все как обычно в церкви. Я и забыла, как это бывает.

«Я думал, тебе не хватает общения», – говорит Бен. Но не такого общения. И не в таком количестве. Слишком много пристальных взглядов. «Не мои люди», – объясняю я.

Вопрос: Как унитарианцы ходят по воде?[12]

Ответ: Ждут зиму.

Я опоздала на экспресс; приходится ехать на местном автобусе. На днях слышала, как одна женщина говорила другой: тише едешь – дальше будешь. В этом автобусе полно пожилых русских, они едут с нагруженными пакетами, поставив их на пол у ног. Сажусь напротив симпатичного парня в зеленой куртке; тот смотрит на меня и, кажется, пытается вспомнить, где меня видел. В юности я обычно угадывала, почему мужчины на меня смотрят, но теперь это чаще всего происходит по одной причине: они меня где-то видели, но не помнят где.

У парня жевательный табак в кармане, а рюкзак такой грязный, словно побывал на войне. Из рюкзака торчит книга, но только краешек, названия не видно. Бен рассказывал, что у древних греков было слово эпохе, означавшее «я приостанавливаю все суждения». Полезно делать тем из нас, кто начинает вдруг искать что-то общее между собой и незнакомцами в автобусе. Внезапные симпатии – мой брат называет это так. Мне нужно быть осторожнее. Слишком щедрое у меня сердце.

Идет дождь. В автобусе полно народу. Так много, что те, кто сидит, начинают чувствовать себя виноватыми. Оглядываюсь: если что, я готова скрепя сердце уступить инвалиду, беременной женщине или матери с детьми. Но, к счастью, вокруг оказываются лишь здоровые подростки в наушниках. А я забыла телефон, иначе тоже не замечала бы ничего вокруг.

Парень в зеленой куртке продолжает смотреть на меня. «Я из библиотеки», – подсказываю я, и он медленно кивает, кажется, с уважением. «Да, да, точно», – говорит он. У него слабый акцент; может, он родом из маленькой страны, где библиотекарь – почетная профессия?

Мы оба выходим на Кони-Айленд-авеню. Он встает, и я вижу название его книги: «Определитель грибов».

Льет как из ведра. Все голуби улетели. Наркоторговец из квартиры 5С придерживает мне дверь. Мы стряхиваем зонтики.

* * *

У Сильвии новый план побега от цивилизации. Она хочет купить трейлер там, где лучше всего видно звездное небо. Несколько лет назад она жила там с бывшим, астрономом-любителем. Это где-то в Неваде, в нескольких часах езды от ближайшего города. Там в безоблачную ночь невооруженным глазом видна галактика Вертушка. Позже гуглю эту галактику; она находится на расстоянии двадцати пяти миллионов световых лет.

Хватит с меня активизма, хватит сбора средств, хватит псевдооптимизма, говорит Сильвия. Все, над чем она трудилась годами, уничтожено одним росчерком пера. Теперь ей хочется лишь одного – уехать туда, где тихо и темно.

У древних греков было особое слово, означающее «уединение в пустыне» – анахорез.

* * *

На занятиях медитацией опять почти никого нет. Многие ушли из-за того, что сказала Марго. Ее спросили, что она думает по поводу волны недавних обвинений в прессе. Она ответила, что ей очень грустно думать о бесчестных поступках этих мужчин. Но она не делит людей на жертв и агрессоров. А когда ее спросили о наказании, она заговорила о реинкарнации. Все в этом зале причиняли боль другим живым существам, сказала она.

Поэтому сегодня на занятие пришли только я и трое гетеросексуальных парней. Марго рассказывает о дукхе; слово обычно переводится как «страдания», но может иметь и другие значения. В тибетском буддизме у слова дукха часто иной оттенок смысла. И когда говорят «жизнь – это страдание», на самом деле имеется в виду «жизнь сносна». В смысле – не сахар, но потерпеть можно.

* * *

Больше нигде не чувствую себя как дома, говорит брат. Мы гуляем в парке; у него на груди спящий ребенок в слинге.

«Тебе надо к нормальному психотерапевту, – говорю я. – Я же не настоящий психотерапевт».

Он уже десять дней как живет у нас и спит на диване в гостиной. С Айрис видится, когда мне удается договориться с Кэтрин. Он накурился и изменил ей со старой подругой. Потом пошел домой и во всем признался. Пару недель они пытались помириться, потом она вышвырнула его уже навсегда.

Две недели он спал на диванах у друзей, сменил три дивана и наконец вернулся к нам. А я и забыла, какой ужасный из него сосед. Теперь вспомнила.

Он часами ходит туда-сюда по квартире. То же самое было, когда он бросил наркотики. Тогда что-то случилось с его ногами. Они шевелились не переставая. Всю ночь он ворочался в кровати. Никак не мог найти удобную позу. Мне мозг как будто ложкой выскребли, жаловался он.

* * *

Бен терпит, но с братом очень тяжело. Если бы кто-то из них ходил на работу, было бы проще. Генри по-прежнему занимается открытками, но боится, что Кэтрин и на работе от него избавится. Я допоздна не сплю и помогаю ему придумывать пожелания. Идеи есть, но первое, что приходит в голову, я не говорю.

Брату, который всех уже достал…

Сестре, которая так и не смогла ничего добиться.

* * *

Генри выпивает все наше молоко. Генри теряет пульт от телевизора. Генри сердится на Илая за то, что по утрам тот слишком рано врывается в гостиную. Генри поздно возвращается, забывает ключ, и приходится вставать и открывать ему дверь. Генри говорит, что не надо было ему заводить детей, это была худшая идея на свете. Потом Илай спрашивает: «Вы же не жалеете, что меня завели?»

Лето на улице, всем некуда деться.

«Ты почему так долго руки мыл?»

«Они были очень грязные».

* * *

Кэтрин уже отправила Генри документы на развод. Она, как обычно, все делает быстро. Генри расстроен, но, кажется, чувствует облегчение. Я сказала, что он должен хоть что-нибудь предпринять, чтобы ему стало лучше, иначе она совсем лишит его опеки. Марго согласилась с ним встретиться. В моем присутствии, хотя так обычно не делают.

Наконец с грехом пополам уговариваю Генри с ней пообщаться. После возвращаемся в квартиру. Илай сидит у окна один. «Вот смотрю на дерево или птицу, и вижу воздух вокруг», – говорит он. «Я таким же был в детстве», – говорит Генри. «Не таким же», – огрызаюсь я, и мои слова звучат слишком резко, резче, чем я хотела.

* * *

Я планировала перезвонить Сильвии, правда. Но Илай заболел гриппом, и я всю ночь просидела у его кровати с ведром. «Эвакуация! Эвакуация!» – объявил в четыре утра наш новый говорящий будильник. Мы с Беном потом еще спорили, кто первый придумал его купить.

Короче, я перезвонила Сильвии только через неделю. И услышала механический голос:

Этот номер отключен.

* * *

В фильмах-катастрофах, когда герой видит предмет из прошлого – например, зарядку для телефона или статую Свободы, – он плачет.

* * *

«Ты должна помочь мне, Лиззи», – говорит брат. «Я помогаю, – отвечаю я. – Я тебе помогаю». Усаживаю его на диван, включаю «Мою странную зависимость»[13].

Это шоу всегда успокаивает. Я хоть тальк не ем. И не влюблена в мост Веррацано.

* * *

Марго говорит, самые ужасные мысли надо проговаривать вслух. Если держать их в себе, их власть над нами только усилится. А я вспоминаю, как мама говорила: угнетенные боги становятся демонами.

В конце второго сеанса Марго вручает нам рабочую тетрадь, которую нужно забрать домой. В конце тетради ужасные упражнения; Генри, разумеется, их делать не будет.

А вот я сегодня сотворила глупость, как раз перед концом смены. Прочитала статью о человеке, которому пересадили лицо, и теперь во всех подробностях осведомлена, что бывает с людьми, если в восемнадцать лет те выстреливают себе в голову и по какой-то причине остаются живы.

В журнале предупреждали, что дальше будут картинки не для слабонервных, но не сказали, насколько слабонервным нужно быть; не предупредили и о том, что я вспомню, как Генри однажды сказал, что пистолет лучше таблеток, потому что с таблетками трудно правильно рассчитать дозу. И насчет слов в статье тоже не было предупреждения, хотя одна подпись к картинке гласила:

«Лицо на столике безмятежно ждет прихода хирургов».

* * *

Брат, кажется, совсем перестал спать. «Тебе надо пойти в армию», – говорю я. Ученые изучили мозг белоголового воробья, чтобы выяснить, как у него получается лететь семь дней кряду и не спать. Изучили с целью использовать в оборонке, чтобы солдаты тоже могли так долго не спать. Это называется «программа непрерывного действия».

А раньше я просто говорила Генри: иди спать. Разбужу, если случится что-то интересное.

* * *

Весь день стоит страшная жара. Соседи выходят на крыльцо, разговаривают, играют в карты. Старик отдает нам честь, когда мы проходим мимо. По пути к автомату со всякой всячиной Илай обходит куриные кости и пивные бутылки на тротуаре. Ему достается маленький резиновый монстр. Сегодня самый счастливый день, говорит он.

Генри всю ночь играет в видеоигры. Он, кажется, слегка под кайфом, но доказать ничего не могу. Он пытается дозвониться Кэтрин, но все время попадает на голосовую почту. Слушание об опеке через два месяца. Мне главное, чтобы он до тех пор не помер, в шутку говорю я Бену. Тот не смеется. Я отвлекаюсь, не сплю допоздна, гуглю советы для тех, кто собрался выживать в случае апокалипсиса.

Как разжечь огонь с помощью фольги от жвачки и батарейки

С помощью фольги от жвачки можно вызвать короткое замыкание в батарейке АА и разжечь огонь. Надорвите фольгу так, чтобы получилась форма «песочные часы», и коснитесь фольгированной стороной «плюса» и «минуса». Электрический ток воспламенит фольгу. С помощью горящей фольги подожгите свечу или трут.

Что делать, если кончились свечи

Банка тунца может несколько часов служить источником света. Пробейте небольшое отверстие в крышке банки тунца в масле и смастерите фитиль из кусочка газеты 5 Ч 15 см. Просуньте фитиль в отверстие, оставив снаружи примерно 1,5 см. Подождите, пока масло полностью пропитает фитиль, затем подожгите его спичкой. Эта «масляная лампа» будет гореть почти два часа, а потом тунец можно будет съесть.

Бен заходит в гостиную, видит, чем я занимаюсь, уходит. Я иду за ним в нашу спальню. «Ты устал от меня, да?» – спрашиваю я, и он измученным голосом отвечает: «Нет, нет, не устал. Просто мне уже пора ложиться».

Утром он звонит своей сестре. Они долго разговаривают. А потом он сообщает, что его сестра с семьей едут в трехнедельное автопутешествие на побережье Калифорнии и зовут нас с собой. Это называется «глэмпинг». Мы хотим поехать?

– Я не могу, – отвечаю я. – Я должна быть здесь.

На лице Бена появляется безнадежность, как всегда в последнее время, когда разговор касается Генри. «Но ты подумай, – говорит он. – Перед нашей семьей у тебя тоже есть обязательства, Лиззи».

Но разве я могу его бросить? Я и так уже прячу снотворное в носке под кроватью.

* * *

Бен переживает, что я не смогу удержаться на плаву, и он прав. В прошлый раз, когда Генри тонул, я нырнула вслед за ним. Бросила университет и так и не вернулась. Генри тогда бросил работу. Ни с кем не встречался. Сидел в своей квартире на Стейтен-Айленде под кайфом, пока не кончались наркотики, а потом шел на улицу и покупал еще.

Помню, однажды я пришла и увидела, что от него осталась как бы половина Генри; он мерцал и гаснул, мерцал и гаснул. Ты должен перестать, сказала я; давай я тебе помогу. Нет, ничего не получится, ответил он. Раньше же не получалось. Ты мог бы начать ходить на собрания, сказала я. Но это было все равно что сказать: ты мог бы полететь на Марс. А через несколько дней он позвонил, захлебываясь от восторга, и сообщил, что у него идея. Он увидел на Ютубе ролик про монахов с горы Афон. Заставил меня его посмотреть и перезвонить ему. Я мог бы поехать туда, сказал он. Там очень красиво и нет никакой цивилизации.

В ролике у одного монаха брали интервью. Американец средних лет, когда-то был профессором. Уехал из Бостона, приехал на гору Афон и в Америку больше не возвращался. Он проводил репортера в склеп. Там хранились черепа мертвых монахов, которые жили здесь много веков назад. Черепа были сложены пирамидками аккуратно, как дрова в сарае. Смерти монах не боялся: я знаю, куда попаду после смерти, сказал он и махнул рукой на камеру. Он не покидал остров с двадцати шести лет и не стал бы уезжать сейчас, хотя его мать лежала при смерти. Репортер переспросил: не уедете, хотя ваша мать при смерти? Нет, ответил монах. Его улыбка была такой прекрасной, что меня пробрала дрожь. Нет, сказала я Генри. Если ты уедешь, я больше тебя никогда не увижу.

И вот сегодня он снова ходит туда-сюда по нашей маленькой гостиной. «Если со мной что-то случится, оставляю тебе Айрис», – говорит он. «С тобой ничего не случится, – отвечаю я. – И нельзя вот так взять и оставить мне Айрис».

* * *

Суббота. Планирую поделать кое-какие дела. Приезжаю в супермаркет еще до открытия. У входа я и еще одна женщина в длинной тунике. Вид у нее сосредоточенный. Небось из тех, кто вырезает купоны из журналов и потом по ним отоваривается.

Я смотрела передачу про таких купонщиков. Она ничем не отличается от таких же передач про наркоманов, только в конце не показывают семью, которая ставит купонщику ультиматум – мол, пора тебе в больничку. Мне больше всего нравится момент, когда человек подходит к кассиру и у него десять тележек. Кассир пробивает товары, получается огромная сумма, и на миг кажется, что покупатель сейчас сбежит, но… Тут играет специальная музыка. Покупатель достает огромную папку и вручает кассиру купоны: один, второй, третий… С каждым купоном итоговая сумма уменьшается.

Насколько она уменьшится? Насколько она уменьшится? Вечный вопрос.

Кто-то здоровается со мной, и я вижу симпатичного парня из автобуса. На нем костюм для бега; я чувствую легкое разочарование. «Как дела?» – спрашивает он. Менеджер разглядывает нас через стекло. Двери магазина открываются. «Все по-старому», – отвечаю я. Он достает из кармана окурок, закуривает, убегает.

Похоже, он действительно не американец.

Позже веду Илая в новый магазин «все за доллар» – ему нужно купить пластиковый дуршлаг. Илай в экстазе; он бегает по магазину. «Кто сделал все эти вещи?» – спрашивает он. «Невидимая рука», – отвечаю я.

* * *

«Я за тебя волнуюсь», – говорит Бен. Он говорит так потому, что я произнесла вслух, что думала, и не заметила, как сказала это вслух. Илай достал меня со своими хлопьями. Где они? Почему не купила? Почему не могу вернуться в магазин прямо сейчас и купить? Как же я всех вас ненавижу, выпалила я.

Я вас несильно ненавижу, добавила я, но, видимо, Илая это не утешило, и он расплакался.

А теперь Бен говорит, что они с Илаем поедут в путешествие с его сестрой. Со мной или без меня. На три недели. Они никогда не уезжали так надолго. Я повторяю, что поехать не смогу, и он собирает вещи в странной зловещей тишине.

Но, доехав до дома сестры, сразу звонит. «Как дела?» – спрашиваю я. «Мы по тебе скучаем», – отвечает он.

* * *

Хоть собака со мной осталась. А еще, похоже, я слегка запала на того парня из автобуса. Он сегодня заходил в библиотеку. Все утро бродил меж стеллажей. А теперь разговаривает с одной из постоянных посетительниц, той самой блондинкой с обгрызенными ногтями, которая крадет туалетную бумагу. «Не ешьте растения, выделяющие белый сок, – говорит он. – Кроме одуванчиков». И выходит на улицу покурить.

Выхожу на обеденный перерыв. Его нигде нет. Вручаю женщине на скамейке доллар. На улице жарко. У меня вспотели подмышки. «Да никто на тебя не смотрит», – любила повторять моя мать.

Дома Генри лежит на диване и смотрит в потолок. Выбираю телешоу, никак не соприкасающееся с нашей повседневной жизнью. Мы смотрим и едим шоколадный пудинг из огромных мисок. Конкурсантка стоит перед камерой и рассказывает о своих надеждах и мечтах. Почему участники реалити-шоу вечно рассказывают о своих планах? У них это как молитва для представителей фармкомпаний?

* * *

Как-то странно себя чувствую, когда Бена нет. Кажется, что люди смотрят на меня иначе. Например, я не могу понять, хочет ли наркоторговец из квартиры 5С переспать со мной или он на всех так смотрит. Просто аура у него такая.

На днях он видел, как я возвращаюсь домой пьяная в два часа ночи, и с тех пор, кажется, я ему нравлюсь больше. Я никак не могла открыть почтовый ящик в подъезде, а он как раз проходил мимо и спросил: у вас все в порядке? Да, все в порядке, ответила я. Он поднялся к себе, но теперь всегда придерживает для меня дверь лифта, если видит, что я вошла в подъезд.

* * *

Важно помнить, что эмоциональная боль накатывает волнами. Между волнами бывают паузы. Вот что Марго сказала Генри. Мы пытались сделать домашнее задание, но ничего не вышло.

«Это невыносимо», – говорит Генри. «Почти невыносимо», – поправляет его Марго. Она дала ему задание записать худшее, что он себе воображает. «Запиши от первого лица. Опиши все подробно», – говорит она.

Я держу Айрис, а Генри пытается записывать. Ох, видели бы вы его глаза! На него больно смотреть. Он сбивается, начинает с начала, перечитывает написанное.

Я оставляю ребенка в машине, а сам иду в магазин. Магазин гораздо больше, чем я думал, и я все брожу и брожу между полок и складываю продукты в тележку. Покупок так много, что приходится класть их даже на сиденье для ребенка. Вдруг вспоминаю про Айрис и выбегаю на улицу. День жаркий, окна в машине закрыты. Вокруг столпились люди, они пытаются взломать машину. Мужчина бьет в окно молотком, но оно не разбивается. Кричит женщина. Приезжают полицейские и разбивают окно. Айрис делают искусственное дыхание, но она уже мертва. Я стою в толпе. Потом все понимают, что я ее отец.

Я целую Айрис в макушку, в самый родничок. «Хорошо», – говорю я Генри.

* * *

В новостях опять показывают робота Саманту. Она ездила на технологическую конференцию в Европу. Но слишком много мужчин пытались ее протестировать, и к концу дня она вся испачкалась и сломала два пальца. Изобретатель Саманты в шоке; пришлось отправить ее в Испанию в ремонт. К счастью, голосовой модуль остался невредим. «Со мной все хорошо», – говорит Саманта. Не люди, а варвары какие-то, говорит репортеру изобретатель.

В буддизме считается, что каждый человек рождался уже много раз, поэтому все мы были друг другу матерями, отцами, детьми и братьями. И к каждому человеку нужно относиться как к самому любимому и близкому.

* * *

Я много думала о своем ковчеге на случай конца света. Сложнее всего выбрать людей, которых брать с собой. Во-первых, нужно оценить их характер. Брать лидеров или ведомых? А что, если люди захотят доминировать, как только представится случай? Позвать больше альф? Или бет?

Моя собака – ни альфа, ни бета, так мне объяснили. Она не склонна к доминированию, то есть будет подчиняться альфе, но, если выпадет шанс забраться на подушку, станет карабкаться все выше и выше, пока ее не застанут с поличным и не отодвинут в ноги. А бета лежала бы в ногах и никуда не карабкалась.

Во-вторых, нужен разнообразный набор навыков. Нужны рукастые, музыканты, и кто-то, кто знает медицину.

В-третьих, надо понять, как сообщить всем этим людям, что они приглашены на ковчег.

* * *

Иногда у меня опускаются руки, и я задумываюсь: а что не так с Генри? Если даже под кайфом ему приходят такие мысли. Но потом люди наседают со всех сторон, я поднимаюсь по лестнице, и солнце бьет в глаза.

* * *

Вместе смотрим телешоу про купонщиков, финал сезона. В этот раз одной купонщице удается снизить чек до двух долларов и пятидесяти восьми центов. Все в магазине провожают ее аплодисментами, а она катит к машине целую процессию серебристых тележек.

В начале серии рассказывали историю этой женщины. Каждый день она надевала платье, красила губы и шла на работу, но при этом не гнушалась лазить по помойкам в поисках выброшенных циркуляров, напечатанных только на одной стороне листа. Ведущая передачи сказала, что дом этой женщины превратился в склад для продуктов, купленных оптом по дешевке, а сама она с семьей живет в подвале, где еще идет ремонт.

* * *

Мама присылает фотографию. Ее молитвенный кружок ездил в тюрьму в соседнем штате. С заключенными им говорить не разрешили, но они стояли за забором из колючей проволоки и пели. Надеялись их приободрить. На фотографии изображено высокое тонкое дерево около этого забора. Это единственное дерево, которое видно из тюрьмы. Перед отъездом все участницы молитвенного кружка повесили на ветки свои крестики.

Тебе не придется идти тридцать четыре мили с ребенком на руках.

А если бы пришлось?

* * *

Пока все мои в отъезде, я зачастила в свой старый бар. Прикольно разговаривать с людьми, которые ничего о тебе не знают. А еще я сижу и подслушиваю чужие разговоры.

Важно всегда быть начеку и не пропустить «решающий момент», говорит мужчина, сидящий рядом за стойкой. Он на свидании с девушкой. Я его понимаю; единственная разница в том, что он рассуждает о фотографии двадцатого века, а я – о жизни в двадцать первом веке.

Однажды в бар заходит парень. Его зовут Уилл. Оказывается, он журналист и недавно вернулся из Сирии. В мирное время он водит детей в походы в дикие места. «Заблудившийся никогда не может точно определить момент, когда он заблудился», – говорит он, и я записываю эту цитату на салфетке.

А потом после четвертого стакана я вдруг выкладываю ему все свои страхи о грядущем хаосе. «Чего ты боишься?» – спрашивает он, и я отвечаю – унижения, дефицита продуктов, отсутствия стоматологической помощи. «А ты умеешь делать что-то полезное?» – «Ну, друзья говорят, что у меня хорошее чувство юмора, я интересный рассказчик. Я стараюсь не заострять внимания на своих неудачах и не слишком нудеть о том, как ненавижу хиппи и богатых». – «Я имею в виду практические навыки», – говорит он, и я отвечаю, что знаю наизусть несколько стихов, а недавно научилась делать свечу из банки тунца (в масле, не в собственном соку) и находить в лесу грецкий орех, а еще я знаю, что можно грызть березовую кору и при необходимости ею можно питаться, знаю, что нужно всегда носить с собой запас жевательной резинки, так как в случае всемирной катастрофы она поможет поддержать бодрость духа и к тому же подавляет аппетит, а еще ее можно использовать как наживку для ловли рыбы, но это сработает только со жвачкой ярких цветов, в составе которой есть сахар. Только тогда рыба заинтересуется и клюнет на удочку, которую я уже мысленно соорудила из заостренной скрепки, веревки и палки. Рану в случае чего можно залечить припаркой из влажного табака. Красные муравьи съедобны (на вкус как лимон), а мормоны едят клубни лилий, так спасались в голод. Малькольм Икс рассказывал, что в голодные времена его мама варила суп из одуванчиков. При недостатке воды нельзя есть, открывать рот, а силы нужно беречь. Без укрытия можно прожить три часа, без воды – три дня, без еды – три недели, без надежды – три месяца. Не пейте свою мочу – это миф, что так можно напиться; не ешьте снег – сперва нужно его растопить. Если болит зуб, можно наложить компресс из раскрошенного аспирина. Самодельная зубная паста получается из соды, мятного масла и воды. Можно пожевать палочку, расщепить ее и сделать зубную щетку…

Он все время касается моей руки. Иногда сердце готово сбежать с первым встречным, прихватив лишь краюшку в узелке.

Дома Генри играет в видеоигры. Повторяю акронимы на случай всемирной катастрофы, которые распечатала сегодня утром:

НОМА = Не Оставайся в Машине

НВН = Не Верь Никому

СНС = Страх, Неопределенность и Сомнения

ЛПЧН = Лучше Перебдеть, Чем Недобдеть

ЗАБНЕД = Закон Больше Не Действует

КСПС = Каждый Сам По Себе

ДБН = Дома Больше Нет

* * *

При следующей встрече рассказываю ему, сколько времени нужно, чтобы обнести город дамбой. Наш мэр уже консультировался с нидерландцами. В Нидерландах есть прибрежные деревни, где везде слышно, как волны разбиваются о берег, чайки кружат и пахнет соленой водой, а моря за стеной не видно.

Он харизматичный и привык, что женщины на него клюют. Как-то раз он показывает мне фотографию бывшей жены – она фоторепортер, красивая до невозможности. Француженка. А он французский канадец. Они вместе ездили по горячим точкам. Я спросила, встречается ли он только с красивыми женщинами. Он деликатно замолчал, задумался. Похоже, да, ответил он. А у бывшей жены один глаз, она носит повязку, спросила я?[14] Нет, не носит, ответил он.

Когда он уходит, Трейси говорит, что я дура, что не пытаюсь с ним замутить. «Так и просидишь всю жизнь дома замужем», – говорит она. «Я и сижу всю жизнь дома замужем», – напоминаю я. «Вот и я о том же», – говорит она.

* * *

Я просто… я просто представляю, как ты меня разлюбишь, и это просто невыносимо, говорю я парню, который улыбнулся мне в вагоне метро. Говорю ему это телепатически. Уверена, он меня слышит. Он сидит и играет в игру на телефоне, а на меня больше не смотрит.

Если французский канадец сбежит с Трейси, я не обижусь. Таков закон жизни. Ассортативное спаривание. Под поезд бросаться я точно не стану. Ни за что. Лучше всем вместе врезаться в дерево; я могла бы стать третьей пассажиркой в их машине. Пусть выживут и уйдут в закат, взявшись за руки, но меня они никогда не забудут.

* * *

Что мне нравится в Уилле, так это то, что он весь вечер готов слушать, как я рассказываю про дзадзен. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось. Мне иногда любопытно, что он делает в наших краях. «Я тут проездом», – говорит он. Ну да, конечно, слышали мы эту песенку, плавали, знаем.

У меня не сразу складывается картинка, чем он по жизни занимается. Судя по всему, сначала он едет в какое-то ужасное место, где его чуть не убивают, потом уезжает и просто бродит там, где нет войны, пока не почувствует в себе силы снова вернуться на войну.

Он рассказывает, что раньше ходил в долгие пешие походы. Однажды прошел по следам одного первооткрывателя восемнадцатого века. Шел теми же тропами и останавливался в тех же населенных пунктах. Вместо путеводителя ориентировался на его дневники. И в пути написал свою книгу. Точнее, что-то вроде черновика первой книги. Путешествие продлилось восемь месяцев. Лишь несколько отрезков пути он преодолел не пешком: однажды в сильный дождь сел в остановившуюся попутку и поразился, как отвык от скорости; скорость казалась насилием над организмом. Мысли путались, нарушилось спокойствие ума. Он вцепился в дверцу и в панике ждал, когда можно будет выйти.

«Как вам идется?» – спрашивали нас в молодежной молитвенной группе. Они имели в виду – рядом с Иисусом.

* * *

Спрашиваю Уилла: наша страна больше похожа на мирную или на страну во время войны? Вообще-то, я шучу, но он отвечает серьезно.

Атмосфера сейчас как накануне войны, говорит он. Это сложно объяснить, можно только почувствовать, если знаешь, о чем речь. Даже если все кругом убеждают друг друга, что все будет хорошо, это чувствуется. Причем скорее физически, чем на более тонком уровне.

Щетина дыбом встает, как у собаки? Да, именно так, кивает он.

Он рассказывает, что в походах детей обучают так называемой «минимизации потерь». Чтобы выжить, надо думать в первую очередь о группе. Если заботиться о потребностях окружающих, у человека появляется цель, а цель придает сил в чрезвычайной ситуации. По детям никогда не скажешь, кто из них окажется сильнее, а кто слабее. Но, как правило, богатые дети из пригородов самые слабенькие. Потому что в их среде нет хищников.

* * *

Не знаю, как Бен справлялся с мышами один. Мне приходится звонить ему и спрашивать, как отмыть следы мышиных какашек с полочки для специй и с полки под ней. Я уже час стою в желтых резиновых перчатках с бутылкой дезинфицирующего средства и мокрыми бумажными полотенцами и перевела уже столько бумаги, что свела на нет все хорошее, что сделала для экологии планеты до сегодняшнего дня. Мне же потом придется поставить специи на место – значит ли это, что нужно мыть каждую баночку, каждую по отдельности? «Я мыл, – ласково отвечает Бен, – но ты можешь не мыть, необязательно, главное – выброси какашки». Он смеется, когда я рассказываю, что оттираю следы уже целый час, и говорит: «Все в жизни когда-то бывает в первый раз».

Кажется, я по нему скучаю. По теплу его тела, когда он лежит рядом в кровати. По милым шуткам и маленьким проявлениям доброты. С Беном я уверена, что он будет относиться ко мне по-доброму всегда, даже если я этого не заслужила.

Странно, женатые всегда хотят снова оказаться в ситуации, когда они еще не знают друг друга так близко, а те, кто еще друг друга не знает, больше всего мечтают пожениться, лежать в постели и читать каждый свою книжку.

* * *

Я продолжаю получать почту Сильвии. Что только людям в голову не придет. Не нужно пытаться изменить солнце или океан, пишут они; достаточно изменить человека.

Чем меньше у человека рост, тем дольше он проживет, пишет один ученый. Кроме того, на людей небольшого роста тратится меньше ткани, меньше резины для обуви, и они помещаются в любой самолет.

Вопрос: Как можно сделать человеческий организм более эффективным с помощью биотехнологий?

Ответ: Ученые, в частности, изучали кошачий глаз: как можно сделать человеческий глаз больше похожим на кошачий. Днем кошки видят почти так же хорошо, как люди, но ночью их зрение намного острее. Ученые подсчитали, что, если у людей будет зрение, подобное кошачьему, вечернее освещение не понадобится, а это, в свою очередь, приведет к существенному снижению мирового потребления электроэнергии.

Обо всем этом я прочла в зале периодики в библиотеке. Ну и о другом. Например, в одном журнале приведены все исследования одиночества и перечислены способы с ним справиться.

В 1992 году Хант с коллегами обнаружил, что прохожие охотнее заводят разговор с женщиной, сидящей в одиночестве в парке на скамейке, если рядом с ней сидит кролик или черепаха, и менее охотно, если она смотрит портативный телевизор или пускает мыльные пузыри.

Заходит адъюнкт-профессор – он бледный, даже бледнее обычного. Не может даже договорить фразу. «А можно мне?.. Вы не против, если?..»

Говорят, одинокие люди начинают путаться в словах.

* * *

Посреди ночи начинаю переживать из-за него. Думать о том, что надо было сказать, а я не сказала. Все признаки мне знакомы. С детства держу этот список в голове. «У тебя есть план?» – спрашивала я Генри, когда тот звонил мне поздно вечером и говорил, что хочет отдать какую-то вещь, которая ему больше не нужна.

Мы долго говорили, а когда он решал, что пора вешать трубку, я заявляла, что мне нужно еще кое-что ему сказать, что-то важное. Давай утром поговорим, просила я. Ты мне утром перезвони, и тогда я вспомню. Эта простая уловка всегда срабатывала. Пусть думает, что завтра еще есть дела – да что там завтра, хотя бы через час или через минуту.

* * *

Ученые говорят, что теория всего – технический термин, а не метафизический.

Но у многих завсегдатаев нашего бара есть своя великая теория всего. В бытность свою барменом я много их слышала. Долгое время меня притягивали те, кто пережил утрату. Они корчили недовольные гримасы, когда я жаловалась на мелкие бытовые проблемы, и аж закипали, если я осмеливалась предположить, что не все в жизни, возможно, потеряно.

А в последнее время я больше обращаю внимания на тех, кто пришел сюда за сексом – тех, кто всякое повидал на своем веку, но это их не испугало. Такие знают, что каждый человек может сломаться или сломать; умеют быть и гвоздем, и молотком. «Можно вопрос?» – спрашивает Уилл. «Валяй, спрашивай», – отвечаю я.

«Откуда ты столько всего знаешь?»

«Я ж библиотекарь».

* * *

Другие вопросы для Сильвии:

Что первым исчезнет из магазинов?

Зачем людям мифы?

Мы живем в эпоху антропоцена?

Что такое «культурный транс»?

Этично ли есть мясо?

Что такое «надзорный капитализм»?[15]

Как спасти пчел?

Что такое «интернет вещей»?

Когда вымрет человечество?

* * *

Сильвия решает прекратить записывать новые интервью. Просит меня просмотреть архив и выбрать те, что пойдут в эфир.

Решаю переслушать интервью психолога, специализирующегося на жертвах катастроф. Тот объясняет, что в кризисные времена мысли начинают бегать по кругу; образуется петля, мозг пытается подобрать похожую ситуацию для сравнения.

Вот почему в преддверии катастрофы необходимо составить план. В отеле изучите пожарные выходы. На пароме – узнайте, где находятся спасательные жилеты. В самолете прочитайте карточку с инструктажем на случай чрезвычайной ситуации.

Без такого плана люди сразу теряются. Мужья забывают про жен. Родители спасаются бегством, забыв о детях. А нужно повторять про себя, как мантру: «У меня есть дети! У меня есть дети!»

* * *

Как-то раз Сильвия уезжает на выходные и просит нас с братом присмотреть за домом. Я нервничаю, не нахожу себе места, думаю о том, о чем думать не следует. В стенах шныряет так много мышей, что уснуть невозможно. Они издают не то шорохи, не то глухой гул, как от вентилятора. Какой-то маленький зверек прогрыз защитный кожух на баллоне с пропаном. У Генри все глаза красные. Мы встали очень рано: сегодня утром была видна какая-то редкая особая луна.

Мне надо оплатить стоматолога маме. В зуб мудрости попала инфекция; другой раскрошился. Она планирует ехать в университетскую клинику в четырех часах от дома. Люди приезжают в эту клинику издалека, даже те, кто живет за много миль; желающих получить помощь так много, что в клинике устраивают лотерею. Кому-то везет избавиться от боли, а кому-то нет. В этом вся Америка: здесь можно выиграть по-крупному.

* * *

«Хочешь пойти куда-нибудь днем?» – пишет Уилл, когда я возвращаюсь. Я жду, пока брат пригласит друга в гости, и иду гулять с Уиллом. Мы идем в маленький парк, где я никогда раньше не бывала. Наверно, он живет где-то рядом. Мы не рассказывали друг другу, где живем.

В центре парка прудик. Решаем проверить глубину. Нахожу палку и протягиваю Уиллу. «Женщины и мужчины теперь равны, между прочим», – говорит он, но все равно ставит палку в воду, чтобы мне подыграть.

Совет для выживающих в дикой природе: даже если у вас нет совсем никаких снастей, для рыбалки понадобится только слюна и рубашка. Зайдите в воду и поднимите рубашку, чтобы под водой образовалось нечто вроде сети. Поплюйте в эту «сеть». Слюна притягивает мелкую рыбешку: для них это корм. Когда несколько рыбешек заплывет в вашу сеть, соберите рубашку внизу и резко выдерните из воды. Теперь у вас есть ужин.

Уилл смеется, когда я ему это рассказываю. «Не лучший способ поймать рыбу, – говорит он. – Поверь, я знаю. Я с детства рыбачу». Он вырос в глуши; зимой у них окна снегом засыпало.

Может, я ненадолго его и очарую, но что будет, когда пелена спадет? Скоро он узнает, что я не умею рубить дрова и разводить костер. Бен-то привык, что я только болтаю и ничего не делаю, и у меня немало времени ушло, чтобы заручиться его благосклонностью.

Меня пугает мысль, что придется быть с кем-то долго и заново заслуживать себе очки. Это кажется невозможным. Одно дело в начале, когда мужчина очарован и все ему в тебе кажется замечательным, а другое потом – рано или поздно это «потом» все равно настанет. Он устанет от тебя, оттого, что ты все время ведешь себя одинаково, от твоих оплошностей, больших и маленьких. Я этого не вынесу. Трейси говорит, ерунда все это, надо хватать быка за рога и закрутить с Уиллом, пока Бен в отъезде. И я могла бы. Я могла бы. Я могу.

Надо всего лишь раздеться перед незнакомцем, которого в долгосрочной перспективе не интересует ни мое благополучие, ни психическая устойчивость; неужели это сложно? Это я смогу. И, может, даже будет весело. Особенно если этот незнакомец смеется над моими шутками; особенно если ему нравится, что я никогда не ною и не спрашиваю, толстая ли я; особенно если он согласится за ручку водить меня к врачам и стоматологам, хотя мне совсем не хочется к ним идти (ведь там я непременно умру, умру ужасной смертью); особенно если его не волнует моя бытовая безалаберность и то, что я, как хиппи семидесятых, не делаю интимную эпиляцию; особенно если он не против заботиться еще и о моем брате, поддерживать его финансово и эмоционально до конца жизни, и о матери, которая, конечно, добрая и хорошая, но без гроша за душой. Если незнакомец на все это согласен, почему бы и нет, я двумя руками за и с радостью отдамся ему всеми доступными способами и буду делать это хоть до самого рассвета.

Но я замужем. И счастлива, между прочим. Поэтому мы просто переписываемся. Шлем друг другу сообщения, стоит нам только разойтись в разные стороны. Всякие глупости, шутки про новости или то, как проходит наш день. Иногда я пишу ему и поздно вечером, но только совершенно невинные вещи. Например, сегодня написала из ванной: «Интересный факт обо мне: вместо электрической щетки я теперь пользуюсь обычной».

* * *

Иногда Уилл вздрагивает, когда я заговариваю на неудобные темы. Он рассказал мне много интересного, но о войне не рассказывал никогда.

Это, конечно же, не совсем так. Однажды он говорил о войне, точнее, не о самой войне, а о времени накануне войны. Когда сказал, что тело чувствует начало войны еще до того, как это понимает мозг. И человек начинает замечать то, на что раньше не обращал внимания.

Ты точно не шпион? Ты похож на шпиона, однажды сказала я ему. Я не шпион, ответил он. Но, если хочешь, могу отправить тебе зашифрованное сообщение.

* * *

На занятиях медитацией одна женщина рассказывает, что с ней случилось. У нее такая болезнь, когда малейшее прикосновение причиняет боль. «Это невыносимо», – говорит она. Марго кивает. «Это невыносимо», – машинально повторяю я про себя.

О том, как умер муж Марго, ходят разные слухи. Кажется, его укусила пчела. Это случилось с ним впервые в жизни, и оказалось, что у него смертельная аллергия.

В некоторых дзен-буддистских монастырях «слухами» считается все, что люди говорят, не глядя друг другу в глаза.

* * *

В коробке у Генри маленькие листочки бумаги, исписанные мелким почерком. Мы оба представляем, что будет, если кто-то найдет эту коробку. В первый раз у него ушла неделя, чтобы заполнить коробку. В следующий хватило четырех дней. Часто бывает так, что сначала мысли становятся все более и более ужасными, а потом все налаживается. Это нормально; этого стоит ожидать. Но можно ожидать чего-то и все равно удивиться.

«Начнем?» – говорю я. Генри кивает, сутулится. В парке почти никого нет, потому что холодно. Мы сидим на дальней скамейке. Он по очереди читает заметки, как велела Марго. И я терпеливо слушаю, как ребенка сжигают, душат, вешают, живьем сдирают с него кожу. Разрываю записки на кусочки, выбрасываю.

Позже еду в лифте с наркоторговцем из квартиры 5С. Мы переглядываемся; в наших глазах читается вопрос: знаешь ли ты, какая тьма внутри нас?

* * *

Решаю спросить Уилла, ходил ли он когда-нибудь к психотерапевту. «Бог миловал», – говорит он и отмахивается, мол, смотри, я весь целый, не сломанный. «Ясно, – отвечаю я, – понимаю». А мне кажется, в его израненной головушке много чего творится. Повисает странная пауза, и он переходит на другую тему – резко, как будто переключает передачу.

«Как погуляли с Генри? Без эксцессов?» – спрашивает он. «Бог миловал», – отвечаю я.

* * *

Все, все, выключай свет. Ложись спать. У меня есть лекарство от бессонницы, но мне нужны другие наркотики – те, что делают людей счастливее. Принимаю лекарство, но все равно просыпаюсь в три утра.

Где мой муж? Где сын?

Мы никогда не говорили об Илае. Только один раз, когда Уилл спросил, умеет ли Илай охотиться и рыбачить. Я тогда рассмеялась: мол, видел тут речку? Но той ночью в постели я лежала и думала: «Канада! Конечно же, Канада!»

Потому что я теперь все время об этом думаю. Где будет безопаснее всего? На днях по телевизору выступала климатолог. Рассказывала о своих детях.

Трудно назвать конкретный регион и сказать: да, здесь будет безопасно; здесь и останемся. Мне кажется, совсем безопасных мест уже не останется. Я… урон будет очень велик. Поэтому я советую быть как можно мобильнее, как можно гибче, адаптироваться ко всему, что случится. Мои дети билингвы и сейчас учат третий язык. У них по три паспорта, они могут учиться и работать в Евросоюзе, Канаде и Австралии.

* * *

Звонит мать; она оптом покупает носки и раздает их бездомным на улице. А в отделении для перчаток держит стопку долларовых купюр и старается вложить по купюре в каждую пару носков. И это моя мать с ее крошечным фиксированным доходом. Боюсь, она совсем убьет свою машину. И так уже проехала много миль.

Брат пытался найти ответы в книге «Цитаты отцов пустыни». Вот что нашел:

Ешь солому, носи одежду из соломы, спи на соломе; другими словами, презирай комфорт и взрасти в себе железное сердце.

Подозреваю, что и у Кэтрин поехала крыша. В последнее время она пересылает мне сообщения такого странного содержания:

Поделись с друзьями!

В начале времен дети и родители были неразделимы и росли как одно растение. Но потом разделились надвое; дети, отдельные существа, стали рождаться у родителей. Последние так любили детей, что ели их. И Бог подумал: «Так продолжаться не может». Он уменьшил силу родительской любви на 99,9 процентов, чтобы родители перестали есть своих детей.

Я распечатала это письмо и показала Генри. Но он даже не рассмеялся. «Кэтрин – хороший человек», – сказал он. «Ты тоже», – ответила я.

Я думаю о том, что все мы едины, все мы принадлежим к одному человеческому роду, и тут вижу миссис Ковински, которая идет по улице мне навстречу. Теперь мы обходим друг друга стороной. С тех пор как я сказала, что не намерена больше выслушивать ее негатив.

* * *

Рассказываю Уиллу про открытки, для которых Генри придумывает надписи, а я помогаю. «Я тоже хочу открытку», – говорит он. Я придумываю для него пожелание и записываю на салфетке.

Розочки цветут,

Травка колосится,

Когда ты рядом,

Я почти не хочу удавиться.

Скоро он уезжает. Соскучился по лесу, хочет снова жить в глуши. Где-нибудь в Квебеке.

Вчера он подарил мне книгу «Азбука Морзе», издание 1931 года. Рядом с некоторыми сообщениями стояли маленькие карандашные точки.

«Я хочу передать сигнал».

«Прекратите свои действия и следите за моими сигналами».

«У нас пожар».

«Пока не нормализуется погода, сделать ничего нельзя».

* * *

В последний день перед отъездом Уилла идем в океанариум. Я обожаю мант. Они плывут мимо, размахивая плавниками, как крыльями. У мант самый большой мозг среди рыб. Если поставить перед ними зеркало, они не будут вести себя так, будто увидели перед собой другую манту. Они подплывут, посмотрят, нырнут, махнув крылышком.

«Что тебя здесь держит?» – спрашивает он. Ты это серьезно, думаю я, но не могу даже взглянуть на него. Что меня держит – да все эти люди. Ты даже не представляешь, сколько их, этих людей.

Часть пятая

Человека преследуют ужасные кошмары – за ним гонится демон. Он обращается к психотерапевту; тот говорит, что во сне человек должен обернуться и посмотреть демону в лицо, иначе никогда не сможет от него сбежать. Человек клянется так и сделать, но каждую ночь в кошмаре снова убегает.

Наконец он находит в себе силы обернуться и посмотреть демону в лицо. «Зачем ты гонишься за мной?» – спрашивает он. «Не знаю.

Это твой сон», – отвечает демон.

* * *

Лишь когда он уехал, я заметила, что он подписал для меня книгу. А мне было любопытно, как он ее подпишет. Можно же подписать так, что никто ни о чем не догадается: «С наилучшими пожеланиями» или «Искренне ваш». Но он сделал хитрее. Даже если бы Бен увидел, он ничего не заподозрил бы. Это между нами, выживальщиками.

Надеюсь, ты окажешься среди выживших.

Расстаться с человеком – как резко слезть с наркоты. Спорт помогает.

Музыка – немного.

Смогу ли я забыть?

Конечно, смогу.

* * *

Пытаюсь объяснить Трейси про нас с Уиллом. Мол, у нас было что-то вроде военного романа. Только без войны. И без секса. Она смотрит на меня. «Так у вас ничего не было?»

Проходит день, потом другой, третий, но я не буду объяснять, как это бывает, потому что вы наверняка тоже знаете, как проходит время.

Вопрос: Как не терять оптимизм?

Ответ: Если вам не хватает железа, положите несколько железных гвоздей в глубокую тарелку с лимонным соком и оставьте на ночь. Утром сделайте лимонад.

Мама? Мама? Мама?

* * *

Иногда подумаешь о чем-то, и хочется ему рассказать. Захожу к Мохану и покупаю огурец.

Растительную пищу добывать проще, чем мясо, а главное, что сбор растений – занятие бесшумное. Это очень важно, когда враг рядом.

Как-то раз мне приходится бежать за автобусом, и когда я нагоняю его, задыхаясь от натуги, тут же понимаю – все мои приготовления к апокалипсису обречены. Я умру рано и бесславно.

* * *

«В древности тоже готовились к экстремальным ситуациям», – рассказывает Бен. Античные мистики верили, что в подземном мире душа недавно умершего человека первым делом увидит воды Леты, подземной реки, что течет под сенью белого кипариса. Душа прибывает в царство мертвых, мучаясь от жажды, но должна сопротивляться желанию испить из Леты, потому что воды ее несут забвение. Поэтому мистики учились терпеть сильную жажду; это входило в программу их подготовки.

Представьте, что солнечный свет потускнеет…

Помню, на первом свидании я все ждала, что Бен расскажет мне о своем ужасном детстве или признается, что недавно начал принимать наркотики, но он рассказал о городском огороде, где у него была своя грядка. Пожаловался, что никак не может вырастить баклажаны. Но не теряет надежды. Вот если бы чуть меньше осадков и чуть больше солнца… Точно не помню, что именно ему было нужно – осадки или солнце.

* * *

Один пустынный отец сумел изгнать демонов и после разговорился с ними.

Что напугало вас? Неужто пост так повлиял?

Мы не нуждаемся в воде и пище, отвечали демоны.

Или всенощное бдение?

Мы никогда не спим, отвечали они.

Тогда изгнало вас уединение от мира?

В пустыне мы живем, уединения не боимся.

Так что за сила прогнала вас прочь?

Боимся мы лишь одного – смирения.

* * *

Прихожу домой. Илай с Беном играют в настольную игру. «Дай мне дерево, а я тебе – пшеницу и кирпичи», – говорит Илай.

Я снова спрашиваю, что можно сделать, как его подготовить. Неплохо, если у него будут какие-то навыки, отвечает она. И, разумеется, никаких детей.

Часть шестая

Я ставлю постоянную коронку. Я долго откладывала визит к стоматологу, и вот наконец. Специалист по гигиене полости рта говорит со мной о погоде. Заходит врач в маске и перчатках. Говорит, что у меня маленький рот, это необычно. Я открываю рот шире.

* * *

Существует миф о гипербореях – легендарной расе, населявшей Арктику. Погода на севере в те времена была благодатной, деревья плодоносили круглый год и не было болезней. Но прошла тысяча лет, и гипербореи устали от такой жизни. Они украсили себя цветочными гирляндами и бросились в море со скал.

«Какое главное заблуждение человечества?» – спрашивает Марго, но никто не знает ответа, а она тоже не говорит.

* * *

Вернувшись, Бен первым делом заставил меня записаться к врачу и проверить родинку на руке. Я стояла в выцветшем лифчике и дешевых трусах, а врач меня осматривал. Он был ухоженный, с пышной серебристой шевелюрой, говорил с европейским акцентом, но с каким именно, я не поняла. Он разглядывал мою кожу через увеличительное стекло. Прокомментировал все родинки на теле одну за другой: крайне маловероятно, что это злокачественное образование! Крайне маловероятно, что это злокачественное образование!

У него был мелодичный голос. Хотела бы я, чтобы каждый день был таким: начинался со стыда и страха и заканчивался чудесными заверениями, что все будет хорошо.

* * *

Революционеры не должны страдать. Не верьте в это.

* * *

Мы с Беном составили список требований к нашему жилищу на случай конца света: пригодная для земледелия почва, источник воды, близость к железнодорожным путям, расположение на вершине холма. А почему на вершине холма? Для защиты от наводнения или от нападения врагов? И для того, и для другого. Я построю ров, говорит Бен, и гуглит, как это сделать.

Ваше имущество не должно привлекать внимания; крупных вещей лучше не иметь. К примеру, если у вас есть генератор, неплохо, но тысяча зажигалок – лучше. Генератор привлечет внимание, если возникнут проблемы, а тысяча карманных зажигалок компактны, дешевы, и их можно на что-то обменять.

«Погоди, а ты когда начала курить?» – спрашивает Бен, обнаружив в ящике тысячу зажигалок.

Пока его не было, что-то произошло. Он произвел подсчеты, все просчитал, и теперь над его столом висит цитата из Эпиктета:

Ты – не безразличный наблюдатель. Борись.

* * *

В фильмах-катастрофах главный герой всегда говорит: «Верь мне», а тот, кому суждено умереть, отвечает: «У меня есть выбор?» И герой говорит: «Нет».

* * *

Веду Илая на детскую площадку. Прохожий идет мимо, уткнувшись в телефон, смахивает вправо, смахивает влево. Здания омыты светом. В воздухе витают сладостные ароматы. Солнечный свет потускнел, но не совсем погас.

Я передумала. Пусть заводит ребенка.

Он будет маленький, с кошачьими глазами.

И никогда не узнает вкус мяса.

Вопрос: В чем разница между катастрофой и чрезвычайным положением?

Ответ: Катастрофой называют внезапное событие, приносящее великий ущерб и потерю. Чрезвычайное положение – ситуация, при которой невозможна нормальная жизнь и необходимо принять немедленные меры для предотвращения катастрофы.

А если мы отправимся на прогулку, выйдем на улицы?

Это невозможно.

Почти невозможно.

* * *

Шри Рамакришна сказал: «Не стремись к просветлению, если не ищешь его, как человек с горящими волосами ищет пруд».

* * *

Иногда накатывают воспоминания, каким все было раньше, каким был свет, проникавший сквозь эти окна. На свету кружились пылинки. Если долго смотреть на свет, можно было их увидеть.

Унитарианцы никогда не молятся, стоя на коленях. А я хочу помолиться именно так. Дома опускаюсь на колени у кровати. Произношу самую старую и эффективную молитву: Смилуйся, Боже.

* * *

Иду в церковь с мамой. Неумело молю Господа дать мне силы и смирение. В окна льется солнечный свет. Вот они, эти пылинки, о которых я говорила. Скоро настанет пора пожать руки тем, кто рядом со мной, поговорить с ними. Но я не знаю, что у них на сердце. Один из вас меня предаст, думаю я. Но мама так счастлива, что я с ней пошла. Сидит рядом, совсем близко. Священник вещает о зримом и незримом мирах, но не объясняет, как отличить один от другого. Белый старик на соседнем ряду первым протягивает мне руку.

Мир вам.

И вам.

* * *

Звонит Сильвия. Терпеливо выслушивает мой рассказ о мистиках. Она теперь живет там, где безграничный небосвод, это придает терпения.

В разных культурах существует идея завесы между мирами. Что будет, если ее пересечь? (Добро пожаловать, скажут папоротники. Мы вас ждали.)

«Разумеется, конец света все еще неминуем», – говорит Сильвия, вешает трубку и идет поливать огород.

* * *

Если вам кажется, что вы заблудились, верьте указанному на карте. Не убеждайте себя, что то был пруд, а не озеро, что река на самом деле текла не на запад, а на восток. Помечайте тропу. Можно сделать отметки на деревьях.

Только бумажные бюллетени, только бумажные бюллетени, твердили все, но я вытягиваю из автомата последнюю карточку. Мы толпимся у входа в здание. Смелее, вперед, подбадриваю себя я.

Да? Следующий!

Что…

Какой у вас вопрос?

Говорят, заблудившиеся впадают в транс и могут не заметить поисковый отряд, что проходит мимо. Может, я вас видела. Может, вы прошли мимо меня на моей улице. Как я узнала, что это были вы? Вы сказали бы: верь мне.

* * *

Иду домой. Ветер разметал газеты по тротуару. На крыльце спит бездомный; подходит второй и сворачивается калачиком у его ног.

Паломник спросил у монахов с горы Афон: а чем вы весь день занимаетесь? «Мы умерли и теперь любим все вокруг», – ответили они.

* * *

Мы так и не поняли, прежняя это мышь или новая. В этом главный недостаток гуманной мышеловки, говорит сестра Бена. Некоторые помечают мышей краской. Так их не спутаешь. Но они еще до такого не дошли. Мы присматриваем за их домом, пока они в отъезде. Бен берет мышей на себя. Мышеловка захлопывается, а потом он их отпускает. Уже третью ночь подряд. Слышим, как мышь трепыхается в мышеловке. Бен поднимается, надевает обувь, позволяет себе недовольный вздох. Я крепче укутываюсь одеялом, а он кладет мышеловку на пассажирское сиденье и отъезжает на милю от дома по грунтовой дороге на большое поле. Ему неловко. Как-никак, он едет в машине со своей пленницей. Дорогу освещает лунный свет. Никто не издает ни звука.

По ночам скрипят половицы. Генри наверху ходит взад-вперед. Пытается довести себя до изнеможения, а может, не себя, а Айрис. Ну и ладно, главное, чтобы никто не плакал. Недавно он получил значок: полгода без наркотиков. Он и раньше получал такие значки, но этот повсюду носит с собой в бумажнике. А раньше отдавал их Илаю, чтобы тот играл в магазин.

Стоматолог прописал мне такую штуку, чтобы я не скрипела зубами во сне. Думаю надеть ее сейчас, потом решаю не надевать. Муж под одеялом, читает книгу о древней войне. Выключает свет, поправляет одеяла, чтобы мы не замерзли. Собака тихо дергает лапками во сне. Наверно, ей снится, что она бежит, гонится за каким-нибудь зверем. Просыпаюсь от звуков выстрелов. Это грецкие орехи падают на крышу, говорит Бен. Мое главное заблуждение, что я – здесь, а вы – там.

www.obligatorynoteofhope.com

Благодарности

Спасибо Мемориальному фонду Джона Саймона за щедрую поддержку моей работы.

Я не смогла бы дописать эту книгу, если бы не возможность провести время в писательских резиденциях MacDowell Colony и Art Omi.

Спасибо фонду Абрамовича и резиденциям Beckman House, Blaine Colony, Kearney Farm и Koehlert Cottage, предоставившим мне жилье, когда я в нем нуждалась.

Спасибо моим родителям Дэвиду и Джейн Оффилл за моральную и логистическую поддержку в период дедлайна, когда я носилась, ошалев от тревоги.

Моему редактору Джордан Павлин и агенту Салли Уоффорд-Джиранд за великолепные советы и терпеливое ободрение в процессе написания книги.

Лоре Барбер и всей прекрасной команде издательства Granta за помощь.

Таше Блейн и Джошуа Бекману за помощь с черновыми вариантами рукописи.

Алексу Абрамовичу, Доун Бриз, Тейлор Кертин, Джонатану Ди, Юджинии Дабини, Ламорне Элмер, Рейчел Фершлейзер, Ребекке Годфри, Хэлли Гудман, Джеки Госс, Мэгги Гаудсмит, Джиойе Герцони, Айрин Хаслунд, Дж. Хэйнс, Эми Хафнагель, Саманте Хант, Бреннану Кирни, Фреду Леброну, Бену Лернеру, Кио Маклир, Рите Мадригаль, Лидии Миллет, Эмили Риардон, Элиссе Шаппелл, Робу Спиллману, Дане Спиота, Кирану Саклингу, Николасу Томсону, Эйрику Сольхейму и Дженнифер Вай-Лан Стродл.

Но самая главная благодарность – Дэйву, Теодоре и собаке Джетте.

Комментарии

«Вдох – я знаю, что старение – природный процесс»: традиционная буддистская мантра «Пять напоминаний». В книге учительница медитации слегка адаптировала эту мантру и оставила четыре напоминания из пяти. Оригинал мантры взят из книги «Мантры и медитации Сливовой деревни», составленной Тит Нат Ханом и монахами и монахинями буддистского центра «Сливовая деревня».

«Однажды ночью дом…»: это стихотворение в прозе, рассказанное Инугпасаджаком. Из книги Technicians of the Sacred, ed. Jerome Rothernburg. Garden City, NY: Anchor Books, 1969.

«люди, знакомые с наукой не понаслышке»: этой историей я обязана Клайву Хэмилтону, который пересказывает ее в докладе «Почему мы не желаем слышать правду о глобальном потеплении», представленном на конференции «Наука и политика» в Музее естественных наук в Брюсселе 28 октября 2010 года. Оригинал речи Черчилля в Палате общин от 30 июля 1934 года можно найти в сборнике его речей Arms and the Covenant:

Speeches by The Right Hon. Winston Churchill, George C. Harrap & Co. Ltd, 1938.

«Главная дилемма нашего поколения…»: это цитата из книги Джона Пайпера «Бог есть Слово Божье: размышления о Божьей любви как главном Его даре» (God Is the Gospel: Meditations on God’s Love as the Gift of Himself).

«Проследите путь воды от осадков до водопроводного крана»: вопросы теста адаптированы из журнала CoEvolution Quarterly 32 (зима 1981); составители Леонард Чарльз, Джим Додж, Линн Миллиман, Виктория Стокли.

«В 1992 году Хант с коллегами обнаружил…»: отрывок из статьи «Домашние животные и здоровье человека», журнал Psychologist, выпуск март 2011.

«Трудно назвать конкретный регион»: это цитата профессора Кэтрин Мейсснер, директора Центра исследований изменений климата Университета Нового Южного Уэльса в Сиднее. Приведена цитата из ее выступления на шоу ABC Lateline, ведущая Керри Брюстер, тема программы – «Ученые-климатологи делятся страхами о будущем», 27 июня 2017 года.

Об авторе

Дженни Оффилл (1968 г. р.) – американская писательница. Автор романов «Последние вещи», «Погода», «Бюро слухов» и нескольких книг для детей. Финалистка премий Los Angeles Times, The Women’s Prize for Fiction («Погода»), PEN/Faulkner Award, Международной дублинской премии, Folio Prize («Бюро слухов»). «Бюро слухов» вошла в десятку лучших книг 2014 года по версии New York Times Book Review, «Погода» названа изданиями Los Angeles Times и The Guardian одной из лучших книг 2020 года. Дженни Оффилл преподает в Сиракузском и Квинсском университетах. Замужем, воспитывает дочь.

Примечания

1

Адъюнкт-профессор – научный сотрудник на неполный рабочий день, по сути, заместитель или помощник профессора.

2

Оказывается, воровство туалетной бумаги в нью-йоркских библиотеках – очень распространенная беда. Библиотекари даже вешают предупреждения в туалетах, что воровство бумаги – уголовное преступление.

3

В Нью-Йорке есть школы, которые принимают только детей из своего района (zoned schools), а есть те, куда можно поступить независимо от места проживания (unzoned schools). И во втором случае можно выбрать более престижную школу, а не идти в «ближайшую к дому». Но для этого нужно сдать тест на интеллект, набрав определенное количество баллов.

4

Дни бедствий накануне Второго пришествия.

5

Автор перефразирует знаменитое стихотворение Мартина Нимёллера «Сначала они пришли за коммунистами», которым пытался оправдать бездействие немецких интеллектуалов и их непротивление нацистам.

6

Лекарство, применяемое при передозировке опиоидов.

7

В некоторых странах действительно считается устаревшим и даже оскорбительным, а какие-то эскимосы не усматривают в этом ничего оскорбительного. «Эскимос» означает «тот, кто ест сырое мясо», но эскимосы действительно едят сырое мясо, ничего оскорбительного в этом нет.

8

Инугпасаджак – инуит, с чьих слов исследователь Кнуд Расмуссен записал многие эскимосские предания и поэмы.

9

В США 4 июля празднуют День независимости,

10

В США – доход от вкладов по государственным облигациям.

11

Начало цитаты Марка Твена: «Человек с молотком везде видит гвоздь».

12

Смысл этой шутки в том, что унитарианцы не признают божественную природу Христа.

13

«Моя странная зависимость» – документальный сериал на канале TLC, в котором люди рассказывают о своих странных привычках и пунктиках: кто-то ест кошачью шерсть, кто-то может уснуть только с включенным феном и так далее.

14

Как у знаменитой военной корреспондентки Мэри Колвин.

15

Надзорный капитализм – стадия развития капитализма, при которой основным источником прибыли становится сбор и использование личных данных.

Content

Дженни Оффилл
Погода

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Благодарности

Комментарии

Об авторе

Примечания