Бурлацкий Ф.М

О политической науке: Избранные произведения

«ЖИВАЯ ХРОНОЛОГИЯ»

«Живая хронология» — именно этими словами Чехова написал о себе в обращении к читателям автор книги о Юрии Андропове политолог Федор Бурлацкий, поясняя, что он был современником, свидетелем и участником важнейших политических событий того времени. Но на самом деле его роль не исчерпывается участием в политических событиях в качестве советника вождей, их консультанта, публициста и исторического хроникера. Бурлацкий — не обычный свидетель. Он — проницательный политический философ, способный увидеть невидимые пружины политической машины и предугадать, спрогнозировать направление хода событий. Этот редкий дар в сочетании с блестящим литературным талантом делает его труды удивительно современными и дает читателю ощущение сопричастности описываемым людям и событиям. Политологам молодого поколения, прежде всего нашим студентам и аспирантам, эта книга позволит не только получить представление о политическом процессе тех лет, которые описывает автор, но и получить урок блестящего политологического анализа, уровень и качество которого может служить образцом для подражания современным исследователям.

Представляя читателю книгу избранных трудов Ф.М. Бурлацкого, следует прежде всего пояснить замысел этого издания. В книгу включены его работы разных лет, которые представляют отнюдь не только исторический интерес для исследователей современной российской политологии. Можно смело сказать, что это труды классика политической науки. Обычно мы начинаем понимать и оценивать масштаб ученого только тогда, когда проходит довольно много времени после публикации его трудов. Но есть люди, чей вклад в науку виден и «невооруженным глазом». Их оценивают при жизни. К числу таких живых классиков относится и Ф.М. Бурлацкий. Не случайно в 2011 г. по решению Ученого совета факультета ему было присвоено звание почетного профессора факультета политологии Московского университета. Федор Михайлович стал первым почетным профессором факультета. А в 2012 г. на VI конгрессе политологов Российской ассоциации политических наук ему вместе с А.А. Галкиным и Ю.А. Красиным была вручена медаль Г.Х. Шахназарова «За выдающийся вклад в организацию и развитие политической науки» в России как отцам-основателям современной российской политологии.

Сейчас наше профессиональное сообщество напряженно размышляет о профессионализме в политической науке. На телеэкране, в прессе, в Интернете все время мелькают персоны, под чьим именем значится «политолог», но которые к политической науке и политическим профессиям не имеют никакого отношения. Научное сообщество ищет критерии профессионализма и пытается защититься от малограмотных «аналитиков», претендующих на роль экспертов. С другой стороны, настоящие эксперты-политологи явно не востребованы ни властью, ни оппозицией и ведут свои исследования, вынужденно оставаясь в академической «башне из слоновой кости». Эта разобщенность академических политологов, политологов-экспертов и политических публицистов в Новейшее время достигла того уровня, который чреват утратой нашим сообществом собственной идентичности, снижением престижа политических профессий, и как следствие потерей профессиональной репутации в обществе и государстве. Тем важнее обратиться к яркому, гармоничному и, к сожалению, редкому примеру сочетания различных «амплуа» в профессии политолога.

Ф.М. Бурлацкий — пример совмещения, казалось бы, несовместимых ролей: глубокого ученого, чей вклад в политическую теорию еще предстоит оценить, и тонкого царедворца, способного удержаться рядом с самыми опасными и непредсказуемыми вождями, влияя на принятие ими судьбоносных для страны решений; модного писателя, создавшего пьесы, не сходившие со сцены московских театров в годы перестройки, и главного редактора «Литературной газеты» в тот период, когда она была реальным властителем дум; блестящего оратора, завораживающего своими выступлениями взыскательных ученых, политиков и научную молодежь, и политика, внесшего немалый вклад в работу Верховного Совета СССР. Нельзя не отметить, что вклад депутата Бурлацкого в законотворчество явно недооце-ней, и, как нам представляется, он не менее весом, чем вклад таких политиков того времени, как, скажем, Собчак. Но это тема отдельного разговора. Трудно сказать, какая из ролей для Федора Михайловича самая любимая, но важно то, что в каждой из них он являет образец подлинного профессионализма.

Для нас важен тот факт, что Ф.М. Бурлацкий первым из советских ученых публично выступил за восстановление в правах политологии как научной и учебной дисциплины. Именно поэтому он «вполне и по заслугам может быть назван основоположником советской политической науки»[1]. А.Е. Бовин, давний коллега и товарищ Федора Михайловича, в своих воспоминаниях описывает эти события: «Именно Феде принадлежит идея легализовать у нас политическую науку. Ситуация была парадоксальной. Марксистско-ленинская идеология была самой политизированной. Но в отличие от “западного мира” в нашем мире не признавалось существование политической науки как особой, специфической, имеющей свое содержание научной дисциплины. Бурлацкий первым, насколько мне известно, сообразил, что это обедняет нашу идеологию, нашу общественную науку. Первой ласточкой была статья Бурлацкого “Политика и наука” в “Правде” от 10 января 1965 года. Я шел вторым эшелоном. Моя статья появилась в “Красной звезде” 10 февраля. Противников было много. Главный аргумент — марксизм-ленинизм и есть наша марксистско-ленинская политическая наука, наша политическая теория. Сопротивлялись долго. В конце 1965 года мы (то есть Федя и я) решили сделать ход конем, опубликоваться в “Коммунисте”. Написали статью “Актуальные проблемы социально-политических исследований”. Статья обсуждалась на редколлегии в декабре. Статью завалили. Зачем нам какая-то “политическая наука” (или “политическая теория”, или “политическая идеология”)? В конце концов, поняли “зачем”. Бурлацкий победил…» [2].

Говоря о Бурлацком, как о политологе, нельзя не сказать о тех областях нашей дисциплины, где его вклад особенно заметен. Таких областей много, но три из них наиболее важны. Прежде всего, это тема, развития самой политической науки, которая складывалась в борьбе и противоречиях позднего советского периода. К ней он возвращался на протяжении всей своей научной деятельности. Это и уже упомянутая знаменитая статья в 1965 году в газете «Правда» «Политика и наука», наделавшая в свое время много шума, и замечательная книга, написанная им в соавторстве с А.А. Галкиным «Социология. Политика. Международные отношения», и их книга «Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма», а также более поздние работы, опубликованные уже в современной России, в том числе и недавняя статья в «Вестнике Московского университета. Сер. 12. Политические науки»[3]. Во всех своих размышлениях о политологии Ф.М. Бурлацкий ставит вопрос о соотношении науки и ее объекта — политики. Этот объект он знал, как мало кто другой из числа академических политологов, благодаря методу включенного наблюдения. Проблема релевантности научного знания описываемой им реальности весьма остро стоит и сегодня, и не только в российской, но и в мировой политологии, которую нередко отличает оторванность от практики и неспособность к анализу живых политических процессов. Собственная методология политической науки, разработка новых аналитических подходов — сфера неустанной заботы Ф.М. Бурлацкого. Десятилетиями он выступал против «растворения» политологии в господствовавших в советское время идеологических дисциплинах, равно как и в иных предметных областях (философии, социологии, праве, истории), отстаивал и продолжает отстаивать сегодня ее особый предметный статус. Он активно разрабатывал методологию политических исследований, вводил в научный оборот, знакомил советского читателя с новейшими достижениями мировой политологии, занимался публикацией трудов зарубежных политологов. Так, во многом благодаря его усилиям в СССР в 1979 г. была переведена и издана книга классика польской политологии Ежи Вятра «Социология политических отношений» под его редакцией и с его предисловием[4].

Вторая тема, над которой он размышлял в течение всей своей научной биографии, — дизайн политической системы нашей страны, сначала СССР, затем современной России. И не важно, в каких категориях он его описывал — в терминах диктатуры пролетариата или в терминах разделения властей и президентской республики. Как это ни парадоксально, но за ставшими ныне архаичными советскими идеологическими штампами у Ф.М. Бурлацкого всегда видны реальные проблемы, созвучные сегодняшнему дню. Пишет ли он об отказе от диктатуры пролетариата и массовых репрессий, о президенте и разделении властей, о конституционной реформе, о президентской республике, — подкупает его неповторимая авторская интонация, отсутствие шаблонов и стереотипов, самостоятельность трактовок. Бурлацкий, умевший работать в команде, был всегда внутренне независим, за что нередко платил немалую цену. В этом контексте будет уместным сказать, что Бурлацкий как политолог органичен и искренен в любых жанрах — будь то академический текст, публицистические заметки или же аналитика для власть имущих. Эта свобода творческого самовыражения — не только результат многолетнего труда, накопленного профессионального (научного, литературного) опыта. Многие, кто знает Федора Михайловича, отмечают его талант, дар человека, которому подвластны темы, за освоение которых брались немногие исследователи. И не только по причинам политикоидеологического свойства. Он активно разрабатывает проблемы, которые находятся на острие политической жизни, которые требуют не только научной смелости, но и нетривиального, новаторского к ним отношения. Ф.М. Бурлацкий мастерски освоил ставшую привычной для русских политических писателей традицию иносказания, «красноречивых» аналогий, инсценировок. Эзопов язык, которым Бурлацкий пользовался в годы своей публицистической активности, весьма помог ему не только доводить свои идеи до адресата, но и в известной мере обезопасить себя от цензуры и цензоров. В публицистической, а то и в художественной форме иногда легче (а в советское время и  надежнее) довести свои идеи до адресата — будь то просвещенные читатели, коллеги по профессии или же власти.

Третья важнейшая сфера его интересов связана с проблематикой политического лидерства и политических элит. Примечательно, что с 1970-х годов и по сей день его интерес к личностям крупнейших политических лидеров не ослабевает. Даже простое перечисление имен тех «вождей», анализ личностей которых он предпринял, впечатляет: Мао Цзэдун и Дэн Сяопин, Хрущев и Андропов, Горбачев и Ельцин… Трактовка лидерства и элит Ф.М. Бурлацкого расходится с доминирующими сегодня в мировой политологии трактовками, авторы которых пытаются вывести нравственное, ценностное измерение за скобки политологического анализа. И не случайно он настаивает на термине «аристократы духа», который трудно применить к сегодняшним политикам и их советникам именно в силу его оценочного характера. Но думается, что и здесь Бурлацкий опережает время, и мы еще осознаем в полной мере необходимость использования нравственных критериев в оценке и вождей, и их советников.

В «драматургических, исторических и социологических новеллах» «Загадка и урок Никколо Макиавелли»[5], вышедших в 1977 году и выдержавших множество переизданий, Бурлацкий впервые в советском обществоведении размышляет о политической роли советников, консультантов, экспертов об их участии в принятии государственных решений. Эта тема становится одной из основных в творчестве Федора Михайловича.

В работах о советниках Мао Цзэдуна, Хрущева и Андропова, в книге «Юрий Андропов и аристократы духа» (2009) Бурлацкий пристально вглядывается в носителей этой редкой, малоисследованной, но, несомненно, важнейшей политической роли — роли советника. Такой интерес конечно же имел не только академический характер. Ведь в 50-60-е годы Бурлацкий сам работал советником, входил в «ближний круг» Андропова, возглавляя группу консультантов[6]. По словам академика Г. А. Арбатова, «это был очень сильный и очень творческий коллектив»[7]. Десятилетие спустя роль советников, экспертов в политическом процессе, в принятии государственных решений станет объектом пристального исследования в западной политологии. В научный оборот будет введен термин «экспертократия», впрочем отражавший скорее ожидания самих экспертов, нежели реальное положение дел… Между тем в Советском Союзе 60-х годов институт экспертов и консультантов довольно интенсивно развивался и активно влиял на готовившиеся партийные решения. В те годы Ю.В. Андропов «окружил себя одаренными людьми», «партийными интеллектуалами», которые, вспоминает академик Е.М. Примаков, помогали «приближать партию к реальному пониманию действительной, а не “марксистско-книжной” обстановки в мире» [8]. Этот институт в тех или иных формах, с тем или иным потенциалом (интеллектуальным, административным, политическим) дожил и до наших дней…

Все работы Бурлацкого по лидерству окрашены личностным отношением, чем и ценны, хотя в политологии до сих пор господствует подход, предполагающий «вынесение» личности исследователя «за скобки». Он и здесь идет непроторенным путем и демонстрирует нестандартные приемы и методы исследования.

В своем анализе деятельности крупнейших лидеров XX века (а это именно политологический анализ, а не просто историческое описание их деяний) автор выходит на высокий уровень научных обобщений, что ставит его в один ряд с выдающимися мировыми специалистами по политическому лидерству, такими, как Карл Дойч, Фред Гринстайн, Дэвид Уинтер.

Забота о месте отечественной политической науки, ее роли в мировой политологической корпорации не оставляет Федора Михайловича по сей день. Выступая на учредительной конференции Московского городского отделения Российского общества политологов (РОП) 21 декабря 2012 года, Ф.М. Бурлацкий решительно заявил, что российская политология не должна быть провинциальной наукой, а отечественные политологи не должны противопоставлять себя мировым политологическим школам. Вместе с тем следует иметь собственный взгляд на прошлое и настоящее своей страны. Участники конференции единогласно избрали Бурлацкого сопредседателем Московской городской организации РОП.

Факультет политологии МГУ, публикуя этот том избранных произведений Ф.М. Бурлацкого, считает важным ближе познакомить с его творчеством новое поколение политологов: наших молодых преподавателей, аспирантов и студентов, помочь им составить представление об истоках нашей науки не только через идеи, но и через личность незаурядного ученого, политика и человека.

Е.Б. Шестопал, доктор философских наук, профессор,

А.Ю. Шутов, доктор исторических наук, профессор

3 марта 2013 года

СЛОВО О СЕБЕ

Так это начиналось. Сейчас мне иногда кажется, что это было тысячу лет назад, а на самом деле это всего лишь воспоминания о XX веке, о той роли, которую судьба или случай дали мне в ту пору и которая растянулась — к счастью, по крайней мере, для меня — почти на целое столетие.

Оглядываясь назад, я не испытываю ни сожаления, ни печали. Хотя я не сделал в обычном смысле большой карьеры, могу сказать без всякого преувеличения, что достойно прошел свой путь. Путь общения прежде всего с руководителями нашей страны, начиная от Н.С. Хрущева, Л.И. Брежнева, конечно, самого близкого мне Ю.В. Андропова, а также М.С. Горбачева, Б.Н. Ельцина и заканчивая выдающимися зарубежными политическими деятелями — Дж. Кеннеди, Ф. Миттераном, И. Ганди и другими.

Мною опубликовано более 25 книг, множество статей и брошюр. Я постоянно был занят активной политической работой — и в качестве руководителя группы консультантов в Отделе социалистических стран ЦК КПСС, которым руководил Ю.В. Андропов, и в качестве одного из депутатов Верховного Совета СССР.

Я, говоря мягко, не любил Сталина. А если сказать более твердо, ненавидел его. Отчасти это было связано с семейной традицией. Моя мать — красная партизанка, член партии с 1918 года. Мой отец — абсолютно неполитический человек, обучавшийся в консерватории в Петербурге и захваченный вихрем Гражданской войны. Прежде всего, я благословляю память своей матери, Софьи Григорьевны Бурлацкой, преданной делу революции. Она преклонялась перед Лениным и ненавидела Сталина. Эти чувства были переданы мне. Я пронес их через всю жизнь.

Приведу только один эпизод. Во время подготовки к докладу Л.И. Брежнева, посвященному 20-летию победы в Великой Отечественной войне, я написал ему записку о преодолении последствий сталинизма в СССР. Он пригласил меня и был несколько разочарован: «Но почему? Сталин сыграл большую роль в войне». Я привел ему несколько демагогический довод: «Леонид Ильич, если вы в своем докладе будете хвалить Сталина, то одна половина коммунистов и населения вас поддержит, а вторые 50 % будут “против”. Лучше обойдите этот вопрос». — «Вы так считаете? — спросил Брежнев и надолго задумался. — Пожалуй, вы правы». Если вы откроете доклад, там сказана только одна фраза: «Был образован Государственный комитет обороны во главе с Генеральным секретарем ЦК ВКП(б) И.В. Сталиным для руководства всеми действиями по организации отпора врагу». И ничего больше.

Теперь о книге. Это избранные произведения. Они посвящены, в сущности, одному предмету — обоснованию политической науки в нашей стране. Книга представляет собой сборник тех работ, которые я считаю наиболее значимыми. Не только со своей точки зрения, но и по тому влиянию, которое они оказали на общественное мнение. Главной своей научной заслугой считаю официальную постановку вопроса об основании политологии в Советском Союзе. Это придало существенный импульс разработке вопросов демократического развития, парламентаризма и прав человека в нашей стране.

Я пишу обо всем этом не для того, чтобы выставить себя в ярком свете. Сейчас, когда мне минуло 86 лет, я имею моральное право на признание своего вклада в переход нашего строя к современной демократии. Мы пока еще сделали только первые шаги. Не стоит питать иллюзий. Тем не менее, я глубоко уверен, что дальше мы пойдем более решительно по выбранному пути и станем одной из наиболее значимых во всем мире демократических стран.

C’est tout. Все.

Ф. Бурлацкий, 12.02.2013

О ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКЕ[9]

Общеизвестно, что наука играет важную роль во всех сферах жизни людей. Уровень ее развития служит одним из основных показателей развития современного общества и государства.

Велика в современном обществе и роль общественных наук, особенно тех, которые тесно связаны с практикой, с политикой.

Сегодня мы часто встречаем в речах государственных деятелей, в выступлениях хозяйственников, в статьях публицистов, журналистов, ученых такое понятие, как «научное управление обществом». Научное управление обществом характеризуется как целенаправленное воздействие людей на социальную систему в целом и на ее отдельные звенья, основанное на знании присущих системе объективных закономерностей, своевременном обнаружении и разрешении противоречий общественного развития, в интересах ее оптимального функционирования и развития, достижения поставленных целей. Главная задача научного управления обществом — добиться соответствия субъективной деятельности людей требованиям объективных закономерностей, умело использовать объективные условия для достижения максимального эффекта. Пренебрежение познанными наукой закономерностями общественного развития, спецификой их проявления в конкретных условиях и практическим опытом оборачивается растратой огромных материальных средств, ущемляет жизненные интересы людей. Уроки предпринимавшихся в последние годы перестроек свидетельствуют об их сугубо верхушечном характере. Коренные вопросы управления, связанные со стимулированием деятельности миллионов тружеников производства, нередко игнорировались. Можно по-разному строить управленческий аппарат, но если низовое звено, где производятся материальные ценности, — предприятие, стройка, колхоз, совхоз — не поставлено в такие условия, когда его коллективу выгодно увеличивать объем производства, повышать качество продукции, производительность труда, рентабельность и доходность производства, то любая перестройка управления принесет мало пользы.

Разве не очевидно, что, если бы проводившиеся перестройки аппарата управления больше опирались на научный анализ, можно было бы избежать многих негативных последствий?

Теснейший союз практиков и ученых — это не просто желательное дело, а настоятельная общественная потребность. К сожалению, на протяжении довольно длительного времени сотрудничеству практических работников и работников общественных наук не придавалось должного значения. Причин этому много, и они разные. С одной стороны, увлечение командными методами, нежелание считаться с уже выработанными наукой рекомендациями. Но, с другой стороны, невозможно отрицать тот факт, что практические работники далеко не всегда находят в трудах ученых — экономистов, философов, юристов — конкретные ответы на вопросы, которые ставит жизнь.

В последнее время появилось немало интересных и глубоких работ в области общественных наук. Вместе с тем нельзя не признать, что в своем большинстве работы в области философии ограничиваются толкованием известного текста, в области экономических наук — разъяснением хозяйственных планов, в области юридических наук — толкованием законов и иных правовых норм. Но ведь настоящее глубокое исследование предполагает поиск ответов на нерешенные проблемы, в том числе и практические. В этом все дело. Наука должна удовлетворять потребности практики в научно обоснованных рекомендациях.

В настоящее время открываются самые благоприятные возможности для развития науки в целом, особенно тех ее направлений, которые должны обслуживать практику. Для всех очевиден рост значения экономической науки. В последние полтора-два года на страницах наших газет и журналов идет оживленная дискуссия по экономическим вопросам. Эта дискуссия имеет большое значение для решения коренных вопросов хозяйства.

Большое значение приобретают сейчас и другие направления общественной науки, особенно тесно связанные с практикой. В нашей печати уже не раз писалось о роли конкретных социологических исследований. Нам хотелось бы обратить внимание на необходимость разработки проблем политической науки. Речь идет о развитии отрасли знаний, насущно необходимых в настоящее время в связи с важными и сложными задачами, возникшими перед страной. Политическая наука призвана давать ответы на коренные вопросы совершенствования форм и методов руководства обществом с четким распределением функций, прав и обязанностей между всеми звеньями аппарата управления, проблемы выдвижения и обучения кадров.

Эта наука возникает на стыке ряда наук, а именно научного коммунизма, теории государства и права, социологии, а также экономической науки. В сущности, это процесс углубления теории, все большего проникновения научного анализа во все клетки общественной жизни, отражения всего ее многообразия.

Мы не ставим перед собой задачу очертить весь круг вопросов, относящихся к политической науке. Представляется, что главный объект исследований этой науки — политические отношения как в социалистическом, так и в капиталистическом обществе, отношения между государствами на международной арене. Если говорить более конкретно, то, на наш взгляд, эта наука должна заниматься изучением вопросов, связанных с устройством и деятельностью государства, политических партий, общественных организаций, массовых движений, международных объединений и организаций, форм и методов дипломатической деятельности, общественного мнения, методов пропаганды и т. д. Нельзя сказать, что эти проблемы сегодня совсем не изучаются. Они изучаются, но преимущественно в рамках исторической науки либо правовой, а многие проблемы вообще остаются вне поля зрения ученых.

Развитие политической науки в качестве самостоятельной отрасли обществоведения позволит изучать названные проблемы комплексно, а главное, в тесной связи с потребностями практической политики.

Разумеется, политическая наука не может полностью взять на себя изучение содержания политики государства. Это задача всех общественных наук в целом. Основная задача политической науки — изучение механизма руководства обществом в динамике, т. е. изучение того, как оно функционирует, что необходимо для его совершенствования и развития.

И дело, конечно, не только и не столько в том, чтобы признать политическую науку самостоятельной отраслью общественных наук. Главное — глубоко изучать и анализировать те проблемы, которые входят в предмет политической науки. Разве можно признать нормальным, что вопросы управления по-настоящему глубоко не изучаются ни одной из отраслей общественных наук? И разве не этим обстоятельством обусловлены в той или иной степени недостатки совершенствования структуры и методов деятельности государственного аппарата?

Нельзя не обратить внимание и на такой факт: уже много лет существует как самостоятельная отрасль знания история политических учений, которая призвана изучать политическую науку в историческом плане. Спрашивается: почему же не должна существовать специальная наука, которая изучала бы современные политические учреждения, современные политические течения и теории?

Как добиться успешного и быстрого развития тех отраслей науки, которые особенно тесно связаны с политикой? Разумеется, определенную роль может сыграть широкое включение проблем политической науки в программы существующих научных институтов. Но вряд ли одно только это решит дело. Опыт прошлых лет показал, что без создания специальных научных учреждений добиться существенных сдвигов в политических науках не удастся.

Такие учреждения могли бы наряду с разработкой теоретических проблем выполнять прямые задания партийных и государственных органов, а также готовить кадры специалистов, которых пока еще очень и очень мало.

Само собой разумеется, что научные учреждения, занимающиеся политической наукой, могут развиваться успешно лишь при условии, если они будут тесно связаны с государственными органами, будут располагать необходимой информацией, будут опираться на обширный актив практических работников.

Само назначение политической науки предполагает применение особой методики постановки и изучения ее проблем, в частности конкретно-социологического подхода. Привлекая практических работников, журналистов, учителей и других представителей интеллигенции к разработке конкретных проблем социального, культурного развития своего района, области, города, республики, научные организации получат необходимые данные для выработки деловых рекомендаций и предложений.

Конечно, развитие политической науки — далеко не единственное условие совершенствования научного управления обществом. Задача укрепления связи науки и политики затрагивает, в сущности, все отрасли общественных наук. И несомненно, что обмен мнениями по данному вопросу поможет ускорить решение этой важной задачи.

О РАЗРАБОТКЕ ПРОБЛЕМ ПОЛИТИЧЕСКИХ НАУК[10]

Проблема укрепления связей общественных наук с практикой все более привлекает к себе внимание широких кругов общественности. Показателен в этом отношении широкий отклик, который получила опубликованная на страницах «Правды» 10 января статья Ф. Бурлацкого «Политика и наука». В редакцию поступило много писем и статей от практических работников, ученых, публицистов. Не подводя итогов обсуждения, редакция публикует обзор писем читателей.

Во всех откликах при различии конкретных рекомендаций подчеркивается значение проблемы и своевременность ее постановки газетой. Профессор С. Алексеев и доцент В. Чиркин пишут, что «среди специалистов общественных наук развернулся тот плодотворный обмен мнениями, призывом к которому заканчивается статья».

Читатели в ходе обсуждения называли основными следующие направления развития политических наук: 1) изучение политической системы, вопросов руководства организации и управления в социалистических странах; 2) изучение проблем политической власти в капиталистических странах, а также в развивающихся странах Азии, Африки, Латинской Америки; 3) проблемы современных международных отношений и теоретические проблемы внешней политики; 4) основные вопросы современного коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения; 5) изучение современных политических идеологий и теорий.

Можно ли объединить предлагаемые научные направления единым понятием «политические науки»? Этот вопрос вызвал разные оценки читателей.

Большинство сходится на том, что все эти направления объединены однородным объектом и общим вектором исследования. Главное в этом — изучение политической системы, политической организации различных обществ (прежде всего партии, государства), отношений между политическими системами разных стран, политических теорий — словом, политических отношений в обществе.

Одни считают, что точнее говорить не «политическая наука», а «политические науки», другие предлагают заменить название «политическая наука» названием «государствоведческие науки»… Одни ставят знак равенства между политической наукой и научным коммунизмом, а другие, например доцент Н. Косенков из Ташкента, считают эти науки частью научного коммунизма.

Вопрос о том, как правильно называть: «политическая наука» или «политические науки», представляется надуманным: и то и другое одинаково правомерно. Говорим же мы «экономическая наука», включая сюда все отрасли этой науки. Точно так же говорим «экономические науки». Ведь речь идет не о выделении одной научной дисциплины, не о предмете для преподавания в вузах, а о конституировании отрасли общественных наук, которая объединит группу уже существующих и развивающихся конкретных научных дисциплин.

Читатели справедливо отмечают, что в политическую науку входит большинство проблем научного коммунизма. <…> Вместе с тем огромная масса проблем политических наук никак не может быть включена в научный коммунизм, например вопросы международных отношений и др. [11]

ОТКАЗ ОТ ДИКТАТУРЫ

И МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ[12]

Встреча с О.В. Куусиненом

…Ясным морозным утром в январе 1958 года за мной в редакцию журнала «Коммунист» приехал на «ЗИЛе» помощник члена Президиума ЦК О.В. Куусинена Н.В. Матковский. Его шеф обратил внимание на мои статьи в журнале о развитии советской демократии…

— Он чудесный старик, ты увидишь сам, — сверкая своей зубастой улыбкой, говорил Матковский. — Да какой он старик, вру я, он моложе нас с тобой по духу, это безусловно. Новатор, самый настоящий новатор! Он не оставляет камня на камне от наших заскорузлых и застоявшихся, как вонючая лужа на палубе, представлений. Да и не только по духу…

Дорога шла между заснеженными полями, лесами, перелесками. Я люблю этот белый покров, эту серо-синюю дымку, из которой будто вырвано, выведено за горизонт солнце. Белый снег всегда так умиротворяет меня, примиряет с чем-то необъятным и необозримым, что разлито вокруг нас и от чего мы постоянно отвращаем свой взор, устремляя его на какую-то мелкую повседневную задачу, невидимую, как снежинка, затерявшаяся в бесконечных снежных покровах…

Однако я не сумел сосредоточиться на этой мысли, поскольку мы уже приехали. Машина мягко и как будто даже робко прошла через ворота и остановилась возле небольшого деревянного двухэтажного домика. Пока мы отряхивали снег в маленькой прихожей, вышла полная женщина в белом переднике и певуче сказала нам, что Отто Вильгельмович ждет нас у себя в кабинете на втором этаже. Мы поднялись по узенькой скрипучей лесенке и оказались на антресолях, где в углу против окна стоял небольшой стол, заваленный книгами и рукописями.

Бумаг было так много, что я с трудом разглядел за ними сидящего в кресле маленького, щуплого, очень пожилого человечка, укутанного клетчатым пледом и каким-то мехом. Его небольшая головка с сильными залысинами и лицо — кожа да кости — усиливали впечатление дряхлости. Но вот вы наталкивались на его глаза, на его взгляд, и это совершенно опрокидывало первое впечатление. Глаза — как льдинки, не очень большие, синие, притягивающие к себе, вбирающие в себя, в самую глубину, все, что попадало в поле их обзора, глаза, которые существовали как-то отдельно от всего лица и его мимики. Они жили своей жизнью, сообщаясь напрямую с какими-то центрами умственной деятельности, скрытыми в глубине черепной коробки. А голова чем-то напоминала голову Пикассо. Может быть, это мне показалось, когда я впервые увидел Отто Вильгельмовича, но и потом я не мог отделаться от этой ассоциации.

Худенький, маленький старичок показался мне удивительно значительным, и я испытывал отнюдь не свойственное мне чувство робости и желание непременно произвести на него благоприятное впечатление. А он молчал, этот старичок, остановив на мне спокойный, холодный, голубоватый взгляд, не выражающий ничего, кроме ожидания, как будто даже пустой, но на самом деле — и я смог в этом скоро убедиться — отражающий непрерывную, неутомимую, почти механическую работу мысли.

— Ну вот, Отто Вильгельмович, я и привез этого человека, — шумно начал Матковский. — Он, по-моему, хороший парень, хотя немного задается, не хочет переходить со мной на «ты». Но это я так, конечно, в шутку. — Матковский повернулся ко мне: — Отто Вильгельмович еще расскажет вам о своем замысле написать главу о государстве для нашего учебника. Это должна быть совсем необычная глава, быть может, центральная в книге. Ну, я свою миссию выполнил и замолкаю.

— Та, та, именно, именно, — проскрипел пожилой джентльмен. — Я пригласил вас, чтобы попробовать… Попробовать по-новому подойти к этому вопросу. У вас правильно сказано в статье: надо развивать советскую демократию. Но что это значит? Как вы думаете?

Я начал было пересказывать основные положения своей статьи, но Куусинен остановил меня взглядом.

— Та, та, именно… А как вы думаете, нужно нам сохранять диктатуру пролетариата, когда мы уже построили социалистическое общество? Или нам нужен переход к какому-то новому этапу развития государства?

Вопрос этот, надо сказать, смутил меня. Не потому, что я не задумывался над этим, а потому, что ответ на такой вопрос, как говаривали в нашей редакции, чреват непредвиденными последствиями. Сказать вслух, что в общем-то диктатура уже не нужна, что она свои задачи уже решила — и в Гражданскую войну, и в момент неслыханного напряжения сил в предвоенный период, и в Отечественную войну, когда нужна была строжайшая дисциплина, мобилизация фронта и тыла? Я хорошо знал, что стереотип «диктатура пролетариата» в 30-х годах был использован для обоснования массовых репрессий. Но можно ли говорить об этом человеку, который представляет высшее руководство страны? Правда, в самой постановке им вопроса уже содержится намек на возможность какого-то нового суждения… Впрочем, я так и не додумал до конца мысль под внимательным, пытливым взглядом, который требовательно извлекал из меня не формальное, а самое искреннее мое мнение.

— Если говорить откровенно, Отто Вильгельмович, то мне кажется, что диктатура пролетариата не нужна в нашей стране. Она должна быть преобразована. Процесс этот, собственно, уже идет, и задача в том, чтобы его сознательно ускорить.

— Именно, — всколыхнулся плед, что, как я потом понял, означало крайнюю степень возбуждения. — Но вот вопрос: во что же она, эта диктатура, преобразуется?

— Я думаю, в государство народа, а не одного класса, в советскую демократию.

— Та, та, именно, но, может быть, общенародное государство? Маркс когда-то критиковал лозунг «народное государство». Но это было давно и, кроме того, относилось совсем к другому государству. Лассаль рассчитывал заменить юнкерскую буржуазную власть народной. Это была иллюзия. Это был обман. Но совсем иное дело сейчас у нас, когда диктатура пролетариата свою историческую роль уже сыграла.

Здесь он сделал паузу, которая длилась довольно долго, так как я не знал, должен ли я что-то добавить к его рассуждениям. А он, по-видимому, продолжал обдумывать сказанное, как будто слово, отделившись от него, приобретало какое-то самостоятельное значение и звучание, так что следовало оценить его заново.

— Так в этом духе и нужно написать свою главу для учебника? — не выдержал я.

— Именно, именно, в этом духе. Надо обосновать это теоретически. Надо взять у Ленина, для чего и почему необходима диктатура пролетариата, и доказать, что сейчас она уже не нужна.

— Речь идет только о теории? — спросил я. — Имеется ли в виду внести какие-либо крупные изменения в политическую систему?

— Та, та, именно, — отвечал Куусинен. — Сначала теория, а потом, — тут он сделал движение рукой куда-то вдаль, — а потом и практика…

Я понял, что «потом» наступит не так скоро, прежде предстоит добиться теоретического признания необходимости каких-то важных преобразований государственных институтов.

— Может быть, пока приобщить Федора Михайловича к Записке? — вставил тут свое слово Матковский.

— Та, та, и к Записке тоже. Но главное, надо поднять все работы Ленина, надо восстановить истину, чтобы обосновать общенародное государство.

В ту пору сложился такой стиль: освобождать от основной работы на какой-то период авторов подобных партийных учебников, собирать их где-то на даче, с тем чтобы они могли целиком сосредоточиться на одном общем деле. И нас тоже поместили на даче в Нагорном на Куркинском шоссе, представляющем собой ответвление от магистрали, идущей на Ленинград.

Это был небольшой двухэтажный деревянный домик, в котором каждый имел свою комнатку с письменным столом, кроватью, тумбочкой и персональным туалетом. Три раза в день мы гуртом ходили в соседнее здание на кормление, где встречались за общими столами с членами другого авторского коллектива, работавшего над учебником по истории КПСС. Общее застолье, когда не было наших руководителей, нередко переходило в острую пикировку: позиции двух групп авторов расходились по очень многим вопросам.

Вместе с другими членами нашего коллектива я участвовал в подготовке Записки для высшего руководства, предложенной Куусиненом. Называлась она, помнится, несколько вызывающе: «Об отмене диктатуры пролетариата и переходе к общенародному государству». Ее действие было подобно взорвавшейся бомбе. Подавляющее большинство руководителей не просто отвергли эту идею, но пришли в страшное негодование. Куусинен же только посмеивался одними глазами: как опытный аппаратчик, он предварительно согласовал вопрос с Хрущевым и получил его надежную поддержку.

Мы присутствовали в кабинете Куусинена в тот момент, когда он выслушивал замечания некоторых руководителей по поводу Записки. Отто Вильгельмович держал трубку внутреннего телефона так, что мы могли слышать его собеседника.

— Отто Вильгельмович! — кричала трубка. — Как же так! Что вы тут написали! Зачем же так извращать! Ленин считал диктатуру пролетариата главным в марксизме. А вы тут нам подсовываете какие-то новые цитатки Ленина, которые никто и не слышал…

— Та, та, именно, не слышали. Не слышали потому, что эти очень важные высказывания Ильича держались под спудом. Вы знаете, наверное, что и сейчас еще многие работы Ленина не опубликованы.

— Не знаю. Не слышал. Нас учили совсем другому марксизму, — пробасила трубка и легла на рычаг.

— Та, та, это верно, — заметил Отто Вильгельмович, обращаясь к нам, — его учили совсем другому. Боюсь, что даже преподаватели в торговом техникуме, который он кончил, могли не знать этих высказываний Ленина.

Тут снова зазвонил внутренний телефон.

— Я вас слушаю, — как обычно, вежливо произнес Куусинен.

Но трубка молчала еще какое-то время и наконец взорвалась женским криком. Потом выяснилось, что это была Фурцева, секретарь ЦК и будущий министр культуры.

— Как же вы могли, Отто Вильгельмович, покуситься на святая святых — на диктатуру пролетариата! Что же будет с нашим государством, с нашей идеологией, если мы сами будем раскачивать их основы?!

— Думаю, государство и идеология станут еще крепче, — бодро отвечал наш старик. — В самом деле, если государство стало всенародным и сохранило при этом руководство рабочего класса, то от этого оно, конечно, только выиграло, а не проиграло, и при этом никто не сможет оправдывать расправу с вами, со всеми нами ссылкой на диктатуру пролетариата!

— Ну, знаете, это вы уж слишком! На кого вы намекаете? У нас сейчас коллективное руководство, и никто никого не собирается сажать!

— Вот именно, вот именно, — обрадовался Куусинен. — Коллективное руководство — это и есть прямой переход к социалистической демократии.

— Нет, Отто Вильгельмович. Меня вы не убедили! И никого не убедите. Так что я бы вам посоветовала отозвать свою Записку, пока еще не поздно. Пока еще не состоялось обсуждение.

— Не поздно, — промямлил Отто Вильгельмович с легкой издевкой. — Никогда не поздно восстановить истину. Что касается обсуждения, то я почему-то думаю, что к этому времени вы сами пересмотрите свою позицию…

— Никогда! Ни за что! Я эту диктатуру, можно сказать, всосала с молоком матери и буду стоять за нее насмерть!

— Ну зачем насмерть? Это же вопрос теории. Посмотрим, обсудим и коллективно решим.

Куусинен оказался прав. Ни один из его оппонентов даже не рискнул высказаться против Записки, когда происходило обсуждение. К этому времени все уже знали, что Первый «за» и что он рекомендовал включить идею общенародного государства в Программу партии, что и было впоследствии поручено мне.

Мы говорили с Отто Вильгельмовичем о том, как в результате нового взгляда на наше государство будет изменена вся политическая система на принципах демократии. О том, что будут созданы прочные гарантии против режима личной власти; о том, что появятся новые политические институты общественного самоуправления.

Ведь со времени революции основы нашей политической системы существенно не менялись. Они сохранились в том же виде, как и во времена Ленина. Это не помешало коренному изменению политического и идеологического режима в сталинское время. В чем же здесь дело? Как уберечь страну от нового поворота к авторитарному режиму в будущем — это составляло предмет наших дискуссий и мучительных раздумий. Впоследствии я написал книгу «Государство и коммунизм», навеянную совместными обсуждениями с О.В. Куусиненом.

ТЕОРИЯ

ПОЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ[13]

Конкретный анализ политических отношений осуществляется в рамках ряда научных дисциплин. Существуют, однако, и общие методы исследования, основные понятия и категории, которые являются необходимой предпосылкой конкретного анализа политической жизни.

Известно, что общетеоретические дисциплины имеются в любой системе наук. В экономической науке это политическая экономия, в юридической науке — теория государства и права и т. п. Конкретному исследованию политических процессов, явлений, ситуаций в рамках тех или иных научных дисциплин также должна быть предпослана теория, разрабатывающая методы, понятия и принципы, применяемые всеми науками, изучающими политические отношения.

Эта общая теория интегрирует из всех наук о политике такие проблемы, как метод анализа политических явлений, цели политики и феномен политической власти; она изучает субъекты и объекты политических отношений, методы и средства, применяемые в политике, общественно-политическое сознание и политическую культуру, типологию политических систем, политическое лидерство и др. Разработка этих проблем на уровне теории является абсолютно необходимым условием конкретного научного анализа политических явлений, без чего последний неизбежно будет тяготеть к простому описанию и систематизации фактов, не более. Эту теоретическую дисциплину, на наш взгляд, было бы правильным назвать общей теорией политики.

<… >

Существует несколько уровней политической науки:

1) общая теория политики. Здесь выявляются наиболее общие закономерности становления, развития и исторической смены политических систем и вырабатывается общая методология;

2) теория политики среднего уровня, которая изучает политические отношения общества, вырабатывает принципы, методы и методику конкретных социальных исследований политической жизни;

3) конкретные исследования политического процесса, политических институтов, ситуаций, конфликтов, решений руководства, международных отношений и т. п. в рамках ряда научных дисциплин.

Исследования на этих трех уровнях отличаются главным образом подходом и степенью приближения к объекту, к реальной политической жизни. В первом случае мы получаем самую общую картину, которая в дальнейшем детализируется, приобретая новые очертания, краски, выявляя новые связи.

Само собой разумеется, что многие факты, явления, обстоятельства вообще не попадают в поле зрения, если исследователь принимает масштаб самых общих социологических законов.

На всех трех уровнях накапливаются теоретические выводы, вырабатываются и уточняются понятия и категории. Различие состоит, во-первых, в уровне обобщения, во-вторых, в методах выработки основных рабочих понятий, в-третьих, в степени использования конкретной информации, в методике ее сбора и обработки.

Самое характерное для политики как общественного явления — ее прямая или косвенная связь с властью и деятельностью властвования. Только на этой основе, как нам кажется, можно выделить политику и политические отношения из всей суммы общественных отношений.

Попытаемся на основе высказанных соображений дать самое общее определение политики. Политика — это форма взаимоотношений между социальными группами, нациями, связанная прямо или косвенно с проявлениями власти и деятельностью властвования, понимаемой как способность принудить большие массы людей к выполнению тех или иных задач и решений.

Изучение конкретных политических явлений требует, во-первых, объяснения обусловливающих их экономических интересов и, во-вторых, уяснения всего комплекса социальных факторов и противоречий, через которые в конечном счете пробивают себе дорогу экономические интересы. При анализе политических процессов крайне важно избежать, во-первых, недооценки конечного определяющего влияния экономического интереса на политику и, во-вторых, игнорирования относительно самостоятельной роли всей суммы социальных и политических факторов, особо влияющих на те или иные конкретные решения и шаги.

Специфичность политики состоит в том, что она «есть область отношений всех слоев населения к государству и правительству, область взаимоотношений между ними». Иными словами, политика есть такая сфера взаимоотношений между социальными группами, которая касается главным образом проблем деятельности политической власти и управления.

Теория политики не ограничивается анализом социальных интересов в целом и их общего влияния на политическую жизнь страны. Она обращается к более конкретному социологическому анализу роли, политического веса и форм деятельности различных слоев и групп внутри тех или иных классов — как господствующих, так и угнетенных. Такой подход особенно необходим для понимания политических процессов, которые определяются экономическими и социальными интересами лишь в конечном счете.

Классовый подход к пониманию политики не имеет ничего общего с какой бы то ни было вульгаризацией и примитивизацией понимания политических процессов. Политика государства, как правило, безусловно, является концентрированным выражением интересов элиты. Но в ней находит свое выражение — пусть косвенное, деформированное и нередко извращенное — давление других классов, которые служат объектом господства и угнетения. Например, в послевоенный период в законодательстве стран Запада были зафиксированы более или менее значительные социальные завоевания людей труда. Понятно, что этого удалось добиться в результате ожесточенной борьбы рабочих против капиталистов, посредством давления рабочего движения на государства. Еще одним примером подобного рода давления служит национализация угольной, сталелитейной и других отраслей промышленности в Англии в начальный период после Второй мировой войны, когда у руководства находились лейбористы.

Все это показывает, что изучение политики как специфического явления общественной жизни требует не только общих теоретических определений, но и конкретного (в том числе опирающегося на социологические методы), глубоко дифференцированного анализа политических интересов различных группировок внутри как правящих, так и иных групп.

Столь же конкретного подхода требует и изучение различных форм влияния на политику такого фактора духовной жизни общества, как культура, включающая в себя мораль, идеологию, религию, науку и т. д. С точки зрения механизма влияния этого фактора на политические отношения важно учитывать различие уровней культуры нации, группы, личности. Культура элиты в той или иной мере объединяет в себе как национальные, так и интернациональные моменты и выражает наиболее существенные особенности идеологии, целей, норм и мотивов социального поведения, вкусов, навыков, обычаев. Культура социальной группы отличается определенным своеобразием системы ценностей и способов поведения, которые приобретают обязательный характер для членов данной группы, оказывают влияние в том числе и на политическое поведение (например, на голосование на выборах). Национальная культура, будучи противоречивой в эмоциональном отношении, в то же время содержит элементы надклассовые (язык, многие произведения зодчества, изобразительного искусства, поэзии, науки, определенные обычаи, традиции и т. п.). Культура индивида включает в себя, наряду с элементами групповой, национальной культуры, личные модели поведения, ценности и идеи, нередко даже неизвестные окружающим. Исследуя конкретную политическую ситуацию и поведение в ней людей, необходимо учитывать специфическое влияние на эту ситуацию каждого из уровней культуры.

Польский социолог Ян Щепаньский указывает следующие пути конкретного влияния духовной культуры на общественную (в том числе политическую) жизнь: а) социализация и формирование отдельного индивида; б) создание и введение систем ценностей; в) эталоны действий, поведения и поступков; г) создание моделей институтов и социальных систем[14].

Под социализацией индивида имеется в виду процесс усвоения и дальнейшего развития индивидом культурных норм и социального опыта, необходимых для успешного функционирования в обществе.

Под системой ценностей подразумевается определенным образом организованная совокупность действительных или воображаемых предметов материальной или духовной жизни, которым личность, группа, класс приписывают известное положительное или отрицательное значение и которые выступают в качестве ориентиров и регуляторов их деятельности[15]. Высшими ценностями для личности, группы, класса могут быть предметные ценности, которые выступают как объекты направленных на них потребностей, и ценности сознания, или ценности-представления. Первые являются объектами наших оценок, а вторые — высшими критериями таких оценок[16]. Поведение личности, групп, классов, стоящих перед выбором тех или иных ценностей, определяется их представлениями об иерархии ценностей. Будучи результатом воспитания, воздействия среды, сознательной деятельности, ценности служат важным регулятором человеческих поступков, мерилом поведения других людей, принципов социально-политической организации.

Ценностные ориентации непосредственно выступают существенным мотивом политического поведения, например, в период выборов органов власти, руководящих деятелей государства, партии. Если, скажем, одни группы общества больше озабочены проблемой роста благосостояния, то другие могут ставить на первый план интересы внешней или внутренней безопасности, национального величия, подлинной или мнимой революционности и т. п.

Под эталонами поведения понимаются схемы или способы деятельности — средства удовлетворения интересов и потребностей людей на основе их ценностных ориентаций. Входящие сюда схемы, стереотипы обычно приспособлены к определенным ситуациям, а повторяются нередко в силу обычаев и привычек, принятых в данном обществе, группе. Если рассматривать общественную жизнь как совокупность ситуаций, в которых люди вступают в отношения друг с другом, то эталон поведения предопределяет диапазон личных реакций на ситуацию, признаваемых нормальными в среде данной группы. Таковы, например, негативная реакция на выступление представителя оппозиционной партии, поддержка члена своей партии, коллективная защита от нападения грабителя и т. п.

Влияние культуры на социально-политическую жизнь происходит и путем выработки моделей поведения индивидов, а также политических институтов и форм политических отношений.

Под моделью в социологии понимают символическое представление или образ предмета, ситуации, оцениваемых положительно и служащих в силу этого мерилом, с которым соотносится реальность. Независимо от признания или непризнания самого по себе термина моделирование, как правило, предшествует акту воплощения идеала в жизнь, хотя само оно может иметь научный (т. е. максимально отвечающий возможностям и оптимально эффективный) или ненаучный (модель, построенная произвольно, без учета действительности, плохо разработанная в силу низкого уровня культуры) характер.

В нашей литературе завоевывает все большее признание понятие «политическая культура». Политическая культура — это составная часть общей культуры человечества, включающая те элементы духовной сферы, которые связаны с уровнем и характером общезначимых политических знаний, оценок и действий граждан, обусловленных политическим опытом предшествующих поколений и воспроизводством их в ходе текущей политической жизни. Уровень политической культуры общества позволяет судить об уровне его политической зрелости.

Несомненно, политическая культура масс, групп, руководителей и руководимых должна стать предметом особых исследований, поскольку именно она влияет на формирование и функционирование политических институтов, на принятие, восприятие и выполнение решений.

Особо надо остановиться на влиянии идеологии на политику. Это влияние неодинаково в разных политических системах и на разных этапах их исторического развития. Идеологическое влияние на политику особенно сильно в периоды революционных преобразований общества. Например, во Французской революции XVIII века соответствующие идеологические представления нашли свое яркое воплощение при формировании политических институтов и правовых систем и норм.

Западная политическая наука утверждает, что роль идеологии в политике стран свободного мира незначительна. Но это не так. Господствующая идеология развитых стран не имеет конструктивной цели — цели, направленной на преобразование данной социальной структуры в какую-то иную. Но она имеет консервативную цель — сохранение существования политической системы, и это в конечном счете определяет всю политическую линию капиталистических государств. Взаимосвязь между идеологией и политикой в этих государствах становится особенно очевидной в кризисные периоды. Так было, например, в период прихода к власти фашизма в ряде государств Европы. Так происходит и в периоды революционных потрясений, когда господствующие группы уже без всякого прикрытия выдвигают в качестве важнейшей цели своей политики сохранение существующего режима и подавление народных движений, направленных к его свержению.

В то же время связь между идеологией и политикой не следует понимать упрощенно. Конкретные шаги и действия политической власти не всегда и не прямо связаны с идеологией. Это отчетливо прослеживается в сфере межгосударственных отношений. Непримиримость социалистической и капиталистической идеологий не исключает, однако, экономического и политического сотрудничества между странами социализма и капитализма в той мере и степени, в какой это отвечает их интересам. Опыт доказывает возможность и необходимость конкретных соглашений, компромиссов и совместной деятельности стран с различным социальным строем, к примеру, в сфере торговой политики, которая в сравнении с другими областями международной политики, как представляется, наименее подвержена идеологическим влияниям. В целом же только конкретный социологический анализ позволяет выявить реальную степень влияния идеологических факторов на те или иные политические решения, соглашения, шаги.

Понятно, что степень влияния идеологии на политику и политический процесс зависит от социальных условий. Идеология оказывает положительное влияние на политику в том случае, когда она максимально и в концентрированном виде отражает объективные общественные потребности и формулирует вытекающие из этого конечные цели общественного развития, — разумеется, с учетом реальных возможностей для достижения этих целей на каждом данном этапе и в каждый данный момент. Умение сочетать борьбу за конечную цель с реалистическим анализом конкретной ситуации и конкретных возможностей составляет подлинное искусство политического руководства.

Помимо идеологии влияние на политику оказывают наука, мораль, религия и другие формы общественного сознания. Анализ этих факторов — особая задача, выходящая за рамки настоящей работы.

Крупный французский политолог Морис Дюверже скептически относится к возможности изучения природы политики и к способности ученых влиять на политику. По его мнению, «люди, управляющие государством, всегда могут использовать и используют в действительности статистику, данные опроса общественного мнения, технику управления массами, электронные вычислительные машины и т. д. Но в настоящее время известно, что область этой научной политики гораздо уже, чем область политики, представляющая собой “искусство и практику”, основанная на данных неточных, неизмеримых, интуитивных и иррациональных». И дальше: «Напрасно некоторые надеются, что политическая наука сможет в один прекрасный день полностью вытеснить политику как искусство и что политика сможет стать целиком научной». Ценность политической науки Дюверже видит главным образом в том, что она «разоблачает обман, но не больше»[17].

Такой скептицизм представителя политической науки, выросшей на почве прагматического исследования политической действительности, вполне понятен. Он тем более объясним и оправдан, когда Дюверже критически оценивает способности  и возможности практических политиков пользоваться выводами политической науки: они делают это лишь в той степени, в какой выводы отвечают задаче сохранения капиталистической системы, в рамках которой они только и могут функционировать.

Нельзя, впрочем, отказать в последовательности Морису Дюверже, когда он рассматривает факторы, определяющие политику. Он выступает против тех теорий, которые «отдают предпочтение одному или другому фактору», и исходит из того, что политическая борьба является результатом многочисленных факторов, которые взаимодействуют между собой: биологических, психологических, демографических, географических, социально-экономических, культурных.

Дюверже полагает, что формы политической борьбы зависят от всех перечисленных факторов, порождающих политические противоречия. Некоторое предпочтение он отдает влиянию на политику идеологии, системы ценностей и коллективных представлений и потому ставит в центр своего исследования факторы культуры.

Таким образом, мы видим здесь довольно типичный образец яркого, но противоречивого взгляда на природу политики. При таком подходе автор довольствуется установлением причин тех или иных конкретных политических действий, но он не в силах анализировать тенденции политического процесса даже в масштабах данной политической структуры, не говоря уже о причинах ее эволюции на протяжении более или менее значительного исторического периода. Разбирая подробно формы и организации политической борьбы, к которым он относит политические режимы, партии, группы давления, методы борьбы, стратегию, средства информации и др., Дюверже не выделяет определяющих моментов, вследствие чего политический процесс в его интерпретации выглядит как запутанный лабиринт. Тем самым он еще раз подтверждает тезис, которым открывается его работа: политика весьма далека от науки.

Позиция Дюверже характерна для многих западных политологов. Отвергая классовый анализ политики, они обрекают себя на прагматическое накопление и описание фактов, внося в это дело в лучшем случае элемент более или менее успешно осуществляемой систематизации.

Всесторонний анализ всей совокупности факторов, оказывающих воздействие на политический процесс, не только не должен затушевывать главные причины, формирующие этот процесс и влияющие на него, а, напротив, должен полнее раскрывать весь механизм, с помощью которого пробивают себе дорогу социальные закономерности. «Лишь объективный учет всей совокупности взаимоотношений всех без исключения классов данного общества, а следовательно, и учет объективной ступени развития этого общества и учет взаимоотношений между ним и другими обществами может служить опорой правильной тактики передового класса, — писал Маркс Энгельсу. — При этом все классы и все страны рассматриваются не в статическом, а в динамическом виде, т. е. не в неподвижном состоянии, а в движении (законы которого вытекают из экономических условий существования каждого класса)»[18].

Остановимся на методах политических исследований. Конкретное изучение политических явлений основывается на: 1) общей методологии; 2) методах теории политики; 3) конкретносоциологической методике. Такое разграничение, как нам представляется, отвечает трем уровням исследования: методология вырабатывается историческим материализмом, метод лучше всего характеризует политическую теорию «среднего уровня», а методика — конкретное исследование политической жизни.

Различие между методологией, методами и методикой исследования отражает уже сложившуюся объективно систему средств, используемых для анализа политических изменений. Надо заметить прежде всего, что это разграничение не имеет принципиального характера, поскольку независимо от используемых методов и процедур любое исследование политических процессов может быть научным. Поэтому речь идет не о разграничении идеологического и философского подходов, а о разграничении принципов и приемов анализа на разных уровнях изучения действительности и приближения к объекту — на высшем уровне (охватывающем весь исторический процесс во всех его взаимосвязях и опосредованиях), среднем и эмпирическом уровнях исследования.

Методология несет мировоззренческую нагрузку и служит необходимой предпосылкой всякого исследования. Что касается методов и в особенности методик и процедур, то они в меньшей мере непосредственно связаны с идеологией. Возьмем для примера функциональный анализ. Он выполняет различную познавательную нагрузку не сам по себе, а в зависимости от мировоззренческих основ, на которых базируется исследование в целом. Системный анализ, изучение ролевых особенностей различных структур, сравнительный анализ и другие методы среднего уровня исследования служат эффективными средствами познания политических отношений, выступая как необходимое дополнение к общей методологии исследования.

С другой стороны, представляется целесообразным разграничение методов и методик. Если метод характеризует способ, подход к изучению действительности, отражающий общую взаимосвязь и логику жизненных процессов, то методика есть лишь сумма приемов, по преимуществу технических, применяемых для накопления и систематизации эмпирического материала. Например, для анализа государства необходим метод системного анализа, берущий государство как единую систему функций, ролей, структур. А для накопления эмпирического материала, отражающего процесс функционирования государства, эффективны статистические выборки, анкетирование, интервьюирование и другие процедуры и технические приемы. Само собой разумеется, что это разграничение (методология, методы и методика) имеет в определенной мере условный характер, что исследователь использует в конкретном исследовании всю сумму средств познания действительности, не подразделяя их во всех случаях по названному или другим критериям. В общей форме можно сказать, что в области политических исследований применяется методология и методика, вырабатываемая социологической наукой, с учетом всей специфики, присущей политике как объекту исследования. Эта оговорка весьма существенна. Она означает, во-первых, что для осуществления конкретного исследования политической жизни необходимо провести тщательный отбор среди выработанных историческим материализмом и конкретной социологией методов в интересах наибольшей результативности исследования и, во-вторых, что материалистическая теория политики претендует и на разработку специфической методики, применяемой только для конкретных исследований политических отношений.

К числу важнейших методов, которые используются в исследованиях политики, относятся:

1) изучение влияния экономики, культуры и других факторов на политический процесс;

2) дифференцированный анализ социальных общностей (класс, нация, социальная группа), их роли в политической жизни;

3) структурно-функциональный анализ политических институтов (государство, партия, политический режим);

4) системный анализ больших и малых политических структур;

5) комплексный анализ политического управления и руководства обществом;

6) коммуникационный анализ взаимодействий элементов политического процесса;

7) анализ соотношения сил как фактора формирования политических отношений, особенно на международной арене;

8) анализ политической динамики;

9) сравнительный метод сопоставления близких или противоположных политических систем;

10) методы политического планирования и прогнозирования и др.

Перечисляя методы, мы указали и сферы, где их применение представляется нам наиболее эффективным. Само собой разумеется, что всестороннее изучение политических отношений требует применения всех этих методов в совокупности на основе марксистской методологии, вырабатываемой историческим материализмом, а применительно к интересующему нас объекту — теорией политики. Что касается методики политических исследований, то она основана на применении примерно тех же приемов и средств, что и в других сферах конкретных социальных исследований.

Для изучения политических структур и институтов особенно важен системный анализ. Известно, что проблемы государства изучаются сейчас экономистами, юристами, социологами, историками и др. под углом зрения экономических, правовых, социальных, исторических аспектов жизнедеятельности государства. Но в реальности государство не существует как расчлененная структура или как совокупность различных не связанных между собой ролей и функций. Оно существует как единое целое, как система со своими субструктурами, отдельными подразделениями, функциями, ролями. Всесторонний анализ государства предполагает, следовательно, изучение как отдельных его функций, так и системы в целом, включающей все прямые и обратные взаимосвязи и зависимости. Системный подход особенно характерен для теории политики как теории среднего уровня, в то время как функциональный анализ более применим в конкретных эмпирических исследованиях.

В последние годы получил распространение метод сравнительного правоведения, который дает хорошие результаты при изучении общих черт и особенностей права в различных странах. По аналогии с этим положительный эффект может дать применение сравнительного метода в теории политики — сопоставление политических институтов, форм и методов деятельности коммунистических и рабочих партий, государственных органов и общественных организаций в различных странах социализма. Таким путем легче установить общую закономерность развития социалистических государств и определить специфические особенности, отражающие конкретные условия борьбы народов за социализм.

Что касается сравнения политических систем развивающихся стран, то это «целина». Например, большое число государств, возникших в странах Африки и Азии в последние десятилетия, изучаются пока еще в самой общей форме, главным образом под углом зрения их внешнеполитического курса — тяготения к мировым системам. Сравнительный же анализ этого конгломерата социальных и политических институтов до сих пор остается делом будущего.

Особенность исследований в социальной сфере состоит в том, что они все более тяготеют к комплексному анализу, стремясь учесть все разнообразные факторы и влияния. Наиболее наглядный пример тому дает изучение проблем управления и руководства. Экономисты исследуют эти проблемы с точки зрения организации общественного производства и труда, юристы — с точки зрения государственного строительства, философы — с точки зрения наиболее общих принципов управления, социальные психологи — с точки зрения культурного и идеологического влияния на массы. В этой связи возникает вопрос: нельзя ли выделить какие-то принципы, которые бы характеризовали проблему управления обществом в целом и были важны для анализа этой проблемы любой отраслью науки? По-видимому, на этот вопрос должен быть дан положительный ответ.

При исследовании политических взаимоотношений на мировой арене и мировой политики, таких международных проблем, как мировые и «локальные» войны и др., широко используются социологические методы. Ключом к пониманию этих процессов служит теория соотношения сил, которая представляет частный случай применения законов классовой, а также групповой (например, межимпериалистические противоречия) борьбы к сфере международной жизни.

Важной составной частью теории политики является политическое прогнозирование и планирование. Нет нужды доказывать, что это наиболее трудная сфера, поскольку политика, как уже говорилось, является наиболее подвижным и наиболее подверженным разнообразным влияниям элементом надстройки. Тем не менее в известных пределах и здесь возможно и необходимо прогнозирование основных тенденций. Но оно предполагает использование всей совокупности методологических и методических приемов социологии политики.

Вообще говоря, проблема конкретно-социологического подхода к политике заключается не столько в том, что изучать, сколько в том, как, какими методами (с какими конкретными целями) проводить исследования в области государства и политики.

Именно поэтому важнейшее значение приобретает конкретная методика политических исследований, под которой имеется в виду совокупность технических приемов, их последовательность и взаимосвязь. По сути, это те же приемы, что используются в других областях эмпирического исследования: 1) анализ исходных данных (описание, классификация, типологизация, статистический, математический анализ и т. п.); 2) исследование общественного мнения (составление анкет, интервьюирование); 3) наблюдение; 4) изучение документов; 5) социальное экспериментирование; 6) моделирование; 7) выработка альтернативных предложений и т. п.

Сбор социальной информации, осуществляемый как через научно-исследовательские центры, так и через государственные и общественные организации, — одно из важнейших условий глубокой разработки конкретных проблем политики как науки. Значительное расширение круга информации, относящейся к политической системе, социологии партий, профсоюзов, государственного аппарата, может и должно оказать большое содействие развитию науки о политике.

Надо сказать, что огромная информация, характеризующая политический процесс, накопленная в государственных, партийных и иных организациях, пока еще не стала объектом обобщения и изучения. Группы социологов, работающие в тех или иных комитетах, министерствах и ведомствах, только начинают развертывать свою работу. Но они практически не занимаются политическими аспектами деятельности этих организаций.

В последние годы в нашей стране все шире используется методика анкетирования, главным образом для изучения общественного мнения. К сожалению, методика составления анкет, характер задаваемых вопросов и цели исследования оставляют желать много лучшего, поскольку обследования не отвечают реальному положению, к тому же эта методика совсем не используется для изучения проблем сугубо политического характера.

Если говорить об интервьюировании как средстве социальных и политических исследований, то оно до сих пор не получило сколько-нибудь широкого распространения. Эта методика более или менее успешно используется пока лишь журналистами, и то главным образом в виде стандартного интервью. Между тем теории политики доступны самые разнообразные формы интервью: панельное (повторное), изучающее эволюцию отношений и мнений в течение определенного отрезка времени; групповое, когда опрашивается, скажем, специально подобранная группа работников аппарата управления; множественное, коллегиальное и др. До сих пор «белым пятном» в методике политических исследований остаются методы наблюдения и социального эксперимента. Самые первые шаги делаются по пути использования математических методик с обработкой статистических данных с помощью кибернетических машин. Линейное программирование, факторный анализ, латентный анализ, теория информации, теория игр — все эти методы пока не нашли должного применения в политических исследованиях.

Все сказанное о применении конкретно-социологических методик в изучении политических процессов ни в коей мере не означает отказа от использования давно сложившейся методики правовой науки, которая имеет большие традиции в исследовании политики. В последние годы в этой области знаний были сделаны значительные шаги вперед. В юридической науке все шире используются и внедряются конкретно-социологические методы, в частности количественный анализ жизнедеятельности государственно-правовых институтов. Ряд ученых в странах социализма разрабатывают способы применения математической логики для изучения правовых вопросов[19].

Очевидно, что специфическая методика теории политики ни в коей мере не может противопоставляться методике юридической науки. Вообще ни одно политическое исследование не может быть сколько-нибудь объективным, полным и точным, если оно не осуществляется на основе комплексных методов. Последовательное применение материалистической диалектики, традиционные «качественные», а также количественные методы, метод сравнения политических и правовых институтов — словом, использование всей суммы приемов, включая и математические методы, — только все это в комплексе позволит получить действительно объективную картину политической жизни и приблизиться в этой сфере по точности к выводам естественных наук.

Самым же главным является четкое понимание цели политического исследования, осознание того, что ему органически чуждо простое описательство, что, напротив, вся суть его в оказании помощи практике в решении конкретных задач.

Мы рассмотрели, таким образом, методологию, методы и методику, применяемые для исследования политических систем и процессов, а также конкретной политики. Если говорить о специфических особенностях философского, политикосоциологического и юридического подходов к политике в самой общей форме, то они заключаются, во-первых, в использовании различных методов и методик исследования; во-вторых, в степени приближения к конкретным фактам общественной жизни; в-третьих, в постановке конкретной исследовательской задачи.

Философия на основе материалистической диалектики изучает наиболее общие закономерности развития политических структур, государства, права, политики и вырабатывает наиболее общие категории развития человеческого общества. Юриспруденция сосредоточивает основное внимание на изучении конституционных и правовых форм политической жизни. Теория политики рассматривает конституционные и правовые формы как один из элементов политического процесса. Ее больше интересует динамика политической жизни, деятельность партий, государственных организаций, подбор руководителей, функционирование всей политической системы, всех факторов, оказывающих влияние на формирование политики. Иными словами, она делает упор не на самые общие закономерности, не на правовые формы политического процесса, а на анализ реальных механизмов движения политической действительности, на то, как живет и проявляет себя политическая власть постоянно и повседневно. Материалистическая теория политики претендует, таким образом, на то, чтобы дать ключ к пониманию всех перипетий политической жизни современности во всех их взаимосвязях.

Цели и средства в политике. Политическая власть. Основные цели политики — завоевание, сохранение, укрепление и расширение власти, защита экономического и социального строя, который служит ее опорой, централизованное управление обществом, основанное на монополии государственного принуждения. Власть выступает и как цель политики, и как средство решения социальных, экономических, культурных и иных задач.

Таковы самые общие цели политики. Но у политики есть и частные задачи, связанные с регулированием доступа к тем или иным экономическим, социальным, культурным благам, с созданием в обществе выгодных для данного класса (классов) внутренних и внешних условий существования, с укреплением социальной опоры власти и т. п. Речь, иными словами, идет о промежуточных целях, о создании желаемых ситуаций или преодолении с минимальными издержками невыгодных и опасных ситуаций.

Политические цели — конечные и промежуточные — определяются господствующими элитами и формулируются политическими лидерами и идеологами. Эти цели могут быть в той или иной мере реалистичными или иллюзорными, рациональными или иррациональными, достижимыми или недостижимыми. С определением целей связана, следовательно, эффективность функционирования власти.

Основные, главные цели политики, как правило, отражают интегрированные интересы господствующих сил. Они касаются таких фундаментальных устоев общества, как защита господствующей системы собственности и социальных отношений, и потому воплощаются в основных институтах политической системы — государстве, конституции, партиях, структуре средств массовой коммуникации и т. п. Что касается промежуточных и частных целей в политике, то они нередко выражают групповые и даже личные интересы.

Личные влияния в политике тем сильнее, чем авторитарнее власть. Несомненно, Гитлер проводил политику военно-промышленных групп монополистического капитала, однако привносил в нее немалую долю авантюризма, блефа, фанфаронства, шутовской и трагической ритуальности, отвечавших его тщеславной, шизоидной натуре.

Политические цели формируются в ожесточенной борьбе соперничающих за влияние сил (классов, групп). Проследить истоки того или иного политического плана, линии, замысла и составляет одну из задач политического исследования.

Политические цели обычно предопределяют и выбор средств их достижения, методов разработки решений и их осуществления на практике.

Опыт показал, как важно соблюдать принципиальный научный подход к выработке политики — всесторонне оценивать информацию, объективно учитывать факты, проявляя способность к повороту, когда в этом назрела необходимость. Опыт показал и то, насколько опасны отступления от этих принципов, субъективизм и произвол при решении экономических и других проблем жизни.

Мы не ставим перед собой задачу рассмотреть всю совокупность средств и методов, используемых для разработки и осуществления политики… Назовем лишь основные проблемы этой обширной сферы: принцип научности; способы решения конфликтов, представляющих собой «узел» политического развития; проблема выбора решения; значение и последствия политической ошибки; проблема неотложности решения в политике; научные методы прогнозирования политических ситуаций; реализм, утопизм и иррационализм в политике; типология политической тактики (динамизм, инертность, нажим, маневрирование, консерватизм); политическая стратегия и тактика; проблема классовых, групповых (тактических) союзов; компромиссы в политике; принципиальность, политическая ответственность; экономическая и политическая борьба; реформа и революция; война как орудие политики. Очевидно, что каждая из этих проблем нуждается в самостоятельном анализе с применением конкретно-социологических методов.

Центральным пунктом теории политики и конкретных политических исследований является понятие власти. Оно дает ключ к пониманию политических институтов, политических движений и самой политики. Поэтому целесообразно остановиться на нем более подробно.

Выяснение вопроса о характере власти имеет важнейшее значение для понимания природы политики и государства. Только на этой основе можно выделить политику и политические отношения из всей суммы общественных отношений.

В обыденной жизни и научной литературе термин «власть» используется в самых разных смыслах, являясь одним из наиболее полисемантичных и неопределенных. Естествоиспытатели говорят о власти над природой, философы — о власти над объективными законами общества, социологи — о власти социальной, экономисты — о хозяйственной, юристы — о государственной и т. п. Крайняя запутанность и многозначность термина «власть» дала повод для весьма скептических оценок возможности его научного определения, хотя все социологи единодушно признают его ключевое значение[20].

Социологи США считают власть существенным фактором социальной кинетики, видят в ней комплекс проблем, особенно привлекательных для социологов и философов. Французский социолог Р. Арон говорит об ореоле мистики и таинственности, который окружает власть. Специалист по истории политических учений Ж. Шевалье отмечает озабоченность и тревогу человека в связи с невероятной гипертрофией власти в современном обществе[21]. М. Альбек пишет, что «именно теперь феномен власти больше всего привлекает внимание теоретиков публичного права и представителей политической науки»[22]. Ф. Буррико подчеркивает, что «в своей политической форме власть ставит наиболее грозную загадку»[23]. Французский социолог М. Крозье, исследуя эту проблему, высказал мысль, что объективно существующий механизм связи и взаимодействия различных видов власти в обществе должен найти отражение в их общих чертах и признаках, фиксируемых учеными. Он считает, что для социолога концепция власти является самой необходимой, ибо власть присутствует во всех процессах общественной жизни. М. Крозье видит источник трудностей в смутности и неопределенности понятия власти в обиходе у социологов, хотя они, несмотря на это, весьма энергично манипулируют этим понятием, решая проблемы своей науки и общественной практики. Выход из тупика, по мнению Крозье, состоит в использовании теории решений и организации[24].

Типичными недостатками определений власти, предложенных западными социологами, являются: 1) эмпиризм, отрицание философской концепции власти, 2) абстрактный социологизм, отрывающий понятие власти от реальности. И тот и другой подход, несмотря на свои видимые противоположности, нередко связан со стремлением обойти классовую характеристику власти путем сведения ее к перечислению признаков либо к отвлеченной от социальных отношений абстракции.

Как справедливо отмечает И.С. Кон, теоретической основой значительной части современных теорий о власти является позитивизм в его новых модификациях, субъективный идеализм под маской поисков третьего пути в философии, подмена социально-исторических законов законами биологопсихологическими[25].

Довольно типичную для позитивистов позицию по этому вопросу занимает М. Дюверже. Он отказывается рассматривать власть, авторитет под углом зрения «метафизическим или философским»; его не интересует, обоснована ли эта власть теоретически, признан ли разумом факт командования одних людей другими. Констатируя факт существования власти во всех человеческих обществах, он предлагает обращать главное внимание на то, посредством каких практических методов эта власть заставляет себя уважать и какими средствами она добивается повиновения[26]. Надо, впрочем, указать на непоследовательность М. Дюверже: пытаясь обрисовать некоторые общие признаки власти, он прибегает и к философскому их обоснованию.

Среди западных социологов широко распространены определения власти, тяготеющие к биологизму. Французский социолог М. Марсаль отмечает, что «власть не есть факт специфически человеческий, она имеет предпосылки и корни в биологической структуре, которая обща нам с животными»[27]. Французский политолог А. Поз, анализируя понятие «власть», приходит к выводу, что основа власти заключена в природе человека как биологического существа. М. Дюверже находит феномен политики и власти не только у животных, но и у насекомых[28]. «Социальная реальность, — пишет М. Дюверже, — как она известна непосредственно людям, содержит идею руководителя, власти и авторитета. В обществе власть предстает феноменом столь же естественным, как вода, огонь, град в физическом универсуме». Бертран де Жувенель категорически заявляет, что «власть есть для нас факт природы»[29].

Биологическая концепция власти известна с древности. Еще Аристотель рассматривал власть как «естественное» состояние в обществе, предопределяемое самой природой. Он писал: «Властвовать и подчиняться не только одна из необходимостей, но также одна из полезностей; с самого рождения одни предназначены для власти, другие — для подчинения. Имеются многие виды властвующих и подвластных, и всегда власть над более высоко стоящими подвластными имеет более высокий характер, например власть над диким зверем или над человеком; ведь свершаемое лучшими и является лучшим. Когда же одно властвует, а другое подчиняется — в этом есть их некоторое [совместное] действие»[30].

Биологический подход, однако, встречает серьезные возражения и в среде западных социологов. Ж. Гелорже, например, полностью отвергает любые аналогии человеческого общества с биологическим организмом[31]. Ж. Бюрдо подчеркивает, что «власть и общество рождаются вместе»[32]. Ж. Лапьер трактует власть как исключительный атрибут общественной организации, как социальный факт, присущий общественной группе, и выводит понятие власти из «факта принадлежности человека к группе»[33].

Рассмотрение власти как специфически общественного явления, несомненно, продвигает вперед исследование ее природы. Но те социологи, которые исходят исключительно из теории стратификации и игнорируют деление общества на более крупные социальные совокупности с противоположными интересами, закрывают для себя дорогу к пониманию сущности проблемы.

Попытки уйти от чрезмерно широкого понятия власти привели некоторых социологов к неправомерному его сужению. Мы имеем в виду концепцию, сводящую власть к влиянию и контролю. Например, Г. Саймон использует понятия «власть» и «влияние» как синонимы[34]. Наиболее крайнюю позицию занимает Ж. Бержерон, который решительно возражает против использования термина «власть», предлагая его заменить понятием контроля, обладающим, по его мнению, огромными преимуществами, к числу которых он относит и идеологическую нейтральность[35]. Такой подход фактически демонстрирует бессилие научного анализа категории власти и отвергается многими западными социологами.

Приведем для сравнения несколько наиболее типичных и интересных определений власти в зарубежной социологической литературе. В «Словаре социальных наук», изданном в Канаде, значится следующее: «Власть в ее самом широком смысле обозначает: а) способность (осуществленную или нет) производить определенный эффект; б) влияние, осуществляемое человеком или группой какими-либо средствами на поведение других людей по намеченным путям». Это определение, по существу, является разработкой известной характеристики, которая была сформулирована еще Максом Вебером. «Власть, — писал он, — означает любую возможность проводить внутри данных социальных отношений собственную волю даже вопреки сопротивлению, независимо от того, на чем такая возможность основана» [36]. Высказанная в ту пору, когда господствовали юридические концепции власти, идея М. Вебера о власти как возможности проводить волю, несомненно, имела весьма плодотворное значение. Теперь она лежит в основе большинства определений власти, даваемых западными социологами. Впрочем, сами они нередко признают приоритет марксизма в этом вопросе. Действительно, именно Ф. Энгельс определял отношения власти как волевые отношения. «Авторитет в том смысле, о котором здесь идет речь, — писал он, — означает навязывание нам чужой воли; с другой стороны, авторитет предполагает подчинение»[37].

Нельзя не отметить, что определение Макса Вебера оказалось «слишком классовым» для ряда современных западных социологов. Они пытаются использовать «более индифферентные» в социальном отношении понятия: вместо воли — право, вместо господства — управление, влияние или контроль (Р. Арон, М. Крозье).

Проф. Я. Щепаньский предлагает следующее определение: «Власть — это отношение между двумя лицами или двумя группами, или индивидом и группой, при котором одна сторона принимает решение относительно определенного вопроса, а другая реализует это решение в форме, указанной в решении, и под контролем того, кто принял решение»[38]. Попытка связать понятие власти с решением представляется интересной. Однако и здесь, на наш взгляд, обходятся некоторые весьма важные моменты.

Приведем определение власти, данное отечественным исследователем ее природы Н.М. Кейзеровым: «Власть есть присущее обществу и определяемое его базисом волевое отношение между людьми, при котором применение ее носителем особой системы средств и методов обеспечивает выявление и доминирование властной воли посредством общественной организации в целях управления и обеспечения соблюдения социальных норм»[39]. Это определение ближе всего стоит к нашим представлениям. Однако оно, пожалуй, слишком усложнено и не акцентирует внимания на коренных особенностях власти (господствующая воля, влияние, контроль), ставя их в один ряд с менее существенными моментами (соблюдение социальных норм).

По нашему мнению, определение природы власти предполагает следующие условия. Первое: необходим социологический подход, учитывающий плюралистический характер власти в обществе, где одновременно идет концентрация социально-политической власти и ее диффузия, поскольку в процесс властвования в той или иной форме втягиваются все более широкие группы населения. Второе: необходимо не только конструировать общее понятие власти, но и выяснять специфические особенности отдельных ее видов — экономической, политической, государственной, общественной, семейной и т. п. Третье: необходимо различать элитную, групповую, личную власть, которые переплетаются между собой, но могут быть и не связанными друг с другом. Четвертое: необходимо различать особенности власти в разных социально-политических структурах. Если в антагонистических обществах становым хребтом власти остаются отношения господства и подчинения, то в социалистических обществах им на смену все более приходят отношения, основанные на руководстве, управлении, влиянии, контроле. Пятое: конструируя общее понятие власти, нужно особенно выделять волевые (основанные на силе), а не правовые начала, хотя те и другие нередко взаимосвязаны.

С учетом этих соображений можно предложить следующее общее определение: властъ естъ реалъная способностъ осуществлять свою волю в социальной жизни, навязывая ее, если необходимо, другим людям; политическая власть, как одно из важнейших проявлений власти, характеризуется реальной способностью данного класса, группы, индивида проводить свою волю, выраженную в политике и правовых нормах.

Понятие политической власти, в свою очередь, значительно шире понятия государства. В чем же коренная особенность государственной власти? Политическая деятельность осуществляется не только в рамках государства, но и в рамках партий, профсоюзов, международных организаций, таких, как ООН, и т. д. К пониманию природы государственной власти нас приближает ее способность добиваться осуществления тех или иных целей с помощью принуждения.

Государственная власть не обязательно использует принуждение для достижения своих целей. Она может добиваться их и другими средствами — идеологическим воздействием, экономическим стимулированием и т. п. Но она обладает монополией на принуждение членов общества к выполнению своих предначертаний. Государственная власть — это такая форма общественной власти, которая имеет классовый характер, опирается на специальный аппарат принуждения и распространяется на все население. Она в равной мере означает определенную организацию и фактическую деятельность по осуществлению целей и задач этой организации.

Руководство, управление, организация, контроль. Представление о власти, как мы могли убедиться, связано с разграничением понятий «руководство», «управление», «контроль». По нашему мнению, в основе различения этих понятий лежит различие уровней делегирования власти: у руководства он наибольший. Руководство означает способность осуществлять свою волю путем воздействия в различных формах на руководимый объект. Разумеется, руководство связано с наличием тех или иных властных функций и полномочий, однако не сводится к осуществлению власти. Руководство может быть основано исключительно на моральном авторитете, на признании руководимыми соответствующих функций за руководителями. Наиболее простой пример тому — руководство ученого школой своих учеников: совершенно не обязательно, чтобы оно было связано с наличием у ученого властных или административных полномочий; достаточно, если он располагает необходимым научным потенциалом и признанием.

Точно так же и в сфере политической жизни понятие руководства не сводится к осуществлению власти. Например, руководство со стороны партии основано в первую очередь на идейном воздействии на массы. Та или иная партия может осуществлять функции прямого принуждения только в отношении своих членов: может их наказывать, исключать из партии, обязать выполнять свои решения и т. п. Что касается беспартийных, то партия воздействует на них прежде всего силой своего авторитета. Стало быть, эффективность ее руководства целиком зависит от правильности ее политики, от того, в какой степени ее идеи и конкретные решения отвечают объективным потребностям общественного развития, интересам масс.

Разграничивая понятия руководства и управления, необходимо оговориться, что в данном случае мы имеем в виду управление в узком смысле слова, главным образом политическое управление. В широком смысле понятие управления употребляется применительно к высокоорганизованным целостным системам, таким, как живые организмы, кибернетические автоматы, человеческое общество. В советской и зарубежной литературе предпринимались попытки дать общее определение управления, которое охватывало бы самые разнообразные типы систем материального мира — как социальные, так и природные, способные к самоорганизации и саморегулированию.

При всем различии подходов конечные выводы теоретиков и некоторых представителей философии, ставящих знак равенства между законами природы, животного мира и человеческого общества, очень близки, поскольку отрицают специфичность, особенность управления в человеческом обществе. Изучение всей сложной и противоречивой динамики социально-политической жизни они фактически подменяют анализом закономерностей, присущих неживой природе или животному миру. Один из современных представителей таких взглядов Дж. Льюис утверждает, например, что социальное развитие — это в некотором роде такой же бессознательный процесс, как и эволюция животного мира[40].

В ходе конкретного социологического анализа процессов управления в каждом данном обществе, на каждом данном этапе его развития все большую значимость приобретает изучение специфических особенностей механизма сознательного воздействия управляющего органа системы на протекающие в ней процессы. Следующий шаг при исследовании проблемы управления — конкретное изучение политической системы. Следовательно, от общих исторических законов, присущих человечеству на всех этапах его существования, к закономерностям развития каждой конкретной социальной системы, а от этих последних — к функционированию политической системы в каждый данный исторический момент — такова, на наш взгляд, последовательность анализа проблемы управления, ведущего к пониманию всей сложности динамики процессов политической жизни.

Не ставя перед собой задачи дать определение понятия политического управления, ограничимся лишь указанием на необходимость его функционального разграничения с понятием политического руководства. Такое разграничение имеет существенное значение для характеристики функционирования власти. Это теснейшим образом связано и с пониманием характера государства.

«Тот особый слой, в руках которого находится власть в современном обществе, это — бюрократия. Непосредственная и теснейшая связь этого органа с господствующим в современном обществе классом буржуазии явствует и из истории… и из  самих условий образования и комплектования этого класса, в который доступ открыт только буржуазным “выходцам из народа” и который связан с этой буржуазией тысячами крепчайших нитей…»[41].

Специализация управления как определенного рода деятельности — неизбежный продукт усложнения общественной жизни, взаимосвязей внутри современного высокоразвитого общества. Важно лишь, чтобы специалисты, работающие в сфере управления, находились под постоянным и действенным руководством и контролем со стороны организаций, воплощающих в своей деятельности идею руководящей роли рабочего класса, — со стороны партии, высших представительных органов государства, общественности. Разумеется, это воздействие включает в себя и функции управления, особенно в низовых хозяйственных звеньях — на заводах, фабриках, в колхозах и совхозах, где рабочие, крестьяне непосредственно привлекаются к решению конкретных проблем или к контролю.

Разграничение понятий руководства и управления в условиях социалистического общества имеет, стало быть, не только теоретическое, но и практическое значение. Такой подход помогает правильно распределять основные функции, права и обязанности между различными звеньями политической системы социалистических стран, сводить до минимума параллелизм в их деятельности, позволяет сделать управление наиболее эффективным.

Что касается таких понятий, как «контроль» и «влияние», то они либо входят как составной элемент в более общие понятия («руководство», «управление»), либо выражают сравнительно меньшую степень участия во власти и в управлении. Как правило, понятие контроля применяется в отношении социальных групп, время от времени привлекаемых властью к выполнению политических функций (например, выборы в западных странах), а понятие влияния — для характеристики неформальных полномочий тех или иных людей или групп.

Нужно заметить, что понятия власти, руководства, управления, контроля пока разрабатываются в нашей литературе главным образом лишь в общей форме. Применение конкретно-социологических методов в этой области еще остается делом будущего. Между тем опыт зарубежных эмпирических исследований показал, что даже при ложных исходных теоретических посылках можно, применяя современную методику, накапливать немалую ценную информацию в сфере управления социально-политическими процессами.

В этой связи обратимся к теории, на которую в нашей литературе обращается незаслуженно мало внимания. Это теория принятия решений, являющаяся важной составной частью науки управления и теории политики. Сам термин «теория принятия решений» (decision making) появился в середине XX в. и вскоре прочно вошел в обиход социологов и политологов различных школ и направлений. Теория принятия решений применима ко всем общественным наукам, поскольку она отражает процессы, проходящие во всех сферах социальной жизни. Специфика же политических решений состоит в том, что они исходят от органа политической власти и характеризуют важный этап процесса его функционирования.

Теория принятия решений предполагает изучение следующих компонентов: самого решения, социально-исторических условий его формирования, промежуточного элемента (реформатора), через который проходит решение. В свою очередь, социально-исторические условия включают в себя конкретную ситуацию, состояние системы, альтернативные решения, реакцию власти на альтернативные решения в саморегулирующихся и открытых системах, требования перемены решения — технические или социальные, волю к принятию решений, сферу приложения решения, эффективность решения, обратное влияние.

Немалый интерес представляет изучение различных путей влияния на политические силы, от которых зависит принятие решений (это определяется конкретными социальноисторическими ситуациями). В зависимости от способности к принятию решения в критической ситуации политические системы могут характеризоваться как революционные либо как консервативные, неспособные к трансформациям. При наличии в системе социальных ожиданий, связанных с изменением целей и ценностей данной социальной системы, а также групп, которые выступают выразителями этих ожиданий, и при неспособности (или нежелании) органов власти провести изменения, требуемые обществом или его частью, возникает революционная или кризисная ситуация. Возможные следствия из этой ситуации: а) власти, маневрируя, отвечают на выдвигаемые требования серией полумер, формальной реорганизацией системы, по существу не решая назревших задач; б) органы власти принимают решение о кардинальной реорганизации данной социальной системы; в) власти не реагируют на социальные устремления общества, тогда кризисное состояние распространяется на все общество. Так, теория принятия решений по своей проблематике переплетается с коренными задачами борьбы за переустройство общества на революционных началах.

Представляют интерес некоторые результаты зарубежных эмпирических исследований в области теории принятия решений с применением математических методов. Одна из наиболее содержательных работ последних лет по этой проблеме — исследование Герберта Саймона[42], ведущего американского специалиста по вопросам применения электронно-вычислительной техники для моделирования психологических и социальных процессов.

Герберт Саймон, автор и соавтор более двухсот монографий и статей по проблемам организации и управления, причисляет себя к радикалам по взглядам на технические перспективы автоматизации и к консерваторам по оценкам ее социально-экономических перспектив. Он полон восхищения перед безграничными возможностями научно-технического прогресса, но признает законными опасения ученых за дальнейшие судьбы общества, пытается всеми силами развеять эти опасения, предлагая ряд частичных преобразований.

Нас в данном случае интересует его попытка определить пределы применимости математических методов в теории принятия решений. Вот как он разбивает процесс принятия решений: 1) поиски проблемы для принятия решения или «информационная» деятельность; 2) поиски возможных путей для принятия решений, или «конструктивная» деятельность; 3) выбор определенного пути, или «альтернативная» деятельность. Все решения автор подразделяет на два класса — программируемые и непрограммируемые.

Программируемые решения обычно не содержат в себе каких-либо творческих индивидуальных моментов, в то время как непрограммируемые решения основываются на творческих интеллектуальных способностях человека. Методы принятия программируемых решений обычно основываются на хорошо изученных правилах и процедурах. Современная техника принятия программируемых решений предполагает, по утверждению Саймона, использование всевозможных математических методов и обработку данных на электронно-вычислительных машинах.

Традиционные методы принятия непрограммируемых решений основываются обычно на продуктивном мышлении человека, его опыте и интуиции. Непрограммируемыми являются, например, решения, принимаемые при разработке стратегических планов во время военных действий, а также все решения в области административного руководства. При решении такого рода задач разработка эффективных математических моделей затруднена из-за больших содержательных и формальных сложностей. Стремление во что бы то ни стало решить эти задачи математическими методами может привести к упрощению действительной проблемы до такой степени, что утратится всякое сходство с реальностью. Сфера применения математики огромна, и она все более расширяется, но не стоит, предостерегает Саймон, исходить из предположения, что она охватывает всю область принятия решений.

Г. Саймон в целом правильно ставит вопрос о роли формализованных теорий в сфере социально-политических исследований, ибо ряд побудительных мотивов человека, например «действия, продиктованные чувством долга или любовью к ближнему, — невозможно систематизировать, свести к закономерности и количественно измерить»[43].

Надо надеяться, что проблема применения теории принятия политических решений получит самостоятельную и солидную разработку в трудах советских специалистов. Это позволит более конкретно изучить многие теоретические вопросы руководства, управления и контроля в социалистическом обществе.

Наконец, надо сказать несколько слов о взаимосвязи между интересующими нас проблемами управления и теорией организации, которая в последние десятилетия все более приобретает права гражданства как самостоятельная отрасль научного знания, тесно связанная со многими отраслями социальных и экономических наук, в частности с теорией политики. В политической сфере проблемы организации занимают особо важное место, ибо через их посредство классы и другие социальные группы добиваются осуществления своих целей и удовлетворения своих интересов.

Понятие культуры центральное для теории организации и управления в обществе. Проблему улучшения государственного аппарата ставят в зависимость от овладения культурой в самом широком смысле этого слова.

В этой связи представляет интерес критическое освоение современной теории организации, разрабатываемой в зарубежной социологии и политической науке. Обычно под организацией в зарубежной социологии понимают социальные единицы (или группы людей), которые преднамеренно создаются и перестраиваются для осуществления определенных целей. К числу организаций относятся корпорации, партии, армии, школы, больницы, церкви, тюрьмы и пр. Из их числа исключаются племена, классы, этнические группы, связанные узами дружбы, семья и другие социальные общности. Организация характеризуется разделением труда, властью, коммуникациями, содействующими осуществлению определенных целей; наличием одного или нескольких центров власти, которые управляют согласованными усилиями организации и направляют их на осуществление ее целей; структурой, методами развития в целях повышения эффективности; кадрами и методами их перестановки и замены.

Классификация организаций, принятая в современной социологии, восходит к Максу Веберу, согласно которому тип социальной организации определяется способом социального действия. По Веберу, самыми характерными типами социального действия являются: 1) традиционный; 2) аффектуальный, т. е. с актуальным аффектом и интенсивностью чувств; 3) ценностно-рациональный, т. е. с сознательной верой в ценность определенного поведения; 4) целерациональный, т. е. с рациональной ориентацией на цели, средства и результаты.

Различные организации изучаются частными социологическими дисциплинами, такими, например, как социология религии, криминальная социология, военная социология. Партии и другие политические объединения изучаются политической социологией.

Теоретическая интеграция понятий и категорий теории организации, формируемая в рамках частных социологических дисциплин, по признанию западных социологов, представляет собой дело будущего. Большое количество возможных переменных, используемых для описания организации, обусловливает наличие множества типологий. Из наиболее интересных можно упомянуть классификацию организаций по их функции относительно вышестоящих систем (Т. Парсонс), по принципу законного извлечения из них пользы (П.М. Блау и У. Скотт) и по признаку «уступчивости», комбинации видов контроля за деятельностью рядовых членов и их отношением к власти (А. Этциони).

Большое внимание в зарубежной социологии и политологии уделяется исследованию проблемы цели организации. Она обычно понимается как направляющее представление, на которое фактически ориентируются решения членов организации. При этом речь идет не о ясно определенном операциональном критерии, а скорее об общей характеристике оптимального порога ценностей или допустимой области колебаний в общих чертах. Широко разрабатывается в зарубежных исследованиях проблема соотношения целей, средств и структуры организации. Альтернативные структуры определяются рядом организационных, технологических, правовых и социальных предпосылок. В своих работах, посвященных проблемам организации, западные социологи касаются таких вопросов, как определение основных моделей организации, исследование поведения государственных служащих, их позиций, мотивации поведения, возраста, стажа, опыта, образования, социального происхождения, индивидуальных и психологических качеств. Немалое внимание уделяется изучению системы коммуникаций и влияния как устойчивого воздействия, определенной структуры функций, процедуры принятия решения. Конкретные социологические исследования накапливают фактический материал, характеризующий ролевую структуру служебного лица, работника аппарата, его принадлежность к нескольким формальным группам, членство в неформальных группах, множественность ролей как предпосылку возникновения «конфликта в лояльности» по отношению к какой-либо группе, формальные и неформальные коммуникации в госаппарате и т. п.

Динамика функционирования государственного аппарата рассматривается в зарубежной социологии главным образом под углом зрения теории конфликтов. Разработана типология конфликтов внутри государственных учреждений (по вертикали, по горизонтали, между различными категориями служащих, между функциональными, линейными и структурными подразделениями), межведомственных конфликтов (между министерствами, между центральными и местными организациями), конфликтов между административными системами и общественным мнением.

В числе основных проблем в теории организации рассматриваются механизм и типология принятия решений, социальнопсихологические аспекты поведения руководителей, кадровая политика, организационные принципы управления кадрами и многие другие.

Обширный эмпирический материал, накопленный зарубежными социологами и политологами в области теории организации, равно как и в теории управления, представляет ценный объект для критического рассмотрения.

Субъект и объект политики. Субъектами и объектами политики являются крупные социальные общности — нации, социальные слои, группы, элиты. Мысль о том, что политика затрагивает интересы миллионов людей, дает исходный пункт для понимания особенностей ее воздействия на общественную жизнь.

Разумеется, в обиходе допустимы и более локальные употребления термина «политика». Можно говорить о политике муниципальной и даже театральной, семейной и т. п. Однако научная характеристика политики связана с взаимодействием власти и массовых общностей. Мы уже говорили о социальных группах как о главном субъекте и объекте политики.

Мало изучен в нашей литературе вопрос о нации как субъекте политики. Между тем опыт показывает, что в ряде случаев национальный фактор оказывает весьма значительное влияние на политическое решение. Признавая определяющее значение классовых интересов, марксизм отнюдь не игнорирует роли национальных интересов, которые могут даже доминировать на тех или иных этапах развития государства. Наглядный пример тому — борьба народов Западной Европы против фашистской агрессии во время Второй мировой войны. Сам факт создания антифашистской коалиции держав с различными общественными системами — Советского Союза, Соединенных Штатов и Англии — и присоединившихся к ней в ходе войны около 50 других государств служит серьезным предостережением против вульгаризаторского подхода к политическим явлениям современности.

Согласно примитивной логике, не учитывающей всех сложностей и специфики политики как особой формы общественной жизни, куда более естественным выглядел бы союз между фашистскими государствами и другими империалистическими державами Западной Европы и Америки, поскольку и те и другие в конечном счете выражали интересы монополистического капитала. Но жизнь гораздо сложнее любых схем. Союз США, Англии и Франции с СССР в борьбе против фашистской Германии, Италии и Японии часто склонны объяснять только наличием межимпериалистических противоречий. Это, безусловно, важный фактор, но почему в данном конкретном случае межимпериалистические противоречия оказались гораздо значимее куда более глубоких и существенных противоречий между двумя системами с противоположным социальным устройством — капиталистической и социалистической?

Ответ на этот вопрос требует анализа конкретно-исторической обстановки, в которой реалистически мыслящие руководящие деятели капиталистических государств осознали огромную опасность фашистских планов для судеб своих стран и всего мира и утвердились во мнении о необходимости сотрудничества с Советским Союзом для разгрома захватчиков. Важным условием образования антигитлеровской коалиции явилась борьба народов капиталистических стран — Англии, Франции, США и др. — с нацизмом и агрессией, за установление союзнических отношений с СССР.

Политическая жизнь дает немало примеров того, как на деле национальные чувства и интересы берут верх над чувствами социальной солидарности, особенно в критические моменты политической жизни. Таковыми, в частности, были корни длительной популярности генерала де Голля. Другой пример — объединение политически отсталых масс вокруг маоистов на националистической платформе. При этом необходимо четко различать национальные чувства и национализм, под которым понимается: а) определенная система установок; б) система политических идей; в) общественные движения, ставящие националистические интересы выше социальных и тяготеющие к негативному отношению к другим нациям или расам.

Существенную роль в политике может играть национальный фактор. Причины тому разные: чувство национальной униженности, вызванное порабощением либо военным поражением; высокая оценка национальных приоритетов; убежденность людей в уникальности и непреходящем значении разделяемых ими групповых норм и ценностей для собственной жизнедеятельности; национальные стереотипы мышления, эксплуатируемые политическими силами; слабость и отсталость классового самосознания.

Антиподом национализма является интернациональная солидарность, которая также выступает серьезным фактором в политических отношениях.

Субъектом и объектом политики, далее, являются социальные группы различного рода. В нашей социологии понятие социальной группы используется уже не первый год. При этом под социальной группой понимается объединение людей, основанное на их общем участии в некоторой деятельности, связанное системой отношений, которые регулируются формальными или неформальными социальными институтами. Члены группы обладают определенными общими ценностями и имеют определенные отличительные признаки в сравнении с другими сообществами (или социальными совокупностями). В зависимости от числа входящих в них членов выделяются большие, средние и малые группы. К большим группам относятся социальные слои, профессиональные союзы, армия, партии, этнические сообщества (нации, народности), возрастные группы (молодежь, пенсионеры) и т. д. Осознание принадлежности к социальной группе и соответственно осознание ее интересов как своих происходит постепенно, по мере формирования организаций, защищающих интересы группы (например, борьба рабочих за свои права и интересы через организации рабочих).

К средним группам относятся производственные объединения работников предприятий, территориальные общности (жители одной деревни, города, района и пр.).

К разнообразным малым группам относятся такие группы, как семья, дружеские компании, соседские общности. Их отличает наличие межличностных отношений и личных контактов друг с другом.

Среди зарубежных социологов распространены самые различные системы классификации групп. Американский социолог Е.Е. Юбэнк, который собрал и проанализировал способы классификации групп, встречающиеся в американской литературе, выделяет семь оснований этих классификаций: 1) этническую или расовую принадлежность; 2) уровень культурного развития; 3) типы структуры групп; 4) задачи и функции, выполняемые группой в более широких общностях; 5) преобладающие типы контактов между членами группы; 6) различные виды связей, существующие в группах; 7) различные классификации, основанные на других принципах. Не вдаваясь в оценку критериев, положенных в основу названной и подобных ей классификаций, отметим лишь их весьма произвольный характер, что, впрочем, не отрицают и сами их авторы. Нас интересует в данном случае другое — как рационально использовать понятие социальной группы в политических исследованиях.

Один из возможных путей использования этого понятия состоит в установлении связи между группами и властью, влиянием тех или иных групп на принятие решений государством и на формирование политики. С этой точки зрения заслуживает особого внимания деление групп на формальные и неформальные. Неформальная группа представляет собой совокупность личных и социальных отношений, но возникающих спонтанно как результат взаимодействий сотрудников. В неформальных организациях основную роль играют члены групп и их взаимоотношения, тогда как в формальных организациях акцент делается на официальных ролях в терминах должностных прав и обязанностей индивидов. Неформальная власть, таким образом, обращается к человеку как к личности, тогда как формальная — к занимаемой сотрудником должности. Неформальная власть носит личный характер, формальная устанавливается официально[44]. Например, неформальная группа консультантов Джона Кеннеди («яйцеголовые») играла немалую роль в формулировании его политики. Серьезные трудности в ряде коммунистических и рабочих партий на разных этапах их жизни создавали неформальные оппозиционные группировки.

Велико влияние социальных группировок на политические симпатии и антипатии, о чем свидетельствует социологический анализ выборов в капиталистических странах, в которых групповые интересы, традиции, представления играют зачастую большую роль, чем классовая принадлежность, которая политически не всегда осознана. К числу образующих неформальные группы факторов относятся семья, территориальное расселение, материальный уровень и т. д.

Особого внимания заслуживают разного рода целевые группы, призванные оказывать влияние на политический процесс, группы по интересам, группы политической активности, муниципальные и немуниципальные, институциональные и неинституциональные группы.

Зарубежная политическая наука уделяет большое внимание изучению проблем такой специфической социальной группы, как бюрократия. С одной стороны, бюрократия рассматривается как рационализированная система управления, обеспечивающая максимальную его эффективность, с другой — как орудие тотального подчинения общества государству. Критерием полезности бюрократии зарубежные политологи считают ее способность обеспечить точное и эффективное функционирование институтов и целевых групп. Под этим углом зрения критикуется практика функционирования бюрократии в политических системах. Блестящим примером такой критики может служить «Закон Паркинсона, или Пути прогресса» Сирила Норткота Паркинсона, приоткрывшего завесу над сокровенными тайнами центральных институтов английской системы управления.

Надо признать, что изучение бюрократизма у нас нередко сбивалось на критику бюрократических явлений, что совсем не одно и то же. Поэтому критика подчас носила не научный, а эмоциональный характер. Между тем в основу анализа деятельности исполнительных органов и аппаратов должны быть положены не абстрактные схемы, а конкретный опыт лучшей организации труда в сфере управления, разумной расстановки кадров, правильного распределения прав и обязанностей, обучение науке управления — одним словом, все, что способно содействовать повышению эффективности управления.

Специфический интерес теория политики проявляет к изучению политократии — высшей политической бюрократии. Политическая элита — это особая группа людей, занимающая привилегированное положение в структурах политико-государственной и политико-негосударственной власти и непосредственно осуществляющая функцию руководства властными отношениями. В состав политической элиты входят люди, обладающие верховной политической властью в государственных и партийных институтах. Анализ этой группы деятелей (хотя в силу понятных причин он весьма затруднен) позволяет увидеть многие скрытые пружины подготовки, принятия и исполнения политических решений власти.

К числу наименее устойчивых социальных общностей, объединенных лишь по признаку сходства поведения, относится толпа или публика. Эта общность, которая, как правило, выступает в качестве объекта политического влияния, сама может стать субъектом политических отношений в период социальных потрясений или в критические моменты общественной жизни. Суд Линча в США, массовые шествия и избиения во время «культурной революции» в Китае, уничтожение коммунистов на улицах Джакарты в Индонезии — таковы наглядные проявления деятельности толпы, которая представляет собой кратковременное объединение людей, руководствующихся одними и теми же или сходными стимулами. Изучение толпы как временной и случайной общности помогает эффективно и без эксцессов регулировать ее поведение.

Наконец, надо сказать о такой важнейшей проблеме теории политики, как личность, рассматриваемая в качестве субъекта и объекта политики. Сегодня исследованием проблем личности активно занимаются социологи, психологи, демографы, экономисты. Нас более всего интересует то, что Аристотель называл Homo politicus, т. е. личность в системе политических отношений. Эта проблема требует анализа политического сознания и политического поведения человека, приспособления личности к социально-политической системе (конформизм) и, напротив, отрицания ею существующего порядка вещей (нонконформизм), влияния политических стереотипов на политические взгляды и решения, исследования сложной структуры взаимоотношений личность — группа — класс — масса; руководители — руководимые и т. д.

Одними из важнейших аспектов мира политического являются политическое сознание и политическое поведение.

Под политическим сознанием мы понимаем систему представлений, которые складываются у индивидов и социальных групп по поводу политической власти и политической динамики. В этой сфере сознания особенно отчетливо проявляется его классовый характер, поскольку оно связано с тем центром сплетения всех нервов общества, где так остро и непосредственно сталкиваются классовые, групповые и личностные интересы.

Исследование политического сознания, рациональных и иррациональных элементов в нем, формируемого им политического поведения представляет собой важную самостоятельную область исследований общественного сознания в целом. Здесь особенно много дает конкретно-социологическая методика (анкетирование, интервьюирование, метод наблюдения и т. п.), основанная на сочетании объективных и интроспективных методов анализа[45].

Политическое сознание находит отражение в политической культуре общества, которая выступает, как мы уже говорили, в качестве важного фактора формирования политической системы и институтов, фактора, влияющего на политическую динамику. Значение этого фактора хорошо видно, например, при сравнении политической динамики Франции, Англии, Западной Германии, Италии и других развитых капиталистических стран, где при сходных экономических и социальных условиях сложились и функционируют существенно отличающиеся друг от друга политические структуры. В ряду специфических компонентов политической культуры можно назвать политические традиции, политическую ориентацию, политические ценности, политическую идеологию и символику, политические нормы, стандарты, стереотипы и т. п.

Важным объектом исследования теории политики является политическая активность. Ее анализ с необходимостью предполагает изучение личности, ее социальных ролей и характеристик, ее политического поведения. Не менее важными объектами исследования являются политическая социализация личности, которая служит предпосылкой ее политической активности; типы политического поведения; формы и виды политической активности (партийная деятельность, участие в избирательных кампаниях и процедурах, политическое лидерство, политический конформизм и нонконформизм); типология политических массовых движений и их социальная сущность (радикализм, экстремизм, консерватизм, реформизм).

Назовем для примера трех таких президентов США, как Франклин Рузвельт, Джон Кеннеди и Линдон Джонсон. Никто не станет отрицать, что политическая линия каждого из них отличалась определенными особенностями. Очевидно, что само появление «нового курса» Рузвельта, «стратегии новых рубежей» Кеннеди или «тактики отбрасывания коммунизма» Джонсона определялось не только интересами монополистического капитала, не только правящими силами страны, но и личными позициями президентов. Игнорируя этот факт, невозможно всесторонне оценить эволюцию политической жизни в США, как, впрочем, и в других западных странах.

К сожалению, в нашей социологии исследование природы лидерства, по существу, составляет белое пятно, хотя в последнее время советские социологи вплотную приблизились к этой проблеме. Назовем здесь И.С. Кона с его анализом социальной роли личности, ее специфического места в определенной конкретной социальной структуре. Он пишет: «Лицо, занимающее определенное положение, выполняет определенную социальную роль. Под ролью понимается функция, нормативно одобренный образ поведения, ожидаемый от каждого занимающего данную позицию»[46]. Развивая мысль о существенном влиянии  социальной роли на формирование индивидуальных качеств личности, автор приходит к заключению, что механизм социальных ролей имеет большое значение во взаимодействии индивида с социальным целым, в вовлечении индивида в социальное развитие. Эта теоретическая характеристика роли личности подводит к конкретному анализу политического руководства, социальной природы лидерства. Мы лишь дополнили бы этот вывод следующим соображением: в сфере политики речь должна идти не только об ожидаемом, но особенно о реальном политическом поведении.

Надо сказать, что зарубежные социологи этой проблемой занимаются уже давно. Их эмпирические исследования представляют определенный интерес по крайней мере с точки зрения накопления фактического материала, хотя применяемые ими методологические принципы и многие из сделанных ими выводов вызывают серьезные возражения.

В зарубежной социологии простейшей единицы анализа лидерства выступает «акт лидерства». В структуру акта лидерства входят четыре основных элемента, которые, взаимодействуя друг с другом, постоянно изменяются. Во-первых, это лидер с определенными личностными чертами, присущими только ему, способностями и возможностями, относящимися к целевым навыкам. Во-вторых, последователи (followers), которые также имеют соответствующие способности, личностные характеристики и возможности для реализации целей. В-третьих, ситуация, внутри которой происходит процесс взаимодействия. В-четвертых, задача, которой взаимодействующие индивиды противостоят, т. е. пытаются ее решить.

Советский социолог Г. К. Ашин проделал интересную работу по обобщению материалов эмпирических исследований зарубежных социологов, посвященных этой проблеме[47]. Опираясь на его работу, приведем некоторые примеры, характеризующие направление, уровень и результаты изучения проблемы лидерства в зарубежной, главным образом в американской, социологической литературе.

В западной социологии понятие лидерства связывается с особым положением одного человека или привилегированного  меньшинства (элиты) по отношению к большинству. Будучи более узким понятием, чем руководство, лидерство выражает такой тип отношений в группе, при котором координация ее деятельности задается сверху. Лидер оправдан и необходим в условиях отношений отчуждения, когда результаты деятельности индивидов превращаются в самостоятельную, господствующую над ними силу, в условиях «мнимой коллективности», при которой «люди лишены не только продуктов и орудий своего труда, но и понимания общей структуры и общей связи производственных и вообще фактически осуществляемых ими процессов»[48].

Американский социолог Э. Богардус одним из первых попытался выявить специфические личностные черты лидера; среди них он назвал и чувство юмора, и такт, и способность привлекать к себе внимание. Лидера формируют и выделяют из среды окружающих его людей «энергия, ум и характер». «Превосходящие интеллектуальные дарования доставляют личности выдающееся положение, которое рано или поздно приводит к лидерству» [49].

Этот подход, однако, вскоре показал свою несостоятельность, поскольку он совершенно не учитывал характера социальной среды, в которой выступает лидер. В 1940 году К. Бэрд, обобщив 20 исследований лидерства, основанных на «теории черт», составил список 79 черт, присущих лидеру. И сразу же обнаружились непреодолимые трудности, связанные с разнобоем в данных, которые имеются в этих исследованиях.

В 1948 году Р. Стогдилл обобщил данные уже 124 исследований черт лидерства[50] и, естественно, обнаружил еще большую путаницу. Л. Тёрманс и сам Стогдилл доказывали, что лидер обладает большим интеллектом, чем члены его группы. Но обнаружились и противоположные данные: так, «исследования не показали, что превосходящий ум желателен или необходим для лидерства в бизнесе»[51]. Ю. Дженнингс отмечал, что «было обнаружено слишком много не-лидеров, превосходящих лидеров по уму». Некоторые исследователи описали ряд «лидеров без черт», т. е. людей, выдвинувшихся в вожди в силу своей абсолютной безличности. Столкнувшись с этим обстоятельством, Дженнингс писал: «Никто не может быть удовлетворенным и сказать, что тайна лидерства решена. Частные исследования стали скапливаться в тома; одни черты выдвигались, чтобы доказать неправильность других черт. Из перечисляемых черт, таких, как рост, вес, физические данные, энергия, здоровье, внешний вид, скромность, — лишь немногие соотносились с лидерством, но ничего не давали для его объяснения»[52].

В последнее время лидерство все чаще рассматривается как функция ситуации. «Поведение лидера, которое вполне подходит для одной ситуации, может быть полностью непригодно в другой. Поведение бригадира на сталелитейном заводе весьма отличается от того, как должен вести себя руководитель исследовательской лаборатории. И хотя это не столь очевидно, то же самое относится к различному психологическому климату в эквивалентных жизненных ситуациях» [53]. Эту точку зрения поддерживают и другие социологи. «Человек, который является отличным руководителем отделения бюро прогнозов США на островах Рождества, может потерпеть неудачу как директор всего бюро и наоборот»[54].

Лидерство все более начинают рассматривать в терминах роли, которую играет личность в группе. Дж. Симпсон и Дж. Ингер, отвергая «теорию черт», пишут: «Нужна более соответствующая истине теория личности, которая полностью охватывала бы влияние ситуации… Коллективное поведение в системе внутригрупповых отношений нельзя объяснить тем, что заключено “внутри” индивидов. Люди — существа, играющие роль; они действуют в структурных ситуациях; в значительной степени они ведут себя в соответствии со своими обязательствами и интересами, определяемыми групповой принадлежностью»[55].

Исследования Э. Фромма, Д. Рисмена, И. Дженнингса установили, что чаще всего в странах Запада в качестве лидера выступает беспринципный человек, являющийся всего-навсего функцией ситуации, своего рода флюгером, действующим «по обстоятельствам». Это «человек с рыночной ориентацией» (Фромм) или «внешне ориентированный индивид» (Рисмен). «Человек с рыночной ориентацией» относится к себе как к товару, который надо продать, и вырабатывает в себе качества, соответствующие конъюнктуре, или «ситуационному спросу».

Противоположным типом является «производительный человек» (по терминологии Рисмена, «внутренне ориентированный»), реализующий определенные внутренние потенци[56]и.

В последних исследованиях американских социологов стала пробивать себе дорогу новая точка зрения, делающая упор на таком факторе, как отношение ведомых к лидеру. Согласно этой точке зрения, разгадку тайны лидера надо искать не в нем самом, а в его последователях, их психологии, интересах и запросах. «Следующим шагом в более разумной концепции лидерства было включение личности последователя и нужд группы в концепцию лидерства», — пишет Т. Хейман [57]. «Именно последователь воспринимает лидера, воспринимает ситуацию и в конечном счете принимает или отвергает лидерство»[58]. Хэмблин, Бэрк и другие исследуют лидерство с точки зрения «способности лидера удовлетворять нужды последователей»[59].

Подобное лидерство Дженнингс называет «атмосферным лидерством»: «Член группы, который стремится быть лидером, прежде всего пытается почувствовать “дух” или “моду”, соответствие которым позволило бы ему достичь своей цели без проявления особой инициативы и без большого риска»[60].

На помощь беспринципным карьеристам здесь приходят «социальные метеорологи, которые… запускают свои шары-зонды, чтобы установить авторитарный или демократический сейчас климат…

Шарами этими являются обзоры, вопросники или интервью»[61].

Концепция Ю. Дженнингса опирается на широко известную теорию Д. Рисмена, заявившего, что для современных США характерен тип людей, «направляемых другими». Они живут так, словно руководствуются показаниями радара, вмонтированного в их голову и сообщающего, чего ожидает от индивида его окружение. Лидером становится человек, наиболее успешно осуществляющий «ориентацию на других». Дженнингс упрекает современных руководителей за то, что «им не хватает воли к власти» (хотя вовсе не в том смысле, что они не желают власти). Эти руководители «могут быть высокомерными, жаждать господства, стремиться к высокому положению, но они не способны взять себя в руки и выработать свой собственный курс… Они движутся вместе с группой и вычитывают в ней свои цели» [62]. В этой несамостоятельности лидера Дженнингс видит причину упадка лидерства в западных странах.

Мы привели эти данные, чтобы показать направления американских эмпирических исследований принципов отбора руководителей. Оценивая эти исследования, нельзя не согласиться с теми исследователями, которые полагают, что изучение проблемы личности полезно лишь в том случае, если исследуемые социальные группы являются элементами более широких социальных структур. Частные социологические исследования «работают» только в рамках широкой научной теории, иначе они в определенном пункте превращаются в социографию. Действительно, проблема руководства в условиях классовых антагонистических формаций не может быть решена на уровне микроколлективов; саму структуру групп нельзя до конца понять, отвлекаясь от объективной структуры общества, сущности производственных отношений, на основе которых функционируют отдельные группы. Вопрос о руководстве и руководителе стоит совершенно по-разному в различных социальных структурах: в условиях капитализма за ним скрываются антагонистические отношения господства и подчинения (господствующий класс монополизирует управление общественным процессом); при социализме он базируется на отношениях товарищеского сотрудничества и взаимопомощи[63].

Теоретической основой правильного решения проблемы лидерства является вопрос о роли правящих сил, политических элит, партий, их руководителей в социальном процессе. Однако постановка вопроса о роли народных масс и личности в истории в ее наиболее общем виде должна дополняться конкретными социологическими исследованиями проблем лидерства. Для этих исследований, очевидно, необходима разработка на основе исторического материала более частной методики. Эту методику может дать материалистическая теория политики. Опираясь на вырабатываемые ею методы и понятия, можно с успехом проводить конкретные исследования проблемы руководства, изучать и классифицировать права и обязанности руководителей, анализировать оптимальную организацию труда руководителя, проводить социально-психологические исследования качеств, необходимых руководителю в различных сферах общественной жизни, вырабатывать рекомендации по технологии отбора, обучения и методам налаживания правильных отношений между руководителями и руководимыми и т. д.

Эмпирический материал, накопленный западными социологами в области изучения лидерства, показывает, что исследование личных компонентов весьма способствует пониманию политического процесса, механизмов принятия решений и формирования политики.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА[64]

Крупный самостоятельный раздел в теории политики, несомненно, составляет учения о политических системах и институтах, политических режимах, динамике функционирования учреждений власти и управления. Одна из особенностей подхода настоящей работы к изучению государства и других политических институтов состоит в попытке рассмотреть их динамику под углом зрения системного анализа политических структур.

Под политической системой обычно понимается относительно замкнутая система, которая обеспечивает интеграцию всех элементов общества и само его существование как единого организма, централизованно управляемого политической властью, сердцевину которого составляет государство. При таком понимании политическая система включает политические институты — государство, право, политические партии и организации и пр., — а также систему коммуникаций, связывающих членов общества и социальные группы с политической властью.

Политическая система представляет собой одну из подсистем общества (наряду с такими его подсистемами, как социально-экономическая, социально-культурная, личностная и др.) и играет основную роль в мобилизации ресурсов общества на достижение выдвигаемых им или его частью целей с помощью политической власти. Мобилизация общественных сил и средств в интересах достижения общих социальных целей, навязываемых и формулируемых элитой, представляет собой специфическую социальную функцию политической системы. В то же время последняя, наряду с другими социальными системами, решает такие задачи, как интеграция общества, определение его целей и задач в решении конкретных экономических, культурных и иных проблем и т. п. Такова, на наш взгляд, важнейшая особенность политической системы, в отличие от других подсистем, с точки зрения ее социальных функций и ролей.

Другое коренное отличие политической системы от любой иной общественной системы состоит в том, что она владеет монополией на государственное принуждение в масштабах всего общества и располагает для этого специализированным аппаратом. Другие подсистемы также могут в той или иной степени при осуществлении своих функций использовать методы власти, авторитета, но лишь политическая система имеет в своем распоряжении особый механизм политической власти и принуждения, действующий в рамках всего общества.

Традиционным основным институтом политической системы является государство, которое в свою очередь состоит из ряда функциональных подсистем, таких, как законодательная власть, исполнительная, судебная. Но политическая система не сводится к государству, хотя государство играет в ней центральную роль; она включает в себя многие другие политические структуры, которые осуществляют функции, жизненно необходимые для ее функционирования как самостоятельной социальной подсистемы. Такие структуры могут не иметь специальных атрибутов принуждения, но именно с их помощью формируются отношения между политической властью и всем обществом, между субъектами и объектами управления, вовлекаются в политическую жизнь новые члены общества, вырабатываются и формулируются политические цели, осуществляется контроль распределения ценностей (материальных и духовных ресурсов, культурных достижений, политических привилегий и т. д.). Словом, именно они обусловливают динамику политической жизни.

Наиболее очевидным образом различие понятий «политическая система» и «государство» обнаруживается при анализе политических институтов. Кроме государственных органов в политическую систему входят некоторые иные политические институты и организации, прежде всего политические партии. Их значение раскрывается в ходе исследования политической системы и государства на основе социологического подхода.

Опыт империалистических государств, особенно фашистских и тоталитарных, показал, что описание конституционных и правовых форм дает лишь самое слабое представление о подлинной деятельности государства, о его механизме, о политике, которую оно осуществляет, о политической жизни в целом. Опыт существования фашистских государств в Германии, Италии и Испании весьма наглядно показал, какую огромную, нередко решающую роль могут играть политические учреждения неконституционного характера, формально не располагающие прерогативами власти. Это относится в первую очередь к националистским и другим фашистским партиям, которые выступали как основной элемент политической системы и стояли над государственными институтами. Политический аппарат все больше срастался с государственным аппаратом, причем последний оказывался в подчиненном положении. Внутри государственного аппарата на первый план выдвигались террористические и милитаристские организации, такие, как тайная полиция, армия, разведка.

Эти соображения в определенной мере относятся и к современным империалистическим государствам. Правда, ни в одном из них партии не играют такой роли, какую они играли в фашистских странах. Как правило, они служат инструментом влияния на массы, формирования политократии и в меньшей степени фактором выработки политики. В то же время в ряде стран, например в Западной Германии, партии, находясь у власти, выступают и как орудие руководства обществом со стороны правящих сил. Они оказывают влияние не только на формирование высшего слоя чиновников государства, но и на конкретные политические шаги и решения. Иными словами, социологический подход предполагает исследование не только государственного аппарата, его роли и функций, всех его компонентов, но и его взаимосвязей с партиями и другими структурными элементами политической системы. Необходим конкретный анализ роли буржуазных (правых, центристских, леволиберальных), социал-демократических и других, действующих в капиталистическом мире, в тесной связи с анализом деятельности государственных органов. Это соображение относится и к другим звеньям политической системы капитализма, таким, как политические группы (например, объединения монополистов), печать и другие институты.

Механизм политической системы, таким образом, значительно шире государственного механизма. Он включает в себя механизм политического господства правящих классов — партии, объединения крупного и среднего капитала, группы борьбы и давления, буржуазную печать и т. д.

Разграничение понятий «политическая система» и «государство» имеет немаловажное значение и для анализа политической структуры социалистических стран. В странах социализма коммунистические и рабочие партии выступают как руководящие, правящие партии. В силу того что в большинстве случаев партии оказывают решающее влияние на политику государства, на формирование государственного механизма и его функционирование, исследование политических систем предполагает конкретный социологический анализ их состава, методов работы, путей воздействия на другие политические институты, на всю социальную жизнь. Кроме всего прочего, оно с необходимостью предполагает изучение политической роли таких общественных институтов, как профессиональные союзы и творческие организации.

Но политическая система включает в себя не только политические институты, действующие как относительно замкнутые подсистемы. В ее состав входят, в частности, ролевые структуры и сами социальные роли. Эти элементы политической системы, не обязательно связанные с функционированием политических институтов, так или иначе влияют на всю социальную структуру общества, на жизнедеятельность больших и малых социальных групп, на представления руководителей и руководимых. Выявление и анализ ролей и ролевых структур не входит в наши задачи. Мы ограничимся рассмотрением трех основных категорий, характеризующих политическую систему: государства, партии, политического режима.

Хорошо известно, что в политическом обиходе понятие государство используется в двух смыслах: в узком смысле государство — это один из институтов политической системы, располагающий аппаратом принуждения, а в широком смысле — вся политическая структура общества. Во втором случае понятие «государство» фактически используется как синоним понятия «политическая система». Когда мы говорим «капиталистическое государство», «социалистическое государство», «государства развивающихся стран» или более конкретно — «Советское государство», «государство США» и т. п., мы говорим о политической системе. Но поскольку в политическом лексиконе понятие «государство» фактически используется и в узком и в широком смысле, мы в дальнейшем будем пользоваться понятием «государство» в широком смысле. Такой подход больше отвечает задаче изучения политических институтов с социологической точки зрения.

Политическая власть экономически господствующих элит — такова сущность государства, природа его отношений с обществом. Имеются и другие важные признаки государства. О государстве можно говорить лишь тогда, когда политическая власть того или иного класса распространяется на определенную территорию и на проживающее на ней население — граждан или подданных. Важнейшей особенностью государства является наличие суверенитета, т. е. способности и возможности осуществлять власть в рамках данной территории в отношении данного населения. Величина территории, численность и состав населения могут оказать влияние на могущество, в ряде случаев на формы его устройства. Но сущность государства определяется не этими признаками, а его социальной природой.

Для совокупной социологической характеристики признаков государства следует принимать во внимание следующие критерии: во-первых, социальное назначение государства; во-вторых, его организационную структуру; в-третьих, специфические возможности, права и полномочия в сравнении с другими общественными институтами; в-четвертых, экономические, социальные и политические функции; в-пятых, характер отношений с обществом, группами, нацией.

Анализ современных государств отчетливо обнаруживает, что наряду с важнейшей функцией охраны данного способа производства государство выполняет и другие весьма важные функции, причем их значение постоянно возрастает, а с этим связан и рост соответствующих звеньев государственного механизма. К числу таких функций относятся: управление экономикой (в странах социализма), регулирование хозяйственной деятельности (в капиталистических странах), охрана общественного порядка и дисциплины, деятельность в сфере социальных отношений и духовной жизни, внешнеполитическая деятельность и др.

Применительно к современным государствам особо надо сказать об их экономических функциях. Содержание и форма осуществления этих функций в неменьшей мере характеризуют тип и форму государства, чем его классовая природа. Наличие плановой экономики, основанной на общественной собственности на орудия и средства производства, составляет важнейший признак социалистического государства. Частичное использование метода планирования хозяйства при сравнительно широком и постоянно растущем секторе государственной собственности выступает как одна из ведущих особенностей государств социалистической ориентации в развивающихся странах. Регулирование экономики методами государственно-монополистического капитализма представляет собой существенную особенность современных империалистических государств. Кроме того, по ряду причин для всех современных государств независимо от их социальной структуры характерно усиление стремления оказывать влияние на экономические процессы.

Таким образом, государство отличается от других социальных организаций, во-первых, наличием особой группы людей, занятых исключительно управлением всем обществом и охраной его экономической и социальной структуры; во-вторых, монополией на принудительную власть в отношении всего населения (в обществах, разделенных на антагонистические классы, эта монополия используется для подавления сопротивления своих социальных противников); в-третьих, правом и возможностью осуществлять внутреннюю и внешнюю политику от имени всего общества; в-четвертых, суверенным правом издания законов и правил, обязательных для всего населения; в-пятых, организацией власти по определенному территориальному делению; в-шестых, монопольным правом на взимание налогов и сборов со всего населения, на формирование общенационального бюджета и др.

В качестве исходного пункта для общего определения государства важны следующие признаки: а) наличие публичной власти; б) разделение людей по территориальному признаку; в) классовое господство и руководство. Можно сказать, что государство есть общественная, публичная власть, не совпадающая с населением страны, занимающей определенную территорию; власть, которая служит орудием управления обществом со стороны экономически наиболее сильного класса в интересах защиты данной экономической и социальной структуры и выступает как орудие контроля (в обществе, где сохраняются антагонистические социальные группы).

Эта характеристика, нам кажется, охватывает некоторые наиболее общие признаки государства и вместе с тем отражает его специфическую роль в обществе, где сохраняются антагонистические классы. Главное в этом определении — указание на классовый характер государства и наличие такого признака, как публичная власть. Разумеется, можно дать более полное и всеохватывающее определение государства, но это потребует отказа от краткости.

Для детального выяснения политической природы и характера деятельности государства необходим анализ состава аппарата управления, внутренней структуры и динамики государственных институтов, малых групп в политике, политического поведения масс, организационной структуры государства, распределения функций между различными органами, путей формирования санкционируемой государством официальной идеологии и системы ценностей, экономической и политической роли государства, проблем социальной эффективности права и ряда других конкретных вопросов, характеризующих структуру, функции и роль государства.

Сошлемся для примера на работу А.С. Юинга «Индивидуум, государство и мировое правительство» (Ewing А.С. The Indivi-duum, the State and World Government. N.Y., 1947).

Здесь указываются следующие признаки государства: а) оно одно имеет право употреблять силу; б) оно всеохватывающе (т. е. все сферы жизни по меньшей мере потенциально принадлежат ему), тогда как другие объединения захватывают самое большее лишь некоторые сферы жизни; в) быть его членом — обязанность; г) его основа — территория; д) оно полностью независимо и суверенно[65]. Как видим, А.С. Юинг совершенно игнорирует экономическую и социальную природу государства. Концентрируя внимание на некоторых — не главных — признаках государства, он затушевывает тем самым его классовую сущность, его подлинную природу. Если говорить о гносеологической стороне вопроса, то подобное определение государства, — а оно чрезвычайно распространено в западной политической науке и в правоведении, — является архаизмом даже с точки зрения  западной социологии. По сути дела, мы сталкиваемся с незначительной модификацией формально-юридического определения, которое было характерно для правовых и философских школ XIX века. Тот факт, что западная социология, несмотря на более или менее успешную попытку преодолеть формально-юридический подход при проведении конкретных исследований политических процессов современности, остается на позициях формально-юридического метода, когда заходит речь об общетеоретических понятиях и категориях, свидетельствует о ее классовой ограниченности.

Важнейший институт современных политических структур — политические партии отличаются друг от друга многими существенными признаками: классовой сущностью и обусловленными ею политическими целями и идеологией, характером массовой базы и социальных связей, местом и ролью в политической системе, структурой, внутренним режимом и методами деятельности и т. д.

Западные политологи, отмечая изменение роли партии в политической жизни, в своем анализе партийных систем и типологии партий обычно исходят из их несущественных признаков. Например, М. Дюверже, рассматривая партии как фактор, имеющий для понимания динамики политической жизни большее значение, чем устройство государственной власти, акцентирует, однако, внимание главным образом на внутреннем строении, анатомии партий. Предлагаемая им типология партий опирается на различия в устройстве их основных организаций, в общей структуре, характере членства и способе отбора внутрипартийной элиты. Исходя из этого, он выделяет четыре типа партий. Первый — это децентрализованные партии, уходящие своими корнями в партийные объединения XIX века и сохранившиеся сейчас в виде консервативных и либеральных партий в Западной Европе и в США. Ко второму типу он относит социалистические партии континентальной Европы, характеризуя их как массовые централизованные партии, для которых идеологические доктрины более существенны, чем для партий первого типа. К третьему и четвертому типу Дюверже относит строго централизованные партии, которые имеют систему вертикальных связей, обеспечивающую относительную изоляцию низовых ячеек друг от друга и гарантирующую соблюдение строгой, полувоенной дисциплины. К этим двум типам он относит фашистские и коммунистические партии, хотя и отмечает глубокие различия между ними, прежде всего с точки зрения политических целей, идеологии, философии.

В последнем случае М. Дюверже продемонстрировал несостоятельность критериев, положенных им в основу классификации партий. Он сам вынужден был признать диаметральную противоположность социальных задач и роли фашистских и коммунистических партий. Тем более странными и научно не обоснованными выглядят его попытки сблизить эти партии, опираясь лишь на признак централизованной структуры (при этом он отмечает, что централизованные структуры этих партий заметно разнятся). С точки зрения марксизма-ленинизма основными критериями типологизации партий, определения их характера являются социальная и классовая сущность партий, их идеология, программа, политические цели. Лишь зная это, можно эффективно исследовать структуру партий, их устройство, методы деятельности. В таком случае анализ организационных форм партий, механизма выдвижения лидеров, места функционеров, партийной массы, политического и правового статуса партии и т. д. будет дополнять и углублять ее классовую характеристику.

В зависимости от социальной сущности и классового характера политические партии подразделяются на буржуазные, мелкобуржуазные, пролетарские, полупролетарские, крестьянские и др. С точки зрения идеологического критерия, политических целей различают фашистские, консервативные, либеральные, католические, социал-демократические, коммунистические партии. Исходя из структуры и режима различают военизированные, автократические, демократические партии и др.; выполняемые функции и место в политической системе служат критерием разделения партий на властвующие, правящие, оппозиционные и т. д. Предлагаемая совокупность критериев, на наш взгляд, позволяет всесторонне охарактеризовать различные партийные институты, не упуская главного — их социальную направленность.

Формирование партийных систем в той или иной стране также определяется рядом факторов. В мире, пожалуй, нет партийной системы, которая была бы точным отражением классовой структуры общества. Точно так же и «чистые» классовые партии представляют собой явление почти исключительное, поскольку каждая партия стремится к расширению своей массовой базы, в том числе и за счет привлечения на свою сторону представителей «чуждых» ей классов.

В силу этого характер партийных систем зависит не только от классового состава населения, от исторических традиций, политической культуры масс, национального состава населения, религиозных представлений и т. п., но и от характера избирательной системы. Скажем, там, где действуют избирательные системы мажоритарного типа, как правило, формируются двухпартийные системы или системы с одной доминирующей партией. Пропорциональные избирательные системы, напротив, инициируют создание многопартийных систем и партийных коалиций, облегчают возникновение новых партий.

Государство и партии представляют собой основные институты политической системы. Но для ее характеристики необходимо принимать во внимание и другие моменты. Среди них важнейшими являются: экономический базис и социальная структура; вся совокупность политических институтов; формы управления и государственного устройства; политический режим; политическая динамика, характеризующая основные направления политики. Разумеется, при всех условиях главным для характеристики политической системы (или государства в широком смысле слова) остается вопрос о том, какой класс (или какие классы) осуществляют экономическое и политическое господство[66].

С позиции формационного подхода выделяются следующие типы государств: рабовладельческое, феодальное, буржуазное, социалистическое, тем самым указывается на характер общественного строя, экономический и социальный, базиса, основ власти. Естественно, что вопрос о характере и формах различных государств не может рассматриваться вне этих типов государства. Иначе можно прийти к отрицанию главного, что характеризует государство, — его классовой природы. В то же время само деление на типы государств нуждается в дальнейшей конкретизации применительно к фактам современной социально-политической жизни. В нашу эпоху возникает множество государств, которые без существенных оговорок не могут быть причислены ни к одному из названных типов. В самом  деле, многие вновь образовавшиеся политические структуры стран Африки по своим экономическим и социальным характеристикам не являются ни капиталистическими, ни тем более социалистическими, их смешанная экономика тяготеет к государственному капитализму, в них сильны полуфеодальные пережитки, а экономические и политические отношения развиты слабо.

Некоторые исследователи для характеристики таких государств прибегают к понятию «государство переходного типа»[67]. Однако такой подход вряд ли спасает дело. Прежде всего, не совсем ясно, от чего и к чему осуществляется переход во многих из этих стран: от феодализма к капитализму или от капитализма к социализму? Кроме того, «переходное состояние» может длиться во многих из них неопределенно долго, и, стало быть, на все это время мы фактически должны отказаться от попыток научного анализа и соответствующей характеристики каждого данного государства. Что касается самого слова «переходный», то оно мало что дает для характеристики этой сложной проблемы.

Более обоснованной нам представляется точка зрения, согласно которой наряду с основными типами государств существуют неосновные; к последним как раз и можно отнести, в частности, большинство государств стран Азии, Африки и Латинской Америки [68]. Их сущность достаточно точно характеризует уже завоевавшее признание в политической литературе понятие «развивающиеся национальные государства». Понимая всю условность и известную неопределенность этой характеристики, мы тем не менее считаем возможным прибегать к ней, поскольку не видим сейчас более адекватной альтернативы, отражающей все разнообразные политические системы развивающихся стран. Мотивом для отнесения этих государств к неосновным служит тот факт, что в силу недостаточно зрелой социальной структуры во многих из них у власти находятся промежуточные (неосновные) классы либо союз классов. В Индии, например, это национальная буржуазия, которая делит власть с мелкобуржуазными слоями населения. В странах Азии и Африки, выбравших социалистическую ориентацию, таких, как ОАР, Алжир и др., это союз демократических сил, включающих в себя мелкую буржуазию, национальную буржуазию и в определенной мере трудящихся (в разных государствах роль этих классов выглядит по-разному).

Иными словами, помимо характеристики основных типов государства, необходим детальный анализ их социальной природы и экономического базиса. Такой подход позволяет значительно расширить и конкретизировать общее понятие типа государства с учетом их разнообразия в нашу эпоху.

Для теории политики особенно важен вопрос о формах государства, поскольку именно анализ формы государства приближает нас к более глубокому пониманию политических процессов и конкретной политики. Если в основе понимания типа государства лежат экономические отношения и социальная структура, то для суждения о его форме надо изучать его политическую структуру, форму правления и государственного устройства, политический режим и политическую динамику. Предвидя возможные возражения в связи с некоторым расширением характеристики компонентов формы государства, мы хотим подчеркнуть целевое назначение такого подхода — стремление к выработке понятий и терминов, которые служили бы средством углубления понимания реальных политических процессов в современном мире.

Такая характеристика, как форма правления и государственного устройства, уже давно используется в советской юридической литературе. Под формой правления обычно понимается организация государственной власти, характеризуемая ее формальным источником, под которым имеется в виду воля либо индивида (монарха), либо народа, либо того и другого вместе. Если формальным источником государственной власти является монарх, то такую форму правления принято называть монархией. Если же по закону источником власти является народ или большинство его, то в таком случае форма правления именуется республикой[69].

Надо заметить, что чисто правовая характеристика форм государства уже давно признана недостаточной в советской литературе. Подобное понимание государственных форм далеко не исчерпывает всего богатства и разнообразия политической жизни, которое выявилось в нашу эпоху. Ограничение одним лишь делением на монархии и республики иной раз вообще может запутать дело, ибо на практике некоторые монархии (Великобритания) оказываются гораздо более демократичными, чем иные республики (например, Португалия). Мы уже не говорим о том, что понятие «республика» распространяется на государства различного и даже противоположного социального типа.

В связи с этим многими учеными в дополнение к понятиям «форма правления» и «государственное устройство» было предложено понятие политический режим. Американская политическая социология проявляет большое внимание к анализу политического режима, что в целом отвечает ее тенденции к накоплению и описанию фактов реальной жизни. Однако критерии определения политического режима, основанные на них выводы носят не только ограниченный, но и апологетический по отношению к американской демократии характер. Нет, кажется, ни одного более или менее видного представителя политической науки, который доказывал бы превосходство других форм демократии, скажем западноевропейских. Это лучше всего характеризует подлинную цену той научности и объективности, которой похваляются многие представители американской политологии.

Ученик М. Вебера Карл Левенштейн предлагает избрать критерием оценки политического режима принцип, который «должен быть основан на оценке методов и техники, употребляемых в любом государстве для проведения государственной политики. Форма правительства — это способ, посредством которого политическая власть создается и осуществляется людьми, стоящими у власти»[70]. Исходя из такого критерия, он делит все современные правительства на «политические демократии либо автократии». Тем самым полностью обнаруживается подлинный характер его концепции. Анализ любого современного государства — социалистического, буржуазного или развивающегося — в отрыве от экономической структуры, от изучения реального соотношения и веса различных классов при формировании политического режима и конкретной политики, — по сути, бесплоден и может лишь завести исследователя в тупик.  В самом деле, при таком подходе в одной группе оказываются страны с противоположными структурами, внутренняя и внешняя политика которых расходятся коренным образом. В разряд автократических «попадает» «классическая» диктатура (например, правление Чан Кайши), псевдореволюционная диктатура (например, диктатура Перона), ультрареволюционная диктатура (так Левенштейн называет «диктатуру коммунистов»), контрреволюционная диктатура (например, диктатура Франко) и т. д. Тот факт, что автор дополняет характеристику режима отношением власти к революции, мало что меняет, ибо главным остается формальный критерий, толкуемый к тому же в превратном духе. Между тем главными являются — и об этом лучше всего свидетельствует анализ конкретной политики названных выше режимов — факторы экономические, социальные, идеологические и др., о которых Левенштейн даже не упоминает.

Обращение буржуазных исследователей к социологическому анализу реальной деятельности государства, а не только декларированных внешних форм представляет собой определенный шаг вперед в сравнении с традиционными школами государства и права, ограничивавшимися изучением форм правления в статике. Однако весь вопрос в том, с какими целями предпринимаются социологические исследования и в чьих интересах они ведутся. Мы видим, что за малым исключением такие исследования имеют своей целью найти более эффективные средства сохранения основ существующего в капиталистическом мире порядка.

В нашей литературе политический режим обычно определяется как система методов осуществления государственной власти, характеризующих состояние демократических прав и свобод, отношение органов государственной власти к правовым основам их деятельности. Эта характеристика в целом, по нашему мнению, может быть признана правильной, хотя и нуждается в некотором дополнении. Упор в ней справедливо делается на демократии как основном критерии политического режима. Это действительно главное, если иметь в виду права и свободы трудящихся масс: ведь даже самые антидемократические политические режимы могут сохранять определенную степень свободы для представителей правящего класса. Кроме того, для понятия политического режима очень важно сопоставление официальных, в том числе конституционных и правовых, форм с реальной политической жизнью, провозглашенными целями — с действительной политикой.

На наш взгляд, использование понятия «политический режим» при анализе социалистических структур позволяет расширить научное представление о политической организации социалистического общества. Если обратиться к реальным процессам, развертывающимся в тех или иных странах социализма, то мы неизбежно должны будем признать факт накапливания довольно существенных изменений в политической жизни без сколько-нибудь радикального преобразования форм государственного устройства и политической структуры общества в целом.

Здесь мы сталкиваемся с необходимостью включения в понятие «форма государства» понятия политическая динамика для характеристики основных направлений политики государства (понятие «динамика» используется и для характеристики любого процесса в целом. В данном случае предлагается его специальное использование).

Как известно, в политической литературе государства уже давно характеризуют как агрессивные или миролюбивые. Нередко эта характеристика оказывается даже более существенной, чем определение политического режима. Можно, конечно, сказать, что политический режим детерминирует характер внешней политики.

Однако это не совсем так. Сопоставление двух таких фашистских государств, как Германия и Испания, которые в 30-х годах мало чем отличались в отношении режима, обнаруживает заметные различия в их внешней политике. Испания Франко в силу ряда причин была вынуждена отказаться от активного агрессивного курса на мировой арене. В этом, в частности, кроется одна из причин, по которой франкистское государство сумело продлить свое существование более чем на два десятилетия в сравнении с другими фашистскими странами (мы не касаемся здесь эволюции франкистского режима в последние годы). Следовательно, характеризуя особенности фашистской Испании, мы непременно должны принимать во внимание, кроме всего прочего, ее политический курс на мировой арене. Это касается и других современных государств. Одно дело, скажем, Швейцария, Швеция и другие государства, придерживающиеся традиционного нейтралистского курса; другое дело — Франция, отличающаяся существенными особенностями в своих отношениях со странами социализма; и совсем иначе выглядит ФРГ — крупный очаг международной напряженности. А ведь с точки зрения формы правления Швеция — конституционная монархия, а ФРГ — республика, однако именно эта последняя представляет собой куда более консервативную политическую структуру.

Включение понятия политической динамики в характеристику жизнедеятельности государства особенно важно для уяснения политических структур развивающихся стран. <…>

Как же можно с учетом всех этих соображений классифицировать основные группы современных политических систем? Западные государства имеют в качестве форм правления конституционную или парламентарную монархию, президентскую (глава государства является вместе с тем и главой правительства) и парламентарную (осуществление этих функций разделено) республики. Огромное значение приобретает политический режим, имеющий три основные формы — режим демократии, авторитаризм и фашизм. По форме государственного устройства различают унитарные государства, федерации (союзные государства), конфедерации (государственно-правовые объединения).

К социалистическому типу государства относятся Парижская Коммуна, Советская республика в период перехода от капитализма к социализму, республика Советов депутатов трудящихся периода социализма, государство народной демократии. По форме государственного устройства различают социалистическую федерацию и социалистическое унитарное государство.

Сделаем одну оговорку. Едва ли правильно стремиться ограничивать характеристику довольно сложных современных политических структур одним понятием, таким, скажем, как республика, монархия и т. п. Вполне допустимы развернутые определения. Важно лишь, чтобы они включали наиболее существенные стороны не только социальной, но и политической структуры, а также политического режима.

Мы уже говорили о том, что основную массу современных государств составляют капиталистические, социалистические государства и развивающиеся национальные государства.

<…>

С точки зрения политического режима капиталистические государства могут представлять собой демократию (в форме парламентской либо президентской республики, конституционной монархии), фашистскую диктатуру, тоталитарную диктатуру, авторитарный режим личной власти и др. С точки зрения политической динамики можно различать агрессивные, миролюбивые и нейтралистские, а также консервативные, либеральные и т. п. государства.

Социалистические государства по форме и режиму обычно представляют так называемую социалистическую демократию (Коммуна, Советы, народно-демократическая республика), основанную фактически на руководстве одной партии. Кроме того, не исключены и более конкретные характеристики политической динамики социалистических государств (например, их политика может характеризоваться как пролетарская, миролюбивая, демократическая либо мелкобуржуазная, националистическая, экстремистская, ревизионистская, сектантская и т. п.).

Что касается развивающихся национальных государств, то это малоизученное и почти не подвергавшееся классификации поле политической жизни. Здесь можно обнаружить политические режимы, родившиеся в лоне капиталистического, а в известной мере и социалистического типа власти.

При краткой характеристике того или иного конкретного государства можно ограничиться его наиболее существенными чертами. Например, тоталитаризм (Испания), авторитаризм (Пятая республика во Франции), демократическая многопартийная республика (Индия), империалистическое агрессивное государство (США, ФРГ), развивающиеся государства социалистической ориентации (ОАР), расистское буржуазное государство (Южно-Африканская Республика) и т. д. Мы привели эти примера, чтобы проиллюстрировать необходимость учитывать самые разнообразные социальные и политические критерии для характеристики форм современных государств.

Повторяем, динамизм современного общественного развития вообще и в особенности бурный поток политической жизни социалистических, а также развивающихся стран требует уточнения и конкретизации многих общих понятий, характеризующих сферу политики. В современном мире существуют три основные силы — социалистические страны, капиталистические государства и страны так называемого «третьего» мира, или развивающиеся страны.

Это обстоятельство является отправной точкой для анализа современных общественных систем. Но для понимания важных признаков того или иного государства и его конкретной политики необходимо идти дальше по пути конкретного анализа политических структур, институтов, режимов в их динамике.

ПОЛИТИКА И НАУКА[71]

Политика представляет собой не случайный набор актов, действий, решений, процессов, а самостоятельную область научного исследования, теснейшим образом связанную с другими общественными науками, прежде всего с социологией, юриспруденцией, социальной психологией, философией.

Как раз это потребовало рассмотрения теоретических основ, методологии, методики и предмета науки, специально занятой изучением политики и политического процесса. Отсутствие сравнительно четких представлений о предмете и методе науки о политике дало основание некоторым ученым вообще отрицать самостоятельный характер этой науки, рассматривать ее как прикладную дисциплину, в которой лишь применяются методы и теоретические концепции других общественных наук. Попытки дать определение предмета науки о политике через характеристику ее основных отраслей, т. е., по сути, основных объектов исследования, мало помогали делу, поскольку этими же объектами (государством, политической системой и т. д.) занимались и другие общественные науки. Объединяющим моментом для науки, изучающей политику, является не только и не столько объект исследования, сколько подход, метод, методика, понятийный аппарат и терминология.

Известно, что в период между двумя мировыми войнами, а в особенности после Второй мировой войны, политические исследования получили широкое развитие во всем мире. Объяснение этому факту, на наш взгляд, следует искать не только в общем процессе интеграции и дифференциации социальных наук в современном мире, но в первую очередь в невиданном увеличении удельного веса политики как фактора жизни человеческого общества. Социальные революции, образование системы социализма, развал колониальных империй и возникновение десятков новых национальных государств, обострение классовой, групповой и национальной борьбы на мировой арене, изменение технических средств связи между народами и военно-технических средств и многие другие факторы поставили в центр внимания исследователей внутреннюю и международную политику в их самых разнообразных аспектах.

Ответом на эту потребность явилось увеличение объема исследовательской работы в области политики и политических отношений. Начинают разрабатываться и получают широкое признание проблемы, бывшие прежде на периферии.

Предмет и основные направления социологических исследований политики

До недавнего времени в социалистических странах проблемы политики как науки разрабатывались в рамках таких социально-политических дисциплин, как исторический материализм, теория государства и права и другие юридические науки. Затем появились новые дисциплины — научный коммунизм, конкретные социальные исследования, наука об управлении, — в которых рассматриваются многие важные научные проблемы политики. В последние годы в Советском Союзе и других странах социализма стала завоевывать признание наука о политике как самостоятельная отрасль социального знания. В ряде социалистических стран — Польше, Чехословакии, Югославии и др. — получил права гражданства термин «политическая наука».

В нашей стране уже на протяжении ряда лет ведутся оживленные научные дискуссии по поводу предмета, методов, методики и объема науки о политике. При самом подходе к определению предмета или основного содержания политики как науки, на наш взгляд, нельзя ограничиваться анализом политических институтов, а необходимо идти дальше к изучению политического процесса, политических взаимоотношений, политического поведения — словом, всей картины политической жизни. Подобно тому как исторический анализ был дополнен институциональным, структурный анализ следует дополнить функциональным. Это важно как для изучения в действии самих политических институтов (государства, партий, общественного мнения), так и в особенности для выявления в «чистом» виде функции политики, реализуемой в жизнедеятельности самых разнообразных общностей — классов, наций, групп, отдельных индивидов.

Наука о политике — и это видно уже из названия — концентрирует свое внимание на тех видах деятельности и взаимодействий, которые являются политическими.

Мы уже говорили, что в центре самого представления о политике лежит понятие власти. Это понятие, естественно, находится и в центре науки о политике. Но анализ политики под углом зрения жизнедеятельности власти слишком широко раздвигает рамки политических исследований.

Для понимания предмета политики как науки существенны следующие признаки власти: во-первых, взаимосвязь с политической системой и, во-вторых, право и способность к принятию обязательных для всего общества решений по распределению ценностей между различными общностями и индивидами. Такая позиция, на наш взгляд, учитывает как институциональный, так и функциональный подход к изучению политического процесса. Политическая система понимается в этом случае не просто как сумма входящих в нее институтов, а как система взаимосвязей классов, социальных сил, слоев и групп (например, государственного и партийного аппаратов), посредством которых вырабатываются и проводятся в жизнь авторитетные решения. Под авторитетными решениями мы понимаем такие решения (не обязательно выраженные в правовых нормах), осуществление которых обеспечивается либо с помощью силы, либо посредством убеждения или иных воздействий и которые признаются обязательными большинством общества.

Политическая система и политический процесс являются, таким образом, основным объектом политического исследования. Это то, что составляет сердцевину всех наук, изучающих политику.

Вторым важнейшим моментом, который существен для науки, изучающей политику, является, как мы уже говорили, общая методология, методы и методика исследований. Мы кратко останавливались на материалистической теории политики, социологических методах изучения политики и специальной методике. Разумеется, все эти инструменты анализа в той или иной степени используются и для исследования общественных процессов в целом. Но эффективное применение для изучения сферы политических отношений требует их развития и конкретизации. Особое значение для социально-политических исследований имеет та революция, которая произошла в технике, процедурах и средствах исследования на основе достижений математики, кибернетики, широкого применения вычислительной техники. Это позволило по-новому организовать сбор, хранение и анализ фактических данных, относящихся к событиям и явлениям политической жизни.

Но при наличии общей теории и методики каждая наука, претендующая на самостоятельное место в системе знания, конституируется на основе фиксации особой сферы действительности, которая определяет состав отдельных отраслей этой науки. От Платона и Аристотеля вплоть до Макиавелли и Гоббса политика как наука трактуется прежде всего как область государственного управления гражданами или подданными, а сфера политического — как сфера «государственного общения», общения между «политическими людьми» по поводу ведения общественных дел и государственного управления. В XVI–XIX вв. гражданское общество и его сословия получают «естественное право» оказывать давление и, если понадобится, даже менять государственный режим, но государство по-прежнему довлеет над человеком.

Век XX вносит существенные коррективы и в реальные политические отношения, и в теоретические модели политической жизни. Начинается современный этап развития политической науки, на котором внимание исследователей концентрируется на реальных политических процессах.

Основные направления социологических исследований политики и политических отношений определяются содержанием самого понятия «политика», а также спецификой социологического подхода к анализу политических явлений. К числу этих направлений можно отнести:

1. Общую теорию политики (социологию политики, в иной терминологии), включающую методологию, политическую теорию среднего уровня, методы и методику политических исследований;

2. Социологические проблемы политических систем — изучение государства, партий и других объединений, форм участия граждан в политической жизни, общественного мнения, политического поведения на основе комплексного, системного и структурно-функционального подходов;

3. Науку об управлении социально-политическими процессами;

4. Социологию международных отношений и мировой политики, включающую теоретические проблемы национальной и мировой политики, а также изучение систем международных организаций и институтов;

5. Политическую идеологию.

Остановимся подробнее на основных направлениях социологических исследований политики. Мы уже рассмотрели проблематику, которую включает в себя теория политики. В систематизированном виде это направление исследований можно представить примерно следующим образом: 1) предмет, методология, методы и методика изучения политики; 2) цели политики и политическая власть; 3) субъекты и объекты политики; 4) цели и средства в политике; 5) элементы политической системы; 6) общественно-политическое сознание и политическая культура; 7) политическая активность членов общества; 8) политические руководители; 9) политика и средства массовых коммуникаций.

При такой структуре общая теория политики выступает как теоретическая дисциплина, содействующая конкретному изучению политических процессов, отдельных проблем, и содержащая общую постановку основных тем политики как науки.

В связи с экономической реформой возникла необходимость на основе уже разработанных принципов и существующих в реальной жизни тенденций изучить и во всех деталях разработать коренные и взаимосвязанные проблемы рационализации управления и развития социалистической демократии.

Самостоятельное научное направление составляет социологическое исследование международных отношений и мировой политики. Применение системного, структурно-функционального и социально-психологического анализа может содействовать изучению важных проблем войны и мира, социальных классов и международных отношений, мирного сосуществования и международных конфликтов, межнационального взаимодействия, оптимизации международных решений, процессов интеграции и интернационализации, развития международных коммуникаций, взаимосвязи внутренней и внешней политики государства.

Несколько слов о политических теориях и истории политики как науки. Эти проблемы изучаются ныне в рамках многих существующих наук: исторического материализма, научного коммунизма, истории философии, истории политических учений и др. Вместе с тем настоятельной стала необходимость в систематизированном и специальном анализе политических теорий под социологическим углом зрения. По вполне понятным причинам главное место при этом должно занять основательное изучение современных политических теорий.

В нашей литературе до сих пор ведутся споры о том, составляют ли все эти отличающиеся между собой научные направления единый научный комплекс. По нашему мнению, сейчас уже очевидно, что практическая политика нуждается, так сказать, в непосредственном обслуживании специальной отраслью знания, имеющей социологический характер. Разумеется, речь не идет о какой-то монополизации изучения политики, — это вещь немыслимая, ибо любая общественная наука так или иначе касается политических проблем. Речь идет о специальном исследовании политики, имеющем целью практическое приложение.

Практика показывает, что дальнейшая дифференциация и одновременно интеграция общественной науки является вполне естественной и закономерной. Дифференциация и интеграция обусловлены необходимостью углубления познания различных сторон социальной жизни, более конкретного подхода к анализу экономики и общественных отношений, политики, идеологии и т. п.

Сомнение относительно возможности и правомерности выделения наук о политике в самостоятельную отрасль знания выражалось, на наш взгляд, неосновательно. В противном случае следует поставить под сомнение, например, правомерность существования экономической науки: она занимается и вопросами экономических отношений в социалистических странах, и проблемами экономики капиталистических и слаборазвитых стран, и мировым рынком, и экономическими отношениями между государствами с различным социальным строем, и экономическими учениями.

Суть другого возражения сводится к тому, что выделение науки о политике может оторвать эту сферу знания от других наук. Такое же возражение высказывалось и в отношении других наук, например конкретных социальных исследований. Конечно, как в общественной практике, так и в общественных науках все взаимосвязано: экономика и политика, политика и идеология, государство и право и т. п. Тем не менее мы изучаем этот целостный общественный процесс.

Со времени постановки вопроса об углублении теоретической разработки проблем политики прошло несколько лет. Этот вопрос породил оживленный обмен мнениями в нашей стране и других социалистических странах. Ассоциация политических наук СССР сочла необходимым провести широкую дискуссию с участием представителей различных отраслей социального знания — юристов, философов, историков. Газета «Правда» дважды возвращалась на своих страницах к этому вопросу. В редакционной обзорной статье «О разработке проблем политических наук», опубликованной в «Правде», были подведены некоторые итоги дискуссии, развернувшейся среди читателей газеты, на кафедрах университетов и вузов, в научных учреждениях, в партийных организациях.

Политическая наука в странах Запада

Теоретическим исследованием политических явлений на Западе заняты три дисциплины — «политическая наука», «политическая социология» и «политическая антропология». Границы между ними довольно зыбкие: на долю «политической науки», возникшей в 70-80-х годах XIX столетия в США и Европе, выпадает традиционная проблематика государствоведов, она и развилась из юридической традиции; «политическая социология» возникла в 30-х годах XX века, ее основная проблематика находится на стыке социологии и «политической науки». «Политическая антропология» занимается главным образом анализом политических явлений в развивающихся странах. Это деление не общепринято среди политологов Запада, его придерживаются главным образом большинство исследователей в США. Некоторые же политологи, например М. Дювер-же, считают, что «политическая социология» и «политическая наука» — это одно и то же.

Различия между этими дисциплинами варьируются по странам. В США они все больше уподобляются друг другу по принципам подхода и концептуальному аппарату, в Европе различия между «политической наукой» и «политической социологией» существенны; здесь часто идет борьба двух принципиально различных методов подхода к изучению политической действительности. Для нас эти различия не играют существенной роли на мировоззренческом уровне, потому что в этом отношении все три дисциплины очень близки.

Возникнув на рубеже XIX и XX веков, западная политическая наука развивалась, с одной стороны, под влиянием запросов практики развития государственно-монополистического капитализма, а с другой — как один из ответов западной социологии на марксизм, на учение о классовой борьбе, о классовом характере государства. Западные политологи более или менее единодушно признают, что политическая наука вначале появилась в США. Первые американские исследователи политики начали с отрицания господствовавших в конце XIX века в США правовых теорий как не отвечающих американской действительности. Особенно остро они критиковали теорию равновесия и разделения властей, отстаиваемую большинством правоведов Европы. В противовес этим концепциям Ч. Бэрд предложил создать политическую науку, которая соответствовала бы американским условиям. С самого начала американские политологи сосредоточили свое внимание на изучении функционирования правительственных учреждений. При университетах возникли кафедры управления, занятые главным образом изучением правительственной деятельности.

Но это только внешняя сторона дела. Главные причины появления политической науки в США определяются прежде всего тем, что в конце XIX века, когда на смену периоду развития «свободного капитализма» пришел монополистический капитализм, произошло значительное расширение объема деятельности и властных полномочий государства. Развилась огромная государственная машина. Для ее успешного функционирования было необходимо знание как технических вопросов управления, так и общественно-политической жизни в целом. Поэтому империалистические государства, и прежде всего США, стали все шире финансировать исследования социологов и политологов, так что в конечном счете эти отрасли знания заняли главенствующее место в системе общественных наук, потеснив философскую и юридическую науки.

В условиях нарастания революционных тенденций в обществе буржуазия была поставлена перед необходимостью создания и использования новых методов влияния на народные массы и управления ими. Потребность в таких методах особенно сильно стимулировала развитие политической науки. Это признают многие западные политологи. Например, известный представитель американской политической философии Сидней Хук пишет: «Усиление государственной власти в современный период, появление сильных вождей и сознание того факта, что демократия нуждается в эффективном управлении, должны были привести к новому взгляду на власть, в духе Гоббса. Позиция масс, которые остаются в повиновении, но готовы стать революционными, способствовала этому взгляду»[72].

Этому назначению не соответствовал формально-юридический подход, который господствовал в конце XIX века в американской науке о государстве, перекочевав туда из Европы, главным образом из Германии, всегда отличавшейся сильной школой юриспруденции. Новая наука, которую назвали политической, в отличие от прежних учений о государстве, обратила внимание на связь государства и общества, а также сделала попытку более объективно подойти к анализу деятельности правительственных учреждений. Характерно, что представители этой отрасли знания в первую очередь обратились к изучению практических и даже чисто технических проблем управления. И только впоследствии они стали изучать те общественные факторы, которые оказывают влияние на формирование и деятельность государственных учреждений. Новое направление западной политологии было заложено американским публицистом и социологом Уолтером Липманом и другими американскими исследователями, которые занялись изучением общественного мнения. Вслед за этим большое место в американской политологии заняло исследование партий и так называемых групп давления, оказывающих влияние на формирование политики.

На европейском континенте политическая наука появилась значительно позже, чем в США. Ее активное развитие, в сущности, началось только после Второй мировой войны и шло в значительной степени в русле идей американской школы политологии. Немалую роль в распространении политологии сыграла ЮНЕСКО, которая не только санкционировала автономность политической науки как самостоятельной отрасли знания, но и многими средствами содействовала ее дальнейшему распространению.

Именно на конференции политологов, организованной ЮНЕСКО в Париже, было решено употреблять термин «политическая наука» в единственном числе и было признано, что основным предметом политической науки являются власть и государство[73].

Участники этой конференции отказались от попыток дать определение политической науки и четкую характеристику ее предмета, полагая достаточным на нынешнем этапе обозначить лишь основные объекты исследования. Надо заметить, что по поводу объекта исследования принципиальных разногласий среди ученых, которые придерживаются разных позиций, нет. Подобно тому как социологи во всем мире изучают общество, политологи во всем мире исследуют проблемы политики, политической власти, государства, политической системы.

Бурный рост политологии в послевоенный период как в США, так и в других странах развитого капитализма свидетельствует о его непосредственной связи с развертыванием государственно-монополистического капитализма. Если в 1903 г. в США было 200 политологов, в 1934-м — 1800, в 1944-м — 3200, в 1954-м — 6000, то в 1966 г. их было уже 15 000.

В 1970-х годах примерно 90 % всех западных политологов были американскими политологами. По нескольку сотен политологов насчитывалось в Англии и странах Европейского континента, а также в Азии, Африке и в Латинской Америке[74].

В США существует общенациональная Американская ассоциация политической науки, а также ряд региональных ассоциаций. Исследования политических проблем занимают значительное место в Академии политических и социальных наук США. Огромное значение придается политическим наукам в системе образования США и других стран капитализма. При этом особый упор делается на изучение политических систем и идеологии стран социализма, а также на воспитание студенческих масс в духе антикоммунизма. Приведем некоторые данные, почерпнутые из работы польского ученого М. Жиховского[75].

Изучение политики в учебных заведениях США имеет многолетнюю традицию: еще в 1876 году при Колумбийском университете была основана Graduate School of Political Science. Ha рубеже XIX–XX веков политика изучается отдельно от правовых, исторических и философских наук, становится отдельной специальностью. В настоящее время в США при каждом университете существует отдельная кафедра политических наук (Department of Political Science), куда принимают либо бакалавров, либо окончивших колледж. Помимо них, в некоторых университетах (Вирджиния, Принстон, Йельский) на кафедрах политических наук были выделены секции международных отношений. Следовательно, почти каждый государственный и частный университет предоставляет возможность специализации в области политических наук перед получением диплома. Более 80 высших учебных заведений присуждают степень доктора политических наук (в целом в США из 2200 научных учреждений только 200 высших учебных заведений присуждают степень доктора). Кафедры или секции политических наук дают дипломы первой степени, а также дипломы магистров. Они готовят работников государственного аппарата, дипломатической службы, институтов информационной службы, различных экспертов, занимающихся политическими, общественными, хозяйственными проблемами разных районов мира, а также научных работников в области политических наук. Кафедры политических наук выполняют важную педагогическую функцию. Почти перед всеми американскими университетами наряду с задачей подготовки специалистов стоят задачи идейно-политического воспитания студентов. С этой целью всем без исключения студентам в обязательном порядке читается цикл лекций по политическим наукам. На первых курсах по некоторым отделам предмет политических наук называется «гражданским воспитанием».

Помимо кафедр политических наук, при некоторых высших учебных заведениях существуют довольно крупные институты, специализирующиеся по проблемам, например, СССР, Африки, Азии, Латинской Америки и т. д. Очень широко в вузах США осуществлялись исследования в области антикоммунизма (так называемая советология). Позднее С. Коэн напишет: «Академическая советология стала воинствующей отраслью науки, живущей актуальными политическими интересами и усматривающей свое назначение в изучении противника»[76]. В 1962 году в различных американских вузах готовились 253 работы по СССР, 114 работ по другим европейским социалистическим странам, в том числе 30 по Польше, 25 по Югославии, 13 по Венгрии и т. д. Кроме того, в США действует огромный пропагандистский аппарат, направленный против социалистических государств. Его деятельность опирается на сеть специальных научных учреждений.

Непосредственная практическая направленность политических исследований в США подтверждается тем фактом, что примерно 5000 научных работников, занимающихся политическими науками, сотрудничают с правительством в качестве консультантов, а 65 % расходов на научные исследования в этой области в США финансируются правительством, из которых 92 % направляются на исследования, связанные с обороной страны [77].

Во Франции мысль о необходимости ввести преподавание «политических и моральных наук» еще в 1792 году высказал в Конвенте Кондорсе. Но первая школа политических наук была основана лишь в 1872 году как частное учреждение. Несмотря на ее важность (она готовила правящую элиту для французского бюрократического аппарата), попытки включить школу в Парижский университет не увенчались успехом. В промежутке между двумя мировыми войнами Прело и Шевалье предпринимали безуспешные попытки ввести преподавание «политической науки». Положение изменилось после 1945 года. По инициативе Мишеля Дебре прежняя «Приватная школа политического образования» была преобразована в Национальную школу администрации и Институт политического образования, входящие как автономные единицы в Парижский университет. В провинции было создано еще 6 институтов политического образования: в Эксе, Бордо, Гренобле, Лионе, Страсбурге и Тулузе. При остальных университетах были созданы «Центры по изучению политических и административных проблем».

Институты политического образования выполняют три функции: 1) подготовка административных и финансовых работников для государственного аппарата и частных учреждений; 2) подготовка научно-исследовательских кадров в области политической науки и 3) политическое образование для будущих государственных деятелей, журналистов, людей «свободных профессий».

Для примера рассмотрим структуру Института политического образования в Париже[78]. Срок обучения в нем три года (первый год подготовительный). Сюда принимаются либо бакалавры, либо лица, уже проучившиеся год в университете. Учебная программа общая для всех. Преподаются история и география, а также дается большое введение в экономические и политические науки.

Второй цикл рассчитан на два года и предназначен для лиц либо уже окончивших подготовительный курс (первый цикл), либо лиценциатов. Большинство студентов учится одновременно на юридическом и экономическом факультетах. На втором цикле образованы четыре секции: секция государственной службы; секция экономической и финансовой службы, готовящая работников для частных и государственных предприятий; политическая и общественная секция (для политических деятелей, журналистов); секция международных отношений, готовящая работников дипломатической службы. Лекционных курсов в 1965 году было 120, из них 10 по географии и истории,  20 по «изучению районов земного шара», 20 по международным отношениям, 10 по общественным наукам, 30 по политическим и административным дисциплинам, 30 по экономическим наукам.

Профессорско-преподавательский состав комплектуется из преподавателей университета, а также из чиновников государственного аппарата, лиц свободных профессий, бизнесменов. Так, в 1965 году из преподавателей, ведущих основные предметы, 50 % были университетскими преподавателями, 30 — административными работниками и 20 % — бизнесменами и людьми свободных профессий. Число учащихся Института политического образования при Парижском университете быстро растет: с 1744 студентов в 1954–1955 годах до 2893 в 1964–1965 годах. Из них дипломы по «политической науке» получили: в 1960 году 384 человека, в 1964 году — 481, в 1966 году — 650 человек. Так же быстро растет число учащихся и в провинциальных институтах политического образования. В 1956 году в каждом из них было от 150 до 200 учащихся, а в 1965 году — уже от 500 до 700 учащихся.

В научно-исследовательской работе ведущее место занимают политологи, ориентирующиеся на социологический подход. Основные центры научных исследований сосредоточены в Париже. Один из ведущих — Национальный фонд политической науки (создан в 1945 году), состоящий из двух исследовательских секторов — по исследованию международных отношений, в котором главное внимание уделяется проблемам молодых государств Азии, Африки и Латинской Америки, и по изучению французской политической жизни. Национальный фонд издает самое крупное периодическое издание — «Французский журнал политической науки» (с 1951 года).

Значительное количество исследований во Франции выполнено в области изучения партий, групп и общественного мнения[79], причем для этих целей разработана достаточно плодотворная методика и техника исследования. Новым в изучении политических партий явился подход к ним как к социальным группам. Начало изучению партий во Франции положил  М.Я. Острогорский, русский юрист, опубликовавший в Париже в 1903 году сочинение «Демократия и организация политических партий». В период между двумя мировыми войнами исследованием партий Третьей республики занимался А. Зигфрид[80]. В послевоенный период изучение партий ведется по следующим направлениям: анализ отдельных партий[81], как национальных, так и партий других стран[82]. Особое внимание уделяется изучению Коммунистической партии Франции[83].

Изучение партий ведется как в статике, так и в динамике. Например, Ф. Гогель написал историю партий периода Третьей республики[84]. И. Шапсаль охарактеризовал партии и политическую жизнь периода Четвертой республики[85]. Особое внимание уделяется анализу социальной базы партий, их электората[86]. Предпринимаются попытки построения общей теории партий, причем наиболее значительным трудом, стимулировавшим развитие исследований по данной проблеме, является книга М. Дюверже «Политические партии»[87].

Большое внимание уделяется изучению социальной среды, в которой функционирует государство, прежде всего анализу так называемых групп давления, участия различных социальных и профессиональных групп в политической жизни и изучению общественного мнения.

Исследования в области общественного мнения охватывают политическое поведение индивида и социальных групп. Политологов интересует формирование различных политических мнений, их влияние друг на друга, формы их проявления. К этой же сфере относится так называемая социология выборов, начало которой положил А. Зигфрид. В работе «Политическая картина Западной Франции во время Третьей республики» (1913), которая считается классической, Зигфрид изучал географическое распределение голосов избирателей и влияние на выборы следующих факторов: географического положения, плотности населения, режима земельной собственности, этнографического распределения. После 1945 года, в частности, под влиянием работ Ф. Гогеля это направление исследований стало одним из наиболее развитых. Достаточно сказать, что после 1956 года описаны все парламентские выборы и референдумы. Помимо этого изданы монографии по отдельным проблемам, таким, как участие различных социальных категорий в выборах, электорат различных партий. При исследовании поведения избирателей стали применяться опросы общественного мнения, интервью, что дало возможность выявлять мотивацию избирателей, влияние различных социальных факторов, а также индивидуальных характеристик на их голосование. Эту работу проводит в основном Французский институт общественного мнения, а результаты опросов время от времени публикуются в журнале «Sondages». Наряду с эмпирическими исследованиями предпринимаются попытки создать теорию общественного мнения[88]. Ведется изучение прессы, радио, телевидения и других средств массовой коммуникации. Исследуются политические функции ежедневных газет[89]. При анализе прессы применяются новые количественные методы исследования.

В социологическом изучении политических институтов французские политологи заметно отстали от американской политической науки. Это объясняется тем, что во Франции в этой области до сих пор очень сильны позиции специалистов по государственному праву, а политологи социологического направления уделяют мало внимания анализу государства.

В области международных отношений главное внимание уделяется сравнению конституций, парламентов, внешней политики разных стран, описанию международных организаций[90]. Попытку социологического анализа международных организаций и международной жизни предпринял Р. Арон [91].

В ФРГ политическое образование осуществляется в нескольких типах учебных заведений, а именно: 1) Hochschule fur Verwaltungs-wissenschaft (Speyer) готовит государственных чиновников (принимают туда только с законченным высшим образованием); 2) Hochschule fur Wissenschaften (Мюнхен и Западный Берлин) дает более широкое образование в области политических наук; 3) в Hochschule fur Arbeit, Politik und Wirtschaft принимают без аттестата зрелости (готовит учащихся к высшей школе). Помимо этого существует ряд самостоятельных институтов политических наук, а также много кафедр и институтов при университетах, например Исследовательский институт политической науки и европейских проблем (Fors-chungs Institut fur Politische Wissenschaft und Europaische Fragen) при Кёльнском университете. Большое значение придается общему политическому образованию. Во многих университетах существуют курсы по политическим наукам, доступные для студентов всех факультетов.

Значительное место в ФРГ занимают различные специализированные институты, в которых исследуются крупные проблемы из области политических наук, особенно политика стран Восточной Европы, международные отношения и др.

Круг научных интересов и проблематика исследований западногерманских политологов и социологов политики определяются социальным заказом господствующих в стране политических сил, с одной стороны, и традициями немецкой политической литературы — с другой. Вопросы демократии и диктатуры стоят в центре внимания политолога Отто Штамме-ра, директора Института политической науки в Западном Берлине. Ему принадлежат работы «Политическая социология» (1955), «Демократия и диктатура» (1955), «Общество и политика» (1956), под его редакцией в 1960 году вышел сборник «Политические исследования».

Изучению вопросов демократии и диктатуры посвящены также работы Карла Фридриха (позднее он перебрался в США) «Тоталитарная диктатура» (1957), «Демократия как форма господства и форма жизни» (1959) и Г. Кельсена «О сущности и ценности демократии» (1958). В западногерманской социологии политики большое место занимают исследования политических партий, начало которым положил Роберт Михельс[92] . В качестве примера можно назвать работы Т. Эшенбурга («Чиновник в партии и парламенте», 1952), Р. Вильдемана («Партия и фракция», 1954), О. Флехтхайма («Коммунистическая партия Германии в период Веймарской республики», 1948).

Много работ посвящено проблемам власти, политическому руководству, элите, бюрократии (Ф. Морштейн-Маркс «Введение в бюрократию», 1959; Э. Рак «Проблема элиты», 1950; X. Борх «Власть и сопротивление. К политической социологии чиновничества», 1954; О. Хинтце «Чиновничество», 1963; и др.).

Диапазон эмпирических исследований политической социологии остается весьма узким и сводится главным образом к анализу выборов и изучению общественного мнения. Наиболее заметными представляются работы В. Дидриха, С. Мюнке, А. Гурланда, Г. Шмидчена.

Вопросам политической науки посвящен ряд специальных журналов: «Журнал политики» (основан в 1907 г. в Берлине А. Грабовским и Р. Шмидтом), «Новая политическая литература» (издается в Штутгарте и Дюссельдорфе), «Государство» (Западный Берлин), «Политическое мнение» (Кёльн), «Политические исследования» (Мюнхен), «Политический ежеквартальник» (Кёльн — Опладен), «Архив социальных наук и социальной политики» (Тюбинген), «Общество. Государство. Воспитание» (Штутгарт), «Историко-политическая книга» (Гёттинген), «Международный ежегодник политики» (Мюнхен), «Журнал общей науки о государстве» (Тюбинген), «Журнал социологии государства» (Дармштадт). Много публикаций по социологии политики появляется на страницах «Кёльнского журнала социологии и социальной психологии», издаваемого Рене Кёнигом.

В Великобритании политические науки берут начало с 1895 года, когда была основана Лондонская школа экономики и политических наук. Это учебное заведение вместе со школой при Лондонском университете в трехлетний срок подготавливает студентов к соисканию степени бакалавра в области права, экономики, философии и социологии. Политическое образование занимает особенно большое место в системе гуманитарного и экономического образования.

Значительное число научных учреждений и учебных заведений занимается политической проблематикой и в ряде других стран Западной Европы: в Италии, Швеции, Австрии, Швейцарии, Голландии, Бельгии, Испании, Португалии, Дании и др.

Нетрудно понять, что вся система политического образования и политических исследований в странах капитализма четко направлена на практические задачи по обслуживанию буржуазной политической системы. Она ставит своей целью широкое воспитание граждан в духе защиты буржуазной политической идеологии и борьбы с коммунизмом и социализмом, подготовку работников для государственного, политического и идеологического аппарата, формирование элиты высококвалифицированных экспертов по политическим вопросам, научных и преподавательских кадров.

Мы уже говорили о том, что анализ западной политологии на уровне специальных исследований по тем или иным конкретным вопросам требует от социологов не только принципиальной критики исходных положений, но и обстоятельного разбора эмпирического материала, собранного западными политологами по самым разным проблемам. Прежде всего, это материал о функционировании и структуре политических партий, существующих в западных странах. Этим проблемам посвящено много исследований. Делаются попытки сформулировать теорию партий на среднем уровне. Большой эмпирический материал накоплен в области изучения социальной среды, в которой функционирует государство, «групп давления», участия различных социальных и профессиональных групп в политической жизни, функционирования общественного мнения.

Можно использовать и данные о функционировании западных государственных аппаратов, материалы по социальным аспектам бюрократии, по процессам, связанным с принятием решений. Наконец, критическому анализу подлежит описательный материал, собранный западными политологами о международных организациях.

Не возникает серьезных проблем при анализе инструментария современной политической науки. Методика и техника конкретного исследования политического поведения, общественного мнения не представляют собой ничего принципиально нового: они взяты из социологии, социальной психологии, антропологии. Работа по критической «ассимиляции» этой техники и методики уже проделана в основном социологами социалистических стран. Специальное внимание должно быть обращено на применение статистических и математических методов обработки эмпирического материала, а также на имеющиеся в политической науке попытки построения математических моделей политического процесса.

Остановимся кратко на вопросе о философских основах, предмете и методах политической науки. В целом для нее характерна большая пестрота как в подходах к определению предмета этой дисциплины, ее целей и задач, так и в методике исследований. Западная политическая наука не имеет общей теории, на которую она могла бы опереться.

На философские предпосылки политической науки большое влияние оказали: позитивизм Конта и Спенсера, бихевиоризм (непосредственно в политологии его применил, в частности, Дж. Кэтлин), прагматизм (наиболее видными представителями которого в политической науке являются Г. Моргентау, Ч. Мерриам, Дж. Лассвелл), а также современная религиозная философия, прежде всего неотомизм.

Непосредственным же истоком современной политической науки явились социологические теории О. Конта, Л. Тумиловича, Э. Дюркгейма, М. Вебера, В. Парето и др. Для всех этих социологов была характерна попытка соединения философии, социологии и политической теории в рамках анализа единого социального организма. Отмечая факт более или менее радикального изменения экономической и социальной жизни общества под влиянием развития монополий и усиления роли государства, социологи XX века пытались предложить свои рецепты по модернизации политической структуры общества, соответствующей этим изменениям.

Особенно большое влияние на западную политическую мысль оказала «государственная социология» Макса Вебера. Выступая в целом как противник марксизма, Вебер, однако, сделал попытку позаимствовать у него ряд понятий и категорий. Он не отрицает влияния экономики, классов и классовой борьбы на политические процессы, но пытается эклектически соединить их с другими факторами. Впрочем, ни один из факторов Вебер не рассматривает как инструмент познания жизни, поскольку «социальная действительность объективно непознаваема, а задачей социальной науки является теоретическое обоснование имеющейся политической программы»[93].

В основу анализа политических явлений М. Вебер предлагает положить представление об «идеальных типах господства», которые противопоставляются марксистскому учению об общественно-экономических формациях. Согласно Веберу, существует три основных типа господства: «традиционное», которое зиждется на убеждении в святости традиций; «харизматическое», основанное на вере в политического лидера; «рациональное», основанное на убеждении в законности данного строя.

Опираясь на эту концепцию, Вебер подвергает критике формы и практику западной демократии эпохи «индустриального общества», указывает на рост харизматических элементов в социальной жизни западных стран и этим в значительной мере предсказывает возникновение тоталитаризма и фашизма. «Государственно-политическая опасность массовой демократии заключается в первую очередь в возможности преобладания эмоционального элемента в политике. Массы… думают только до послезавтра», — писал Вебер [94]. Продолжая критику «массовой демократии», он указывал: «Политический фюрер объявляется кандидатом, а затем, вследствие избрания в парламент, становится фюрером уже не на основе признания своей пригодности, а в силу того, что он добивается доверия и веры масс к себе и своей власти посредством массовой демагогии»[95].

Пытаясь найти альтернативу тенденциям авторитаризма и фашизма, Вебер приходит к выводу, что это может быть только господство квалифицированного чиновничества. Тем самым он фактически взял на себя роль апологета господства рационально мыслящей элиты, которая одна, по его мнению, может противостоять как «фюрерскому цезаризму», так и массовой демократии, якобы дополняющим друг друга и порождающим одно другое. Бюрократизацию управления социальными, экономическими и политическими процессами Вебер возвел на уровень общественной закономерности, присущей человечеству на этапе бурного научно-технического развития.

Концепция Макса Вебера и его последователей была подхвачена многими представителями западной политологии именно потому, что она ориентировала лишь на определенную модернизацию существующих политических структур государства, а не на их радикальное изменение посредством социальной революции.

Философские позиции различных представителей политической науки во многом предопределили и различные подходы к вопросу о предмете и методе западной политической науки. Здесь противоборствуют два основных течения, характеризующих разное понимание специфики политической жизни и тем самым предмета политической науки. Сторонники первого течения рассматривают политическую жизнь с точки зрения институтов, через которые она выражена, второго — с точки зрения деятельности или поведения, для которых институты есть лишь одна из определенных исторических форм. В первом случае политическая наука определяется как изучение области правительственных или политических институтов государства. Во втором случае она характеризуется как наука о власти или наука о принятии решения.

Вплоть до середины XX века политическая наука чаще всего трактовалась как наука о государстве. Этот подход берет начало еще от Н. Макиавелли, который пытался создать законченное учение о государстве и, кажется, впервые употребил сам термин «государство». Лишь в последнее время вместо термина «государство» все более широко стал употребляться термин «политическая система», более точно выражающий специфику предмета политических наук. Подход к предмету политической науки с точки зрения рода деятельности или осуществляемых функций начал формироваться в буржуазной мысли еще в XIX веке, но закрепился только в середине XX века.

Наряду с разграничением институционального и функционального подходов к трактовке предмета политической науки была проделана известная эволюция и в понимании основного объекта исследования. Если раньше таковым считалось государство, то на рубеже XIX–XX веков стали рассматривать само государство не как сумму официальных норм, а как систему социальных групп, соревнующихся за власть. В частности, Трейдинге (1897–1898) и первые политические социологи, такие, как Тумилович (1885), Радзенховер (1893) и Оппенгеймер (1907), рассматривали силу и власть в борьбе между группами или классами как главный аспект политических взаимоотношений. В США такие представления о предмете политических исследований стали завоевывать признание позднее, чем в Европе, из-за отрицательного отношения к европейской социальной философии и теории вообще. Лишь в 1930 году Дж. Кэтлин и в 1934 году Ч. Мерриам стали рассматривать политику как систему взаимоотношений по поводу власти. К ним присоединились другие ученые — Дж. Лассвелл, М. Каплан (1950), В.О. Кей (1942).

Понятие власти оказалось плодотворным на пути развития функционального подхода к предмету политической науки. Но сама неопределенность этого понятия и его чрезмерная широта, а главное — отказ от классовой характеристики власти сохранили в политической науке Запада непреодолимые трудности при определении ее предмета. В середине XX века появилось сразу получившее широкое распространение определение власти через понятие «решение». Власть стали рассматривать как управление всеми социальными процессами, основанное на принятии и осуществлении решений. На этой основе политическая жизнь стала пониматься как система взаимоотношений, в рамках которых формулируются и внедряются в жизнь решения общества, а политическая наука — как наука о формировании общественной политики. Этот подход, начало которому положили работы К. Шмидта, очень скоро стал господствующим в США, а затем и в других странах Запада.

Осознание односторонности такой позиции привело к попыткам соединить теорию принятия решений с описанием политической системы. Именно описание политической системы как системы поведения или группы взаимосвязей, через которые осуществляются и проводятся в обществе обязательные решения, было признано главной задачей политической науки. Еще один шаг по пути конкретизации предмета политической науки был связан с использованием в ней концепции распределения ценностей. Политическая система стала рассматриваться как механизм по распределению ценностей путем принятия решений.

Во всех этих трансформациях подхода политологов к пониманию предмета политической науки заметную роль сыграл бихевиоризм. Подобно другим общественным наукам, политическая наука начала исследовать конкретное поведение как в формальных (юридически оформленных) структурах, так и в неформальных группах. Она обратилась к индивиду, к его отношениям, побуждениям, оценкам и знаниям.

Особенно значительным оказалось влияние бихевиоризма в политической науке США. Еще в 1908 году Г. Уоллес в работе «Человеческая природа в политике» обратился к политическим побуждениям как к новому, неинституциональному фактору политической жизни. Эта идея была воспринята рядом исследователей. У. Липман в «Общественном мнении» (1922) писал о роли стереотипных мнений в формировании поведения индивидов. Дж. Лассвелл в «Психологии и политике» (1930) попытался использовать психоанализ в качестве метода, позволяющего обнаружить влияние скрытых, подсознательных побуждений на политическую активность. В широких масштабах попыталась применить психологические методы к изучению политики так называемая чикагская школа в 30-х годах. Один из наиболее известных популяризаторов такого подхода, Дж. Кэтлин, пишет в своей работе «Систематическая политика»: «Из всех междисциплинарных взаимоотношений, которые являются практически важными для политической науки, наиболее важна взаимосвязь между политикой и психологией. Для современного автора она является основной»[96].

Делая упор на индивидуальное поведение людей, бихевиористы фактически отказываются от анализа общества как единого целого и обрекают себя на описание сравнительно второстепенных факторов, влияющих на политический процесс. Пытаясь найти выход из тупика, в который заводит политическую науку излишняя психологизация, западные политологи обращаются к  теории групп. Эта теория, которую в сферу политических наук перенес А. Бентли, возникла как прямая попытка дать альтернативу марксистской теории классов. С этой точки зрения весьма характерно следующее высказывание Бентли: «Экономический базис политической жизни нужно, конечно, полностью учитывать, хотя из этого вовсе не следует, что экономический базис… является главенствующим, основным в определении политической активности»[97].

По утверждению представителей этого направления, социальные группы объединяются прежде всего на основе общности интересов, а не на основе производственной деятельности, экономических факторов, реального общественного положения. Для Бентли группа существует лишь как некое количество людей, имеющих общий интерес. Он обращает особое внимание на мотивы, чувства, желания, эмоции и иные психологические факторы, совершенно игнорируя глубинные социальные причины, которыми они порождаются.

Бихевиористы утверждают, будто марксизму чуждо изучение индивидуальной и массовой психологии как фактора политической жизни. Открытие роли психологического фактора они приписывают западной психологии. Это, однако, не соответствует действительности. Как известно, В.И. Ленин не раз возвращался к вопросу о том, какую роль в революционной борьбе играет массовая психология, и прежде всего взгляды и настроения рабочего класса. Он писал, что вывод материализма о зависимости «хода идей от хода вещей единственно совместим с научной психологией» [98]. Однако для марксизма-ленинизма главным является признание определяющего влияния объективных производственных отношений, классовой борьбы, именно это влияние служит ключом к пониманию массовой и индивидуальной психологии как важного фактора формирования политики, политических отношений.

Надо сказать несколько слов и о том значении, которое придается западной политической наукой теории принятия решений. Один из ревностных пропагандистов этой теории, Р. Снайдер, пишет: «Подход с точки зрения принятия решений имеет две фундаментальные цели — помочь установить решающую структуру в политической сфере, где имеют место изменения, и помочь подвергнуть систематическому анализу поведение людей в процессе принятия решений, которое ведет к действию и поддерживает действие»[99]. За основу анализа Снайдер предлагает брать событие или политическое решение, изолируемое от других событий в целях «углубленного исследования». Под «углубленным исследованием» имеется в виду исследование непосредственных причин, которые привели к данному решению, и анализ поведения людей в процессе его принятия. Снайдер полагает достаточным для изучения любого политического решения анализ трех важнейших переменных — сферы компетенции, связи и информации, мотивации.

Конечно, изучение этих факторов, в особенности при исследовании самого процесса принятия решения, может дать серьезный материал для исследователя. Но один лишь такой анализ не может объяснить подлинные тенденции социальной и политической жизни, которые в конечном счете находят проявление в том или ином конкретном решении. Изучение биографии лиц, принимающих решение, их образовательного уровня, служебной карьеры, принадлежности к тем или иным группам представляет определенный интерес и не должно игнорироваться. Но сводить дело к этому — значит закрывать глаза на глубинные общественные факторы, общественные потребности и интересы, которые, между прочим, оказывают определяющее влияние и на формирование политических взглядов и представлений лиц, принимающих решение.

Как уже говорилось, наряду с бихевиоризмом огромное влияние на современную американскую политическую науку оказывает прагматизм. Прагматической в сфере политических исследований явилась попытка отказа от формально-юридического, а также институционального изучения внешних форм политической жизни и перехода к более реалистическому взгляду на политический процесс. Не имея, однако, собственной цельной теоретической базы, прагматизм нередко паразитирует на концепциях вульгарного материализма, эклектично соединяя их с элементами других философских систем. На этой основе в американской политической науке «политический реализм» выродился в конечном счете в апологетику политической реальности империалистических государств, которая понимается как не подлежащая критике с позиций того, что прагматисты называют «абстрактной философией» и «абстрактной моралью». Одним из наиболее типичных представителей этого направления является Ч. Мерриам. Он предлагает положить в основу анализа политики понятие силы как главной пружины политического процесса. Только «сила» — жизненная реальность, утверждает Мерриам[100]. «Экономические, религиозные, расовые противоречия приходят и уходят, — пишет Мерриам. — Борьба и войны, которые являются результатом столкновений интересов групп и жестокости принимаемых ими решений, героические усилия, вызванные жаждой власти, являются с социологической точки зрения только эпизодами в длинной борьбе за регулирование и приспособление противоречивых типов человеческих личностей, обусловленных нашим социальным и биологическим наследием, и модификацией этих типов посредством бесконечно многообразного социального опыта» [101].

В основе «политической реальности», по Мерриаму, лежат опять-таки индивидуальная человеческая воля, индивидуальные человеческие страсти, особенно жажда власти и применение силы. Именно это, по его мнению, должно составлять главный объект, изучаемый политической наукой. Но, поставив на место социальных критериев личные, индивидуальные критерии, Мерриам и другие представители прагматизма затушевывают ту самую «политическую реальность», которая составляет суть общественно-политических отношений капиталистического общества. Оговорки Мерриама о существовании «напряженности в отношениях между группами, которая вызывает необходимость в организованных политических действиях», остаются не более чем оговорками, ибо реальный анализ политического процесса связывается в первую очередь с изучением деятельности отдельных личностей и их психологии.

Другой представитель этого направления, Лассвелл, попытался преодолеть пропасть, отделяющую «теорию силовых тенденций» от социальной жизни. Он видит задачу политической науки в развитии реалистического анализа политики в связи с социальными процессами[102]. В качестве исходного Лассвелл использует понятие «ценности» в политике. Он пишет: «Кто, что, когда и как получает, таков коренной вопрос при анализе политических действий и политического процесса». Сама политическая наука, по его мнению, есть «исследование вопроса о распределении ценностей в зависимости от распределения и использования власти»[103]. К числу важнейших ценностей он относит силу, уважение, честность, благополучие, привязанность, богатство, просвещение, мастерство. «Немногие, обладающие большинством каких-либо ценностей, являются элитой, остальные — масса и статисты»[104]. Теория элиты, таким образом, переплетается у Лассвелла с теорией «распределения ценностей» как исходного пункта политического процесса. Последним словом этих теорий является апология насилия, толкуемого в качестве единственной и неизбежной «политической реальности», надежного ответа империалистической «элиты» на политическую активность, а тем более на революционные действия массы, отнесенной представителями прагматизма к категории статистов.

Большинство американских политологов толкуют политическую науку как науку о власти. Дж. Лассвелл определяет политическую науку как эмпирическую дисциплину, исследующую «формирование власти и участие в ней», а также «политическое действие, производимое в целях достижения власти».

Отрицая существование классов, западные политологи не могут решить проблему предмета политической науки. Но с политической точки зрения это «заблуждение» ценно для буржуазии, так как позволяет увековечить политику, распространить ее на все типы общества. В то же время, как это ни парадоксально, оно позволяет «деполитизировать» политику, т. е. выдать политические мероприятия, проводимые в интересах буржуазии, за потребности общественного управления. Перед западным государством стоят проблемы не только удержания классового господства буржуазии, но и управления обществом как целым. Поэтому западная политическая наука потенциально содержит как бы две области — политическую, связанную с удержанием классового господства буржуазии, и социальную, связанную с проблемой управления.

Таким образом, если западноевропейская политическая наука отпочковывалась от юриспруденции (во Франции) либо от философии (в Германии), то в США она появилась на основе развития исследований политической жизни различными социологическими школами и с самого начала ставила перед собой по преимуществу цели практические, была тесно связана с учреждениями, разрабатывающими практическую политику. Такая направленность американской политической науки привела ее, с одной стороны, к отрицанию значения общеполитической теории, а с другой — к более или менее откровенной апологетике американской политической структуры, с позиции которой фактически оцениваются все другие политические системы современности. В сравнении с западноевропейскими политическими теориями, претендующими на объективность, тщательно затушевывающими, как правило, свою приверженность к тем или иным социально-политическим структурам, классовая направленность американской политической науки особенно бросается в глаза.

В современной политологии Франции сформировались две концепции относительно характера политической науки. Одна из них рассматривает политологию как самостоятельную социологическую дисциплину, которая должна вести исследования с учетом примата социальных явлений. Объектом ее изучения должны быть простейшие отношения, свойственные как обществу, так и государству (главным образом отношения властвования). Разногласия между представителями этого направления возникают либо по вопросу о широте охвата отношений власти (по мнению одних, политическая наука должна изучать все отношения власти, существующие в обществе и государстве; по мнению других, следует ограничиться лишь отношениями власти в государстве), либо о пересечении политической науки и социологии (с одной стороны, чрезмерное объединение политологии с социологией, а с другой — отстаивание самостоятельности политической науки).

Одну из крайних точек зрения выражает М. Дюверже. Он полагает, что политическая наука есть синоним политической социологии. Наука о политике определяется им как наука о власти, так как понятие власти включает в себя психологические, биологические, социальные, экономические элементы, формальные и неформальные политические отношения, институциональные и поведенческие аспекты[105]. Дюверже классифицирует явление власти в больших и малых группах, не делая качественного различия между государственной и иной властью. По его мнению, качественное отличие государственной власти от других типов власти еще нужно подтвердить экспериментально. Пока же он предлагает различать два уровня анализа — макро- и микроанализ. Микроанализ имеет дело с отношениями между индивидами, а макроанализ касается больших коллективов, где личный контакт заменен опосредующими административными отношениями [106]. В итоге определение предмета политической науки, предложенное Дюверже, значительно расширяет рамки политического анализа, открывает дорогу тесному сотрудничеству политической науки и остальных общественных наук. Но оно отрицает классовую специфику государственной власти.

Другие политологи этого направления сужают предмет политической науки, сводя его к изучению государственной власти. Так, Р. Арон при определении предмета политологии предпочитает употреблять термин autorite вместо pouvoir, чтобы подчеркнуть специфику политической власти именно как государственной власти. Арон подчеркивает, что политическая наука имеет дело «со всем, что относится к управлению обществом, т. е. к отношениям индивидов и групп по поводу государственной власти, со всем, что имеет отношение к иерархии силы и влияния во всех сложных и многочисленных обществах»[107].

Близко к определению Арона и определение политической науки Ж. Мейно: наука «о структуре государственной власти (autorite) в государственном управлении»[108].

Некоторые социологические определения политической науки не основываются на понятии власти. Например, согласно П. Дюкло, политическая наука охватывает политические отношения вообще. Буррико определяет политику как совокупность процессов, посредством которых общество осуществляет (или не осуществляет) «консенсус»[109]. Это определение включает в политику почти все социальное, ибо, как утверждает Буррико, «любая группа независимо от ее величины и характера имеет дело с политическими проблемами, как только дело касается ее сплоченности и единства»[110].

Для политологов социологического направления характерно сведение метода к методике и технике исследования. Наиболее ярко эту позицию выразил П. Дюкло на конференции за круглым столом в Монтро. Он утверждал, что единственный метод основывается на наблюдении, гипотезе, проверке, обобщении и что поэтому под методами и методиками подразумевается просто совокупность процедур. Подобной точки зрения придерживаются Ж. Мейно и М. Дюверже. Под влиянием американских политологов они предъявляют к методам и методикам следующие требования: методы должны быть по преимуществу эмпирическими; нужно использовать количественные и качественные методы; нужно ясно излагать гипотезы, чтобы их можно было подвергнуть проверке; методы должны быть строго систематизированы. Для этих политологов характерно стремление шире использовать в политических исследованиях математические и статистические методы. «Важно изобрести точные аналитические процедуры, в частности попытаться ввести в политическую науку максимум “квантификации” и “математики”»[111].

Сторонники второго направления в определении предмета политической науки, во-первых считают исходным и центральным моментом анализа государство; во-вторых, как правило, склонны к философскому либо к юридически-этическому толкованию политики. Известный представитель этого направления М. Прело пишет, что политология рассматривает «государственные институты в целом»[112]. Государство является «исходным пунктом и основой изучения связанных с государством предгосударственных, надгосударственных, внутригосударственных, согосударственных явлений. В этом смысле политология исправляет методологическую ошибку социологии, начинающей исследование политических явлений с изучения феноменов государственной власти, еще слабо дифференцированных, о которых мы имеем гипотетическое знание»[113]. М. Шевалье определяет политическую науку как «диалектику сил и ценностей» и заключает: «Она входит и не может не входить в политическую философию, если не просто в философию» [114]. Вайл (Weil) отождествляет политическую философию и политическую науку. Прело акцентирует внимание политологов на «единстве» политической науки и восстает против эмпириков: «Чтобы анализ приносил плоды, не надо вести его извне множеством “способов”…, а надо начинать его от главного момента»[115]. Таким моментом для Прело является изучение институтов — «самой устойчивой части политической науки», «основывающейся на юридических текстах и обычаях»[116].

Таким образом, в результате многолетних споров политическая наука утвердилась во Франции как особая научная дисциплина, самостоятельная и даже ведущая. Но идейного единства относительно ее характера до сих пор не существует.

Возникновение социологии политики в Германии было подготовлено произведениями Макса Вебера «Хозяйство и общество», «Политика как призвание» и др. Основателем же политической социологии как особого направления считают здесь Р. Михельса. Его работы, переведенные на английский, итальянский и французский языки, приобрели европейскую известность. В центре его научных интересов было исследование организации массовых политических движений: «Изучение и анализ политической партии образует отрасль науки, которая является пограничной между экономико-социальными, философско-психологическими и историческими дисциплинами»[117]. Столь исключительное место, отводимое анализу политических организаций, Михельс объясняет тем, что в современных условиях любая политическая власть, любое массовое движение может носить только организованный характер[118].

Основную задачу социологии партий, по мнению Р. Михельса, составляет исследование функционирования партий, выявление имманентных законов, которые определяют их жизнь. Он пришел к выводу, что сущность любой организации заключает в себе «глубоко аристократические черты», поскольку организация всегда состоит из двух частей — управляющего меньшинства и подчиненного большинства. Из средства достижения цели организация вскоре превращается в самоцель. Свой тезис Р. Михельс возвел в ранг социологического закона: «Основной социологический закон, которому безусловно подчиняются политические партии, — слово “политика” берется здесь в широком смысле — может быть выражен в кратчайшей формуле. Он гласит: организация есть средство господства избранных над избирателями, уполномоченных над уполномачиваемыми, делегируемых над делегирующими»[119]. Легко увидеть, что объективно этот закон служит оправданием олигархической системы.

Интенсивное развитие социологии политики происходит в Германии в 20-е годы. Среди авторов многочисленных политических исследований мы встречаем имена видных немецких социологов — Ф. Тённиса[120], В. Зульцбаха[121], Т. Гейгера[122]. Однако с установлением национал-социалистской диктатуры социологические исследования прекращаются. Место науки о политике занимает политическая литература, принявшая откровенно демагогический и апологетический характер.

После Второй мировой войны начинается новый этап развития политической науки, когда возрождаются довоенные традиции, а с другой стороны, воспринимаются идеи и методы американской социологической школы. Это особенно заметно в области эмпирических исследований политических отношений. В литературе различают понятия «политическая наука» (политология) и «социология политики» (политическая социология). Это различие выражает два принципиально отличных подхода к изучению политических явлений. Первый подход характеризуется стремлением создать политическую науку, столь же самостоятельную, как социология, история, психология и др. Сторонники второго подхода выступают как социологи, ставя и решая конкретные научные проблемы, в то время как представители политической науки большую часть своих усилий тратят на споры о возможности научной политики, о предмете политологии, об отношении ее к другим социальным наукам.

Как же определяется предмет политологии в ФРГ? «Можно сказать, что политика составляет предмет политической науки»[123]. Под этим утверждением К. Фридриха подписываются почти все политологи. Однако это единство оказывается весьма иллюзорным. Трудно найти политолога, который бы не пытался дать свое определение понятия «политика». А. Грабовский, например, делит политику на практическую и теоретическую. Для государственного лица политика является искусством; ученый, изучающий политические отношения, имеет дело с политической наукой [124]. Грабовский высказывает здесь традиционную точку зрения, получившую распространение еще в начале XVIII века. В свете современной тенденции к выработке научной политики противопоставление политики как науки и политики как искусства выглядит архаичным.

В новейшей литературе делается немало попыток определить политику через понятие «власть». Иногда даже политику называют наукой о власти[125]. Такой подход не дает решения проблемы, а переводит ее в другую плоскость, поскольку одно понятие заменяется другим, эквивалентным по своей неопределенности. Точка зрения К. Шмита, считающего понятие «враждебность» основным понятием политики, вызвала в самой западногерманской литературе критику[126].

Известную популярность получило определение предмета политической науки, предложенное Отто Штаммером и основанное на перечислении тех объектов, которые входят в круг интересов этой дисциплины: «1) Конституция (включая порядок управления); 2) порядок и ход выборов; 3) институты и органы государства (парламент, правительство, управление, юстиция, органы безопасности и т. д.); 4) партийная система; 5) непартийное общественное волеизъявление; 6) неформальные общественные группы власти; 7) организация публичного аппарата руководства (газеты, радио и т. д.); 8) неорганизованные общности (такие, как политическая оппозиция, идеология и т. д.); 9) международные объединения (договоры, институты и т. д.)»[127].

Различие между политической наукой и социологией политики становится особенно заметным, когда речь заходит о методе исследования. Социологи политики в своих исследованиях пользуются социологическими методами (как на эмпирическом, так и на теоретическом уровне). Например, в фундаментальной работе Г. Шмидчена «Опрашиваемая нация. О влиянии исследования мнений на политику» (Фрайбург, 1961) широко использован эмпирический метод для изучения общественного мнения. Примеры применения общесоциологической теории к изучению политики дают работы М. Вебера («Политика как призвание») и Р. Михельса («К социологии партии в современной демократии»).

В политической науке, напротив, вопросы метода почти не разработаны. Одни политологи считают, что политическая наука вполне может обойтись теми методами, которыми пользуются другие социальные науки (социальная философия, социология, история). Другие заняты поисками методов, адекватных специфике предмета политической науки, т. е. специфических методов.

К. Фридрих предлагает так называемый синтетический метод, который представляет собой комплекс различных методов, применяемых во всех социальных науках: исторический метод, применение моделей и типов, «кейс-метод», метод интервью и статистический метод. В задачу исторического метода входит научная критика документов, которыми пользуется в своей работе политолог. Особую роль придает К. Фридрих идеальным типам и моделям[128]. Примером образования идеальных типов является, по его мнению, классификация государственных и конституционных форм, данная Аристотелем. В истории политической науки, пишет Фридрих, типообразование играло важную роль. Заметную роль в последнее время играет применение моделей, преимущество которых заключается в том, что они дают возможность выявить количественные отношения. Правда, в применении моделей, замечает Фридрих, политическая наука еще не пошла далеко [129].

Прямая противоположность методу типообразования — метод исследования конкретных ситуаций (case study), заключающийся в детальном и всестороннем анализе отдельных политических явлений. Все исследования в политической науке, направленные на изучение отдельной страны и ее правительства или отдельного института, связываются с применением этого метода.

Названные методы не являются собственно методами политической науки. Понятие «идеальный тип», введенное впервые М. Вебером, является понятием методологии социологического исследования. Модели применяются во всех естественных и во многих социальных науках. А что касается «кейс-метода», то он давно и успешно применяется в социологии.

То же самое можно сказать и о методе интервью, и о статистическом методе, которые являются у К. Фридриха компонентами синтетического метода.

Мы остановились на некоторых типичных исходных позициях западной политической науки. Если попытаться в целом охарактеризовать присущие ей основные тенденции, то можно сказать следующее: политическая наука, пожалуй, больше, чем любая другая отрасль общественной науки, вынуждена считаться с условиями жизни нашего динамичного и противоречивого века и приспособляться к его требованиям. Это объясняется как объектом ее исследования — политикой и политическими отношениями, представляющими собой самый подвижный элемент общественной жизни, — так и ее функциональной ролью, поскольку западная политическая наука прямо и непосредственно ставит себя на службу политическим институтам правящих сил. На нее не может не оказывать влияние вся современная обстановка. Здесь и острейшая борьба двух мировых систем, и растущие во всем мире симпатии к социализму, в частности в развивающихся странах, и рост активности масс, и усиление их борьбы за влияние на политические процессы, и развитие госкапитализма с его тенденцией к рационализации производства и управления и т. п. Поэтому в современной западной политической науке наблюдается, с одной стороны, стремление к реализму и к анализу действительных фактов политической жизни, а с другой — резко усилившаяся социальная направленность, хотя и тщательно прикрываемая видимостью объективизма и научности.

СОЦИОЛОГИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ

ОТНОШЕНИЙ[130]

Между народные отношения с момента своего возникновения являются объектом научного изучения. Закономерности этих отношений издавна рассматривались философией. Их конкретные проявления испытывались историей. Формы регулирования этих отношений составляли предмет международного права.

Однако в современных условиях традиционные методы исследования международных отношений оказались недостаточными. Решающую роль в этом сыграла коренная ломка привычных представлений об этом предмете, вызванная научно-техническим и социальным развитием. Применение историко-сравнительного метода было заторможено отсутствием подобных другим ситуаций. Философский подход, основанный на высокой абстракции и анализе типичных социально-экономических ситуаций, оказавшись перед изобилием новой конкретной информации, не укладывающейся в привычные схемы, обнаружил слабости. Юридический подход, связанный с описанием правовых форм социально-политического процесса и международно-правовым решением назревших проблем, выявил недостаточную эффективность в условиях, когда силовой элемент стал стержнем, вокруг которого напластовываются межгосударственные связи.

Разумеется, все эти средства научного исследования сохраняют свою ценность. Международные отношения в большей мере, чем любая другая сфера общественной жизни, нуждаются в комплексном подходе. Однако наиболее плодотворным для изучения новых явлений представляется социологический подход, и прежде всего системный анализ взаимодействий всех элементов и сил, участвующих в международной жизни, конкретных и реальных ситуаций, позиций и целей социальных факторов, характера и источников конфликтов, их реальной цены, социально-психологических факторов, влияющих на тех, кто принимает решения.

Бесспорным является факт, что внешнеполитические действия государств и коалиций служат выражением и формой политической борьбы на международной арене. Поэтому в сложившихся условиях любые внутренние процессы сказываются на международной атмосфере, а внешние — на внутреннем развитии гораздо сильнее, чем в предшествующие эпохи. Важнейшим фактором возрастания роли международных отношений стала научно-техническая революция в военном деле. Создание современных средств массового уничтожения крайне обострило проблему войны и мира. Предотвращение новой мировой термоядерной войны стало предпосылкой дальнейшего прогресса человечества. Но это значит, что повысилась роль той сферы государственной деятельности, в рамках которой решается данная проблема. Таким образом, и с этой точки зрения международные отношения приобрели дополнительное влияние.

Расширение объема этой сферы связано также с существенным ростом числа субъектов международных отношений. За истекшие десятилетия число государств, выступающих на международной арене, заметно возросло. Одновременно возросла и продолжает возрастать внешнеполитическая свобода действий у тех стран, которые раньше обладали лишь формальной независимостью. В результате многие вопросы, решавшиеся прежде во внутриполитической сфере, стали объектом внешнеполитических решений. Иными словами, произошло своеобразное перераспределение функций между внутриполитической и внешнеполитической сферами в пользу последней.

Возросшее значение международных отношений привлекло к ним пристальное внимание ученых. С начала 50-х годов в данную область хлынули интеллектуальные силы, занятые прежде в иных сферах. Было бы односторонне расценивать эту активность только с точки зрения пропаганды. Пропагандистская направленность большинства исследований очевидна, но за пропагандой, как и за модой, которой стала международная проблематика, скрываются и серьезные практические расчеты. Объективные потребности управления в странах развитого капитализма выдвинули перед общественными науками социальный заказ — разработать более совершенный инструментарий для реализации внешнеполитических целей.

Не случайно проблематикой международных отношений в западных странах занимаются такие крупные ученые, как Дж. Алмонд, Г. Моргентау, М. Каплан, Б. Броди, Г. Киссинджер, П. Нитце, Р. Осгуд, Т. Шеллинг, Г. Кан, Р. Арон и др. В этой обстановке особый интерес к весьма перспективному системному анализу стали проявлять и западные социологи.

Одним из первых ученых, попытавшихся применить системный подход к исследованию международных отношений, был американец Э. Райт. Опираясь на опыт, накопленный естественными науками, он пришел к выводу, что анализ этих отношений наиболее перспективен, если рассматривать их как целостную совокупность, находящуюся в своеобразном аналитическом силовом поле взаимодействий[131], которое составляют материальные, моральные, интеллектуальные и психологические факторы. Воздействие этих факторов, согласно Райту, характеризуется как силой, так и направлением (вектором).

Работы Э. Райта явились шагом вперед по сравнению с предыдущими исследованиями западных социологов, специализирующихся в области международных отношений, ибо исходили из необходимости всестороннего учета как внешних, так и внутренних факторов их развития. Однако в целом предложенная им модель страдала рядом принципиальных недостатков. Оппоненты Райта, в том числе среди западных ученых, с самого начала обращали внимание на нечеткость и чрезмерную усложненность его методологических позиций, смешение уровней абстракции, непоследовательность при выборе факторов, произвол в их количественной оценке и т. д.

Реальные недостатки концепций Райта укрепили распространенную до этого точку зрения, согласно которой системный подход на «глобальном» международном уровне не имеет реальной перспективы. Поэтому большинство западных исследователей сосредоточили свое внимание на системном анализе конкретных явлений и процессов (теория конфликтов, анализ  ситуаций и др.). Это направление до сих пор остается господствующим в западной социологии.

Как известно, при рассмотрении любой совокупности как системы сразу же выделяются два комплекса проблем — один, связанный с процессами внутри нее, и другой, порождаемый ее отношениями со средой. Применительно к рассматриваемому объекту указанные комплексы обретают форму закономерностей функционирования и развития международных отношений как таковых, с одной стороны, и взаимосвязи между этими отношениями и экономическим, социальным и политическим развитием на национальном (государственном), региональном и глобальном уровнях — с другой.

Говоря об этих комплексах, следует, конечно, постоянно помнить, что указанное разделение весьма условно. Очевидно, что на эмпирическом уровне существует самая тесная связь между функционированием и развитием международных отношений и совокупностью воздействий, идущих к ним от среды и обратно. В ряде случаев трудно определить, к какому из двух комплексов следует отнести тот или иной фактор, ту или иную ситуацию. Движение протеста против американской агрессии во Вьетнаме может быть рассмотрено как импульс, исходящий из внешней среды, и как элемент самой системы международных отношений. Острый финансовый кризис, поразивший валютную систему современного капитализма в 70-х годах, в зависимости от подхода выступает по отношению к системе международных отношений и как внешний и как внутренний фактор.

Однако в интересах анализа условное выделение обоих комплексов оправдано, ибо открывает дополнительные возможности изучения тех связей, которые формально разрываются. Важно только избегать абсолютизации такого разрыва, постоянно помня, что любое членение живой ткани общественного процесса носит в большей или меньшей мере теоретический характер.

Обращаясь к конкретному материалу, исследователь международных отношений сразу же сталкивается со сложной и принципиально важной методологической проблемой выбора системообразующих связей, или, иными словами, основной, базовой системы. Разумеется, с формальной точки зрения системой можно считать любой целостный комплекс взаимосвязанных элементов, образующих особое единство со средой. Системному анализу поддается и отдельная ситуация, и региональное объединение, и т. д. Но если за базовую систему принять лишь часть международных отношений, то в роли среды данной системы будут выступать явления, события и действия, как правило, сами являющиеся частью международных отношений. При системном анализе, например, ближневосточной проблемы средой являются в первую очередь официально сформулированные интересы и позиции каждого из заинтересованных государств или групп государств.

Очевидно, что применительно к каждому конкретному случаю такой подход может быть оправдан. Он позволяет проанализировать варианты развития событий, действия заинтересованных сторон, облегчить поиски наиболее оптимального решения. Однако в более широком плане подобный подход таит в себе серьезную опасность ограничения исследований преимущественно дипломатической сферой, забвения экономической и социальной обусловленности международных процессов.

Избежать этого можно лишь в том случае, если за базовую, исходную систему будет принята вся совокупность международных отношений, т. е. вся система связей, образующая мировую политику, под которой мы понимаем общую линию международного развития, складывающуюся под воздействием классовой борьбы на международной арене, национальных политик и исторических традиций. В таком случае в качестве среды будут фигурировать импульсы, поступающие в международную сферу через внутриполитические механизмы национальных государств. Подобный выбор системы позволяет проследить воздействие основных факторов, обусловливающих формирование и развитие внешнеполитических интересов, а также подоплеку конкретных внешнеполитических акций, которые в конечном счете определяют политическую реальность международных отношений.

Иными словами, выделение всей совокупности международных отношений как базовой системы представляет собой наиболее адекватную форму исследования воздействия на эти отношения первичных общественных процессов, происходящих в материальном базисе и политической надстройке каждой конкретной страны.

Выделение всей совокупности международных отношений в качестве базовой системы, разумеется, не исключает системного подхода к региональным международным процессам или к международным процессам в определенных ситуациях. Региональные и ситуационные системы выступают в этом случае как подсистемы или элементы общей системы международных отношений и изучаются в этом качестве. При таком ранжировании возможность преувеличения значения важных, но вторичных или даже третичных факторов сводится до минимума.

Эта тенденция хорошо прослеживается в работах американского профессора М. Каплана, составившего себе имя в данной области[132]. Каплан сознательно избегает термина система международных отношений и предпочитает оперировать понятием международной системы. При этом под международной системой понимаются варианты расстановки сил на основе некоторого набора участвующих организаций, государств или групп государств (акторов, по терминологии М. Каплана).

Всего Капланом первоначально было выделено шесть типов международных систем: система «баланса сил», мягкая биполярная система, жесткая биполярная система, универсальная система, иерархическая система и система вето. Затем были предложены различные модификации отдельных систем [133].

При моделировании систем Каплан использует пять типов переменных, свойственных каждой системе: основные правила системы; правила трансформации системы; правила классификации акторов; переменные, описывающие боевой потенциал; переменные, связанные с информацией.

В системе «баланса сил» основными акторами являются только национальные государства с широкими военными и экономическими возможностями. Это система, в которой не существует дифференциации ролей. Предполагается, что если в ней насчитывается менее пяти государств-акторов, она может оказаться неустойчивой. Если имеется пять или больше таких государств, то они проявляют заинтересованность в том, чтобы не допустить устранения других государств как основных акторов системы, сохранив их как будущих союзников. Вместе с тем каждый из акторов заинтересован в максимальном обеспечении безопасности путем получения больших, чем равные, возможностей в системе. Поэтому они образуют союзы и вступают между собой в войны. Но войны эти носят локальный характер, а союзы быстро меняются. Возникающие коалиции чаще всего направлены против акторов, стремящихся к господству, или обладающих организационными или идеологическими преимуществами, способными обеспечить господствующее положение. Любое из входящих в союз государств-акторов может быть приемлемым партнером, ибо только таким образом оно в состоянии обеспечить себе оптимальную вероятность того, что будет членом победившей коалиции или не слишком пострадает при поражении, если окажется в проигравшей коалиции. Такая система, по Каплану, абсолютно устойчива.

В мягкой биполярной системе роли дифференцированы; они состоят из акторов различных типов: государств-акторов, союзов и блоков государств, а также универсальных акторов (международных организаций). Устойчивость такой системы возрастает в том случае, если лидеры блоков обладают монополией на атомное вооружение. Союзы создаются на базе постоянных общих интересов. Войны имели бы тенденцию к превращению из локальных в тотальные, если бы не сдерживающее влияние ядерного оружия огромной разрушительной силы, а также посреднической деятельности неприсоединившихся стран и универсальных акторов. Такая система в принципе менее устойчива, чем система «баланса сил».

Жесткая биполярная система в принципе имеет много общего с мягкой биполярной системой. Отличие состоит в том, что в жесткой системе исчезают неприсоединившиеся и нейтральные государства, которые существовали в мягкой биполярной системе. Универсальный актор играет здесь весьма ограниченную роль и не в состоянии оказать давление на тот или иной из блоков. В рамках обоих полюсов осуществляется эффективное урегулирование конфликтов, формирование направлений дипломатического поведения, применение совокупной силы. В случае возникновения такой системы она характеризовалась бы очень высоким напряжением.

Универсалъная система, выделяемая Капланом, носит чисто предположительный характер. Она могла бы, по его мнению, возникнуть в том случае, если бы ряд политических полномочий был передан универсальной организации. Такая система потребовала бы от части своих членов переориентации, поскольку предпочтение было бы оказано коллективным и международным ценностям.

Иерархическая система выглядит как некая модификация универсальной. Предполагается, что она могла бы возникнуть вследствие изменения масштабов международной организации или установления единоличной власти какого-либо одного актора.

Система вето — это система государств-акторов или блоков-акторов, в которой каждый актор располагает значительным запасом атомного оружия. Члены такой системы не склонны к образованию союзов. Они стремятся к тому, чтобы вероятность войны не увеличивалась, но при этом сохранялось бы напряжение, порождающее относительную устойчивость. Эта система менее устойчива, чем свободная биполярная система.

Приведенное выше достаточно подробное изложение трактовки М. Капланом международных систем позволяет выявить ее серьезные методологические недостатки. Очевидно, что при таком подходе плохо используются богатые возможности системного анализа и резко сужается кругозор исследователя. При этом в самом поле исследования, которое избрал Каплан, неизбежно возникают принципиальные искажения, ставящие под сомнение предполагаемые результаты.

Сознательно отказавшись от анализа воздействий, идущих от сферы, лежащей вне международных отношений, М. Каплан получил схемы, лишенные реальных связей с конкретной действительностью. Из шести международных систем, которыми он оперирует, четыре, по его собственному признанию, носят предположительный или нормативный характер. Только две из них — система «баланса сил» и мягкая биполярная система — имеют выходы на эмпирическую ситуацию. Однако эти выходы весьма условны, поскольку каждой из упомянутых систем предпосланы аксиомы, отражающие либо личную ценностную ориентацию автора, либо односторонне интерпретированный исторический опыт.

По меньшей мере странно звучит, например, утверждение М. Каплана, будто система «баланса сил», которую он исследовал особенно тщательно, порождает войны лишь локального типа. Эмпирическим аналогом системы «баланса сил», насколько можно судить, является классическая ситуация, существовавшая в мире во второй половине XIX — первой половине XX века, хотя сама схема неточно передает эту ситуацию. Известно, однако, что такая система породила не только локальные войны (с некоторой натяжкой такими войнами можно было бы считать Прусско-австрийскую войну 1866 года, Франко-прусскую войну 1870–1871 годов и Русско-японскую войну 1904–1905 годов). В ее рамках готовилась и разразилась не только кровопролитная Первая мировая война 1914–1918 годов, но и в какой-то мере еще более разрушительная Вторая мировая война.

Таким образом, один из важных постулатов М. Каплана применительно к наиболее исследованной системе не выдерживает сопоставления с реальной действительностью.

То же самое можно сказать и о втором важном постулате, относящемся к системе «баланса сил». Автор считает ее абсолютно устойчивой. О степени этой «устойчивости» можно судить по тому, что в результате Первой мировой войны, возникшей в рамках системы, из цепи крупных империалистических держав выпало важнейшее звено — царская Россия.

Вторая мировая война привела к дальнейшему сужению сферы действия указанной международной системы в результате победы социалистических революций в ряде стран Европы и Азии. Да и сама оставшаяся система пережила такие потрясения, что фактически преобразовалась в соответствии с критериями самого Каплана в иную, биполярную систему.

Существенные искажения в процессе исследования международных систем того типа, который выделен М. Капланом, обусловлены также тем, что из-за отрыва внешнеполитических процессов от импульсов извне акторам произвольно приписываются априорные цели. При этом не учитывается ни тип общественных отношений в данном обществе, ни расстановка классовых сил, ни институциональный механизм, ни реально существующие внешнеполитические ценности, ни каналы воздействия на органы, принимающие внешнеполитические решения, ни характерные особенности личности или аппарата, которые принимают такие решения.

Предполагается, например, что каждый актор, действующий в рамках международной системы, постоянно вне зависимости от ситуации стремится к максимизации власти. Очевидно, однако, что такой подход с самого начала ставит на одну доску агрессивные и миролюбивые государства. Это совершенно неверно, особенно в условиях, когда существуют государства с различным социально-экономическим строем, накладывающим решающий отпечаток на формирование внешнеполитических целей. Но даже если рассматривать ситуацию применительно лишь к западному миру, приписывание всем акторам извечного стремления к максимизации власти неправомерно. Определение внешнеполитических целей обусловлено набором факторов и может меняться во времени. Анализируя исторический опыт, нетрудно выявить ситуации, при которых внешнеполитической целью достаточно большого и сильного государства становилось, например, стремление к сохранению уровня власти. Внешнеполитической целью при определенных обстоятельствах может стать сохранение или достижение мира даже за счет сокращения объема власти.

В предвоенный период в международной системе баланса сил, по Каплану, включавшей нацистскую Германию, фашистскую Италию, Соединенные Штаты, Англию и Францию, два актора (Германия и Италия) стремились максимизировать власть в форме прямой территориальной экспансии, а три других — сохранить уровень власти за счет государств и народов, не входивших в упомянутую систему. Подобное соотношение целей нашло, как известно, свое выражение в так называемой политике умиротворения.

За 70 лет до этого, в период героической Парижской Коммуны, контрреволюционное Версальское правительство охотно пошло на «минимизацию внешнеполитической власти», чтобы получить мир, необходимый для расправы с революционным движением внутри страны.

Очевидно, что приписывание акторам однозначных, жестко фиксированных априорных целей не может быть положено в основу действительно научного исследования.

Пытаясь преодолеть эту очевидную трудность, другой амери-канский ученый, проф. Генри Моргентау, попытался разработать понятие национального интереса. Очевидно, что национальный интерес — это реальный фактор, определяющий внешнеполитическое целеполагание. Тем не менее попытки Моргентау определить этот фактор, даже по оценке его коллег, оказались малоплодотворными. Национальный интерес — крайне сложное, синтетическое понятие, поддающееся расшифровке только при всестороннем учете материальных и социальных условий существования государства. Его нельзя определить однозначно, вне зависимости от экономической ситуации внутри страны и за ее пределами, расстановки классовых сил и т. д. Поэтому национальный интерес редко бывает стабильным во времени. Кроме того, попытка выявить цели актора через призму национального интереса исходит из предположения о рациональном поведении социальных групп и личностей, реализующих этот интерес через внешнеполитические решения. В действительности же рациональное поведение таких групп и личностей возможно лишь в тех случаях, когда социальные интересы, которые они отражают, совпадают с объективными потребностями господствующего класса и его государства или более широкой общности. В противном случае в борьбе рационального и иррационального начал чаще всего побеждает последнее.

Методологические пороки исследования частных международных систем, выявленные на примере работ Каплана, в большей или меньшей степени свойственны и другим исследователям, применяющим системный анализ в целях изучения международных отношений, — К. Дойчу, К. Боулдингу, А. Раппопорту и др.

Эти пороки еще раз подтверждают принципиальную важность соблюдения основных марксистских принципов исследования. Действительно, научный анализ частных международных систем, очевидно, должен отвечать ряду предварительных условий. Во-первых, опираться на закономерности, выявленные в ходе анализа базовой системы совокупных международных отношений. Во-вторых, выделение частных международных систем должно исходить из объективных критериев, и прежде всего реально существующих внешнеполитических групп. Формализация ситуации, необходимая для ее перевода на математический язык, не должна вызывать помехи, которые искажали бы само ее содержание. Правила поведения предполагаемых акторов системы должны сохранять свое реальное социальное содержание.

СИСТЕМА И СРЕДА[134]

Выделение международных отношений как целостного комплекса взаимосвязанных элементов позволяет всесторонне и содержательно рассмотреть всю совокупность отношений между этой системой и окружающей средой.

Поскольку речь идет о системе отношений, то в роли среды выступают тоже отношения, но складывающиеся в сфере не межгосударственной, а национальной. Иными словами, проблема взаимодействия системы и среды в данном случае — это прежде всего проблема влияния реалъной ситуации в отдельных странах и группах стран на международные отношения и соответственно международных отношений на положение в каждой стране. При этом реальная ситуация должна пониматься расширительно — как результат взаимодействия экономических, социальных и политических процессов.

Курс на экономическую и политическую интеграцию, осуществляемый в ряде районов западного мира, обусловлен не только объективными потребностями развития производительных сил, но и стремлением реальных владельцев средств производства поставить эти потребности на службу своим эгоистическим интересам.

Другой комплекс импульсов от среды к системе международных отношений, который издавна анализируется социологией, связан с активностью народных масс. Для апологетов классового, элитарного общества всегда было характерно отрицание огромного воздействия масс на общественные процессы. Третирование массы как инертного, пассивного фактора и даже тормоза развития издавна служило идейному оправданию отстранения трудящихся от политической и общественной жизни  и концентрации власти в руках немногочисленной олигархии, будь то тиранические режимы в древнегреческих полисах, феодальная верхушка средневековых государств или господство денежных мешков, финансовых и промышленных магнатов в эпоху монополистического и государственно-монополистического капитализма.

Неспособность масс к общественному творчеству особенно подчеркивалась в тех случаях, когда речь заходила о международных отношениях. Это было связано с тем, что оценка роли масс во внешнеполитической сфере отражала не только субъективное отношение к ним западных идеологов, но и реальную обстановку, существующую в эксплуататорском обществе. Исторически сложилось так, что с момента возникновения классов и государства его внешнеполитические функции оказались узурпированными небольшой кастой «избранных». Влияние народных масс на внешнеполитические решения и действия оказалось еще более косвенным, опосредованным, чем влияние на другие сферы деятельности государства. И так продолжалось на протяжении многих столетий.

Научно-техническая революция оказывает большое влияние на проблему участия народных масс в мировых событиях. С одной стороны, она существенно повышает заинтересованность народных масс в решении международных проблем, от которых зависит их будущее. С другой стороны, в связи с созданием орудий массового уничтожения и концентрацией власти в руках военно-политической элиты возникает необходимость в новых формах воздействия на научную сферу, имеющих целью решение коренных проблем — прекращение гонки вооружений, ослабление влияния на политику военно-промышленных комплексов, борьба с наиболее агрессивными социальными группами в среде правящих элит.

Научно-технический прогресс сделал наш мир как бы меньше, теснее. Расширились географические рамки международных интересов народных масс любой страны. События в самых отдаленных уголках мира, ранее представлявшие интерес главным образом для профессиональных дипломатов и других специалистов, стали привлекать к себе внимание гораздо более широкого круга лиц. Этому в значительной степени способствовало развитие и совершенствование массовых коммуникаций.

Гораздо острее, чем прежде, воспринимаются народными массами проблемы войны и мира. Войны, особенно мировые, всегда являлись величайшим бедствием для народов. Тем не менее прежде они никогда не ставили под вопрос само физическое существование целых стран и континентов. Иное дело в современных условиях, когда перманентно существует угроза возникновения всеобщей термоядерной катастрофы, когда от разумного решения внешнеполитических проблем в буквальном смысле зависит жизнь каждого человека.

Истории послевоенных десятилетий известен ряд массовых движений, наложивших заметный отпечаток на решение международных проблем. Позиция этих движений сказалась при заключении таких международных соглашений, как договоры о запрещении ядерных испытаний на поверхности земли, в атмосфере и на море, об ограничении распространения ядерного оружия, о запрещении размещения на дне морей и океанов и в его недрах ядерного оружия и других видов оружия массового уничтожения и т. д. Настроения народных масс повлияли на ход переговоров об ограничении ракетно-ядерных вооружений. Важным фактором международного положения стали кампания за прекращение американской войны в Юго-Восточной Азии, массовое движение в пользу углубления разрядки международной напряженности, созыва, а затем успешного завершения европейской конференции за мир и безопасность.

Воздействие импульсов, идущих от среды к системе, реализуется через различные каналы. Оно может быть непосредственным. Так, социальная революция, которая зачастую связана с коренной внешнеполитической переориентацией, прямо воздействует на систему международных отношений еще до того, как эта переориентация нашла свое выражение в конкретных внешнеполитических решениях. Такое же влияние оказывают успехи социальных преобразований в рамках страны или группы стран, если они имеют международное значение и получили широкий резонанс. Известно огромное воздействие на положение во всем мире экономических достижений Советского Союза и других социалистических стран, успехов советской науки и техники. Непосредственно влияют на международные отношения и массовые движения, выдвигающие внешнеполитические требования, особенно если эти движения выходят за рамки отдельных стран. Возможно также прямое воздействие на международные отношения затяжного политического кризиса в стране, обладавшей до этого большим весом при решении внешнеполитических вопросов, и т. д.

Однако наиболее распространенным каналом поступления импульсов в систему является национальная внешняя политика. В ее сфере формируются внешнеполитические цели и определяется совокупность внешнеполитических действий по их реализации. Поэтому одной из важнейших задач теории международных отношений является изучение процесса прохождения импульсов по этому каналу и искажений, которым они при этом подвергаются.

Важнейшую роль в данном процессе играет институциональный механизм, который формулирует внешнеполитические цели, намечает пути их достижения и осуществляет конкретные внешнеполитические действия. Структура такого механизма может быть различной, однако в любом случае он включает в свой состав инстанции, подготавливающие, принимающие и реализующие внешнеполитические решения.

С социологической точки зрения процесс формулирования, принятия и реализации внешнеполитических решений можно изучать двумя путями. Один путь изучения предполагает исследование его нормативных параметров. Эмпирически (на основании анализа сформулированных и принятых прежде решений, оказавшихся успешными с точки зрения заданных целей, или на основании опроса экспертов) выявляются: каналы поступления информации; уровни ее использования; ее минимально необходимый объем на каждом из этих уровней; методы оценки и взвешивания информации. Затем разрабатываются альтернативы, осуществляется их сопоставление, определяются уровни подготовки и принятия решений, наиболее эффективные механизмы их реализации. На основании полученных данных разрабатываются теоретические модели принятия внешнеполитических решений, которым придаются эмпирически выявленные численные значения. С помощью этих моделей для их проверки и уточнения проигрываются гипотетические ситуации.

Составление моделей принятия внешнеполитических решений сопряжено с большими сложностями, чем их разработка применительно к другим объектам. Это обусловлено рядом специфических обстоятельств. Сама ситуация является более сложной. Широкий круг целей и планов увеличивает диапазон возможных толкований обстановки. Повторение ситуации сравнительно редко, а возможность экспериментальной проверки практически отсутствует. Значителен разрыв во времени между возникновением проблемной ситуации и полным раскрытием ее значения. Изменение эффективности результатов решения существенно затруднено. Источники информации являются более обширными и менее надежными. Принятие решений зачастую происходит в острой обстановке, в условиях резкого ограничения во времени.

Все это, разумеется, сказывается на результатах моделирования. Тем не менее указанный подход, открывая возможности для использования новейших математических методов: теорий игр, информации, графов, линейного, динамического и эвристического программирования и т. д., дает полезные практические результаты и поэтому получает в последнее время все более широкое распространение как в нашей стране, так и за рубежом. В то же время он не в состоянии выявить основные социальные механизмы формулирования, подготовки, принятия и реализации внешнеполитических решений. Эта задача может быть решена только вторым путем — исследования не нормативного, а реального социального процесса преобразования импульсов, идущих от среды к системе.

В социально неоднородном классово-антагонистическом обществе разрыв между нормативной и реальной структурами весьма велик. Внешнеполитические решения формулируются, принимаются и осуществляются под давлением различных социальных сил и зависят в конечном счете от их реального соотношения.

Кроме того, немаловажную роль играют качество и объем поступающей информации, ее правильная интерпретация, степень отработки механизма выработки альтернатив и их адекватной оценки.

Очевидно, что прежде всего принимаются во внимание общие интересы господствующего класса, связанные с сохранением созданной им социально-экономической системы. Однако, поскольку господствующий класс далеко не однороден, при подготовке и принятии конкретных внешнеполитических решений большее значение приобретает учет интересов его более или менее влиятельных фракций. Он осуществляется либо путем оценки силы и значения этих групп инстанцией, принимающей внешнеполитические решения, либо под влиянием групп давления, которые действуют через политическое представительство в законодательных органах и в правительстве, через систему лоббизма и при помощи формирования или имитации общественного мнения. В конечном итоге при несовпадении внешнеполитических интересов отдельных групп правящего класса целевые установки в области внешней политики формулирует та его часть, которая имеет больший доступ к механизму власти.

Наряду с этим инстанции, принимающей решения, особенно когда речь идет о политическом уровне, приходится учитывать в качестве дополнительного фактора интересы и позиции социальных слоев и групп, не входящих в состав господствующего класса, но важных с точки зрения сохранения его господства. Известно, например, насколько остро заинтересован господствующий класс развитых капиталистических стран в политической поддержке крестьянства, которое на протяжении длительного времени составляло прочную избирательную базу западной социально-экономической системы. Чтобы сохранить такую поддержку, при определенных внешнеполитических — преимущественно внешнеэкономических — акциях учитываются и интересы если не всей этой социальной группы, то какой-то ее части.

Наглядный пример тому — разногласия между странами «Малой Европы» по поводу создания «общего рынка» сельскохозяйственных продуктов. Поскольку эта акция неизбежно связана с ухудшением условий сбыта продовольственных товаров на «общем рынке», а значит, и финансового положения сельскохозяйственных производителей, правительства соответствующих стран приводят доводы, которые были обусловлены прежде всего опасениями по поводу возможной реакции сельского избирателя.

В ряде стран Запада правящим элитам противостоят организованные и целеустремленные политические силы, отражающие интересы эксплуатируемых социальных групп, и прежде всего рабочего класса. В этих условиях реализация интересов правящего класса наталкивается на серьезное сопротивление, и последнему приходится считаться с ним. Иногда противодействие бывает настолько мощным, что конкретные действия, вытекающие из целевых установок правящего класса, подвергаются серьезной модификации.

Можно встретить случаи, когда на определенных этапах по конкретным вопросам внешнеполитические интересы различных социальных групп совпадают. Во время Второй мировой войны влиятельная часть правящих классов капиталистических государств — участников антифашистской коалиции была заинтересована в победе над странами фашистского блока — Германией, Италией и Японией. В этом отношении ее стремления совпадали с интересами и стремлениями широких народных масс, хотя конечные цели были различны.

Однако такие совпадения нечасты. Если они и имеют место, то сохраняются недолго. При первом же изменении ситуации внешнеполитические интересы антагонистических классов расходятся. Достаточно напомнить о резком изменении позиции правящих кругов Соединенных Штатов и Англии в отношении Советского Союза, наметившемся уже к концу Второй мировой войны и ставшем очевидным после разгрома фашистских держав.

Гораздо чаще имеет место мнимое совпадение, которое объясняется тем, что основная масса трудящихся недостаточно четко осознает свои действительные интересы. Решающую роль в этом, как уже говорилось, играет низкий уровень политической организации трудящихся, слабость авангарда пролетариата, недостаточная информация, воздействие методов манипулирования через массовые коммуникации. Но такое мнимое совпадение не может быть прочным. Рано или поздно его размывает суровая реальность социальной жизни.

В общем внешнеполитические цели и соответственно решения правящей элиты обычно отражают не национальные государственные интересы, а интересы элит или правящих групп, которые его представляют. При этом, поскольку важнейшие внешнеполитические решения принимаются сравнительно небольшим кругом лиц, келейно, большую роль в процессе формулирования целей и принятия решений приобретает личностный элемент. Иногда эта роль так возрастает, что коллизия социальных интересов трансформируется в закулисную игру, смахивающую на придворные интриги. Объяснение принятых решений общественности носит в этих случаях чисто маскировочный характер.

Очень важно учитывать и то, что сформулированные цели и принятые решения могут подвергаться существенной корректировке в ходе их реализации.

Среди субъективных факторов реализации внешнеполитических целей и решений особого внимания заслуживает непосредственный механизм такой реализации — аппарат внешнеполитической службы. По мере расширения значения внешней политики и международных отношений сфера действия и численность этого аппарата непрерывно возрастают. В западной социологической литературе проблемы аппарата внешнеполитической службы рассматриваются преимущественно с точки зрения нормативных функций, квалификации и компетенции персонала. Это, безусловно, важная сторона дела. Однако при таких исследованиях зачастую игнорируется необходимость изучения роли аппарата в системе внешней политики государства и анализ его действий как выразителя социальных интересов.

Проблемам принятия внешнеполитических решений уделяет большое внимание и западная социология. На первых этапах ее исследования концентрировались главным образом на нормативном подходе, в последние годы ею предприняты попытки выявить реальный социальный фон процесса.

В середине 50-х годов прошлого века такого рода попытки предпринимались Р. Снайдером, Н. Бруком и Б. Сэпином[135]. По их мнению, принятие решений является процессом, «который имеет своим результатом выбор из социально определенного числа проблематичных, альтернативных проектов одного проекта, склонного вызвать определенное состояние дел в будущем» [136]. В модель принятия решений вводится понятие социального и политического институционального окружения.

Но выделив понятие «социальное окружение», авторы не дали ему научно обоснованного определения. Под социальным окружением в соответствии с их трактовкой понимается набор разнородных, различных по способам выделения и значению явлений и факторов: общепринятые ценностные ориентации, главные характеристики социальной организации, основные социальные процессы, структура социальных групп, социальная дифференциация и специализация и т. д.

Гораздо четче социальный контекст процесса принятия решений определяется в более поздних работах. Например, К. Дойч, анализируя механизмы выработки внешнеполитических решений в США, выделяет пути уровней воздействия. Первый — социально-экономическая элита, составляющая 2–3% населения, но держащая в своих руках компании, концерны, корпорации. Второй — политическая и правительственная элита. Третий — хозяева и руководители системы массовых коммуникаций. Четвертый — лидеры мнений. Пятый — небольшая политически активная часть населения[137].

При всей уязвимости предложенной типологии она в большей мере, чем прежние, корреспондирует с реальным положением дел.

То же самое можно сказать о шестиступенчатой схеме принятия внешнеполитических решений, предложенной М. Бре-хером, Б. Стайнбергом и Дж. Стейном (Канада). На первой ступени анализируется группа внешних и внутренних факторов, названных авторами «операционной средой». На второй — передача средствами массовых коммуникаций, отражающими влияние «операционной среды», информации «выносящей решение элите». «Выносящая решение элита» (третья ступень) должна учитывать воздействие четвертой ступени («психологической среды»), т. е. пропустить предполагаемые решения через «фильтр» идеологических и психологических установок. На пятой ступени формулируются стратегические и тактические решения. На шестой нормативно реализуется принятие решений. На всех ступенях осуществляется как прямая, так и обратная связь [138].

Несмотря на существенные упрощения и искажения (недооценку закрытых механизмов социального воздействия), предложенная схема обладает определенным достоинством: сравнительно высоким уровнем формализации, что позволяет подвергнуть ее не только качественному, но и частично количественному анализу.

Одна из специфических особенностей внешнеполитических решений состоит в том, что они принимаются, как правило, в условиях риска, конфликта и неопределенности. Трудности определения этих понятий и тем более измерения приводят часть социологов к полному иррационализму в исследовании природы политики. Одни исследователи полагают, что попытка считать политику наукой должна привести к косности, ибо только риск является чем-то определенным, тогда как возможности всегда только предположительны[139].

Другие исследователи хотя и признают возможность научного подхода к принятию политических решений, тем не менее тоже считают, что главное в процессе принятия решений — это интуиция политика, его личные качества и суждения[140].

Конечно, интуиция играет важную роль в политике, как и в любом другом творческом процессе. Политика — это и наука и искусство, одно другому не противоречит, а присутствует одновременно.

Внешняя политика СССР строилась, как правило, не на интуиции и случайных политических и дипломатических комбинациях, а на научно обоснованных принципах, которые включают в себя познание закономерностей и тенденций общественного развития на базе исторического подхода, классовую оценку социально-политических явлений в прямой связи с внутренней политикой и экономикой страны.

Важнейшую роль с точки зрения влияния среды на систему международных отношений играет не только характер, но и сила воздействия поступающих импульсов. Одним из решающих факторов, определяющих эту силу, является международный вес (авторитет) государства. В западной социологии широко распространена точка зрения, согласно которой это понятие сводится к военной силе. «Международный авторитет государства измеряется его способностью нанести ущерб»[141], — пишет в своей «Социологии политики» французский исследователь Г. Бутуль.

Разумеется, военная сила — весьма важный фактор. Но одной этой констатации мало. Военная сила измеряется не только свойственными ей формальными атрибутами, она прежде всего результат экономической мощи, уровня производительных сил. «Ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот, — писал в свое время Ф. Энгельс. — Вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения»[142]. Важно понять связь между военной организацией страны и всем ее экономическим и культурным строем.

Иными словами, даже оперируя понятием военной силы, необходимо обращаться к ее непосредственным истокам. Не случайно во многих работах, посвященных социологии международных отношений, предпринимаются попытки определить международный вес государства, взяв за количественный индикатор совокупный национальный продукт или другие близкие к нему показатели.

Теория соотношения сил действительно дает ключ к пониманию взаимоотношений на мировой арене при двух условиях: во-первых, если ее рассматривать как частный случай применения классовой, а также групповой борьбы к сфере международной жизни; во-вторых, если в понятие силы включать не только военные, но и другие факторы — экономические, политические и т. д. Анализ соотношения сил предполагает учет и измерение всех этих факторов во всей их динамике и во всех их противоречиях.

Немалое значение имеет, например, моральный потенциал, который выступает в международных отношениях и как материальный фактор. Высокий моральный престиж определяет высокий уровень доверия со стороны союзников и возможных партнеров, помогает укреплять безопасность, обеспечивает не только моральную, но и физическую поддержку в критические моменты. Очевидно, что падение морального потенциала Соединенных Штатов и рост морального престижа национально-освободительного движения народа Южного Вьетнама наложили свой отпечаток на ход военных действий в Юго-Восточной Азии. Рост престижа арабских народов стал важным фактором мирного урегулирования на Ближнем Востоке.

Немалое значение для международного веса государства имеет профессиональный уровень внешней политики. Правильная оценка расстановки сил, умение точно определить позицию в сложных ситуациях, распознавать друзей и противников могут частично компенсировать и меньший объем силы. Во всяком случае, сентенция известного арабского писателя XII века Ибн-Зафера — «нужна гора хитрости, чтобы уравновесить крупицу силы» — к международным отношениям относится лишь частично.

Взаимодействие между средой и системой международных отношений предполагает, как уже указывалось, наличие импульсов, идущих не только от среды к системе, но и от системы к среде. При этом воздействие указанных импульсов тем сильнее, чем неустойчивее социально-политическая ситуация и политические институты в том или ином государстве. Обратившись к опыту развивающихся стран, нетрудно установить, что их развитие в огромной степени зависит не только от внутренних, но и от международных факторов — от влияния социалистической и капиталистической систем, от экономических и политических взаимоотношений с ними.

В свою очередь внешняя политика социалистических государств создает благоприятную международную обстановку для некапиталистического пути развития молодых национальных государств, избравших социалистическую альтернативу. Эта помощь предоставляет гарантии от прямого военного, а также политического вмешательства империалистических сил, дает возможность использовать опыт, накопленный социалистическими странами, их материальную поддержку.

Воздействие международных отношений на внутреннюю политику проявляется и в иных формах. Общеизвестно, например, что обострение внешнеполитической напряженности, как правило, приводит к укреплению позиций наиболее крайних, экстремистских сил. Политические движения, выступающие за агрессивную политику, получают в этих условиях возможность опереться на более широкую массовую базу. Ссылки на внешнюю угрозу служат дополнительным аргументом в пользу «жесткого» внутриполитического курса. Напротив, разрядка международной атмосферы, позитивное решение внешнеполитических конфликтов содействуют укреплению политических движений, выступающих за миролюбивую политику вовне и прогрессивное, демократическое развитие внутри страны.

Особенно это относится к современному периоду, когда существует угроза всеобщей термоядерной войны, последствия которой трудновообразимы. Однако в прошлом войны, не носившие освободительного, справедливого характера, особенно империалистические войны, нередко играли роль фермента революционного развития.

Воздействие импульсов, идущих от системы к среде, также может быть прямым и опосредованным. Прямым обычно бывает влияние на социально-психологические и идеологические процессы. Определенное международное событие вызывает соответствующую массовую реакцию, превращающуюся в фактор внутриполитической жизни.

Внешнеполитические неудачи администрации Джонсона в немалой степени предопределили сдвиги в структуре политических симпатий в Соединенных Штатах и способствовали поражению демократов на президентских выборах 1968 года. Напротив, улучшение внешнеполитических позиций Франции в результате проведения де Голлем независимого внешнеполитического курса сыграло большую роль в укреплении голлистского режима. Заключение правительством Брандта-Шееля (ФРГ) договоров с Советским Союзом и Польской Народной Республикой имело своим результатом сдвиг влево, нашедший отражение в результатах парламентских выборов 1972 года, и т. д.

Воздействие внешнеполитических импульсов на экономические и социальные процессы обычно опосредовано. Возникновение конфликтной ситуации может иметь своим результатом решение об увеличении расходов на вооружение. В свою очередь такое решение окажет отрицательное воздействие на социальные условия существования населения через механизм налогообложения, инфляционные процессы и т. д. С этим связаны определенные политические последствия. С другой стороны, при капиталистической системе хозяйства повышение военных расходов может временно взбодрить оказавшуюся в состоянии застоя экономику и создать иллюзию улучшения ситуации. Рост затрат на вооружение окажет гнетущее воздействие на народное хозяйство. В таком случае последствия для экономики с самого начала примут негативную форму воздействия.

В каждом из этих случаев можно проследить свою цепочку отношений стимул — реакция.

Механизм, фильтрующий и опосредующий импульсы, идущие от системы к среде, в своих основных чертах тот же, что и при прохождении импульсов от среды к системе. Меняются лишь некоторые функции его отдельных звеньев. Аппарат реализации внешнеполитических решений (дипломатическая служба) выступает в данном случае как приемник и первичный фильтр внешней информации. Звенья, формулирующие внешнеполитические решения, исполняют роль ее анализатора и оценщика. Инстанции, принимающие решения, выступают в своей прежней роли. Однако теперь они принимают или предопределяют решения уже не только во внешнеполитической, но и во внутриполитической области.

При этом действуют те же социальные закономерности, что и при прохождении импульсов от среды к системе. Социально обусловленные предпочтения сказываются еще на уровне первичного отбора информации. Они оказывают решающее воздействие при ее оценке и в значительной степени предопределяют принятые решения.

Показательна с этой точки зрения история возникновения «холодной войны». Разумеется, действительные ее причины коренятся в распаде мира на две социальные системы и их нельзя свести к искажающему воздействию «механизма передач». Тем не менее оно также сыграло немалую роль при подготовке и проведении «холодной войны», начиная от тенденциозного подбора информации о намерениях Советского Союза и оценки его внешнеполитических целей и кончая пагубными для дела мира решениями в области внешней и внутренней политики США и других капиталистических стран.

Выделение и анализ с марксистских позиций импульсов, идущих от среды к системе международных отношений и наоборот, прокладывают путь для формализации процесса их взаимодействия как предпосылки более широкого использования математических методов, составления строгих моделей системы и постепенного перехода от качественного описания к количественному.

Все это, разумеется, задача будущего. Ее решение сопряжено с серьезными трудностями: исключительной сложностью самого процесса взаимодействия, большим количеством переменных, отсутствием математического аппарата, пригодного для описания весьма специфических социальных явлений. Пока же эта область ждет своих исследователей.

Внутренняя структура системы

Всесторонний анализ взаимодействия системы международных отношений со средой помогает определить объективные критерии исследования внутренней структуры этой системы. Ее каркас образуют не произвольные переплетения в дипломатической сфере, как считают западные социологи, а более или менее устойчивые сочетания внешнеполитических ценностных установок и целей, обусловленных экономическими и социальными факторами, прежде всего спецификой общественного строя.

Но для начала необходимо определить критерии выделения подсистем из общей системы международных отношений. К числу таких критериев можно отнести социально-классовые, социально-экономические, социально-культурные, региональные. Речь идет о группировании государств на той или иной основе. Разумеется, во многих случаях системы группировки и коалиции государств складываются с учетом нескольких названных критериев.

Главный критерий выделения международных подсистем в современном мире социально-классовый. В рамках общей системы международных отношений можно выделить социальноклассовые структурные единицы, отражающие современную дифференциацию государств в соответствии с их социально-экономическим строем, уровнем и направлением социального и политического развития. Иными словами, прежде всего следует иметь в виду возникающие в результате внешнеполитической деятельности совокупности а) социалистических стран, б) промышленно развитых капиталистических стран и в) разнородной группы государств, которые обычно не совсем точно определяют как развивающиеся.

Подобное деление в общих чертах достаточно полно воспроизводит глобальную картину расстановки сил в современной мировой политике. Это, разумеется, не означает, что оно полностью накладывается на существующую в каждый данный момент совокупность внешнеполитических группировок.

Для этого указанное деление недостаточно дробно. Кроме того, внешняя политика, как уже говорилось, связана с социально-экономической системой при помощи опосредующих механизмов, работа которых может вызвать значительные смещения. В результате внешняя политика становится далеко не всегда полностью адекватной закономерностям и потребностям строя.

Очевидно, что на каждую из социальных структурных единиц (подсистем) распространяются определенные закономерности, свойственные системе в целом. Все эти единицы представляют собой совокупность отношений между юридически независимыми государствами. Формы отношений фиксируются при помощи правовой процедуры.

При всем этом международные структурные единицы принципиально различаются. Скажем, принципы внешней политики стран социализма и развитого капитализма прямо противоположны. В странах развитого капитализма внешнеполитическое целеполагание, стратегия и тактика определяются так называемым традиционным представлением о международных отношениях. Внешнеполитические цели намечаются исходя из традиционной системы ценностей (отношения подчинения-господства, раздел сфер влияния, политика силы, военного присутствия и т. д.), в основу стратегии и тактики кладется принцип «цель оправдывает средства».

Наличие социально-классовых структурных единиц международной системы выдвигает в качестве актуальной проблему взаимоотношений между ними. От правильного ее решения в реальной жизни зависит, как известно, очень многое, в конечном счете само существование человечества.

Внешнеполитические цели и устремления промышленно развитых стран, как известно, весьма противоречивы. <…>

Что касается развивающихся стран, которые весьма неоднородны, целевая установка на поддержку самостоятельного национального развития, на оказание помощи национально-освободительной борьбе против колониализма и неоколониализма, на развитие равноправного сотрудничества в целом вызывает благоприятную реакцию, положительно влияет на мировую политику.

Сложнее обстоит дело с вопросом о совместимости целевых установок социалистического содружества — на мирное сосуществование с капиталистическими странами, с одной стороны, и поддержку национально-освободительного движения и самостоятельного развития молодых национальных государств (которое в ряде случаев направлено против интересов отдельных капиталистических держав) — с другой.

Но дело в том, что многие из развивающихся стран являются бывшими колониями. В силу этого обстоятельства они в своем экономическом развитии значительно отстают от уровня развитых стран. Попытки вырваться из нищеты собственными силами не приводят к улучшению положения. Состояние экономики в них, во многом определяющее темпы социально-экономического развития всего человечества, представляет острейшую мировую проблему[143]. Поддержка национально-освободительных движений и самостоятельного развития молодых национальных государств необходима для устойчивого роста экономики, реализации основного права каждого человека на жизнь, свободную от голода, бедности, невежества, болезней и страха.

Международные отношения по своему типу подразделяются на экономические, политические (дипломатические и правовые) международные отношения, международные научные и культурные связи, идеологические отношения. Между ними существует свой сложный механизм взаимодействий. Объем экономических связей во многом зависит от характера дипломатических отношений. Благоприятную атмосферу для экономических отношений создает их фиксация при помощи международно-правовых норм. Дополнением или предпосылкой этих отношений могут выступать научные связи. Культурный обмен способствует возникновению атмосферы, содействующей улучшению дипломатических отношений. В свою очередь устойчивые экономические отношения создают необходимые условия для политического урегулирования и т. д.

Прогрессирующая интернационализация международных хозяйственных связей существенно усилила значение таких отношений. Их решающее влияние прослеживается во многих международных акциях, в том числе и в тех, которые внешне носят чисто политический характер. Это дает основание отнести международные экономические связи к первичным, базовым в системе международных отношений. Подобная констатация, разумеется, не означает абсолютизации экономических связей. В современных международных отношениях, для которых характерна, как уже отмечалось, существенная идеологизация, соображения идеологические могут искажать характер экономических связей, играя роль либо тормоза, либо искусственного стимулятора. Так, например, Соединенные Штаты на протяжении многих послевоенных десятилетий по ряду соображений, в том числе идеологического порядка, искусственно ограничивали свою торговлю с социалистическими странами, несмотря на то что это наносило существенный ущерб их собственным экономическим интересам. С другой стороны, они всячески форсировали торговые отношения с рядом стран-сателлитов, хотя для этого не было оснований.

Следует также иметь в виду, что развертывание торговли не обязательно ведет к улучшению политических отношений. Очень часто оно действует в обратном смысле. Это наглядно видно на примере торговых связей между промышленно развитыми капиталистическими и развивающимися странами. Ввиду неравного веса партнеров внешнеэкономические отношения используются для навязывания слабой стороне невыгодных для нее условий, демпинга, неэквивалентного обмена и т. д. Развитие такой торговли вызывает естественное недовольство населения страны, которая несет потери и может иметь своим следствием весьма отрицательные политические результаты. Известно также, что острая торговая конкуренция между капиталистическими державами — один из источников политической напряженности.

Все это исключает детерминированную последовательность развития отношений: сначала экономические, затем дипломатические и т. д. Данная последовательность зачастую определяется другими факторами, и прежде всего конкретной ситуацией.

Между социальными структурными единицами международной системы существуют все типы взаимосвязей. Однако их иерархия и значение различны. В отношениях социалистических стран с развивающимися странами политические связи занимают большее место, чем в отношениях с капиталистическими. При этом политические связи обычно предшествуют хозяйственным.

Идеологические связи наиболее типичны для отношений внутри структурных единиц. В какой-то мере они присутствуют в отношениях между социалистическими и развивающимися, а также (применительно к отдельным государствам) между капиталистическими и развивающимися странами.

Экономические связи существуют повсеместно. Однако по содержанию они весьма различаются. Социалистические государства строят свои торговые отношения на равноправных основах, создавая в ряде случаев для развивающихся государств режим наибольшего благоприятствования. Для экономических отношений капиталистических и развивающихся стран до сих пор характерно нарушение принципа равноправия.

Принято считать, и для этого имеются веские основания, что показателем устойчивости, жизнеспособности и нормального функционирования международных отношений может служить объем взаимодействия между подсистемами. Для того чтобы его определить, необходимо выделить единицы измерения, найти между ними коэффициенты соотношения и разработать методику измерения применительно к каждому типу отношений. Работы в этой области только начаты. Можно лишь предположить, что основной тенденцией развития таких отношений является расширение их объема.

Поддаются выделению и более частные подсистемы: военнополитические союзы (НАТО, СЕАТО, СЕНТО) — специфические объединения государств с общими военными целями. Эта наиболее традиционная форма межгосударственных объединений приходит во все более острое противоречие с тенденциями развития мировой системы международных отношений и противостоит таким ее институтам, как Организация Объединенных Наций, экономические международные союзы («общий рынок») — объединение группы стран в интересах локального экономического сотрудничества и групповой интеграции. В этом своем качестве они противостоят развитию мирового рынка и международного экономического и научно-технического сотрудничества всех государств и народов. Можно отметить и социально-культурные, а также региональные международные подсистемы (нередко они совпадают). На почве единых интересов и позиций по крупным международным проблемам возникают более или менее стабильные неоформленные союзы и коалиции.

Военно-политические и экономические союзы, а также неоформленные коалиции действуют обычно в рамках социальной структурной единицы. Однако при определенных обстоятельствах они выходят за ее пределы. В качестве примера можно сослаться на опыт антигитлеровской коалиции — государств с различным социальным строем, — сыгравшей решающую роль в разгроме фашистских держав. В этой связи представляется целесообразным раздельное рассмотрение гомогенных подсистем, к которым относятся государства одного типа, подчиняющиеся единой политической концепции, и гетерогенных, в которые входят государства различных социальных систем.

Структура системы международных отношений, естественно, не сводится к перечисленным единицам. Продолжая деление, мы приходим к уровню элементов, в роли которых выступают внешнеполитические (или международные) ситуации.

Международную ситуацию можно определить как пересечение внешнеполитических взаимодействий, определяемое временными и содержательными параметрами. Ситуации подразделяются на неконфликтные и конфликтные. Неконфликтной является, например, ситуация, связанная со стихийным бедствием большого масштаба, которая требует срочного вмешательства ряда государств (землетрясение в Перу, эпидемия холеры в Индии и т. д.). Под конфликтной ситуацией обычно понимают ограниченный временными рамками процесс острого противостояния внешнеполитических интересов, связанного с конкретным развитием событий (Карибский кризис, ближневосточная война и т. д.).

Общая методология исследования конфликтной ситуации предполагает учет объективных и субъективных факторов, приводящих к международному конфликту. Учитываются материально-техническая база вовлеченных в конфликт государств и их экономический строй, социальная система и политическая организация, структура общественного сознания на идеологических и социально-психологических уровнях. Принимаются также во внимание идеологические и социально-психологические ориентации и установки элит, их отдельных групп, сила противодействия в антагонистическом обществе и т. д.

На этой основе выявляются природа и характер данной конфликтной ситуации, источник конфликта, возможная степень нарастания опасности дальнейшего обострения конфликта, и, наконец, способы разрешения или урегулирования конфликта, а в некоторых случаях — его предупреждения.

Указанные факторы при нынешнем состоянии науки пока не поддаются формализации (хотя исключать такую возможность в дальнейшем было бы неверно). Данное обстоятельство делает общие модели конфликтной ситуации недостаточно строгими, и в этом их существенный недостаток. Применяемая ныне частичная формализация позволяет распространить получаемые выводы лишь на ограниченное количество явлений. Практически полезно, например, составление шкалы возможного возрастания опасности конфликта (по принципу стимул — реакция). Математические методы применяются для определения набора возможных реакций на то или иное внешнеполитическое решение, наиболее вероятных вариантов развития событий и т. д.

В зарубежной социологии широкое распространение получили так называемые имитационные игры. В ходе таких игр определенная личность выступает в качестве действующего лица (актора) внешнеполитической ситуации, осуществляя за него оценку ситуации и принимая решения. Этот метод со всеми его слабостями аналогичен методу опроса экспертов. Недостаточная компетентность эксперта или отсутствие у него необходимой информации о факторах, которые в действительности определяют конкретное внешнеполитическое решение (а такая информация, как известно, обычно тщательно засекречивается), может принципиально исказить результаты имитационной игры. Как показала практика подобных игр в Соединенных Штатах, полученные на их основании выводы следует оценивать с большой осторожностью.

Еще выше вероятность искажений при составлении так называемых сценариев, когда каждый из экспертов рисует возможное развитие ситуации на основании свободной гипотезы, без детального обоснования предлагаемых вариантов и без строгого выведения сюжетов из детерминируемой обстановки.

Подобно подсистемам, элементы системы международных отношений находятся друг с другом в тесной и весьма сложной взаимосвязи. Типология возникающих на этой основе взаимовлияний предельно затруднена, ибо число элементов (ситуаций) не может быть определено даже приблизительно. Эмпирически выявленные взаимовлияния и взаимодействия могут быть использованы лишь в качестве примеров.

Аналогичную цепь взаимовлияний можно проследить на протяжении всей истории международных отношений. Нападение милитаристской Японии на Перл-Харбор, положившее начало японо-американской войне на Тихом океане, ускорило вступление США в войну против нацистской Германии, чему до этого весьма противилась наиболее реакционная часть американской правящей элиты. В годы Второй мировой войны ситуация, складывавшаяся на европейском континенте (и прежде всего ход военных действий), определяла развитие международных событий во всех уголках земного шара. Победа над фашистской Германией и Италией, а также милитаристской Японией стала важнейшим фактором принципиально новой ситуации на обширной периферии колониальных империй и обеспечила успех ряда национально-освободительных движений.

В начале 70-х годов ситуация, сложившаяся на Ближнем Востоке, отравляя международные отношения, отрицательно сказывалась на обстановке даже в диаметрально противоположной части мира. Напротив, позитивное решение карибского конфликта в свое время стало одной из важных причин положительного развития событий на других континентах и т. д.

Совокупность взаимодействий между подсистемами и элементами системы международных отношений образует объективную основу ее относительной самостоятельности. Признание такой самостоятельности марксистской наукой не равнозначно недооценке влияния внешней — экономической, социальной и политической — среды, которой обычно грешат западные ученые. Оно лишь предполагает наличие автономных процессов внутри самой системы, взаимодействующих с поступающими извне импульсами. Именно в ходе этого взаимодействия и происходит постоянная трансформация системы.

ПЛАНИРОВАНИЕ ВСЕОБЩЕГО МИРА — УТОПИЯ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?[144]

Воистину сейчас необходимы новое мышление, новая философия мира, которая объединяла бы, а не разъединяла народы Запада и Востока, все человечество. Необходимо отказаться от традиционной философии войны и мира, которая была выработана в прошлые исторические эпохи.

Философия войны стара, как сама война. Отец истории Геродот из Галикарнаса собрал в девяти книгах сведения о том, как эллины и варвары вели войны друг с другом. Война для него — нормальное состояние человеческого общежития.

«Хочешь мира — готовься к войне». Пожалуй, никто точнее, чем римляне, не выразил главного принципа той концепции вооруженного мира, которую проповедуют и сегодня любители агрессии и международного диктата.

На протяжении веков лучшие умы человечества пытались сформулировать философию мира, но сводилась она либо к благородным, но идиллическим мечтаниям, как у Платона, моральным принципам, как у Канта, либо к некоторым нормам взаимоотношений государств в краткие периоды передышек между войнами, как у Гуго Гроция.

Клаузевиц, этот классик милитаризма, чье имя до сих пор с восхищением произносят многие на Западе, выдвинул идею: война есть продолжение политики другими средствами.

Сейчас человечество по-настоящему спаяно общей судьбой. Возникла и быстро укрепляется тесная взаимосвязь и зависимость народов самых отдаленных друг от друга континентов. Мир социализма и мир капитализма, так же как и мир развивающихся стран, сосуществуют на одной планете. Ученые и политики много спорят о понятии «мирное сосуществование». Но одно несомненно: мирное сосуществование при всех толкованиях как минимум предполагает существование человечества и как максимум — его всесторонний прогресс и развитие.

Диалектика мирового развития в нашу эпоху породила новое историческое противоречие — противоречие всей современной цивилизации. Оно состоит в том, что научно-техническая революция в известном смысле значительно опередила социальное развитие народов. Она произошла в мире, расколотом на две системы, обремененные острыми экономическими, социальными, политическими, идеологическими противоречиями. Это породило тяжелые, а в некоторых случаях и драматические последствия, поскольку человеческое общество, как единое целое, оказалось не подготовленным к разумному, справедливому и исключительно гуманному применению достижений науки и техники.

Борьба противоположностей, острейшие противоречия на международной арене — главная бросающаяся в глаза особенность жизни современного общества. Никогда противостояние социально-политических гигантов, располагающих новейшими образцами оружия массового уничтожения, не было столь грозным.

Однако необходимо видеть не только природу противоположных начал, но и природу единства человечества, анализировать возможность сотрудничества различных сил, учитывая их во многом противоположные устремления. Социальные противоречия на мировой арене не исключают политических соглашений и компромиссов, более того, сотрудничества для решения всеобщих глобальных проблем. Несмотря на приливы и отливы в международных отношениях, сотрудничество в таких сферах, как экономика, наука, техника, культура, коммуникация, имеет явные тенденции к расширению и углублению. Народы жаждут надежного, гарантированного, необратимого мира.

Ядерный век поднял проблему сохранения всеобщего мира и недопущения катастрофического конфликта на уровень ценности номер один в любой иерархии международных ценностей независимо от точки отсчета.

На Западе была популярна формула «лучше быть мертвым, чем красным». Но такой дилеммы в наше время быть не может.

Нет ничего важнее всеобщего мира. Мир находится в тесной взаимозависимости с социальным прогрессом.

В ядерный век коренным образом изменяются и политические цели, связанные с подготовкой войны. Формула, согласно которой большая война соответствует большой политике, «не работает» в условиях термоядерного конфликта, поскольку нападающая сторона будет не в лучшем положении, чем подвергшаяся нападению. Целью агрессивной войны всегда было достижение определенных выгод — экономических, территориальных, стратегических, престижных. Ни одна из этих целей не может быть достигнута в результате мировой термоядерной войны.

Что касается нравственной, то есть истинно человеческой, точки зрения, то приговор подобной перспективе был вынесен всеми народами сразу же после трагедии Хиросимы и Нагасаки.

Мировая политика как самостоятельный феномен — это политика, имеющая глобальную цель — предотвращение термоядерной войны, которая представляет собой общечеловеческое бедствие. В этой связи следует уточнить и само понятие «мир».

Принято говорить о мире между государствами, нациями, социальными группами, отдельными людьми и т. д. Иными словами, понятие «мир» (наряду с такими понятиями, как «политика», «власть» и др.) является полисемантическим, многозначным. Говоря о глобальной проблеме предотвращения термоядерной войны, руководство нашей страны имеет в виду категорию всеобщего мира, который понимается как общечеловеческое достояние, как абсолютная ценность, в отличие от относительных ценностей, имеющих значение для отдельных государств, наций, социальных групп и неизбежно носящих поэтому более частный характер.

Еще в XIX веке многие ученые предсказывали, что может настать такое время, когда прогресс военной техники сделает войну бессмысленной. Однако сам по себе один этот фактор не мог бы привести к всеобщему миру. Если бы на свете существовала только одна система, капиталистическая, если бы не было противоположной системы, социалистической, и ее миролюбивой политики, мир уже давно был бы вовлечен в ядерный конфликт. Экономические и политические кризисы капитализма, приход к руководству в тех или иных странах авантюристических сил фашистского типа, эскалация локальных конфликтов, наконец, случайность и ошибки давно бы могли привести к термоядерному конфликту, если бы не могучее противодействие стран социализма.

Совершенно ошибочно считать, что прочный мир может обеспечить только военная сила и построенная на ней политика. Такая политика вела бы не к миру, а к гонке вооружений, конфронтации и в конечном счете к войне.

Именно с этой линией мы связываем решающее значение главного, наиболее универсального фактора — растущего превосходства социально-политических сил мира над силами войны. Не следует упрощать дело. Речь идет не только о соотношении сил России и США, Запада и Востока. Речь идет также о факторах, влияющих на подход к этой проблеме в рамках мировой капиталистической системы, и особенно о роли развивающихся стран. Растущее воздействие рабочего класса, интеллигенции, которые в массе своей выступают против термоядерной войны, влияние неприсоединившихся стран, мирового общественного мнения, более сдержанная позиция таких участников НАТО, как Франция, борьба реалистических сил против экстремистов внутри правящих кругов США — все это создало ситуацию, которая сделала практически невозможным решение о развязывании термоядерной войны.

Разумеется, мы не предлагаем своим западным партнерам позаимствовать нашу философию мира. Нет, мы предлагаем совместными усилиями формировать новую концепцию мира и в этом духе менять наши отношения. Именно совместно, общими усилиями, раз мы убедились, что война между нами смерти подобна.

Как можно было бы сформулировать основной вывод, который логически следует из постановки вопроса о новом мышлении по проблемам войны и мира? Думается, он заключается в требовании обоснования необходимости перехода от традиционной системы международных отношений к новой системе, в которой приоритетными являются общечеловеческие интересы и ценности, принципы мира и сотрудничества.

Каждый раз, когда на земном шаре — на Ближнем Востоке, в Африке или в Юго-Восточной Азии — вспыхивает военный конфликт, сотни миллионов людей во всех уголках мира испытывают щемящее, а то и унизительное чувство беспомощности перед термоядом. Перед пламенем, которое в мгновение ока превратит в пепел, в пыль тебя, твоих детей, твой дом, дома твоих друзей, твой город и оставит после себя пустынную, отравленную землю, где никогда уже не вырастут ни хлеб, ни цветы, ни трава.

Произошла поразительная метаморфоза: наша планета, казавшаяся бескрайней и незыблемой, стала обыкновенным космическим телом, легко облетаемым и уязвимым. А человек обрел способность наносить вред не только самому себе, роду человеческому, но и самой планете — колыбели нашей цивилизации.

…История создания термоядерного оружия относится к началу XX века. Город Цюрих, в самом центре Швейцарии, предгорья Альп, один из красивейших уголков Земли. По странной иронии судьбы в этом городке, в центре мирной, нейтральной страны жил в начале века молодой человек, который работал в одном из самых мирных учреждений — в ведомстве мер и весов. Человек, известный теперь всему свету…

Вглядитесь еще раз в знакомые черты. Да, они олицетворяют могущество человеческого разума. Но только ли? Всмотритесь в этот распаханный, морщинистый лоб, в эти печальные глаза, в разметавшиеся, как на сильном ветру, седые волосы.

Нет, здесь запечатлена не только мудрость человеческой мысли, но и предчувствие трагедии. Лицо Эйнштейна — это печаль атомного века.

Великий ученый был вовлечен в ядерный водоворот. У истоков атомной бомбы стоят открытия ученых различных стран Европы конца прошлого века и начала нынешнего.

Французы Пьер и Мария Кюри, англичане Резерфорд, Чедвик, датчанин Нильс Бор, итальянец Ферми, немецкие ученые Ган и Штрассман, австрийка Мейтнер — вот люди, чьи открытия положили начало атомной эре[145].

Но кто же первым сказал «а»? Кто первым замыслил превратить эти открытия в атомную бомбу? Документально установлено, что первыми о бомбе заявили немцы. 24 апреля 1939 года в военные ведомства Германии поступило первое предложение о создании супербомбы. С ним обратились профессор Гамбургского университета Хартек и доктор Грот. «Та страна, которая  первой сумеет практически овладеть достижениями ядерной физики, приобретет абсолютное превосходство над другими» — именно так они аргументировали необходимость создания супербомбы. Вот она, мораль Леонардо в эпоху фашизма!

В послевоенных воспоминаниях бывший военный преступник Шпеер рассказал о том, как однажды, где-то в середине сентября 1939 года, Гитлер, вернувшийся из окрестностей Варшавы, просматривал военную кинохронику в своей берлинской квартире. На просмотре кроме Шпеера присутствовал Геббельс.

По свидетельству Шпеера, Гитлер вскочил с кресла и стал топать ногами и кричать: «Так с ними и будет! Уничтожим их!» Всего через несколько дней было принято решение о развертывании работ по созданию атомного оружия, впоследствии получивших название Уранового проекта, руководство которым было возложено на брата министра рейха — физика К. Вайцзеккера. Фактически же научным руководителем проекта стал физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии Гейзенберг. Да, да, тот самый Гейзенберг, который учился в Кембридже у Резерфорда вместе с нашим Петром Капицей, слушал там лекции Эйнштейна.

Итак, первый шаг сделала Германия… Затем в дело вступили США. В августе 1939 года американский физик Сциллард посетил Эйнштейна в Лонг-Айленде, где тот находился на отдыхе. Между ними произошел следующий разговор.

Сциллард. Я приехал сюда по совету Энрико Ферми и других ученых. Они полагают, что только вы можете убедить президента Рузвельта в необходимости приступить к созданию ядерной бомбы. Вот проект письма, подготовленного нами (читает): «Последние работы физиков показывают, что уран может быть в ближайшем будущем превращен в новый важный источник энергии. Это новое явление может также привести к созданию бомб, возможно, хотя и менее достоверно, — мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная на корабль, сможет полностью разрушить весь порт с прилегающими к нему строениями.

Поэтому США должны опередить немцев и приступить к экспериментальным работам для подготовки этого оружия. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что Германия прекратила продажу урана из захваченных чехословацких рудников и что в Институте кайзера Вильгельма в Берлине повторяются американские работы по урану».

Эйнштейн. Имеем ли мы право убивать людей посредством энергии, которая скрыта природой за семью замками и недоступна людям?

Сциллард. Энергия урана будет использована исключительно в целях защиты от фашизма.

Эйнштейн. Но если фашизм будет повержен до того, как мы создадим бомбу?

Сциллард. Тогда она ни в коем случае не будет применена в военных целях.

Эйнштейн подписал письмо. В этом проявились все величие и все иллюзии ученых, стоявших у истоков самого чудовищного изобретения за всю историю человечества. И Сциллард и Эйнштейн обманулись в своих надеждах. Бомба была сброшена на людей. И эта ошибка ученых определяет меру их ответственности перед всеми людьми на земном шаре, живущими под дамокловым мечом атомного уничтожения.

Письмо Эйнштейна попало к Рузвельту только в октябре 1939 года, когда в Европе уже бушевала мировая война. Это письмо было передано Рузвельту его неофициальным советником — крупным финансистом Саксом. И между ними состоялся примечательный обмен мнениями.

Рузвельт. Ну, какую еще блестящую идею вы мне принесли? И сколько надо вам времени, чтобы изложить ее?

Сакс. Сегодня я буду краток, господин президент. Я хочу напомнить вам один исторический факт. Молодой американский изобретатель явился к Наполеону и предложил ему построить флотилию паровых судов, которые могли бы пересечь Ла-Манш при любой погоде и обеспечить высадку десанта. Наполеону это показалось невероятным, и он высмеял изобретателя. История редко прощает такие промахи. Кто будет первым главой государства в мире, существующем в 1939 году, который поможет ученым-физикам, стремящимся дать своей родине оружие, превосходящее все, что было известно до настоящего времени?

Рузвельт. В конечном счете то, чего вы добиваетесь, — это всеми средствами помешать нацистам пустить нас на воздух, не так ли, Алек?

Сакс. Совершенно верно.

Рузвельт. (Вызывает звонком военного помощника генерала Уотсона.) Это требует действий.

Президент Рузвельт понял военное значение научного открытия ученых. 1 ноября 1939 года состоялось заседание Консультативного комитета по урану, в который вошли военные и ученые. Вскоре был создан знаменитый Манхэттенский проект. Это было 13 августа 1942 года. Во главе проекта был поставлен бригадный генерал инженерных войск Гровс. Он пригласил известного американского физика Юлиуса Роберта Оппенгеймера возглавить работу по созданию атомной бомбы. В ноябре 1942 года началось строительство лабораторий, где должны были проводиться исследования. Для этой цели было выбрано одно из самых уединенных мест в унылой пустыне штата Нью-Мексико — в районе Лос-Аламос, расположенном на плато недалеко от Санта-Фе. Сюда прибыла группа ученых из различных американских университетов, в которой решающую роль играл Энрико Ферми.

Любопытный факт. В 1941 году — заметьте, еще в 41-м — американский писатель-фантаст Лайн опубликовал свою повесть «Злосчастное решение». Располагая минимальной информацией, он рассказал в своей повести о том, как в Америке из урана-235 сделана сверхбомба. Он предсказал, что американские политики, военные в конце войны не погнушаются сбросить эту бомбу на крупный город противника. Когда в 45-м все это подтвердилось, писатель-фантаст был привлечен к ответственности за разглашение государственной тайны…

Прошло пять лет напряженной работы участников Манхэттенского проекта. И вот… 16 июля 1945 года в 5 часов 30 минут на уединенной базе Аламогордо в штате Нью-Мексико состоялось испытание первой атомной бомбы.

Большая группа ученых и военных расположилась в 9 километрах от стальной башни высотой 30 метров, где должна была взорваться бомба.

Единственный журналист, допущенный к испытаниям, Лоуренс, впоследствии писал в газете «Нью-Йорк таймс»: «Это был такой солнечный восход, которого еще не видел мир: огромное зеленое суперсолнце, за какую-то долю секунды поднявшееся на высоту более 3 километров и продолжавшее подниматься все выше, пока не коснулось облаков и с поразительной ясностью осветило вокруг себя землю и небо». Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, мощная волна пронеслась. Огненный шар солнца стал расти, все больше и больше увеличиваясь в диаметре. Вскоре его поперечник составил уже полтора километра и еще через несколько секунд уступил место столбу клубящегося дыма, который поднялся на высоту 12 километров, принял форму гигантского гриба. Потом вся земля задрожала, и вновь раздался грохот. Начался новый атомный век.

Лоуренс тут же, на полигоне, спросил Оппенгеймера, что он чувствует. Тот в ответ процитировал слова из священной книги индусов «Бхагавад Гита»: «Я становлюсь смертью, потрясате-лем миров». Другой ученый, Кистяковский, за завтраком в тот же день сказал: «Я уверен, что, когда наступит конец света, в последнюю миллионную долю секунды последний человек увидит нечто подобное тому, что увидели мы».

Мораль Леонардо… Быть может, ученые должны были скрыть свое изобретение? Но нет! Надо всеми нависла тень немецкой супербомбы. Надо было любой ценой опередить фашистов. Шпеер, личный друг Гитлера, который стоял во главе военной промышленности Третьего рейха, заявил на Нюрнбергском процессе: «Нам потребовался бы еще год-два, чтобы расщепить атом».

Почему немецкие ученые не преуспели в осуществлении Уранового проекта? Этот вопрос окружен легендами. Он служит темой блефов и детективных историй. Сам Гейзенберг доказывал, будто в меру своих сил тормозил осуществление Уранового проекта. Можно ли поверить в это? Можно ли поверить, что Гейзенберг действительно стал троянским конем Уранового проекта и тормозил его изнутри?

Факты свидетельствуют о другом. Об одной из самых поразительных ошибок самовлюбленного фюрера. Он не поверил в возможность достаточно быстрого создания атомной бомбы. Опьяненный успехами первых лет войны, падением Польши, крушением Франции, подчинением его воле большей части стран Западной Европы, 22 июня 1941 года Гитлер обрушил всю мощь своей военной машины на Советский Союз. Он ждал блицкрига, быстрой победы. И вот потому-то Гитлер распорядился вкладывать средства только в военно-научные проекты, которые дадут практические результаты в самый короткий срок.

В 1941 году были сокращены ассигнования на осуществление Уранового проекта. А в начале 1942 года Гитлер подписал приказ, налагавший запрет на разработку проектов, которые нельзя реализовать за несколько месяцев. В марте 1943 года Управление армейского вооружения отказалось от Уранового проекта, и он был передан в ведение имперского исследовательского совета. Вот где главная причина того, что фашизм не получил в свое распоряжение атомной бомбы.

Уже после войны стали известны некоторые подробности, говорящие о том, что Гейзенберг, Ган и другие немецкие ученые попросту пошли ложным путем к созданию атомной бомбы…

В августе 1945 года группа немецких физиков покорно ожидала своей участи в Фарм-холле — небольшом городке в Англии. Здесь были Гейзенберг, Вайцзеккер и другие участники Уранового проекта. Незадолго до того каждого из членов этой группы выловила американская разведка, которая имела специальное задание — захватить всех немецких ученых-атомщиков — участников Уранового проекта и создателей ракетного оружия. Американская разведка была столь усердна, что захватила ученых в английской, французской и советской зонах оккупации…

Здесь, в Фарм-холле, немецкие атомщики впервые услышали о взрыве атомной бомбы над Хиросимой. Между ними вспыхнула дискуссия, которая была записана на пленку подслушивающим аппаратом.

Гейзенберг. Разве в связи с этой атомной бомбой упоминалось слово «уран»?

Ган. Нет.

Гейзенберг. Тогда атомы тут ни при чем. Насколько я могу судить, какой-то дилетант в Америке утверждает, что у такой бомбы мощность 20 тысяч тонн взрывчатого вещества. Но ведь это нереально.

Ган. Как бы там ни было, вы, Гейзенберг, посредственность и можете спокойно укладывать свои чемоданы.

Гейзенберг. Я полностью с вами согласен. Это, вероятно, бомба высокого давления, и я не могу поверить, что она имеет что-то общее с ураном. Скорее, им удалось найти какой-то химический способ гигантского увеличения силы взрыва. Для нас, занимавшихся этим пять лет, вся эта история выглядит довольно странно.

Вайцзеккер. Американцы оказались способными на координацию усилий в гигантских масштабах. В Германии это было бы невозможно. Там каждый стремился бы все сосредоточить у себя.

Гейзенберг. Серьезная финансовая поддержка стала для нас возможной только весной 1942 года. Но мы не имели морального права рекомендовать своему правительству потратить 120 тысяч марок только на строительство.

Вайцзеккер. Я думаю, что основная причина нашей неудачи в том, что большая часть физиков из принципиальных соображений не хотела этого. Если бы мы все желали победы Германии, то мы наверняка добились бы успеха.

Ган. Я в это не верю, но все равно рад, что нам это не удалось.

Гейзенберг. И все-таки, как они этого достигли? Я считаю позорным для нас, работающих над тем же, не понять, как им это удалось.

Вайцзеккер. У русских наверняка нет бомбы. Если бы американцы и англичане были бы порядочными империалистами, они уже завтра сбросили бы бомбу на Россию. Впрочем, они никогда не сделают этого. Они скорее сделают из нее политическое оружие. Конечно, это неплохо. Однако мир, достигнутый таким путем, сохранится лишь до того момента, пока русские сами не сделают бомбу. После этого война станет неизбежной.

Вот что заботило выдающихся ученых! Они боялись выглядеть посредственностями. Их тяготило ощущение проигрыша в состязании с американскими коллегами. И только! Разве их волновал вопрос о морали? Об ответственности перед человечеством? Нет! Только тщеславие. После разгрома Германии перед учеными и политиками встала именно нравственная проблема: можно ли применять атомное оружие против Японии, которая не имела ядерного проекта и находилась накануне поражения?

Надо с сожалением признать, что под давлением военных и политиков большинство ученых — участников создания атомной бомбы проголосовали за ее применение против Японии. И только некоторые подняли свой голос против. Среди них главную роль играл Сциллард. Да, да, тот самый Сциллард, который в свое время уговорил Эйнштейна подписать письмо президенту Рузвельту о создании атомной бомбы. Он снова обратился к Эйнштейну — на этот раз, чтобы с его помощью предотвратить применение атомных бомб против японского населения.

В апреле 1945 года Сциллард посетил Эйнштейна в Принстоне.

Сциллард. Рассуждая формально, я не имею права говорить с вами о том, о чем я собираюсь говорить. Да, да, формально это так. Но по существу… Встает вопрос: что делать дальше? Германский фашизм сокрушен. Это произошло прежде, чем Гитлеру удалось добиться того, что сделано здесь, в Америке.

Эйнштейн. Помните, я говорил вам о возможности возникновения такой ситуации?

Сциллард. Да, помню. Должен признаться, что тогда, пять лет назад, я не мог представить трагизм этой ситуации. Если тогда все мы тревожились, опередит ли нас Гитлер, то сейчас встает вопрос вопросов: что делать нам с бомбой дальше?

Эйнштейн. Для вас это вопрос?

Сциллард. Для меня нет. Но ведь дело не во мне. 2 августа 1939 года я просил вас подписать письмо, содержавшее ходатайство действовать как можно быстрее. А сейчас, в апреле 1945 года, я хочу уговорить вас подписать другое письмо к президенту с просьбой воздержаться от поспешных действий.

Эйнштейн поставил свою подпись, не говоря ни слова. Но было уже поздно. Ученые сыграли роль донкихотов XX века. Позднее Эйнштейн напишет исторические слова: «Американское решение было фатальной ошибкой. Стало привычным полагать, что один раз примененное оружие может быть применено снова». Это были ученые, чья мораль сродни морали Леонардо.

В XX веке впервые случилось так, что судьбы каждого человека, всех народов, всего человечества, да и самой планеты нашей, сплелись в один узел: одна война на всех и один мир, всеобщий, неделимый.

Очевидно, что в наш век, век термоядерный, электронный, экологический, когда наука и техника демонстрируют все свои возможности и все свои опасности, предотвращение термоядерной войны объективно стало главной целью мировой политики.

Как же предотвратить сползание к катастрофе? Одни говорят: только сила, стало быть, только дальнейшая ракетно-ядерная гонка способна предотвратить войну. Наш народ глубоко убежден, что наращивание термоядерного оружия — порочный и гибельный путь. Мир может быть укреплен, упро-чей, гарантирован только на путях мира, разоружения, а не на путях вооружения и подготовки материальных условий для мировой войны.

Популярный на Западе американский социолог М. Мак-Люэн пишет, что «в момент появления спутника планета стала глобальным театром, в котором нет зрителей, а есть лишь актеры». По его мнению, это сделало необходимым новое «экологическое мышление». Верно, но беда в том, что далеко не все актеры (например, представители военно-промышленного комплекса США) осознали новую реальность, не все готовы сделать необходимые выводы.

Выступая в 1970 году на Международном социологическом конгрессе в Варне, я предложил своим коллегам — социологам и политологам — сосредоточить усилия на планировании мира, совместно участвовать в разработке планов и программ всеобщего мира и сотрудничества.

В докладе было предложено разграничить следующие этапы международных отношений:

— пассивный, или негативный, всеобщий мир, синонимом которого является «холодная война»: это состояние, когда сохраняется острая международная напряженность, усиленно наращиваются вооружения, сохраняется политическая и военная конфронтация двух мировых систем, векторы которой устремлены к мировой войне;

— активный, или позитивный, всеобщий мир, синонимом которого является разрядка международной напряженности, когда ослабляется политическая конфронтация, развивается международное сотрудничество, но еще не преодолена гонка вооружений и военная конфронтация двух мировых систем, а значит, сохраняется опасность мировой войны;

— планируемый всеобщий мир, под которым имеется в виду такое международное состояние, когда будут осуществляться целенаправленные меры, ведущие не только к ослаблению напряженности и всестороннему сотрудничеству, но и к прекращению гонки вооружений, поэтапному разоружению, а в конечном счете — к исключению мировых войн, к прочно гарантированному всеобщему миру, к созданию новой системы международных отношений на принципах мирного сосуществования. Это модель будущего, за которое выступают прогрессивные силы на всей земле.

В последнее время человечество получает доказательства того, что планировать мир и международное сотрудничество можно и должно.

Конечно же планирование всеобщего мира не может быть делом одной страны или даже одной социальной системы. В современном мире больше 150 государств, и если война может быть начата одним из них, то всеобщий мир, по-видимому, зависит от всех государств или, по крайней мере, от большинства, и прежде всего от великих держав, располагающих наибольшим термоядерным потенциалом.

Очевидно и другое: планирование всеобщего мира, т. е. строительство новой системы международных отношений, основанной не на силе термояда, а на всеобщей безопасности, — дело новое, чрезвычайно сложное и специфичное. Оно принципиально отличается, например, от экономического национального планирования, где план есть закон, обязательство. Планирование социальных процессов вообще неравнозначно экономическому планированию, тем более это относится к международным отношениям — с борьбой сил и различных политических тенденций.

Но одного прогноза мало. Планирование мира имеет целью активное воздействие на систему международных отношений. Если прогноз представляет собой обозримую перспективу, а фантастика рисует воображаемую перспективу, то план означает регулируемую перспективу. Иными словами, от нынешнего поколения людей зависит, какая из тенденций развития современного мира станет реальностью: быть или не быть всеобщему миру и сотрудничеству народов, быть или не быть человечеству на планете Земля.

XX век гордится наукой. Но, увы, наука нашего времени в значительной мере устремилась в объятия войны. Группа блистательных ученых, между прочим, таких убежденных гуманистов, как Энрико Ферми, первой создала атомную бомбу. Второй этап наступил, когда была создана водородная бомба. Ее мощность в 750 раз превышала мощность каждой из бомб, сброшенных над Японией. Но и это не стало пределом. На следующем этапе была создана кассетная боеголовка — МИРВ. Но и этим дело не ограничилось. В последние годы американские ученые работают над созданием космического оружия.

Что дальше? Дальше, сообщают американские социологи Г. Кан и А. Винер, станет возможным создание машины «судного дня», с помощью которой можно будет уничтожить все живое на Земле, превратить ее в огненный шар.

Войны — закон существования существ, которые зовутся Homo sapiens. К такому фаталистическому выводу приходят многие западные ученые. Последнее издание труда «Исследование войн», подготовленное американским профессором Куинси Райтом, содержит более полутора тысяч страниц и 77 таблиц. Автор подсчитал, что с 3600 года до н. э. до 1962 года произошло не менее 14 542 войн. В результате войн в XX веке из каждой тысячи человек погибло 90, а в прошлом веке — только 15.

Другой американский ученый, Айвэн Геттинг, сопоставил число войн и число убитых в различные исторические периоды. Цифры навели его на мысль о некой закономерности: число убитых лихорадочно возрастает по мере роста населения и развития цивилизованности. Он назвал ее раскручиванием «спирали смерти».

По подсчетам Геттинга, процент убитых на войне по отношению к населению Земли возрастает в каждые полстолетия в 4,5 раза. Западные социологи, обеспокоенные демографическим взрывом, подсчитали, что к концу столетия население Земли почти удвоится и достигнет 7 миллиардов человек. «Спираль смерти» должна, по-видимому, их успокоить: военный взрыв перекроет демографический. Через 80-130 лет, как пишет Геттинг, в войнах будет уничтожено 100 процентов теперешнего населения.

Ученые заметили также, что существует цикличность возникновения крупных войн. Американские исследователи Фрэнк Дептон и Уоррен Филлипс пришли к выводу, что существует 25-30-летний цикл, в котором пять лет занимают войны. Вот данные о военных периодах на протяжении последних ста лет: 1840–1844 годы; 1865–1869; 1890–1894; 1914–1918; 1939–1945 годы.

Социологи по-разному объясняют эту закономерность. Большинство из них связывают ее со сменой поколений. По такой логике, каждая новая война становится возможной, когда забывают о старой.

Надо ли обреченно мириться с этим или пора наконец остановиться над пропастью? И начать пусть трудный, но необходимый поворот к новой системе отношений между народами? Именно за новую систему отношений между народами с неослабевающим упорством борется наш народ, знающий, что такое война.

Атомные взрывы в Хиросиме и Нагасаки заставили мир содрогнуться. Все ощутили, что столкнулись с чем-то чудовищным, неслыханным, непредвиденным. Однако очень скоро западные политики стали действовать так, будто термояд не принес ничего нового в мировую политику.

Наиболее яркий представитель западного политического мышления того времени, Уинстон Черчилль, предпринял попытку связать традиционное представление о международной политике с ядерным оружием. Это ему принадлежит сомнительная честь быть автором идеи о том, что термоядерное оружие является гарантией против возникновения мировой войны, поскольку делает ее бессмысленной. В своей речи в Фултоне он выступил против запрещения ядерного оружия и призвал западные державы форсировать его производство.

Соединенные Штаты Америки первыми вступили на этот путь, вкладывая огромные средства, материальные и человеческие, мобилизуя лучшие интеллектуальные силы. Шанс остановиться был упущен. «Ядерный щит», «ядерный зонтик», «равновесие страха», «ядерное превосходство» — на Западе было придумано немало формул, суть которых все та же: не надо бояться гонки вооружений, она служит гарантией против мировой войны.

Новая ли это идея? Быть может, она представляет собой оригинальное изобретение, специфичное для ядерной стратегии, которое обыкновенный человеческий ум не в силах осмыслить? Ничуть не бывало. Во второй половине XIX столетия А. Нобель изобрел динамит, и вот что он заявил в этой связи: «Может быть, мои заводы покончат с войной скорее, чем ваши конгрессы. В тот день, когда два крупных армейских соединения смогут мгновенно уничтожить друг друга, все цивилизованные нации придут в ужас и распустят свои армии». Вскоре произошла Франко-прусская война, а через 43 года — Первая мировая война. Сейчас человечество каждый день приносит в жертву молоху войны 5 миллиардов долларов.

Наиболее сильный довод сторонников «ядерного сдерживания» состоит в том, что прошло уже более 50 лет после Второй мировой войны, а третьей мировой войны, несмотря на острые международные конфликты, перманентную напряженность, локальные войны, удалось избежать.

Анализ факторов, которые привели к такому результату, позволяет наметить следующие гипотезы:

1. Мировая война не разразилась, поскольку она стала бессмысленной в результате угрозы взаимного уничтожения или взаимного нанесения непоправимого ущерба.

2. Мировую войну удалось предотвратить благодаря существованию биполярной международной системы (США, союзники — СССР, союзники), два блока которой обладали равной мощью, что делало сомнительной (или невозможной) победу одного из них в мировом конфликте.

3. Мировую войну удалось предотвратить в результате превосходства сил мира над силами, заинтересованными в развязывании термоядерной войны.

Мы полагаем, что все эти три фактора сыграли свою роль, но решающим является третий — превосходство сил мира над силами войны. Борьбу СССР и братских социалистических государств за всеобщий мир и международную безопасность поддерживал рабочий класс и прогрессивная интеллигенция западных стран, Китай, неприсоединившиеся страны Азии и Африки.

Однако все новые достижения в военной технике (в области наступательного и оборонительного оружия) сказываются на соотношении сил; биполярная международная система постепенно размывается попытками создать «третью», «четвертую» силу, как в Азии, так и в Европе, со своей системой ценностей и ориентации; возможные научно-технические и социальные взрывы и катаклизмы (экономические и политические кризисы, появление тоталитарных диктатур, усиление влияния военно-промышленного комплекса в США и др.) — все это может усилить тенденцию к международной анархии и усугубить военную опасность. Отсюда вытекает необходимость поиска кардинальных решений.

Серьезную роль в укреплении всеобщего мира, несомненно, сможет сыграть дальнейшее развитие ООН. В то же время нужно учитывать, что угроза термоядерного конфликта может потребовать принятия самых быстрых и оперативных решений. Практически их будет принимать ограниченное число лиц. По этой причине ООН сможет стать важным орудием планирования всеобщего мира при условии достижения предварительного согласия, по крайней мере между теми, кто располагает наибольшими ракетно-ядерными потенциалами (прежде всего между СССР и США).

Существуют различные варианты развития системы международных отношений, основанной на равновесии сил. Один из них прогнозирует дальнейшее развертывание системы блоков. По прогнозам Г. Кана и А. Винера, возможно появление Китайского, Западноевропейского, Латиноамериканского, Африканского, Арабского, Индийского и других блоков.

Но экстраполяция в будущее нынешней международной системы означает усиление гонки термоядерных и иных видов вооружения уже в рамках блоков и союзов, обладающих достаточной автономией в своих действиях. Появление системы блоков усилит действие факторов, способствующих мировому термоядерному конфликту, и, в сущности, ввергнет мир в новую безостановочную гонку вооружений.

Какова же конструктивная альтернатива системе равновесия сил, той системе, которая лучше или хуже, но, несомненно, содействовала сохранению всеобщего мира на протяжении последней четверти века? Такой альтернативой является осуществление всеми народами и государствами связанных между собой акций, в том числе коллективных, через ООН, многосторонних, двусторонних, целенаправленных, гарантирующих предотвращение термоядерной войны и развитие плодотворного международного сотрудничества. Цель состоит в том, чтобы шаг за шагом укреплять основы устойчивых, стабильных, долгосрочных отношений, которые не могли бы поколебать спонтанно возникающие то там, то здесь политические конфликты. Это и есть планируемый мир, который в конечном счете должен привести к изменению всей системы международных связей на мировой арене.

Состояние планируемого мира основывается на реалистическом прогнозе сохранения идеологических и политических разногласий между двумя основными мировыми социальными системами. Он означает лишь, что выносятся за скобки и становятся юридически запрещенными и практически неосуществимыми действия, ведущие к мировой термоядерной войне. В первую очередь такими действиями являются применение термоядерного, а затем и иных видов оружия массового уничтожения, производство и испытание таких видов вооружения, развязывание агрессивных и региональных войн и т. п.

Разногласия, возникающие в ходе идейно-политического и экономического соревнования двух противоположных социально-классовых систем, не должны доводиться до состояния военно-политических международных конфликтов, их необходимо разрешать на стадии, позволяющей сделать это невоенными средствами. Американский социолог А. Этциони называет такое ограничение уровня международных конфликтов «инкапсуляцией». Это означает, что исключаются определенные средства и типы конфликтов и устанавливается механизм проведения в жизнь достигнутых соглашений и предложений («капсула»). Другой американский ученый, Мортон Каплан, касаясь создания системы ослабления международной напряженности, пишет: «Такая система предполагает, что произойдет изменение как внутри американской, так и внутри советской системы. Советское общество станет более открытым и менее агрессивным, а США с меньшей горячностью будут защищать международный порядок».

Такая позиция нуждается в критике, во-первых, ввиду необъективной оценки стран социализма и, во-вторых, ввиду выдвижения в качестве условий ослабления напряженности структурных и социально-политических сдвигов в рамках двух мировых систем. На самом деле поиск путей ослабления международной напряженности и укрепления всеобщего мира должен исходить из реалистической оценки состояния мира сейчас и в прогнозируемой перспективе. Реальной альтернативой может явиться план всеобщего мира (или множество планов и программ), выработанный учеными и политиками и положенный в основу деятельности, по крайней мере, ведущих держав и международных организаций. Такой план (или планы) мог бы служить отправным моментом для поворота, а в конечном счете и для радикальных изменений в системе международных отношений в интересах сохранения мира.

Провозглашая задачу предотвращения термоядерной войны, Советский Союз отстаивает интересы не только своих народов, но и всего человечества. Обширный комплекс внешнеполитических усилий Советского Союза отвечает и другой важной цели планирования мира — переходу к нормальному для состояния всеобщего мира сотрудничеству между всеми народами и государствами.

Планирование всеобщего мира требует четкого понимания того, что такое «поворот в гонке вооружений»; что имеется в виду под разоружением; какими должны быть санкции в отношении государств, настаивающих на продолжении гонки вооружений; гарантии неядерным державам, всеобщее участие в программе разоружения; как дифференцировать международную ответственность различных держав за сохранение всеобщего мира; соглашения (двусторонние, многосторонние, мировые) по реализации плана мира, альтернативы концепции равновесия сил и, наконец, новый характер системы международных отношений в условиях мира без термоядерного оружия.

Главное звено в осуществлении плана и планов всеобщего мира — ослабление и прекращение гонки вооружений, постепенное разоружение в области термоядерных средств, а в конечном счете — полный отказ от производства и применения термоядерного оружия. Опыт уже в достаточной мере показал, что осуществление таких мер — дело очень сложное. Но другого выбора у человечества нет.

Ученые могут оказать содействие политикам прежде всего своим участием в создании международного климата доверия и сотрудничества.

Крупные дипломатические и международно-правовые достижения последних десятилетий (Договор о запрещении ядерных испытаний в трех средах, Заключительный акт, принятый в Хельсинки, советско-американские соглашения «О предотвращении ядерной войны», ОСВ-1 и ратифицированный Договор ОСВ-2 и многие другие) внушают надежду на возможность серьезных сдвигов в деле ограничения и прекращения гонки вооружений и укрепления мира.

В прошлом политические деятели в США видели только один путь — наращивание силы, ракетной и ядерной мощи, военного, экономического и психологического давления на СССР. Дело было не только в пропагандистских эскападах вроде «империи зла». Дело было в реальной политике США, которая имела только один вектор — больше бомб, больше новых программ вооружения на земле, на воде, под водой, в воздухе и в космосе. До сих пор еще деятели того времени не могут успокоиться, они постоянно предостерегают американскую администрацию против любых соглашений с нашей страной.

Проблема влияния на другие государства и международные системы в направлении укрепления гарантий против эскалации термоядерного конфликта тем злободневнее и важнее, что начинается ядерная гонка в Азии и возникает, следовательно, вопрос о коллективном контроле над ней.

Политику нередко сравнивают с игрой в перетягивание каната. Рациональное зерно этого сравнения состоит в том, что в политике, как нигде, важна активность, важна борьба, важны действия. Чем больше сил накапливается на той стороне, которая выступает за мир, тем больше гарантий, что мировой термоядерной катастрофы удастся избежать. Тем больше надежды на то, что планируемый мир станет реальностью.

Как можно представить себе формирование нового типа международных отношений на основе нового типа мышления, адекватного нашему веку?

Но планирование всеобщего мира не сводится к решению задачи прекращения гонки термоядерного вооружения и отказа от его применения. Оно должно отвечать цели создания активного всеобщего мира, основанного на взаимовыгодном международном сотрудничестве во всех сферах — экономической, научно-технической, культурной.

Советско-американские соглашения о сотрудничестве в области окружающей среды, исследования и использования космического пространства в мирных целях, в области науки и техники, медицинской науки и здравоохранения создают благоприятные условия для развития взаимных торговых и других экономических связей. Договоренность о развитии торгового обмена, достигнутая в последнее время между двумя державами, служит хорошей базой для развертывания всестороннего сотрудничества в тех областях жизнедеятельности, в которых заинтересованы не только народы двух стран, но и все народы мира.

Планирование всеобщего мира предполагает и создание новой социально-психологической атмосферы. Мы рассматриваем международную напряженность одновременно как социально-политическое и социально-психологическое состояние человеческого общества. Разумеется, международная напряженность в конечном счете определяется социально-экономическими и политическими факторами. В этой связи имеют особое значение формы и методы, в которые облекается борьба на международной арене, сам стиль политических отношений.

В создании социально-психологической атмосферы большую роль могут сыграть опять же ученые. Профессиональный уровень анализа, осуществленного проф. Г. Киссинджером в работе «Ядерное оружие и внешняя политика», достаточно высок. Однако думается, что его научные усилия были бы более плодотворны, если бы вместо задачи создания стратегической доктрины он выдвинул задачу разработки проблем всеобщего мира. Стратегическая доктрина ставит целью, по его убеждению, претворять могущество в политику, определять, за что стоит бороться и какую силу следует применять для достижения тех или иных результатов. Между тем основная проблема лежит не столько в сфере военно-политической стратегии, сколько в сфере международной политики.

Нельзя не согласиться с Дж. Гэлбрайтом, который призывает социологов-международников США сосредоточить свои усилия на разработке проблем прекращения гонки вооружений и укрепления мира вместо профессионального обслуживания идеологии «холодной войны». Растущее влияние науки может и должно использоваться исключительно в целях укрепления мира и социального прогресса.

Ограничение и прекращение гонки вооружений, а в перспективе — запрещение термоядерного оружия в решающей степени зависят от двух крупнейших держав мира, располагающих наибольшим термоядерным потенциалом, — США и Советского Союза. Некоторые дипломатические и международно-правовые достижения последних лет (договоры о запрещении испытаний ядерного оружия в трех средах, о нераспространении ядерного оружия, переговоры по ограничению стратегических вооружений и др.) внушают надежду на возможность серьезных сдвигов в деле ограничения и прекращения гонки вооружений.

Существует еще одна важная проблема — проблема влияния на другие государства и международные системы в области укрепления гарантий против термоядерного конфликта. В ряду политических и международно-правовых мер заслуживает внимания, как нам представляется, договор-обязательство СССР и США осуществлять совместные акции в отношении любого другого государства, применившего ядерное оружие. Такой договор, особенно если к нему присоединятся другие державы, мог бы стать важной гарантией дела мира.

Общественные движения за мир играют особую роль в создании психологического климата, который служит предпосылкой трансформации всей системы международных отношений. Психологический климат «холодной войны» и конфронтации стимулировал недоверие, рознь, озлобление и страх. Психологический климат, который формируется ныне, стимулирует доверие, диалог, взаимопонимание, сотрудничество.

Борьба идей в таких условиях не прекращается, а становится сложнее по содержанию и формам. Она идет при посредстве широкого распространения информации, развития контактов между государствами и народами, культурного обмена подлинными ценностями.

Благородные цели определяют и средства в борьбе за мир, за объединение всех потенциальных союзников, в том числе колеблющихся и неустойчивых, за разумные, взвешенные взаимоприемлемые решения и действия.

Философия мира — это глубоко реалистическая философия общечеловеческих целей, основанная на анализе соотношения сил войны и мира, развития природы этих явлений в нашу эпоху. Смысл философии общечеловеческих целей не в том, чтобы замалчивать классовые противоречия или отказываться от своих принципов, от политических симпатий и антипатий, а в том, чтобы в сложном и дифференцированном мире, предвидя возможную угрозу катастрофы, находить верный путь ко всеобщему миру и сотрудничеству.

Сотрудничество — вот ответ на вопрос о реальных путях борьбы за мир и прогресс. Великим примером сотрудничества и союза стран с различными социальными структурами была война против фашизма. Даже в условиях «холодной войны» тенденция к экономическому и политическому сотрудничеству пробивала себе дорогу через все мнимые и реальные «железные занавесы».

Разрядка международной напряженности является общепризнанным фактом. Менее осознан мировой общественностью другой факт: сама политика разрядки стала объектом острой борьбы социальных систем, политических и идеологических течений на международной арене. Вокруг этой политики — ее ближайших и перспективных целей — развертывается ныне процесс нового размежевания международных сил.

Нельзя не видеть, что после периода растерянности и даже шока, который пережили сторонники «холодной войны» в Европе, Азии, Америке, они начали перестраивать ряды, менять тактику, изыскивать новые возможности, чтобы ослабить, затормозить и даже повернуть вспять процесс международной разрядки. Особую ставку они делают на развертывание психологической войны как средства возобновления политической и военной конфронтации.

Нельзя не видеть того значения, которое приобрели в современных условиях отношения между СССР и США. Политическая линия Советского государства в вопросах сотрудничества с ведущей западной державой хорошо известна. Она исходит из коренных интересов международной безопасности, всеобщего мира и социального прогресса. Она основана на понимании особой ответственности ведущих держав двух социальных миров, располагающих наиболее мощными ракетно-ядерными потенциалами, за предотвращение мировой термоядерной войны и укрепление мира на планете.

Что могут противопоставить этому наши критики? Возврат к «холодной войне» между СССР и США? Военную конфронтацию? Лихорадочное продолжение гонки термоядерного вооружения? Экономическую блокаду? Во имя каких целей? В мировой политике нет таких целей, которые оправдывали бы подобную альтернативу.

Кто не помнит, что началом «холодной войны» во всем мире послужило как раз ухудшение советско-американских отношений, которое наступило вскоре после окончания Второй мировой войны? Именно в такой обстановке был создан военный блок НАТО, который, по признанию самих западноевропейских политиков, на долгие годы привязал европейских участников к атлантической военно-политической колеснице. Уроки истории показывают, что «холодная война» между СССР и США — один из важнейших источников напряженности на европейском континенте, ослабления внутриевропейских связей, усиления атлантической зависимости больших и малых государств Западной Европы.

Что касается планов военно-политического объединения Западной Европы, а также других планов развертывания системы международных блоков, то это тупик для политики мира. Это установка на обострение международной напряженности, на подготовку новой мировой войны.

Единственной конструктивной альтернативой является постепенная перестройка всей системы международных отношений на принципах равновесия безопасности и международного сотрудничества, предлагаемая Советским Союзом. Первым условием становления такой системы отношений является разрядка международной напряженности, которая включает в себя активную борьбу против сторонников «холодной войны», политики блоков, как бы они ни маскировали свой обветшалый, но все еще весьма опасный национализм.

На пути к полному осуществлению идеи планируемого мира имеется еще немало препятствий. Тем не менее анализ коренных тенденций политического развития на международной арене позволяет прогнозировать дальнейшее постепенное потепление международного климата, укрепление сил, отстаивающих дело мира на Земле. В политике, как нигде, важны активность, борьба, действия. Чем больше сил накапливается на той стороне, которая выступает за мир, тем больше гарантий, что мировую термоядерную катастрофу удастся избежать. Тем больше надежды на то, что планируемый мир станет реальностью.

ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — КУДА ИДЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО?[146]

Диалог автора с известным американским ученым профессором О. Тоффлером

Ф.Б. Дорогой профессор! Я очень рад приветствовать вас в моем доме. Не знаю, в какой степени вы знакомы с моими работами, но я достаточно внимательно следил за вашими публикациями и ценю их. Замечу, что в какой-то степени мы с вами шли сходными путями. Например, ваша книга «Футурошок». Насколько я помню, вы завершаете ее призывом к совместным усилиям наших государств, государств всего мира — через ООН и другие международные организации — к решению глобальных проблем.

Примерно в то же время, еще не ознакомившись с вашей книгой, я сделал доклад на Международном социологическом конгрессе в Варне (в 1970 г.), который назывался «Планирование всеобщего мира — утопия или реальность?». Потом, прочтя вашу книгу «Футурошок», я убедился еще раз, что ни одна новая или сравнительно новая мысль не приходит в голову одному человеку. С другой стороны, меня обрадовало совпадение наших ощущений и близость взглядов относительно того, что может реально сделать человечество для своего спасения от самоуничтожения и для прогресса. Вероятно, это свидетельствует не только о близости идей, но и об их истинности.

Сегодня мне хотелось бы поговорить о вашей новой книге «Третья волна». Пока у нас лишь немногие специалисты знакомы с этой работой, хотя слышали о ней. Я понимаю, коротко определить главную идею такой большой книги трудно. Но все-таки хотелось бы, чтобы вначале вы сами рассказали об основном ее замысле, аргументах и выводах.

О.Т. Во-первых, было бы полезно объяснить, почему она так отличается от «Футурошока». «Футурошок» в основном книга о факторах ускорения, о социальных и технологических изменениях в наше время. Я не пытался изобразить в «Футурошоке» вновь возникающее общество. В «Третьей волне» упор делается именно на очертании вновь появляющегося общества.

В 1970 году, когда «Футурошок» вышел из печати, было еще преждевременно выявлять характерные черты вновь возникающего общества. Теперь некоторые особенности, типичные для нового времени, можно уже уловить.

Основной тезис «Третьей волны» заключается в том, что мы уходим от века индустриального общества. 10 тысяч лет назад некий доисторический Эйнштейн, — возможно, женщина — задумал и осуществил то, что мы называем «первой волной» изменений. Она преобразовала племенных кочевников в оседлых крестьян.

Эта «первая волна» означала аграрную революцию, которая проходила очень медленно, со скоростью — так считают ученые — одного километра в год в течение 9 тысяч лет на территории Европы и других континентов.

Затем, приблизительно 300 лет назад, в Англии, во всей Западной Европе началась промышленная революция. Она охватила более 20 стран, которые теперь можно назвать индустриальными. 500 миллионов человек в Северной Америке, 500 миллионов человек в Западной Европе, 500 миллионов в Восточной Европе и Советском Союзе; 500 миллионов в Азии — Сингапуре, Тайване и т. д.

Промышленная революция преобразовала человеческое общество из аграрного в индустриальное, изменила образ жизни людей, превратила большинство крестьян в рабочих.

Изменения, происходящие в наше время, лишь кажутся изолированными одно от другого, но если взглянуть глубже, то между ними обнаруживаются связи. И то, что происходит сейчас, есть «третья волна» изменений, не менее мощная, чем волна промышленных революций, но скорость ее намного выше. Чтобы сделать свое дело, «первой волне» изменений потребовалось 10 тысяч лет, «второй волне» — 300 лет. На «третью волну» времени потребуется значительно меньше.

Промышленная революция не только перераспределила количество людей, занятых в сельском хозяйстве и промышленности, усилив приток рабочей силы в города — на фабрики и в учреждения. Она изменила семейные отношения. В аграрном обществе семья представляла большое объединение людей, живших и работавших вместе. С появлением индустрии вместо многочисленных семейств появились лишь семейные ячейки: муж, уходящий на работу, жена, остающаяся дома, и очень мало детей. Социологи подсчитали, что на семью приходится 1,8 ребенка. Семья потеряла свой вес, и многие ее функции взяло на себя общество.

Обучение детей, которое прежде осуществлялось дома, в индустриальном обществе взяла на себя школа. Больные, лечившиеся прежде дома, теперь пользуются больницами. Таким образом, люди в своем большинстве в основном находятся вне дома. Это делает новые изменения более глубокими по сравнению с прошлым.

Ф.Б. Значит, вы считаете, что нас ждет коренная реконструкция общества и радикальные изменения человеческой природы?

О.Т. Изменения, которые происходят сегодня, и те, которые нас ждут впереди, будут неуклонно нарастать. В ближайшие 10–15 лет будут происходить не мелкие, а революционные изменения. Изменяется структура общества. Изменяется форма производства. Вся структура культуры и социальных институтов претерпит радикальные сдвиги. Это будут неслыханные преобразования, и все они произойдут в этом столетии и в начале будущего.

Нам достаточно подождать 30, а не 300 лет и не 10 тысяч лет. Теперь о характере самих изменений. Уяснить себе, насколько революционным является дух этих изменений, мы можем лишь путем сравнения институтов, возникающих теперь, с институтами индустриального общества, умирающими на наших глазах. Мы с женой путешествуем по всему миру и повсюду видим, что ломается сама система. Какая же система ломается? Не капиталистическая система. И не коммунистическая система. Ломается мировая индустриальная система. Образ жизни. Цивилизация, которая была создана промышленной революцией.

Ф.Б. А вы не думаете, Олвин, что мы наблюдаем и можем проследить в ближайшем будущем не одну, а по крайней мере две тенденции? Одна — это интернационализация, формирование того, что вы называете «третьей волной», а я назвал бы научно-технологической революцией. Другая же тенденция связана с ростом определенного национального и социального своеобразия форм цивилизаций. Объясню свою мысль на примере Японии.

Я был там несколько раз. Эта страна — самый выдающийся пример современного индустриального развития. Но при всем том японцы остаются японцами. Они сохранили и свою культуру, и патриотизм, и даже национализм, они дорожат своим историческим достоянием. То же самое можно сказать и об американской, французской, индийской и китайской культурах. Поэтому будет происходить какой-то глубокий процесс на протяжении длительного времени, когда в рамках «третьей волны» или — в другой терминологии — в рамках научнотехнологической цивилизации станет формироваться и множество сравнительно автономных цивилизаций.

О. Т. Я считаю, что вы правы. Полагаю, что ключом к анализу этих процессов является понятие «демассофикация». Промышленная революция — «вторая волна» изменений — создала целую цепь массовых обществ. Если посмотреть на две дюжины индустриальных стран, то легко заметить, что они выглядят по-разному. Корейцы говорят по-корейски. Шведы говорят по-шведски. Русские имеют одну идеологию, американцы — другую. Но в основе существует мощный параллелизм — массовое производство. Массовое распределение. Массовый отдых. Массовая деструкция, массовое образование. Каждое индустриальное общество независимо от того, является оно капиталистическим или социалистическим, восточным или западным, руководствуется определенными принципами. Стандартизация, централизация, максимализация, гигантомания, дезинформация, специализация, синхронизация — пришельцы с Марса обнаружили бы повсюду одно и то же.

Ф.Б. И все-таки понятие «третья волна» страдает неопределенностью, ибо в нем не отражены специфические черты будущей эпохи, так же, впрочем, как в понятии «постиндустриальное общество». Слово «третья» или слово «пост» не несет в себе качественного определения. Поэтому я предпочитаю понятие «научно-техническая цивилизация». Оно включает в себя компьютерную революцию, атомную энергетику, производство новых материалов, биотехнологию, космотехнологию и др. Но дело, в конце концов, не в терминах. Дело в том, чтобы ясно представлять себе разность социальных систем (капиталистической и социалистической), существование которых сохранится и в рамках грядущей научно-технологической цивилизации.

О.Т. В Магнитогорске, Москве, Манчестере, Миннесоте, Миннеаполисе я видел определенный параллелизм: повсюду люди в одно и то же время, с разницей, быть может, в час или около того, встают, завтракают, идут на работу, возвращаются домой, смотрят телевизор, ложатся спать. И эта синхронизированная массовая система ритмично пульсирует. Это массовый ритм. Что это означает? Это означает, что в каждом индустриальном обществе существует сильнейшее социальное, политическое и культурное давление — к единообразию, к тому, чтобы все люди становились одинаковыми.

Чтобы мы одевались так же, как наши соседи, чтобы мы верили в то же, во что верят соседи, смотрели те же телепрограммы, что и соседи, голосовали за то же, что и наши соседи, и т. д.

Такова была динамика индустриализации. То, что происходит сейчас, есть подлинно диалектическая революция. Подлинная революция — это не продолжение процесса массофикации. Это начало нового процесса — демассофикации.

Ф.Б. Что это значит?

О.Т. Можно объяснить понятие «демассофикация» как начало нового способа производства.

Ф.Б. Вы имеете в виду технику, навыки труда или отношения на производстве?

О.Т. Я имею в виду новые принципы во всем. Это не централизация, не стандартизация. Это нечто противоположное — децентрализация, дестандартизация, дебюрократизация. Стандартизация плюс специализация плюс синхронизация плюс концентрация плюс максимизация — все эти бюрократические принципы были встроены в процесс индустриализации.

«Третья волна» приносит принцип демассофикации и дебюрократизации. Начнем со способа производства. Моя жена и я работали пять лет на заводах. Она занималась физическим трудом — делала части для самолетов. Я работал на поточной линии, где делались автомобили, велосипеды и многое другое. Я был механиком на сталелитейном заводе. В нашу задачу входило произвести как можно больше однородной продукции.

Это была экономика, основанная на принципе: чем больше мы производим, тем дешевле становится продукт нашего труда, дешевеет каждая произведенная нами вещь.

Маркс говорил, что самая развитая форма производства — это массовая продукция. Генри Форд тоже так думал. Каждый капиталист и коммунист это повторяет. Но сейчас самая передовая форма — это демассофицированная форма производства. Массовая форма производства теперь является отсталой формой.

Мы посетили заводы во всех частях света и обнаружили, что самые передовые предприятия не производят теперь большого количества однородной продукции. Они работают на компьютерах: производят 6 экземпляров одной детали, 142 штуки того-то, 10 тысяч — этого, две детали и 42 штуки еще чего-то, непрерывно меняя ход производства. Потому что новая технология делает возможным быстро вводить изменения и делать варианты ее более дешевые.

Это указывает на необходимость производства индивидуализированных заказов, отдельных предметов в оригиналах без копий, на новой технологической основе. Это обходится дешевле, чем прежде, при массовой форме производства.

Ф.Б. Но в будущем, когда на Земле будет жить 15–20 миллиардов человек, является ли реальной возможность применять индивидуализированное изготовление производственной продукции?

О.Т. Конечно, что-то будет производиться и массовым, стандартным образом. Но это уже сейчас больше не является передовым способом производства.

Причина — не обязательно интересы потребителя. Это будет дешевле — вот причина. Дешевле производить этим способом, используя самую передовую технологию, чем пользоваться старыми формами технологии. Для меня интересно, что это означает с диалектической точки зрения. До промышленной революции производство не было массовым. Затем наступил период промышленной революции — массовое производство предметов потребления, а теперь мы начинаем двигаться обратно — от массового производства к индивидуализированным заказам, но на основе высокой технологии.

Ф.Б. Не грешит ли такой подход односторонностью? На процесс перемен ведь оказывают влияние не только технологические, но и социальные, политические, семейные, нравственные институты. Вспомните Сен-Симона.

Не соприкасается ли ваша теория с технологическим детерминизмом, основателем которого, вероятно, был этот великий французский мыслитель?

О.Т. Нет. Когда я был молодым и наивным, я мог быть технологическим детерминистом. Но не теперь. Когда я смотрю на все тенденции промышленности, я не считаю их уж столь значительными. Марксисты говорят, что способ производства очень важен. Я же не считаю способ производства решающим фактором. То, что происходит в других частях системы, также оказывает влияние и вызывает изменения. Когда я смотрю на систему распределения, я вижу, что каждая индустриальная держава имеет массовую систему распределения. Без массового распределения нет массового производства. Что же происходит в сфере распределения? Появляется все большее количество и разнообразие каналов распределения. И все большее количество каналов лишено возможности обслуживать малые группы и выборочно распределять товары между ними — более сложным и изысканным образом, вместо того чтобы предлагать массовую продукцию.

Что происходит в области коммуникаций? Вместо нескольких привычных каналов телевидение имеет теперь 20, 30 каналов; затем существует прямая передача через спутники, радио и т. д. и т. п.

Ф.Б. Коммуникации превратились в важные социальные и политические институты.

О.Т. Но происходит демассофикация средств информации. Появляются узкоспециализированные небольшие публикации, журналы, личные компьютеры. Мы идем к индивидуализации. Сейчас я наблюдаю в системе связи нечто такое, что соответствует тому, что происходит в системе индустриального производства.

Ф.Б. В целом мне кажется интересной ваша идея относительно «третьей волны». Но не надо ли сюда кое-что добавить? Думается, что она выглядит убедительней, так сказать, на макроуровне. Вы расчленяете всю историю человечества, собственно, по одному критерию — характеру труда и уровню развития производительных сил. Но на самом деле человеческая история куда более многопланова и мозаична. Помните знаменитое замечание Энгельса относительно экономических детерминистов? Он заметил как-то после кончины Маркса, что если бы Маркс познакомился с трудами своих последователей, то воскликнул бы: «…я не марксист».

Ваша схема нуждается в дополнении. Собственность, власть. Цивилизованность или культура. Что касается собственности и власти, то здесь нет необходимости долго рассуждать. Полагаю, что вы, как и марксисты, придерживаетесь той точки зрения, что изменение характера собственности предопределило формирование ключевых социальных, а в конечном счете и политических институтов. Кстати говоря, это было впервые открыто еще древними мыслителями. Позднее, в эпоху Просвещения, Жан-Жак Руссо выразил это в знаменитой формуле: тот, кто первый оградил свой участок земли, положил начало современной цивилизации со всеми ее достижениями и пороками.

И проблема власти, вероятно, в достаточной степени хорошо исследована в исторической и социальной литературе. Вспомним Макиавелли или Монтескье, Михельса или Макса Вебера — в наше время. Ко всему этому, мне кажется, следовало бы добавить антропологический взгляд, а именно взгляд на природу человека. Я имею в виду не только биологические свойства, которые практически не менялись, по крайней мере, в течение всего известного нам отрезка человеческой истории. Я имею в виду интеллект и интеллигентность. Иными словами, уровень знаний, мыслительные способности и нравственные ценности. Процесс преобразования природы человека оказался куда более сложным, чем предполагали очень многие мыслители прошлого. Тот же Жан-Жак Руссо считал, что изменится и человек, нравы приобретут совершенно иной характер. Тем не менее мы видим, как в наше время в рамках одних и тех же форм собственности, например в странах капитализма, существовали совершенно противоположные институты и моральные устои. Достаточно сослаться на фашизм, который родился не где-нибудь, а в центре Европы, в развитой капиталистической стране, в период расцвета республиканских форм власти. Иными словами, в вашу в целом интересную схему следует включить и другие индикаторы.

О. Т. Я не хочу, чтобы после нашей беседы осталось впечатление, что я утопист. Я не утопист. Я считаю, что наш нынешний образ мыслей в отношении происходящих сейчас изменений может нам помочь что-то понять и относительно будущего. Но может быть, завтра мы будем вынуждены пересмотреть свой анализ.

Мне хочется затронуть тему, которую мы еще не обсуждали. Основная часть экономических изменений — это изменение в факторах производства. До сих пор мы считали основными факторами производства сырье и капитал. Но даже для того, чтобы выкопать яму в земле, нужно умение и знание. И по мере того как система становится более сложной, дифференцированной, демассофицированной, она, эта система, все больше и больше нуждается в обмене информацией.

Поэтому я хочу сказать об информационной революции, которая, являясь частью социальной системы и экономической системы, становится все более и более сложной, ее развитие все труднее предсказывать. Ни одно министерство или учреждение не может установить, что другое министерство или учреждение будет делать без гораздо более обширной информации, чем прежде. Поэтому для того, чтобы экономика могла работать, в системе должна быть оптимальная информация. Вот почему, когда М. Горбачев говорит о гласности, для меня это показатель выхода на проблемы понимания информационной революции.

В период «третьей волны» самое важное — это развитие экономики. Поэтому нет ничего более вредного, чем контроль, цензура, чрезмерная секретность. Поэтому свобода информации впервые становится не просто политическим или философским вопросом, а конкретным экономическим вопросом: сколько рублей у русского человека будет в кармане. Информация становится центральной проблемой экономического развития. Это заставляет нас пересмотреть нашу идеологию.

Вы говорите о собственности. В период «первой волны» — сельскохозяйственной цивилизации — самой главной формой собственности была земля. Основной характеристикой этой собственности являлось то, что она физическая, вы можете до нее дотронуться. Второе: если я выращиваю пшеницу на своем поле, то вы не можете выращивать ее на том же самом поле.

Во время «второй волны» самой главной собственностью является уже не земля. Это здания, заводы, машины, средства промышленного производства. И если я владею фабрикой, вы не можете ее использовать. Если вы владеете фабрикой, я не могу ею воспользоваться. Но этот объект все еще остается физическим. Мое владение фабрикой в капиталистическом обществе заключено в клочке бумаги — в акциях. Это означает, что я владею небольшим кусочком предприятия.

В советском обществе ваше право собственности заключено в документе о вашей гражданской принадлежности. Вы имеете кусок бумаги, в котором написано, что вы советский гражданин. Это символизирует ваше право собственности в вашей системе.

Теперь мы переходим к «третьей волне». Основной собственностью в период «третьей волны» является информация. Характеристикой этой собственности является то, что вы можете пользоваться ею. И я могу пользоваться ею. Еще точнее — все мы можем пользоваться этой собственностью совместно. Это совершенно особая форма собственности.

В нашем обществе при желании я могу купить акции. Чем же я обладаю? Я обладаю не машинами. Для меня важны идеи в голове создателя этих машин. Я владею символами. Капитализм и социализм долгое время ведут между собой горячий спор. И те и другие должны теперь пересмотреть свои концепции.

Ф.Б. Пересмотреть или развить — не будем спорить о словах. Но в одном обществе растет поляризация богатства, достатка и бедности. В другом — все более торжествует социальная справедливость при значительной дифференциации оплаты труда. Эта противоположность бросается в глаза. Ваша экономика страдает от перепроизводства, наша — от дефицита; ваша — от безработицы, наша — от недостаточного профессионализма; ваша — от чрезмерной стихийности, наша — от сверхцентрализма…

О.Т. Пока же я хотел бы вернуться к тому, что вы сказали вначале и на что я не дал ответа. Речь шла о том, что некоторые страны становятся националистическими. Для нас это тот же процесс демассофикации. Потому что если мы воспринимаем индустриальное общество как попытку внести в систему единообразие с единообразными институтами и принципами индустриализма и пытаемся стереть все расхождения, если мы видим, что расхождения между этническими группами или языковыми группами подавляются индустриализацией во всех странах, тогда, значит, мы вступаем в период усиления различий: культурных, этнических и даже политических. А это означает, что торжествует не конвергенция, когда все становится одинаковым, а усиливаются различия в политической структуре мира. Это не противоречит идее демассофикации, а укладывается в нее.

Ф.Б. Что же, это сближает наши позиции. Теперь мне хотелось бы знать ваше мнение о социальных последствиях современного технического переворота. Из того, что вы говорили до сих пор, у меня сложилось впечатление, что вы не просто оптимист, а розовый оптимист. Постольку поскольку две проблемы сейчас вырисовываются, несомненно, как негативный результат современного технологического переворота, по крайней мере, в странах, где нет серьезного планирования экономической и социальной жизни.

Первая — это безработица, в том числе и технологическая, и вторая — элитизм, т. е. формирование общества по тому же принципу привилегий, общества, напоминающего все ту же лестницу, на которой различные группы расположены по вертикали.

Правда, критерии элитизма становятся новыми, по крайней мере в некоторых отношениях. Например, если раньше главным критерием была собственность, то сейчас все чаще становятся социальный статус, характер образования, интеллектуальные способности, ну и конечно же власть.

О.Т. Я ни в коем случае не оптимист, когда речь идет о ближайшем будущем. Я полагаю, что мы находимся на грани еще большей экономической катастрофы, и твержу об этом по крайней мере с 1975 года, когда я опубликовал «Экоспазм». К сожалению, эта книга теперь выглядит актуальной ввиду всех сообщений о банкротстве банков и остановках производств.

Но сегодняшний кризис не похож на все предыдущие депрессии. Отличительным в этом кризисе является то, что это радикальная реорганизация, а не крах. Это кризис переструктурирования.

Ф.Б. Ну а что вы скажете о безработице? Она приобретает не только всеобъемлющий характер, но и какие-то новые черты. Сейчас почти 30 миллионов людей в западных странах не имеют работы. Между тем развитие технологии все больше и больше вытесняет человека из различных сфер, и не только производства, но и конторского труда и управления. Мне кажется, что это факт, который очень трудно опровергнуть.

О.Т. Если говорить о безработице, то мы, по-видимому, имеем дело с полудюжиной различных болезней, которые сведены воедино под общим названием, подобно тому как раком называют не одно, а различные заболевания. Я могу выделить, по крайней мере, семь различных потоков, которые питают общую безработицу.

Прежде всего, это структурная безработица, которая возникает при переходе экономики от «второй волны» к «третьей волне». Она затрагивает все мировое хозяйство в силу того, что старые, традиционные отрасли прекращают свое существование или перемещаются в такие районы, как Таиланд или Мексика. Они оставляют пустоты в индустриальных отраслях, и миллионы людей остаются без работы.

Одним из результатов этого является усиление давления международной торговли, конкуренции, демпинга, неравномерности неожиданных спадов, экономического роста на мировом рынке. Это создает второй поток безработицы, связанный с тенденциями развития международной торговли. Затем хорошо известен третий вид — это технологическая безработица. Существует безработица, являющаяся результатом чисто локальных или региональных причин местных перепроизводств, сдвигов в потребительских предпочтениях, торговых и промышленных слияний, экологических проблем — назовем это «нормальной» безработицей. Существует также более высокий, чем обычно, уровень временной безработицы людей в связи со сменой места работы. Существует безработица, которая является полностью результатом раздробленности информации. И наконец, безработица, которую я называю эстерогенной, — ненамеренная безработица, которая проистекает из-за глупой политики правительства, зачастую в результате политики по увеличению занятости. Я подозреваю, что большая часть нашей неструктурной безработицы имеет именно такой характер.

Ф.Б. И какой же из всех этих потоков вы считаете наиболее опасным?

О.Т. Более всего опасна безработица, которая возникает от разложения старых отраслей промышленности. И роста новых, формирующихся профессий и культурных установок — структурная безработица.

Ф.Б. Меня волнует демографическая проблема. Ее очень трудно совместить с представлением об обществе будущего.

Людей становится все больше, и это трудно совместить с развитием индивидуальности. Происходит неизбежная нивелировка. Это с одной стороны. А с другой — не ощущаете ли вы противоречия: рабочих рук становится все больше, а технология делает все, чтобы заменить их машинами — мини-компьютерами, роботами, автоматическими системами? И еще. Не ведет ли это противоречие к усилению социального дробления, к элитарному обществу какого-то нового типа? Где же выход?

О.Т. Главное, на мой взгляд, — переучивание. Это нужно будет использовать везде, где только возможно. Я считаю, что в скором времени приступим к делу обучения и переучивания в огромных масштабах. Все развитые человеческие общества должны будут вкладывать в это средства независимо от того, ставится ли эта задача сейчас частным сектором, армией, средствами массовой информации, системой образования или всеми вместе.

Ф.Б. Если я правильно понимаю вас, выход — и об этом говорилось в вашей книге «Футурошок» — вы находите и в планировании экономических, социальных, образовательных и иных изменений. Иначе трудно осмыслить и решить проблемы переучивания, занятости и переструктурирования системы промышленности. Особенно в масштабах целой страны.

О.Т. В конце книги «Футурошок» я постарался выяснить разницу между централизованным сверху донизу бюрократическим планированием в промышленном стиле и более открытым, демократическим, децентрализованным стилем, который я назвал «предвосхищающей демократией». Сегодня американская пресса заполнена высказываниями финансистов, экономистов, радикальных теоретиков и функционеров многонациональных компаний, провозглашающих «благодетельное» сотрудничество бизнеса и правительства. Иногда более широко мыслящие, опытные менеджеры говорят, что профсоюзы также должны быть приглашены к процессу планирования.

И хотя это может представлять некоторый прогресс по сравнению с глупостями, что преобладают сегодня, все это пугает меня. На деле это старый «корпоративизм», с которым носились фашисты в 20-е годы.

Ф.Б. Чрезвычайно любопытно это совпадение ощущений представителя страны, где господствует свободный рынок, и у меня — представителя страны, где господствует плановая экономика. Первое — это то, что мы находимся на этапе переструктурирования производства и всей социальной жизни. И второе — это требование демократизации как необходимого условия нашего экономического и социального роста. Если хотите, условия оздоровления всей общественной жизни и нравов. Может быть, в этом как раз и есть симптом того, что новая технология сама ищет и находит пути воздействия на процессы социальной жизни и нравов.

О.Т. Да, но в отличие от вашего подхода я считаю, что если и нужно планирование, то оно должно быть раздроблено. В этот процесс должно быть включено гораздо большее количество групп, начиная от поставщиков, компаний, организаций, расовых, этнических, мужских и женских профессиональных групп. А базисное планирование необходимо осуществлять на локальном, областном и региональном уровне и в национальном масштабе. Оно должно быть долгосрочным, а не краткосрочным и учитывать все виды экономических факторов, такие, как экология и качество труда.

Ф.Б. Я могу только частично согласиться с вашей идеей. Конечно, процесс планирования нуждается в демократизации. Кстати говоря, в этом отношении мы возвращаемся ко многим исходным моментам, которые были заложены у нас в начале 20-х годов и которыми впоследствии нередко пренебрегали. Ленин рассматривал наш Госплан, т. е. штаб по планированию, не как административное, а как научное учреждение, где сконцентрированы силы наиболее видных специалистов, учитывающих все многообразие факторов производства, потребления, национальных и иных интересов, о которых говорите вы.

Но при всех обстоятельствах, я думаю, стратегическое планирование должно сохраняться в общенациональном масштабе, однако в обновленном, демократизированном виде, иначе как мы можем представить себе экономическую структуру в целом? Я думаю, что самое главное сейчас — это предвидение. Умение разглядеть в сегодняшнем явлении тенденции, которые будут господствовать завтра. Перемены происходят так быстро, что без умного, реалистичного и далеко идущего прогноза нам невозможно будет подготовиться к сдвигам. Поэтому планирование социальных изменений в ленинском понимании, т. е. на основе подлинно научного прогноза, является одной из наиболее назревших насущных задач. Мне думается, здесь наши позиции сходятся.

О.Т. Нам и вам необходимо начать подготовку перехода всех находящихся в угрожающем положении отраслей «второй волны», которая соответствует новым перспективам, новой экономике «третьей волны».

«Базисные» отрасли, какими мы их видим, никогда уже больше не будут базисными. Необходимо способствовать росту новых базисных отраслей — биотехнологии, программированию, информатике, электронике. И второе — это постоянное обучение. В самом деле, обучение само по себе может быть крупным работодателем, так же как и гигантским потребителем оборудования, компьютеров и другой продукции, которая также обеспечивает работу по образованию людей.

Ф.Б. Я тоже полагаю, что ключ к будущим переменам — изменение системы образования. Боюсь, что мы поступаем подобно армиям, которые готовят солдат для прошлой войны. Иными словами, и наши школы, и наши вузы — не знаю, в какой степени это так в западных странах, — в подавляющей массе пока готовят специалистов для той экономики, которая существовала вчера, существует сегодня, но будет изменена завтра.

О.Т. Да. Это, безусловно, правильно. Нам необходимо кардинально изменить систему массового образования. Современные школы выпускают слишком много рабочих «фабричного стиля» для работ, которые уже не будут существовать. Надо разнообразить, децентрализовать, индивидуализировать образование. Меньше местных школ. Больше образования дома. Большая вовлеченность родителей. Больше творчества. Меньше зубрежки, именно рутинная работа исчезнет быстрее всего.

Только если мы соединим более традиционные действия удачным образом в одно совместное усилие, мы сможем начать преодолевать кризис безработицы. Как только мы откажемся от старого узкого понятия производства, поймем, что потребность в этом испытывают миллионы людей, — даже если они сами и не имеют формально работы, — мы сможем заложить моральную основу для новой гуманной системы вознаграждения.

Ф.Б. Изменения в системе образования тесно переплетены с развитием всей культуры.

О.Т. Я думаю, что для «второй волны» характерна массовая культура. Для «третьей волны» характерно отсутствие единой культуры. Постоянно меняющееся разнообразие новых культур.

Что отсюда следует? Отсюда следует, что чем больше мы приближаемся к экономике «третьей волны», тем большее значение приобретает культура. Отсюда следует, что ни одна расовая или этническая культура, ни одна религия, ни одна национальность не имеет монополии на лучшие способности, которые требует экономика «третьей волны». Каждая культура, будь то вест-индская, алжирская, кубинская или корейская, подходит к «третьей волне» со своей психологией, со своим собственным социальным характером, развившимся на протяжении веков. Именно «матчевая встреча» между культурами прошлыми и возникающими культурами «третьей волны» будет определять, как различные нации будут существовать в новой цивилизации, где в значительно большей степени, чем в массовом обществе прошлого, будут представлять собою постоянно изменяющуюся мозаику мини-меньшинств.

Да, мы вступаем в период, когда культура будет иметь большее значение, чем когда-либо. Культура не является чем-то окаменевшим в янтаре, это то, что мы создаем заново каждый день. «Третья волна» будет содержать в себе много культур, и это базис для морали. Быть может, это и есть подлинный базис для взаимопонимания людей, для формирования новых моральных ценностей в отношениях между людьми.

Ф.Б. Это интересное замечание. Хотя, конечно, оно не охватывает проблему целиком. Расовая дискриминация остается реальным фактом.

О.Т. Еще мне хотелось бы сказать о радикальных переменах в таком, если хотите, самом важном социальном аспекте, как семья. В течение «второй волны» семья являлась образцовой общностью. Предполагалось, что каждый человек вырастет и вольется в семейную общность — муж, жена, небольшое количество детей, живущих независимо. Например, когда моя жена была ребенком, ее родители были в разводе. И она была единственным ребенком в школе, чьи родители жили не вместе. А сейчас наша дочь — единственный ребенок в школе, чьи родители являются мужем и женой.

Ф.Б. Прежде мы имели однобрачную модель. Теперь два брака и даже три все чаще становятся правилом. Беда, однако, в том, что каждое последующее супружество нередко оказывается хуже предыдущего. Так, по крайней мере, утверждают социологи.

О.Т. В США очень многие представители молодежи предпочитают не оформлять свой брак, но жить вместе. Очень многие предпочитают вовсе не жениться и не выходить замуж. И сейчас никто никогда тебя не спросит: почему ты не замужем? Никто не заподозрит, что у мужчины есть какой-то дефект. И никто не скажет женщине: ты старая дева, когда ей больше 30 лет.

Что осталось от прошлого — это желание людей иметь близких, любовь, друзей. Но формы контактов меняются. Вместе со сменой социально-экономических формаций происходят революционные изменения в семье.

Ф.Б. Теперь о проблеме личности. Интересно сравнить, о чем размышлял каждый из нас последние 10–15 лет. Я имею в виду прежде всего среду, в которой я вращаюсь, — ученых, писателей, журналистов, других интеллектуалов. Раньше мы верили, что природа человека быстро меняется. Теперь у нас больше сомнений на этот счет. Природа человека на протяжении многих веков не только с биологической точки зрения, но и с точки зрения моральных ценностей, характера отношений между людьми менялась не так быстро, как нам казалось раньше. Я писал свою книгу о Макиавелли с этим чувством. Как много произошло в мире и как мало произошло изменений в сфере власти в XX веке. «Третья волна», о которой вы говорите, скажется прежде всего на формах деятельности человека и, наверное, очень многих социальных институтов. Но пока я не вижу, что это приведет к радикальным изменениям в коренных и принципиальных отношениях — в природе человека и характере отношений между людьми.

О.Т. Это правда. Мы не видим разительных перемен в природе человека. Но некоторые изменения мы замечаем. Как я уже говорил, индустриальный человек ориентирован на труд. А что сделала промышленная революция? Она расколола надвое работу и жизнь. До промышленной революции работа и жизнь были одно целое. Вся семья работала вместе, как производственное целое. После промышленной революции работа отделилась от жизни, в особенности для мужчины. В период индустриализации мужчина стал смотреть на работу как на главное, а на жизнь — как на часть работы. Когда произошла технологическая революция, мужчина как рабочий стал не так нужен, как в доиндустриальный период, потому что его заменяют машины. Раньше он работал 16 часов, семь дней в неделю. Затем неделя укоротилась, теперь 40–45 часов в неделю. Но все равно большую часть времени мужчина проводит вне дома независимо от того, какова его работа. Он может быть профессором в университете, ученым в лаборатории, фабричным рабочим или служащим. Они все имеют платную работу. Понятие о жалованье, зарплате связано с индустриализацией. Люди работали всегда, но это не была служба, за которую платят.

Наши предки никогда не были безработными. При всяком социальном строе мы должны будем создавать новые определения понятия «работа». Новые способы обеспечения пищей и жильем, не связывая это с формальной работой или занятиями. Так должно быть во всем мире.

Ф.Б. Я согласен с вами, что понятие «работа» меняет свой характер, но все же не так радикально, как это представлялось. Конечно, происходит интеллектуализация труда. Масса людей вовлекается в сферу работы, которая может быть названа творчеством, т. е. работы, связанной с расходованием умственной, а не физической энергии. Хотя до сих пор и, думаю, в обозримой перспективе и физический труд тоже будет занимать свое место. Причем многие виды физического труда будут становиться не более сложными, а более примитивными, на манер того, что показал Чарли Чаплин в своем фильме «Новые времена». Речь идет о превращении человека в придаток машины. Но вот что меня занимает — то, что касается изменения ценностных ориентаций и самой природы личности. Почему человечество с таким усердием, с такой настойчивостью, с таким безудержным интеллектуальным энтузиазмом старается избавиться от ручного труда?

Понятно, что физический, механический труд тяжел. Но человек все-таки создан не только с головой и интеллектом, но и с руками и ногами. Его физическое развитие представляет собой совершенно необходимый элемент гармонии. Древние это понимали, быть может, лучше, чем современные люди. Быть может, развитие промышленного производства с его отвратительными издержками и внушило людям такое пренебрежительное отношение к физическому труду. Но мы видим колоссальную тягу многих людей — ученых, писателей, журналистов, рабочих, не говоря уже о крестьянах, — к приятному для них физическому труду. Например, они выращивают цветы, разводят сады на своих приусадебных участках, украшают интерьеры.

Мне кажется, что человек кое-что утратил, когда пересел с лошади на машину. Общение с лошадью таило в себе нечто более интимное и радостное, чем общение с машиной. Я говорю это, несмотря на то что являюсь шофером-любителем уже на протяжении 30 лет и обожаю быструю езду. Словом, физический труд вряд ли надо исключать из общественной жизни в будущем. Вероятно, будут найдены какие-то другие формы его воплощения. Но физический труд так же естествен для человека, как труд интеллектуальный. Иначе станут реальностью те чудовищные фантастические рассказы о человеке будущего как о существе, голова которого имеет размер большого глобуса, а руки и ноги представляют какие-то отростки, как передние лапы у кенгуру. Но все это, конечно, относится к области фантазии, потому что будущего никто не знает.

О.Т. Да, будущего не знает никто.

Ф.Б. Вероятно, само понятие «человек» будет меняться.

О.Т. Да, будущее не предопределено, оно не обусловлено технологическим прогрессом и его нельзя научно проанализировать. Мы полагаем, что в системе его формирования участвует случайность, особенно в период революций. Мы не можем предсказать с точностью ход событий. И это весьма революционное утверждение. Я не говорю об СССР и США, но в Китае было очень трудно в этом отношении: они не хотели вести дискуссий на этот счет, потому что им казалось, что им все было известно о будущем. И только теперь выясняется, что они не знали будущего.

Ф.Б. Это относится к периоду «культурной революции», но не к традиционным взглядам китайцев. У них даже есть пословица, которую я люблю повторять. Она звучит так: «Очень трудно что-либо предсказывать, но особенно трудно предсказывать будущее».

Кстати, вы оптимист или пессимист по поводу будущего? Я вспоминаю спор между Руссо и Вольтером. Руссо считал, что развитие цивилизации ведет к падению нравов, а Вольтер верил в прогресс.

О.Т. Две позиции, которые вы называете, относятся к прошлому, к «золотому веку». Я не верю в прогресс, и я не верю в отсутствие прогресса. Я верю в изменения.

Ф.Б. Любопытно. Не значит ли это, что вы попросту верите в усложнение материи?

О.Т. Нельзя войти дважды в одну и ту же реку — все меняется. Для примера скажу о том, что мы видим в нашем обществе. Сошлюсь на две медицинские аналогии. Мы говорим, что в социальной системе происходит нечто вроде деления и изменения клеток. Клетки в организме вначале бесформенны, а затем становятся клетками легкого, клетками почек, клетками сердца. Дело в том, что происходит процесс дифференциации.

Ф.Б. Я тоже пользуюсь этим примером с клетками организма. Усложнение социальной ткани — так я определяю этот процесс.

О.Т. Вы правы, как раз это и происходит.

Ф.Б. Если прогресс дает усложнение социальной ткани, то это действительно прогресс. Если критерием является только производство, или человеческая жизнь, или какие-то моральные и другие ценности, то никто не знает, что случится дальше, поскольку развитие человечества дает противоречивую картину. Новая технология и высокий уровень производства не всегда ведут к улучшению нравов.

О.Т. Правильно. Мы говорим о «третьей волне», что это глубокая революция, которая затрагивает все институты. Промышленная революция шла не вполне мирным путем, она проходила не гладко. И было бы безумием надеяться, что нынешние, во многих отношениях еще более глубокие преобразования будут происходить гладко и легко в направлении прекрасного будущего. Без конфликтов. Поэтому наша модель предполагает конфликты. Очень трудно предсказать момент возникновения конфликта. Но быть оптимистом — это ненормально, быть пессимистом очень опасно.

Ф.Б. Но ведь это очень неопределенная, да и грустная, позиция.

О.Т. Да, пессимизм ведет к отчаянию, он очень опасен, он приводит к мысли, что вы как личность или вы как общество не сможете ничего изменить. В период революционных изменений даже малый вклад в общее дело может принести большой вклад — к существенным переменам. То, что происходит в периоды революции, носит нелинейный характер. Это значит, что появляется возможность развития личности.

Я считаю, что мы будем свидетелями развития большого числа социальных и политических систем. Некоторые будут весьма демократичными, другие не будут демократичными. Однако, если они хотят выжить и действовать на уровне высокой экономики, они должны провести децентрализацию и приступить к начальной стадии интернационализации.

Ф.Б. Теперь мне хотелось бы обсудить проблему нового подхода и нового мышления и по поводу процессов интеграции и существующей дифференциации. Я считаю, что и американцы и мы переоценили значение политических расхождений. Более того, принято рассматривать это как непреодолимый источник наших противоречий, главную причину для взаимных страхов и гонки вооружений. Я думаю, это неточно.

Если сравнить разницу, которая была между старой, феодальной Россией и прежними, республиканскими Соединенными Штатами Америки, то мы увидим, что в некоторых случаях эта разница была меньше, а в других гораздо больше, чем сейчас! Формирующаяся общечеловеческая цивилизация предполагает сохранение социальных, культурных и политических различий, а стало быть, взаимную терпимость и общую борьбу за выживание человеческого рода, обмена лучшим опытом.

О.Т. Мне бы хотелось сказать о «терпимости». Это понятие не для фанатиков, фанатики не терпят изменений. Они хотят идти назад, поэтому они непримиримы. Этого мы не можем допустить.

Ф.Б. Хотим мы этого или не хотим, но спор продолжается. Раз существуют две социальные системы, два принципа устройства общества, две схожие в индустриальном отношении, но расходящиеся в социальном отношении цивилизации, то неизбежно их идеологическое противостояние, сравнение, спор и дискуссия между ними. Я согласен с вами: нет ничего опаснее, чем железный занавес между социальными системами и культурными цивилизациями. В наше время даже такие развитые страны, как США или как Япония, не могут развиваться дальше, не входя в систему мирового хозяйства, не обмениваясь опытом, знаниями, достижениями с другими странами. Это в полной мере относится и к Советскому Союзу, и к другим социалистическим странам. Вы видите, что усилия нашего руководства и прогрессивно мыслящей части нашего общества идут именно в этом направлении. Мы добиваемся, чтобы СССР и другие социалистические страны стали равноправными участниками международного разделения труда. Руководители нашей страны не просто внесли предложения, а разработали целую систему мероприятий для создания совместных предприятий, активизации торговли и обмена технологической, культурной и всякой другой информацией.

Конечно, в условиях информационной революции, — а мы целиком принимаем этот термин, несмотря на то что он родился на Западе, — исторический спор социальных систем переносится в новую плоскость — экономическое состязание, мирное сосуществование, взаимное сравнение результатов. Иными словами, честный спор систем должен стать правилом в международных отношениях. В связи с этим хотелось бы перейти к другому вопросу. Атомная война. Катастрофа. Можем ли мы предсказать, что произойдет? Как вы считаете? Или мы можем пользоваться только своей интуицией? Процесс, который мы сейчас наблюдаем, иррационален. Человечество накапливает все больше орудий самоуничтожения. Атомные бомбы, лазерные лучи — все это может уничтожить все живое на планете.

Каково ваше личное ощущение: имеет ли человечество шанс выжить или все мы находимся в руках рока, фатума, природы, как бы мы это ни называли? Говоря иначе, действительно ли человечество обречено на вымирание, как утверждают многие, ради каких-то неведомых нам целей Вселенной? Быть может, оно уже сыграло свою роль и будет выброшено, как стоптанные башмаки? Иными словами, неизбежна ли гибель если не всего человечества, то современной цивилизации? Повторяю, я спрашиваю о ваших чувствах, о вашей интуиции. Потому что наша современная история стала настолько непредсказуемой, что, как мне кажется, разум и суждение не могут дать ясного ответа. Или это не так?

О.Т. Я считаю, что основные проблемы — не технологические. Основные проблемы — не боеголовки и не ракеты. Основные проблемы политические. И в связи с этим я считаю, что мы страдаем от устаревшей геополитической системы в Европе.

Ф.Б. И во всем мире.

О.Т. Конечно. Но особенно в Европе. Эта система появилась в результате Второй мировой войны. Европа разделена на две части, находящиеся под разным влиянием. Такое устройство могло возникнуть лишь непосредственно в момент окончания войны. Но прошло больше 50 лет, и дальше такое положение не может существовать.

Должна наступить реконструкция Европы. Это чрезвычайно трудно, потому что создалась патовая ситуация. Второе. Я не верю в опасность войны, которая может исходить от СССР или от США. Когда я думаю о том, что будет через пять-шесть лет, то прихожу к выводу, что только утописты могут считать, что к тому времени не станет ядерного оружия. И 10 лет, и 15 лет спустя будет существовать ядерное оружие. Может быть, и 50 лет. Но опасность будет исходить, повторяю, не от СССР и не от США. Опасность придет либо от объединившейся Германии, либо от какой-то другой страны, о которой мы даже не помышляем.

Ф.Б. Я тоже не верю, что СССР и США когда-нибудь используют ядерное оружие друг против друга. Это самоубийство. Однако идея безъядерного мира чрезвычайно плодотворна, она поворачивает вектор на 180 градусов от гонки вооружений к их сокращению и ликвидации. Наибольшая опасность может исходить от стран Ближнего Востока, ЮАР, Пакистана, если они овладеют ядерным оружием и решатся его применить.

Мы с вами интересовались историей цивилизаций прошлого. Изучали мнения историков, от Геродота до Тойнби. Я не думаю, что противоречия между нашими цивилизациями, между нашими системами могут послужить сколько-нибудь рациональным мотивом для того, чтобы рисковать уничтожением всего человечества.

Однако история иррациональна не только потому, что человек изобрел орудия самоуничтожения. Но и потому, что он на этом не остановился, а накапливает его, как будто он — человек — хочет гарантировать не просто самоуничтожение, но и уничтожение всего живого на Земле, а быть может, даже так искалечить нашу планету, чтобы жизнь на ней уже никогда не смогла возродиться.

История иррациональна еще в одном отношении: она вручила в руки буквально нескольких человек судьбы всего человечества. Нескольких человек, которые допущены к атомной кнопке. Ничего подобного, никакой подобной власти не существовало ни в какие времена. Ни у одного императора, ни у одного восточного владыки, ни у одного западного монарха не было и быть не могло такой власти. Это уже какой-то фарс, какая-то вселенская шутка! Человечество вынуждено играть жалкую роль перед лицом Вселенной. И несмотря на это, продолжается гонка вооружений на земле, на воде, а сейчас США начинают военное состязание и в космосе. У меня к вам вопрос, так сказать, библейского характера: верите ли вы, что Вселенная уже исчерпала нашу роль, роль человечества?

О.Т. Ответом может быть очень громко сказанное «нет»! Да, могло быть сказано, если бы человеческие существа утратили способность к творчеству, утратили гениев, утратили желание выжить. История говорит, что тысячу лет назад, когда наступал тысячный год, были те же чувства и те же споры об апокалипсисе, Армагеддоне и всемирной катастрофе.

Ф.Б. Откуда же появились эти чувства?

О.Т. Эти чувства появились — и тогда и теперь — от религиозных организаций.

Ф.Б. Не знаю. Пожалуй, дело не только в религиозных организациях. Эти ощущения люди испытывали еще в самые древние времена. Быть может, это связано со стремлением познать назначение человека с позиций Вселенной; очевидно, что человек не является ни венцом, ни целью для природы, для Вселенной. Он — средство для каких-то целей. Может быть, для познания, для развития, для обновления. Поэтому его история имеет начало и конец. Отсюда и ожидание апокалипсиса. А сейчас мы получили реальные средства для этого. Вот я и хотел бы знать ответ, конечно, не рациональный, а интуитивный.

О.Т. Люди, жившие в первом тысячелетии, не имели образования. Они не знали, что человек существует уже миллионы и миллионы лет. Сейчас мы гораздо более образованны. Мозг человека развит, что ставит его много выше животных.

Ф.Б. Вопрос, поставленный современной историей, более сложен.

О.Т. Люди не знали, когда наступит извержение вулкана, примитивные религии утверждали, что человек исполнен зла.

Ф.Б. Я задаюсь не абстрактным вопросом. Меня волнуют чувства людей в связи с атомной угрозой. Теперь люди Земли знают о всех ужасных последствиях ядерной войны, и это потрясает их воображение.

О.Т. В течение всей человеческой истории наши самые отдаленные предки жили в страхе, испытывали предчувствие трагедии. Смерть была близка ко всему живому. И только с возникновением теории прогресса, индустриализации люди стали забывать о смерти. Я, так сказать, шовинист в отношении человеческого рода. Я полагаю, что придет такой день, когда человеческий род на Земле исчезнет. Мое дело, наше дело — отодвинуть этот день на миллионы лет, если это удастся. И верный путь к этому, я считаю, — начать колонизировать космос.

Ф.Б. Я боюсь, что атомная война нас как раз и готовит к этой роли.

О.Т. Американцы любят повторять изречение: «Мы должны умирать в ботинках». Что это значит? Даже если мы знаем, что должны умереть, если Армагеддон будет завтра, мы будем жить так, как будто ничего не случится.

Ф.Б. Я тоже всегда был оптимистом. И после Рейкьявика, когда многие поддались панике, я опубликовал статью, в которой кроме анализа содержались и шутки. Многие говорили: «Как можно шутить в такой момент!»

Однако я хорошо помню историю. Я еще помню встречу в верхах Д. Эйзенхауэра и Н. Хрущёва. Помню наши чувства во время встречи Джона Кеннеди и Н. Хрущёва в Вене. Я написал пьесу для театра о Карибском кризисе. И многие мои коллеги были этим шокированы. «Это странно, что такой серьезный человек, как вы, мог написать пьесу…»

О.Т. Но опасность нас ждет не только от ядерной войны. Опасно употреблять химические препараты, а главная опасность — невежество.

Ф.Б. Какова должна быть в связи с этим роль ученых-гуманитариев независимо от того, в рамках какой цивилизации, какой политической системы работают они? Не является ли главной проблемой для них воспитание терпимости? Мы должны проповедовать широкий взгляд на существующие ныне цивилизации, подобно тому как это делали мыслители Просвещения и Возрождения. Только так можно добиться доверия и взаимопонимания между народами, между руководителями. Это будет важнейшей предпосылкой прекращения иррациональной, фанатической гонки вооружений, возврата к цивилизованным отношениям, на путь прогресса.

Какова модель поведения человека науки и культуры в наше сложное время? Должны ли мы апеллировать только к общественному мнению наших стран, мировому общественному мнению или пытаться также оказывать влияние на политические решения? Эта последняя проблема — о взаимодействии с политиками — стала особенно острой, на мой взгляд, именно сейчас. Неосторожный шаг, необдуманное решение руководителей — и кнопка будет нажата, и все полетит к черту.

В этой связи перед нами возникает проблема влияния ученых на тех, кто принимает решения. Но такое влияние — дело не простое. Потому что в какой-то мере надо действовать теми же методами, которыми действует правительство. Вот, например, я за свою короткую биографию жил в условиях, когда сменилось пять лидеров нашей страны. Как вы сами понимаете, каждый из них имел свои особенности, дистанция которых в некоторых случаях была огромного размера.

Что касается меня, то я всегда искал общественную трибуну. Мне было недостаточно выступать только перед студентами. Я искал способа и права на самостоятельное суждение, которое влияло бы в какой-то мере на общественное мнение. И сразу скажу о том, что как раз среди практических работников я встречал больше понимания и интереса, чем среди своих коллег.

Стояли ли вы в своей жизни перед подобными дилеммами и каково вообще ваше мнение по поводу ученых нашего века и способов их влияния на то, что происходит в мире?

Здесь, кстати, есть не только моральная проблема, но и проблема формы. Я люблю вспоминать одно высказывание Вольтера. Он говорил, что пишет свои труды не только для научной элиты — избранных ученых или мыслителей, но и для самой широкой публики. Отсюда разнообразие формы, начиная от сухих трактатов и кончая легкими драмами, водевилями и шаржами. В наше время Жан Поль Сартр был одним из немногих, кто пользовался разнообразными формами. Надо сказать, что меня нередко упрекали мои коллеги-ученые за то, что я пишу не только научную литературу, но и публицистику, и даже драмы для постановки в театре или на телевидении. Каково ваше отношение к этим проблемам?

О. Т. Я ничего не знаю о проблемах формы. Книги, статьи, телепередачи — все годится. Идеи XIX века о государственности и дипломатии, мне кажется, сводились к тому, что информация передается от народа к народу через посольства и дипломатов. Но случилось так, что эта форма общения и связей теперь безнадежно устарела. Она перегружена. Поэтому гораздо больший объем информации должен проходить между государствами помимо официальных каналов, минуя их. Если бы люди знали только то, что доходит до них по официальным каналам, они были бы еще менее осведомлены, чем теперь.

Поэтому для меня личные связи и личная инициатива, встречи и контакты между людьми — это неотъемлемая часть развития «третьей волны» и соответствующей ей системы коммуникаций на нашей планете. Объем информации должен быть изменен, и характер информации должен быть изменен. Информация не должна быть ограничена телексом. Информация не должна идти только через компьютер. Она должна осуществляться при личных встречах.

Нужна возможность для ученых, писателей разных стран встречаться друг с другом, с интеллектуалами других стран и проводить вместе несколько дней. Все люди видят изменения, происходящие вокруг нас. И если мы начнем дискуссии, я думаю, мы все найдем что-то новое, чем мы можем поделиться: пусть один будет говорить о демократии, другой — о ядерном оружии, еще кто-то скажет, что главная проблема — американский империализм, ему возразят: главное — это коммунизм. Мы можем спорить о том, какая проблема самая важная. Мы все видим, что происходящие в мире изменения очень глубоки. Открытый диалог, открытая дискуссия покажет, что существуют только расхождения во мнениях, но что мы согласны во многом. Новая структура человеческого общества, новая цивилизация начинает появляться на наших глазах. А если это так, то большинство наших институтов устарело. Бюрократия устарела. Система образования устарела. Наша медицина устарела. Все наши социальные институты устарели. И если все существующие институты были созданы в основном в период промышленной революции, то это означает, что мы должны создавать новые институты.

Ф.Б. И последний вопрос: что может лечь в основу моральных ценностей современного человека и современного человечества?

На протяжении многих веков — хорошо ли, плохо ли — эту роль играла религия, Моисей с его 10 заповедями. Ветхий и Новый Заветы с их заповедями, конфуцианство в Китае или заветы Магомета на Востоке — все они так или иначе апеллировали к моральным ценностям.

Сейчас перед лицом новой, совершенно неслыханной угрозы, нависшей над всеми людьми на Земле, к кому мы должны обращать свои взоры? Вольтер говорил, что надо сохранить Бога, иначе не будет морали. Но он говорил также, что надо сохранить монарха, иначе не будет порядка. И оказался не прав: монархи практически повсюду исчезли, а порядок сохранился.

Говоря иначе, не следует ли искать какие-то общие основания морали, которые были бы адекватны новым реальностям — угрозе существованию самого человечества и существованию самих цивилизаций. Что должно быть интегрирующим моральным фактором? Кодекс общечеловеческой морали нельзя создать искусственно. Но, по крайней мере, можно сопоставить какие-то общие принципы, основы такой морали — и ради выживания, и ради сотрудничества, и ради взаимопонимания, ради прогресса.

Религия всегда играла и объединяющую роль, воссоединяя людей одного вероисповедания, и разъединяющую, поскольку настраивала людей различных вероисповеданий друг против друга. И сейчас церковь продолжает играть ту же двойственную роль. Возможно, к этому прибавилось еще одно обстоятельство. Нас многие не любят в Америке и в других странах Запада, не доверяют нам, потому что мы атеисты.

Поэтому, может быть, в основу общечеловеческой морали, которая должна лежать и в фундаменте международных отношений, надо положить простые нормы нравственности в том виде, как они существовали еще до Ветхого и Нового Заветов, до Конфуция, до Шивы. Как они складывались в человеческом общежитии с самых древних времен. Помните, что Маркс сказал о международных отношениях? Простые нормы нравственности должны лечь в основу международных отношений, в основу общения между народами. Это чрезвычайно важно именно в данный момент.

Быть может, смысл нового мышления, о котором говорит руководство нашей страны и о котором мы думаем и пишем, как раз состоит в возврате к этим элементарным ценностям. Не убий. Не пожелай другому того, что ты сам себе не желаешь. Помогайте друг другу. Рассматривайте всех людей просто как людей в первую очередь, а уж потом как представителей какой-то социальной, религиозной или политической системы.

Конечно, речь идет не о том, чтобы вернуться к нормам первобытных общин. Но восстановить общечеловеческие нравственные нормы, развить их применительно к трагическому моменту, в котором находимся все мы, — это представляется продуктивной идеей.

О.Т. Что же, я могу только согласиться с вами. В условиях «третьей волны» будет формироваться и новая общечеловеческая мораль.

Ф.Б. Будем надеяться на это.

ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ[147]

Гхюгда читаешь буржуазную печать последних лет, трудно отделаться от неприятного ощущения: уж слишком стали привыкать на Западе к атомной бомбе, к тому, что в мире продолжает с лихорадочной быстротой расти количество термоядерного оружия. Журналисты холодной рукой выводят на бумаге сообщения и расчеты о росте ядерного потенциала, пишут о новых претендентах на обладание ядерным оружием. Не слишком ли будничными стали подобные сообщения? Не слишком ли мало задумываются такого рода люди над тем, «куда влечет нас рок событий»?

Обсуждение проблем, связанных с ядерным оружием, усилиями многих западных дипломатов тоже начало обретать рутинный характер. Оно встроено и затеряно в длинном ряду других нерешенных международных проблем. Оно заняло свой очередной номер в пространных повестках дня комиссий и комитетов Организации Объединенных Наций, на международных конференциях, на многосторонних переговорах. Но можно ли забывать, что это не обычная текущая проблема международных отношений, что термоядерная война — вопрос жизни и смерти для многих народов?

21 февраля в Женеве возобновит свою работу Комитет 18 стран по разоружению. В центре его внимания будет рассмотрение Договора о нераспространении ядерного оружия. «Каждое из государств-участников настоящего Договора, обладающих ядерным оружием, обязуется не передавать кому бы то ни было ядерное оружие или другие ядерные взрывные устройства, а также контроль над таким оружием или взрывными устройствами ни прямо, ни косвенно; равно как и никоим образом не помогать, не поощрять и не побуждать какое-либо  государство, не обладающее ядерным оружием, к производству или к приобретению каким-либо иным способом ядерного оружия или других ядерных взрывных устройств, а также контроля над таким оружием или взрывными устройствами»[148].

В свою очередь «каждое из государств-участников настоящего Договора, не обладающих ядерным оружием, обязуется не принимать передачи от кого бы то ни было ядерного оружия или других ядерных взрывных устройств, а также контроля над таким оружием или взрывными устройствами ни прямо, ни косвенно; не производить и не приобретать каким-либо иным способом ядерное оружие или другие ядерные взрывные устройства, равно как и не добиваться и не принимать какой-либо помощи в производстве ядерного оружия или других ядерных взрывных устройств» [149].

Около трех месяцев назад Генеральная Ассамблея ООН энергично поддержала инициативу Советского Союза, который выдвинул на обсуждение вопрос «Об отказе государства от действий, затрудняющих достижение договора о нераспространении ядерного оружия». 44 делегации пожелали стать соавторами советского проекта резолюции. Генеральная Ассамблея 110 голосами против одного (Албания) приняла резолюцию, в которой содержится призыв ко всем государствам «предпринимать все необходимые шаги для того, чтобы облегчить и достичь как можно скорее заключения договора о нераспространении ядерного оружия».

Сейчас, кажется, есть возможность устранить основное препятствие на пути к его заключению. Речь идет о развернувшейся подготовке к ядерному вооружению западногерманского бундесвера. С одной стороны, в самой Западной Германии ускоренно создавалась база для производства собственного ядерного оружия и обучения кадров бундесвера применению такого оружия. С другой стороны, западные державы не оставляют попыток приобщить ФРГ к ядерному оружию в рамках военного блока НАТО с помощью создания «многосторонних ядерных сил НАТО» или «атлантических ядерных сил». Если у западных держав хватит твердости противостоять тем боннским политикам, которые тянутся к этому оружию, а у новых руководителей ФРГ — здравого смысла отказаться от подобных притязаний, которые ничего не могут дать ни для укрепления безопасности, ни для повышения авторитета Федеративной Республики Германии, то путь к заключению договора можно считать открытым.

Министр иностранных дел ФРГ Вилли Брандт заявил на пресс-конференции в Нью-Йорке, что Бонн готов подписать договор, направленный против распространения ядерного оружия. Однако, сказал Брандт, «этот договор не должен препятствовать мирному экономическому использованию атомной энергии». К этой теме западногерманский министр возвращался несколько раз в последнее время, снова и снова повторяя, что договор не должен помешать научно-техническому прогрессу ФРГ в области атомной энергетики. Тем самым Бонн пытается воздвигнуть на пути договора новое препятствие, апеллируя к неядерным странам, так или иначе заинтересованным в мирном использовании атомной энергии.

Но почему, собственно, так забеспокоились руководители Западной Германии? Они хорошо знают, что договор о нераспространении ядерного оружия отнюдь не запрещает использования атомной энергии в мирных целях, в том числе научные исследования в этой области. Нынешний шум, поднятый правящими кругами Бонна по поводу «мирного атома», — явная попытка оставить себе руки развязанными на будущее. Это может быть расценено лишь как новое свидетельство опасной для мира политики.

Дело в том, что исследования, которые в этом случае имеют в виду в Бонне, могут быть связаны с взрывами атомных устройств. А такие взрывы мало чем отличаются от обычных испытаний ядерного оружия. Заместитель директора Агентства США по разоружению А. Фишер заявил на днях, что подобные взрывы «вряд ли могут быть приняты миром как преследующие только мирные цели». Некоторые предлагают решить вопрос об использовании в мирных целях неядерными державами результатов научных исследований, проведенных государствами, имеющими атомное оружие, на основе двухсторонних соглашений. Другие предлагают создать новый международный орган по проведению взрывов в мирных целях. Но, так или иначе, очевидно, что соображения о мирном использовании атома ни в коем случае не должны служить препятствием для заключения обсуждаемого ныне договора.

Одно ясно: дальнейшее распространение ядерного оружия поставит мир перед новыми серьезными испытаниями. В то же время ни одна держава, которая вновь приобщилась бы к обладанию этим оружием, не только ничего не выиграла, а, напротив, могла бы лишь много проиграть. Прежде всего это потребовало бы огромных расходов, которые в ином случае могут быть использованы для решения задач экономического и культурного развития той или иной страны. Затем приобщение к ядерному оружию неизбежно вызвало бы цепную реакцию: к нему потянулись бы соседи или недруги такой страны. Кроме того, сейчас страны, не располагающие ядерным оружием и не имеющие его на своей территории, вправе рассчитывать остаться в стороне в случае термоядерного конфликта. Если же они приобщались бы к атомной бомбе, любой локальный конфликт мог бы легко повлечь за собой обмен термоядерными ударами. Что касается престижных соображений, то можно ли принимать их всерьез, когда речь идет об усилении атомной угрозы, нависшей над человечеством? Очевидно, таким образом, что договор о нераспространении ядерного оружия отвечает интересам всех государств: ядерных и неядерных, больших и малых.

Приходится с сожалением признать, что критические замечания в адрес проектируемого договора раздаются не только в Западной Германии. Такой договор ставит перед серьезным испытанием и ядерную политику нынешних руководителей Китайской Народной Республики. За несколько дней до Нового года в этой стране был произведен очередной, пятый ядерный взрыв. Видимо, учитывая, какое неблагоприятное впечатление в состоянии был произвести этот шаг, подкрепленный нынешней экстремистской политикой Мао Цзэдуна и его группы, агентство Синьхуа напечатало специальное заявление, в котором утверждается, что ядерное оружие Китая имеет «исключительно цели обороны», что Китайская Народная Республика по-прежнему будет добиваться «полного запрещения ядерного оружия». Казалось бы, сейчас весьма подходящий случай на деле подтвердить эту декларацию. Поддержка Китаем договора, который препятствует дальнейшему распространению атомного оружия, подтвердила бы указанное заявление. С другой стороны, упорное нежелание руководителей КНР участвовать в конструктивных усилиях, направленных на ослабление угрозы термоядерного конфликта, свидетельствует о том, что их планы и замыслы далеки от интересов дела мира.

Вопрос в настоящее время стоит так: удастся ли сегодня возвести барьеры на пути распространения ядерного оружия или все большее число государств будет получать его в свое распоряжение и в конечном счете процесс распространения этого оружия выйдет из-под какого бы то ни было международного контроля? Договор призван послужить важной гарантией против сползания человечества к термоядерной войне или ее случайного возникновения. Кроме того, договор мог бы положить начало ослаблению международной напряженности.

Вслед за ним на очередь дня встают более общие проблемы, связанные, например, с сокращением гонки вооружений. Ее бремя становится невыносимым для народов мира. В 1965 году военные расходы НАТО составляли 74,2 млрд долларов, тогда как пять лет назад они составляли 64,7 млрд долларов. Военные расходы США возросли за эти годы с 47,8 до 51,8 млрд долларов. Сейчас США подошли к новому этапу гонки вооружений: речь идет о проектах создания противоракетной системы, которая, по подсчетам западных специалистов, обойдется в 40 млрд долларов. Выступая на пресс-конференции в Лондоне, тов. А.Н. Косыгин заявил о том, что советское правительство готово к обсуждению вопроса о предотвращении дальнейшей гонки вооружений как в области наступательного, так и в области оборонительного оружия.

В известном кинофильме Стенли Крамера «На последнем берегу», который, кстати говоря, можно было бы рекомендовать посмотреть участникам предстоящей Женевской конференции, предлагается следующая версия возможного начала Третьей мировой войны. Одна малая держава бросает атомную бомбу на другую, другая — на третью, а эта в свою очередь — на более крупную державу мира. И наконец все человечество охвачено атомным пожаром. Кинофильм завершается суровым предостережением: «Это еще можно предотвратить!». Хочется верить, что уже в ближайшее время будут сделаны важные шаги на этом пути.

МЕЖДУЦАРСТВИЕ,

ИЛИ ХРОНИКА ВРЕМЕН ДЭН СЯОПИНА[150]

Я долго искал название этой политической хронике. Мне хотелось понять характер тех волнений, что переживает сейчас пробудившийся к новой жизни некогда тихий океан людей, сложнейшей эволюции миллиарда человеческих существ на их невероятно трудном, нередко трагическом пути к современной цивилизации. И я нашел (так мне, по крайней мере, кажется) ключ к пониманию происходящего в Китае: междуцарствие, или смутное время.

Разумеется, признаки смутного времени в Китае чрезвычайно специфичны. Они неповторимы, и я менее всего склонен искать объяснение происходящих там процессов в простой аналогии с тем, что пережил китайский народ в прошлом. И все же… И все же если история чему-то учит, то, несомненно, пониманию сходства, равно как и различия дня сегодняшнего и дня минувшего.

Церемониал, т. е. соблюдение внешних форм поведения, Конфуций относил к величайшим добродетелям человека. Китайцы — большие мастера соблюдения условных форм, театральных представлений. Они показывают всему миру то лицо, которое, по их разумению, должно быть показано в настоящий момент. Вам, например, демонстрируют по телевидению ход судебного процесса над поверженной и изрыгающей проклятия вдовой бывшего Председателя ЦК КПК, тело которого покоится в хрустальном гробу в помпезном Доме памяти Мао Цзэдуна, куда официальные лица все еще совершают свои официальные визиты. Но все это не более чем представление, за кулисами которого происходит настоящее действие.

Вы смотрите кинохронику о поездке Хуа Гофэна по Европе. Широкие, распахнутые улыбки адресуются французам, англичанам, итальянцам, югославам. Мягкий, цивилизованный юмор то и дело мелькает в его речи: «Китай отвечает несколько веков спустя на визит в нашу страну Марко Поло». Дружески пожимаются руки. Направо и налево раздаются комплименты, адресованные народам и правительствам. Как далеко все это отстоит от традиционного презрения к «долгоносикам» — так испокон веков в Китае называли европейцев. Но, пожалуйста, не торопитесь верить. Не спешите думать, будто руководители Китая действительно оценили европейскую цивилизацию и намереваются приобщиться к ней.

Впрочем, самих-то западноевропейцев провести нелегко. Они весьма практичны и привыкли судить о народах и правительствах не по внешним проявлениям чувств, а по реальным делам. Сейчас им тоже выгодно делать вид, будто они верят очередному политическому шоу Китая. Но что же истинно? Давайте попробуем проникнуть за кулисы китайского театра, хоть это и непросто: надо все время быть настороже — не поддаться внешним эффектам. Итак: куда же идет Китай? Чего можно ждать от него в обозримом будущем?

Эта хроника составлена в основном на том критическом материале, который доходит до нас из самого Китая. Осуществляемая самокритика могла бы составить важную веху в развитии китайского общества и стать предпосылкой для его возрождения. Но эта критика, увы, весьма специфична: она адресуется почти исключительно поверженным политическим группировкам. Она, эта критика, практически не затрагивает ни главного героя бесславного двадцатилетия — Мао Цзэдуна, ни основ той системы, которая установилась в результате его многолетнего господства и отравила всю окружающую среду — и внутри китайского общества, и в его отношениях с другими странами.

Все еще «Великий кормчий»

Ахиллесова пята всего судебного процесса по делу супруги Мао Цзэдуна — Цзян Цин — стремление любой ценой вывести из-под удара «Великого кормчего».

Кресло Мао Цзэдуна в зале заседаний пустовало. Из 48 пунктов обвинительного заключения 40 посвящены «культурной революции», но ни в одном из них не упоминается о роли Мао в этой кампании. Очевидно, что попытка провести политический процесс против организаторов «культурной революции», полностью игнорируя ее главного героя, — такая попытка выглядит бессмысленной и жалкой.

В судебном процессе Линь Бяо и Цзян Цин отразилась вся противоречивость эпохи, переживаемой китайской страной, все, до чего дошли и перед чем остановились нынешние китайские руководители. Они пересекли площадь Тяньаньмэнь и взяли реванш за кровавые события на ней не только в 1976, но и в 1966 году. Но они остановились перед хрустальной гробницей бывшего «Великого кормчего». Несчастная вдова сыграла в духе китайского театра масок роль своего покойного супруга: ее судили за действия, за которые отвечает прежде всего Мао Цзэдун.

В отношении Мао Цзэдуна была выработана формула, связанная с оценкой его роли в период «культурной революции»: Мао «совершил ошибки», тогда как Линь Бяо и «банда четырех» виноваты в преступлениях. Дэн Сяопин, отвечая (накануне процесса) на вопросы корреспондентов, не запятнает ли суд памяти Мао Цзэдуна, заявил: «Обещаю вам, что суд над “бандой четырех” никак не запятнает памяти Председателя Мао. Конечно, он поможет выявить часть его ответственности — как, например, то, что он использовал “банду четырех”, — но и только! Преступления, совершенные четверкой, настолько велики, что нам не надо впутывать Председателя Мао, чтобы доказать их вину».

На процессе, который чуть не вышел за рамки этого замысла, судьи всячески стремились выгородить Мао Цзэдуна. В заключительной речи прокурор сказал: «Бывший Председатель ЦК КПК несет свою долю ответственности за происходящее, поскольку он доверил власть “банде четырех”». Это был единственный и весьма робкий упрек, направленный организатору «культурной революции».

Почему же не судили Мао Цзэдуна?

В своем интервью иностранным журналистам Дэн Сяопин ответил на вопрос, как расценивается историческая роль Мао Цзэдуна в свете происходящего пересмотра его политики «культурной революции» и судебного процесса по делу самых близких его соратников. Дэн Сяопин сказал: «Имя Мао Цзэдуна — мудрость всей партии. Его самая большая заслуга в том, что он сочетал марксизм с китайской практикой, революцией. Поэтому мы всегда будем отстаивать идеи Мао Цзэдуна. В то же время он в последний период своей жизни совершил ряд ошибок, и даже крупных. “Культурная революция” — это в любом случае крупная ошибка. Но когда мы оцениваем Мао Цзэдуна, мы всегда ставим его заслуги на первое место, а ошибки — на второе. Одновременно мы не можем замалчивать и его ошибок». В связи с судом над «бандой четырех» Дэн Сяопин отметил: «Будет тяжело избежать связи банды с Мао Цзэдуном», добавив, что «Мао совершил политические ошибки», а «члены банды несут персональную ответственность за совершенные ими преступления».

Имя Мао стало объектом политических манипуляций. Его роль оценивается в полной зависимости от той политики, которую намечают нынешние руководители. Чем дальше они идут по пути нового курса, тем выше поднимаются акции Мао. В печати мелькала формула «7 к 3». Это означает, что деятельность Мао считают позитивной на 70 и негативной на 30 процентов. К ее положительным чертам относят период революции, гражданской войны и преобразований первых десяти лет, а последующая деятельность все более ставится под сомнение.

На VI пленуме ЦК КПК (июнь 1981 г.) принято решение по «некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР», связанное с 60-летием КПК. В передовой статье журнала ЦК КПК «Хунци» (1981 г., № 13), которая комментирует решения пленума, подчеркивается, что на нем «дана оценка исторического места великого вождя и учителя товарища Мао Цзэдуна в истории китайской революции». В статье сообщается, что пленум «не только не возложил вину за все совершенные в области руководящих идей ошибки на одного него, но и полностью подтвердил важное место и великую роль, которую сыграл товарищ Мао Цзэдун в истории».

Он «применил основные положения марксизма-ленинизма к конкретной практике китайской революции, научно систематизировал и теоретически обобщил ряд специфических положений, характерных для длительной революционной практики нашей партии и нашего народа, разработал научные руководящие идеи, соответствующие обстановке в Китае. Идеи Мао Цзэдуна являются кристаллизацией коллективной мудрости Коммунистической партии Китая… применением и развитием марксизма-ленинизма в Китае. Будучи научными руководящими идеалами, идеи Мао Цзэдуна получили широкое распространение в 20-х и 30-х годах в международном коммунистическом движении и в нашей партии; они постепенно формировались и развивались в борьбе с догматическим отношением к марксизму, ошибочным уклоном обожествления Коммунистического Интернационала и советского опыта».

Итак, новый поворот в состязании между «подрубателями» и «вздымателями» знамени Мао Цзэдуна (так это звучит в партийной китайской терминологии). На этот раз (не думаю, что это последний раунд) верх взяли «вздыматели», хотя в решении много оговорок относительно ошибок Мао Цзэдуна в экономической и социальной политике в последние два десятилетия. Китайские руководители предпочли опереться на имя и культ Мао, чтобы укрепить власть.

Это, конечно, их право, что не мешает нам иметь и высказывать свое мнение, не обязательное ни для кого.

Был ли покойный великим человеком? Этот вопрос не кажется риторическим для китайского обывателя… Тридцать лет он признавал непревзойденное величие вождя партии и государства. И не только потому, что ему постоянно внушали эту веру сверху, заставляли заучивать назубок мудрые изречения мудрейшего китайского деятеля всех веков. И не только потому, что малейшее сомнение в этой вере, высказанное шепотом в кругу семьи или даже тайно, самому себе, было смерти подобно. Если не карала власть, методично уничтожавшая каждого сомневающегося, то это делала толпа глубоко верующих сограждан путем самосуда. Она, эта толпа, чутьем схватывала искру сомнения в голове у своего ближнего, и тогда начинался ритуал, который обычно имел только одну концовку: усомнившегося наряжали в колпак, вели на площадь, ставили на колени перед разъяренной массой, ударами и пинками выбивали показание и тут же раскаявшуюся жертву раздирали на куски.

Но дело не только в карательной машине и не только в массовой истерии, дело еще и в действительно глубокой вере миллионов и миллионов китайцев — вере в революцию, в аграрную реформу, в новую жизнь, которая по традиции персонифицировалась в личности Мао Цзэдуна, отождествлялась с ней. Мао Цзэдун для них — это Великий поход Красной армии. Мао Цзэдун — это мужественное сидение в обороне в Яньане. Мао Цзэдун — это героическая победа в гражданской войне. Мао Цзэдун — это крушение жестокой и развращенной власти гоминьдана. Мао Цзэдун — это великая аграрная реформа. Мао Цзэдун — это первые индустриальные успехи. Это кооперирование. Это массовый энтузиазм. Это приобщение к грамоте и культуре миллионов простых людей. Мао Цзэдун — это все, а другие руководители, и даже вся партия, — это ничто или очень мало в массовом сознании.

Такую веру не так-то легко вытрясти, особенно из крестьянских голов, которые, опять же, по традиции, верят в непогрешимость своего властителя и греховность его окружения. Все можно списать на соратников Мао — вначале это был Лю Шаоци, затем Линь Бяо, потом злополучная вдова Председателя (как выяснилось, к тому же нелюбимая и отвергнутая им). Наконец, Ван Дунсин и новая четверка. А Мао — священен. Он был велик, хотя и не безгрешен, он хотел добра китайскому народу…

Персонификация власти и возвеличивание вождя — типичное проявление патриархальной политической культуры отсталой феодальной страны. Именно это более всего свидетельствует о том, в какой степени в современном Китае все еще сохраняются полуфеодальные традиции — и в массовом сознании, и в политических институтах. Именно этот факт служит наиболее полным выражением эпохи междуцарствия. Массы ждут нового патриарха, нового вождя, нового председателя. Поэтому они сохраняют веру в развенчанное величие своего прошлого кумира. Вот где скрывается главная опасность смутного времени.

Смутное время

Второй закон междуцарствия: после кончины государя, императора или вождя, не оставившего преемника, наступает смутное время, в течение которого различные группировки конкурируют в борьбе за власть, пока не появится новый лидер, способный положить конец политическим неурядицам и восстановить твердый порядок. При этом на первом этапе, как правило, выдвигается совершенно неприметное прежде лицо; ему удается воспользоваться благоприятной ситуацией, пока основные соперники мертвой хваткой вцепились друг в друга.

Мао Цзэдун не оставил завещания, не позаботился о преемственности власти. Чем объясняется такая беспечность человека, который уже перешагнул восьмидесятилетний рубеж и, по его собственным словам, готовился «к встрече с Марксом»? Равнодушен к тому, что произойдет после его кончины? Едва ли. Он постоянно беспокоился о том, кто придет к руководству после него. Выражал озабоченность, не вернутся ли «правые» и не начнут ли выворачивать наизнанку все его наследие, его идеологию, его политику. Тогда, быть может, он не находил вокруг себя деятелей, способных, подобно ему, нести огромное бремя единоличной власти и ответственности? И это предположение приходится отбросить.

Все его силы на протяжении последних пятнадцати лет были направлены как раз на то, чтобы сокрушить самые крупные фигуры в руководстве компартии. Он как будто внешне искал преемника, но тут же делал все, чтобы такового скомпрометировать, отстранить от власти и даже уничтожить. Он боролся как раз против представителей «старой гвардии», которая стояла у истоков движения и проделала вместе с ним весь путь гражданской войны, первых социальных преобразований. Мао не любил живых преемников. Вот почему его первыми жертвами стали крупнейшие военно-политические деятели: министр обороны КНР, маршал Пэн Дэхуай, затем глава Китайской Народной Республики Лю Шаоци, заместитель Председателя ЦК КПК Линь Бяо. А после кончины Чжоу Эньлая, которая произошла при загадочных обстоятельствах (утверждают, что он был отравлен), Мао отправил в изгнание последнего возможного преемника — Дэн Сяопина.

Мао создал вокруг себя политический вакуум, заполнив его ничтожными в политическом отношении людьми. Только в такой обстановке бывшая провинциальная актриса могла взять себе в голову претензии на преемственность власти в крупнейшей (по населению) стране современного мира.

Быть может, Мао Цзэдун рассчитывал на установление коллективного руководства после своей кончины? Тогда он должен был заявить об этом, позаботиться о создании политических механизмов внутри партии и в государстве, которые сделали бы это возможным. Установленный им режим личной власти, безусловно, требовал на своей вершине единоличного руководителя, способного обеспечить порядок внутри политического руководства и принимать решения. Нет, он и не думал о новом механизме коллективной власти, который может осуществиться после его кончины.

Я полагаю, что в конце своей жизни Мао Цзэдун гнал от себя саму мысль о смерти, как это обычно делают очень старые люди. Его последние письма Цзян Цин полны горечи, неуверенности в прочности здания, которое он с таким трудом возводил на протяжении всей своей жизни. Можно поверить в искренность письма, которое он адресовал Цзян Цин незадолго до смерти: «Ты была не права. Сейчас мы расстаемся и будем находиться в разных мирах. Да будет мир каждому из нас. Эти несколько слов могут оказаться моим последним посланием тебе. Человеческая жизнь ограничена, но революция не знает границ. В борьбе, которую я вел последние десять лет, я пытался достигнуть вершины революции. Меня постигла неудача. Но ты можешь достичь вершины. Если тебе это не удастся, ты упадешь в бездонную пропасть. Твои кости поломают. Твое тело разобьется вдребезги».

И вот, как нередко случалось в периоды междуцарствий, наследником первоначального оказалась одна из самых малоизвестных фигур — тот, на кого ранее никто не обращал внимания. Хуа Гофэн, который только в конце «культурной революции» стал членом Политбюро, был неожиданно перед самой кончиной Мао назначен исполняющим обязанности премьер-министра. После смерти Мао Хуа Гофэн, если верить китайским сообщениям, предъявил записку, написанную Мао Цзэдуном, в которой, по-видимому, по какому-то частному поводу говорилось: «Если дело в ваших руках, я спокоен». О каком же деле шла речь? Этим делом никак не могла быть вся полнота власти в партии или государстве; «я спокоен» — эти слова предполагают сохранение полноты власти в руках писавшего.

Тем не менее эта записка, но вернее, соотношение сил, которое сложилось к тому времени, позволили Хуа Гофэну в течение первых месяцев сосредоточить в своих руках все основные посты, которые занимали Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, вместе взятые: Председатель ЦК КПК, премьер-министр, председатель Военного совета ЦК КПК, главнокомандующий НОАК. Однако человек неопытный в политических играх, он сразу сделал неверный с точки зрения своих интересов шаг. Он позволил представителям «старой гвардии», группирующимся вокруг министра обороны маршала Е Цзяньина, втянуть себя в дворцовый переворот, который закончился арестом «банды четырех» во главе с Цзян Цин. Это укрепило позиции «прагматиков», а возвращение Дэн Сяопина на руководящие посты вскоре дало им значительный перевес. Опытный Дэн Сяопин, хитроумный, как Улисс, стал шаг за шагом наступать на пятки Хуа Гофэну, и царственная тога постепенно стала сползать с плеч обескураженного нового Председателя ЦК КПК и удобно располагаться на плечах его маленького, живого, постоянно улыбающегося заместителя.

За какие-нибудь три-четыре года милостиво прощенный и возвращенный из изгнания Дэн Сяопин стал фактическим вершителем политических судеб Китая. На пекинском Олимпе как будто установилось коллективное руководство. Власть разделили, по меньшей мере, три фигуры — Хуа Гофэн, Дэн Сяопин, Е Цзяньин. Но то был фальшивый коллективизм, при котором каждый член руководства старался ослабить, а потом отстранить соперника и сосредоточить всю полноту власти в своих руках. Типичный «коллективизм» смутного времени, когда каждый из участников игры, подобно Борису Годунову в спектакле Малого театра «Царь Федор Иоаннович», тайком примеряет корону на свою голову…

В этой игре «кто кого» Дэн Сяопину удалось добиться решающего перевеса. Борьба началась уже на III пленуме ЦК КПК, но важнейшие решения были приняты на V пленуме, который без преувеличения имел решающее значение в целом для судеб партии и китайского государства.

Одно из основных решений пленума касалось устранения со всех постов в партии и государстве новой группы выдвиженцев «культурной революции» во главе с Ван Дунсином, последней «опорной базы» Хуа Гофэна в Политбюро ЦК КПК, и избран Секретариат ЦК КПК в количестве 11 человек — явно из числа сторонников Дэн Сяопина.

Уже тогда можно было предположить, что два человека, вновь избранные в Политбюро, — генеральный секретарь ЦК КПК Ху Яобан и Чжао Цзыян, — явно готовятся стать преемниками Хуа Гофэна: один на посту руководителя партии, другой на посту премьер-министра. В сентябре 1980 года на сессии ВСНП Чжао Цзыян был избран премьером, а в июне 1981 года на VI пленуме ЦК Ху Яобан стал Председателем ЦК КПК.

Что собой представляли новые руководители?

Прежде всего, о Дэн Сяопине. Нельзя не признать, что этот деятель заслуживает своего биографа. Это, пожалуй, единственный заметный политический деятель XX века, который столько раз утрачивал власть и обретал ее снова. Но дело не только в его поразительной удачливости или в поразительном мастерстве политической игры. Он восстановил выдвинутый Чжоу Энь-лаем лозунг «четырех модернизаций» — модернизации промышленности, сельского хозяйства, обороны и науки. А в последнее время он стал все чаще поговаривать об экономических и политических реформах. Воздействие его на политическую и социально-экономическую жизнь Китая было значительным. Будучи прагматиком, Дэн Сяопин дал китайцам возможность увидеть окружающий мир в его сложной реальности.

Другая крупная фигура в политическом руководстве КПК и КНР — Ху Яобан, избранный Председателем ЦК КПК. В отличие от Хуа Гофэна, выдвинувшегося в результате «культурной революции», Ху Яобан явился жертвой этой кампании. На долгое время он был отодвинут в сторону и только после смерти Мао Цзэдуна возвращен к активной деятельности. По утверждениям китайской печати, Ху Яобан отличается «кристально чистой биографией».

После возвращения к руководству Дэн Сяопина Ху Яобан стал быстро продвигаться по служебной лестнице. В 1977 году на XI съезде избран членом ЦК КПК и одновременно назначен проректором Высшей партийной школы. В 1978 году III пленум избирает его членом Политбюро и назначает руководителем отдела пропаганды. Наконец, V пленум ЦК КПК избирает его членом Постоянного комитета Политбюро и генеральным секретарем ЦК партии, а VI пленум — Председателем КПК.

Какова политическая ориентация Ху Яобана? В беседе с генеральным секретарем Коммунистической партии Испании Сантьяго Каррильо в ноябре 1980 года в Пекине Ху Яобан заявил: «В последний период Мао Цзэдун совершил много ошибок левацкого толка». Он подчеркнул, что, производя переоценку роли Мао Цзэдуна, китайская компартия «будет с уважением относиться к первому периоду его деятельности, направленной на строительство Китая», имея в виду период с 1949 по 1957 год. Мао, по словам Ху Яобана, совершил ошибки, которые «шли вразрез с его собственными идеями». И хотя Мао не является единственным человеком, ответственным за ошибки ультралевого толка, он тем не менее «несет ответственность за большинство из них».

Ху Яобан являлся сторонником широких реформ в Китае, хотя больше был ориентирован в вопросах экономики, а не в идеологии и общей политике.

Следует остановиться на еще одной новой и, как кажется, весьма перспективной фигуре в политическом руководстве Китая — Чжао Цзыяне, избранном, как уже говорилось, на февральском пленуме ЦК КПК в 1980 году членом Постоянного комитета ЦК КПК, а 10 сентября того же года на сессии ВСНП — премьером Государственного совета.

Чжао Цзыян оказался одной из жертв «культурной революции»: в апреле 1967 года он был снят с занимаемых постов и репрессирован. Но уже в 1971 году его реабилитировали. После смерти Мао Цзэдуна началось быстрое возвышение Чжао Цзыяна. В августе 1977 года на XI съезде КПК он был переизбран членом ЦК. В сентябре 1979 года был избран членом Политбюро КПК.

Итак, можно считать бесспорным, что в руководстве Компартии Китая восторжествовала группировка прагматиков. Они намечают и проводят реформы в рамках социально-экономической системы Китая. Одновременно с персональными переменами начался процесс восстановления всех институтов политической системы Китая — партийных, хозяйственных, государственных, профсоюзных, молодежных и других организаций.

Ряд важных перемен произошел в области культурной и научной жизни страны. Многие деятели литературы, искусства, науки, которых подвергали преследованиям во время «культурной революции», в этом особенно преуспела Цзян Цин, были реабилитированы и вернулись к творческому труду. Восстановлена деятельность университетов, Академии наук КНР, всех научных и учебных заведений.

Однако возврат на четверть века назад, к системе, которая была в Китае в период VIII съезда КПК, был чрезвычайно осложнен глубокой деформацией всей политической и общественной жизни, нравов и человеческих отношений, социальной психологии в условиях прежнего режима.

Море лжи

Когда говорят о последствиях социального и политического произвола в Китае, в первую очередь ссылаются на ущерб, нанесенный развитию производительных сил. Но это было время не только прямого разрушения национальной экономики, но и, что не менее важно, утраченных возможностей. Помимо прямого ущерба, связанного с постоянным снижением темпов развития промышленности, с отставанием сельского хозяйства даже от демографического роста, страна, располагающая огромными трудовыми и естественными ресурсами, понесла неизмеримые косвенные потери.

Однако мне хотелось бы начать свои размышления о тяжелом бремени наследства, которое досталось новым китайским руководителям, не с экономических проблем. Я хотел бы вернуться к традиции, которая была столь ярко выражена в творчестве, скажем, таких мыслителей, как Конфуций в Китае или Геродот и Тацит в античном мире. Они говорили в первую очередь о падении или порче нравов как о самом драматическом последствии длительного господства тиранической власти. Речь идет об общественном сознании, о самом широком распространении в обществе безнравственности, бесчеловечности, неправды и непорядочности. Иными словами — о крушении социально-психологических основ, на которых держится все общественное здание. В Китае эта порча нравов касалась всех сторон общественной жизни — морали и семейных отношений, быта и массовой психологии, законности и форм распределения материальных благ.

Перед нами еще один закон междуцарствия: уходящий вождь оставляет после себя общество, охваченное эрозией, которая превращает его в нечто противоположное тем исходным принципам, на которых оно строилось. Сами китайские руководители чаще всего используют для характеристики порядков, нравов, психологии, укоренившихся в результате господства диктаторской власти, одно и то же понятие — феодальные традиции. Феодальные традиции в механизме наследования власти; феодальные традиции в распределении постов и методах выдвижения кадров; феодальные традиции в образе жизни политической верхушки; феодальные методы внутрипартийной борьбы; наконец, феодальная структура политических отношений в целом.

Нравственная порча глубоко поразила политическую систему в Китае, партийный и государственный аппарат, и прежде всего его верхушку, которая подвергалась особенно тяжелым испытаниям не только во времена «культурной революции», но и задолго до нее. Режим личной власти, подобно спруту, охватил гигантскими щупальцами всю политическую систему сверху донизу, не оставив без своего влияния ни одного даже самого мелкого руководителя. Разложение нравов среди партийного и государственного аппарата достигло такого уровня, что V пленум ЦК (февраль 1980 г.) принял специальный документ «Нормы партийной жизни», разработанный Центральной комиссией КПК по проверке дисциплины во главе с Чэнь Юнем. В этом документе запрещается создавать культ личности, а также осуждаются партийные руководители, которые «навязывают массам свою волю, угнетают народ, нарушают постановления, запускают руку в государственный карман и т. п.».

«Жэньминь жибао» писала (21 сентября 1980 г.), что бюрократизм и семейственность «стали фактором возможного перерождения». В печати постоянно появляются статьи против сектантства, фракционности внутри партии и других антипартийных нравов.

Конечно, все эти филиппики против разложения, идущие сверху, имеют двойственный смысл. Напомним, что «культурная революция» вначале тоже прикрывалась лозунгом борьбы с бюрократизмом. Подобная критика может служить удобной платформой для новой чистки, направленной на этот раз против выдвиженцев «культурной революции». Но несомненно и другое: все это отражает подлинные нравы, господствовавшие среди миллионов ганьбу, т. е. того закоснелого социального слоя, который, согласно материалам китайской печати, во многом напоминает господство мандаринов и бюрократов в старом Китае.

Самая страшная болезнь, которая распространилась во всей политической системе страны и проникла во все поры китайского общества, — это ложь и фальшь как норма политической жизни, норма отношений между партией, государством и человеком. Речь идет не просто о разрыве между политическими декларациями и практикой, а о неистребимой фальши самих деклараций, целиком или, во всяком случае, частично замешанных на очевидной лжи, которая стала неизбежным ритуалом политического поведения и руководителей и руководимых, проникла в основы официальной и социальной психологии масс.

В китайской печати приводят пословицу: ложь в сообщении — все равно что крысиный помет в прозрачном супе. В июне 1980 года агентство Синьхуа признало, что «в последние десять лет нашу партию захлестнуло море лжи, народ ежедневно слышал ложь». В Китае, продолжает агентство, рассматривают правду как такой товар, который можно доверить очень немногим. Что касается средств массовой информации, то для них «правда» — это очередное указание, исходящее от группировки, господствующей в данный момент.

Безмерной фальшью и ложью были пронизаны все следовавшие одна за другой политические кампании и проработки. Предлагалось верить, что вчерашний глава китайского государства Лю Шаоци вовсе не политический деятель, стоявший у истоков создания компартии Китая, а какой-то бандит с большой дороги, который давно замыслил вернуть Китай на путь капиталистического развития. Еще вчера Линь Бяо был верным соратником и даже наследником Мао Цзэдуна, а сегодня народу внушали, что это давнишний заговорщик, враг Мао и агент «советского ревизионизма». Тысячи, сотни тысяч, миллионы больших, малых и крошечных кампаний на всех политических уровнях, во всех городах и поселках страны, во всех учреждениях, школах, детских садах были построены на гнусном издевательстве над правдой и элементарным здравым смыслом. Это была какая-то вакханалия сатанинского зла и сатанинской фальши, когда одна ложь нагромождалась на другую, достигая бледных вершин Тянь-Шаня, равнодушно взиравшего на это гигантское море бумажной, эфирной и изустной пакости.

Отнюдь не святой ложью и фальшью был весь так называемый коммунизм в китайской деревне. 500 млн китайских крестьян были согнаны в то, что объявлялось народными коммунами, где людей принуждали к труду под страхом смерти, а взамен им выдавали синие полотняные штаны, белую майку, резиновые тапочки и щепотку риса. И эту государственную барщину предлагали называть «коммунизмом».

Но правда, хотя и с трудом, как зеленая трава сквозь мостовую, все же пробивается в современной жизни Китая. Для многих официальных политических документов и печати характерен критический дух в отношении прошлого, в отношении ошибок, злоупотребления властью и произвола.

Каждая политическая система имеет две заложенные в ней тенденции: одна — к самосохранению, другая — к развитию. Китайская политическая система ориентирована на самосохранение. Ее элита заинтересована только в том, как бы усидеть на своих местах или продвинуться чуть выше. Она давно убедилась на горьком опыте, что ориентация на общественное развитие опасна и даже смерти подобна. Поэтому преодоление последствий длительной деформации, а тем более осуществление экономических и даже политических реформ неизбежно должно столкнуться с сопротивлением — тайным или явным — многочисленного слоя ганьбу.

Никколо Макиавелли, этому блистательному политическому писателю, который как никто другой понимал природу тиранической власти и ее влияние на самого государя, на его приближенных, на весь народ, принадлежит одно из самых глубоких суждений, касающихся наиболее драматического последствия длительного господства тирании. Он писал, что результатом такого господства является развращенное общество. Это общество людей с истерзанными душами, откуда капля за каплей выдавливались понятия чести и достоинства, справедливости и добра. Именно в этом видел он наиболее трудную проблему смутного времени, наступающего после смерти тирана. Такое общество, полагал Макиавелли, нелегко направить к демократии, поскольку нравы в нем предельно испорчены предшествующими годами рабской покорности, угодливости, взаимными доносами, примирением с несправедливостью и нескончаемым произволом.

Обнищание миллионов людей, преступность, размывание морали, пополнение армии люмпенов, отсутствие идеологической почвы под ногами — все это типичные приметы смутного времени. Времени, когда, пробудившись после длительного господства тиранической власти, страна увидела свои искаженные черты, едва прикрытые маской покорности и долготерпения. В таких условиях обнажение общественных язв и морального падения приводит к еще большим трудностям и проблемам, если общество утрачивает веру и способность к обновлению.

«Полуфеодальный социализм»

Что собой представляет китайская социально-экономическая и политическая система? Еще задолго до смерти Мао Цзэдуна, а тем более до нынешнего периода самокритики мы характеризовали эту систему как «полуфеодальный социализм». Теперь эту оценку, по сути дела, воспроизводят сами китайские руководители.

Что значит «полуфеодальный социализм»? Чего там больше — феодализма или элементов социализма? Думаю, что это сочетание сродни сочетанию «полулошадь-полурябчик». Возможно, это прекрасная, но не вполне паритетная помесь. Так и в китайском гибриде: феодальные элементы сильно превалируют над элементами социалистическими. Например, политическая система. Сами руководители КНР признают, что в период «культурной революции» утвердилась феодально-фашистская диктатура. Но что общего может иметь такая система с демократией?

Нужно ясно отдавать себе отчет в тех огромных изменениях, которые произошли в Китае в последние два (из трех) десятилетия руководства страной Мао Цзэдуном. В первое десятилетие были заложены некоторые основы новой системы, которая обнаружила ряд преимуществ по сравнению с прежней, существовавшей при гоминьдане. Эта экономика в лучшие свои периоды, особенно в первые десять лет, содействовала успешному развитию производительных сил и более равномерному распределению материальных благ среди различных слоев и групп населения. Она несла в себе зародыш производственных отношений.

В то же время деформированная в результате режима личной власти китайская экономическая система обнаружила ряд органических пороков. Органических, стало быть, таких пороков, которые пережили своего создателя и теперь уже не связаны с деятельностью отдельных лиц, стоящих у руководства.

Первый самый очевидный порок такой системы — произвол в экономической политике, полнейший произвол в планировании развития всего хозяйства. Речь идет прежде всего о той вакханалии экономических решений, которая исходила от центральной партийной власти. В последний период жизни Мао Цзэдуна экономические решения принимались пресловутой «четверкой» или какими-то другими деятелями. И эти решения впоследствии были признаны ошибкой.

Выходит, дело не в лицах, которые стоят во главе партии, государства, управления экономикой, хотя, конечно, это имеет немаловажное значение. Дело в самой системе, которая по своей природе податлива произволу или, во всяком случае, не имеет гарантии в себе самой от экономического произвола. Она не может воспротивиться произволу, а быть может, даже сама порождает произвол. Почему? Да хотя бы потому, что оставляет свою судьбу на усмотрение небольшой группы руководителей. А эти последние — или из-за некомпетентности, или в интересах политической борьбы, или в интересах саморекламы — вертят штурвал экономического развития, куда вздумается.

Неверно, однако, думать, будто единственной проблемой китайской системы является произвол экономической политики. Нет, это просто то, что бросается в глаза. Ошибочность «большого скачка» с его грандиозными планами за семь лет догнать Великобританию по промышленному производству, в короткие сроки догнать и перегнать СССР и США, ошибочность политики «народных коммун», а тем более «культурной революции», когда вообще пренебрегали производством, — все это, очевидно, имело более глубокие корни. В сущности, это система, созданная искусственно, до того, как созрели производственные, экономические, интеллектуальные предпосылки. Поэтому она во много напоминает смирительную рубашку, накинутую на живое тело производства. Она тормозит, деформирует его естественное развитие, придает уродливый характер всем отношениям — и производственным и общественным.

В такой системе сильна тенденция к технологической и технической стагнации. Внутри самой системы нет стимулов для постоянного обновления технологии, для внедрения новой техники, для непрерывного внедрения достижений технического прогресса. Построенная по принципу «приказание — исполнение», эта экономика едва справляется с намечаемыми сверху планами экономического развития. У нее нет ни резервов, ни материальных средств, ни, наконец, побуждений постоянно совершенствовать технику, добиваться более высокой производительности труда.

Какие новинки науки и техники следует внедрять в практику?

И как это делать? План, спускаемый сверху, не предусматривает обновление технологии: такое обновление неизбежно нарушает выполнение текущих задач, так как связано с перестройкой технологии и управления. Единственным средством в этом случае является «подглядывание через забор» в другие, более развитые в научно-техническом отношении страны. На протяжении двух десятилетий главные стимулы технического прогресса шли из-за рубежа.

Но в условиях самоизоляции страны это был чрезвычайно ненадежный стимул. Все иностранное, даже иностранная техника (кроме, ядерной), было предметом осуждения. Закупки современной техники за рубежом занимали ничтожное место. Позднее новые китайские руководители, напротив, стали ориентироваться на постоянное расширение закупок новой техники, технологических процессов в зарубежных странах. Однако это не меняет сути проблемы: внутри самой экономики стимулы для научно-технического прогресса ничтожны. Здесь заложен какой-то ее органический порок.

Наконец, еще одна черта этой экономической системы — тенденция к самоизоляции. Любая экономика в наше время, если она хочет быть на современном уровне, не может развиваться без теснейших экономических связей с экономикой других стран, без участия в международном экономическом разделении труда. Китайская экономическая система на протяжении последних двадцати лет была практически изолирована не только в силу ошибочных политических решений. Она была изолирована и в силу собственной научной, технической и технологической отсталости, из-за неспособности выдерживать конкуренцию с более развитыми экономиками. Эти последние причины будут действовать еще длительное время.

Такая экономическая система предпочитает быть закрытой. Она боится непосредственных экономических связей, плохо выдерживает впрыскивание в нее зарубежной передовой технологии и ничего не может предложить взамен другим странам. Поэтому и внешняя торговля для Китая хотя и необходима с точки зрения военного производства и использования новой техники, но чрезвычайно затруднена. В сущности, Китай может предлагать другим странам только сырье, хотя он остро нуждается в нем сам и страдает от недостатка энергоресурсов.

Такова плата за изоляцию экономической системы в условиях современного мира, законом которого стала экономическая интеграция, будь то на капиталистической или социалистической основе.

Разговор о структурных реформах в управлении и хозяйстве КНР стоит начать с вопроса: что собой представляло китайское общество в демографическом отношении? Согласно оценкам специалистов, численность сельского населения составляет не 80 процентов, как считали раньше, а 87 от общего населения страны. Что касается городского населения, то оно сконцентрировано главным образом в 20 с лишним городах, численность населения которых перевалила далеко за миллион человек.

Как реагировало китайское руководство на эту проблему? Оно металось из крайности в крайность, все более демонстрируя неспособность создать эффективную и сколько-нибудь гуманную программу решения демографического кризиса, который одновременно является и продовольственным кризисом. На первых порах Мао Цзэдун и его окружение, которые больше всего упражнялись в критике мальтузианства, практически не осуществляли ограничения рождаемости. В годы «большого скачка» Мао стал рассматривать быстрый рост населения едва ли не как фактор прогресса. Особенно он рассчитывал на крестьянское население, которое не приходится кормить. Он видел здесь даровые рабочие руки, с помощью которых можно не только осуществить строительство ирригационных объектов, дорог, но и возводить доменные печи, выплавлять чугун, добывать полезные ископаемые.

Китайские руководители спохватились, но спохватились довольно поздно, поскольку население за годы народной власти увеличилось почти вдвое. Кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Чэнь Мухуа возглавила группу по регулированию рождаемости. Была выработана целая система правовых и экономических мер, направленных на радикальное ограничение рождаемости.

Проблема демографии, а также развитие образования и культуры тесно переплетаются с коренными проблемами экономики. В Китае начинается осуществление далеко идущих экономических реформ, которые могут сказаться на всей структуре общества.

Что же это за реформы и какова их цель?

В «Жэньминь жибао» (от 25 сентября 1979 года) отмечалось, что в Китае имеются три школы по вопросам управления экономикой. Одна школа защищает систему, существовавшую в 50-е годы. Другая считает, что решить проблему может предоставление провинциям большей свободы действий. Третья школа, которая представляет новое течение и которую поддерживает газета, призывает к отказу от административных рамок. Предприятие должно платить налоги там, где оно находится. Региональные власти должны снабжать его электроэнергией и другими ресурсами. Центральное правительство указывает лишь направление, в котором должно развиваться предприятие.

В печати обсуждался и другой принципиальный вопрос — о характере собственности при социализме. При этом одни ставили знак равенства между общественной и государственной собственностью, а другие тяготели к коллективной собственности предприятий. Тем не менее большинство участников дискуссии высказывались против превращения государственной собственности предприятий в кооперативную. «Если возложить на предприятия (имеются в виду государственные предприятия. — Ф.Б.) ответственность за прибыли и потери и если предоставлять им независимо решать финансовые вопросы, то фактически получается коллективная собственность» («Жень-минь жибао», 21 сентября 1979 года).

Как относятся к этим дискуссиям официальные власти?

В июле 1979 года Госсовет КНР принял ряд документов относительно реформ руководства экономикой, права промышленных предприятий на самоопределение. Другие решения касаются поощрения кооперативных предприятий, местных промыслов и небольших частных предприятий. Эти меры имели специальной целью не только увеличение производства товаров широкого потребления, оживление сферы услуг, но и ликвидацию более чем 20-миллионой армии безработных в основных городах Китая.

В поисках стимулирования технического прогресса правительство предоставило ряду предприятий и объединений в порядке эксперимента возможность сохранять часть своей прибыли и использовать ее для закупки нового оборудования, а также для расширения программ социального обеспечения рабочих, для их премирования.

Одно из самых важных преобразований касалось «коммун». Как известно, эта форма организации сельского хозяйства была введена в 1958 году. С той поры она, сохраняя свое название, претерпела серьезные изменения. Одно из них состояло в том, что основной единицей «коммун» стала производственная бригада — хозрасчетное объединение, которое, как правило, распространяется на всю деревню. Инициатором новой аграрной реформы, судя по всему, выступил премьер-министр Чжао Цзыян. Эта система распространилась на всю страну. Осуществлялись и более глубокие перемены.

Главная проблема — это преодоление наследия периода длительной экономической вакханалии прежней власти. Придать экономике сколько-нибудь современный характер, стабилизировать политическую систему, сделать ее эффективной с точки зрения принимаемых решений, осовременить культурную жизнь и придать образу жизни людей цивилизованный характер, очеловечить отношения и восстановить элементарные нравственные устои — все это потребует гигантских усилий и составит целую историческую эпоху.

В период смутного времени выплескивается наружу критический дух, который был загнан внутрь в период предыдущего царствования. В условиях еще не устоявшейся новой власти, борьбы между отдельными соперничающими группировками, неизбежного ослабления правительственных ограничений приоткрывается форточка гласности, в которую устремляется все недовольство предыдущим режимом. Но этот критицизм весьма специфичен. Он адресован исключительно прошлому и редко содержит в себе конструктивную программу деятельности. Жан-Жак Руссо, великий политический психолог, писал: «Общее для всех министров и почти для всех королей заключается в том, чтобы во всяком деле поступать прямо противоположно своему предшественнику».

Становится все более очевидно, что проблемы, с которыми лицом к лицу столкнулся Китай после смерти Мао Цзэдуна, выходят далеко за рамки политической борьбы и экономики; они затрагивают коренные нравственные, этические, духовные и социальные идеалы и ценности, на которых зиждется общественное здание страны.

Что касается нас, то мы хотели бы надеяться на постепенный возврат Китая на позиции VIII съезда КПК (1956 г.), на преодоление деформаций последующего периода и переход к глубоким структурным преобразованиям. Мы убеждены, что такое развитие отвечает интересам и китайского народа, как и других народов мира.

АЛЬТЕРНАТИВА ДРОБЛЕНИЮ ЛЕВЫХ СИЛ — ДВИЖЕНИЕ К СОЦИАЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ[151]

Ф.Б. Наступление правых стало очевидным фактом. Оно с бесспорной силой проявилось на IV съезде народных депутатов СССР. Правых можно называть реакционерами или консерваторами — так или иначе, курс нашей политики меняется на глазах. Прежде всего, в политике внутренней, но в перспективе, наверное, изменится и вовне. Реакционные силы подталкивают президента к установлению военного режима типа генерала Ярузельского, затормозившего реформы в Польше на 10 лет, но не предотвратившего прихода к власти Леха Валенсы. Я полагаю, главной причиной происходящего является ошибка, допущенная на XXVIII съезде КПСС. Уже тогда определились два крыла внутри партии: правые, кто верит до сих пор в идеологию коммунизма, и левые, кто стоит на социал-демократических позициях, кто говорит о возвращении к нашим истокам, но применительно к новым обстоятельствам жизни.

Устав КПСС как будто позволял уже тогда формировать внутри партии различные платформы и течения. Они не назывались фракциями, но тем не менее такая возможность была зафиксирована. Левые не воспользовались этой возможностью. Да, была принята платформа демократического социализма, однако организационного оформления на этой платформе не произошло. Напротив, до и после съезда организационно оформились правые, создав Российскую компартию, которая заняла явно консервативные, а во многих отношениях реакционные позиции. И в последнее время эта партия стала перетягивать на свою сторону всю КПСС. И в этом, по моему мнению, главная причина происходящего на наших глазах поворота.

С.Ш. Думаю, видеть ошибку лишь в том, что на XXVIII съезде КПСС не произошло организационного разделения на левых и правых, было бы слишком поверхностно. Если говорить о возвращении к истокам, то нельзя в истоках видеть лишь Октябрь, надо обращаться к Марксу. И тогда сказать, что современная социал-демократия на марксистской основе — это бессмыслица. Это будет неконструктивная партия, которая не имеет будущего, которая никогда не научится сочетать экономическую эффективность с социальной защитой.

В 1967 году, когда я впервые приехал в Париж, меня поразила одна анкета. Вопросы в ней были такие: кто хотел бы, чтобы премьер-министром был коммунист? «За» оказалось чуть больше процента опрошенных. Министром иностранных дел? Полтора процента. Министром обороны? Меньше двух процентов. Министром труда? Пятьдесят пять процентов «за»! И это в революционной Франции, с традициями Жореса, накануне потрясений 68-го года! Этот опрос отразил представления народа: коммунисты не созидатели, они разрушители. Умнейшие из них, как Берлингуэр, понимали, что они не созидатели, что они не могут работать конструктивно, но другие рвались на министерские посты, иногда получали их и немедленно доказывали, что не могут справиться с обязанностями так, как надо обществу.

С.А. Я изучал социал-демократию в том виде, как она утвердилась на Западе, и понимаю ее как баланс между свободой, в том числе экономической свободой действия, и социальной защитой. Ведь социальная защита не может быть беспредельной, иначе она задушит свободу и даст новый рост бюрократии. Искусство социал-демократии, собственно, и состоит в поддержании устойчивого равновесия между личной свободой и социальной защитой членов общества, в действиях тончайшими методами законотворчества и учета общественных интересов. При этом едва ли не главная характеристика социал-демократии — отсутствие в ее политической линии некоей заданной свыше идеи, какой-то грандиозной конечной цели, к которой все одинаково обязаны стремиться. Социал-демократия сугубо реалистична и конкретна, я бы сказал, прагматична, и этот ее реализм диктует, собственно, линию общественного согласия.

Ф.Б. Я полностью согласен с вашей теоретической оценкой социал-демократии и не намерен возвращаться даже к плехановскому периоду ее истории. Весь мир изменился, нет того капитализма, о котором писал в девятнадцатом веке Маркс. Я имею в виду социал-демократию в современном смысле, о которой говорит Сергей Сергеевич, но провожу различие между социальной демократией и социалистической демократией — той платформой, которая сформирована КПСС. Под социалистической демократией опять имеют в виду строительство социализма по какой-то заранее подготовленной схеме. Это, как показал весь наш опыт, абсолютно бессмысленное, бесплодное занятие. Социализм, о котором столько спорят и о котором нередко говорит всуе наш президент, так и остается весьма неопределенным понятием. О социализме надо судить не по тому, что писали о нем ученые мужи прошлого — начала нынешнего века, а по конкретному опыту. То, что было у нас, — то и есть социализм.

В СССР, в Китае, в Восточной Европе социализм свелся к трем характеристикам. Это государственная собственность в экономике, однопартийная тоталитарная власть, господство единой марксистско-ленинской идеологии. Другого социализма не было и нет в природе, и мечтать об ином бессмысленно. Поэтому я говорю не о социалистической, а о социальной демократии.

Что такое социальная демократия, нам показал западный опыт. Это движение современного цивилизованного общества, которое основано на современной технологии, которое наследует и продолжает традиции парламентаризма, которое держится на рыночных отношениях и при этом (в качестве нового элемента, рожденного, в сущности, только после Второй мировой войны) включает в себя огромный блок социальной защиты рабочего класса и неимущих слоев. Этот блок нашел отражение в законодательстве Швеции, Германии, Франции, в меньшей степени Соединенных Штатов. При этом важно, что социальная демократия — это прежде всего демократия, а уж потом социальная защита.

С.А. Я полностью присоединяюсь к тезису о том, что альтернативой сегодня может быть только социальная демократия. Именно так должен быть расшифрован термин «социал-демократия», который приобрел уже у нас одиозный оттенок. Но я считаю, что все же нужно вернуться к истокам, под которыми понимаю не просто Маркса и не просто идею коммунизма, но Маркса как важный элемент гуманистического мышления и коммунистического движения. Маркс должен быть истолкован в этом смысле, потому что Марксова идея преодоления отчуждения работника от результатов его труда, идея перехода к позитивному гуманизму — это действительно общемировая идея.

С.Ш. Сергей Сергеевич, скажите, может ли недобрый человек, холодный эгоист, который всех называл ворюгами и жуликами, который не любил любого инакомыслия, — может ли он быть гуманистом? Не верю я в это. Ни Маркса, ни Ленина нельзя подозревать в гуманизме.

С.А. В истоках их идеи могли быть гуманистичными. Но в конкретной политической борьбе, в атмосфере популизма сильнее проявлялись те черты характера, о которых вы говорите. И от преодоления отчуждения мысль могла перейти к насилию, к диктатуре пролетариата и прочему, что вылилось потом в идеологию левокоммунистического радикального движения.

Ф.Б. Я хотел бы поддержать Станислава Сергеевича. Что касается Ленина, то его реальная роль состояла в том, что он, подобно Бисмарку, железом и кровью сохранил империю от развала. Все остальное — коммунизм во всем мире, социализм в новой стране — пустые и опасные иллюзии. Маркс же был хорош в той степени, в какой он наследовал просветительские течения прошлого. Но Маркс был ужасен, когда он выдвинул собственную концепцию насильственного переустройства общества, доведенную до идеи диктатуры. Мы увидели, что это вылилось в диктатуру партии, то есть части общества (а по существу, группы лиц) над всеми остальными. И диктатуру вождя в итоге. Идея насилия, которую продекларировал Маркс, деформировала все то хорошее, что было в марксизме.

С.А. Но она не вытекала из исходных позиций. На мой взгляд, причина этой деформации лежит в популизме — явлении, которое мы до сих пор недооценивали. Мне кажется, что современные течения, начиная от позднего Маркса и, к сожалению, до гитлеризма и многих нынешних, вплоть до существующих в нашей стране, ориентаций, коренятся именно в страшном явлении популизма. Ведь главная идея последнего — быстрыми, решительными, насильственными методами перейти к счастью всех без исключения людей.

Ф.Б. Здесь я полностью согласен с вами и вижу главную опасность сегодня в стремлении — будь то верхов или низов — решить все проблемы с помощью насилия. Я же убежденный сторонник эволюционизма, структурных реформ. Именно они были эффективны на протяжении всей истории человечества. А революции, сверху или снизу, лишь меняли политическую элиту, но обошлись в десятки миллионов жизней. Я против диктатуры, чем бы ее ни пытались оправдать — сохранением Союза или наведением порядка. Диктатура рано или поздно обернется разрушением демократии, избиением людей и нищетой.

Капитализм, социализм — эти понятия мало что дают для понимания нашего мира. Есть современная цивилизация и цивилизация прошлых веков. Больше половины человечества живет в условиях современной цивилизации: заводы, машины, фермы, телевидение, продукты, товары и т. д. Экономическая и политическая свобода. Мы же живем в нецивилизованном обществе, каким бы определением мы ни пытались это прикрыть. Ни еды, ни жилья, ни духовной близости. Раньше говорили: во всем виноват Сталин. Это он испортил (деформировал) социализм. Но вот уже 38 лет без Сталина. Разве жизнь стала лучше? Правда, он расстреливал в застенках миллионы людей. А теперь стреляют на улицах. Вот так социализм — голубая мечта трудового человека!

Мы должны вернуться к просветительской, либеральной, гуманистической платформе, к тому, что у нас получило признание как система общечеловеческих ценностей.

С.Ш. Но при этом придется сказать, что вся платформа так называемого гуманного демократического социализма — это блеф, который говорит о том, что наша партия не научилась и никогда не научится слушать голоса своих членов. Я, например, с самого своего выступления на февральском Пленуме ЦК КПСС и вплоть до последних писем Генеральному секретарю говорю абсолютно о том же самом — о том, в частности, что мы не поставили вопрос о разногласиях между «революционной» и «оппортунистической» социал-демократией. Мы не поставили вопрос о том, возможно ли выйти из кризиса в рамках существующей общественно-политической системы. Вместо этого «гуманный демократический социализм», аморфнее термина нельзя придумать, и как член ЦК я не согласен с этой резолюцией. Негуманного, недемократического социализма просто не бывает.

Теперь давайте разберемся, не лукавим ли мы с социальной демократией. Первое. Я, как математик, должен пользоваться все-таки точными терминами. Этимология слова «социал-демократия» содержит понятие «социалистическая», а не «социальная». Второе: нам действительно нужна организация. Без организации правые нас добьют, и хорошо, что Алексеев, Бурлацкий, Шаталин, Иванов, Петров, Сидоров стали это понимать. Шеварднадзе верно сказал: демократы разбежались. Организация своя нам жизненно необходима, но не левая как противопоставление правым, а левоцентристская.

Ф.Б. Об этом, о левом центре, и речь. Сейчас идет борьба за центр — идет она и справа и слева. Преуспевают правые, и именно потому, что левые не только не организовались, но даже не определили свою платформу.

С.Ш. Самое страшное пока не это. Самое страшное — если левые окажутся переодетыми правыми. Тогда повторится трагедия, которую пережили наши деды в 1917 году.

Ф.Б. Пора извлекать уроки и из шестилетнего периода перестройки: что было правильно, что с точки зрения социал-демократического подхода было безусловной ошибкой. Я полагал с самого начала, и много раз об этом писал, что первым шагом перестройки должна была быть реконструкция сельского хозяйства. Надо было начать с аграрной реформы, хотя бы с того, что было сделано в Китае: перейти на семейную форму аренды, а в перспективе — на фермерское хозяйство и малые кооперативы. Сейчас народ был бы сыт, не было бы очередей и пустых магазинов. Но у нас возникла колоссальная асимметрия между политическими и экономическими реформами. И это была первая глубокая ошибка перестройки.

С.А. С точки зрения, как вы сказали, социал-демократического подхода это действительно ошибка, но ошибка тактическая. Стратегическим звеном должна быть реформа отношений собственности вообще, а не только в сельском хозяйстве. Если перестройка не будет ориентирована на собственность, мы получим стратегическую ошибку, которую уже невозможно будет исправить.

С.Ш. Очень верно, по-моему. Но если речь зашла об ошибках перестройки, то скажу, что само это слово нечестное и бессмысленное. Что мы перестраиваем? Деформированный социализм? Сталинский социализм в гуманный? Но в СССР социализм ведь и не был никогда построен! Так что мы словом «перестройка» сами себе морочим голову.

Надо отдать должное Горбачеву: он понял, что так дальше жить нельзя. Он умный, нормальный, демократичный человек, мы все достаточно знаем нашего президента, его плюсы и минусы. Но как жить дальше? Он понять не мог, и упрекать его за это нельзя. Для этого, кроме полной оценки системы, нужно полное изменение сознания. Человеку, выросшему в комсомольско-партийной номенклатуре, трудно так глубоко измениться. Но можно.

Ф.Б. Моя последняя книга, «Вожди и советники», направлена против выходцев из комсомольско-партийной элиты, но я не считаю, что президент является представителем этой генерации. Это куда более глубокий и сложный человек. И если он хочет по-прежнему представлять центр, ему необходима реальная сила не только справа, но и слева.

С.А. Тем не менее главный источник его противоречивых действий, о которых мы говорим, я вижу в том, что он — бывший секретарь обкома партии. Это страшная вещь — концентрация абсолютной власти на определенной территории и при этом абсолютная же подчиненность вышестоящему. И некоторые лидеры современных модных движений ведь тоже были секретарями обкомов партии или деятелями того же уровня власти и тоже были одержимы мучительным стремлением к абсолютной власти вообще.

Ф.Б. Поэтому я и называю период, о котором речь, революцией областных партсекретарей. Мы пережили именно эту революцию. И она завершилась.

Но в ее разгаре была сделана вторая крупная ошибка, и мы должны ее назвать. Это — попытка вернуться к ленинской модели политической системы. И здесь, я должен прямо сказать, дурную роль сыграли советы Анатолия Ивановича Лукьянова. Мы спорили накануне XIX партконференции (вы, участники этого спора, помните), какой должна быть политическая система. Пришли к выводу, что надо взять мировой опыт представительной демократии. Не мудрить, не искать опять решения на советских путях, ибо эта карта сыграна, да еще с отвратительнейшими последствиями для нашей страны.

И тут, вместо того чтобы организовать нормальные выборы парламента (пусть он называется Верховный Совет или как угодно еще), прямыми всеобщими выборами избрать президента (в то время, кстати, Горбачев прошел бы на «ура»), четко провести разделение властей и принять Декларацию прав гражданина — вместо этого всего предприняли попытку вернуться к 1924 году. И даже модель скопировали с 1924 года, вплоть до совпадения количества депутатов! Но ведь та модель «народного представительства» была приспособлена к диктатуре, которая называлась пролетарской, и она функционировала лишь постольку, поскольку была одна партия, которая пронизывала все системы, все республики и, по существу, всем командовала. Мысль о ленинском ренессансе оказалась, как видим, абсолютно непродуктивной. Вместо представительства всего народа мы получили, по существу, кальку с родового, общинного управления — когда собираются соплеменники, а наш староста, подобно учителю в церковноприходской школе, дирижирует залом и разве что не бьет линейкой по рукам.

А что происходит в республиках, где родовой принцип вообще стал главным? Не принцип гражданский, не принцип народный, а принцип нации, рода, по существу, определяет там основы демократии. Это противоречит всему демократическому опыту двадцатого столетия. Но только сейчас начинают поговаривать, что пора подумать о том, чтобы создать нормальную представительную демократию.

С.Ш. Да, это была ошибка, но она мне кажется следствием более фундаментальной причины. Причиной была борьба за 6-й пункт Конституции, за тоталитарную коммунистическую идеологию. Раз ты начинаешь эту борьбу, ты просто должен создать именно такие вот Советы. В этом смысле вы правы — это была глубочайшая, фундаментальная, коренная ошибка.

С.А. Но при этом, как видите, нет оснований винить в создавшемся положении традиции, истоки социал-демократии. Настоящая демократия идет от экономики, от собственности.

С.Ш. Без экономической свободы никакой другой свободы вообще не будет. Также считаю возможным соединение социал-демократизма с верой в Бога.

Ф.Б. Третья ошибка перестройки — партия, где только-только сложились разные течения, опять была централизована и постепенно стала возвращаться к той КПСС, какой она была в хрущевские и брежневские времена. Почему? Жупел фракционности. На передний план вышел страх перед расколом. В итоге организационно оформилось мощное консервативнореакционное течение в виде РКП, а левые и левоцентристские течения рассыпались. Причем люди, которые придерживались идей социал-демократии, оказались перед жестким, невыносимо трудным личным выбором: либо оставаться в этой партии и выполнять то, что идет из ЦК (а Полозков сидит в здании ЦК КПСС и уже перетянул на свою сторону очень много аппаратных деятелей), либо выходить из партии. Очень многие вышли, мы с вами не выходим, и возникло положение, при котором 40 % коммунистов либо не платят взносы, либо реально не функционируют как члены организации. Чаще всего они-то и есть представители социал-демократического течения в КПСС. И если не будут приняты какие-то серьезные организационные, я бы даже сказал, стратегические шаги, эти люди выйдут из партии и рассеются среди многочисленных ныне мелких политических образований. А идея внутрипартийного плюрализма, заявленная Горбачевым, уйдет в песок.

С.А. Нужно исходить из реалий. КПСС в настоящее время нужно рассматривать как главную организационную силу в стране, объединяющую наибольшее количество образованных людей. Те, кто вышел из КПСС (хотя вышло немало лучших в интеллектуальном отношении людей), оказались рассыпаны, не организованы. Поэтому я считаю, что в перспективе станет неизбежной организация параллельной партии, параллельной структуры, но на данном этапе начинать следует с платформы внутри КПСС. Именно сейчас, когда многие колеблются, выходить ли им из партии или оставаться, их надо объединить пока внутри организации. Если это не получится, тогда не будет другого пути, кроме создания новой, собственной социал-демократической партии.

С.Ш. Никогда КПСС не пойдет на то, чтобы создать внутри себя какие-то фракции. С этой иллюзией надо покончить. В чем трагедия происходящего? Из КПСС часто уходили популисты. Скажу сразу, что я решительно не отношу к популистам Ельцина, Попова, Собчака. Популисты бросали партбилеты, чтобы злом бороться со злом, хотя ушли, я согласен, очень многие интеллектуальные люди. Однако из партии не ушли пока те, кого народ считает нравственными, умными, серьезными людьми, стержнем нашего Отечества.

Ф.Б. Я назвал бы среди них Яковлева, Шеварднадзе, Бакатина, Назарбаева и многих других руководителей республик, которые твердо стоят на тех же позициях.

С.Ш. Кстати, о республиках. Перестройка показала, как много там ярких умных личностей, которых мы имперски недооценивали. Интеллектуальнейшие люди, пример которым — Назарбаев, Каримов и другие. Образованные, активные, умеют сотрудничать и спорить… Вот с такими людьми можно выйти из партии, чтобы создать новую организацию. Если, конечно, они согласятся.

Ф.Б. А я стою ближе к позиции Сергея Сергеевича. Я считаю, что надо предпринять попытку создания платформы, направления, не покушаясь даже на устав, который был сконструирован, конечно, в аппаратных коридорах. Но ведь левое течение в партии представлено и в первичных парторганизациях, и среди забастовочных комитетов, среди интеллигенции, аппарата управления, правоохранительных органов. Всех, кто разделяет наши взгляды, мы должны призвать объединиться внутри партии на четко сформулированной платформе. В то же самое время надо формировать и за рамками партии социал-демократию как более широкое общественное движение, к которому примкнут многие имеющиеся уже малые партии. Это движение позволит объединить усилия тех, кто остается внутри КПСС, с находящимися вне ее рамок. Это может быть очень широкое демократическое движение, в котором при желании найдут себе место партии и движения не только России, но и всех республик, всех борющихся за суверенитет регионов страны. Мы не претендуем на власть, подобно консерваторам и радикальным демократам, мы претендуем на влияние, на то, чтобы реформы отражали интересы народа и требования современного производства.

Почему я не стал бы сейчас выдвигать идею выхода из КПСС? По трем причинам. Первое — традиции. Людям, находящимся в партии по многу лет, десятилетий, трудно рвать с нею. Второе — этические соображения. Стало выгодным выходить из партии, многие делали карьеру через выход, через популизм, через митинговые страсти. Третье — соображения практические, организационная структура, значение которой прекрасно понимали все. Столь необходимая для партии…

с. ш. и для борьбы за власть, подчеркну, потому что парламентская партия создается все-таки для цивилизованной парламентской, но борьбы за власть, а не за влияние.

Ф.Б. Необходимую в любом варианте организационную структуру легче сейчас создать внутри партии, объявив, что первичные партийные организации, а может, и какие-то районные, областные, республиканские, объединяются на платформе социальной демократии. Я полагаю, что у нашего президента достаточно ума, здравого смысла и опыта, чтобы понимать, что он нуждается не только в правых, но и в тех, кто будет предлагать ему альтернативу социал-демократического характера. Иначе он станет не просто заложником, а инструментом в руках реакционных сил.

С.А. Пожалуй, не следует употреблять слово «фракция». Мне кажется, достаточно объявить платформу, не выдвигая условий ее институционализации внутри партии в виде особого подразделения, противостоящего РКП. Логика жизни сама потом подскажет, во что превратиться этой платформе: то ли она всю партию перетянет на себя или хотя бы большинство, то ли неизбежным станет выход меньшинства в организованном порядке.

И второй момент: есть люди в КПСС, которые сейчас не выделяются из нее даже во фракцию, а для социал-демократии они очень ценны. Вот на платформу подобные люди, мне кажется, могли бы перейти.

С.Ш. Я сам умею и люблю создавать организации, знаю их силу. И знаю наверняка, что в рамках одной организации, в стенах одного райкома нас задушат немедленно. Тогда как, выйдя из партии, мы получим твердую конституционную поддержку, не забывайте этого. Мы ведь объявили многопартийность, и Конституция СССР защищает наше право на собственную организацию.

Что же касается этики, скажу, что, когда играешь в этику, ты неэтичен. Нельзя только из-за ложно понятой этики не выходить из какой-то организации. Если бы компартии было трудно, если б она боролась за идеалы, которые ты разделяешь, тогда ты не имеешь морального права ее покидать. Сейчас этого нет. Сейчас компартия борется за то, чтобы все повернуть к прошлому. Почитайте некрологи. Первым подписывается генсек, вторым — Янаев, третьим — Ивашко, четвертым — Павлов, пятым — Лукьянов, далее — Политбюро по списку, секретари ЦК КПСС — по списку, а потом — первые замы. Приехали с перестройкой, здравствуйте!

И тут я должен сделать важное уточнение. Я против коммунизма, против коммунистической идеологии. Но если кто-то будет призывать к притеснению коммунистов, к дискриминации, а тем более к мести или расправам, я с этим буду бороться так же жестоко, как с притеснениями социал-демократов или любых других людей. Цель нашего движения — Я, Личность, все данные ей от Бога права.

Ф.Б. В этой связи я предложил бы практические идеи. Первая — обратиться к тем, кто еще остается в коммунистической партии, к первичным и другим организациям с призывом принять участие в формировании движения. Вторая — собрать организационную группу, которая сформулировала бы платформу, альтернативные идеи во всех сферах — экономической, политической, социальной, культурной и так далее. Третья — на этой платформе созвать «круглый стол» социальной демократии…

С.Ш. И пригласить на него наших друзей из Австрии, Швейцарии, Франции, Швеции…

Ф.Б. Да, безусловно. И там обсудить вопрос: оставаться в КПСС или выходить? Оба варианта имеют свои преимущества. В одном случае мы опираемся на имеющуюся организацию и получаем 20, 30, 40 % ее нынешних членов, в другом заявляем себя согласно Конституции и получаем поддержку закона. В любом случае мы должны апеллировать не только к интеллигенции, но и к квалифицированным рабочим.

С.Ш. И к армии, МВД, КГБ — там тоже немало людей в такой же, как мы, ситуации. И обязательно к республикам, ко всем региональным партиям, от националистических до коммунистических.

С.А. Мы должны обозначить в качестве основного пункта не строительство социализма, а созидание правового гражданского общества, которое сообразно реальным потребностям жизни вбирает те или иные элементы социалистического идеала.

Ф.Б. В сущности, основные идеи платформы провозглашаются уже всеми. Это парламентская демократия, переход к рыночному хозяйству и смешанной собственности (включая, безусловно, частную собственность), это плюрализм — политический, культурный, идейный. Это и то, чего не было никогда в

России, — либерализм, права человека в центре всей политической системы. Это, наконец, вхождение в современный мировой рынок на правах части цивилизованного сообщества, участие во всех видах его деятельности.

С.А. Я вижу задачу социал-демократии, задачу всей интеллигенции в созидании такого общества, которое может впитать в себя общемировые ценности социал-демократии. Что ни говори, а идея социализма — великая человеческая идея. Но мы не сможем ни на шаг продвинуться к ней, как я уже говорил, без нахождения баланса между социальной защищенностью и свободой. Мы даже сейчас ссылаемся на социальную защищенность советского человека, когда пытаемся оправдать ошибки вождей. Но не говорим о порожденных ею бездеятельности, безынициативности масс населения, о страшно расплодившейся бюрократии, о превратившейся в самостоятельную силу системе распределения товаров и прочих благ. Баланс, при котором социальная защищенность не душила бы личную свободу и инициативу, а, напротив, высвобождала бы духовные силы личности, такой баланс должен стать, по-моему, во главу угла нашей платформы.

С.Ш. Я добавил бы — не менее трудный баланс между социальной справедливостью и экономической эффективностью. Мы ведь сейчас рассматриваем их как понятия противоборствующие, тогда как на самом деле это комплиментарные, взаимно дополняющие понятия. Ведь вот, к примеру, у шведов появились основательные сомнения: а не переборщили ли они со своей социальной справедливостью (или защищенностью, что, по сути, то же самое), коль эффективность хозяйства падает и все труднее становится получать средства для социальных программ?

Ф.Б. Социалистическая идея — это идея равенства. А равенство имеет свои пределы, если мы не хотим разрушить основы современного общества.

И еще одно важнейшее соображение. Отвергая унитарную коммунистическую идеологию, мы не можем предлагать взамен другую унитарную, хотя бы и социал-демократическую. Страна изменилась. Социал-демократии предстоит действовать в качественно ином поле, где проявился такой сильнейший элемент, как национальное самосознание множества народов. Можем ли мы предложить такую платформу, которая в равной степени удовлетворяла бы и молдаванина, и русского, и литовца, и грузина, и узбека, и украинца?

В этой связи вспоминаю, что в Европейском парламенте рассаживаются не по странам, а по партиям. Дефект нашего демократического развития начался на I Съезде народных депутатов СССР, когда всех посадили по республикам и регионам. Хотя в каждой республике, в каждом регионе есть люди, которые верят в коммунизм и даже сталинизм, и есть люди, которые думают совершенно иначе.

Так вот, сейчас, когда уже имеется опыт борьбы за национальную независимость, есть определенные завоевания на этом пути, можно и нужно формировать интегральные движения, которые проходят через все республики и регионы, причем на плюралистической основе. Коммунистические, социал-демократические, движения «зеленых», какие угодно еще — все они способны объединять людей из разных мест страны и, что немаловажно, давать им выход к единомышленникам в других странах мира. Мы не претендуем на то, чтобы наши идеи стали господствующими, но мы будем добиваться, чтобы они заняли свое место в плюралистической системе политики, идеологии и культуры.

С.А. Кстати, объединение социал-демократов внутри КПСС позволит использовать уже существующие интегрирующие структуры, созданные и развитые компартией во времена ее могущества. Но не меньшие, а гораздо большие, я полагаю, ценности остались в более отдаленном прошлом КПСС, во временах русской социал-демократии, — ее духовность и интеллигентность.

Ф.Б. В этом тоже один из резонов тому, чтобы вначале попробовать объединиться внутри партии, не выходя из нее.

С.Ш. Готов обсудить, хотя отношусь к этому скептически. Одним из пунктов будущей платформы обязательно должно быть отношение к проблеме сохранения Союза. Я считаю, что одной из лучших находок программы «500 дней» была идея экономического союза. Любви по расчету, как я написал в открытом письме Горбачеву.

С.А. Экономический союз — идея фундаментальная, но я добавил бы: экономический союз в правовых формах, обеспечивающих его нормальное функционирование. Через такой союз, и только через такой союз, пойдет добровольная и эффективная интеграция обновляющейся страны.

Ф.Б. Последние события в Прибалтике, пролитая кровь показали, что политика правых не только преступление, это ошибка, за которую придется платить веками отчуждения народов Прибалтики, да и не только этих народов. Зато общий рынок в рамках прежнего Союза республик — это концепция, с которой, по-моему, согласятся решительно все, от прибалтов до жителей Средней Азии и Дальнего Востока. Более того, она стала бы основой нашей интеграции с Европейским сообществом.

С.Ш. Безусловно. Первый шаг — республики и регионы, второй — Восточная Европа, третий — страны Запада и Юго-Восточной Азии.

Ф.Б. Поэтому серьезнейшая ошибка допускается сейчас, когда пытаются республики силой загнать в политический союз, игнорируя их естественные экономические интересы. Конечно, для такой огромной страны с многонациональным населением идеально подошла бы двухпартийная система, как в США, например коммунисты и социал-демократы. И первым шагом на этом пути могла бы стать организация социал-демократической платформы в КПСС и альянса социал-демократии вне партии.

Итак, в чем суть предлагаемой альтернативы?

Во-первых, решительный отказ от сползания к новой партийной диктатуре на основе правоцентристского блока, переход к парламентской и муниципальной системе. Во-вторых, и незамедлительно, отказ от попыток насадить Советский Социалистический Союз путем насилия, а тем более танков и пуль, и переход к формированию экономического сотрудничества как базы будущего союза суверенных республик. В-третьих, восстановление программы «500 дней» в качестве инструмента перехода к рынку и правовому гражданскому обществу. В-четвертых (и сейчас это главное), начало объединения партийных организаций в рамках КПСС на платформе социальной демократии и широкого альянса социал-демократических сил за пределами КПСС как базы двухпартийной системы в будущем.

Чтобы создать это новое движение, нужно только одно — следовать своим взглядам, избавиться от страха и холопства. Время действий настало.

С.Ш. А я хочу напомнить слова французского писателя Андре Жида: «Доверяйте тому, кто ищет истину, а не тому, кто ее уже нашел»…

* * *

Эта публикация получила широкий отклик. В редакцию поступило более ста писем как от отдельных читателей, так и от целых коллективов. Многие предлагали приступить к созданию социал-демократической партии, а некоторые — незамедлительно организовать внутри КПСС самостоятельную структуру, параллельную коммунистической. Я вероятно, сделал самую крупную ошибку, поскольку не решился приступить к созданию такой организации. Тем временем из ЦК Компартии России пришло грозное предложение «рассмотреть вопрос о членстве в партии Ф. Бурлацкого». В ответ на это я издал приказ по редакции запретить в газете деятельность любых парторганизаций. В отличие от других реформаторов я не вышел из КПСС, а приостановил свое членство.

В этой статье получила развитие мысль, высказанная мной в статье «О социальной демократии», опубликованной ранее в «Литературной газете». В ней я попытался провести различия между «социалистической демократией», которая ставит целью построение социалистического общества, и «социальной демократией», которая ограничивается защитой интересов трудящихся классов и не выдвигает никаких взятых из головы планов построения коммунистического либо социалистического общества.

ПРЕЗИДЕНТ И РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ[152]

Последние события показывают, что демократизация в стране вступает в новую фазу. Нужны неотложные меры для того, чтобы все дело реконструкции нашего общества не вышло из-под контроля. Почему мы так беспомощны, когда осуществляются противозаконные действия то в одном, то в другом регионе страны? Ответ очевиден. Во-первых, старые институты власти ослаблены, в значительной степени скомпрометированы и деморализованы. А новые политические институты еще не вполне сформировались, не определили своей деятельности и ответственности, оказались не подготовленными к конфликтным ситуациям. Во-вторых, мы только сейчас начинаем понимать, что для осуществления глубоких структурных реформ, в том числе в сфере демократии, нужна твердая власть, способная сломить сопротивление как части бюрократии, так и анархических элементов, действующих среди широких слоев населения.

Мы единственная страна, где, по сути дела, нет главы государства, и одна из немногих стран, где правительство не располагает всей полнотой полномочий для правительственной деятельности. Эти утверждения звучат неожиданно, но это бесспорный факт. Может ли сегодня Президиум Верховного Совета СССР или Председатель Верховного Совета СССР принимать обязательные решения в случае возникновения социальных или национальных конфликтов? Блокада Армении, избиение турок-месхетинцев в Фергане, забастовки угольных бассейнов, незаконные демонстрации в различных регионах страны — ни одно из этих событий не могло найти адекватную реакцию со стороны названных органов. Но, может быть, такие вопросы относятся к компетенции Совета Министров СССР? На пути решения конфликтных ситуаций последнего времени  мы видим, что правительство тоже не располагает необходимыми для этого полномочиями. Не следует упускать из виду, что на протяжении всех лет советской власти правительство концентрировало свою деятельность на экономических, социальных и культурных проблемах. Политические проблемы всецело были в ведении партийных органов.

Многие видят выход в том, чтобы любой вопрос нашей жизни, даже самый неотложный и острый, рассматривался в Верховном Совете СССР или даже на Съезде народных депутатов. В этом, как полагают, и находит воплощение принцип полно-властности Советов. Однако практический опыт уже в достаточной степени показал неэффективность подобного подхода. Все мы помним, что происходило, как только начиналось обсуждение вопроса о блокаде железной дороги, ведущей из Азербайджана в Армению. Депутаты, избранные в этих республиках, причем без единого исключения, неизменно поднимались и подвергали критике действия другой республики, оправдывали действия своей. А решение вопросов все время откладывалось, и даже делегирование полномочий правительству не приблизило урегулирования конфликта между двумя республиками.

У нас существует наивное предубеждение, будто президентский режим менее демократичен, чем парламентский. Но достаточно сослаться на опыт двух таких стран, как США и Франция, чтобы увидеть, насколько это необоснованно. Во Франции, например, президент является главой государства и руководит деятельностью правительства. Каждую неделю по средам Франсуа Миттеран проводит под своим руководством заседание правительственного кабинета, включая, конечно, и премьер-министра, где вырабатываются все основные решения по вопросам внутренней и внешней политики. Я не говорю уже о том, что президент Франции осуществляет все важнейшие назначения на государственные посты, за исключением тех, которые проводит парламент.

Что говорить, наша страна вдоволь натерпелась от личной авторитарной власти. Нужно уже сейчас продумать систему гарантий против сползания в будущем президентского режима к чему-либо подобному. Какие здесь дополнительные гарантии?

Первая: следовало бы внести в Конституцию СССР принцип голосования о доверии правительству. В случае если большинство депутатов Верховного Совета СССР выражает недоверие, правительство уходит в отставку. Вторая — возможность импичмента в отношении президента в случае нарушения им Конституции СССР.

Убежден: нам следует вернуться к принятому во всем цивилизованном мире принципу разделения властей так, чтобы советский парламент был действительно парламентом, правительство — правительством, глава государства — главой государства, а судебные органы сохраняли свою полную независимость от любых властей.

Многие неурядицы последнего времени происходят именно от смешивания функций властей. Всем органам власти как бы не хватает полномочий, чтобы реагировать на возникающие в обществе ситуации и конфликты. Выход состоит в признании и осуществлении на практике подлинного разделения властей. Вся полнота власти принадлежит не тому или иному органу, а народу — единственному суверенному источнику власти.

Именно народ делегирует власть различным институтам — парламенту, президенту, суду, — которые составляют ансамбль и одновременно баланс сил, контролирующих друг друга и мешающих узурпации власти в одном институте. Эта идея, высказанная еще в XVIII веке Монтескье, вошла в практику всех государств Запада и большинства развивающихся стран в XX веке. Наше государство составляет одно из немногих исключений.

Сталин, будучи Генеральным секретарем ЦК партии и не занимая долгое время государственных постов, фактически сосредоточил всю власть в своих руках. После смерти Сталина эта традиция не была полностью преодолена, и по-прежнему многие текущие вопросы внутренней и внешней политики решались в партийных, а не государственных органах.

Между тем в настоящее время Политбюро и Секретариат ЦК КПСС все больше сосредоточивают свое внимание на ключевых вопросах политической стратегии, идеологии, кадрах. Экономические, социальные и политические реформы в СССР выдвинули чрезвычайно сложные вопросы обновления социализма, формирования планово-рыночного хозяйства, нового типа федерации, правового государства, нового мышления на международной арене. Естественно, что в таких условиях партийные органы не могут не передать многие ранее выполнявшиеся ими функции соответствующим органам государства.

Однако встает вопрос: насколько готовы к этому институты нашего государства?

Нужно прежде всего заметить, что в Законе СССР об изменениях и дополнениях Конституции СССР не вполне ясно решен вопрос о полномочиях и функциях Председателя Верховного Совета СССР. К его ведению отнесены такие полномочия, как предоставление Съезду народных депутатов СССР и Верховному Совету СССР докладов о положении страны и о важных вопросах внешней и внутренней политики СССР, обеспечение обороноспособности и безопасности страны, ведение переговоров и подписание международных договоров СССР, руководство Советом обороны СССР, а также осуществление других задач.

Очевидно, что выполнение этих функций не может осуществляться исключительно при содействии аппарата Верховного Совета СССР, без активного участия руководителей соответствующих министерств и ведомств — иностранных и внутренних дел, обороны, других государственных органов, выполняющих политические функции. Между тем закон не определяет, в какой форме и на основе каких полномочий Председатель Верховного Совета СССР может осуществлять эти функции и привлекать соответствующие органы и ведомства. Это противоречие на практике решается опять же в рамках Политбюро ЦК КПСС, поскольку руководители ряда ведущих политических министерств входят в его состав, а Председатель Верховного Совета СССР одновременно является Генеральным секретарем ЦК КПСС. Однако это не снимает проблемы узаконения реально осуществляемого руководства со стороны главы государства деятельностью политических министерств и ведомств, а также соответствующих комитетов Верховного Совета СССР.

На последнем Пленуме ЦК КПСС справедливо говорилось о необходимости осуществления президентского принципа, разумеется, в рамках закона и под соответствующим контролем Верховного Совета СССР и Съезда народных депутатов СССР. В сущности, надо создать Президентский совет как нормальный институт, отражающий новую структуру власти и распределения ее функций. Но в нынешних условиях он формируется и в силу чрезвычайных обстоятельств.

В Президентский совет могли бы войти Председатель Совмина СССР, первый заместитель Председателя Верховного Совета СССР, председатель Госбанка, министры иностранных и внутренних дел, обороны, председатель КГБ, председатели комитетов по печати, телевидению и радиовещанию, секретарь и, возможно, еще некоторые другие министры.

Создание Совета стало бы важной переходной мерой на пути сильной президентской власти, без которой невозможен порядок в стране и успех перестройки, оно жизненно необходимо для сохранения единства государства в условиях подлинной федерации, самостоятельности республик.

Было бы целесообразно утвердить временное положение о Президентском совете и внести дополнения в Конституцию СССР с тем, чтобы впоследствии это было представлено на утверждение Съезда народных депутатов СССР. А в перспективе выборы президента следовало бы проводить всенародно тайным и прямым голосованием.

Особое значение для работы Президентского совета будут иметь вопросы механизма осуществления коренных экономических реформ, так как после утверждения пакета новых законов Верховным Советом СССР, в сущности, только начнется главное — перераспределение собственности и власти в стране, что потребует огромных усилий.

Возложение на Председателя Верховного Совета СССР ряда важных деловых функций по руководству государственной жизнью одновременно позволило бы разгрузить его от ведения в качестве спикера заседаний сессий Верховного Совета, об этом уже «Известия» справедливо ставили вопрос. Он мог бы председательствовать лишь на важнейших объединенных заседаниях Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР. Кроме того, следовало бы в соответствии с международной практикой заседания Совета Союза и Совета Национальностей, как правило, проводить раздельно. Это помогло бы более основательно обсуждать, например, национальные вопросы в Совете Национальностей, а социальные — в Совете Союза.

Формирование Президентского совета должно стать важным шагом на пути демократизации, поскольку члены Совета будут поставлены под непосредственный контроль Верховного Совета и Съезда народных депутатов СССР. Это предполагает также внесение изменений в Конституцию СССР.

И последнее: этот шаг сегодня становится неотложным.

* * *

Идея разделения властей, заявленная в статье, стала самой трудной проблемой для становления демократической системы в СССР и России. Царистская, императорская, а затем коммунистическая традиция сводили на нет даже зародышевые парламентские институты — первую Государственную Думу при Николае II, Советы при Ленине, Сталине и их преемниках. Новая Конституция РФ 1993 года не дала гарантий осуществления этого принципа.

НУЖНА ЕЩЕ ОДНА КОНСТИТУЦИОННАЯ

РЕФОРМА[153]

Конституционная реформа могла бы стать важнейшим условием достижения согласия, а главное — преодоления экономического и политического кризиса. От доброй воли парламентариев, Президента и Правительства РФ зависит переход к более совершенной и эффективной системе демократического управления страной.

Синица в руках лучше журавля в небе. Сейчас сложилась уникальная возможность для перераспределения верховной власти в пользу правительства и парламента России. Президент РФ подписал политическое соглашение с Федеральным Собранием и Правительством РФ. Хочется верить, что он сделал это не просто в качестве уступки Госдуме РФ взамен на ее согласие утвердить Виктора Черномырдина Председателем Правительства РФ, а в связи с проблемой преемственности власти. То, что было необходимо или с чем можно было смириться в острейший период противостояния властей в 1993 году, когда принималась Конституция РФ, не должно кристаллизоваться как постоянная норма. Нравственный долг президента, депутатов парламента и других политиков — внести назревшие изменения в Основной Закон, извлечь уроки из пятилетнего опыта его действия. Без этого невозможно преодолеть нынешний тяжелейший кризис и гарантировать страну от его повторения в будущем.

Мы стоим перед очевидным фактом: существующая власть не смогла ни сформулировать, ни осуществить разумную и эффективную экономическую и социальную политику, обеспечить безопасность населения и государства, экономический рост и благосостояние людей, защиту национальных интересов России на международной арене.

Если раньше об этом говорили только представители оппозиционных движений, то теперь это признают все, в том числе в той или иной форме и Президент России. Было бы непростительной ошибкой, если бы политики не воспользовались, повторяю, уникальной возможностью безболезненно и законно осуществить конституционную реформу.

Лучшее — враг хорошего. Те, кто настаивает на созыве Конституционного собрания, фактически откладывают решение неотложных проблем управления страной минимум на год, а то и на два. К тому времени появится новый президент или сильный кандидат, который может решительно воспротивиться ограничению своих монархических полномочий и довести дело до нового столкновения с парламентом. Значит, самое неотложное нужно сделать сейчас и здесь.

За время действия нынешней Конституции выявились органические недостатки многих ее правовых норм. Первое: огромный перекос в сторону единоличной власти президента, отсутствие прочных гарантий против злоупотребления ею и против прямого произвола. Второе: хроническая слабость Правительства РФ и чехарда в Кабинете министров. Третье: узость полномочий Федерального Собрания РФ — Государственной Думы, которая не только лишена контрольных функций, но и фактически отстранена от формирования бюджета, контроля за финансами и распоряжением государственной собственностью. Четвертое: отсутствие надежного правового механизма преемственности высшей власти, что чревато острой закулисной борьбой в критических ситуациях. Пятое: узурпация многих прерогатив государственной власти узкой олигархической финансово-бюрократической группой, никем не избираемой и никому не подотчетной.

Многие из этих проблем обсуждались при подготовке проекта нынешней Конституции РФ на конституционном совещании, в работе которого мне довелось участвовать. Но тогда решить их не удалось. Надо ли напоминать, какой это был момент. Все висело на волоске. Нужно было любой ценой предотвратить новый тур противостояния президентской и парламентской власти и даже вспышку гражданской войны. Только ради этого президенту были временно даны столь значительные полномочия, с тем чтобы выправить это положение, когда созреют условия. Теперь это произошло.

Представители оппозиции сделают историческую ошибку, если сорвут эту возможность ради неясных им самим максималистских целей. Именно они все время настаивали на ограничении власти Президента. Неужели сейчас они решили сохранить существующие полномочия Президента в расчете на то, чтобы получить в свои руки этот пост? Это может оказаться иллюзией.

Для того чтобы принять основные назревшие поправки к Конституции, вовсе не нужно собирать Конституционное собрание. Они касаются разделов 4–6, которые определяют роль и функции Президента, Федерального Собрания, Правительства Российской Федерации. Такие поправки согласно ст. 136 принимаются в порядке, предусмотренном для утверждения конституционного закона. Процедура их утверждения достаточно сложная. Согласно ст. 108 федеральный конституционный закон считается принятым, если он одобрен большинством — не менее трех четвертей голосов от общего числа членов Совета Федерации и не менее двух третей от общего числа депутатов Государственной Думы. В течение 14 дней конституционный закон подлежит подписанию Президентом РФ и обнародованию. Поправки вступают в силу после их одобрения органами законодательной власти не менее чем двух третей субъектов РФ (ст. 136).

Хотя эти последние положения сформулированы не вполне ясно, их можно истолковать так: во-первых, процедура подписания поправки Президентом предшествует ее одобрению органами законодательной власти субъектов РФ; во-вторых, президент не вправе вернуть конституционный закон, который подлежит подписанию им.

Теперь по существу поправок.

1. Больше всего проблем возникло в связи со злоупотреблениями ст. 90 Конституции РФ, предоставляющей президенту право на издание указов и распоряжений, которые не должны противоречить Конституции РФ и федеральным законам. За три года было принято около трех тысяч (!) указов.

Возникло своеобразное указное право. Оно нередко подменяет законы, противоречит им, отменяет монополию законодательной деятельности Госдумы РФ. Указное право использовалось и для «раздач» приближенным президента финансовых средств, зданий, различных льгот и прав. Таких масштабов державных «дач» не знала даже царская власть. Помните классическое: царь указал — Дума проговорила. А наша Госдума даже не «проговорила», она попросту отстранена от главных решений.

Поэтому предложил бы, чтобы преодолеть дурную традицию, заменить понятие «указ» на ордонанс (как во французской конституции) и строго ограничить случаи, когда президент их принимает. Нужно навсегда покончить с положением, когда одно лицо фактически выступает в роли и главы государства, и законодателя. Такого положения нет ни в одной президентской республике в мире.

На худой конец, если это предложение окажется неприемлемым, можно оставить за президентом право на утверждение указов, но добавить «не имеющих нормативного характера и не направленных на распределение ресурсов».

2. Президент РФ постоянно превышает свои права, связанные с формированием Правительства РФ. Согласно ст. 83 Президент РФ назначает с согласия Госдумы РФ Председателя Правительства РФ. Что касается заместителей Председателя Правительства РФ и федеральных министров, то президент назначает их на должность и освобождает от должности по предложению Председателя Правительства РФ. Этот порядок практически не соблюдается. Президент тасует Кабинет, как колоду карт, по своему усмотрению (нередко эмоционально или по подсказке окружения), не ожидая формального представления Председателя Правительства РФ и, как правило, ничего не сообщая ни парламенту, ни народу. В такое положение он поставил и двух последних руководителей правительства.

Не так давно президент публично выступил по ТВ даже с прямой претензией на то, чтобы монопольно распоряжаться должностями вице-премьеров и некоторых ключевых министров, оставив Председателю Правительства РФ право представлять только второстепенных министров. Подобный порядок имел место только при Сталине, но и тогда не было такой капризной кадровой лихорадки. Значит, прежде всего нужно восстановить конституционные принципы формирования Кабинета министров.

3. Практически мы вернулись к советской практике существования двух правительств — политического и экономического. Раньше роль первого играло Политбюро, сейчас Совет безопасности и прямое подчинение президенту министров внутренних дел, обороны, ФСБ, других «силовиков», а также иностранных дел. Председатель Правительства ни разу не представлял кандидатов на эти должности и фактически отстранен от руководства данными ведомствами (кроме решения вопросов их финансирования).

Юридическое обоснование для раскола единой правительственной деятельности сторонники всевластия президента находят в положениях ст. 80, пункт 3, о том, что президент в соответствии с Конституцией РФ и федеральными законами определяет основные направления внутренней и внешней политики государства; ст. 83, пункт ж): президент формирует и возглавляет Совет безопасности РФ; пункт и): президент формирует Администрацию Президента РФ. Эти положения должны быть взвешены в свете практического опыта и изменены либо заменены.

Определение основных направлений внешней и внутренней политики России не может быть делом одного человека. За все это столетие ни разу не произошло так, чтобы одно лицо было в состоянии нести на себе это колоссальное бремя. Сталин был исключением, но надо ли напоминать, к каким извращениям это привело. При Хрущёве, Брежневе, Горбачёве существовал ареопаг из 15–20 человек (Политбюро, Президиум), который определял политику государства. Сейчас мы откатываемся назад, к сталинской модели в этом вопросе. Поэтому было бы целесообразно зафиксировать совместное определение основных направлений политики — президентом, правительством, Федеральным Собранием РФ. Политику в рамках регионов определяют представительные органы, президенты и губернаторы субъектов Федерации.

Затем должен быть решен вопрос об институте Администрации Президента. Этот орган с раздутым аппаратом (почти до уровня аппарата ЦК КПСС) фактически формировал указное право, тайно готовил кадровые перемещения. Тем самым он взял на себя многие функции и правительства и парламента. При этом Администрация формируется путем назначения, постоянно перетряхивается и отчитывается только перед одним лицом. Защищая этот институт, ссылаются на Администрацию президента США. Но там она официально выступает в роли правительства. У нас же правительственная власть, как шкура медведя, оказалась разорванной на три части: Совет безопасности (личное политическое правительство президента), собственно Правительство РФ и Администрация. Эта последняя должна быть упразднена в Конституции РФ. При президенте достаточно иметь канцелярию, как, скажем, во Франции, не упоминая об этом в Конституции РФ.

4. Из сказанного видно, какая жалкая роль отведена Правительству РФ. С одной стороны, власть правительства жестко ограничена президентом, а с другой — его постоянно трясет парламент. Парламент мало что может решить, но у него имеется достаточно полномочий, чтобы мешать правительству эффективно работать. Главная реконструкция Конституции РФ должна состоять в создании сильного, достаточно стабильного и наделенного всеми необходимыми полномочиями Правительства РФ. Следовало бы, на мой взгляд, включить в Конституцию РФ положения о том, что Председатель Правительства РФ после его утверждения:

а) определяет состав Кабинета министров РФ по согласованию с президентом и после предварительного обсуждения ключевых фигур с комитетами Госдумы;

б) определяет экономическую политику и согласовывает ее с Госдумой РФ;

в) проводит внутреннюю и внешнюю политику, выработанную совместно президентом, правительством и Федеральным Собранием РФ.

5. Опыт показал, что Государственная Дума РФ в ее нынешнем виде лишена возможности решать коренные вопросы государственной жизни, а во многих случаях — оказывать влияние на их решение. Даже бюджеты — этот главный инструмент парламентов во всех странах — Дума утверждала «под дулом пистолета» — под угрозой ее роспуска. То же самое происходило с согласием на утверждение Председателя Правительства РФ. В отличие от всех парламентов мира наша Дума лишена контрольных функций в отношении правительства и не имеет реальной возможности повлиять на решение президента.

Насколько нам известно, в подготовленное сейчас политическое соглашение включен принцип, согласно которому Госдума получит возможность влиять на назначение некоторых ключевых фигур в Кабинете министров. Но есть еще ряд важных проблем.

а) Следовало бы включить в Конституцию РФ положение о том, что Государственной Думе РФ принадлежит исключительное право утверждения законов и других правовых норм. Тем самым президенту и правительству оставляется право издания подзаконных актов, постановлений по конкретным вопросам управления государством.

б) В ст. 93, пункт 1, где речь идет об основаниях для отрешения от должности президента, следовало бы добавить «в случае злоупотребления властью и превышения полномочий, имевших тяжелые последствия для государства и народа России».

в) В ст. 3, пункт 4, где говорится о роспуске Государственной Думы в случае троекратного отклонения представленных кандидатур Председателя Правительства РФ, было бы целесообразно изменить редакцию. Вместо слов «президент распускает Государственную Думу и назначает новые выборы» записать «президент может распустить Государственную Думу РФ и назначить новые выборы».

6. Полагаю, что целесообразно было бы вернуться к вопросу о введении поста вице-президента РФ. Наш опыт показал, насколько это необходимо в случаях болезни или отъезда за рубеж Президента РФ. Это в особенности важно для плавной преемственности власти главы государства или отрешения его от должности. Во всех президентских республиках не случайно существует такая должность. Вице-президент проходит школу руководства государством и нередко становится главной фигурой на очередных выборах президента.

Введение такого поста в настоящее время значительно ослабило бы конфликт ветвей власти, ограничило круг претендентов на роль президента, которых сейчас насчитывается добрый десяток. Можно было бы в порядке исключения избрать вице-президента вместе с очередными выборами Госдумы в 1999 году, а глава государства мог бы возложить на него часть своих обязанностей.

Многие из названных предложений в том или ином виде обсуждались на конституционном совещании в 1993 году и не были приняты из-за противостояния властей. Теперь конституционная реформа могла бы стать важнейшим условием достижения согласия, а главное — преодоления экономического и политического кризиса. От доброй воли парламентариев, Президента и Правительства РФ зависит переход к более совершенной и эффективной системе демократического управления страной. Зависят гарантии стабильности Российского государства.

В целом конституционная реформа обращена в большей степени в будущее. Очевидно, что, если сохранить существующее положение вещей, новый президент, опираясь на нынешнюю Конституцию РФ, сможет установить авторитарный режим с непредсказуемыми последствиями. Все опять будет зависеть от личности, а что это означает для страны, мы видели на примерах наших правителей — от Сталина и Хрущёва до Горбачёва и Ельцина.

* * *

Мне не удалось опубликовать эту статью ни в одной из крупных газет, поскольку высказанные в ней предложения резко расходились с позицией Президента РФ Б. Ельцина. В сущности, это было четвертым моим изгнанием из печати: первое — в 1967 году после публикации статьи против цензуры, второе — в 1973 году после разгрома Института конкретных социологических исследований, третье — в 1991 году после вынужденной отставки из «Литературной газеты».

И только после ухода Ельцина положение стало меняться, и я снова обрел трибуну, правда в ограниченных пределах. Новый президент отказался от так называемого указного права с целью приватизации собственности. Однако некоторые вопросы разделения полномочий между тремя властями не решены до сих пор.

О ЛИБЕРАЛАХ — ПОДЛИННЫХ И МНИМЫХ[154]

К съезду СПС

Не буду писать о текущих задачах, организационных проблемах, распределении портфелей. Хотел бы поразмышлять о нравственной составляющей правого движения. О возвращении к ценностям либерализма. О новом подходе к программным целям. Под либерализмом я понимаю не только и не столько экономическую свободу. За последние годы мы смогли убедиться, что сама она не способна принести процветание и благополучие, а нередко связана с невероятными разрушениями — и экономики, и жизни людей. Надо откровенно признать, что экономическое чудо, основанное на идеях Фримена и Сакса, не состоялось в России. И извлечь уроки.

На протяжении последних лет многие задавали мне один и тот же не очень приятный вопрос: куда вы пропали, вас нигде не видно? Я мог бы ответить, что практически не видно никого из заметных людей периода перестройки, их оттеснили или время, или новая элита, или усталость и разочарование. Кроме этих общих проблем, существовавших для всех тех, кого так мило назвали «соловьями перестройки», у меня были и личные мотивы. Я озвучил их (если использовать современный стереотип) в предисловии к своей книге «Русские государи. Эпоха реформации»: я ухожу из большой политики, поскольку не могу принять ни развала СССР, ни шоковой терапии, ни национальных конфликтов. Это был второй случай в моей общественной деятельности. В первый раз я проделал этот мучительный эксперимент над собой, когда подал в отставку с поста заведующего группой консультантов отдела ЦК КПСС после освобождения Хрущёва и прихода Брежнева, который попытался вернуть страну вспять от XX съезда партии.

Читатели, принадлежащие к срединному поколению, хорошо помнят дух обновления и надежд, который исходил от Первого съезда народных депутатов СССР 1989 года. До сих пор это воспринимается как вспышка молнии, осветившая всю печальную картину жизни людей нашей страны. Многие с благодарностью вспоминают и о «Литературной газете», которой я руководил в те годы. Но очень немногие помнят о том потрясении, что внес в наше сознание XX съезд. Оглядываясь назад, трудно сказать, какое их этих двух событий сыграло большую роль в обновительном процессе. Когда в октябре 1964 года консерваторы и реакционеры в Политбюро накинулись на Никиту Сергеевича, в том числе и за «односторонний» доклад на съезде, и стали кромсать на части все, что он сделал, он им спокойно сказал: «Если мне придется обратиться к людям, мне подадут, а кто вам подаст?»

Что побуждало Хрущёва выступить с разоблачениями преступлений Сталина? Поверьте, не хитроумный расчет, как сейчас иной раз изображают циничные пиаровцы. Нет, простая человечность, страстное желание покончить с этим ужасом навсегда. Перечитайте его секретный доклад: он весь пронизан искренней болью за убиенных людей. Со слезами на глазах он вспоминал о тех, которых знал лично и которых подвергли пыткам и расстреляли в застенках. Съезд побудил нас, так называемых шестидесятников, самозабвенно включиться в этот процесс. Мне выпал шанс тогда внести свой, пускай небольшой, вклад в десталинизацию. Работая над Программой КПСС, я включил в нее идею об отказе от диктатуры пролетариата — идеологического обоснования репрессий, переходе к общенародному государству, к созданию гарантий против повторения культа личности. Именно за это обрушились на меня тогда «младотурки» — предшественники будущих комсомольских реформаторов.

Что побудило Горбачева начать гласность и перестройку? Поверьте, не соображения власти. Он мог еще десятилетия генеральствовать безо всяких помех. Человечность, и ее символом стала простая фраза: «Так жить нельзя». Она была обращена не к системам, структурам, догмам социализма или капитализма, а к каждому человеку, каждой семье, мужчинам, женщинам, молодым и старикам. Мне еще раз выпал исторический шанс: я активно участвовал в подготовке законов о правах человека и особенно много усилий приложил, чтобы пробить закон о свободе выезда и въезда, ознаменовавший крушение железного занавеса. Горбачев также поплатился за приверженность либерализму, как и Хрущёв, как и их далекий предшественник Годунов, положивший конец казням Иоанна.

В период водевильного путча августа 1991 года моя фамилия стояла в списке лиц, которые подлежали интернированию. Но уже тогда я почувствовал двойной контекст происходящего: борьба за спасение демократии тесно переплелась с борьбой за личную власть Ельцина против Горбачева. В своем заявлении против путчистов я требовал возвращения Президента СССР и не упомянул Ельцина. На последнем заседании Съезда народных депутатов СССР я сказал: если радикальные демократы отвергнут либералов, это может привести к тяжелейшим последствиям для судеб страны и государства. В конце этого «самораспустившегося» съезда как бы в насмешку была принята Декларация прав человека и гражданина. Это была одна из идей, выдвинутых мной еще в 1988 году наряду с предложением о всенародном избрании парламента, президента, вице-президента и учреждении Конституционного суда. Так бесславно закончилась эпоха едва пробудившегося либерализма в нашей стране.

В третий раз судьба дала мне возможность поучаствовать в осуществлении либеральных идей при подготовке Конституции РФ 1993 года. Вместе с другими специалистами я участвовал в работе над статьями, посвященными правам человека, и настаивал на включении статьи о суде присяжных, о чем я писал (хотя это выглядит неправдоподобно) еще в 1957 году.

«Славное десятилетие» Бориса Ельцина, который так много обещал вначале, завершилось постыдным господством Семьи в государстве. Конечно, историческую оценку этой сложной эпохи еще предстоит сделать. Но кто бы о нем ни писал, ни один не назовет его добрым человеком, а тем более добрым правителем. Под его руководством возник этот странный феномен — олигархическая демократия и олигархический рынок. Какое-то общество со свороченной набок скулой. Как преобразовать его в интересах каждого человека, каждой семьи, каждой нации, всего сообщества, как приблизиться к современной цивилизации? Вряд ли кто-то имеет ясные ответы на эти вопросы. Но одно для меня несомненно: в основе этого процесса должно лежать возвращение к ценностям либерализма — от «насыщения» элиты к простому человеку, вся простота которого заключается в том, что он не смог преодолеть в себе приверженность к элементарным нормам нравственности.

Я активно поддержал Владимира Путина с момента его прихода к руководству страной. Его критическое отношение к наследию Ельцина, его стремление выработать новый курс. Этот курс странным образом напоминает мне, с одной стороны, New Deal Франклина Рузвельта, с другой — ту самую кошку Дэн Сяопина, которая успешно ловит мышей. Конечно, здесь нет аналогий — это не более чем реминисценции.

Забрезжила надежда, и народ чутким ухом уловил это. Путин заявил об укреплении государства и в то же время о либеральном курсе в экономике. Но можно ли надеяться на такой поворот в политике, когда впереди телеги станет лошадь, когда живые люди с их интересами, потребностями, заботами, страхами станут подлинной целью, а не средством для достижения каких-то иных целей? Сложившееся соотношение сил в парламенте и во всем так называемом истеблишменте показывает, что к президенту пробиваются банальнейшие чиновники, озабоченные в первую очередь личной властью и самообогащением. В нынешних условиях для страны жизненно необходим либерализм, последовательная защита прав человека. Больше того, необходима работа над программами, которые наконец обеспечат людям нормальную жизнь и безопасность.

Напомню снова о Хрущёве: при нем была разработана, а затем выполнена 12-летняя программа ликвидации коммуналок и обеспечения населения отдельными квартирами. Теперь нужны конкретные программы, вырабатываемые в каждом поселке, в каждом городе, в каждом регионе, в масштабах Федерации, решения острых проблем жизни граждан. Программы ликвидации бездомности детей; программы занятости и постепенного повышения заработной платы до приемлемого уровня; программы обеспечения здоровья и повышения рождаемости; реформы судебной системы и эффективной защиты граждан от криминала; программы возрождения науки и образования; спасения от нищеты и бедности пенсионеров, солдат, других обездоленных; экологические программы и т. д. Нужна реалистическая и глубоко обоснованная государственная программа постепенного перехода от элитарного общества к всеобщему благосостоянию. Пускай это будет рассчитано на 10–20 лет, но граждане должны почувствовать и поверить, что власть этим занимается и видит в этом главную цель своей деятельности.

Хочу надеяться, что движение правых сил сумеет извлечь уроки из допущенных ошибок в период реформации и окажется способным внести свой вклад в торжество либеральных идей и либеральной политики.

СМЕНА ЭЛИТ[155]

Мы все еще любим юбилеи, круглые даты, этапы, эпохи. И не всегда это плохо. В последнее время «НГ» опубликовала серию интересных статей с анализом, оценками, прогнозами деятельности Владимира Путина на посту президента. Здесь был представлен почти весь спектр мнений экспертов, главным образом политологов, начиная с крайне левых и до крайне правых. И только одна позиция, кажется, была обойдена. Я имею в виду тех, кого представители нынешней тусовки нередко называют «соловьями перестройки» и кто сам себя относит к умеренным либералам. Мне хотелось бы заполнить вакуум, хотя я никогда не ощущал себя бездумным певцом какой бы то ни было официальной политики и относился достаточно критично ко всем вождям. Выскажу и я свое мнение по поводу сакраментального вопроса: кто такой — затаенный и «не разъясненный» (помните у Булгакова?) — г-н Путин и какие задачи он старался решить в первый год своего правления?

Лидер

Оценка личности Владимира Путина, его роли как «второго» президента России во многом определяется отношением к «первому» и к тому наследию, которое он оставил. В одной из публикаций в «НГ» (01.02.2001 г.) высказали свое мнение советники Ельцина, которые до сих пор испытывают ностальгию и находятся под обаянием его личности, бросая, вольно или невольно, тень на его преемника.

У меня никогда не было иллюзий в отношении Бориса Николаевича. Прежде всего, в связи с теми чистками, которые он устраивал, будучи секретарем горкома в Москве. Я не раз говорил Андрею Дмитриевичу Сахарову и другим членам Межрегиональной депутатской группы, что они напрасно сделали ставку на довольно типичного секретаря обкома КПСС. Я говорил им, что это человек власти, и если он получит ее, то отбросит своих интеллигентных попутчиков. Характерная деталь: мы просидели в ВС СССР с Борисом Ельциным где-то рядом больше двух лет. Он молчал, почти никогда не выступал. И не только из-за враждебности среды. Он — бывший кандидат в члены Политбюро — не видел себя в жалкой роли рядового депутата.

У меня есть возможность сравнить не только этих двух правителей, а и других, включая Хрущёва, Брежнева, Андропова, Горбачёва, которых я знал лично. И мне кажется, я могу оценить достоинства и слабости каждого.

Первые три — к ним примыкает и Ельцин — типичные авторитарные вожди. Это полуинтеллигенты, выходцы из самых низов, едва «прихваченные» образованием и культурой. Но главное их почти генетическое свойство — убежденность, что они вправе принимать любые решения о судьбах нации и государства — без народа, за народ, не спрашивая у народа. Некая историческая предназначенность. И не так важно, куда вертеть колесо истории — к развитому социализму или к криминальному капитализму — важно полновластно распоряжаться движением руля.

Путин — человек нового поколения: университетское образование, иностранный язык, опыт работы за рубежом, хотя и в очень специфическом государстве. Он не заканчивал партшколу, и его мозги не засорены идеологией. И он не лепит из себя культ личности, напротив, постоянно демонстрирует качества простого парня — любовь к быстрой езде, спорту, успеху. Правда, его отличает скрытность, вероятно усиленная работой в разведке. Но ведь и Ельцин был чрезвычайно скрытен: последний пример — как он готовился к отставке.

Ельцину генетически была присуща склонность к авантюрным, спонтанным действиям, основанная на некоем прозрении, на глубокой вере в себя, в свою звезду (вспомните: «меня вели по жизни, я ведомый»). Это типичный интуитивный вождь, который не останавливался для достижения целей ни перед чем. На этом были замешены все крупные политические повороты. Беловежская Пуща и его опасения, что Горбачёв объявит его преступником. Расстрел «Белого дома» и страхи накануне, что коммунисты его низложат. Авантюра с шоковой терапией. Авантюра с обогащением Семьи и надеждами, что это не будет обнаружено. Уход в отставку и попытка спасти себя и Семью от преследователей путем акта о неприкосновенности.

Путин по генетическому коду прямо противоположен. Он поразительно для русского деятеля взвешен и рассудителен. Несмотря на некоторые ошибки, связанные главным образом со стилем поведения и отношением к СМИ, все его действия отличаются достаточно четким замыслом и механизмом его осуществления.

И еще: по натуре Ельцин — конфликтный человек.

Путин — человек согласия, он ищет поддержки других институтов власти, нередко предпринимает хитроумные шаги для достижения своих целей и контроля над «боярами». Элементы корпоративизма, которые просматриваются в такой политике, отнюдь не свидетельство «авторитаризма», о чем пишут некоторые политологи. Мы уже пережили реформы, в ходе которых ломали хребты, заточали в тюрьмы, расстреливали. Стоит ли так бояться реформ в условиях согласия большинства народа и представителей власти?

Сравнивая двух «государей» — Ельцина и Путина, — я отдаю предпочтение второму. Прежде всего потому, что вижу в нем современного лидера, а не коммунистического вождя, он не идеолог, а реальный политик, я бы сказал — деловой человек. Политологи с чувством отчаяния ищут у него признаки харизмы и не находят. И слава богу, что он не имеет ничего общего с истинными харизматами — от Ленина, Сталина, Гитлера, Мао Цзэдуна до Ельцина. Можно поверить Владимиру Путину, когда он говорит, что даже в страшном сне не видел себя президентом России. Так случилось. Ельцин, говоря словами поэта, шел в комнату, а попал в другую. Он искал гаранта неприкосновенности — своей и Семьи, а заодно и гаранта своего режима. Похоже, ошибся. Что касается личных гарантий, то их, вероятно, дал бы любой его преемник. А вот с гарантией кристаллизации криминального государства все выглядит наоборот. Первое, за что взялся Владимир Путин, — оздоровление государства и преодоление коррупции и стяжательства. Он не раз заявлял, что отвергает диктатуру, шоковую терапию, новую революцию. И самое главное — сам он не стяжатель!

Если уж искать аналог Владимиру Путину в нашей истории, то это не Борис Ельцин, а скорее Юрий Андропов. Я имел возможность близко наблюдать его деятельность в самый интересный период — в 60-х годах, при Хрущёве. Андропов был горячим сторонником XX съезда и мечтал об экономических и политических реформах. Я сам готовил его программу, выдержанную в этом духе, которую он докладывал Брежневу и Косыгину вскоре после отстранения Хрущёва. Они отвергли эту программу и «заткнули» его в «угол» — в КГБ, где ему пришлось выполнять самую грязную работу.

Кстати, и по характеру Владимир Путин очень напоминает Андропова: затаенный, сдержанный, четкий. Он так же любит свою Родину и предан идее возрождения могущества Российской державы, как Андропов был предан идее величия советской супердержавы.

Конечно, двух этих лидеров разделяет целая эпоха реформ, и здесь не может быть прямой аналогии, но психологическая их близость мне представляется несомненной. Владимир Путин так же хочет навести порядок в управлении страной, ликвидировать коррупцию и создать условия для нормальной жизни всем гражданам.

Все это я говорю не для того, чтобы возносить Путина (к нему еще надо присмотреться), а чтобы возразить неуемным поклонникам Ельцина, которые встретили пушечными залпами избранного им самим наследника и которые своими нападками сильно затрудняют процесс реконструкции прежнего режима и формирования нового курса.

Семья

Первая проблема, с которой столкнулся новый президент, — это ликвидация незаконного института власти Семьи в России. Недавно стала известна маленькая, но существенная деталь, приоткрывающая технологию этой власти. Ельцин в последние годы подписывал только те указы и документы, на которых стояла помета (точка цветным карандашом), сделанная Татьяной Дьяченко. Таким путем решались вопросы о смене премьеров, вице-премьеров, министров, о приватизации крупной собственности, об отношениях с другими государствами. Сама советчица, конечно, не могла разбираться во всех этих сложных вопросах, и поэтому ею манипулировали другие члены Семьи — их фамилии хорошо известны. Это была вершина архаичного, патриархального олигархического режима, сложившегося в последние годы правления дряхлеющего президента.

Преодоление господства Семьи было отнюдь не легкой задачей, тем более что, как мы все слышали из уст Бориса Николаевича после его ухода в отставку, он все еще претендовал на сохранение влияния. И особенно влияния тех крупных бизнесменов, которые входили в Семью и располагали огромной неформальной властью, как в ее рамках, так и через принадлежащие им СМИ. Здесь была и болезненная психологическая проблема для самого Путина, поскольку именно Семья выбрала его на роль наследника «демократического престола». Но никто не может оспорить, что Владимир Путин успешно справился с этой задачей, используя многоходовые комбинации с каждым членом Семьи в отдельности и со всем кланом в целом.

Думаю, что дело и судьба Павла Бородина, в какую бы сторону оно ни развернулось, позволит президенту окончательно порвать пуповину, которая связывала его с этим чрезвычайно странным для современного европейского государства режимом власти.

Новый курс

В начале деятельности Владимира Путина как президента многим показалось, что он будет верным продолжателем прежней политики. Один из приближенных к Семье экспертов открыто заявил: эпоха Ельцина только начинается. И ошибся. Я с самого начала говорил о новом курсе, но особой заслуги своей в этом не вижу: все мы склонны выдавать желаемое за действительное. Вопреки тому, на чем неоднократно настаивали многие представители правительства и видные советники, Владимир Путин не стал продолжателем прежней политики, а предпринял попытку сформулировать свой курс.

Наши эксперты по привычке ищут развернутые программы, определяющие политическую стратегию. Однако новый курс Франклина Рузвельта никогда не был заявлен в подобном виде. А направление реформ Дэн Сяопина и вовсе было заявлено в шутливом образе о черной и белой кошке: главное — успешно ловить мышей.

На Западе поспешили назвать эпоху Ельцина посткоммунизмом. На самом деле это был последний этап коммунизма — его разложение, умирание, мучительная реконструкция. Это был экономический и социальный переворот, революция сверху, проводимая представителями самой номенклатуры.

Сформировалась верхняя тысяча невероятно богатых и властных олигархов; появился узкий слой средних классов, но подавляющее большинство людей наемного труда едва выживают на нищенской зарплате и в полукрепостнической зависимости. Дорвавшиеся до власти и собственности вчерашние коммунисты и комсомольцы в сплетении с теневиками создали такую демократию и такой рынок, каким он изображался их вождями и учителями. Во-первых, государственно-монополистический. Во-вторых, криминальный. В-третьих, основанный на лжи, эгоизме, стяжательстве, на безжалостном подавлении бедных и не преуспевших.

Было бы неверно, однако, видеть в истекшем десятилетии только дурные стороны. Победа частной собственности над государственной — это важный шаг к гражданскому обществу вопреки криминальному характеру этого процесса. Утверждение новой Конституции РФ, несмотря на перекосы к авторитарной власти президента, — это важный шаг к демократии. Преодоление «холодной войны», несмотря на определенную утрату независимости и резкое ограничение международного влияния России, — также немаловажный шаг навстречу мировому сообществу. Однако цена этих шагов непомерно велика.

Сейчас самое главное — не допустить окончательной кристаллизации олигархического и криминального государства и начать постепенное оздоровление во всех сферах. Именно так я понимаю политику Владимира Путина. Она в какой-то степени напоминает мне (как автору книг о Мао Цзэдуне и Дэн Сяопине) политику урегулирования, которая наступала в Китае каждый раз после катаклизмов — большого скачка, «культурной революции». Кстати говоря, у нас тоже проделана своеобразная «культурная революция»: менее образованная элита свергла более образованную.

За год до отставки Бориса Ельцина в статье о конституционной реформе я выступил с предложениями повысить роль правительства, расширить его полномочия и наделить парламент контрольными функциями. Завершал я статью предостережением, что может появиться новый президент, который, напротив, захочет укрепить и расширить свои полномочия. Владимир Путин, возможно, даже не по сознательному выбору, а в силу своего характера и опыта оперативной работы, нередко выступает и в роли президента, и в роли фактического руководителя правительства. Отчасти это объясняется и слабостью нынешнего премьера. Но, если дело идет в этом направлении, необходимо повысить ответственность президента перед парламентом. Госдума РФ должна получить дополнительные полномочия, в том числе по контролю и выполнения бюджета, и деятельности правительства и президента в качестве исполнительной власти.

В перспективе неизбежно возникнет вопрос о более четком определении функций в Конституции РФ — и президента, и правительства (если сохранится приверженность к французской модели), и верхней и нижней палаты, и судебных органов. Конечно, это произойдет тогда, когда накопится опыт деятельности высшей власти в новых условиях и когда станут очевидными не только проблемы демократуры Ельцина, который постоянно злоупотреблял распределением средств, установлением неоправданных льгот, командованием министрами. Владимир Путин не повторяет этого опыта. Но он нередко берет на себя функции правительственной власти, особенно во время своих поездок по стране. Это новые проблемы. Не будем бросаться словами «авторитаризм», «корпоративность». Если мы терпели отвратительную и наглую власть Семьи, потерпим немного и «направляемую демократию» Владимира Путина.

Другая проблема, которая сейчас обрела особую остроту, — вертикаль власти, которую точнее определить как развитие федерализма. Этот вопрос не был решен в Конституции РФ, поскольку остались глубокие различия в объеме прав и полномочий между «русскими» областями и национальными республиками. Дилемма здесь очевидна: либо преобразовать национальные республики в автономии, как это было в РСФСР, либо укрупнить российские регионы, переименовать их, например, в «Земли» и поднять их статус до уровня национальных регионов. Такое решение мы предлагали на Конституционном совещании. Возможно, имеются и другие альтернативы, но сама проблема назрела.

В статье с ироническим заголовком «Маленькие поправки в устройство большой страны» («НГ», 21.02.2001 г.) один из популярных губернаторов, Дмитрий Аяцков, на пяти страницах изложил свои предложения не менее чем по десяти крупным конституционным реформам. Здесь и возможность пожизненного президентства; и создание 30 округов; и даже установление конфедерации, куда кроме Чечни войдут государства СНГ и даже Югославия и Польша, и многие другие. Интересно было бы получить развернутую аргументацию в пользу всех этих радикальных реформ, основанную на опыте и профессиональных знаниях.

Племя

Так можно было бы отчасти в шутку, а возможно, и всерьез определить очередную задачу несоветской власти. Борис Ельцин и особенно Семья в целом за десять лет нахождения в Кремле насадили своих людей во всех сферах руководства государством. И на всех уровнях. Племя — это не вся элита, конечно, это тот самый верхушечный слой, который рассажен Семьей в государственном управлении, некоторых СМИ и в других институтах, претендующих на власть и политическое влияние.

«Тайна» Владимира Путина в первый год его правления может быть сведена к простой формуле: он напоминает одинокого волка Маклейна из одноименного американского фильма. Он ушел от Семьи, но, конечно, не мог выйти из Племени, он пытается приподняться над ним, но его еще крепко держат — если не за горло, то за отвороты спортивной куртки. Они инстинктивно чувствуют в нем правителя, который стремится отнять у них главное завоевание прошлой эпохи — право на переплавку своей власти в золото. Поэтому Путин делает движения как фехтовальщик — вперед, назад, снова вперед. Наглядней всего это проявилось в игре с губернаторами. Шаг вперед — все они выводятся из Совета Федерации. Шаг назад — им предоставляется право назначать в верхнюю палату своих представителей (конечно, это временная мера, потом придет выборность). Еще шаг вперед — назначение представителей президента в округа. Шаг назад — организация бесправного, но внешне весьма престижного Государственного совета, всерьез занятого изучением стихов Михалкова и музыки Александрова для гимна РФ. Еще шаг вперед — право президента освобождать с работы избираемых губернаторов. И опять откат — привлечение наиболее влиятельных из них в президиум Госсовета с полномочиями подготовки важных реформ.

Такие же танцы с НТВ и ОРТ. Очевидно, что президент не мог смириться с тем колоссальным объемом власти, которую захватили Борис Березовский и Владимир Гусинский. Он начал отнимать ее по частям, шаг за шагом. Не могу согласиться с теми, кто считает, что Путин проигрывает борьбу с Гусинским за НТВ. Его тактика подобна тактике Андропова: он не спешит, а как бы душит в объятьях, довольно жестко и бескомпромиссно. Кроме того, у него под рукой нет своей команды талантливых людей, способных вести профессиональную работу на ТВ на высоком уровне. Этим можно объяснить и довольно наивную (или двусмысленную?) попытку привлечь на свою сторону Сергея Доренко, Евгения Киселева и даже Виктора Шендеровича, который изображает в «Куклах» Владимира Путина то Савонаролой, то Сталиным.

Сейчас дело близится к развязке. Вопрос, однако, в том, что идет на смену безраздельному господству олигархов на телевидении и в печати. Это важно прежде всего для журналистов, которые уже свыклись с новым порядком, когда о финансовом положении заботится богатый дядя. Как выживать без него? Реклама, которая в США, — мне рассказывали в «Вашингтон пост» — покрывает 80 % издержек, у нас дает не более 20 %. Кто будет платить? Если олигархическая почва будет выбита из-под ног, многие СМИ рухнут в одночасье.

Другая, еще более важная сторона дела — независимость СМИ от государства. Она действительно была завоевана, но ценой полной зависимости от очень богатых и не очень культурных частных хозяев. Мне кажется, что единственный выход состоит в привлечении смешанного капитала, когда ни у кого не должно находиться в руках более 7–8% акций, а государство может иметь свой небольшой пакет. Но, конечно, у Владимира Путина могут быть и более прямолинейные замыслы по контролю за потенциально самой оппозиционной и наиболее эффективной силой.

В статье «Второе дыхание. Есть ли политическое будущее у Бориса Березовского?» Андрей Федоров набросал развернутый план борьбы против президента и даже намекнул на возможность отстранить его до истечения срока полномочий. «…Вполне возможно, что Борис Березовский публично поставит вопрос (неважно, где он будет находиться в этот момент) о том, что уже нужна не корректировка, а смена курса, которая может привести к тому, что в России впоследствии произойдет очередная трансформация власти при прямом участии самого Березовского» («НГ», 09.02.2001 г.).

Отражает ли этот пассаж действительные интенции самого Березовского или надежды его апологета, который вошел в состав «оппозиционного движения», декларированного Борисом Абрамовичем несколько месяцев назад и почти позабытого им самим? Замечу, кстати, что Березовский при личной встрече предложил и мне войти в состав этого движения. Он сослался на согласие таких «соловьев перестройки», как Александр Яковлев, Егор Яковлев, Отто Лацис, Игорь Голембиовский. Я сказал, что это движение, на мой взгляд, задумано как самозащита олигархов и их клиентуры в СМИ, и отклонил предложенную честь. Но сам Березовский не выдвигал таких амбициозных целей, как его несдержанный рекламатор. Лично я думаю, что эпоха шумного кардинальства Березовского закончилась навсегда вместе с устранением института Семьи. Для него самое лучше было бы — искать себя, подобно Джорджу Соросу, в благотворительности, а не в политике. Тогда еще, возможно, он мог бы сохраниться в России.

Владимир Путин не использовал момент прихода к правлению для быстрой замены верхней группы руководителей в исполнительной власти, как это принято в демократических государствах, например в США. Этот процесс растягивается во времени, но, как мы видим, он уже начинается. И надо думать, пойдет в законных и наименее болезненных для общества формах. Главное — выдвижение и подбор сильных организаторов, способных решать невероятно сложные задачи экономического и культурного возрождения России. Среди послесталинских руководителей страны не было ни одного, кто отличался бы способностью осуществлять эту важнейшую функцию, а эксперименты Ельцина с кадрами были просто скандальными. Владимир Путин пришел к власти без своей команды, поэтому поиск российских эрхардов и просто умелых исполнителей может стать для президента едва ли не самой сложной задачей.

Олигархи

Для каждого политика и эксперта очевидно, что составить миллиардное (в долларах) состояние в несколько лет, да еще, как правило, не производя ничего, законным путем невозможно. Но самая острая проблема — в постоянном откачивании доходов за рубеж.

В докладе «Стратегия развития государства на период до 2010 года», подготовленном в Госсовете РФ, отмечается, что ежегодный вывоз капитала за рубеж составляет 15–20 млрд долл.; это эквивалентно потере ежегодного прироста производства страны на 6–8%. Колоссальная цифра! Однако в последующем изложении проблем долгосрочной и краткосрочной политики нет даже упоминания о конкретных мерах по ограничению утечки капиталов, а тем более о проектах их возвращения в страну.

Что же делать? Перед Владимиром Путиным имелся набор альтернативных предложений. Первое. Забыть и простить все, что было в прошлом (Михаил Касьянов). Второе. Отправить некоторых, особенно злостных олигархов, на нары (Евгений Примаков). Третье. Денационализировать крупный капитал (левые коммунисты). Четвертое. Выработать эффективный «мягкий» механизм возвращения капиталов (некоторые эксперты).

Для начала Владимир Путин и команда его экономических советников усилили налоговый пресс, особенно на естественные монополии, где государство имело контрольный пакет акций. Затем стали предприниматься действия по усилению влияния государства на олигархический капитал. На региональном уровне это сопровождалось уголовным преследованием, особенно в связи с прямыми преступлениями, как это было в алюминиевом бизнесе. Но что меня удивляет, практически ничего не было сделано для решения проблемы возвращения капиталов, их инвестирования в экономику России и для перекрытия каналов утечки в будущем. Мне кажется, что такая пассивность объясняется психологическими причинами: и в правительстве, и в Госдуме РФ, и среди губернаторов, в целом среди истеблишмента вряд ли можно найти такого чудака, который не позаботился бы о сохранении хотя бы небольшого вклада в зарубежных банках на «черный день». К этому толкала даже порядочных людей сама криминальная ситуация в стране.

Достаточно вспомнить дефолт — акцию откровенного государственного бандитизма. В такой обстановке в правительстве и комитетах Госдумы РФ трудно было даже найти энтузиастов, которые подготовили бы сложные решения по возвращению беглых денег. Но сама проблема от этого не становится менее острой и актуальной.

Многие обозреватели и политологи легкомысленно повторяют банальную истину: капитал ищет, где ему лучше: создайте необходимые условия, и он будет возвращаться. Но очевидно, что такие условия, как на Западе, у нас возникнут не ранее, чем через десятки лет. Поэтому надо искать разумный путь постепенного возвращения капиталов в страну.

У нас уже были попытки подступиться к этой проблеме. В качестве координатора Консультативного совета при председателе Госдумы РФ в 1995 году я руководил разработкой проекта по законному возвращению капиталов в РФ. В нашу рабочую группу входили видные экономисты, политологи, бизнесмены, представители ЦБ, МВД, Интерпола. Проект предполагал:

1) амнистию беглых капиталов (кроме наркобизнеса);

2) создание зарубежного фонда западными банкирами;

3) добровольную аккумуляцию в нем зарубежных российских капиталов;

4) анонимное направление их в Россию в качестве инвестиций;

5) получение вкладчиками изрядных процентов на свой капитал;

6) разрешение хранить в зарубежных банках минимальные вклады.

Руководство Госдумы тогда направило этот проект в правительство. Возможны и другие варианты решения.

Нужно присмотреться к чрезвычайно интересному опыту решения этой проблемы в различных странах — в Германии, Италии, Франции, Англии, Индии.

Посредством изменения налоговой системы и принятия новых законов необходимо восстановить рыночный принцип свободной конкуренции, честной состязательности, особенно поощрения малого и среднего бизнеса. Такое законодательство показало эффективность в Японии, Германии, а также в США в период депрессии.

Это касается и средств массовой информации, которые оказались в руках нескольких медиамагнатов. Между тем в США и ряде других стран приняты законы о запрете нахождения под контролем одного хозяина более чем одной газеты и одного электронного СМИ. Следовало бы и нам принять аналогичный закон, что дало бы более широкий выбор места работы журналистам и не требовало бы от них жертвовать своими взглядами и моралью.

Европейская модель

Владимир Путин сделал важное заявление, что олигархи, претендующие на власть, исчезнут как класс, что он лично будет равно отдален от всех олигархов. Но дело не в самих олигархах, а в олигархическом, т. е. государственно-монополистическом, капитализме. Он, подобно гнилостной опухоли, вырос на теле России в течение нескольких лет в результате стяжательской политики Семьи и Племени.

Главное достижение последних десяти лет — это не столько демократия и рынок — их сущность искажена, как в доме с кривыми зеркалами. На деле процветает сфера торговли, сервиса, домостроительства. Раньше эта сфера занимала ничтожное место, что было заклеймено как колбасный дефицит. Но процветанием этой сферы мы обязаны не миллиардерам, а как раз мелкому и среднему бизнесу. Он показал свою активность, свою выживаемость. Он единственный, кто не утратил своих устремлений служить людям и стране. Это он вырастил новое поколение белых воротничков, образованных, прагматичных женщин и мужчин. Ухватившись за этот рычаг, мы своими усилиями можем начать вытаскивать русскую тройку из трясины.

Программа экономических преобразований, разработанная советниками Владимира Путина, если я правильно понимаю, исходит из модели, которая ближе всего стоит к европейскому опыту, прежде всего стран с хорошо развитым социал-демократическим движением. Западная Европа отказалась от господства олигархов. Германия, Австрия, Швеция, Италия, другие страны нашего континента создали европейскую модель капитализма, обойдясь без миллиардеров.

В заключение несколько слов «о текущем моменте».

В субботу, 10 марта, в программе РТР «Зеркало» был проделан опыт мозговой атаки группы политологов на проблему парламентского кризиса. Обсуждалось заявление КПРФ, неожиданно поддержанное «Единством», о недоверии правительству. «Застольники», на мой взгляд, обошли главный вопрос — начало процесса смены элит после годичного моратория. Коммунисты первыми сделали заявку на участие в переделе власти, «Единство» попыталось нанести удар по этим притязаниям и продемонстрировать свою силу. И речь идет не о роспуске Госдумы РФ, что так горячо обсуждалось за «круглым столом», а о неизбежной и назревшей замене чиновников.

Я глубоко убежден, что Владимир Путин не заинтересован в новых выборах в Госдуму в ближайшее время. Выборы означали бы нарушение стабильности, составляющей едва ли не главное достижение президента. Кроме того, партии еще не структурировались в соответствии с проектом нового закона о партиях, и преждевременные выборы дали бы абортируемый выкидыш вместо устойчивой двух-, трехпартийной системы.

Речь идет о смене элит в исполнительной власти и в целом бюрократии. Команда Ельцина, подобно динозаврам, обречена на постепенное, но неуклонное вымирание во власти. Новому президенту и его новому курсу необходимы новые люди, во-первых, преданные этому курсу, во-вторых, свободные от стяжательства и, в-третьих, отличающиеся качествами организаторов, а не партийных агитаторов и просто говорунов.

Вряд ли кто-то из экспертов сомневается, что Владимир Путин в конце годичного срока президентства подошел к важному рубежу — смене элит прежде всего на верхнем этаже власти. От того, в какой мере ему удастся справиться с этой задачей «мирным» законным путем, зависит дальнейшая интеллектуальная работа над новым политическим курсом и, главное, гарантии того, что он будет претворен в жизнь в интересах общества и государства.

* * *

Смена элит фактически состоялась, хотя и растянулась на ряд лет, в отличие от того, как, например, происходит в США и других странах западной демократии, где этот процесс совпадает с избранием президента. Другой вопрос — что собой представляет новая бюрократия и новая элита.

ВУНДЕРКИНДЫ ИЗ ЦК КПСС[156]

Как в нашей стране появилась политология

Прошло лишь около 50 лет, и политическая наука (политология) получила официальное признание РАН при формировании новых отделений академии. Можно было бы сказать известными словами вождя: дело, за которое боролись поколения энтузиастов, рисковавших нередко своими головами и, что, быть может, не менее важно, карьерами, свершилось. Правда, уже около 10 лет присуждаются степени и докторов, и кандидатов политических наук, собираются отечественные съезды политологов.

История становления нашей политологии полна такой же тоталитарной экзотики, как и, скажем, борьба за генетику, кибернетику, социологию, психологию и другие научные дисциплины, которые не укладывались в рамки официальной идеологии. С генетикой успели управиться уже при Сталине. А политология была заявлена значительно позднее, на излете хрущёвской «оттепели». В 1965 году в «Правде» от 10 января была опубликована моя статья «Политика и наука». Статья Александра Бовина о необходимости политологии появилась в «Красной звезде» 10 февраля.

На наши статьи откликнулись десятки ученых, которые поддержали эту идею, однако в обзоре писем, опубликованных через несколько месяцев в «Правде», уже была предпринята попытка спустить дело на тормозах. Было заявлено, что следует говорить о «марксистско-ленинских политических науках», а не о какой-то самостоятельной дисциплине — политологии. Плохую услугу оказал нам корреспондент «Нью-Йорк тайме». В своей газете он написал, что Ф. Бурлацкий и его «вундеркинды», работающие, между прочим, в ЦК КПСС, предлагают заменить научный коммунизм политической наукой, уже завоевавшей себе признание на Западе.

Но в ту пору наша команда не имела в виду внедрить западные теории и методы в нашу политическую науку. Нас волновало прежде всего изменение политической жизни страны и преодоление сталинского наследия. Еще до выдвижения идеи о политологии мне выпал шанс включить в программу КПСС 1961 года взрывной по тем временам тезис об отмене диктатуры пролетариата, которая служила идеологическим обоснованием массовых репрессий, и о формировании новых институтов общенародного государства. Наверное, это покажется неправдоподобным, но уже тогда нами было выдвинуто предложение о создании суда присяжных как гарантии против возврата к сталинским «тройкам».

Счастливым случаем стало то, что меня и Лена Карпинского решением Политбюро сняли с наших постов в газете «Правда». Это было в 1967 году. Мне запретили выступать в газетах и на ТВ, это длилось почти 15 лет. Тогда я сел за написание фундаментальных работ, чтобы теоретически оснастить нашу идею о новой науке. И вот я принес в Академиздат толстую рукопись под названием «Государство и политика». К счастью, я попал на умного редактора А. Кулькина, который сказал: «Эта книга может выйти в свет только в том случае, если мы ее приспособим к ленинскому юбилею». Я внес необходимые дополнения, раскланиваясь многократно в сторону вождя, и книга вышла в 1970 году под названием «Ленин. Государство. Политика». Здесь, кажется, впервые в нашей литературе были введены в политический оборот и определены такие понятия, как «политическая система», «политическая культура», «политическое лидерство», «элита», «системный анализ», «социологические методы изучения политики» и др.

Новый шаг был сделан, когда я встретился с крупнейшим исследователем фашизма Александром Галкиным. Вскоре мы опубликовали две совместные работы: «Социология. Политика. Международные отношения» и «Современный Левиафан». Затем, уже в соавторстве с другими учеными, прежде всего В. Каленским (который позднее не выдержал давления и эмигрировал в Америку), издали книгу «Политические системы современности».

Тогда же была предпринята попытка институционализировать новую науку. Здесь уместно помянуть добрым словом вице-президента АН СССР Алексея Румянцева. По предложению социолога Геннадия Осипова и по моей инициативе был основан Институт конкретных социологических исследований с двумя направлениями — социологией и политологией. Три месяца тогдашний завотделом науки ЦК КПСС Трапезников отказывался утверждать нас заместителями директора института, но Румянцев настоял. Это было в 1979 году, но уже через 3 года институт по решению ЦК был разрушен, мы с Осиповым сняты с постов, а 120 сотрудников уволены либо сами ушли от греха подальше. Тогда мы, политологи, собрались под одной крышей в Ассоциации политических наук и выдвинули в качестве ее президента Георгия Шахназарова — единственного из нашей команды, кто продолжал работать в аппарате ЦК КПСС. Пользуясь своим положением, он как бы прикрыл крамольное течение и сам опубликовал несколько книг в развитие нашего знания.

Энтузиасты продолжали свою «подрывную» и в то же время созидательную работу. И вот уже в горбачевское время мне удалось создать в Институте общественных наук первый научный совет по присуждению степеней доктора и кандидата политических наук. Отечественная политология родилась из потребности реконструкции, в конечном счете замены старой тоталитарной политической системы новой — демократической.

В последние годы появилось множество крупных исследований и не менее 10–15 крупных имен политологов новой волны. Назову лишь несколько главных позитивных направлений и одно ложное. На первое место надо поставить издание более десятка учебников об этом предмете. Их общее достоинство — довольно компетентное изложение западных теорий. Общий недостаток — крайне упрощенный анализ грешной российской действительности и скудость новых идей. Самое крупное достижение — фундаментальные и популярные работы по современным международным отношениям, теории политики, политических систем, электорального поведения, лидерства и элит.

Бурное развитие получила политическая технология: методы завоевания электората, политического поведения на выборах, манипулирования массовым сознанием, «подрисовывания» имиджа и т. д. Это весьма востребованное и хорошо оплачиваемое околонаучное направление, которое, однако, черпает многие рецепты главным образом из зарубежных источников. И уж совсем не научное, а «примкнувшее к ним» течение составляет «журналистика компроматов».

И в заключение, как говаривал булгаковский Коровьев, совсем маленькое разоблачение. Вспоминаю, как еще в начале нашего пути большой шутник социолог Шляпентох (у которого хватило ума еще тогда слинять за границу) говорил мне: «Ну что вы надрываетесь, чтобы создать эту науку? Ведь сразу в нее хлынут практические политики, чиновники, депутаты, советники, помощники и даже секретарши». Только сейчас я убедился, насколько он был прав. Не успеет человек, едва получивший сносное образование, завоевать (или купить) себе место в парламенте, как тут же пишет или покупает «писак», которые обеспечивают ему степень кандидата, а то и доктора наук. Ну что же, всякое хорошее дело имеет теневую сторону. Надо бы «разъяснить» нашим депутатам и чиновникам, что политику всегда определяли и как науку и как искусство. Они подвизаются в той сфере, которая относится к искусству, это тоже весьма достойное поприще.

* * *

Название этой статьи было дано самой редакцией без согласования с автором.

К ПРЕЗИДЕНТСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ[157]

Нашего собеседника можно бы представить и безо всяких титулов — Ф.М. Бурлацкий. Все же о титулах нелишне напомнить, так как они имеют прямое отношение к теме беседы:

— в 60-х — заведующий группой консультантов в отделе социалистических стран аппарата ЦК КПСС и политический обозреватель «Правды»;

— в 80-х — политический обозреватель и главный редактор «Литературной газеты»;

— в 90-х — депутат Верховного Совета СССР;

— в промежутках — приглашенный профессор Колумбийского, Гарвардского, Оксфордского университетов.

Политолог, историк политической мысли, автор доброго десятка замечательных книг.

Российская газета. Федор Михайлович, тему нашей беседы мы обговорили по телефону — президентская республика. Через год с небольшим состоятся очередные президентские выборы, все волнуются: кто сменит Путина? Для вас, как я понимаю, это не просто проблема выбора преемника, но еще и проблема наследства, которое ему достанется.

Федор Бурлацкий. Совершенно верно. Президентские республики никогда не рождаются в готовом виде, их приходится строить, и это, как правило, долгий исторический процесс.

РГ. Обозначим сразу смысл понятия: что же такое президентская республика?

Бурлацкий. Это три ветви власти — президент, парламент и судебная система, — каждая из которых имеет свои четко очерченные конституционные полномочия и все три контролируют друг друга. Забегая вперед, скажу в двух словах: президентский институт у нас состоялся в полной мере, но ни парламентский,  ни судебный еще не сложились. То есть мы находимся в процессе, в самом разгаре строительства.

РГ. Если не ошибаюсь, идея президентской республики в нашей стране обсуждается с 60-х годов, и вы были у самих истоков. Как это случилось? С чего началось?

Бурлацкий. Началось с того, что в конце 50-х меня пригласил член Президиума ЦК КПСС Отто Вильгельмович Куусинен, назначенный главным редактором учебника «Основы марксизма-ленинизма». В ту пору я опубликовал в журнале «Коммунист» две больших статьи о развитии советской демократии, где отстаивал мысль, что диктатура пролетариата, служившая основанием для массовых репрессий, изжила себя.

РГ. Настоящая крамола по тем временам. И вам удалось убедить своего собеседника?

Бурлацкий. Его не пришлось убеждать. Оказалось, что он выходец из социал-демократической партии, помнил те идеи, которые вынашивались еще в революционную пору, — словом, продолжал страдать «болезнью социал-демократизма».

Он принял меня на даче в Снегирях. Маленький щуплый старичок, весь укутанный то ли в одеяла, то ли в шкуры, сидел за столом и, едва я переступил порог, сразу спросил: «Так что вы думаете, нужна ли нам диктатура пролетариата сейчас?» Я немного смутился, долго ли загреметь из-за неосторожного языка, и так уклончиво говорю: «Мне кажется, Отто Вильгельмович, она сама ушла в прошлое». — «Та-та, — говорит он, — именно ушла. А что приходит на смену, как вы думаете?» Я сказал: «По-моему, государство всего народа и советская демократия, которая должна получить свое развитие». — «Та-та, именно. Но, может быть, общенародное государство?» Я ответил, что не вижу разницы в названиях. «Так вот вы, пожалуйста, и напишите главу для нашего учебника об этом переходе от диктатуры пролетариата к общенародному государству».

Так я был привлечен в коллектив, который готовил учебник по основам марксизма, рассчитанный на пересмотр старых догм и внесение серьезных корректив в идеологию для обоснования хрущёвских реформ. Впоследствии мне пришлось своей рукой внести этот тезис в новую программу партии, над которой наша группа полтора года работала в подмосковных Соснах. Последовало новое поручение: выступить на страницах «Коммуниста» с обоснованием перехода от государства диктатуры пролетариата к общенародному государству и советской демократии. Именно тогда, пусть только в дискуссионном порядке, прозвучали новые для нас понятия — постоянно действующий парламент, выборы на альтернативной основе, суд присяжных. Вот это и были наши первые шажки в направлении реконструкции политической системы.

РГ. Но тут еще никакой президентской республики не видно.

Бурлацкий. Всему свое время. Вскоре Хрущёв распорядился подготовить записку для Президиума ЦК КПСС о новой Конституции СССР. На бывшей даче Горького собрались две группы — одну, от отдела социалистических стран, возглавлял я, другую, от отдела агитации и пропаганды, — Георгий Лукич Смирнов. Люди мы были молодые, рисковые, ну и записка получилась лихая: предложили учредить всенародное избрание президента и вице-президента, парламента, Конституционного суда, суда присяжных. Когда эта записка за двумя подписями, моей и Смирнова, была представлена в Президиум ЦК, Никита Сергеевич спросил: «Это что, какие-то мальчишки хотят снять меня с поста Председателя Совмина? И перевести на пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР?» Видимо, он полагал, что в наших условиях это и есть пост президента. Впрочем, это могло быть сказано в шутку, потому что обсуждение записки возымело эффект, которого мы ждали, — подготовить развернутый проект новой конституции. Вот теперь началась по-настоящему серьезная работа, к которой были привлечены лучшие умы страны, виднейшие ученые. Мы ночей не спали, шлифуя каждую строку, тем более что из Москвы нас постоянно торопили: скорей! скорей! И вдруг, когда работа над проектом конституции была практически завершена, наступила полная тишина. Проходит день, второй, ни одного звонка из ЦК. Это был октябрь 64-го: Хрущёва сняли.

РГ. Все ясно: идея погибла…

Бурлацкий. Пожалуй, уместнее сказать: была временно похоронена.

РГ. Но разве она не была обречена даже в условиях хрущёвской «оттепели»? Готовы ли были реформаторы 60-х отказаться не только от диктатуры пролетариата, но и от однопартийной системы?

Бурлацкий. Да, это центральный вопрос. Ни у кого из нас, и у меня в том числе, даже мысли такой не возникало. Но, конечно, противоречивость ситуации мы сознавали. Как выход их этого противоречия, зародилась мысль вернуться к ленинской идее фракций внутри партии, к положению, которое существовало до 1920 года. Публично выдвинуть ее мы не успели, еще не пришло время, но в реформаторских кругах она широко обсуждалась. Да, нам тогда представлялось, что в рамках коммунистической партии вполне могут сосуществовать две фракции — социал-демократическая и коммунистическая. Как бы более правая и более левая. И что они способны, разделяя основные цели государственного и партийного строительства, в то же время конкурировать друг с другом. Это важно, потому что без политической конкуренции невозможен полноценный парламент.

РГ. Когда же диктатура пролетариата была отменена окончательно? В брежневской конституции 1978 года о ней уже ни слова.

Бурлацкий. Но в той конституции ни слова не было сказано и об общенародном государстве. Зато появилась статья о руководящей роли партии, которая впоследствии стала предметом острой борьбы на Первом съезде народных депутатов. Даже сталинская Конституция 1936 года такого положения не содержала! Советская политическая система, таким образом, окончательно отмежевалась от парламентаризма и президентства по образцу западных обществ.

РГ. Для вас это стало новостью?

Бурлацкий. Да нет. Курс на восстановление сталинизма определился в самом начале брежневского правления. В 65-м, после свержения Хрущёва, мне поручили руководить подготовкой первого значительного доклада, с которым в честь 20-летия Победы в Великой Отечественной войне собирался выступить новый руководитель страны. Вскоре выяснилось, что еще одна группа, под руководством Шелепина — главного организатора заговора против Хрущёва, готовит для нового Генсека параллельный доклад. Я знал, что он параллельного доклада не заказывал, значит, те, кто привел Брежнева к власти, спешили подчинить его своему идеологическому влиянию. И вот оба доклада готовы. Леонид Ильич попросил меня оценить «диссертацию» Шелепина, как он выразился. Было от чего прийти в ужас: я насчитал семнадцать пунктов отката к сталинизму! Никакого мирного сосуществования с капитализмом. Восстановление классовой борьбы на мировой арене. Диктатура пролетариата и т. д. Перечисляя эти пункты Брежневу, я вдруг увидел, что лицо его вытянулось, челюсть отвисла. В конце концов он остановил меня: «Знаешь, Федор, я не по этой части, я больше силен в организации и в психологии». Уже тогда мне открылось, какая судьба ждет нашу страну. Все 18-летнее правление Брежнева прошло под знаком реставрации сталинизма, которой руководили идеологи — Шелепин, Суслов. С реформаторами хрущёвского призыва не церемонились: «Гнать их из ЦК!» Пришлось уйти.

Так что, если подытожить, первый, еще очень робкий шаг по направлению к президентско-парламентской республике мы сделали в начале 60-х годов, второй шаг удалось сделать только через четверть века, в 1988 году.

РГ. А во второй раз что послужило толчком?

Бурлацкий. Со слов Александра Николаевича Яковлева, мне известно, что содержание моей статьи «О советском парламентаризме», напечатанной в «Литературной газете», он доложил Горбачеву. В ней я снова ставил вопрос о необходимости всенародно избирать президента нашего государства, заодно укрепив и другие институты власти. Михаил Сергеевич заколебался и ответил, что народ может его не понять, мол, слишком много власти в одних руках — и Генеральный секретарь партии, и президент страны. Ему и в голову не пришло, что президентом может быть кто-то другой и что, в отличие от Генсека, президент — должность сменяемая.

Итак, руководитель СССР отбросил президентскую модель для союзного государства, а вот Председатель Верховного Совета России Борис Николаевич Ельцин ее подхватил, хотя с чьей подачи — не знаю. И выдвинул свою кандидатуру на всенародные выборы, на которых легко победил альтернативных кандидатов. Лишь после этого Михаил Сергеевич спохватился. Получилось, что Ельцина избрал весь народ России, а Михаила Сергеевича — только депутаты союзного парламента. Степень их легитимности оказалась совершенно разной. Это была одна из самых крупных ошибок Горбачева, которая дорого стоила ему, но еще дороже — стране. Возникли два центра власти, и с самого начала было ясно, что один из них обречен.

РГ. Неужели только потому, что легитимность двух президентских институтов оказалась различной?

Бурлацкий. Не только поэтому. Создание Верховного Совета РФ тоже, по-моему, было весьма спорным актом, так как он сразу повел себя как параллельный орган власти.

РГ. Но ведь до этого существовал Верховный Совет РСФСР. Почему же появление его правопреемника было ошибкой?

Бурлацкий. Я не считаю, что это было ошибкой. Ошибкой было то, что демонстративным актом о суверенитете России ее Верховный Совет сразу противопоставил себя союзному парламенту и союзной власти в целом. Затем последовала целая серия законов, принимавшихся без оглядки на исторически сложившееся и все еще живое государство. Но особенно возросло противостояние после того, как президентом России стал Ельцин. Понимаете, что я хочу сказать? Беловежская Пуща началась задолго до того, как произошла в действительности. Это одно из самых драматических событий во всей русской истории, не только в истории Советского Союза.

РГ. Вы хотите сказать, что в развале Советского Союза больше всех виновата российская власть?

Бурлацкий. Абсолютно правильный вывод, только давайте разберемся, что к этому привело. Помню, на Первом съезде народных депутатов СССР выступил писатель, которого я очень люблю, Валентин Распутин, и сказал слова, глубоко меня поразившие: если республики нами недовольны, что ж, Россия готова выйти из Советского Союза. Это был первый сигнал, потом их становилось все больше, больше. «Русский национализм»? Нет, я так не думаю. Это была «русская обида», которая жила в стихийном народном сознании. Все российские области в СССР жили хуже, беднее национальных республик, тех самых «окраин», которые так любят теперь называть себя бывшими колониями империи, хотя для их развития Советский Союз сделал гораздо больше, чем для развития России. А вот то, как эту тему эксплуатировала группа руководителей первого российского парламента, иначе, как манипуляция русским национализмом, назвать не могу.

Так или иначе, события катились к созданию какой-то модели президентской республики, тем более что сам Борис Николаевич этого хотел. Какое-то время президент Ельцин не имел достаточных полномочий, чтобы руководить государством. По крайней мере, он так считал. И искал способ укрепить свою власть. После драматических событий 1993 года было создано конституционное совещание. И хотя я находился как бы в оппозиции, тем не менее решил принять участие в его работе.

РГ. Для этого достаточно было только желания?

Бурлацкий. Право на участие в совещании мне давало то, что я был руководителем общественной организации. Там столкнулись две точки зрения, сторонники французской и американской моделей президентской республики. «Французы» настаивали на ограничении полномочий президента в пользу парламента и главы правительства. «Американцы», к числу которых относился и я, стояли на том, что следует отдать президенту всю полноту исполнительной власти, зато ее действия вправе контролировать и парламент и суд.

РГ. А парламентская республика, скажем, итальянского типа нам бы не подошла?

Бурлацкий. В многонациональной стране с населением свыше 100 миллионов человек очень не просто обеспечить согласование интересов всех групп, начиная с проблемы их представительства в органах власти. Тем более в России, где сложилась своя традиция. Помните, как о русской традиции сказал Пушкин: «Душа державы». Народ больше доверяет сильной личности, чем институтам власти. Эта патриархально-авторитарная традиция складывалась веками не только в сознании, но и на генетическом уровне, поэтому и преодолевается она так медленно. И потом, характеру русского человека присуща бодливость: «я — сильнее», «я — могу». Национальная черта. Думаете, случайно в коммунистической партии при Ленине было столько внутренней борьбы, столько вождей, столько оппозиций? Пока их не перестрелял Сталин, и только оставшись один, сделался «вождем». Вот по совокупности всех этих причин нашей «бодливой» России больше подходит президентская республика с ее четким конституционным разделением и равновесием трех подконтрольных друг другу видов власти, чем парламентская, где приоритет отдается одному институту — представительному, законодательному.

РГ. По-вашему, новая российская конституция не обеспечивает такого равновесия властей?

Бурлацкий. Ну, начать с того, что конституционное совещание так и не остановилось на какой-то определенной модели. То, что у нас получилось, — это смесь двух политических систем — американской и французской. Что-то от одной, что-то от другой. Сам Борис Николаевич не был заинтересован в том, чтобы отдать парламенту всю полноту законодательной власти, да еще и право контроля над другими ветвями. Конституция явно перекосила в сторону президента за счет полномочий, которые должны принадлежать парламенту. Так что же удивляться тому, что кампанию приватизации госимущества у нас осуществлял не кто иной, как президент? Ведь больше тысячи указов о безвозмездной передаче собственности в частные руки были подписаны самим Ельциным. Вот почему я не устаю повторять: нужна еще одна конституционная реформа.

РГ. Да мы и так уже впереди планеты всей: четыре конституции за XX век!

Бурлацкий. А у французов — пять, правда, за двести лет, потому они свою республику и называют Пятой. А конституция США, хотя республиканский строй в этой стране не менялся, впитала уже 28 поправок, и там никто не призывает раз и навсегда поставить точку в конституционном процессе. Я привел примеры двух государств, где фактически одновременно были написаны первые в мире конституции. Рассуждая в тех же исторических категориях, наша страна вступила в эпоху Второй республики — была Советская, стала Российская. И что же, нам с первой попытки удалось…

РГ. С четвертой.

Бурлацкий. Нет, в этой эпохе — опять с первой. Нам с первой попытки удалось соорудить настолько совершенный конституционный монумент, что даже потомкам завещаем больше не прикасаться к нему? По такой логике, надо застыть в достигнутой точке истории. Но это невозможно. Перечислю три как минимум проблемы, которые нам придется решать, думаю, путем конституционных поправок.

Первая: парламентаризм как полномочное народное представительство, парламент как орган народовластия, которому принадлежит абсолютная монополия в принятии законов, у нас еще не состоялись. Это придет только с окончательным формированием двухпартийной избирательной системы. Но уже сейчас, шаг за шагом, надо отходить от ручного управления парламентом, прописывая все больше полномочий его контрольным органам, комиссиям по расследованию, представителям обеих палат на международной арене. В какую бы страну мира ни приехал «рядовой» американский сенатор, уполномоченный вести переговоры, это событие: ранг у него выше, чем у министра.

Вторая: страна постепенно движется к двухпартийной системе.

Смысл соперничества крупных политических партий не только в борьбе за власть и ротации власти, а в эффективной парламентской работе над законами прежде всего. В этом смысле я обеими руками за предложение президента Путина установить не менее чем 7-процентный барьер поддержки избирателей. Его даже можно было бы увеличить.

РГ. А не рискуем такими барьерами лишить голоса значительную часть общественного мнения? Все малые партии окажутся на улице или вовсе исчезнут.

Бурлацкий. Лишиться голоса не может никто — у нас всеобщее избирательное право. А вот лишиться трибуны — это реальный риск. Если это маргиналы с экстремистскими взглядами и программами, так и надо: долой с трибун! Всем остальным политическим формированиям необходимо сближать свои позиции, ведь цель-то у всех одна — процветание страны, благоденствие народа. И как раз в последнее время процесс укрупнения партий набрал такой темп, что уже к следующим выборам двухпартийная система приобретет реальные черты.

РГ. К следующим парламентским и президентским выборам? То есть всего через год?

Бурлацкий. Нет, через выборы. К началу следующего десятилетия.

РГ. И какие же две массовые партии вы видите на горизонте? «Единая Россия»? Кто еще?

Бурлацкий. «Единая Россия» делает большую ошибку, уже позиционируя себя как партию власти. Да, это так, но так это потому, что она почти сплошь состоит из функционеров власти. Тем не менее нельзя не признать, что ее поддержка растет, и как раз на ближайших выборах станет ясно: это массовая народная партия или партия только чиновничьей массы. Кто станет ее конкурентом, — сказать труднее. Возможно, «Справедливая Россия», образовавшаяся после слияния «Партии жизни», «Родины» и Российской партии пенсионеров. Кстати, не исключаю, что за этой инициативой стоял наш президент. Возможно, это активно формирующаяся сейчас социал-демократическая коалиция четырех малых партий. Увидим через год. Но сами эти процессы свидетельствуют о том, что эпоха клубных партий прошла, наступает эпоха массовых партий.

И тут уместно хотя бы два слова сказать о системе выборов: она должна видоизмениться. В законе все прописано правильно, а что на практике? Коррупция на выборах. Разнузданная деятельность средств массовой информации, которые за деньги или по симпатиям поддерживают одних кандидатов, топят других. Использование судебной власти для «легального» устранения неугодных кандидатов.

Кстати, судебная власть — это тот третий институт президентской республики, без которого подлинно демократическая атмосфера в обществе не может сложиться. Беда в том, что сама судебная система еще не сложилась ни как институт защиты законности и прав человека, ни как институт контроля над другими ветвями власти, ни как институт борьбы со злоупотреблением властью, да вдобавок еще и сама поражена коррупцией. Но самое странное, что и ее полномочия до сих пор толком нигде не прописаны, откуда же взяться новым традициям?

РГ. В США сто сенаторов, потенциально каждый из них вправе претендовать на президентское кресло, с этой площадки сейчас стартует Хиллари Клинтон. Пятьдесят губернаторов, из числа которых тоже часто выходили президенты. Три генерала становились президентами: Вашингтон, Грант и Эйзенхауэр. Не раз претендовали или могли претендовать на Белый дом бывшие госсекретари, сейчас на слуху имя Кондолизы Райз. Короче, президентский резерв в Соединенных Штатах — это примерно 150–200 человек. Во Франции, Англии, Германии поменьше, но и там политическая система неизменно выдвигает десятки президентских кандидатур. А наша президентская республика уже второй раз сталкивается с таким дефицитом реальных претендентов, что постоянно витает мысль о третьем сроке для Владимира Путина. В чем дело?

Бурлацкий. Вы поставили очень важный вопрос. Он касается уже не юридической стороны дела, а человеческой, кадровой. Увы, институт формирования лидеров у нас тоже не сложился. В советской истории лидерство осуществлялось в основном методом захвата: Сталин оттеснил Троцкого и Зиновьева, его преемником стал Хрущёв, что не приснилось бы Сталину и в страшном сне. Хрущёв даже вообразить не мог, что власть у него отнимет Брежнев, история противостояния Горбачёва и Ельцина у нас на памяти. Не школа, а антишкола лидеров. Кстати сказать, она логично продолжает русскую традицию наследственной монархии, где передача власти тоже происходила с большими надрывами.

РГ. Тогда как объяснить удачное выдвижение Путина? Чистой случайностью или прозорливостью Ельцина?

Бурлацкий. То, что Ельцин выбрал никому не известного ранее и даже ему не очень известного, не очень испытанного в политике человека, говорит о его совершенно невероятной политической интуиции. Ельцин не был рациональным лидером, он был интуитивным лидером. В этом смысле он уникален, и его победа над Горбачёвым не случайна.

РГ. Поскольку мы уважаем право Владимира Владимировича не нарушать конституцию и не избираться на третий срок, кого же вы видите на горизонте 2008 года?

Бурлацкий. Сначала отвечу на поставленный вами вопрос о кадровом резерве политических лидеров. Такой резерв формируется главным образом в рамках крупных общественных движений, прежде всего партийных движений, ну и, конечно, в самом парламенте. А поскольку в силу уже названных причин полномочия парламента у нас все еще не соответствуют стандартам президентской республики, то вот и результат: заметные политические фигуры в нем не выросли. Не было массовых партий, поэтому и здесь не появились лидеры общенационального масштаба. Эта ненормальная ситуация будет сохраняться до тех пор, пока не образуется стабильная двухпартийная система и не произойдет четкое разделение властей в нашей президентской республике. К счастью, движение в этом направлении началось.

Теперь о 2008-м. Я в политике больше 50 лет. Через неделю мне исполнится 80, а когда наступят следующие президентские выборы, будет уже 84 Так могу ли я, без расчета на какие бы то ни было политические или моральные вознаграждения, которые в моем возрасте уже ни к чему, сказать то, что искренно думаю?

РГ. Ну разумеется, Федор Михайлович.

Бурлацкий. Произошло уникальное явление: человек, который не имел никакого политического прошлого, стал лучшим президентом из тех, которые прошли через мою жизнь. Лучшим руководителем страны. Очень успешно справляется со своими задачами. Поскольку я работал в основном на международном поприще, меня особенно поражает и радует, как он ведет себя за рубежом, с зарубежными лидерами: умеет добиваться своего, сохранять такт, ставить на место, вести переговоры, давать развернутые интервью и т. д. Сегодня я просто не вижу альтернативы президенту Путину. Может быть, где-то вне политики и существуют невыявленные лидеры, каким был он сам, но как их найти? И главное, как не ошибиться с выбором?

РГ. Уже прочитываю вашу мысль: переизбрать Путина? А как же конституция?

Бурлацкий. Рузвельта избирали четыре раза, хотя американская конституция тоже отводит президенту только два срока. Была чрезвычайная ситуация: шла война.

РГ. Но сейчас такой чрезвычайной ситуации в мире нет.

Бурлацкий. Чрезвычайная ситуация — в самой стране. Мы все еще на одном из последних мест по уровню жизни народа. Бедность, нищета, болезни, демографические проблемы, неокрепшая экономика, коррупция. Пока мы вступили в период стабильности лишь одной ногой. Чтобы пройти по этому пути, достроить президентскую республику, обеспечить народу хотя бы тот уровень благосостояния, который был при Брежневе, нужно еще время и еще усилия.

РГ. За четыре предстоящих года все равно не достроить и не удовлетворить.

Бурлацкий. Да, но за четыре года дело будет прочно поставлено на рельсы, с которых уже не сойти. Тогда и решит народ, кто следующий президент. А сейчас важно не потерять уверенность, не потерять темп, не потерять лидера, который показал себя с лучшей стороны, обеспечить бесповоротность курса. Но при одном условии: ни в коем случае такое решение не может приниматься парламентом. Именно потому, что он «послушный», именно потому, что в глазах народа это превратится в «фокус», разыгранный за кулисами власти. Да такого решения и Путин не примет. А вот всенародный референдум, на котором каждый выскажется, как думает, — это был бы исторический акт: народ в порядке исключения переизбирает президента для преодоления своего бедственного положения.

РГ. На Западе уже столько написано о «царе Путине», что же там напишут в случае его переизбрания?

Бурлацкий. Во-первых, референдум не за переизбрание Путина, а за поправку в конституцию, допускающую исключение из общего правила ввиду все еще чрезвычайной ситуации в стране. Тогда в очередных президентских выборах сможет принять участие и кандидат Путин, а народ — решить, быть ему еще раз президентом или нет. В любом случае народное решение никаким юристам не оспорить. В-третьих, и это самое главное: если Путин принимает народное предложение, то с полным сознанием, что принимает на себя и все бремя ответственности за изменение положения в стране. Лично я надеюсь, что первым делом он откажется от сковывающих президента лишних функций и передаст их по принадлежности — парламенту, суду.

РГ. То есть сделается подконтрольным президентом?

Бурлацкий. Так без этого нет полноценной президентской республики. Если все эти элементы войдут в нашу политическую культуру, в культуру народа, то к концу XXI века мы станем нормальной демократической страной с высоким уровнем жизни.

РГ. Федор Михайлович, спасибо за интересную и очень актуальную беседу.

ОТ ИСТОКОВ К СОВРЕМЕННОМУ ЭТАПУ РАЗВИТИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ В РОССИИ: СОСТОЯНИЕ ПРЕДМЕТНОЙ ОБЛАСТИ, ПЕРСПЕКТИВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ И НОВЫЕ ЗАДАЧИ[158]

Известно, что в период между двумя мировыми войнами, а в особенности после Второй мировой войны, политические исследования получили широкое развитие во всем мире. Объяснение этому факту, на наш взгляд, следует искать не только в общем процессе интеграции и дифференциации социальных наук в современном мире, но в первую очередь в невиданном увеличении удельного веса политики как фактора жизни человеческого общества. Социальные революции, потрясшие до основания современный мир, образование системы социализма, развал колониальных империй и появление новых национальных государств, обострение и классовой, групповой, и национальной борьбы на мировой арене и многие другие факторы поставили в центр внимания исследователей внутреннюю и международную политику в их самых разнообразных аспектах.

На фоне этих перемен 10 января 1965 г. в газете «Правда» была опубликована моя статья под названием «Политика и наука» (в первом варианте, который «пошел в регионы», она называлась «О политической науке»). В ней впервые был поставлен вопрос о необходимости развития политологии в СССР [159]. Статья вызвала живейший интерес ученых, публицистов и политиков. По материалам опубликованной работы состоялась дискуссия в ИГПАН СССР с участием А. Галкина, А. Бовина, Г. Шахназарова, Г. Арбатова, Е. Амбарцумова, Ф. Петренко, В. Гулиева, В. Чхиквадзе и других крупных исследователей и общественных деятелей, поддержавших идеи автора по развитию политической науки.

Участники дискуссии обратили внимание не только на возросшую роль конкретно-социологических исследований, но прежде всего именно на необходимость разработки проблем политической науки в связи с важными и сложными задачами, возникшими перед страной.

В сущности, мы оказались перед необходимостью углубления теории, научного анализа всех клеток общественной жизни, отражения всего ее многообразия. Развитие политической науки представляет неотъемлемый этап процесса углубления теории, важнейшую составляющую приращения знаний о нашем обществе в целях дальнейшего совершенствования его устройства.

Главный объект исследований политической науки, по нашему мнению, составляют политические отношения в обществе, отношения между государствами на международной арене. Более конкретно: политология занимается изучением вопросов, связанных с устройством и деятельностью государства, политических партий, общественных организаций, массовых движений, международных объединений и организаций, форм и методов дипломатической деятельности, исследованием общественного мнения, методов пропаганды и т. д.

Политику и политические отношения можно выделить из всей суммы общественных отношений, как нам кажется, только на основе их прямой или косвенной связи с властью и властной деятельностью. В самом общем виде определить политику можно как форму взаимоотношений между социальными группами, нациями, связанную прямо или косвенно с проявлениями власти и деятельности властвования, понимаемой как способность принудить большие массы людей к выполнению тех или иных задач и решений.

Конкретные исследования политических процессов, явлений, ситуаций теми или иными научными дисциплинами должны опираться на теорию, разрабатывающую методы и инструментарий исследования. Без этого конкретный научный анализ политических явлений неизбежно будет тяготеть к простому описанию, систематизации фактов, не более. Эту теоретическую дисциплину, на наш взгляд, было бы правильно назвать общей теорией политики.

Таким образом, под общей теорией политики мы понимаем отрасль науки, включающую теорию, методологию и методику конкретных исследований в сфере политических отношений. Эта отрасль представляет собой частный случай применения методов социальных наук к анализу особой области явлений политической жизни и в этом смысле стоит в ряду таких дисциплин, как социология труда, социология семьи, социология личности и пр. Однако концептуальные основания политической науки далеко не ограничиваются лишь общей теорией. Теорию политики можно рассматривать и как теорию среднего уровня, которая позволяет применять наиболее общие категории социальных наук к конкретным исследованиям политического процесса. В данной связи можно установить несколько уровней, каждому из которых свойствен специфический подход к объекту изучения:

1. Общая теория политики стремится выявить самые общие закономерности становления, развития и исторической смены политических систем и выработать общую методологию;

2. Теория политики среднего уровня изучает политические отношения общества, вырабатывает принципы, методы и методику конкретных социальных исследований политической жизни;

3. Конкретные исследования политического процесса, политических институтов, ситуаций, конфликтов, решений руководства, международных отношений и пр. в рамках ряда научных дисциплин.

Разумеется, у политической теории каждого уровня свои задачи, а потому неодинаковы их подходы и степень приближения к объекту, к реальной политической жизни, эмпирическая база, не равноценны выводы. Различны методы разработки основных рабочих понятий, степени использования конкретной информации, методика ее сбора и обработки.

Приложение теории к изучению конкретных политических явлений требует, во-первых, объяснения экономических интересов, в конечном счете определяющих политический процесс. Во-вторых, уяснения всей системы социальных факторов и противоречий. При анализе политических процессов следует избегать недооценки как влияния экономического интереса на политику, так и относительно самостоятельной роли всей суммы социально-политических факторов, обусловливающих те или иные конкретные решения и шаги.

Однако теория политики не ограничивается анализом социальных сил и интересов, их общего влияния на политическую жизнь той или иной страны. Она с необходимостью предполагает конкретный социологический анализ роли, политического веса и форм деятельности различных слоев и групп внутри тех или иных классов — как господствующих, так и угнетенных. Это особенно важно для понимания политических процессов, которые определяются экономическими и социальными интересами лишь в конечном счете.

Классовый подход к пониманию политики не имеет ничего общего с какой бы то ни было вульгаризацией и схематизацией политических процессов. Политика государства, как правило, безусловно, является концентрированным выражением интересов элиты. Но в ней находят выражение — пусть косвенное, деформированное и нередко искаженное — интересы классов, которые являются объектом господства и угнетения. Понятно, что изучение политики как специфического явления общественной жизни требует не только общих теоретических определений, но и конкретного (в том числе опирающегося на социологические методы), дифференцированного анализа политических интересов различных группировок внутри как правящих, так и иных групп.

Столь же конкретного подхода требует и изучение различных форм влияния на политику такого фактора духовной жизни общества, как культура. С точки зрения механизма влияния этого фактора на политические отношения важно учитывать, что нации, народы, религиозные общины, этнические группы, социальные группы, личности — все они обладают своей особой культурой, отражающей различные уровни культурной неоднородности. Культура элиты в той или иной мере объединяет в себе как национальные, так и интернациональные моменты и выражает наиболее существенные идеи, цели, нормы и мотивы социального поведения, вкусы, навыки, обычаи. Культура социальной группы отличается определенным своеобразием системы ценностей и способов поведения, которые приобретают обязательный характер для членов данной группы, оказывают влияние на их политическое поведение (например, голосование на выборах). Национальная культура находит выражение в языке, произведениях зодчества, изобразительного искусства, в поэзии, науке, определенных обычаях, традициях и т. п. Культура индивида включает в себя, наряду с элементами групповой, национальной культуры, личные модели поведения, ценности и идеи, нередко даже неизвестные окружающим. Поэтому, исследуя конкретную политическую ситуацию и поведение в ней людей, необходимо учитывать специфическое влияние на эту ситуацию каждого из уровней культуры.

В зарубежной и отечественной литературе получило широкое признание понятие «политическая культура». Политическая культура, по нашему мнению, — это уровень знаний и представлений различных слоев общества и индивидов о власти и политике, политические ценности, ориентации и навыки, непосредственно влияющие на политическое поведение. Несомненно, политическая культура масс, групп, руководителей и руководимых должна стать предметом специальных исследований, поскольку этот фактор влияет на формирование и функционирование политических институтов, восприятие и выполнение решений.

Особо следует остановиться на влиянии идеологии на политику. Это влияние неодинаково в разных политических системах и на разных этапах их исторического развития. Идеологическое влияние на политику сильно в периоды революционных преобразований общества. Западная политическая наука нередко утверждает, что на современном этапе влияние идеологии на политику развитых демократических государств минимально. Но это не так. Господствующая идеология развитых стран обычно не имеет конструктивной цели — цели, связанной с преобразованием данной социальной структуры в какую-то иную. Но она имеет консервативную цель — сохранение существующей политической системы, и это в конечном счете определяет всю политическую линию западных государств. Поэтому взаимосвязь между идеологией и политикой в этих государствах становится особенно очевидной в кризисные периоды.

В то же время связь между идеологией и политикой не следует понимать упрощенно. Конкретные шаги и действия политической власти не всегда и не прямо связаны с идеологией. Это отчетливо прослеживается в сфере межгосударственных отношений, в совместной деятельности стран с различными идеологическими системами и политической организацией.

Понятно, что идеология оказывает положительное влияние на политику в том случае, когда она отражает объективные общественные потребности и формулирует вытекающие из этого конечные цели общественного развития, — разумеется, с учетом реальных возможностей их достижения на каждом данном этапе и в каждый данный момент. Умение бороться за конечную цель исходя из реальной конкретной ситуации и конкретных возможностей составляет подлинное искусство политического руководства. Из числа других факторов, оказывающих влияние на политику, исследования требуют соотношения между политикой и наукой, политикой и моралью, политикой и религией и другими формами общественного сознания. Анализ этих факторов — особая задача, выходящая за рамки настоящей работы.

Следует отметить, что чрезвычайно обширное количество разнообразных факторов, оказывающих влияние на политический процесс, обусловило появление точки зрения о неспособности науки к существенной рационализации и регламентации политики как практического искусства, во многом основанного на интуитивных действиях и неизмеряемых данных. Подобная установка существенно затрудняет выделение определяющих факторов и движущих сил политической жизни. Так, известный французский политолог М. Дюверже, подробно разбирая формы и организации политической борьбы, к которым он относит политические режимы, партии, группы давления, методы борьбы, стратегию, средства информации и др., не выделяет определяющих моментов, вследствие чего политический процесс в его интерпретации сродни запутанному лабиринту[160].

Мы убеждены, что лишь объективный учет всей совокупности взаимоотношений всех без исключения факторов в данном обществе, а следовательно, и учет объективной ступени развития этого общества, и учет его взаимоотношений с другими обществами, может служить опорой правильной тактики господствующих групп.

Обозначив в общих чертах теоретические основания политологии, остановимся на методах политических исследований. Конкретное изучение политических явлений основывается на: 1) общей методологии; 2) методах теории политики; 3) конкретно-социологической методике.

Методология как необходимая предпосылка всякого исследования непосредственно связана с философией и мировоззрением и, следовательно, стоит в определенном отношении к идеологической сфере. Что касается методов и в особенности методик и процедур, то они не связаны с идеологией непосредственно. Возьмем для примера функциональный анализ. Его познавательные возможности зависят от мировоззренческих основ, на которых базируется исследование в целом. Системный анализ, изучение ролевых особенностей различных структур, сравнительный анализ и другие методы среднего уровня исследования служат эффективными средствами познания политических отношений, выступая как необходимое дополнение к общей методологии исследования.

С другой стороны, представляется целесообразным разграничение методов и методик исследования. Если метод — это способ, прием исследования действительности, то методика — это сумма приемов, по преимуществу технических, применяемых для накопления и систематизации эмпирического материала. Например, с помощью метода системного анализа государство рассматривается как единая система функций, ролей, структур. А для накопления эмпирического материала, отражающего процесс функционирования государства, эффективны статистические выборки, анкетирование, интервьюирование, другие процедуры и технические приемы. Само собой разумеется, что это разграничение методологии, методов и методик в определенной мере условно, что в конкретных изысканиях исследователь использует всю сумму средств познания действительности, не подразделяя их во всех случаях по названному или какому-либо другому критерию.

К числу важнейших методов, которые используются в исследованиях политики, изучении влияния экономики, культуры и других факторов на политический процесс, мы относим:

1. Дифференцированный анализ социальных общностей (класс, нация, социальная группа), их роли в политической жизни;

2. Структурно-функциональный анализ политических институтов (государство, партия, политический режим);

3. Системный анализ больших и малых политических структур;

4. Комплексный анализ политического управления и руководства обществом;

5. Коммуникационный анализ взаимодействий элементов политического процесса;

6. Анализ соотношения сил как фактора формирования политических отношений, особенно на международной арене;

7. Анализ политической динамики;

8. Сравнительный метод сопоставления близких или противоположных политических систем;

9. Методы политического планирования и прогнозирования и др.

Политическое планирование и прогнозирование является важной частью теории политики в целом. Нет нужды доказывать, что это наиболее трудная сфера научных изысканий, поскольку политика является, как уже говорилось, чрезвычайно подверженным разнообразным влияниям элементом общественной жизни. Тем не менее в известных пределах и здесь возможно и необходимо прогнозирование основных тенденций. Последнее предполагает использование всей суммы методологических и методических приемов конкретно-социологического исследования. Вообще говоря, проблема конкретно-социологического подхода к политике состоит не столько в том, что изучать, сколько в том, как, какими методами, с какими конкретными целями проводить исследования в области государства и политики. Необходимо четко понимать цели политологического исследования, иметь научно обоснованные данные о политических событиях, явлениях, процессах.

Подобная постановка вопроса подводит нас непосредственно к рассмотрению сферы политического целеполагания. Без определения основных целевых векторов политической деятельности, выработки теоретической модели целеполагания субъектов политики исследователь лишается возможности целостного изучения политической жизни. Мы полагаем, что основные цели политики — это завоевание, сохранение, укрепление и расширение власти, защита экономического и социального строя, который служит ее опорой, централизованное управление обществом, основанное на монополии государственного принуждения. Власть выступает и как цель политики, и как средство для решения социальных, экономических, культурных и иных задач.

Политические цели — конечные и промежуточные — определяются господствующими элитами, а формулируются политическими лидерами и идеологами. Эти цели могут быть в той или иной мере реалистическими или иллюзорными, рациональными или иррациональными, достижимыми или недостижимыми. С определением целей связана, следовательно, эффективность функционирования власти. Политические цели формируются в ожесточенной борьбе, в которой участвуют самые различные силы — классы, группы, нередко соперничающие за влияние. Проследить истоки того или иного политического плана, линии, замысла — одна из центральных задач политического исследования.

Как уже было отмечено, центральным пунктом теории политики и конкретных политических исследований является понятие власти. Оно дает ключ к пониманию политических институтов, политических движений и самой политики. Поэтому целесообразно остановиться на нем более подробно. В обычной жизни и научной литературе термин «власть» используется в самых разных смыслах, являясь одним из самых полисемантичных и неопределенных. В рамках научного предметного поля понятие власти также является объектом множества различных прочтений. Типичными недостатками определений власти, предложенных западными политологами, являются: 1) эмпиризм, отрицание философской концепции власти, 2) абстрактный социологизм, отрывающий понятие власти от реальности. Оба подхода, несмотря на видимые несовпадения, нередко связаны со стремлением обойти классовую характеристику власти путем сведения ее к перечислению признаков либо к отвлеченной от социальных отношений абстракции.

С учетом этих соображений можно предположить, что власть есть реальная способность осуществлять свою волю в социальной жизни, навязывая ее, если необходимо, другим людям; политическая власть как одно из важнейших проявлений власти характеризуется реальной способностью данного класса, группы, индивида проводить свою волю, выраженную в политике и правовых нормах.

Понятие политической власти в свою очередь значительно шире понятия государства. Политическая деятельность осуществляется не только в рамках государства, но и в других составных частях социальной системы — в рамках партий, профсоюзов, международных организаций, таких, как ООН и т. д. В чем состоит коренная особенность государственной власти? Больше всего приближает нас к пониманию природы последней ее способность добиваться осуществления тех или иных целей с помощью принуждения. Государственная власть не обязательно использует принуждение для достижения своих целей. Она может добиваться их и другими средствами — идеологическим воздействием, экономическим стимулированием и т. п. Но она обладает монополией на то, чтобы принудить членов общества к выполнению своих предначертаний. С внешней стороны власть связана со способностью навязать волю подвластным, а с внутренней — с подчинением (добровольным либо принудительным) подвластных этой воле. Государственная власть — это такая форма общественной власти, которая опирается на специальный аппарат принуждения и распространяется на все население. Она в равной мере означает определенную организацию и фактическую деятельность по осуществлению целей и задач этой организации.

Более полное раскрытие понятия политической власти предполагает рассмотрение вопросов о ее субъектах и объектах — социальных группах различного рода. При этом под социальной группой понимается совокупность индивидов, которые связаны определенной системой отношений, регулируемых формальными и неформальными социальными институтами, имеют общий значимый социальный признак. Один из возможных путей использования понятия социальной группы состоит в установлении связи между группами и властью, влиянием тех или иных групп на принятие решений государством и на формирование политики. С этой точки зрения заслуживает особого внимания деление на формальные и неформальные группы.

Зарубежная политическая наука огромное внимание уделяет изучению проблем такой специфической социальной группы, как бюрократия. С одной стороны, бюрократия рассматривается как рационализированная система управления, обеспечивающая максимальную его эффективность, с другой стороны, — как орудие тотального подчинения общества государству. Важно отметить, что в основу анализа деятельности исполнительных органов и аппаратов должны быть положены не абстрактные схемы, а конкретный опыт лучшей организации труда в сфере управления, разумной расстановки кадров, правильного распределения прав и обязанностей, обучение науке управления — одним словом, все, что способно содействовать повышению эффективности управленческой деятельности. Специфический интерес теория политики проявляет к изучению политократии, непосредственно приобщенной к управлению государством, к выработке и формулированию политики. Анализ этой группы деятелей (хотя в силу понятных причин он весьма затруднен) приоткрывает многие скрытые пружины политических решений власти. К числу наименее устойчивых социальных общностей, объединенных лишь по признаку сходства поведения, относится толпа или публика. Эта общность, которая, как правило, выступает в качестве объекта политического влияния, сама может стать субъектом политических отношений в период социальных потрясений, в критические моменты общественной жизни.

Наконец, надо сказать о такой важнейшей проблеме теории политики, как личность, рассматриваемая в качестве субъекта и объекта политики. Исследование проблем личности сейчас активно ведется социологами, психологами, демографами, экономистами. Нас более всего интересует то, что Аристотель называл Homo politicus, т. е. личность в системе политических отношений. Изучение этой проблемы требует анализа политического сознания как системы представлений личности и социальных групп по поводу политической власти и политической динамики, политического поведения личности, причин ее конформизма и нонконформизма, с выявлением влияния политических стереотипов на политические взгляды и решения, с исследованием сложной структуры взаимоотношений по линиям «личность — группа — класс — масса»; «руководители — руководимые» и т. д.

Политическое сознание в свою очередь является важным самостоятельным фактором общественной жизни и политической деятельности. Именно в политической деятельности классовое, групповое и личностное сознание играет особую роль, непосредственно формируя политическое поведение на разных уровнях и разных срезах общества — поведение руководителей и руководимых, масс и лидеров, классов и отдельных групп. В обобщенном виде политическое сознание находит отражение в политической культуре общества, которая выступает, как уже было отмечено, в качестве важного фактора, влияющего на формирование политической системы и институтов, на всю политическую динамику. Теоретическая характеристика роли личности подводит к конкретному анализу политического руководства, социальной природы лидерства. При этом в сфере политики речь должна идти не только об ожидаемых, но и о реально проявляемых политическом поведении и лидерских качествах и навыках.

Полагаем, что теоретической основой правильного решения проблемы лидерства является вопрос о роли правящих сил, политических элит, партий, их руководителей в социальном процессе. Необходима разработка на основе исторического материала методики, позволяющей исследовать конкретные проблемы руководства, оптимальную организацию их труда, качества, необходимые руководителю в различных сферах общественной жизни, вырабатывать рекомендации по технологии отбора, обучения и методам налаживания правильных отношений между руководителями и руководимыми и т. д.

Таковы, на наш взгляд, важнейшие теоретико-методологические основы и ключевые понятия современной политической науки. Безусловно, приведенный перечень может быть существенно расширен.

Плодотворная и многосторонняя дальнейшая разработка очерченных направлений политических исследований требует напряженных совместных усилий отечественных научнообразовательных учреждений. Сегодня мы можем с удовлетворением констатировать, что проблемы политической науки все более широко включаются в программы существующих научных институтов. В последнее десятилетие в современной России наблюдается повсеместное развитие научных учреждений по политическим наукам, формирование профильных факультетов в составе ведущих университетов страны. Без этого необходимого этапа в жизни любой научной дисциплины трудно было бы надеяться на существенные успехи политологии. Вместе с тем нашей науке предстоит пройти еще долгий путь к окончательной институционализации и обретению существенного влияния на практику, которое является естественной прерогативой любой полноценной научной отрасли.

Само собой разумеется, что научные учреждения, занимающиеся политической наукой, могут развиваться успешно лишь при наличии тесной связи с политической практикой. Лишь при наличии устойчивых контактов с организациями гражданского общества, различными экспертно-аналитическими структурами и главным образом органами государственной власти политологические центры будут располагать информацией, необходимой для передовых и общественно значимых исследований, смогут опираться в своей работе и апробации научных результатов на обширный актив практических работников. Помимо теоретических изысканий современные политологические учреждения могли бы способствовать решению практических задач, осуществлять подготовку специалистов в области политического анализа, прогнозирования и планирования, которых пока еще очень мало.

Уроки многочисленных реформ и «перестроек» последних десятилетий показывают, как настоятельно необходим сегодня действительно научный подход к вопросам управления. Многие из наших перестроек носили, в сущности, сугубо верхушечный характер. Коренные вопросы управления, связанные с развитием экономики, совершенствованием политических механизмов принятия и реализации решений, ролью элит, нередко оставлялись в стороне. Разве не очевидно, что, если бы проводившиеся перестройки аппарата управления больше опирались на научный анализ, можно было бы избежать многих отрицательных последствий?

На современном этапе все более очевидна необходимость привлечения политологического знания для осуществления эффективного руководства обществом. Разумное, всесторонне взвешенное решение проблем на основе точного знания фактов, изучения общественно-политических процессов, оценки разных точек зрения, альтернативных предложений — это настоятельные требования современной жизни, примечательная черта нашего времени. Имеется и другая сторона этого вопроса — все еще распространенное пренебрежение субъектов политики к указаниям науки, а нередко и предшествующего практического опыта. Просчеты и ошибки в руководстве общественно-политическими делами жестоко за себя мстят, приводя к растрате огромных материальных средств, губительно отражаясь на жизненных интересах людей, что делает насущной необходимостью участие политологии в процессах оптимизации политико-управленческих решений, прогнозировании их возможных последствий, выстраивании средне- и долгосрочных сценариев будущего развития.

Речь ни в коем случае не идет об одностороннем приспособлении политологии к нуждам практики, что совершенно естественным образом приведет к чрезвычайному ослаблению ее фундаментальной научной составляющей, идейному банкротству и дискредитации нашей научной области. Необходимо, чтобы связь политической науки и практической сферы была двухсторонней. Объект и само назначение политологии предполагают особую методику в постановке и изучении ее проблем, в частности широкое использование конкретно-социологического подхода. Это обусловливает важность привлечения к политическим исследованиям и научным разработкам практических работников, журналистов, учителей, экспертов и представителей гражданского общества для изучения конкретных проблем политического, социального, культурного развития на региональном и федеральном уровнях. При этом важнейшим вкладом в достижение необходимой степени автономии процесса научного поиска от воздействия политики может явиться достижение высокой степени консолидации российской политологии. Гарантом от поглощающего влияния различных политических интересов, равно как и от внутренней разобщенности и конфликтов, должна стать объединенная мощная отечественная политологическая корпорация, способная выработать твердые внутренние ориентиры, принципы и ценности организации деятельности научного сообщества, создать общие площадки, где будут соприкасаться наука и практическая деятельность, обогащая и дополняя друг друга. В этом, по нашему глубокому убеждению, главная задача российской политологии на ближайшие годы.

Литература

Очерки истории политической науки в Московском университете. М., 2009.

Duverger М. Introduction a la politique. Paris, 1964.[151]

The Nature of Politics / Ed. by W. Gurtis. N.Y., 1960.

Иллюстрации

Мать Ф.М. Бурлацкого Софья Григорьевна Купчина-Бурлацкая. 1920 г.

Ф.М. Бурлацкий с сыновьями Сергеем и Алексеем. 1967 г.

Ф.М. Бурлацкий с сыном Сергеем. 1967 г.

Ф.М. Бурлацкий с сыновьями в Серебряном бору. Москва. Середина 1960-х гг.

Сын Ф.М. Бурлацкого Алексей Федорович

Сын Ф.М. Бурлацкого Сергей Федорович

Ю.В. Андропов и Ф.М. Бурлацкий. Албания. 1961 г.

Ю.В. Андропов, П.Н. Поспелов, Ф.М. Бурлацкий. Тирана. 1961 г.

Во время поездки с делегацией ЦК КПСС на cъезд Албанской партии труда. 1961 г.

На встрече деятелей театра и кино со зрителями

С первым заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС В.В. Загладиным

Визит в Токио в составе делегации журналистов

Юбилей 60-летия Ф.М. Бурлацкого. Москва, Институт общественных наук. 1987 г.

Ф.М. Бурлацкий — главный редактор «Литературной газеты». 1990 г.

С супругой президента США Дж. Картера Розалин Картер. 1990 г.

С конгрессменами С. Хойером и Д. Деконсини. США. 1990 г.

Во время поездки по США. Аризона. 1990 г.

Встреча с премьер-министром Японии Т. Кайфу. Токио. 1990 г.

С директором Русского института при Гарвардском университете профессором М. Шульманом. Нью-Йорк. 1990 г.

Б.Н. Ельцин и Ф.М. Бурлацкий на съезде народных депутатов СССР

На заседании Верховного Совета СССР с вице-президентом АН СССР Е.П. Велиховым

V Съезд народных депутатов СССР. Кремль. 1991 г.

Ф.М. Бурлацкий. Визит в США. Начало 90-х гг.

С послом СССР в США Ю.В. Дубининым и конгрессменом С. Хойером. Вашингтон. 1990 г.

С Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной Горбачевыми. Словения. 1990 г.

С заместителем Генерального секретаря ООН К. Прендергастом

Ф.М. Бурлацкий во главе делегации Верховного Совета СССР в конгрессе США с вице-президентом США Д. Куэйлом и Патриархом Московским и всея Руси Алексием II. Вашингтон. 1990 г.

Лекция в Гарвардском университете. США. 1991 г.

С экономистом Дж. К. Гэлбрейтом. Кембридж. 1991 г.

С вице-президентом США Альбертом Гором. Вашингтон, Белый дом. 1992 г.

С сыном Н.С. Хрущева Сергеем Никитичем. Москва. Начало 1990-х гг.

Заведующий кафедрой философии Института общественных наук при ЦК КПСС Ф.М. Бурлацкий и его заместитель А.В. Шестопал

На Международной конференции по правам человека. Москва. 1991 г.

Дискуссия во время визита в Гарвардский университет. США. 1991 г.

Интервью Ф.М. Бурлацкого после роспуска Верховного Совета России. 1993 г.

Встреча с президентом Татарстана М.Ш. Шаймиевым

Встреча с читателями. Москва. 1995 г.

Мэр Москвы Ю.М. Лужков, Г.Х. Попов и Ф.М. Бурлацкий. Москва. 1995 г.

Ф.М. Бурлацкий во Флоренции — родине одного из героев своих литературных произведений Никколо Макиавелли

М.С. Горбачев и Ф.М. Бурлацкий. 2003 г.

Встреча с президентом Республики Узбекистан И.А. Каримовым

С академиком Е.М. Примаковым.

Лекция для аспирантов факультета политологии МГУ. 2011 г.

Заседание Ученого совета факультета политологии МГУ. 2011 г.

На собрании учредителей Московского отделения Российского общества политологов. Факультет политологии МГУ. 2012 г.

Президиум Всероссийского научно-образовательного форума «Политология — XXI век». Москва, МГУ. 2011 г.

Ф.М. Бурлацкий и директор Института философии РАН, академик А.А. Гусейнов. 2011 г.

Ф.М. Бурлацкий и директор Института этнологии и антропологии РАН, академик В.А. Тишков. 2011 г.

Примечания

1

Бовин А. XX век как жизнь: Воспоминания. М., 2003. С. 115.

2

Там же. С. 125.

3

См.: Бурлацкий Ф.М., Галкин А.Л. Социология. Политика. Международные отношения. М., 1974; Они же. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. М., 1985; Бурлацкий Ф.М. От истоков к современному этапу развития политической науки в России: состояние предметной области, перспективные направления исследований и новые задачи // Вести. Моск, ун-та. Сер. 12. Политические науки. 2012. № 5. С. 15–27.

4

См.: Вятр Е. Социология политических отношений. М., 1979.

5

Бурлацкий Ф.М. Загадка и урок Никколо Макиавелли. М.: Молодая гвардия, 1977.

6

См.: Бутенко А.П.Наука, политика и власть. Воспоминания и раздумья. М., 2000. С. 120–121; Галкин А.А. У истоков возрождения политической науки в России (1960–1985 гг.): Субъективные заметки // Полития. 2010. № 3–4. С. 263.

7

Арбатов ГЛ. Затянувшееся выздоровление (1953–1985 гг.): Свидетельство современника. М., 1991. С. 81.

8

Примаков Е.М. Минное поле политики. М., 2006. С. 29.

9

Правда. 1965. 10 янв. (В первом варианте, который «пошел на периферию», статья называлась «О политической науке». Редакторы спохватились и на Москву дали более «спокойный» заголовок: «Политика и наука»; я восстанавливаю то, что было заявлено. Это была первая постановка вопроса о необходимости формирования политической науки «политология» в нашей стране. Статья вызвала живейший отклик и поддержку многих ученых, политиков и публицистов. — Ф.Б.)

10

Правда. 1965. 13 июня. № 164.

11

Позднее Александр Бовин напишет: «…Именно Феде принадлежит идея легализовать у нас политическую науку. Ситуация была парадоксальной. Марксистско-ленинская идеология была самой политизированной… Первой ласточкой была статья Бурлацкого “Политика и наука” в “Правде” от 10 января 1965 года. Я шел вторым эшелоном. Моя статья появилась в “Красной звезде” 10 февраля. Противников было много. Главный аргумент — марксизм-ленинизм и есть наша марксистско-ленинская политическая наука, наша политическая теория. Сопротивлялись долго. В конце 1965 года мы (то есть Федя и я) решили сделать ход конем, опубликоваться в “Коммунисте”. Написали статью “Актуальные проблемы социально-политических исследований”. Статья обсуждалась на редколлегии в декабре. Статью завалили. Зачем нам какая-то “политическая наука” (или “политическая теория”, или “политическая идеология”)?

В конце концов, поняли “зачем”. Бурлацкий победил…» (Бовин А. XX век как жизнь. М., 2003. С. 125).

12

Из книги: Бурлацкий Ф. Вожди и советники. М., 1990. С. 33–42.

13

См. главу автора об общенародном государстве в учебнике «Основы марксизма-ленинизма» под ред. О.В. Куусинена (М.: Политиздат, 1954) и книгу «Государство и коммунизм» (М.: Политиздат, 1961).

14

См.: Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969. С. 38.

15

См.: Дробницкий О.Г. Мир оживших предметов. Проблема ценностей в философии. М., 1967. С. 34.

16

Там же. С. 44–45.

17

Цит. по: The Nature of Politics/ Ed. by W. Gurtis. N.Y., 1960. P. 78, 24; Duverger M. Introduction a la politique. Paris, 1965. P. 18–19.

18

Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса. 1844–1883. Т. III. М., 1968. С. 127.

19

См.: Кнэпп В. О возможности использования кибернетических методов в праве. М., 1965.

20

См.: Беккер Г., Бесков А. Современная социологическая теория в ее преемственности и изменении. М., 1961. С. 486.

21

Chevalier. Les tendencespolitiques. Les qrands courants de lapensee mon diale contemporaine. Paris; Milan, 1961. T. 2. P. 1532.

22

Halbecq M. L’Etat — son autorite, son pouvoir. Paris, 1964. P. 9.

23

Bourricaud F. Esquisse d’une theorie de l’autorite. Paris, 1961. P. 17–18.

24

Crozier M. Disparition de la politique? Pouvoir et Societe. Paris, 1966; Idem. Pouvoir et organisation. Archives Europeennes de sociologie. Paris, 1964.

25

См.: Кон И.С. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической модели: (Критические очерки философии истории эпохи империализма). М.: Соцэкгиз, 1959.

26

Duverger М. Institutions politiques et droit constitutionnel. Paris, 1966. P. 15, 48.

27

MarsalM. L’autorite. Paris, 1961. P. 9.

28

DuvergerM. Institutions politiques et droit constitutional. P. 17.

29

Jouvenel B. de. Du pouvoir. Geneve, 1947. P. 34.

30

Аристотель. Политика, 1254а, 21–28.

31

Gelorgey G. Le gouvernement et Г administration de la France. Paris, 1967. P. 13.

32

Burdeau G. Droit constitutional el institutions politiques. Paris, 1966. P. 11.

33

LapierreJ.-W. Le pouvoir politique. Paris, 1953. P. 5.

34

Simon H.A. Notes on the Observation and Measurement of Political Power //Journal of Politics. 1953. P. 501.

35

Bergeron G. Fonctionnement de l’etat. Paris, 1965. P. 39–42, 66; A Dictionary of the Social Sciences/ Ed. by W.L. Kolb and J. Gould. Glencoe, 1964. P. 524.

36

Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Erster Teil. Tubingen, 1921. S.28.

37

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 302.

38

Szczepanski J. Zagadnienia socjologji wspolczesnei. Warszawa, 1965. S. 69.

39

Кейзеров Н.М. Проблема власти в буржуазной социологии: Докт. дисс…Л., 1968. С. 243.

40

См.: Льюис Дж. Человек и эволюция. М., 1964. С. 148.

41

Ленин В.И. ПСС. Т. 1. С. 439–440.

42

Simon НА. The New Science of Management Decision. N.Y., 1960. P. 56.

43

Маршалл А. Принципы экономической науки. М., 1993. Т. 1. С. 31.

44

Mayo Elton. The Human Problems of an Industrial Civilization. N.Y., 1933.

45

См.: Грушин Б.Л. Мнение о мире и мир мнений. М., 1967.

46

Кон И.С. Социология личности. М., 1967. С. 23.

47

См.: Ашин Г.К. Проблемы лидерства в современной зарубежной эмпирической социологии // Вопросы философии. 1968. № 5.

48

Миллс Р. Властвующая элита. М., 1959. С. 429.

49

BogardusE. Leaders and Leadership. N.Y.; L., 1934. P. 138.

50

Stogdill R. The Political Leadership // Journal of Psychology. 1948. Vol. 25. P. 35–71.

51

Jennings E. An Anatomy of Leadership. N.Y., 1960. P. 151.

52

Ibid. Р. 161.

53

Dill W., Hilton Т., Reitman W. New Managers Patterns of Behavior and Development. Englewood Cliffs, 1963. P. 227.

54

Adrian Ch., Press Ch. The American Political Process. N.Y., 1965. P. 377.

55

Социология сегодня. Проблемы и перспективы. М., 1965. С. 420.

56

Fromm Е. The Sane Society. N.Y., 1955; Riesman D. et al. The Lonely Crowd. N.Y., 1953.

57

Haimann T. Professional Management. Theory and Practice, Boston, 1962. P. 445.

58

SanfordF. Groups, Leadership and Men / Ed. by H. Guetzkow. Pittsburg, 1951.

59

Burke IT. Journal of Personality. 1965. Vol. 33. N 1. P. 60.

60

Jennings E. An Anatomy of Leadership. P. 69.

61

Ibid.

62

Ibid.

63

См.: Ашин Г.К. Проблемы лидерства в современной зарубежной эмпирической социологии. С. 167.

64

Глава из книги: Бурлацкий Ф.М., Галкин АЛ. Современный Левиафан: Очерки политической социологии капитализма. М.: Мысль, 1985. С. 31–32.

65

The Nature of Politics / Ed. by M. Gurtis. N.Y., 1960. P. 78.

66

См., например: Петрова В.С. Типы и формы государства. Л., 1967.

67

См.: Чиркин В.Е. Формы государства, переходного к социалистическому типу. М., 1966.

68

См.:Денисов А.И.Сущность и формы государства. М., 1960. С. 8–9.

69

См:. Денисов А.И. Теории государства и права. М., 1948. С. 240; Романов МЛ. Теория государства и права. М., 1949.

70

The Nature of Politics / Ed. by M. Gurtis. P. 174.

71

Глава из книги: Бурлацкий Ф.М. Государство. Политика. М.: Наука, 1970. С. 145–204.

72

Hook S. Political Power and Personal Freedom. Critical Studies in Democracy, Communism and Civil Rights. N.Y., 1959.

73

Groszyk Н. Francuska koncepcja nauki politycznej. Lublin, 1964. S. 45–46.

74

Zychowski M. Nauki polityczne w Swiecie wspolczesnym // Studiapolity-czne. 1968. N 2–3.

75

Ibid.

76

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938. М., 1988. С. 47.

77

Hughes Th.L. Bureau of Intelligence and Research Department of State Scholars and Foreign Policy: Varieties of Research Experience. 1963. P. 75–78.

78

См., например: Revue fratupaise de l’enseignement superieur. 1965. N 4.

79

Обзор этих исследований см., например: Barents J. Political Science in Western Europe. A Trend Report. L., 1961; MeynaudJ. Introduction a la science politique. Paris, 1959; Groszyk H. Francuska koncepcja nauki politycznej.

80

Siegfried A. Tableau des partis en France. Paris, 1930.

81

См., например: Hoffman S. Le mouvement Poujade. Paris, 1956.

82

См., например: MeynaudJ. Les partis politiques en Italie. Paris, 1965.

83

См., например: Walter G. Histoire du Parti Communiste Fran^ais. Paris, 1948.

84

GoquelF. La politique des partis sous la Troisieme Republique. V. 1.1871–1932; V. II. 1933–1939. Paris, 1958.

85

Chapsal I. Les partis et la vie politique sous la IV-eme Republique. Paris, 1957.

86

Dueerger M. Partis politiques et classes sociales en France. Paris, 1955; Deutsch E., Linclon D.W., WeillP. Les families politiques aujourd’hui en France. Paris, 1966.

87

Duverger M. Les Partis politiques. Paris, 1951.

88

См., например: Sauvy A. Le pouvoir et l’opinion. Essai de psychologie politique et sociale. Paris, 1949; L’opinion publique. Paris, 1956; StoetzelJ. L’opinion publique et la presse. Paris, 1947.

89

Domenach I.-M. Lapropagande politique. Paris, 1962; DrancourtJ. La pro-pagande, nouvelle force politique. Paris, 1950.

90

Association Fran^aise de la Science Politique. La Politique etrangere et ses fondementes. Paris, 1954; Reuber P. Institutions internationales. Paris, 1955; Colllard C.A. Institutions Internationales. Paris, 1956; GerbetP. Les organisations internationales. Paris, 1958.

91

Aron R. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1962.

92

Michels R. Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie. Stuttgart, 1957.

93

История философии: В 5 т. Т. 5. М., 1961. С. 502.

94

Цит. по: Duverger М. Introduction a la Politique. Paris, 1964. Р. 15.

95

Ibid. Р. 15, 16.

96

Catlin G. Systematic Politics. Toronto, 1962. P. 38–39.

97

Bentley A. The Process of Government. A Study of Social Pressures. Chicago, 1908. P. 209.

98

Ленин В. И. ПСС. Т. 1. С. 137.

99

Snyder R. Foreign Policy Decision-making. An Approach to the Study of International Politics. N.Y., 1962. P. 186.

100

Merriam Ch. Political Power // A Study of Power. Glencoe, 1950. P. 179.

101

Ibid. P. 30.

102

Lasswell H. Psychopathology and Politics. Chicago, 1934. P. 45–46.

103

LasswellHWorld Politics and Personal Insecurity. N.Y., 1935. P. 3.

104

Ibid. P. 57.

105

Duverger М. Introduction a la politique. Р. 5–6.

106

Ibid. Р. 17.

107

La science politique contemporaine. UNESCO, 1950. P. 54.

108

MeynaudJ. Introduction a la science politique. P. 83.

109

BourricaudF. Science politique et sociologie // Revue frangaise de science politique. 1958. Juin. P. 249–276.

110

Ibid.

111

Duverger M.Les Methodes de la science politique. Paris, 1959, P. 28.

112

Prelot M. La science politique. Paris, 1963. P. 95.

113

Ibidem. Р. 95.

114

Chevalier М. Destin de la science politique // Revue franchise de Penseig-nement superieur. Paris, 1965. N 4. P. 9.

115

Prelot M. La science politique. P. 116.

116

Ibid. P. 83.

117

Michels R. Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie. Stuttgart, 1957. S. 19–20.

118

Michels R. Op. cit. S. 24.

119

Ibid. S. 370–371.

120

Tonnies F. Kritik der offentlichen Meinung. Berlin, 1922.

121

Sulzbach W. Politische Parteien. Stuttgart, 1926.

122

Geiger Th. Die Masse und ihre Action. Stuttgart, 1926.

123

Friedrich С. Die politische Wissenschaft. Munchen, 1961. S. 6–7.

124

Hoffman H. Feindchaft-Grundbegriff des Politischen? // Zeitchuft fiir Politik. 1965. N1.

125

Grabowsky A. Die Politik Ihre Elemente und Hire Problem. Zurich, 1948. S. 5–8.

126

Handworterbuch der Sozial-Wissenschaften. Stuttgart, 1963. Hf. 45. S. 390.

127

Flechtheim O.K. Zur Problematik der Politologie // Einheit der Sozial-wissenschaften. Stuttgart, 1955. S. 255.

128

Friedrich С. Die politische Wissenschaft. S. 16.

129

Ibid. S.20.

130

Раздел автора из книги: Бурлацкий Ф.М., Галкин А.А. Социология. Политика. Международные отношения. М.: Международные отношения, 1974.

131

Wright A. The Study of International Relations. N.Y., 1955.

132

Kaplan М. System and Process in International Politics. N.Y., 1957; Idem. Macropolitics. N.Y., 1969.

133

Kaplan M. Macropolitics. P. 209–242.

134

Главы автора из книги: Бурлацкий Ф.М., Галкин А А. Социология, политология, международные отношения. М., 1974. С. 247–276.

135

SnyderR.S., Вгиск N.W., Sapin В. Decision-Making as an Approach to the Study of International Politics. Princeton, 1954.

136

Ibid. P. 90.

137

Deuysch K.W. The Analysis of International Relations. N.Y., 1968.

138

См.: Ермоленко Д.В. Социологические исследования в международных отношениях // Вопросы философии. 1971. № 1. С. 81–84.

139

См.: Киссинджер Г. Ядерное оружие и внешняя политика. М., 1959. С. 488.

140

См.: Хитч Г. Руководство обороной. М., 1968.

141

Bouthoul G. Sociologie de la politique. P. 32.

142

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 171.

143

Развивающиеся страны в мировом хозяйстве. URL: http://www. empitry.com/print: page,l,405-razvivayushhiesya-strany-v-mirovom-xozyajstve.html

144

Доклад автора на Международном социологическом конгрессе в Варне в 1970 г. Был распространен ЮНЕСКО и нашел положительный отклик среди прогрессивных ученых и политиков Запада. Текст подвергнут минимальному редактированию.

145

Материалы по истории создания атомного вооружения взяты из книги А.И. Иойрыша, И.Д. Морохова, С.К. Иванова «А-бомба» (М., 1980).

146

Из книги: Бурлацкий Ф. Новое мышление: диалоги и суждения о технологической революции и наших реформах (М., 1988). Понятие «технологическая революция» было впервые употреблено в нашей литературе.

147

Правда. 1967. 15 февр. № 46.

148

Договор о нераспространении ядерного оружия. Статья I.

149

Там же. Статья II.

150

Новый мир. 1982. № 4.

151

Ф. Бурлацкий в соавторстве с С. Алексеевым и С. Шаталиным (Литературная газета. 1991. 30 янв. № 4).

152

Известия. 1990. 10 февр.

153

Вечерняя Москва. 1998. 11 сент.

154

Независимая газета. 2001. 26 мая.

155

Независимая газета. 2001. 13 марта.

156

Известия. 2005.

157

Российская газета. 2006. 29 дек.

158

Статья из журнала «Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки». 2012. № 6.

159

Важно отметить, что российские традиции изучения политических наук, как показывают новейшие исследования, имеют давнюю историю, восходящую к XVIII–XIX вв. См., например: Очерки истории политической науки в Московском университете. М., 2009.

160

The Nature of Politics / Ed. by W. Gurtis. N.Y., 1960. P. 78. А также: Duverger M. Introduction a la politique. Paris, 1964. P. 18–19.

Content

Бурлацкий Ф.М
О политической науке: Избранные произведения

«ЖИВАЯ ХРОНОЛОГИЯ»

СЛОВО О СЕБЕ

О ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКЕ

О РАЗРАБОТКЕ ПРОБЛЕМ ПОЛИТИЧЕСКИХ НАУК

ОТКАЗ ОТ ДИКТАТУРЫ И МАССОВЫХ РЕПРЕССИЙ

ТЕОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА

ПОЛИТИКА И НАУКА

СОЦИОЛОГИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

СИСТЕМА И СРЕДА

ПЛАНИРОВАНИЕ ВСЕОБЩЕГО МИРА — УТОПИЯ ИЛИ РЕАЛЬНОСТЬ?

ТЕХНОЛОГИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — КУДА ИДЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО?

ПРОБЛЕМЫ ОБЩЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ

МЕЖДУЦАРСТВИЕ, ИЛИ ХРОНИКА ВРЕМЕН ДЭН СЯОПИНА

АЛЬТЕРНАТИВА ДРОБЛЕНИЮ ЛЕВЫХ СИЛ — ДВИЖЕНИЕ К СОЦИАЛЬНОЙ ДЕМОКРАТИИ

ПРЕЗИДЕНТ И РАЗДЕЛЕНИЕ ВЛАСТЕЙ

НУЖНА ЕЩЕ ОДНА КОНСТИТУЦИОННАЯ РЕФОРМА

О ЛИБЕРАЛАХ — ПОДЛИННЫХ И МНИМЫХ

СМЕНА ЭЛИТ

ВУНДЕРКИНДЫ ИЗ ЦК КПСС

К ПРЕЗИДЕНТСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ

ОТ ИСТОКОВ К СОВРЕМЕННОМУ ЭТАПУ РАЗВИТИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НАУКИ В РОССИИ: СОСТОЯНИЕ ПРЕДМЕТНОЙ ОБЛАСТИ, ПЕРСПЕКТИВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИССЛЕДОВАНИЙ И НОВЫЕ ЗАДАЧИ

Литература

Иллюстрации

Примечания