Сергей Протасов

Цусимские хроники. Перелом

Бой кончится, примет погибших пучина,

И в скорби священной приспустят на гафеле флаг,

Флаг Родины нашей, многострадальной России,

Пробитый осколками гордый Андреевский стяг!

Слова из песни

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 232

© Сергей Протасов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

Поскольку русский Тихоокеанский флот даже в период своей максимальной боеспособности не располагал достаточными силами, чтобы вести постоянную дальнюю разведку в Японском море, вероятность внезапного появления крейсеров и миноносцев противника у наших берегов считалась весьма высокой. Повторная бомбардировка города это в полной мере подтвердила.

К середине августа – началу сентября, с учетом резкого снижения этой самой боеспособности, такая вероятность еще больше увеличилась. Причем всем было ясно, что одними минными заграждениями и береговыми батареями проблему не решить. Исходя из этого, дозорные линии на подходах к Владивостоку и у залива Посьет постоянно уплотнялись.

По мере доставки по железной дороге катеров и миноносок, а также притока трофеев, пополнялись и ряды партии траления, уже вполне обеспечивавшей надежную проводку судов до безопасных в минном отношении глубин. Столь обширное хозяйство подчинялось теперь капитану первого ранга Похвистневу, перешедшему на эту должность с мостика «Сенявина» после его разоружения.

Этому оказался весьма рад прежний начальник партии траления лейтенант Рейн, изначально организовавший всю эту службу до должного уровня. Его шебутной натуре было довольно тяжело заниматься рутинной пахотой фарватеров, так что он буквально засыпал начальство рапортами о переводе на любой из кораблей, ходящих в море. Хоть на миноносец. В итоге попал на «Ушакова» старшим офицером, сменив переведенного в штаб флота капитана второго ранга Мусатова.

Продолжала расширяться сеть укрепленных опорных пунктов на побережье, дававших возможность найти укрытие каботажным судам в случае опасности. При этом острый дефицит современной скорострельной артиллерии старались компенсировать, где было возможно, сооружением торпедных батарей по образцу устроенных на Малмыжской оборонительной позиции в устье Амура. Хабаровская артиллерийская мастерская, не справившись со свалившимися в связи с этим на нее объемами производства, поделилась чертежами изготовляемых ею спусковых решеток для мин Уайтхеда, оказавшихся весьма удачными. Так что в отведенные жесткие сроки уложились с соблюдением должного качества. Получилось дешево и сердито.

Активная деятельность в этом направлении позволила принципиально изменить ситуацию с безопасностью движения всего малого каботажа. Но этого было явно недостаточно. Коммуникации, растянутые вдоль малоосвоенных берегов Приморья и недостаточно укрепленного северо-восточного побережья Кореи, оставались уязвимыми, как и сам берег. Надежно контролировать его с суши было невозможно из-за сложного рельефа, необитаемости на значительном протяжении и почти полного отсутствия дорог, сильно зависящих от погоды, а с моря – из-за острой нехватки дозорных и вспомогательных единиц в составе флота. Причем эту нехватку не смогло бы покрыть даже реквизирование всех мореходных частных судов. Их все равно было слишком мало.

В штабах вполне отдавали себе отчет, что в таких условиях вполне могло случиться, что даже о серьезном вражеском десанте станет известно далеко не сразу. Но всех успокаивало как раз это почти полное отсутствие дорог, а в некоторых случаях даже проходимых направлений, что резко сужало географию возможной высадки. Подходящих для этого мест оказывалось не так уж и много, и их усиливали в первую очередь.

Все, что можно было использовать из местных, довольно скромных ресурсов, немедленно шло в дело, но для полноценного освоения требовались серьезные капитальные вложения уже в государственных масштабах. А больше всего нужно было время, которого, как всегда, не хватало.

Все опасения оправдались с началом высадки войск противника в северо-восточной Корее. Запаздывание оперативной информации и ее искажения, в силу ряда причин не позволили принять своевременные меры по усилению атакованных районов и отражению атаки, хотя шансы для этого были.

Несмотря на то что все уже имевшиеся дозорные линии дополнительно усилили сразу, как только были получены достоверные сведения о появлении значительных японских сил в Броутоновом заливе, предотвратить нападение это не помогло. Как показали события ночи 23 сентября, к отражению серьезной атаки Тихоокеанский флот оказался не готов. И причин этому имелось сразу несколько.

Сумасшедшая гонка последних недель вымотала до предела не только экипажи кораблей эскадры и рабочих, занятых на ремонте, но также и личный состав всех вспомогательных служб порта, базы и сил охраны побережья. Экипажи тральных партий и судов внешней дозорной линии оказались вообще загнанными в прямом смысле слова, как лошади. Это привело к тому, что они порой оставались ночевать или ждать дальнейших распоряжений от начальства в любой мало-мальски подходящей бухте, просто не имея сил добраться до безопасных стоянок.

Кроме того, постоянное нервное напряжение не могло не сказаться на эффективности работы штабов, также оказавшихся совершенно измотанными постоянными проработками вариантов операций, планов боевой подготовки и увязыванием всего этого с фактическим состоянием того, что могло плавать и стрелять в море и на берегу, и сроками ремонта.

К тому же, несмотря на этот «штабной зуд», считалось, что японцы уже выдохлись и не решатся приблизиться к нашим берегам. Не только среди матросов, но даже и между офицерами шли разговоры, что кроме чисто демонстрационных действий они уже ни на что не способны.

Такой удобный стереотип не смогло разрушить даже известие об успешной высадке сразу нескольких японских полков у Порта Лазарева и Порта Шестакова. Противник все равно воспринимался как что-то гипотетическое. Тем более что для подавляющего большинства он все так же оставался где-то там, далеко, и видеть его своими глазами доводилось только разведывательным силам, регулярно ходившим к районам высадки.

К середине сентября сложилась странная ситуация. Во Владивостоке знали, где находятся японцы, какими примерно силами располагают, какими маршрутами чаще всего пользуются, но не атаковали по причине недостатка сил. Более того, даже отправить хоть какое-то снабжение своим гарнизонам, осажденным в Корее, не пытались по этим же причинам.

Японцы же, словно поддерживая негласную договоренность в ответ, старались не беспокоить сам Владивосток, целиком сосредоточившись на обеспечении безопасности своих якорных стоянок в Броутоновом заливе и растянувшихся коммуникаций, а также блокаде занятых нами корейских портов, оказавшихся теперь у них под боком. Не было ни одного нападения на наши тыловые линии снабжения, проходившие совсем рядом. Хотя по факту противник имел серьезное преимущество в миноносцах и даже в тяжелых артиллерийских кораблях, по крайней мере в самые первые дни.

В итоге вместо адекватной реакции на давно ожидаемое очередное появление японских кораблей у самых ворот главной базы последовала сначала серия упущений среди исполнителей нижнего звена, усугубившаяся резким всплеском саботажа и вредительства, местами вылившимся в вооруженные выступления. На что сверху наложилась череда противоречивых распоряжений всевозможного начальства, дополнительно запутавшая ситуацию.

Из-за всего этого использование даже оставшихся исправными самых современных линий связи оказалось неэффективным из-за огромной массы срочных и экстренных запросов всех уровней, отправляемых одновременно во всех направлениях. Только ограниченность задействованных противником сил позволила избежать более тяжелых последствий.

Началось все с того, что дозорный пароход у устья реки Тюмень-Ула принял в тумане направлявшиеся к заливу Посьет японские миноносцы за русские, возвращавшиеся из разведки. Те регулярно проходили этим маршрутом уже больше недели и успели примелькаться. Запросив позывной и увидев какое-то ответное мигание фонаря, сигнальная вахта, даже не разобрав его как следует, доложила на мостик, что ответ на запрос получен, и тревогу никто не поднял.

Затем сказалась оплошность сигнального поста на острове Фуругельма, обеспечивавшего в момент появления противника завершение работы трального каравана, проверявшего фарватер и подходы к артиллерийскому полигону. Из-за плохой видимости с поста периодически подавали сигналы рындой, чтобы облегчить ориентирование четырем грунтовозным шаландам и двум паровым катерам, прикрываемым транспортом «Якут». Они проводили контрольное траление акватории полигона и фарватера. Эту рынду хорошо слышали и японцы. Исключительно благодаря ей они сумели быстро определиться по едва видимому в дымке скалистому южному берегу острова и остались незамеченными.

Их обнаружили, только когда они двинулись в направлении бухты Рейд Паллада, обойдя остров Фуругельма с востока и почти сразу наткнувшись на тральщики. В завязавшейся скоротечной, но яростной перестрелке, сразу перешедшей в торпедную атаку, тральная партия оказалась полностью разгромлена. Под западным берегом острова успели укрыться только два побитых катера, один из которых затонул к утру. Поврежденные артиллерией и потерявшие ход шаланды были оставлены экипажами, состоявшими почти поголовно из нанятых китайцев, и спокойно затонули или были вынесены течениями в открытое море. Так или иначе, их никто больше не видел. Вооруженный транспорт «Якут», до того как японцы потеряли его из вида в быстро густевшей вечерней темноте, получил множество попаданий снарядов и также лишился возможности самостоятельно передвигаться.

Хотя ни одна из выпущенных по нему трех торпед в цель не попала, пароходу не было суждено пережить этот день. Неуправляемое судно сдрейфовало к югу, и уже через пару часов оно оказалось на русском минном поле, где подорвалось на мине и пошло ко дну.

Этот взрыв слышали с батареи на острове Фуругельма, о чем сразу сообщили в штаб обороны. Там к этому времени уже была целая кипа донесений о контактах с подозрительными судами, вторгшимися в залив с юга.

Но после вспышки артиллерийской стрельбы севернее острова, последовавшего сразу за этим появления двух побитых катеров с плохими известиями о визите японских миноносцев и одиночным взрывом где-то на юге прошло больше часа. И все это время с других сигнальных постов неоднократно докладывали о виденных ими небольших паровых кораблях, осматривавших бухты Троицы и Лукина.

В свете всех этих сообщений взрыв на минном поле внешней линии обороны, по мнению начальства Посьетского отряда, мог означать только то, что теперь следом за разведкой в залив пытаются войти большие корабли, уже не способные пройти над минами, и это подорвался один из них. Или, что казалось наиболее вероятным, японцы тралят проход. Из-за всего этого в штабе обороны залива создавалось впечатление, что в Посьет пытается прорваться флот вторжения, под покровом ночи уже начавший форсирование линии оборонительных заграждений.

Именно в это время в бухте Троицы во тьме и клочьях тумана добрались до берега шлюпки с китайскими командами погибших шаланд, перехитрившие всех и рванувшие к дальнему берегу, чем окончательно все запутали. Недоученные пехотинцы, уже занявшие противодесантные капониры и прочие прибрежные оборонительные позиции, приняли их за передовые диверсионные группы и обстреляли, не жалея патронов.

Ответные возмущенные вопли на китайском и русском, но с сильнейшим восточным акцентом, были приняты за японские команды и азиатскую хитрость. После чего стрельбу бдительной стражи охотно поддержали такие же соседи. Трескотня винтовочных выстрелов и всполохи взлетавших ввысь осветительных ракет метались волнами вдоль всего берега залива Китовый. Шум поднялся невообразимый, словно началась полноценная высадка.

Именно в этот момент началась атака японских миноносцев на внутреннюю якорную стоянку рейда Посьет. Ее сравнительно легко удалось отбить береговой артиллерией. Но в прилегающих водах были потеряны две шхуны, использовавшиеся в снабжении береговых гарнизонов в Корее и сигнальных постов западного побережья залива Петра Великого. А сама атака напоминала скорее разведку, чем окончательно уверила командование района в реальной угрозе именно на этом направлении.

С противоположного берега залива Посьет было прекрасно видно всю эту иллюминацию. Хотя ружейную стрельбу из-за большого расстояния и не слышали, буханье пушек и хлопки миноносных скорострелок со стороны основной оборонительной позиции разобрали отчетливо. Находившийся в бухте Пемзовая отряд контр-адмирала Йессена, только вчера пришедший на плановые послеремонтные стрельбы и еще их не закончивший, приготовился к обороне. Прояснить ситуацию не удавалось. Радио не действовало из-за активных японских помех, а телеграфом для связи с Владивостоком монопольно и, как позже выяснилось, бестолково пользовались армейцы. Так что он оказался фактически отрезанным от командования флота и не получал никаких приказов своего начальства.

Зато с поста Посьет контр-адмиралу постоянно шли приказы от сухопутного командования: «Немедленно выйти в море и вместе с уже отправленными подлодками атаковать неприятеля». Но, не имея никакого прикрытия и совершенно не представляя, какими силами располагает противник, упрямый начальник отряда малых броненосцев не хотел напрасно рисковать своими кораблями в безнадежном ночном бою.

К тому же в темноте можно было запросто напороться на камни, поскольку все маяки и бакены погасили, либо нарваться на торпеду от своей же подлодки. «Неудавшуюся» атаку на «Ушакова» под Сасебо к этому времени досконально разобрали в штабе и довели ее итоги до всех командиров кораблей.

Еще только заслышав стрельбу у острова Фуругельма, оба броненосца, имевшие теплые машины и пар в котлах, снялись с якорей и подошли максимально близко к берегу. Разразившаяся вскоре стрельба у рейда Паллада и паника на северном побережье Посьетского залива окончательно утвердили Иессена в правильности принятого решения. Противоторпедных сетей ни на его кораблях, ни на самом полигоне не оказалось, так что надеяться приходилось лишь на артиллерию или, что было более желательно, на то, что броненосцы не будут обнаружены.

Стоя на мелководье, в случае нападения противника надеялись отбиться из пушек при помощи береговой батареи на мысе Шелягина. Так виделось гораздо больше шансов сохранить отряд для полноценного утреннего удара по десантным силам. Начинать большую высадку в темноте никто явно не станет, так что спешить с этим не стоило. В свете подобных предположений все поступавшие от начальника Посьетского отряда телеграммы просто игнорировались.

Судя по всему, о месте расположения нового флотского артиллерийского полигона противнику ничего известно не было, так как миноносцы обошли его стороной, даже не попытавшись осмотреть южный берег рейда Паллада, где замерли в полной боевой готовности «Ушаков» с «Апраксиным».

Как уже бывало ранее, генерал-майор Щупинский начал требовать от моряков свезти на берег десантные роты и пушки для обороны и разразился многочисленными депешами в вышестоящие инстанции с просьбой о помощи, тем самым блокировав единственную линию проводной связи. В своих рапортах он сообщал, что в заливе Китовый уже видят многочисленные пароходы, начинающие высаживать пехоту шлюпками, хотя в полученном оттуда донесении речь шла лишь о нескольких гребных шлюпках, замеченных с берега (тех самых с китайцами).

Это полностью дезориентировало командование флота и штаб наместника, решивших, что целью атаки действительно стал именно северный берег залива Посьет, имевший сразу три бухты, вполне пригодные для быстрой высадки крупных десантов. Исходя из этого и было начато развертывание имевшихся в распоряжении скудных сил.

По этой причине направление на остров Аскольд и далее вдоль берега к мысу Поворотный, откуда также поступил сигнал о начавшемся сразу в двух местах морском бое, осталось без должного внимания. С берега врага не видели, а послать туда для прикрытия избиваемых москитных сил оказалось просто некого.

В итоге не успевшие укрыться в укрепленной гавани старого прииска на острове Аскольда катера, миноноски и прочая мелочь были рассеяны и частично потоплены. Саму стоянку в бухте Наездник на острове Аскольд также пытались атаковать. Нападавшие, наткнувшись на ответный огонь малокалиберных скорострелок у входа в бухту, сначала решительно продолжили атаку, но быстро отошли, вероятно, обнаружив след выпущенной по ним первой же мины с развернутых там береговых торпедных позиций. Их численность так и не удалось установить.

Результатом атаки противником дозорных и тральных сил у восточного выхода из залива Петра Великого в районе пролива Аскольд стала потеря трех паровых шаланд из состава тральной партии, провожавшей «Урал», и одной из миноносок ее эскорта. Причем две из трех шаланд погибли не от огня противника, а на камнях у мыса Пальчатый, спасаясь от преследования.

Судьба самого парохода-крейсера оставалась неизвестной. С сигнальных постов сообщали только о короткой, но интенсивной перестрелке, сопровождавшейся работой прожекторов в море юго-восточнее Аскольда, то есть в той стороне, куда он ушел. Взрывов никто не слышал, так что оставался шанс, что удалось отбиться.

Связи по радио в восточном направлении не было с начала ночи. Помехи. Телеграфная линия к Ольгинскому укрепленному району и далее оказалась повреждена где-то за мысом Поворотный. С заливом Америка и Сучанскими копями еще могли обмениваться депешами, но дальше Хмыловки они не проходили. Судя по всему, обрыв был снова где-то на перевале выше по реке. Там пару дней назад уже случилась перестрелка телеграфистов-ремонтников с хунхузами. В Николаевске-на-Амуре пока все было спокойно, но телеграфная связь между Софийском и заливом Де-Кастри, где шел провод через пролив на Сахалин, также не действовала. Соответственно, ничего не было известно о положении дел на острове-каторге и у Курильских островов. Из-за всего этого теперь не поступало вообще никаких известий со всего восточного фланга. Оценить общую ситуацию в таких условиях оказалось очень непросто!

А японцы напирали. Несмотря на то что туман неожиданно рассеялся, они прошли в виду мыса Гамова, островов Римского-Корсакова и углубились в Амурский залив за остров Стенина, явно обходя минное заграждение перед мысом Брюса. Так далеко они еще не забирались. Отступить их заставил только пуск ракет с одной из островных осветительных батарей и залп дежурного крейсера «Светлана», выдвинувшегося от острова Рикорда для отражения попытки высадки крупного десанта еще и в Славянском заливе, как все уже считали.

В крепости объявили общую тревогу, закрыв для гражданского использования телеграф и вокзал. Плавание всех частных маломерных судов в бухтах Новик и Золотой Рог полностью запретили. Из двух эшелонов с войсками, уже отправленных из гарнизона крепости в пост Посьет узкоколейкой, один «тормознули» на разъезде Алмазовка, едва эшелон перевалил мост через реку Монгуай. Туда телеграфировали приказ: «Спешно выдвигаться пешим порядком к деревням Нижние Седеми и Сухая Речка в Славянском заливе и готовиться отражать десант». А второй поезд продвинули до урочища Славянка, где приказали выгружаться и занять недостроенные укрепления по реке Айдеми и у деревни Брусья. Вдоль берега направили усиленные казачьи разъезды, опасаясь, что японцы попытаются высадиться в Славянском заливе даже ночью. Под утро приморским трактом на юг ушли еще и две конные батареи в сопровождении сотни казаков из резервов, стоявших в Занадворовке.

По изначально доработанным планам обороны, Славянский залив должен был прикрываться защищенной артиллерийской позицией у мыса Брюса, на которой раньше стоял «Сисой», ремонтировавшийся теперь в доке. После его ухода там оставалась только трехорудийная батарея старых обуховских шестидюймовок. Этого теперь казалось явно недостаточно.

Поскольку по его восточному берегу проходили Прибрежный тракт и узкоколейка, потеря Славянского залива сразу отрезала бы залив Посьет от Владивостока, не позволив ни выдвинуть туда подкрепления, ни отвести оттуда силы обороны в случае возникновения такой необходимости. При этом полностью обрушивая почти готовую оборону по левому берегу реки Айдеми, находившуюся в десяти верстах южнее.

В штабах были сильно встревожены столь вызывающими действиями противника. На разведку отправили даже «Кефаль», единственную подводную лодку, остававшуюся во Владивостоке в относительно боеспособном состоянии. Хотя эффективность ночной разведки с едва возвышавшегося над поверхностью моря тихоходного и неповоротливого суденышка, еще толком не освоенного экипажем, вызывала серьезные сомнения у всех, кто представлял, что это такое.

Доклады о подозрительных контактах продолжали поступать. Как и ожидалось, японские миноносцы, прикрываемые вспомогательными крейсерами, действовали только в узких проходах вдоль самого берега, не пересекая линию своего заграждения между островами Римского-Корсакова и Аскольдом, но усиления задействованных ими сил до сих пор отмечено не было. Исходя из этого, появилось предположение, что это вовсе не десант, а попытка провести подлодки как можно ближе к проливу Босфор Восточный для атаки наших кораблей прямо в гаванях.

Подходы непосредственно к бухтам Золотой Рог и Новик начали спешно перекрывать дополнительными импровизированными дозорами, в которые загребали все портовые катера, буксиры и даже частные рыбацкие, прогулочные, промысловые и каботажные суда, подвернувшиеся под руку. На самих стоянках организовывали шлюпочные дозоры, а также пешие и конные патрули вдоль берегов из матросов и солдат гарнизона. А сразу после полуночи, когда японцы неожиданно откатились южнее, начали контрольное траление фарватеров, ориентируясь по огням на катерах, выставленных у острова Скрыплева, и по створным кострам в бухте Патрокл. Штатные навигационные огни было категорически запрещено использовать до рассвета.

Кроме того, для осмотра побережья и недопущения никакой сигнализации противнику мобилизовали все полицейские силы города вместе с ополченцами и добровольцами из числа горожан и не занятых на работах приезжих, до самого утра рыскавших по берегам Амурского и Уссурийского заливов.

При этом толком организовать всю эту самодеятельность никто не успел, что привело к ложным донесениям об обнаружении подозрительных судов (оказавшихся нашими же дозорными шлюпками), нескольким случаям «дружественного мордобоя», по причине перевозбуждения некоторых активистов и вызванной этим всеобщей чрезвычайной подозрительности. К счастью, без жертв.

Но часть добровольцев сбежали с постов вместе с оружием и вернулись в город. Там они уже под утро смогли организоваться и напасть на тюрьму смяв охрану никак не ожидавшую ничего подобного, и выпустив всех арестантов. Одновременно атаковали и телеграф, завладев им, правда, всего на полчаса. Подошедшая комендантская рота сибирских стрелков быстро навела порядок.

Однако следом начались волнения в рабочих слободках и гарнизонах на острове Русский, спровоцированные тяжелыми условиями труда и недостаточным продовольственным обеспечением. Но там удалось быстро разрядить ситуацию, после полудня возобновив нормальную работу в три обычные смены на всех оборонных и гражданских объектах первой важности. Только вспыхнувший на следующий день, получается, уже вдогонку, бунт на Сучанских копях разгорелся в полную силу.

В немалой степени его успешному развитию способствовали все предыдущие действия региональной администрации. Изымавшиеся, по мере мобилизации, профессиональные кадры горняков на шахтах заменялись постоянно прибывавшими по этапам осужденными, преимущественно по политическим статьям, каторжанами.

Кроме того, на строительство узкоколейки к бухте Находка, а потом на канатно-рельсовую дорогу и снова на ту же узкоколейку, которую судорожно спешили дотянуть хотя бы до судоходной части Сучана, привлекали всех, кто согласен был завербоваться за одну только пайку. Попадал туда и откровенный сброд, желавший скрыться куда подальше, да еще и за казенный счет. Все это вместе привело к формированию весьма вспыльчивой человеческой массы, легко управляемой изнутри.

Учитывая, что численность охраны каторжного барака оставалась неизменной, в то время как его население превысило три сотни человек, при постоянном увеличении поголовья вольнонаемных, преимущественно случайных и отнюдь не благонадежных людей, не было ничего удивительного в том, что однажды эту охрану просто разоружили, напав на нее извне во время работ в шахте.

Причем момент для этого подобрали весьма удачный. «Боевая сотня», сформированная для обороны Сучанского района, как раз выдвинулась к побережью для предотвращения высадки возможного японского десанта в связи с активизацией противника, атаковавшего нашу оборону практически во всем Приморье. Это привело к тому, что в течение светлого времени суток 25 сентября на территории поселка у шахт воцарилась полнейшая анархия. Продовольственные склады оказались разворованными, среди населения прошла волна грабежей и насилия, закончившаяся стрельбой и поножовщиной.

Спасаясь от этого, многие бежали в соседнее село Николаевка, откуда по телеграфу известили о беспорядках начальство во Владивостоке. К этому времени бунты вспыхнули уже и в деревнях Пирятино и Владимировка, где также размещались артели, строившие узкоколейку. Но там они сразу получили отпор со стороны местных, недолюбливавших пришлых «шабашников» за их норов.

До возвращения развернутой обратно в тыл «боевой сотни» местные крестьяне-единоличники, только начавшие зарабатывать твердую копейку на строительстве дороги и вывозке угля, сумели сдержать бунтовщиков, не позволив тем спалить почти законченные пристани во Владимировке и Голубовке, а также мастерские и прочие строения при узкоколейке, уже дотянувшейся до них от копей.

К следующему утру во всей долине реки Сучана был наведен законный порядок. Большая часть смутьянов ушла в тайгу, но главным было не это. Ополченческой дружине, сформированной инженером Владимиром Николаевичем Ференцем, возглавлявшим Сучанские копи после отъезда Павлова, удалось сохранить в целости обе шахты, электростанцию и даже динамитный склад, с самого начала захваченный восставшими. Поняв, что проигрывают, те охотно сменяли динамит на провизию, надеясь уйти в тайгу на лошадях. Однако конюшню разграбить не успели, поскольку всех лошадей увели в горы буквально у них из-под носа люди из отряда проходчика Якушева.

В знак протеста бунтовщики спалили полтора десятка домов, казармы и склады материалов, заготовленные для закладки фундаментов канатно-рельсовой дороги. Подожженный уголь удалось потушить, сохранив для флота не менее трех миллионов пудов уже добытого шахтами Сучана высококачественного топлива, нормальную вывозку которого баржами и шхунами из залива Америка еще только начали налаживать с пуском первой очереди узкоколейного пути вдоль верховьев реки[1].

А в штабах, между тем, в течение всей ночи с 23 на 24 сентября паника только усиливалась. Уцелевшие линии связи не справлялись с потоком донесений, а поступавшая информация в большинстве случаев оказывалась недостоверной. Уже почти в час ночи было принято решение организовать один общий штаб морской и сухопутной обороны на базе штаба наместника. Поскольку все штабы размещались фактически в двух соседних зданиях, объединение прошло быстро.

Это упростило обмен информацией, и к рассвету ситуация начала проясняться. Выяснилось, что ни о каком вторжении – ни в Амурском, ни в Славянском заливе, ни в Посьете – речи быть не может. Японцы просто предприняли набег на наши коммуникации, даже не пытаясь высаживаться на берег. Причем непосредственно в атаках были задействованы весьма скромные силы.

Как только развиднелось, русская морская разведка еще более активизировалась. В море отправили эсминцы, закончившие осмотр побережья, и несколько пароходов. Бронепалубные крейсера выдвигались к линии японского большого заграждения для оказания помощи всем, кому она потребуется. Все тральные силы вывели на фарватеры, чтобы обеспечить быстрый и безопасный выход по первому требованию остального флота.

Тем временем в Посьете Иессен, так и не получивший никаких распоряжений от своего командования, с первыми лучами солнца отправил в разведку оба имевшихся у него катера. Получив от них условный сигнал, что все спокойно, он вывел со стоянки и броненосцы, начав осмотр залива Китовый. Его еще частично закрывала дымка, так что впереди все время шли катера. Не обнаружив там признаков присутствия японских десантных судов, двинулись к островам Римского-Корсакова, надеясь через их сигнальные посты, имевшие проводную связь с крепостью, прояснить ситуацию.

Попутно от мыса Гамова отогнали японский быстроходный вооруженный пароход. При этом южнее видели дымы еще нескольких паровых судов, уходивших на юго-запад. Сколько их и что это за суда – определить оказалось невозможно. Слишком далеко. Дымы отходивших японских кораблей какое-то время также наблюдали с острова Фуругельма, куда уже добрались шлюпки с экипажем погибшего «Якута», разъяснившие причину ночного взрыва.

Капитан Бондарев, командир батареи, оборудованной на острове, не смог связаться со своим начальством в Посьете из-за перегруженности местного телеграфа. Свето-граммы доходили до нашего берега, видимого с острова, но дальше депеши уже не принимали. Тогда Бондарев распорядился передать гелиографом скопившуюся информацию на уходившие из залива броненосцы, заодно известив, что к острову подошла наша подлодка и ждет сведений о противнике. А чисто электроходная «Форель» ушла для дозарядки батарей на артиллерийский полигон.

Это сообщение приняли на «Ушакове» еще до того, как он обогнул мыс Гамова и повернул на северо-восток. Получив его, Иессен тут же связался с другими постами, запросив обстановку. С береговых возвышенностей обзор был несколько лучше, чем с корабельных марсов. К тому же, имея сразу несколько пеленгов на цель с разных точек, появлялась гипотетическая возможность определения дистанции до подозрительных дымов на горизонте, что позволяло организовать совместную атаку броненосцами и подлодкой.

Но в пределах видимости с сигнальных постов на Фуругельме и горе Туманная на полуострове Гамова, с которых поддерживалась светосигнальная связь с отрядом Иессена, уже никого не было видно. Горизонт закрыла легкая мгла. Как старший морской офицер, Иессен приказал подводникам ждать появления новых целей либо других инструкций, держась в зоне видимости сигналов с острова у границы нашего минного поля.

Вскоре с «Ушакова» углядели над мглой аэростат. С ним обменялись позывными. Выяснилось, что это шар сигнальной станции Рикорда. Сразу же передали на него все последние новости и запросили инструкций от штаба. В ожидании их встретились со «Светланой», державшейся у острова Стенина еще с ночи, и также обменялись имевшимися сведениями.

Инструкций из штаба не было довольно долго. Ответная светограмма с шара была принята на «Ушакове» только спустя почти час. Броненосцам приказали возвращаться в залив Посьет, где проследовать на рейд Паллада. Там принять полные запасы с берега и судов снабжения и оставаться в постоянной готовности к выходу в море. Дальнейшие инструкции будут позже.

Во Владивостоке известий от Иессена ждали давно. После нападения миноносцев на тральную партию у острова Фуругельма достоверных новостей из Посьета почти не было, и о судьбе только что вышедших из ремонта броненосцев береговой обороны никто ничего не знал. По сути, его доклад стал едва ли не первым обобщенным донесением об уже закончившемся бое.

Вскоре стало окончательно ясно, что к утру 24 сентября противник отошел от заливов Посьет и Петра Великого. Однако сразу появились новые тревожные сведения. Высланные в разведку эсминцы доложили, что утром южнее бухты Стрелок видели броненосные крейсера «Якумо» и «Адзума», направлявшиеся на восток. Позже с мыса Поворотный телеграфом прислали депешу о двух больших четырехтрубных миноносцах, пытавшихся осмотреть залив Америка. Их отогнали огнем береговой батареи, но когда рассеялся утренний туман, с маяка обнаружили многочисленные дымы и верхушки мачт крупных судов дальше к югу. Они довольно быстро смещались на восток.

Радио в пределах залива Петра Великого уже можно было пользоваться, хотя помехи все еще сохранялись, так что державшиеся у острова Аскольда три эсминца Матусевича немедленно навели на эти дымы, отправив им вдогонку для прикрытия «Богатыря», патрулировавшего до этого вход в Уссурийский залив по внешней кромке наших оборонительных заграждений. Но когда эта разведка добралась до входа в залив Америка, ни с эсминцев, ни с маяка дымов уже не наблюдали. Ветер сменился, и все вокруг снова начинало закрывать уплотнявшейся с каждым часом дымкой.

Едва во Владивостоке получили доклад об этом, передали им через сигнальный пост распоряжение о прекращении погони. Станции эсминцев у мыса Поворотный еще принимали сигналы японского беспроволочного телеграфа, но это были довольно далекие кодированные переговоры, а не сплошной фон помех, как раньше. В это же самое время с кораблей отряда Андржиевского и броненосцев Иессена, действовавших у залива Посьет на пятьдесят с лишним миль западнее, их уже почти не слышали.

С шаров, поднятых над островом Рикорда и в бухте Сивучьей залива Посьет, сообщали, что в пределах 15 миль, которыми ограничивался горизонт по условиям видимости, противника также не наблюдают. Туман туда еще не добрался, так что в достоверности сведений, полученных от воздушной разведки, сомневаться не приходилось.

Связи ни с ушедшим вчера в ночь «Уралом», ни с отрядом Небогатова, вполне возможно, оказавшимся теперь в осаде в проливе Цугару, по-прежнему не было, а первые известия из залива Ольги удалось получить только спустя два часа после рассвета, когда обнаружили и исправили повреждение на телеграфной линии. Радиотелеграфирование в северо-восточном направлении все еще было невозможно из-за помех.

В полученной по проводной связи долгожданной депеше сообщалось о ночном обстреле гавани и поселка с нескольких кораблей, вооруженных среднекалиберной скорострельной артиллерией. А утром, вскоре после рассвета, у бухты Преображения два японских вспомогательных крейсера перехватили наш пароход «Камчадал», возвращавшийся во Владивосток. Его атаковали с кормы, и он едва успел выброситься на берег. Японцы пытались взять в плен спасавшийся с него экипаж, но их шлюпки были обстреляны из-за камней подоспевшим казачьим разъездом и ушли назад, к своим кораблям.

Из Софийска пришло известие, что телеграфное сообщение с Де-Кастри и северным Сахалином восстановлено. Телеграф на самом Сахалине везде исправен. Имеются сведения о появлении двух или трех крупных судов в заливе Анива сегодня ночью. Возможно, они ставили мины, а потом ушли на восток. На рассвете их дымы видели с мыса Анива, но определить, кому они принадлежат, не смогли из-за большого расстояния. Позже эти пароходы видели рыбаки. Они явно пока не собирались покидать Охотское море.

Связь по радио между Корсаковым и гарнизонами на Курильских островах действует. Там все спокойно. Пришел на бункеровку крейсер «Кубань» с двумя призами. Северо-восточнее Токийского залива им были перехвачены две большие четырехмачтовые шхуны с первосортным углем, шедшие в Йокосуку под американским флагом. Так что необходимости в отправке угля на Курилы теперь нет. Трофейных шести с лишним тысяч тонн на первое время хватит.

С Кунашира сообщили также, что принимали обрывки переговоров по радио между кораблями Небогатова. Из них ясно, что ночью были атаки миноносцев. Попытки установить связь с Хакодате или Мурораном не удались. Сильные естественные помехи. Из-за них даже с соседних островов с трудом слышат друг друга, хотя в северном направлении ситуация лучше.

Ближе к десяти часам утра, обобщив все имевшиеся сведения, в штабе наместника сделали вывод, что японцы, нанеся одновременный удар на нескольких направлениях, все же не намерены задерживаться у наших берегов. Крупные корабли были замечены только у Владивостока, но и они уже ушли в восточном направлении. И сейчас противник большей частью своего флота двинулся к проливу Цугару или как минимум прикрывает действия легких сил против нашего судоходства, находясь восточнее Владивостока.

Исходя из того, что с Небогатовым все еще не удается наладить связь, как из Владивостока, так и с Курильских островов пришли к выводу, что наши силы в проливе Цугару сейчас блокированы японцами и находятся под ударом. Судя по всему, именно они и стали главным объектом нападения. Это было ожидаемо. Удивительно, что ждать пришлось так долго. На такую солидную фору никто не рассчитывал.

Возможности оказать немедленную помощь у флота не имелось. Даже если выдвинуть все, что есть в том направлении, прямо сейчас, на пятисотмильный переход через все Японское море до пролива потребуется не менее полутора суток. При этом неминуемо придется провести ночь на открытой воде, с реальной угрозой атаки многочисленных миноносцев. А к моменту достижения цели плавания, скорее всего, эти маневры уже потеряют всякий смысл.

К тому же именно этого от нас и ждут японцы, так что наверняка подготовились. В таком случае, действуя шаблонно, помочь не сможем, а неприятности получим. Оставалось надеяться, что Небогатов все же успел организовать достаточно прочную оборону. Согласно последним докладам оттуда, основные мероприятия по усилению береговых укреплений залива Хакодате уже должны быть закончены, исходя из чего, считалось, что его главные позиции, подкрепленные калибрами броненосцев, вполне смогут выдержать атаку. А для планомерного полномасштабного штурма японцам уже не хватит времени. Надолго оставлять свои десанты без защиты с моря они не решатся.

Гарнизонам на Кунашире, Итурупе и Шикотане, с которыми теперь удавалось поддерживать постоянную связь, приказали держать оборону в полной готовности. А вот предупредить наши поселения на камчатских берегах и в Охотском море никто и никак не мог. Ни телеграфа, ни радио там до сих пор не было.

Чтобы перехватить направлявшиеся туда японские корабли, пришлось срочно отправить «Кубань» к западному побережью Камчатки, куда предположительно ушли два вооруженных парохода из залива Анива. Судя по их курсу, ведущему на восток, они намерены атаковать наши суда у восточных Курил и Камчатки, занятые сейчас ловлей браконьеров и снабжением укрепленных постов.

Для усиления туда же хотели направить и «Риона», но его так и не удалось вызвать из района крейсерства. Предположительно он находился где-то недалеко от Токийского залива. Радио не доставало, а срок бункеровки должен был подойти не раньше чем через неделю. Поэтому для более эффективного поиска противника в Охотском море решили привлечь разгрузившиеся вооруженные пароходы из состава курильского конвоя. Они вместе с «Кубанью» составили бы отряд численностью в пять единиц, явно превосходя противника. Все равно все передвижения транспортов временно запрещены, и использовать их по прямому назначению возможности пока нет.

Судя по постоянно поступавшим новым данным, ситуация оставалась тревожной, но отнюдь не критической. Имелись достоверные подтвержденные сведения о присутствии противника в Броутоновом заливе, Охотском море и в районе пролива Цугару. Подозрительный пароход, направлявшийся на север, два часа назад видели у Де-Кастри. Но ни у сахалинских берегов, ни у южных Курильских островов японцев сейчас не было. В самом центре, на участке от залива Посьет до мыса Поворотный, и даже еще дальше к востоку, также за последние часы не отмечалось появления вражеских кораблей.

Таким образом, получалось, что, несмотря на одновременную атаку сразу нескольких важных пунктов на русском дальневосточном побережье, а также на временно оккупированных нами японских территориях, особой опасности это нападение нигде кроме Цугару и Охотского моря не несет. На всех остальных участках в данный момент явной угрозы для наших поселений не наблюдается, так же как и для судов, ввиду полного прекращения морских перевозок. Зато у японцев, после того как значительные силы их флота покинули уже освоенные стоянки в заливе Броутона, сейчас наверняка ослаблено прикрытие с моря обоих плацдармов. Этим следовало воспользоваться.

Рожественский приказал немедленно готовиться к выходу в море, намереваясь для начала провести полномасштабную разведку боем у северо-восточного побережья Кореи всеми наличными боеспособными силами. Времени на хоть какое-то планирование предстоящей вылазки не было совершенно, однако упускать такой шанс не хотелось. Учитывая близость предполагаемых целей, надеялись обойтись импровизацией по ходу дела. Главное было успеть.

Некоторые подозрения вызывал факт явного «засвечивания» главных сил японского флота, уходящих к востоку от мыса Поворотный. Было очень похоже на ловушку. Но эта ловушка, если она и была, рассчитывалась японскими адмиралами на крейсера и миноносцы, но никак не на броненосцы, благодаря предпринятым в последние дни мерам, по всем документам и даже внешнему виду все еще находившиеся в ремонте и на перевооружении.

Корму в очередной раз замершего у стенки завода «Александра» сразу после пробных стрельб новых шестидюймовок облепили баржи и густо оплели леса. Там якобы ремонтировали обшивку, устраняя брак и недоделки. Его собрат «Бородино» вообще выгружал боеприпасы на берег, чтобы встать в док для ремонта систем вентиляции погребов и замены винтов и бакаутовых подшипников. А у борта «Орла» собирали кессон, с помощью которого, по официальным документам, планировалось ремонтировать забортную арматуру левого холодильника.

В городе прошел слух, что после испытаний артиллерии «Александра» инженера с «Камчатки» и двух гальванеров с Механического завода арестовали за саботаж. А старшего артиллерийского офицера с «Бородино» списали на берег вовсе не по болезни, а отстранив его от службы за пьянство и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей, повлекшее за собой выход из строя оборудования и едва не приведшее к самовозгоранию пороха в перегревающихся крюйт-камерах. В слободках уже вторую неделю спешно набирают дополнительные бригады для сверхурочных работ на всех трех новых броненосцах, даже не особо глядя на квалификацию и специальности. Поскольку все вменяемое мужское население города уже и так работает посменно, за харчи нанимают даже бродяг и подростков. Вездесущая японская агентура об этом наверняка знала.

Новые бригады сразу переводили на строгое казарменное положение с полным довольствием и привлекали для очистки обрастающих подводных частей скребками либо окраски залатанных бортов. А в случае возникновения необходимости еще и для снятия этой бутафории, на что требовалось всего час-полтора времени. Но сообщить об этом кому-либо заинтересованному оказалось невозможно. Троих рабочих из бродяг, пытавшихся злостно нарушить режим путем побега из отведенного им барака, перехватила охрана.

Медики строго блюли тайну истории болезни офицеров, благодаря чему о том, что старший артиллерист «Бородино» лейтенант Завалишин получил травму спины и теперь нуждался в санаторно-курортном лечении, был осведомлен очень узкий круг посвященных. А сам броненосец ни в каком доковании не нуждался и просто избавлялся от излишка «пороховых» снарядов. Их место в погребах уже заняли новые, с тротиловой начинкой. В ходе последнего учебного выхода в залив Америка их приняли с транспорта на все новые броненосцы. Теперь они имели полный боекомплект и к бою были готовы. Так что, забрасывая сети на карася, японцы могли поймать акулу.

Несмотря на значительный риск намечавшегося мероприятия, при четкой разведке и хорошем взаимодействии флота с берегом шансы на успех казались достаточно большими. Если удастся добраться до еще не разгрузившихся конвоев со снабжением, это позволит покончить с ними одним быстрым и мощным ударом, после чего оставалось время успеть вернуться в крепость до исхода завтрашнего дня. Если же стоянки уже пусты, целями корабельных пушек станут временные пристани и береговые склады. Даже просто проредить японские легкие силы будет полезно.

В случае возникновения непредвиденных обстоятельств, если путь назад окажется отрезан, имелась возможность укрыться в Гензане, где привести корабли в порядок и, издергав противника постоянными мелкими уколами и наскоками со стороны главной базы и с места новой стоянки, прорваться назад во Владивосток. А в случае невозможности – в Хакодате или на Цусиму, снова с большой вероятностью избежав серьезного боя и крайне не желательных тяжелых повреждений. Плотно перекрыть все направления японцам просто не хватит сил.

Конечно, Гензан по условиям базирования гораздо хуже Владивостока. Но в любом случае у нас будет значительно более выигрышная позиция, чем у японцев, не имеющих даже закрытых бухт для безопасной стоянки, отдыха экипажей и пополнения запасов, постоянно атакуемых со всех направлений и вынужденных беспокоиться еще и о своих растянувшихся путях подвоза всего необходимого.

Но по мере проработки деталей возникла новая идея. Поскольку дорога на юг, по крайней мере, на первый взгляд, сейчас была открыта, а пароходы для Цусимы уже стояли загруженные, находясь в часовой готовности к выходу в море, появилась реальная возможность успеть скрытно проскочить вместе с ними за спиной у противника.

При этом от нападения на уже разведанные стоянки японских транспортов у корейских берегов можно было не отказываться, используя это как отвлекающий маневр с изначальным прицелом на временное квартирование в Гензане. Правда, в этом случае придется разделить имеющиеся силы, что лишит нас даже «бумажного» превосходства.

Но, учитывая, что свои стоянки японцам тоже нужно будет защищать, а значит, делить эскадры, риск признавался оправданным. Работа в объединенном штабе закипела с новой силой. Случайно сложившаяся на тот момент конфигурация размещения отрядов во многом предопределила боевые задачи, ставившиеся им.

В Броутонов залив теперь предполагалось отправить отряд эсминцев капитана второго ранга Андржиевского, осматривавших еще с рассвета западный проход в большом японском заграждении, а сейчас занятых разведкой южнее островов Римского-Корсакого. Их должны были прикрыть два броненосца береговой обороны контр-адмирала Иессена, только вчера отправленные на испытания «новой» артиллерии главного калибра «Ушакова» и отремонтированных приводов башен «Апраксина» в заливе Посьет.

Еще сегодня утром их планировалось использовать для его дальнейшей обороны от возможных японских десантов, но теперь, для избежания путаницы с опознаванием, артиллерийские надводные корабли оттуда решили вообще убрать, ограничившись имеющимися подводными лодками и минными катерами. Теперь надводные и подводные миноносники получали полную свободу действий и могли топить все, что попадется им на глаза, без рискованной, в первую очередь именно для них, предварительной «сортировки» на своих и чужих.

По едва начавшему прорисовываться спешно перерабатываемому плану «ушаковцам», вместе с тремя эсминцами предстояло завтра еще до захода солнца осуществить рискованный прорыв в осажденный Гензан, атаковав попутно японские дозорные суда и стоянки армейских пароходов.

В штабе надеялись, что этот набег на крайне уязвимые плавучие тылы высаженных войск вынудит противника ослабить свои силы, отправленные против отряда Небогатова, а возможно, и предусмотрительно развернутые на пути цусимского конвоя. Если же пароходов на стоянках не окажется, следовало обстрелять прибрежные японские сооружения и позиции войск по заявкам от нашего сухопутного командования в районе Порта Шестакова и Гензана, а по возможности, и более дальние укрепления.

Не то что проработать должным образом, а даже толком сформулировать боевой приказ для Йессена уже не успевали. Ему лишь рекомендовалось не ввязываться в бой с крупными кораблями, имея первоочередную задачу «обоими отрядами достичь Гензана». После этого, базируясь на этот порт, Андржиевский должен был развернуть активные ночные действия в Броутоновом заливе, практически невозможные в настоящий момент из-за плотных дозоров и значительного удаления от наших передовых баз, а вооруженные тяжелой артиллерией броненосцы сосредоточиться на оказании поддержки нашим береговым батареями и войскам, оборонявшим порт и залив. Параллельно с этим Йессену вменялось в обязанность активно прикрывать действия легких сил.

Уже в последний момент на броненосцах береговой обороны решили отправить в Гензан только что прибывшую в Посьет вторую роту 3-го Восточно-Сибирского полевого воздухоплавательного батальона со всем ее еще не распакованным имуществом. Приказ об этом отправили по радио, что впоследствии вызвало некоторые затруднения в его исполнении.

Этот маленький хрупкий довесок должен был хотя бы частично компенсировать скромность выделяемых сил. С развертыванием роты в порту задачи, стоящие перед Андржиевским и Иессеном, заметно упрощались. В полезности воздушных шаров ни в армии, ни на флоте никто уже не сомневался. Лишь бы погода не подвела.

В свете резкого изменения главного направления действий запланированный ранее рейс «Терека» в Броутонов залив отменялся. У флота просто не оставалось сил, чтобы обеспечить его прорыв параллельно с проведением остальных запланированных акций. В то же время в предстоящем походе на юг был срочно нужен быстроходный аэростатоносец, в который и решили превратить единственный остававшийся под рукой пароход-крейсер. Все оборудование для обслуживания воздушного парка, как посчитали во Владивостоке, вполне свободно могло разместиться в районе кормового орудия на просторном юте. Если броненосный крейсер ходил в море с шаром, то уж вспомогательный точно с этим должен управиться. Причем приспособить все на свои места, по мысли штабных стратегов, экипажу предстояло прямо в походе.

Тянуть с этим не стали, приказ «готовиться к выходу» отправили с нарочным сразу же. А к моменту, когда окончательно убедились в безопасности плавания Амурским заливом и дали «добро» на переход, на борт «Терека» уже прибыли две смены обученных морских аэронаблюдателей с кое-каким своим специфическим имуществом, и лайнер-крейсер сразу отправился в южную часть залива Посьет. Там ему предстояло принять на борт вторую роту 1-го Восточно-Сибирского полевого воздухоплавательного батальона, уже неделю как развернутую в бухте Сивучья.

Соответствующую телеграмму в Посьет телеграфисты штаба флота отбили еще до выхода «Терека», так что время для того, чтобы «упаковать багаж», у воздухоплавателей теоретически было. На такую мелочь, как отличие этого отведенного времени от нормативного в несколько раз, причем в меньшую сторону, в общей суматохе никто внимания, естественно, не обратил.

По планам все получалось просто великолепно. В этой роте, полностью развернутой еще в первых числах сентября и исправно несшей дозорную службу, имелись не один, а два сферических аэростата и запас химических веществ на три наполнения обеих их оболочек. То есть, в отличие от поступавшей в распоряжение Йессена, аэростатоносец получал еще и второй шар, который должен был стать резервным. Вместе с дополнительной сменой наблюдателей, взятой из крепости, это – снова чисто теоретически – должно было гарантировать возможность круглосуточного наблюдения с воздуха на протяжении всего перехода.

Однако за те немногие часы, что потребовались пароходу-скороходу на достижение пункта погрузки, личный состав роты едва успел переправить на приведенные с артиллерийского полигона баржи только один из шаров с необходимым самым минимумом сопутствующего оснащения и химикатами всего на две заправки. И это при активной помощи местной пехоты и моряков, тотально мобилизованных на внезапный аврал.

Прикинув время, новый командир «Терека» капитан второго ранга Артшвагер решил не ждать готовности к переезду второго шара, на что требовалось еще не менее трех-четырех часов. По его приказу все уже упакованное в жуткой спешке подняли на борт и сразу дали ход. Но и после этого буквально забегавшаяся сухопутная обслуга аэростата, вопреки планам, оказавшегося единственным на борту, не получила передышки.

Морские аэронаблюдатели, вполне освоившиеся на новом месте за время броска от Владивостока, уже успели развить бурную деятельность по приспособлению чисто артиллерийского вспомогательного крейсера под новую ипостась. Что, с его развитыми надстройками и пространным рангоутом, было совсем не просто.

В первую очередь, при осмотре отведенной им импровизированной площадки и обсуждении вариантов использования аэрооборудования они обратили внимание на то, что на продуваемой ветрами открытой палубе даже в не самую плохую погоду долго держать снаряженный шар возможности не будет. К тому же дым, сажа и копоть из труб, а порой и искры, совершенно не сочетались с легковоспламеняющимся содержимым его тонкой оболочки. Да и времени на его заполнение и подъем без каких-либо ограждений потребуется гораздо больше, чем на полноценных аэростатоносцах.

Конечно, пускаться в столь опасное плавание вовсе без воздушной разведки было все же хуже, чем хотя бы просто иметь возможность привязать к чему-то пузырь, заполненный водородом и парящий в воздухе, с наблюдателями, болтающимися под ним в корзине. Но кое-какие доработки все же стоило попробовать сделать. В первую очередь, для защиты от искр и копоти из труб между бизань-мачтой и ее вантами растянули парусиновый обвес.

Во время короткой стоянки у бухты Сивучьей, пока принимали с барж оборудование, работы продолжили. Временно переделали рангоут мачты, превратив треугольный обвес в прямоугольный, да еще и подъемный, наподобие паруса. Затем все это сооружение продлили еще дальше, в корму. Для чего вдоль бортов натянули дополнительные фордуны. Гафель подтянули к самой мачте, а весь рангоут в корму от нее вообще начали снимать.

Получившаяся в итоге выгородка хотя бы частично закрывала от ветра, искр и набегавшего воздуха зону работы с наполняемой оболочкой, место установки подъемных лебедок, корзину и подвесную систему Правда, для успешного старта шара с палубы носитель должен был двигаться обязательно навстречу ветру И при этом едва оторвавшийся от палубы аэростат придется стравливать на канатах к корме, чтобы не зацепиться оболочкой за рангоут мачты, имевшей сильный наклон.

Тут уже могло помешать кормовое орудие. Поскольку демонтировать его времени не оставалось, да и старший артиллерист был категорически против, решили просто закрыть его матами и парусиной, чтобы не повредить ни пушку, ни шар. Это полностью исключало возможность быстрого использования по прямому назначению. Но в данном случае неизбежно приходилось чем-то жертвовать.

Итогом суматошной предпоходовой подготовки, буквально вынувшей душу из всех, кто оказался к этому причастен, стало то, что к моменту присоединения «Терека» к эскадре специалисты из крепостной воздухороты считали, что после всех улучшений поднять аэростат с палубы даже на ходу было вполне реально, хотя и довольно рискованно. А от использованного для этих целей тента остались довольно большие обрезки, которые тоже планировалось использовать в этих же целях, но позже.

С изъятием сразу двух армейских воздухорот из системы обороны залива Посьет на всем Дальневосточном побережье оставалась только крепостная воздухорота в районе залива Петра Великого. В Посьете имелся резервный аэростат, но без наблюдателей и обслуги. Его приказали вывезти в Раздольное, от греха подальше.

В штабе во Владивостоке тем временем, несмотря на то, что пик напряжения и нервозности, вызванный японской атакой, миновал, развилась жуткая суматоха. С ходу писали боевые приказы, отдавали распоряжения, проводили переформирование штабов. Одновременно походный штаб наместника в своем первоначальном составе начинал спешно перебираться на борт «Александра III», выбранного на роль флагмана.

Никто еще не имел ясного представления, что и как конкретно предстоит делать после того, как конвой покинет залив Петра Великого. На разработку хотя бы основных пунктов плана на переход и возможный бой имелось время только, пока караван и его эскорт будет пробираться за тральщиками до чистой воды.

Но самое первое, что необходимо было сделать уже сейчас, – обеспечить полную скрытность выхода за линию большого японского заграждения. Для успеха всего задуманного это требовалось в первую очередь. Помимо штатных «шалостей» с телеграфом и бдением в эфире, руководствуясь именно этими соображениями, конечный отрезок маршрута с самого начала проложили далеко в стороне от обычно используемых фарватеров.

Через сигнальные посты эсминцам и крейсерам, находившимся у восточного и западного проходов, приказали провести разведку всего наружного периметра минного поля и прилегающих вод. Сохранялась вероятность, что где-то поблизости мог затаиться специально оставленный соглядатай. Упускать его было никак нельзя.

Погода оставалась довольно мглистой и явно портилась, что для конца сентября было нормальным явлением. Но условия видимости пока еще позволяли безопасно вывести из лабиринта островков в глубине залива броненосцы и транспорты, осторожно пробиравшиеся за тральщиками. Однако требовалось поспешить.

Тем не менее, несмотря на все усилия, только в начале второго часа дня из пролива Босфор Восточный в Уссурийский залив начали медленно вытягиваться главные силы флота, а следом за ними и пароходы конвоя. Все транспорты имели не полную загрузку, что обеспечило им дополнительный узел скорости. В предстоящем рискованном предприятии это считалось более нужным, чем дополнительные тонны груза.

Но едва начав движение, зафиксировали работу одной из наших станций длинной искрой, где-то поблизости. Судя по всему, перебивалось чужое телеграфирование. Учитывая строжайший запрет на использование телеграфа без проводов, это было тревожным знаком. Однако отменять пока ничего не стали, ограничившись семафорным запросом о ситуации на ближайший береговой пост. Время для прояснения еще было.

Конвой с тральным караваном и эскортом в полной тишине продолжал двигаться в клочьях тумана на восток. Треск в эфире довольно скоро прекратился. Когда обходили остров Скрыплева, в ответ на очередной запрос с него сообщили, что с островов Римского-Корсакова и Рикорда хорошо слышали перестрелку где-то на юго-востоке, быстро закончившуюся. Никаких предупреждений или условных сигналов о контакте с противником до сих пор не было. Радио теперь снова молчало. Но отсутствие признаков работы японских станций еще не давало гарантий, что поблизости больше нет их разведчиков.

Подгоняемые охватившим всех ажиотажем, задерживаться у острова до выяснения обстоятельств перестрелки не стали. Продолжавшим густеть туманом могло закрыть все вокруг, так что время было дорого. Следуя за шаландами с тралами пока в границах уже проверенного с утра основного восточного фарватера, благополучно добрались до мыса Вятлина, где встретились с тремя эсминцами отряда Матусевича.

Далее предстояло сойти с привычной накатанной дорожки. На тральщики, усердно пыхтевшие в голове строя, миноносцем доставили пакет с приказом и новым предписанным курсом. После чего весь караван двинулся не к проливу Аскольд, как ходили обычно, а строго на юг, по только что размеченному специально для него новому маршруту. Южнее его уже заканчивали проверять сразу четыре тральных каравана, для экономии времени очищавших каждый свой отрезок.

Мин, кроме линии уже известного большого внешнего японского заграждения между Аскольдом и островами Римского-Корсакова, так и не встретили, и к четырем часам дня конвой благополучно вышел на безопасные глубины. Теперь дальше к югу до самой Цусимы их можно было не опасаться. Пришло время принять окончательное решение. Идти на прорыв немедленно, прямо сейчас, либо возвращать пароходы обратно в порт и ограничиться погромом в Броутоновом заливе. А новых известий о причине перестрелки и ее участниках все не было.

Отправили запрос по радио. Долго ждать ответа не пришлось. Из штаба сразу известили, что по сводке на четыре часа пополудни ни новых случаев стрельбы, ни сигналов тревоги больше не отмечалось и противника нигде не наблюдают. Хотя ясности это почти не добавило, Рожественский приказал продолжать движение.

Несмотря на то что отзыва ни от эсминцев Андржиевского, ни от дозорных бронепалубников не получили, высказывались предположения, что наша авангардная разведка находится где-то совсем рядом и просто не хочет выдавать свое присутствие телеграфированием. Явной угрозы нет, и пустая трескотня в эфире не уместна.

К этому времени окончательно определились, по крайней мере, с маршрутом. Спокойная последняя сводка позволяла надеяться, что скрытное выдвижение на исходные рубежи для броска к Цусиме все же удалось. Запросили мехов о состоянии машин и наличии необходимых запасов и, получив вполне ожидаемый ответ, что все в норме, начали набирать рекомендованный штурманами ход, ложась на выданный ими же курс.

Постепенно ускоряясь, быстро обогнали тральный караван, с которого семафорили «Счастливого плавания!». Как только расстались с шаландами, сразу развернувшимися на обратный курс, не мешкая начали формирование походного ордера. Туман все густел, но соседние суда в колоннах пока еще удавалось разглядеть. Такая видимость никого особо не пугала. Флот и транспорты теперь шли навстречу ветру, так что скоро можно было ожидать заметного расширения горизонта.

В голове строя встал «Дмитрий Донской», начавший раскручивать свой единственный винт до полных оборотов. Удаляясь, он довольно долго оставался на границе видимости, словно растягивая просматриваемый сектор. Его максимальные 15 узлов были всего на два узла больше хода каравана отряда, и до темноты он успел отойти только на восемь миль, в конце концов, все же скрывшись из вида. Ему предстояло обеспечивать разведку впереди по курсу до подхода бронепалубных крейсеров.

Следом за ним дымили в строе клина «Александр III», «Бородино» и «Орел», прикрывая перестроившиеся в две короткие колонны быстроходные пароходы «Корея», «Анадырь», «Летингтон» и «Арабия», загруженные провизией, боеприпасами и прочими грузами для Цусимы. Исходя из того, что наиболее вероятным направлением появления врага были восточные румбы, на 8 миль левее крупных кораблей выдвинули на позицию завесу из эсминцев Матусевича.

Спустя два с небольшим часа после форсирования линии последнего заграждения к флоту присоединился «Терек», сопровождаемый «Богатырем» и «Светланой». Ему сразу назначили место позади транспортов. В ответ на запрос с «Александра III» передали, что воздухорота на борту, но не в полном составе. Успели принять только один шар, и он готов к снаряжению. Но поднять смогут не раньше, чем через два часа.

Поскольку дело уже шло к ночи и видимость оставалась довольно скверной, аэроразведку затевать не стали. К тому же из-за приличного встречного ветра «Тереку» пришлось бы для этого снизить ход или даже вовсе покинуть ордер и лечь в дрейф. А сейчас все еще считалось очень важным отойти как можно дальше от своих берегов. В открытом море шансов быть обнаруженными наверняка меньше.

Со «Светланы», подошедшей к борту флагманского броненосца, сообщили, что четыре часа назад юго-восточнее островов Римского-Корсакова перехватили и потопили японский вспомогательный крейсер. Поскольку сигнальщики, вышколенные каперангом Шеиным, первыми углядели противника, да вдобавок «Светлана» удачно выскочила на него из тумана со стороны моря, все попытки передач успели забить искрой заблаговременно. Получив несколько полных бортовых залпов с короткой дистанции, японец даже не успел ответить, потерял ход и загорелся. А потом был добит торпедами с подошедших эсминцев Андржиевского.

Шеин к этому времени уже покинул район боя и продолжал движение на встречу с главными силами, а эсминцы занялись спасательными работами, закончив которые, должны были возвратиться в Посьет. Там их уже поджидал Иессен. Никого больше ни крейсерам, ни эсминцам обнаружить пока не удалось. Судя по молчащему радио, японцам тоже.

Поскольку, таким образом, неясность с телеграфированием благополучно для нас разъяснилась, особых поводов для беспокойства больше не оставалось, и конвой спокойно продолжил движение. К ночи, так никого и не встретив, миновали параллель Чхончжина, считая себя уже за пределами японских блокирующих дозоров.

Когда стемнело, отозвали к эскадре «Донского» с эсминцами и вывели вперед бронепалубные крейсера, продолжая движение прежним курсом. Ход держали в 13 узлов, правя на острова Оки, откуда затем планировалось продвигаться вдоль японского берега, выходя в итоге к северной оконечности Цусимы с востока, повторяя маршрут «Терека» при его недавнем успешном прорыве.

Считалось маловероятным наткнуться в этих водах на японские патрульные суда, большая часть которых теперь, скорее всего, была стянута в Броутонов залив.

Ночь прошла спокойно, но к утру южный ветер начал набирать силу. С рассветом крейсера и миноносцы провели разведку вокруг конвоя и, не обнаружив никого, снова заняли свое место в ордере. Уже к полудню всем трем миноносцам приказали оставить под парами только один котел для обслуживания радио и экстренного маневрирования и подать буксиры на транспорты. Поскольку эта часть перехода считалась самой безопасной, топливо на них требовалось экономить. Путь впереди был еще не близкий, а состояние моря не позволяло передать уголь с кораблей эскадры.

Поднять шар в такую погоду оказалось невозможно, поэтому для разведки на десять миль вперед отправили «Богатыря». Между ним и конвоем выдвинули «Терек» в качестве репетичного корабля. Вести передачу беспроволочным телеграфом разрешалось только в крайних случаях, но на прием все станции работали постоянно. Места на флангах заняли «Светлана» и «Донской», отойдя на дальность уверенного чтения сигналов.

Во второй половине дня услышали частые, но не ясные и слабые сигналы далекого телеграфирования станциями типа «Маркони», как у японцев. Депеши шли шифром и доходили не полностью. Из получаемых клочков текста их смысла разобрать не удавалось. Поскольку сила сигналов не увеличивалась, тревогу объявлять не стали. До самого заката не встретили ни одного судна. Ветер продолжал набирать силу, разводя встречную волну. А к ночи небо озарилось зарницами.

Едва стемнело, шедшая на левом фланге «Светлана» обнаружила небольшое парусное судно, явно пытавшееся скрыться. На него фонарем передали приказ остановиться, но оно никак не реагировало. А когда крейсер начал приближаться, почти все паруса сразу скользнули вниз. Как только стало ясно, что это не помогло, а затеряться в темноте не удалось, с него послышались выстрелы.

В ответ открыли огонь наши трехдюймовки, поскольку решили, что наткнулись на японский миноносец, маскировавшийся под рыбака. Однако в темноте долго не могли добиться попаданий в скакавшую на волнах цель. А когда «Светлана» положила лево руля, чтобы уйти с вероятного пути торпед, траектория движения крейсера пересеклась с петлей маневра уклонения, предпринятого японцами. Подыграла и встречная волна.

Прежде чем что-то успели предпринять, крейсер нагнал и протаранил злополучную посудину, из-за которой пришлось наделать столько шума. Перед этим ее успели разглядеть, опознав как обычную двухмачтовую шхуну под штормовыми парусами. В последний момент она покатилась в сторону, едва не уйдя от удара, получившегося в результате скользящим. Но хлипкому деревянному корпусу с лихвой хватило и этого. Судно быстро легло на борт и пошло ко дну.

Из воды успели выловить только троих, оказавшихся мобилизованными рыбаками. На крейсере по-японски никто не говорил, зато имелся экземпляр военно-морского разговорника под редакцией флагманского переводчика Позднеева, только что выпущенного во Владивостоке небольшим тиражом и выданного всем командирам кораблей. Благодаря ему и карте, на которой японцы показывали, о чем идет речь, узнали, что только что потопили патрульную шхуну «Кавасаки-мару» № 4, несшую дозорную службу к востоку от скалы Лианкур. Из-за ухудшения погоды она направлялась к своей стоянке у острова Дажелет, чтобы переждать шторм, но наткнулась на эскадру. На судне имелся радиопередатчик с пародинамо, но отправить сообщение не смогли. Из-за грозы весь эфир оказался забит атмосферными помехами. Есть ли поблизости другие дозорные суда, пленные не знали. Они лопотали что-то еще, но все остальное было уже совершенно непонятно.

Считая, что эта встреча была более-менее случайной, учитывая погоду, предположили, что дозорную линию удалось удачно преодолеть. Исходя из этого, Рожественский приказал курса и скорости не менять. Надеялись достаточно быстро успеть выйти из опасного района. Но по мере удаления грозового фронта на север условия радиосвязи постепенно улучшались. Это добавило поводов для тревоги. Сквозь фон помех стали пробиваться сигналы, явно искусственного происхождения. Спустя меньше чем час по принятым коротким фрагментам текста удалось определить, что передача ведется с японской станции, военно-морским кодом и откуда-то поблизости.

Разобрать ее полностью не удалось. Но и после расшифровки ясности не добавилось. Все время повторялась одна и та же кодовая фраза. Что она означает, никто сказать не мог. Вполне могло оказаться, что стрельбу слышали с другого разведчика, и он сейчас следит за нами, прячась среди волн.

На всякий случай установленный на «Александра» передатчик «Маркони» с «Суворова»[2] начал забивать японское телеграфирование своим, как только оно возобновлялось, используя станцию менее чем на половину мощности и японскую азбуку. Была надежда, что такая мелкая пакость будет принята за случайные дружественные помехи. Хотелось верить, что нас все же пока еще не видят.

Надежды рухнули в половине двенадцатого ночи. Совершенно неожиданно, справа по борту, буквально из-под носа «Донского», в небо взлетело сразу несколько разноцветных ракет. По судну, давшему этот сигнал, немедленно открыли огонь, но быстро потеряли из вида. Почти сразу этот ракетный залп был продублирован кем-то еще, милях в пяти западнее, и заработал еще один передатчик, совсем близко. Его сигналы сразу забили уже без церемоний мощным «Телефункеном», едва услышав, но два первых слова депеши, передаваемой открытым текстом: «Большие корабли…», все же успели уйти в эфир.

При планировании мероприятий по перехвату еще только приближавшейся к японским берегам эскадры Рожественского в Токио приняли решение развернуть несколько дозорных линий от островов Гото и Квельпарта до островов Оки. После того как «Терек», возвращаясь с Цусимы, обстрелял небольшие каботажные и рыболовные суда у островов Оки, были развернуты дополнительные патрули на этом направлении из конфискованных рыбацких и немногих, уже оснащенных радио, патрульных шхун восточнее Лианкура. «Кавасаки-мару» № 4, была одной из них.

Стрельбу «Светланы» слышали с соседней, такой же шхуны и сразу начали телеграфировать, но из-за грозы это сообщение было получено на дежурившем у Дажелета вспомогательном крейсере «Кариу-мару», обеспечивавшем связь, только через три часа. Уже после того, как русских обнаружили на следующей дозорной линии у самых островов Оки, состоявшей только из конфискованных вместе с экипажами рыбацких шхун. Эти посудины вообще не имели никаких средств связи, а их экипажи всего лишь доукомплектовали наспех обученными сигнальщиками (недоучившимися гардемаринами из последней волны мобилизации на флот) с комплектами сигнальных флагов и ракет. Одна из них и оказалась на пути конвоя. Дав знать о появлении противника, на суденышке тут же убрали паруса, благодаря чему удалось ускользнуть от дозорного крейсера.

Действия второй завесы из парусных судов на западном фланге района патрулирования обеспечивал дозорный пароход «Дзуйхо-мару», имевший радиопередатчик с гражданским персоналом, совершенно не обученным кодированным переговорам. С него разглядели серию ретранслированных ракетных сигналов о приближающихся больших кораблях и сразу отправили соответствующую депешу.

Поскольку стало ясно, что конвой обнаружен, следовать далее намеченным маршрутом уже не было смысла. Лишний крюк к японскому берегу только облегчал противнику перехват. Получив по радио приказ Рожественского, суда немедленно стали разворачиваться на юго-запад. Это привело к временному нарушению строя, так как головная и фланговые завесы потеряли свои позиции. Только через более чем полчаса после полуночи все корабли окончательно заняли предписанные места в ордере и держали теперь курс прямо на северную оконечность Цусимы. До нее, по прикидкам штурманов, оставалось менее двухсот миль. То есть около полусуток хорошего хода.

Сыграли «боевую тревогу». На Цусиму отправили короткую телеграмму с приказом подготовить прибрежный северный фарватер к встрече конвоя не позже полудня завтрашнего дня и обеспечить максимально возможное прикрытие транспортам. Приняв квитанцию с «Олега» о получении, прекратили радиообмен, надеясь с переменой курса сбросить с хвоста возможную погоню. Японцам телеграфировать тоже больше не мешали. Расчеты орудий заняли свои места по боевому расписанию, а эсминцы начали разводить пары в незадействованных котлах, готовясь встать в охранение.

О спокойствии пришлось забыть. Все самые худшие опасения пока продолжали подтверждаться. Неподалеку от эскадры периодически выходили на связь не менее двух японских судов, обменивавшихся телеграммами. Отмечалась также работа нескольких станций, ретранслировавших их сообщения далее на юг. Передачи были короткими, поэтому пеленг взять не удавалось, хотя «Терек» специально для этого вышел из ордера и маневрировал отдельно.

Но контактов больше не было. Еще пару раз видели сигнальные ракеты, но далеко и явно не имевшие к нам никакого отношения. А к рассвету сигнал ближайших к эскадре передатчиков стал заметно слабее. Было похоже, что мы от них удалялись. Судя по всему, в темноте все же удалось оторваться.

Но радость оказалась недолгой. В половине восьмого утра «Богатырь», еще даже не успевший занять назначенного ему места в десяти милях впереди эскадры, обнаружил справа по носу небольшой пароход. Поскольку видимость еще не превышала пяти миль, с встреченного судна сразу разглядели, с кем имеют дело, и бросились удирать, сигналя ракетами и телеграфом. Наши станции пытались мешать, но вскоре дальше на западе с верхних марсов головного разведчика заметили такой же ракетный сигнал, взлетевший выше дымки, висевшей над водой. Это явно были дозорные суда. И их было несколько.

До Окочи оставалось пройти еще около ста миль. С юга шла крупная волна, подгоняемая порывистым попутным ветром, быстро разгонявшим туман. Вскоре видимость достигла ста – ста двадцати кабельтовых. На западе все еще едва виднелся удирающий пароход, преследовать который даже не пытались, поскольку на юго-востоке также показались какие-то дымы и неясные силуэты, быстро шедшие пересекающимся курсом. Разглядеть, кто оттуда приближается, пока не удавалось, но покидать позицию «Богатырю» категорически запретили. Произвести доразведку эсминцами не пытались. Из-за свежей погоды они оказались практически не боеспособны и едва могли удерживать место в строю меж коротких колонн транспортов.

Поскольку смысла в постановке помех уже не было, Рожественский приказал это прекратить. Тут же связались с Цусимой, откуда сообщили, что вдоль западного побережья островов фарватер удалось расчистить почти до Окочи. Мин у выхода из Цусима-зунда обнаружили много. На первых восьми милях фарватера тральную партию приходилось менять три раза из-за частых подрывов в тралах порой целых связок мин.

Это траление запомнилось всем его участникам как одно из самых тяжелых, причем не только из-за жестких погодных условий. От мощных гидравлических ударов, вызванных частыми подрывами, один из буксирных пароходов потерял две лопасти винта и едва смог самостоятельно вернуться во внутреннюю акваторию Цусимы. На нескольких миноносках открылись сильные течи, но на плаву они удержались.

Сдавали не только тонкошкурые миноноски. Даже добротные прочные корпуса грунтовозных паровых шаланд потекли во многих местах. Имелось множество мелких повреждений в котлах и паровых магистралях, устраняемых по мере возникновения прямо на месте. Обрывы и заклинивания штуртросов, вызванные сотрясениями и упругими деформациями корпусов, на общем фоне считались вполне заурядными явлениями. Их просто чинили на ходу.

Судя по докладу из Озаки, в «тени» северного из Цусимских островов, вдоль его западного берега, волнение пока было не такое сильное. Даже миноноски вполне вытягивали пять узлов, двигаясь по течению. Правда, всего в двух-трех милях дальше в пролив даже само плавание для миноносцев, а тем более для миноносок, становилось небезопасным, не говоря о работе с тралами.

Это, помимо все более плотной опеки противника, стало еще одним поводом для того, чтобы поспешить. На эсминцах при эскадре и конвое не имелось тралов, поскольку их в спешке просто не приняли на борт во Владивостоке, а в штатное вооружение эти довольно громоздкие приспособления, мешавшие использованию минных аппаратов и кормовых орудий, не входили. Теперь же получалось, что в случае перемены направления ветра на более восточное, или даже просто при его усилении, кораблям и транспортам придется пробираться ненадежным фарватером без проводки за тральной партией. Или отстаиваться до улучшения погоды в Окочи. А там все еще не было надежной береговой обороны, и можно было запросто дождаться скорого появления всего самурайского флота в полном составе, с вытекающими последствиями.

В том, что японцы охотно ввяжутся в решительный бой на истребление, никто не сомневался. Сберечь пароходы, имевшие в числе прочего массу взрывоопасных и горючих грузов, в таком случае будет почти невозможно. А это стало бы катастрофой, поскольку неминуемо вело к скорой потере контроля над Цусимой, а с ней и над всей южной частью Японского моря.

В Озаки отправили депешу с приказом пробить и удерживать фарватер до подхода конвоя любой ценой. Из-за активного противодействия японцев переговоры могли вести только мощные станции «Орла» и «Олега». Но и они с трудом перебивали множество более старых и слабых передатчиков патрульной мелочевки, собиравшейся вокруг во все больших количествах. С мостиков и марсов уже насчитали более десятка паровых и парусных судов, не особо навязчиво курсировавших в отдалении на разных курсах, но упорно державшихся в пределах видимости.

Конечно, движение в этих водах всегда было очень интенсивным, но чтобы вся эта плавучая братия вот так назойливо мозолила глаза, рискуя быть перетопленной в течение какого-то часа, еще не бывало. Складывалось впечатление, что японцы умышленно стараются раздергать наш ордер, чтобы затем, улучив момент, напасть на открывшиеся неповоротливые транспорты.

Полный хаос в радиоэфире, царивший с самого рассвета, похоже, изрядно затруднял противнику управление его собственными патрульными силами. Хотя вполне возможно, в первые утренние часы никакого управления еще и не было. Явные его признаки начали проявляться только теперь.

Сначала несколько раз подряд в течение короткого промежутка времени приняли одну и ту же телеграмму, в начале и конце которой стоял позывной крепости Бакан. После чего интенсивность японских переговоров резко снизилась. Вскоре японцы вообще прекратили непрерывную трескотню, перейдя все еще к активному, но теперь явно упорядоченному радиообмену.

Это позволило и Рожественскому ускорить обмен информацией с осажденными островами. Отправив в Озаки запрос о текущей ситуации, получили ответ, что кроме двух небольших пароходов непосредственно напротив входа в Цусима-зунд противника с Цусимы не наблюдают. Хотя дымов по горизонту много. Ясности это не добавило, но утешало хотя бы то, что тральным работам, прикрываемым теперь «Олегом», никто препятствовать не пытается.

Довольно скоро после этого стали приниматься сигналы какой-то другой, гораздо более мощной и тоже явно японской станции. В начале ее сообщения стоял короткий набор знаков, вероятно, чей-то личный позывной. Он был очень похож на сигналы, что часто слышали накануне вечером. Только теперь они принимались гораздо отчетливей.

На первую же телеграмму с этой станции отозвалась крепость Бакан, чьи позывные наши минеры уже хорошо знали, разразившаяся длинной депешей. Часть ее удалось расшифровать. Судя по всему конвой нагоняли большие японские военные корабли и запрашивали наши координаты, курс и скорость, а также обстановку в целом.

Как только это стало ясно, Рожественский приказал поднять ход до предела, рассчитывая хотя бы на 14 узлов, надеясь все же успеть проскочить севернее Цусимы без боя. Однако из-за ветра и крутой волны, бившей в левую скулу, конвой едва выдавал двенадцать, даже при зажатых клапанах на котлах транспортов и работе их машин на предельной мощности.

Постоянно отправляли запросы в Окочи о ситуации вокруг, сообщая о наблюдаемых поблизости от конвоя дымах. С помощью береговых постов надеялись заглянуть за горизонт, чтобы выяснить, не готовят ли японцы какую-нибудь пакость. Но ответную телеграмму получили далеко не сразу.

Хотя с вершин прибрежных возвышенностей у мыса Горосаки уже давно видели большое облако дыма, наползавшее с востока, а станция северной воздухоплавательной роты уверенно принимала все депеши, ответные послания не доходили, о чем свидетельствовали постоянно повторявшиеся запросы.

Собственно, в первые час-полтора ответить из Окочи могли только то, что не видят крупных кораблей поблизости. В приближавшейся стене дымов, занимавшей достаточно большой сектор по горизонту, совершенно терялись дымы самого конвоя, так что описать ситуацию вокруг него не представлялось возможным, о чем и отбивали короткие шифрованные сообщения каждые четверть часа.

Когда, наконец, на флагмане Рожественского приняли ответ с берега, с «Александра» дали залп тремя красными ракетами, чтобы показать свое место. Этот сигнал сразу обнаружили с горы Каджигасова и даже с верхних постов у бухты Шиши. В Окочи, получив доклады об этом, имея сразу два точных пеленга на наши корабли, определили расстояние до конвоя и смогли точнее описать ситуацию вокруг него.

Несмотря на малое расстояние, из-за недостаточной мощности старой станции телеграммы из Окочи все еще доходили не каждый раз и всегда не полностью. По этой причине на эскадре так и не получили нужные пеленги и еще какое-то время не знали, что оказались южнее, чем хотели. Лишь поняли, что ничего угрожающего пока не наблюдается.

А в Окочи, уловив квитанцию о приеме, продолжали отмечать пеленги, явно спускавшиеся слишком далеко в Цусимский пролив. Там хотя и не могли взять в толк, зачем конвой ведут не к мысу Горосаки, как было бы быстрее добраться до входа на фарватер, а куда-то между ним и бухтой Миура, тактично не стали указывать большому начальству на столь грубую ошибку в навигации. Все же «им из кабинета виднее».

А в штабе на борту «Александра» немного успокоились. Получив даже частичные, обрывочные сведения, из которых удалось понять, что вокруг только дозорные суда, решили, что самое опасное уже позади. Оставалось завершить последний бросок. Поскольку мелкие японские пароходы, маячившие на всех румбах, все так же не пытались подходить ближе семи миль, командам разрешили обедать посменно.

К этому времени горячая еда стала уже необходимостью. После почти полутора суток на сухом пайке и чае в условиях повышенной нервозности люди заметно устали. А впереди еще был очень ответственный участок пути за тралами по сложному фарватеру. Требовался хотя бы короткий отдых.

Даже когда пришло сообщение о дымах крупных судов, появившихся к северу от Окочи, тревогу не объявляли. Шансы успеть проскочить на фарватер у них под носом казались достаточно высокими. В любом случае время до боя еще было. Судя по постоянному усилению сигналов передатчика с неизвестными позывными, сюда приближался еще кто-то достаточно большой и быстрый. Скорее всего, это его дымы уже видят с Горосаки.

Отгонять соглядатаев не пытались по причине их чрезмерно большого числа и явного недостатка сил для этого. Закончив обедать, занялись приготовлениями к бою. Снова разносили питьевую воду по башням и казематам, проверяли линии связи, заготовленные материалы для заделки пробоин и подкреплений переборок и горловин люков.

Поскольку из соображений соблюдения секретности и из-за нехватки времени обычной бункеровки до полных запасов перед выходом в море не было, угля на кораблях в этот раз оказалось гораздо меньше. По этой причине импровизированной защиты из него не делали вообще. Даже основные угольные ямы броненосцев заметно опустели, так что оставалось надеяться только на броню и стальную противоосколочную защиту, да вьюшки тросов и цепей, уложенных и развешенных там, где никакой защиты не было, но она была нужна. Ну и на свои пушки и выучку экипажей, конечно.

В половине второго из легкой мглы впереди по курсу показались горы Цусимы. Штурмана немедленно воспользовались возможностью уточнить наше место. В свои прокладки, без единой обсервации с момента выхода из залива Петра Великого при сильном встречном ветре с волной то в правую, то в левую скулу и существенных боковых и встречных течениях, они уже не особо верили. Только тут и выяснилось, что конвой слишком склонился к югу.

Невязка была меньшей, чем можно было ожидать в таких условиях. В итоге это давало задержку всего чуть более получаса до района собственных оборонительных заграждений. В общей сложности до передового минного поля Окочи и прикрывавшей его батареи оставалось теперь не более полутора часов хода при почти попутном ветре и волне, но эти лишние полчаса могли показаться вечностью.

Хотя крупных японских кораблей и даже дымов, о которых сообщили с Цусимы, с конвоя и его эскорта пока еще не видели, напряжение росло с каждой минутой. Теперь предстояло выходить на северную оконечность островов с востока-юго-востока, а потом еще и огибать рифы вокруг нее, уже неизбежно на виду у противника. Становилось ясно, что избежать столкновения не удастся. Прекрасная осведомленность японцев обо всех наших передвижениях в течение последних часов вполне позволяла им успеть организовать как минимум массированные атаки их миноносцев и всех остальных легких сил из Фузана и Мозампо именно там, где волна заметно слабее.

Глава 2

Идея реванша прочно засела в головах высшего руководства японского флота сразу после Цусимы. Спешно устранялись боевые повреждения у тех, кто уцелел, разрабатывались планы, копились запасы. Сразу бросаться сломя голову на штурм Владивостока, где укрылся неожиданно опасный противник, не стали. Возможно, напрасно. Но тогда никто не верил, что русские смогут восстановить боеспособность после такой тяжелой битвы, да еще и в такие сроки.

Однако они всех удивили. Их наглая июньская выходка на западном побережье империи с порчей тоннелей и прочего железнодорожного имущества, завершившаяся вторжением крейсеров в пролив Цугару для обеспечения прорыва каравана своих судов со снабжением, стала дополнительным стимулом, но и заставила задуматься.

Совершенно немыслимым образом Рожественскому удалось согласовать действия отдельных отрядов, находившихся по обе стороны Японских островов. На элементарное везение это никак не было похоже. Судя по всему, использовались мощные станции беспроволочного телеграфа. Причем очень грамотно. Это подстегнуло к разработке мер противодействия и вообще ко всяческому совершенствованию этого нового, но весьма перспективного вида связи.

Столь искусный враг вызывал уважение. И именно поэтому его требовалось добить раньше, чем он оправится от полученных ран. Уже на следующий день после стрельбы в Цугару морской министр вице-адмирал Ямомото потребовал от начальника МГШ адмирала Ито в кратчайшие сроки разработать операцию по надежной блокаде Владивостока и прекращению всего судоходства противника в Японском море.

Но раньше, чем удалось закончить составление предварительного плана, русские разгромили Майдзуру и высадились на Цусиме. Еще даже не законченный «проект» пришлось в корне перекраивать, причем с большой оглядкой на требования армии, забиравшей все большую власть в Ставке императора.

Не имея явных успехов, моряки, тем не менее, не желали терять своего влияния. В ходе напряженной подковерной борьбы удалось частично восстановить утерянные политические позиции, но тут снова все испортили русские. После того как они «запечатали» пролив Симоносеки и разрушили порты в Осакском заливе, начальник Генерального морского штаба маршал флота виконт Ито и его заместитель контр-адмирал Идзюин едва не совершили сэппуку.

Только личный указ императора, потребовавшего именно от них исправить ситуацию в самое кратчайшее время, заставил отложить уход из жизни. Но что-либо изменить до подхода подкреплений оказалось невозможно, а голос флота ослаб как никогда. Настолько, что в дальнейшем, при планировании любых операций приходилось исходить, в первую очередь, из интересов Главного штаба и маршала Оямы.

Флот вынужденно перешел к обороне, отдав инициативу противнику. В этой ситуации морской министр адмирал Ямомото Гамбей, еще в должности секретаря морского министра в 1891 году добившийся отделения штаба флота от штаба армии, подал в отставку. Вместе с ним решил оставить свой пост и его заместитель контр-адмирал Сайто. Однако император отставки не принял, призвав к их мужеству, чтобы испить до дна чашу позора, который они обрушили, в первую очередь, на свою страну, и уже только потом лично на себя. Его воля была однозначна: до конца войны никаких отставок и добровольных уходов из жизни высшего командного состава без его личного разрешения.

Вынужденно подчиненное армии положение довольно долго не позволяло вернуться всерьез к вопросу реванша, поскольку присутствие всех боеспособных сил флота было необходимо в южных водах для обеспечения безопасности морских перевозок в Цусимском проливе и южнее его. А для реализации плана блокады Владивостока требовалось наоборот выдвинуться достаточно мощным соединением на север, как можно ближе к русским берегам. Причем залогом успеха являлось приобретение в северной части Японского моря на корейском берегу подходящего пункта базирования, который при помощи флота могла отбить, а потом и удерживать только армия.

Планы активной блокады главной русской базы продолжали разрабатывать, но уже по остаточному принципу. Основное внимание сосредоточили на обеспечении безопасности судоходства в южной части Цусимского пролива. Удалось наладить перевозки почти на тридцатипроцентном уровне от первоначальных поставок на материк. Даже провели большой конвой с самыми необходимыми грузами, что позволило, наконец, снизить нагрузку на боевое ядро и почти приступить к необходимому текущему ремонту основного уцелевшего состава флота.

Но последовавшее вскоре новое оглушительное морское поражение – разгром Сасебо – вообще ставило под вопрос продолжение любых морских операций не только во внутренней акватории Японского моря, но даже и в районе стратегически важного Цусимского пролива. Однако категорическое требование Главной квартиры сохранить контроль над перевозками из метрополии на материк однозначно решило этот спорный вопрос. Хотя от идеи блокады Владивостока пришлось отказаться, как тогда казалось, окончательно.

К этому времени сопровождение транспортов, блокада Цусимы, выражавшаяся в осторожном патрулировании и активном минировании прилегавших к Цусима-зунду вод, стали основными задачами. Несмотря на их успешное выполнение, русская эскадра после атаки Сасебо и короткой стоянки в Озаки все же смогла ускользнуть из Озаки во Владивосток.

После такого во флотских штабах всех уровней ожидали вообще всего, чего угодно, вплоть до полного прекращения отдельного финансирования, и без того ужатого в пользу армии до неприличных размеров. Но, судя по полученному вскоре из Токио приказу о приведении действующей эскадры в состояние повышенной боеготовности, на самом верху планировалось что-то более серьезное и на флот все еще надеялись.

По мере поступления необходимого снабжения в Мозампо, а также с приходом дополнительных плавмастерских приступили к восстановлению боеспособности действующей эскадры. Все современные крейсера уже довольно давно остро нуждались в переборке и регулировке главных механизмов и проведении минимально необходимого корпусного и прочего ремонта.

Постоянно обслуживаемые своими плавучими тылами миноносцы и истребители, несмотря на интенсивную службу, имели заметно меньше подобных проблем. Неизбежный износ машин этим, конечно, компенсировать было нельзя, но в остальном их удавалось все время содержать в технически исправном состоянии.

Едва в МГШ стало известно, что в ближайшее время планируется привлечение практически всего оставшегося у империи флота для обеспечения крупной десантной операции армии в Броутоновом заливе, появилась надежда наконец-то воспользоваться предстоящим выдвижением к русскому побережью для проведения давно желанной крупной набеговой операции. Интересы генералов и адмиралов теперь по многим вопросам абсолютно совпадали. При достаточном размахе это давало шанс с самого начала перехватить инициативу и действовать от нападения, вынуждая противника отбиваться.

Этот вопрос обсуждался на координационном совещании в ставке. В итоге при планировании операции прикрытия десанта в качестве превентивной меры прорабатывали и варианты одновременного набега на русское судоходство во всей северо-восточной части Японского моря, с атакой вражеских дозорных судов в заливах Петра Великого и Посьет. Предполагалось также максимальное использование диверсионного ресурса, тщательно культивируемого в последние месяцы. Мощная финансовая подпитка революционного движения давала желаемые результаты гораздо медленнее, чем ожидалось, но они все же были. В ходе второго рейда к Владивостоку действиями агентуры в полной мере удалось обеспечить ориентирование и пристрелку. А теперь уже можно было рассчитывать даже на вооруженные выступления, в том числе и в самой крепости.

Но при этом МГШ оказался скован в своих действиях категорическим приказом морского министра «в первую очередь обеспечить безопасность пароходов с грузами для армии». Кроме того, как в рамках своих планов, так и во исполнение запросов генералов было необходимо начать с захвата порта Гензан. Вдобавок только что произведенный в вице-адмиралы командующий действующим японским флотом Като также должен был ни в коем случае не допустить подвоза снабжения на осажденную Цусиму.

Хотя серьезного противодействия со стороны главных сил русского Тихоокеанского флота не ожидалось, эти жесточайшие ограничения с самого начала значительно уменьшали численность привлекаемых для набега сил и резко ограничивали всю операцию по времени. Но в любом случае главные силы Японского флота в ней участвовали.

Считалось, что появление у последней русской базы всех оставшихся в строю броненосных и бронепалубных крейсеров если не парализует активность немногочисленных боеспособных крупных современных кораблей противника, базирующихся на Владивосток, то, по крайней мере, значительно снизит их активность.

По заверениям разведки, часть кораблей линии Рожественского еще не успели полностью восстановить свою боеспособность и, как сообщали агенты, имели большие проблемы с артиллерией, особенно больших калибров. У русского морского ведомства просто не имелось запасных стволов, чтобы заменить изношенные на броненосцах. Это вынуждало снимать их с кораблей Черноморского флота и везти по железной дороге на Дальний Восток, что требовало немалого времени. Активные действия японских агентов по организации саботажа на Транссибирской магистрали создавали дополнительные трудности в этом. Помимо артиллерии на всех новых броненосцах с большим размахом велись другие работы по корпусам и механизмам, так что выйти в море они гарантированно не могли.

Это подтверждали и аналитические выкладки, основанные на имевшихся достоверных сведениях о сроках ремонта «России» и «Громобоя» после боя у Ульсана, и мнение английских советников. В последнее время в Главной квартире больше полагались на это, чем на данные агентуры, сильно скомпрометированной за месяцы, прошедшие после прорыва второй эскадры. Так или иначе, завершение ремонта тяжелых русских кораблей в ближайшее время считалось невозможным.

Точное место нахождения малых броненосцев, неоднократно перемещавшихся в пределах залива Петра Великого, установить не удалось. Один из них, сильнее всех пострадавший от огня фортов Сасебо, так и не попал в сухой док и теперь тихо ржавел у стенки завода. Судя по совершенно запущенному внешнему виду и полному отсутствию на его борту экипажа, вводить в строй его уже не планируют. Даже сняли все исправные пушки, чтобы восстановить остальные и вооружить транспорты. Башни разобрали, вынув оттуда все годное к использованию, а выбракованные стволы главного калибра так и оставили лежать без дела в сторонке.

Но где чинили два оставшихся и что конкретно с ними делали, так и осталось неизвестно. Скорее всего, после поверхностного ремонта при помощи плавмастерских они рассредоточены на артиллерийских позициях в Амурском и Уссурийском заливах. В любом случае, два этих недомерка не могли оказать серьезного влияния на результат набега, основными целями которого станут передовые дозоры и каботаж.

Однако вероятность рейдов на японские коммуникации русских крейсеров и легких сил все еще оставалась высокой. Достать их в базе возможности не было. Перехватить до сих пор не удавалось. Но теперь оставалось лишь дождаться их выхода из крепости, а потом успеть отрезать пути отхода. Именно они и должны были стать главной целью флота, ради которой разрешалось кратковременное пренебрежение интересами армии.

Уничтожение крейсеров позволяло добиться максимально быстрого обеспечения безопасности судоходства в южной и центральной частях Японского моря. При выполнении этой задачи признавалось допустимым и даже желательным ввязаться в бой с броненосцами, если те решатся выйти в море. Судя по тому, как упорно Рожественский избегал генерального сражения в течение последних месяцев, к жесткому размену он не готов. Тем более в таком неблагоприятном для него соотношении сил, а вот решиться на короткую вылазку при возникновении подходящей ситуации вполне может.

Исходя из всего этого, операция изначально планировалась как массированный, но стремительный набег, имеющий целью выманить противника из гаваней для навязывания боя с последующим быстрым отходом главных сил к исходным позициям, которыми на начальном этапе намечались Гензан и Порт Лазарева.

До начала десантной операции закончить планирование не успели, а с самого начала ее проведения появились дополнительные сложности, поскольку овладеть Гензаном так и не удалось. Затем очередной сюрприз преподнесли уже русские. Словно дождавшись японского десанта, они просто проигнорировали его и высадились сначала на Курилах, а потом даже и на Хоккайдо, практически блокировав пролив Цугару.

В свете быстро меняющейся ситуации изначальный план набеговой операции снова основательно переработали, назначив в качестве приоритетной цели силы противника на Хоккайдо. При этом пришлось смириться с тем, что если русские крейсера в море так и не выйдут, везде, кроме пролива Цугару, она будет иметь чисто демонстрационный характер, несмотря на численность и мощь используемых сил.

Окончательный вариант плана оказался готов только 19 сентября. В соответствии с ним начало общей атаки назначили на поздний вечер 20-го, рассчитывая на вспомогательных направлениях закончить к вечеру следующего дня. После чего отдельные отряды вспомогательных крейсеров должны будут действовать на отдаленных от русской базы коммуникациях еще в течение нескольких суток или даже недель уже самостоятельно. А северо-восточный отряд вообще уйдет в автономное плавание по Охотскому морю.

Полную свободу в выборе тактики и продолжительности атак предоставили также отдельным сводным силам, чьими целями назначались русские корабли в проливе Цугару и других пунктах на юге Хоккайдо. Там предстояло опробовать в деле еще и новый для японского флота вид оружия, вполне успешно примененный русскими на Черном море еще более четверти века назад.

Предпринятая одновременно с набегом массированная атака миноносцев, в том числе и новейших истребителей с выделенными им силами прикрытия, против отряда Небогатова, находящегося сейчас в Хакодате и Муроране, несмотря на кажущуюся скромность привлекаемых сил, должна была стать основной. В случае успеха она гарантированно выводила из игры русскую эскадру в проливе Цугару, считавшуюся единственной полностью боеспособной.

Ее костяком являлись два устаревших броненосца и не менее устаревший броненосный крейсер. Учитывая недостаточную защищенность с моря залива Хакодате и самого этого порта, так же как и Мурорана, особенно после подрыва русскими же батарей форта Цугару, и хорошую освоенность тех районов японским флотом, шансов отбиться у Небогатова оставалось мало.

Предполагалось, что уничтожение или вывод из строя всех крупных боевых кораблей противника в районе Хоккайдо позволит в дальнейшем более свободно действовать в северной части Японского моря небольшим автономным диверсионным отрядам, сформированным из вооруженных пароходов и миноносцев или истребителей. Их главной задачей станет полное прекращение вражеского судоходства в Японском и Охотском морях.

Развивая успех, атакуя важные пункты на русском материковом побережье и Сахалине, поднимаясь Татарским проливом к северу вплоть до пролива Невельского и входя в Охотское море через пролив Лаперуза, эти отряды должны будут разгромить все вражеское прибрежное судоходство и дозорные линии, мешающие промыслу у Сахалина, Камчатки и островов Курильской гряды. Действиями этих отрядов предполагалось также прекратить подвоз снабжения высаженным на Курилах и в северо-западной части Хоккайдо десантам, чем принудить их к капитуляции.

По самым последним данным разведки, в настоящий момент наиболее интенсивное движение наблюдалось в районе бухты Владимира и залива Ольги, где формировались караваны судов с грузами для войск на Хоккайдо, а также у восточного выхода из залива Петра Великого. Противник спешил закрепиться на захваченных территориях. Кроме того, отмечалась подозрительная активность в заливе Посьет, где, как стало известно совсем недавно, также грузились войска на пароходы. По этим пунктам, наряду с входом в пролив Цугару из Японского моря, портом Хакодате в нем самом и новым угольным портом Муроран, захваченными русскими, следовало ударить в первую очередь.

Для достижения максимального результата все намеченные первоочередные цели следовало атаковать одновременно. Считалось, что при этом будет получен гораздо больший моральный эффект, что позволит сразу сломить все попытки организованного сопротивления. Только после успеха первого ошеломляющего удара следовало приступать к более тщательному осмотру прибрежных вод и нападать на плохо защищенные стоянки на Сахалине и Курильских островах.

Пост Корсаков, имевший мощную береговую оборону, с самого начала планировалось лишь блокировать постановкой плотных минных заграждений со вспомогательных крейсеров северо-восточного диверсионного отряда одновременно с первыми атаками на других участках. Избавившиеся от большей части своих мин, вспомогательные крейсера далее предполагалось двинуть на восток к Камчатке для осмотра бухт и портов на ее побережье с целью обнаружения и уничтожения мест базирования дозорных судов пограничной стражи. Также они должны были минировать подходы к портам и перехватывать суда с военной контрабандой, идущие во Владивосток тем маршрутом.

От предполагавшегося на начальной стадии разработки усиления этого отряда вспомогательными крейсерами из состава сил обороны Тихого океана пришлось отказаться, так как они все оказались задействованы на защите коммуникаций. Но, несмотря на явную слабость северо-восточного отряда, отменять рейд в Охотское море не стали, поскольку считалось, что после атаки Хакодате и других стоянок отряда Небогатова и, как минимум, надежного блокирования основных сил эскадры Рожественского, сосредоточенных в районе Владивостока, русские уже не смогут оказать реального противодействия.

В этом случае с разорением не имеющих никакой береговой обороны прибрежных поселений и уничтожением десятка-полутора китобойных и зверобойных шхун, вооруженных старыми револьверными пушками, сможет справиться даже малочисленное соединение пароходов, имеющих пусть всего по два устаревших орудия, но гораздо более серьезного калибра и современные малокалиберные скорострелки. Ничего способного представлять опасность для них там появиться не должно.

В Главной квартире считали, что из-за отсутствия в тех малоосвоенных районах всех видов связи кроме посыльных судов своевременно узнать о предпринятом рейде русские не смогут. Это позволяло надеяться застать врасплох их активизировавшееся судоходство у Курил, Камчатки и Командор.

Сведения об этом, полученные от коммерческих агентов фирм «Мебер», «Боштерс и Кº» и многих других, также пострадавших и жаждущих поквитаться, имелись самые свежие и достоверные. Уничтожение либо захват русских судов в тех водах именно Японским императорским флотом вернет Японии ее монопольное право на добычу рыбы и всего остального к северу и востоку от Хоккайдо. Американские, канадские и английские зверопромышленники готовы были оказать всемерное содействие, рассчитывая на то, что их интересы также не будут обойдены вниманием при подведении итогов.

Кое-какие прибыли от этого можно было получить уже в ближайшее время. Хотя основной сезон, связанный с нерестом лососевых, уже закончился, в укромных бухтах и устьях рек Камчатского полуострова все еще скрывались многочисленные фактории японских рыбозаготовителей, только и ждущих удобного случая вывезти все добытое в метрополию. Кроме того, там хватало и других природных богатств. Это даст задыхающейся под бременем военных расходов империи хоть какую-то отдушину. К тому же установление контроля над Охотским морем будет хорошим подспорьем укреплению пошатнувшегося престижа страны на внешнеполитической арене.

Назначенный на 20 сентября срок начала операции оказался сорван из-за поступившего накануне доклада агентов о выходе на испытания после завершения ремонта броненосца «Орел». Теперь у Рожественского было два мощных современных броненосца, с чем приходилось считаться. Однако уже на следующий день пришло известие, что «Орел» снова небоеспособен из-за аварии холодильника. Для его ремонта готовят кессон.

Хотя в Главной квартире пришли к выводу, что в ближайшие дни он точно никак не сможет повлиять на исход уже спланированной вылазки, из-за все еще продолжавшихся бесконечных доработок и увязывания интересов сухопутного и флотского командования ее все время откладывали. Только к утру 22 сентября все согласования были закончены. В Токио, наконец, одобрили план, о чем тут же был извещен вице-адмирал Като, начавший действовать немедленно.

Уже с наступлением темноты 23 сентября миноносцы, истребители и вспомогательные крейсера приступили к его непосредственной реализации. К этому времени броненосные крейсера «Якумо», «Адзума» и «Токива», бронепалубный «Касаги», включенный в состав броненосного отряда в качестве разведчика, а также отряд контр-адмирала Уриу в составе «Цусимы», «Акаси», «Нанивы» и «Такачихо» покинули свою стоянку и шли полным ходом к острову Аскольд. Тихоходные «Нанива» с «Такачихо» вскоре повернули на юг-юго-восток, достигнув параллели Гензана и развернувшись к востоку, приступили к патрулированию на позиции в семидесяти милях северо-восточнее мыса Пещурова.

Их задачей было усиление имевшихся там дозоров и обеспечение их надежной радиосвязью с главными силами, действовать совместно с которыми они не могли. Зато, находясь там, довольно сильные, но не слишком быстроходные крейсера получали возможность самостоятельно атаковать караван русских транспортов, если те попытаются проскочить на Цусиму, воспользовавшись вполне вероятной стычкой русского и японского флотов. Одновременно с этой позиции они страховали оставшиеся с минимальным прикрытием пароходные стоянки от возможного нападения легких сил противника, в случае если им удастся разминуться с остальными японскими отрядами.

Для своевременного обнаружения попыток проникновения в Броутонов залив уже вскоре после полуночи 23-го к югу от устья реки Тюмень-Ула была развернута плотная дозорная линия из шхун и мобилизованных каботажников. Предполагалось, что по мере развития событий русские решатся на вылазку не ранее утра. При этом им потребуется почти весь день на переход, так что атаковать они смогут только перед закатом. Но к вечеру к плацдармам уже должны вернуться большие крейсера и основная часть используемых в атаке миноносцев, что обеспечит их полную безопасность.

Таким образом, для решительного боя в окрестностях залива Петра Великого, если таковой все же состоится, у Като имелся весь световой день 24 сентября. В случае если все будет развиваться по плану, этого вполне должно было хватить. В МГШ в Токио были уверены, что успеют перехватить и уничтожить русские крейсера, если те решатся выйти из залива для атаки японских истребителей. Столкнуться с чем-то более серьезным считалось маловероятным.

Но не исключались и чисто демонстрационные действия противника еще не до конца боеспособными тяжелыми кораблями. Поэтому в случае появления броненосцев предписывалось в обязательном порядке войти с ними в огневой контакт, с целью объективной оценки степени их опасности. И только исходя из его результатов либо принять бой при благоприятных условиях, либо быстро от них оторваться, пользуясь превосходством в скорости.

При этом в любом случае рекомендовалось обозначить направление движения главными силами в сторону пролива Цугару, что могло подвигнуть русских попытаться атаковать пароходные стоянки в заливе Хан-хынман и бухте Ивон-Пакчи. Созданная там мощная минная оборона, подкрепленная береговыми батареями и артиллерией кораблей отряда контр-адмирала Ямада, давала шанс без особого риска попробовать заманить на нее крупные корабли врага, а в случае подрывов добить их артиллерией и атаками миноносцев.

Имитация броска всеми силами к Цугару могла также вынудить засевшие там старые русские корабли к срочному отходу. Что, в свою очередь, открывало возможность отрядам миноносцев и истребителей, сосредоточенным у восточного и западного устьев пролива, перехватить их в море и атаковать, дождавшись ночи. В этом случае вероятность добиться решительного успеха была для них гораздо выше.

Таким образом, в окончательном варианте операции, по большому счету, все действия у залива Петра Великого являлись только имитацией массированного штурма Цугару, призванной выманить врага из его логова. Выглядела эта имитация вполне убедительно. Теоретически появление крупных сил флота у берегов северного Хоккайдо, сразу вслед за ночными минными атаками, должно было неминуемо завершить разгром окопавшейся там русской эскадры.

Но на самом деле использование тяжелых кораблей объединенного флота ни на коммуникациях восточнее залива Петра Великого, ни тем более против отряда контр-адмирала Небогатова планом операции вообще не предусматривалось. Они должны были всего лишь дать себя обнаружить с берега в районе заливов Стрелок и Америка, двигаясь на восток, после чего сразу возвращаться, скрытно пройдя мористее вне зоны видимости.

Оставшиеся два бронепалубника контр-адмирала Уриу вместе со вспомогательными крейсерами, следуя до ночи на восток и ведя активные переговоры по радио, имели задачу «создать впечатление продолжающегося движения к Цугару крупными силами». Но с наступлением темноты и они так же скрытно возвращались к стоянкам транспортов.

Столь сложное маневрирование позволяло обеспечить максимальную безопасность армейских плавучих тылов, одновременно провоцируя противника к вылазке в направлении Гензана. В ставке были уверены, что даже если русские, сумев скрытно миновать дозоры, доберутся до транспортов раньше, чем вернется флот, преодолеть с ходу оборонительные рубежи они никак не успеют, так что потери в транспортах если и будут, окажутся минимальными, а вот прорваться обратно им уже не дадут.

Получив, наконец, из столицы одобрение окончательного варианта разработанного штабом Като и МГШ плана, на действующей эскадре его еще раз внимательно изучили. Серьезные сомнения теперь вызывала уверенность в небоеспособности русских броненосцев. Даже располагая самыми последними сообщениями от владивостокской агентуры, в силу географии попадавшими к Като раньше, чем в МГШ, этот тезис уже не казался столь убедительным. За последние месяцы русские успели приучить японцев к самым невероятным неожиданностям, так что, готовя свой боевой приказ, вице-адмирал Като исходил из того, что его противниками могут стать именно броненосцы. Сейчас это было бы желательно как никогда. В надежде все же подловить их он распорядился не принимать перед боем полных запасов топлива, зато боезапас загрузить сверх нормы.

В сочетании с хорошим состоянием главных механизмов это давало лишние пол-узла скорости, позволяло быстрее догнать противника и навязать бой на большей дистанции, где русские бронебои теряют свою убойную силу, после чего, сбив скорость одному или нескольким кораблям и выбив пушки, догнать и добить их торпедами, по возможности максимально потрепав и остальных.

Таков был план. Однако действовать в соответствии с ним не получилось. Еще около полуночи при выдвижении на боевую позицию на флагманском «Якумо», приближавшемся к входу в залив Петра Великого, получили телеграмму от капитана первого ранга Фудзимото. В ней сообщалось о том, что большой вооруженный пароход, только что миновавший остров Аскольд, смог отбиться от преследовавших его истребителей и ушел предположительно на восток. В темноте его быстро потеряли, даже не разглядев толком.

Излагаемые далее в депеше подробности плановой атаки на дозорные суда и тральщики Като совершенно не заинтересовали. Зато за слова о большом пароходе он невольно зацепился. Хотя сейчас его и потеряли из вида, но еще оставался шанс с рассветом нагнать и утопить или захватить этот транспорт, который один стоил гораздо больше всей мелочевки, на которую могли рассчитывать миноносцы и вспомогательные крейсера, даже прочесав побережье до последней бухты. К тому же погоня за ним станет дополнительным стимулом для Рожественского принять бой. В любом случае, это совершенно не отменяло охоту на русские крейсера и миноносцы, если те рискнут посягнуть на пароходные стоянки.

В своих расчетах он исходил из того, что имеет дело с крупным быстроходным транспортом, имеющим ход в тринадцать, максимум пятнадцать узлов. Своими немногими оставшимися двадцатиузловыми пароходами-крейсерами русские очень дорожили и вряд ли отправили бы кого-нибудь из них в рискованный рейс совсем без эскорта.

Исходя из этого, он решил немедленно начать погоню всеми силами, рассчитывая, что успеет покончить с ним еще до полудня, после чего сразу вернется. С большим трудом преодолевая сильные помехи в работе радио, создаваемые, согласно плану, японскими же станциями беспроволочного телеграфа, удалось связаться с отрядами, действовавшими у залива Петра Великого, и передать им приказ об отмене прежней задачи и сосредоточении в районе к югу от мыса Поворотный.

Далее уже через них ретранслировали распоряжение для вспомогательных крейсеров «Кантомару» и «Тахочи-мару», атаковавших бухту Ольги, о срочном выдвижении на перехват большого транспорта, предположительно прорывающегося к проливу Цугару, но возможно, и идущего в пролив Лаперуза.

С другим отрядом, возглавляемым вспомогательным крейсером «Ниппон-мару», атаковавшим западное устье пролива Цугару, связаться так и не удалось, но это было уже совсем не критично. Задействовать его в начавшемся «загоне дичи» все равно не представлялось возможным.

К утру из собравшихся у Владивостока японских крейсеров, истребителей и вооруженных пароходов удалось сформировать достаточно широкую поисковую цепь, быстро продвигавшуюся на восток. Однако до полудня ускользнувшего русского обнаружить так и не удалось. Судя по всему, он предпочел укрыться на одной из стоянок, в большом количестве организованных русскими на побережье.

К этому времени японцы уже ушли на сто семьдесят миль к востоку от мыса Поворотный, и Като всерьез беспокоился за безопасность судов в Броутоновом заливе. Еще большую тревогу вызывало молчание патрульного вспомогательного крейсера «Агано-мару», оставленного у Владивостока в качестве дозора. В назначенное время на связь он не вышел, на вызовы не отвечал, хотя станция броненосца «Фусо», находившегося гораздо западнее, у Риена, подтвердила получение депеши, адресованной этому дозорному судну. Такие новости всколыхнули нехорошие предчувствия в душе японского адмирала.

Не считая возможным отрываться далее от побережья, Като развернул свой флот на обратный курс. Истребители были отправлены полным ходом прямо на стоянку пароходов в бухте Ивон-Пакчи. Туда же двинули и «Наниву», в то время как его напарник «Такачихо» должен был сместиться на северо-восток от своей теперешней позиции, навстречу флоту, чтобы попытаться перехватить русские корабли, возможно, отправившиеся к Цусиме из Владивостока.

Сам Като с остальными крейсерами двигался навстречу «Такачихо», забирая еще дальше к югу, чтобы гарантированно перехватить пароходы и их эскорт, в случае если те все же решились выйти в море. О том, что в русской базе стоят быстроходные пароходы, готовые к отправке и уже загруженные всем необходимым для Цусимы, японцам было известно, так что это представлялось вполне возможным.

Като на полном ходу продолжал движение курсом на мыс Пещурова, отправив бронепалубные крейсера еще южнее, чтобы наверняка прочесать весь район, до которого могли добраться транспорты. Одновременно крейсеру «Такачихо» было приказано спуститься к югу до 37-й параллели и уже оттуда вести поиск в восточном направлении.

Около одиннадцати часов вечера через «Яэяма» была получена телеграмма с броненосца «Фусо», сообщавшая, что с голубиной почтой получены сведения о планируемом, а учитывая задержку депеши, возможно, уже состоявшемся выходе из залива Посьет в сторону Гензана двух русских малых броненосцев под прикрытием трех истребителей. Судя по всему, они все же решились атаковать пароходные стоянки в Броутоновом заливе.

Но состав задействованных для этого сил наталкивал на мысль об отвлекающем маневре. Тревога в душе японского адмирала росла и крепла. Попытки отправить на их перехват «Нануву» с миноносцами не увенчались успехом. Крейсер на вызовы не отвечал. Повторно связаться с «Яэямой» либо с кем-то еще, чтобы ретранслировать сообщение, также не удалось.

С приближением с юга грозовых облаков радио скоро вообще перестало действовать. Связь с отрядами вне зоны видимости световых сигналов оказалась совершенно невозможной. Никакой информации более не поступало. Так продолжалось до двух часов ночи, когда приняли телеграмму с дозорного судна «Кариу-мару», обеспечивавшего дальнюю радиосвязь правого фланга первой северной линии цусимских блокадных дозоров, развернутых к востоку от острова Дажелет. В ней сообщалось, что около полуночи у островов Оки были замечены большие корабли, шедшие предположительно на юг. Это было более чем на двести миль юго-восточнее позиции японского флота в данный момент.

На немедленно отправленный запрос о количестве и типе обнаруженных кораблей и их точном курсе внятного ответа не получили, но существенным уточнением стало то, что с этих кораблей открыли огонь по показавшей себя ракетным сигналом шхуне. Эта дозорная цепь была сформирована совсем недавно из только что мобилизованных судов и укомплектована чем попало, так что казалось даже удивительным, что они хоть кого-то заметили ночью в довольно свежую погоду, да еще и смогли передать известие почти без задержек.

Несмотря на скудность имеющихся сведений и их сомнительную достоверность, Като немедленно развернулся на юг. Он нутром чувствовал, что это те самые транспорты, наверняка охраняемые всем боеспособным русским флотом, которые он искал уже второй день. Хитрый лис Рожественский снова пытался проскользнуть за спиной у японцев, но на этот раз у него ничего не вышло. Начатое еще погибшим во втором бою у Цусимы Номото тотальное усиление сил береговой обороны дало свои результаты. Русских удалось обнаружить достаточно далеко от японских берегов.

Хотя противник был сейчас гораздо ближе к Цусиме, чем главные силы японского флота, еще оставался хороший шанс перехватить конвой и, наконец, навязать бой Рожественскому. Теперь картинка складывалась полностью. Обнаруженный миноносцами большой пароход, вполне возможно, изначально был отвлекающим маневром. Жирной приманкой, на которую Като и должен был клюнуть, бросив стоянки в Броутоновом заливе.

А когда начались атаки и засветились главные силы действующей эскадры, пришла очередь второго, страховочного отвлекающего маневра уже с имитацией атаки этих самых пароходных стоянок второсортными кораблями. Тот факт, что для этого задействовали только наспех залатанные малые броненосцы с тремя истребителями, стал лишним тому доказательством. Все это вполне вписывалось в стиль всех последних действий русского флота.

Теперь Като был спокоен. Он разгадал комбинацию своего противника и был готов ответить. Распорядившись дать самый полный ход, на какой только были способны машины, вице-адмирал начал отдавать распоряжения. Отряду Уриу, оказавшемуся очень кстати южнее, и еще дальше выдвинутому к Цусиме «Такачихо» тоже приказали полным ходом двигаться к Окочи и вести разведку. Дозорные суда от северной оконечности Цусимы направлялись к островам Оки, навстречу русским кораблям, чтобы как можно быстрее определить их точное место. Из Мозампо и Фузана было приказано отправить туда же все, что может оказаться полезным.

Одновременно попытались установить связь с крепостью Бакан, чтобы развернуть все базировавшиеся в районе Симоносеки дозорные силы на север и предупредить береговые сигнальные посты о возможном появлении крупных сил противника у побережья. Однако это удалось далеко не сразу. Мешали сначала отголоски грозы, а потом суматошное телеграфирование наткнувшихся на русский конвой дозорных судов. О местонахождении каравана можно было теперь только догадываться, исходя из полученных в самой первой депеше его координат и хорошо известного общего направления движения.

Входивший в состав штаба адмирала Като капитан первого ранга Тонами, являвшийся одним из ведущих специалистов японского флота в области радио, взял управление связью на себя. Благодаря большой работе с флотскими и береговыми связистами, начатой им еще до назначения в штаб действующей эскадры и ухода к берегам Кореи, ему удалось установить взаимодействие с командованием укрепленного района Мозампо и управлением порта Бакан, где имелись самые сильные станции. Управлять переговорами самих дозорных судов с борта флагманского «Якумо» никакой возможности не было. Разобраться в мешанине обрывков их же депеш и многочисленных позывных, накладывавшихся одна на другую, не смог бы никто. Только через самые новые мощные береговые станции, перекрывавшие по силе все прочие сигналы, с большим трудом удалось навести порядок в эфире.

Лишь тогда долгожданные новости о противнике пошли систематизированным потоком. Правда, их правдоподобность все еще вызывала серьезные сомнения. Хотя в сведениях о точке нахождения конвоя, его курсе и скорости все депеши более-менее сходились, относительно численного состава были разногласия и явные небылицы. Мобилизованные рыбаки и торгаши насчитали в русской эскадре целых три одинаковых больших двухтрубных броненосца со всеми пушками в башнях, чего никак не могло быть.

Однако это не смутило японского адмирала. Вполне могло оказаться, что Рожественский взял с собой все, что могло выйти в море, невзирая на степень боеспособности, в чисто демонстрационных целях. Като был даже рад, что будет иметь дело со всеми оставшимися у противника современными большими артиллерийскими кораблями. Предоставлялась уникальная возможность выбить их всех одним ударом.

С рассветом справа по борту открылся корейский берег. Незадолго до полудня миновали бухту Унковского, продолжая нестись вперед и держась прямого курса на Цусиму в нескольких милях от побережья. Через сигнальные посты снова связались с Мозампо, выяснив, что русские еще с ночи спешно тралят прибрежный фарватер из Цусима-зунда к Окочи. Несмотря на гибель от подрывов на минах нескольких судов, им удалось форсировать мощные заграждения у входа в пролив между половинками Цусимы. Дальше мин уже было немного, так что путь для своих транспортов они почти очистили.

Тральные работы прикрывает крейсер «Олег», имеющий явно ограниченную боеспособность, так как, судя по дыму, идущему только из третьей трубы, он держит в действии лишь одну кочегарку. Тем не менее его артиллерия не позволила приблизиться к каравану дозорным вооруженным пароходам.

Но это было уже не важно. Като не собирался допускать соединения конвоя и тральной группы с ее прикрытием. Он гнал свои отряды на запредельной скорости на юг. Угля на большинстве его крейсеров хватало только на бой и возможное преследование разбитого противника до заката. Впрочем, большего и не требовалось.

Поскольку во время последней стоянки в Мозампо, еще готовясь к походу к корейским берегам, на всех трех броненосных крейсерах успели привести в порядок главные механизмы, а почти двое суток пребывания в море на больших ходах заметно опустошили их и без того не полностью засыпанные угольные ямы, главные силы японского флота в течение последних двенадцати часов уверенно держали ход 19–20 узлов. С такой скоростью ни один из них не ходил еще никогда с момента заводских сдаточных испытаний. Ход немного снизили, только нагнав к полудню бронепалубники Уриу, жестко страдавшие от встречной волны и потому не способные держать больше 17 узлов. К этому времени дальше к югу уже виднелся дым «Такачихо», а за ним в легкой белесой дымке едва угадывались контуры вершин самых высоких гор северной оконечности Цусимы.

Таким образом, к трем часам дня 25 сентября японский флот в полном составе оказался менее чем в двадцати милях к северу от скалистого островка-рифа Митсусима, самой северной точки Цусимских островов. К этому времени получили ретранслированную телеграмму с авизо «Яэяма» об атаке японских дозоров у порта Шестакова русскими миноносцами. При этом за горизонтом держались другие неопознанные корабли. После этой атаки радиотелеграфирование в Броутоновом заливе стало невозможным, так как не менее двух станций типа «Телефункен» забивали эфир длинной искрой, в то время как ближе к Владивостоку радио работало нормально. Связь опорного пункта у мыса Пещурова с дозорными судами у реки Тюмень-Ула оставалась устойчивой. Там противника до сих пор не наблюдали.

Учитывая, что главные силы русских достоверно обнаружены и находятся совсем близко прямо перед ним, за судьбу оставленных у корейских берегов транспортов с армейским имуществом Като особо не беспокоился. Стоянки кроме многочисленных миноносцев, катеров, нескольких вспомогательных крейсеров и канонерок с «Фусо» во главе защищали еще и мощные минные заграждения с береговыми батареями, так что всего двум малым броненосцам при трех истребителях эскорта с ходу их было ни за что не взять. Перехватить кого-то в море они тоже не смогут. А ближе к ночи русским уже придется уходить, чтобы не нарваться на торпеду из темноты.

Но постараться наказать наглецов, конечно, стоило. Истребители и «Нанива» получили приказ полным ходом идти к Кангшеню и перехватить русских при их возвращении в свою базу. Судя по расчету времени, дойти засветло даже до Посьета отвлекающая группа уже не успевала, даже если повернет домой прямо сейчас, так и не попытавшись добраться до пароходов у Порта Лазарева.

А главные силы продолжали нестись навстречу столь долгожданному решительному сражению. Скоро от дозорных судов ближних патрулей стало известно, что русские в плотном строю приближаются к Митсусиме с юго-востока. До появления их дымов на горизонте слева по носу японские отряды успели образцово выровнять свои кильватерные колонны, держа скорость в 16 узлов.

На всех кораблях заканчивались приготовления к бою. Снаряды подали к орудиям, а обслугу мелкой артиллерии отправили в кочегарки, чтобы помочь до предела измотанной машинной команде держать нужный ход. Броненосные крейсера с «Касаги», пристегнутым в хвосте их колонны, держались немного впереди отряда Уриу. Теперь схватка однозначно становилась неизбежной.

Като успел!!

Глава 3

Определившись со своими координатами и скорректировав курс, конвой изо всех сил продолжал тянуться к северной оконечности Цусимы. Волна теперь была почти попутной, нагоняя караван с левого борта. Но мягче от этого не стала. Все три эсминца продолжали жестко страдать от качки, к которой теперь добавилось еще и периодическое частичное оголение винтов, с резкими ударами под корму. Радовало, что хотя бы скорость движения возросла. Всего на полтора узла, но все же! Вдобавок свой берег, которым уже стали совсем недавно отбитые у японцев острова, теперь был рядом. Скоро начали обмениваться светограммами с сигнальными постами.

Оттуда сообщали, что японцев, кроме уже известных дозорных судов и большой тучи дыма от чего-то большого, но пока еще далекого на севере, в округе не видно. Тральщики прошли весь фарватер от Озаки и ждут за мысом Горосаки. До этой самой северной точки Цусимы оставалось не более восьми миль, когда с «Богатыря», шедшего в голове конвоя, углядели их дымы, сносимые резким ветром прочь от берега. Но сами тральщики еще скрывались за утесами отходивших к западу от мыса небольших скалистых островков.

Сновавшие вокруг мелкие японцы, видимо, встревоженные этими дымами, начали отбегать, позволив спокойно начать огибать рифы, тянущиеся больше чем на милю к северу. Судя по всему, ожидаемой массированной минной атаки в ближайшее время можно было не опасаться. В этот момент с конвоя разглядели справа, румба на два впереди траверза, то самое подозрительно дымное облако. Судя по всему, это было «дыхание» котлов нескольких крупных кораблей, приближавшихся с севера, и довольно быстро.

На берег передали приказ немедленно отводить тральщики и их медлительный эскорт по фарватеру к югу, чтобы они не задерживали конвой. А флот начал перестроение для боя. Пароходы перешли на левый борт броненосцев, а впереди них встал «Донской». В то время как «Богатырь» со «Светланой» по-прежнему держались в голове строя главных сил. Общий ордер разделился на две равные колонны, начавшие удаляться друг от друга.

Живописный цусимский берег теперь хорошо просматривался всего в двух милях слева по борту. Острова закрыли, наконец, своим массивом русские корабли от шедшей с юго-востока волны. Качка совершенно прекратилась, только резкий ветер продолжал срывать хлопья пены с бежавших по воде барашков, бросая их вместе с веерами мелких брызг на борта и надстройки.

Все три эсминца спешно откачивали из корпусов набранную за переход воду и готовились вступить в непосредственное охранение транспортов, держась на их правом траверзе. Транспорты тем временем переговаривались фонарями с ними и между собой, а флагманский «Александр» – с береговым постом на Горосаки, запрашивая последнюю сводку о противнике.

В 15:08 пароходы начали склоняться к югу, огибая рифы Митсусимы, направляясь к входу на огражденный свежими вехами фарватер, который обозначали две стоявшие на якорях миноноски, едва видимые в дымке с такого расстояния, да и то исключительно по дымам. А броненосцы и бронепалубные крейсера продолжали движение курсом на запад-северо-запад, идя наперерез приближавшимся с севера дымам, чтобы прикрыть конвой. Расстояние между транспортами и броненосцами начало увеличиваться.

Рожественский приказал снизить ход до самого малого, надеясь, что когда дальность уменьшится, японцы за его дымом уже не разглядят караван, спешно уходивший под самый берег. К тому же, имея ветер в спину, удерживая позицию как можно ближе к островам и к югу от противника, можно было стрелять со спокойной воды, заставляя его преодолевать воздействие качки и встречной волны, заливающей нижние порты и забрызгивающей оптику. До японцев, явно спешивших, было около 13–14 миль. Над горизонтом показались пока только верхушки мачт, едва различимые на фоне густых темнобурых клубов. Они шли в двух группах. В дальней было три, а в ближней четыре корабля.

К этому моменту пришлось увеличить ход. При столь сильном ветре и значительной парусности борта на малом ходу броненосцы переставали управляться. Видимо, определив направление их движения, мачты на горизонте приняли к западу, быстро вырастая в высоту и выходя им наперерез.

Расстояние стремительно сокращалось, и скоро удалось разглядеть, что к нам приближаются две четкие боевые колонны. Ближайшая из них, несомненно, являлась главными силами супостата. Несмотря на довольно острый угол сближения, в головном был однозначно опознан «Якумо» под адмиральским флагом. За ним шел «Адзума», сразу узнаваемый по оригинальной комбинации труб. Третьим держался двухтрубный, вероятно, «Токива». Но того, кто замыкал главную колонну, никак не удавалось разглядеть за дымом шедших перед ним крейсеров, так что все на мостике флагмана терялись в догадках, что за четвертый броненосный корабль появился у японцев.

Чуть отстав от главной, шла вторая колонна, состоявшая всего из трех, скорее всего, легких крейсеров. Она пока еще едва угадывалась, и опознать в ней никого не смогли. Ни миноносцев, ни истребителей видно не было. Но они вполне могли скрываться где-то за большими кораблями. Однако довольно свежая погода оставляла им не много шансов для успешной атаки. Это позволяло надеяться, что дело ограничится чисто артиллерийской схваткой и удастся применить на практике последние наработки по этой части.

По мере своего продвижения на запад броненосцы резали курс японцам, ставя классический кроссинг «Т». Видимость в северном направлении вполне позволяла действовать по их большим крейсерам главным калибром на предельную дальность. К тому же они достаточно быстро приближались, так что тянуть с этим не стали. Едва головной оказался в зоне досягаемости, грянул залп.

В 15:36 с восьми миль «Александр III» начал пристрелку. Он бил двухорудийными залпами поочередно, из носовой и кормовой башен с минутными интервалами. Снаряды сразу легли хорошо, но из-за большой скорости сближения первые две пары ушли перелетами, упав недалеко от «Адзумы». Попаданий отмечено не было.

Шедшие за флагманом «Бородино» и «Орел» огня не открывали, чтобы не мешать. Установки прицела и целика сразу передавали на них, где все это тут же пересчитывали для своих пушек, в соответствии с позицией и назначенными целями. Так что вся русская колонна постоянно сопровождала их стволами пока молчавших башен.

Разрывы тяжелых фугасных снарядов от удара о воду было хорошо видно из артиллерийских рубок, а стереодальномеры позволяли не нащупывать противника, а вычислять его место. Новая немецкая техника обслуживалась нашими офицерами, хотя их инструкторы и были все время рядом.

Рассчитывая использовать по максимуму свое преимущество в виде хорошо освоенной точной стрельбы на предельную дальность, Рожественский распорядился сразу после накрытия пустить в дело новые тротиловые снаряды и бить как можно чаще. Вероятность добраться до уязвимых потрохов броненосных крейсеров через их тонкие палубы миль с семи – восьми считалась гораздо большей, чем через достаточно хорошо защищенные борта на обычных дальностях ведения боя. Так что именно на стадии сближения на обычные дальности имелся реальный шанс одним – двумя результативными попаданиями нанести достаточно серьезный ущерб, чтобы заставить противника отступить. В этом случае удалось бы избежать появления хронически нежелательных повреждений на своих кораблях. Но это были только планы.

Уже третий залп дал накрытие по головному, и тут же на фалах взвился сигнал вступить в бой обоим другим броненосцам. Это произошло настолько быстро, что японцы даже не начали маневра уклонения от залпов. Совсем скоро на них посыпались тяжелые снаряды со всей нашей броненосной колонны. «Бородино» и «Орел» стреляли по второму и третьему японским крейсерам с максимальной частотой, какую только могли обеспечить хорошо натасканные расчеты башен.

Достаточно длительные и затратные тренировки, подкрепленные последними усовершенствованиями, позволили достичь заметного роста именно боевой скорострельности главного калибра, что в сочетании с резко возросшей прицельностью на таких дистанциях наверняка стало для противника неприятным сюрпризом. Теперь с трех броненосцев с их дюжиной двенадцатидюймовок в среднем каждые двадцать секунд навстречу японским броненосным крейсерам уходила пара тяжелых фугасов. Причем постоянные накрытия просто не могли считаться случайными.

Условия видимости назначенных броненосцам целей сразу оказались различными. Головному не мешал никто и ничто, так что основательнее всех отремонтированный «Александр», за работой систем подачи и наведения которого приглядывал инженер Дукельский с «Металлического завода», руководивший всеми последними модернизациями башен линкоров, неизменно выдавал приличный результат.

Зато шедший в середине строя «Бородино» с самого начала потерял из вида выделенный ему «Адзуму», поскольку пороховой дым от частых залпов флагмана закрыл обзор. Из-за этого он не мог корректировать собственную стрельбу и использовал только переработанные под себя данные, продолжавшие передаваться с «Александра». Вдобавок его пушки, изношенные, но так и не замененные, поскольку менять их было просто нечем, элементарно не могли закинуть свои снаряды на предельную дальность. По этой причине они вынужденно пропустили несколько залпов, выжидая, пока сократится дистанция. Не пристреливаясь, а потом и подпуская противника, он надымил заметно меньше, чем облегчил жизнь концевому кораблю в колонне.

На замыкавшем «Орле» находился немецкий наблюдатель фрегаттен-капитан фон Шпее. По его словам, к моменту открытия огня этим броненосцем с его мостика головной «Якумо», окруженный высокими всплесками, был не очень хорошо виден за дымом впереди идущих русских кораблей. Но направление на три других японских крейсера главной колонны оставалось открытым. Однако и их серые силуэты временами терялись на фоне дыма, но уже из труб японских кораблей. По этой причине, даже находясь на палубе выше боевой рубки, совершенно не было возможности оценить эффективность стрельбы по «Токиве», ставшей его целью. Но, судя по постоянно поступавшим поправкам из артиллерийской рубки, оттуда все же видели его достаточно хорошо, хотя бы иногда, так же как и свои всплески.

В 15:44 наши броненосцы продолжали маячить чуть левее курса японцев, явно намереваясь все так же неспешно пересечь траекторию их движения слева направо. Четкое распределение целей и достаточно разомкнутый строй противника исключали возможность накладок при корректировке огня даже на таких непривычно больших дистанциях. Но, несмотря на то что русские пушки стреляли с регулярностью метронома, заметных результатов пока не было.

Возглавлявший вражескую колонну «Якумо» буквально продирался сквозь всплески плотных накрытий, а вот дальше за ним такой точности добиться уже не удавалось. С «Александра» хорошо видели, что огонь «Бородино» по «Адзуме» имеет лишь психологический эффект. Хотя все исходные данные были однозначно верны, а вносимые поправки учитывали, насколько это возможно, расстрелянность стволов, высоченные гейзеры от падений его парных залпов могли вздыматься одновременно за самой кормой «Якумо» и перед носом «Токивы», давая сразу и недолет, и перелет, с сопоставимым разбросом по целику. Фугасы «Орла» ложились неизменно кучно и не очень далеко от «Токивы». Но не каждый раз давали накрытия. Возможно, из-за скверной видимости хвоста японской колонны.

Японцы не отвечали, продолжая приближаться большим ходом. Казалось, что они разгадали наш замысел, и намерены максимально быстро проскочить самые опасные для их слабой горизонтальной защиты мили. Ради этого они даже намеренно встали к нам вообще носом, приняв румба на два влево, осознанно лишившись возможности вести огонь со всех своих тяжелых кораблей, кроме флагмана.

Этим маневром они ненадолго ушли из-под огня. Но, вопреки ожиданиям, даже не пытались уклониться от полного охвата головы своего строя и лечь на параллельный курс. Таким образом, наша попытка сразу заставить их отказаться от преследования конвоя или хотя бы отвернуть к западу явно провалилась. «Якумо» стойко терпел продольный огонь, все еще не имея видимых повреждений. Еще немного, и он должен был начать «резать» корму броненосцам.

Дистанция уже позволяла использовать даже шестидюймовки, что было отмечено дружными залпами башен правых бортов «Бородинцев», но противник упорно молчал. Хотя на таких острых углах со всех трех броненосных крейсеров в ответ на наш огонь могли стрелять только две восьмидюймовки из носовой башни и одна шестидюймовка из верхнего переднего каземата сначала левого, а потом только правого борта «Якумо», но японцы почему-то не использовали даже этой малой возможности.

Из-за значительного расстояния и неудобного ракурса было еще невозможно как следует разглядеть, но похоже, амбразуры казематов на батарейной палубе кораблей противника оставались задраенными по-походному. Учитывая постоянно облизывавшие их пенные гребни, это было не удивительно. Встречная волна захлестывала даже палубы больших японских крейсеров в носу, обдавая башни и надстройки каскадами брызг, вплоть до верхних мостиков.

Скоро все, шедшие за головным, вообще оказались не видны за его корпусом и дымом, и их временно оставили в покое, целиком сосредоточившись на «Якумо». Неприятельская колонна, буквально засыпаемая снарядами, все так же молча, медленно смещалась в корму от траверза. Даже когда их флагман, наконец, озарился ярким разрывом первого отмеченного попадания, разметавшего куски настила палубы и обшивки на баке впереди надстройки, они не открыли огня, хотя к этому времени уже снова могли бить со всех четырех своих кораблей.

Учитывая изрядную скорость, их зловещее, молчаливое, целеустремленное движение начинало казаться каким-то мистическим, неотвратимым. Всего за четверть часа они смогли прорваться на стандартную дистанцию ведения прицельного огня, без видимого ущерба пройдя сквозь многочисленные плотные накрытия, каждое из которых могло и даже должно было стать роковым для любого из них. Наша позиция, совершенно обоснованно считавшаяся безупречно выгодной, в итоге так и не позволила в полной мере воспользоваться преимуществами нового приема ведения артиллерийского боя. Точнее говоря, японцы не позволили этого сделать.

В 15:49 броненосные крейсера начали последовательно ворочать влево, явно намереваясь проскочить под кормой наших броненосцев. Как только «Якумо», склонившись почти на два румба к востоку, лег на новый курс, японцы наконец начали пристрелку. Дальность в этот момент определялась в 42 кабельтова.

В боевой рубке «Александра», куда заблаговременно спустилось все командование эскадры, оставив открытый мостик ходовой рубки, стояла тяжелая тишина, нарушаемая лишь работой приборов да непрекращающимся бубнежом артиллерийских офицеров в их телефонные трубки. Никто не ожидал, что казавшийся гарантированно убойным и надежным на тренировках и учениях, новейший артиллерийский прием на деле окажется вовсе не таким смертоносным. Конечно, стальная посудина водоизмещением под 10 000 тонн, да еще и обвешанная броней со всех сторон, намного крепче старых деревянных шхун, забитых пустыми бочками, что успели наколотить десятками, пока учились. Но чтобы вот так! Считай, совсем безрезультатно! Это обескураживало!

К тому же с «Бородино» и «Орла» семафорили, что из-за сотрясений от такой частой стрельбы отходят контакты в приводах наведения и подачи, что вызвало пропуски залпов. На «Александре» подобных проблем не было. Переделанная проводка, выполненная по проекту и мастерами питерского завода «Дюфлон и Константинович», исправно терпела такую интенсивную работу, в то время как французская, даже только что отремонтированная своими создателями с фирмы «Сотте-Арле», начала сыпаться с самого начала.

Все это еще больше усиливало общее разочарование. Теперь вместо благородно-эстетичного отстрела крейсеров противника почти на пределе видимости, к приятной мысли о котором уже успели привыкнуть, снова предстояло влезть в яростную бойню на выживание, причем желательно на пистолетных дистанциях. Да еще при этом не допустить расползания японских отрядов дальше к югу и постараться избежать их охватов. Этим, кстати говоря, уже следовало озаботиться незамедлительно.

Еще до начала японского маневра наблюдатели на флагмане совершенно потеряли из вида колонну японских бронепалубников. Опасаясь за конвой, все еще находившийся слишком близко к месту разгоравшегося боя, в 15:51 Рожественский распорядился отправить «Богатыря» и «Светлану» к нему, чтобы прикрыть от возможной атаки с кормовых углов, отразить которую, если она случится, одному «Донскому» с эсминцами будет затруднительно. Броненосцы же могут просто не успеть выдвинуться на перехват, связанные боем.

Так и не вступившие до сих пор в бой оба наши трехтрубных крейсера, дав полный ход, развернулись на юг и направились к берегу, быстро догоняя караван, уходивший на своих максимальных тринадцати узлах по обвехованному фарватеру. К моменту, когда тот миновал траверз мыса Саозаки, они встали в его хвосте, уравняв скорости и пристроившись в кильватер оттянувшемуся на арьергардную позицию «Донскому».

За это время в сражении главных сил уже много чего произошло. Компактная колонна броненосцев почти сразу после ухода крейсеров начала разворот на обратный курс, круто ворочая «все вдруг» через левый борт. Предотвратить охват своего строя и прорыв к каравану Рожественский теперь мог только таким резким маневром. Временное прекращение собственной стрельбы под огнем противника должно было вскоре компенсироваться сохранением выигрышной позиции по волне и ветру.

В этот момент с концевого «Орла» обнаружили «пропавшие» японские бронепалубные крейсера, оказавшиеся немного восточнее своей основной колонны. Они уверенно обогнали «Якумо» на южном курсе и продолжали увеличивать разрыв. Их явно пустили в погоню за транспортами. Слишком поздно отправленные «Богатырь» со «Светланой» уже не успевали встать заслоном.

Если не вмешаться немедленно, отряд контр-адмирала Уриу имел хорошие шансы догнать свою цель. Учитывая взрывоопасный груз, в большом количестве имевшийся на каждом из пароходов, длительного обстрела для их уничтожения не потребуется. Нужно было срочно принимать какие-то дополнительные меры по пресечению этих поползновений.

В течение следующих двух-трех минут с «Орла» удалось надежно опознать все японские корабли. С облегчением разглядели, что замыкал отряд главных сил неприятеля всего лишь бронепалубный «Касаги», а в строю их легких крейсеров явно не хватало еще одного вымпела. Головным в растянувшейся дальней колонне шел «Цусима», выжимавший все из своих машин, чтобы быстрее проскочить мимо броненосцев. За ним тянулись «Акаси» и еще больше отставший старичок «Такачихо». Его двойника «Нанивы» нигде не было видно. Обо всем этом тут же сообщили на флагман и получили приказ «после завершения разворота в первую очередь бить по головному бронепалубнику».

Тем временем японцы уже могли прицельно стрелять со всех своих кораблей, хотя пока и не полными залпами. Ограниченные углы обстрела казематных пушек все еще не позволяли использовать средние и кормовые плутонги, а заливаемые встречной волной нижние орудийные порты действительно оказались задраены наглухо, по-походному. Это теперь было хорошо видно в бинокль, так как японцы все больше поворачивались к нам своим правым бортом, а расстояние продолжало уменьшаться.

Огонь броненосных крейсеров был точным и быстро усиливался, в то время как наша стрельба вообще сошла на нет из-за предпринятого маневра. Броненосцы, грузно кренящиеся от резкой перекладки руля, шли, окруженные частыми всплесками. Двенадцатидюймовые башни, натужно гудя приводами, разворачивались на противоположный борт, готовясь возобновить стрельбу при первой возможности. Но с этим пришлось повременить. В 15:56, как раз к моменту окончания нашего разворота, главные силы противника начали снова менять курс, уходя теперь вправо и ложась почти на чистый зюйд, правя практически поперек курса нашей броненосной колонны. При этом они продолжали вести частый огонь башенными орудиями по «Орлу», ставшему головным. Однако, по причине своего очередного поворота, сбили прицел и себе и пока толком пристреляться еще не успели.

В то же время их бронепалубники продолжали нестись к берегу, уже выйдя на левую скулу «Орла». До них было чуть менее трех миль, и они тоже часто били, скорее всего, по среднему «Бородино». Но пальба их скорострелок, возможно, из-за хлесткой встречной волны, оказалась бестолковой. Снаряды ложились на большой площади много левее нашей колонны, словно их слали горстью, не глядя, в размах. Попаданий не было.

Встав на восточный курс, броненосцы сразу дали максимальные обороты на винты, начав медленно набирать потерянные узлы и без того невысокой скорости. Еще оставалась надежда успеть отсечь отряд Уриу от Цусимы. Пристрелку начали сразу, но теперь дым от двух головных, растаскиваемый ветром влево, мешал уже «Бородино», а еще больше – «Александру», безусловно, являвшемуся лучшим стрелком в эскадре. Хорошо видел все цели только «Орел». Но их было сразу семь на него одного.

Из-за всего этого первые минуты на новом курсе пристреливался только он один, ведя весь броненосный отряд снова поперек курса отрядов противника. Кормовые башни били по «Якумо», а все остальное – по «Цусиме». По всем статьям выходило, что пристрелка много времени не займет, и тогда мощь всей броненосной колонны обрушится на самураев.

Они не могли этого не понимать, но уклониться даже не пытались. Опять японцы, против всякой логики и здравого смысла, умышленно подставлялись под полный «охват головы», причем теперь сразу обеими своими колоннами. Они явно осознанно рисковали в самое ближайшее время упереться своими крейсерами в бок русской броненосной колонны, ритмично озарявшейся вспышками залпов.

Найти объяснение таким странным маневрам никак не удавалось. Казалось, что они бездумно прут напролом, надеясь, может быть, выйти на дальность прицельного минного выстрела, чтобы использовать даже большие броненосные крейсера как миноносцы, а потом бить наверняка, в упор своими скорострелками, в том числе и тяжелыми.

Но едва удалось добиться накрытия и возобновить прицельную стрельбу всем отрядом, головной «Якумо» резко положил право руля, ложась на курс 280 градусов. То есть на контркурс броненосцам. Следом за ним, традиционно «последовательно», ворочали «Адзума», «Токива» и «Касаги». При этом возглавлявшие колонну корабли на время перекрывали остальным сектора стрельбы. Только начавший набирать силу их ответный огонь снова стал беспорядочным и не точным.

Зато русские броненосцы получили возможность дать несколько залпов из всех шестидюймовых башен по створившимся целям, чем немедленно и воспользовались, выдав максимальный темп стрельбы. Были отмечены попадания во все броненосные крейсера, впрочем, снова не ставшие фатальными. Совсем рядом с «Касаги» тоже упало несколько снарядов, но это было чистой случайностью. Отвлекаться на него пока никто не собирался, так что он просто едва не стал жертвой шальных перелетов.

Двенадцатидюймовки воспользоваться моментом уже не успели. Все так же шедшая большим ходом японская колонна слишком быстро завершила маневр, так что ей удалось избежать тяжелых повреждений. Судя по всему, все корабли в ней до сих пор сохранили полную боеспособность, и после короткой индивидуальной пристрелки противник снова навалился всей мощью своей более производительной артиллерии.

Шимозные снаряды градом обрушились на броненосцы. А наши башни, уже выдавшие все свои резервы еще на первых минутах, теперь отвечали заметно реже. Всплесков вокруг «Бородинцев» вставало едва ли не вдвое больше, чем вокруг их противников. Так же соотносились и яркие вспышки разрывов в случае попаданий. Кстати говоря, в таких случаях русские тротиловые снаряды теперь не исчезали бесследно для своих авторов в чужих потрохах, а давали хорошо заметные выбросы черного дыма, вперемешку с обломками, что неплохо стимулировало комендоров.

Общим результатом столь сложных маневров в завязке боя стало резкое сокращение дистанции между быстро сходящимися отрядами главных сил, сейчас с завидным энтузиазмом лупивших друг друга в полную силу уже всего с 18 кабельтовых. Причем обе колонны уверенно перли навстречу друг другу, но поскольку уже почти вышли на траверзы, расстояние практически не менялось.

Хотя броненосную колонну противника, все же так и не рискнувшую сойтись с нашей на пистолетный выстрел, удалось не пустить под берег, «Цусима» и прочие из его отряда продолжали двигаться полным ходом на юг немного восточнее района схватки главных сил. Они вели огонь полными залпами правым бортом.

Их уже не раскачивало на волне, поскольку достигли тихой воды, что сразу сказалось на точности стрельбы. Так же как несколько минут назад это сделали наши броненосцы, японские крейсера реализовали классический охват головы отряда Рожественского и нагло стегали частым продольным огнем гораздо более сильного противника, на первых порах почти ничего не получая в ответ.

Но, несмотря на все преимущества позиции отряда контр-адмирала Уриу, свежая погода не позволила японцам воспользоваться этим в полной мере. Ветер оставался встречным и продолжал забрызгивать оптику, не давая достоверно определять дальность. Ее приходилось все время уточнять пристрелкой. О большом числе попаданий в таких условиях нечего было и мечтать. Из троих броненосцев страдал только «Орел», словивший несколько снарядов с «Цусимы». Но ему быстро удалось за это поквитаться.

Закончив разворот, он пристреливался шестидюймовками по «Якумо». Но сразу был вынужден уделять гораздо больше внимания назойливому бронепалубнику, обстреливая его из носовой и средней башен левого борта. Заставить отвернуть этого шустрого и упорного японца всего четырьмя пушками среднего калибра не удалось, а отсечь его от конвоя своими корпусами броненосцы уже явно не успевали, поскольку были гораздо медлительнее. Оставалось только постараться достать артиллерией.

Двухорудийные залпы патронных пушек быстро нащупали дистанцию до нового противника, и тут же изрыгнула огромные языки порохового дыма носовая двенадцатидюймовая башня. Однако не удачно. Дульными газами сбило один из якорей с полки, уже покореженной от разрыва японского фугаса на обшивке борта прямо под ней, а попаданий не последовало.

Дистанция между головным русским броненосцем и самым наглым японским бронепалубником быстро сокращалась, и обе стороны сейчас посылали друг в друга снаряды с предельной частотой. Широкая туша «Орла» полностью закрыла «Цусиму» от остальных, а тянувшиеся за своим флагманом «Акаси» и «Такачихо» считались второстепенными целями и продолжали оставаться в тепличных условиях необстреливаемых кораблей, пользуясь чем, дружно били по «Бородино», давая накрытия. Броненосные крейсера целиком сосредоточились на концевом «Александре», шедшем под адмиральским флагом.

Благодаря такому стечению обстоятельств в самом восточном секторе сражения на несколько минут сложился бой один на один. Как бы все ровно, если не учитывать разницу в весовых категориях противников. Но, как это ни странно, страдал пока только гораздо более сильный из оппонентов. Он поглощал своим утюгообразным профилем снаряд за снарядом, разбрасывая в стороны и вверх всполохи пламени и дыма от разрывов, кувыркавшиеся и дымящие куски разодранной стали или снопы искр рикошетов, отбиваемых толстой броней.

К 16:01 «Цусима» оказался от него всего в 8 кабельтовых прямо по курсу. К этому времени носовая и средняя шестидюймовые башни правого нестрелявшего борта уже были развернуты по носу и готовы принять эстафету сопровождения цели. Но тут японца, наконец, достал очередной залп 305-миллиметровой башни с высокого полубака броненосца.

Было прекрасно видно, как, получив одно или два попадания тяжелых снарядов, он выбросил пар из-под палубы и из вентиляционных раструбов впереди грот-мачты и, резко сбавляя ход, покатился влево. Сначала казалось, что крейсер потерял управление и вот-вот выскочит на камни, широкой грядой отходившие к западу от Митсусимы. Их было хорошо видно по пенным гребням перекатывавшихся через них волн. Но он благополучно обошел отмель, все дальше уходя влево, постепенно разворачиваясь на обратный курс и заметно замедляясь.

Тем временем отряды тяжелых кораблей продолжали обмениваться залпами на контркурсах. Они уже проскочили траверз друг друга, и дистанция начала увеличиваться. Броненосные крейсера приняли немного влево, направляясь теперь строго на запад. Опасаясь, что таким образом, имея превосходство в скорости, они могут проскочить за кормой броненосцев к конвою, Рожественский снова приказал ворочать «всем вдруг» на обратный курс. На этот раз через правый борт.

Предстояло снова минут пять молча терпеть быстро учащавшиеся попадания, особенно во флагман. А потом отбиваться в кормовых секторах от легких крейсеров, а в носовых – от броненосных, при этом находясь под продольным огнем с тех и других. Избежать охвата все же не удалось. Оставалось надеяться, что хотя бы получится не пустить никого дальше к югу.

На циркуляции с броненосцев отвечали, и то невпопад, только противоминные батареи. А Като все так же усердно бил всеми своими главными силами по «Александру», которого прекрасно видел всего в 19 кабельтовых на юго-востоке. На такой дистанции даже начатый нами разворот не слишком затруднял стрельбу. Бронепалубники тоже не терялись и подходили все ближе. Упиваясь безнаказанностью, они регулярно попадали по обеим своим целям.

Хотя весь маневр был выполнен безупречно и максимально быстро, после завершения своего второго разворота русские оказались позади японской колонны, уже начавшей охват головы нашего строя и резко усилившей нажим на флагмана. Всплески близких разрывов окружали его со всех сторон.

Чтобы уйти от этого, Рожественский почти сразу принял на два румба влево, ложась на параллельный с противником курс и приказав снова дать самый полный ход.

Дистанция по дальномеру определялась в 29 кабельтовых. Японцы явно не спешили ни увеличивать ее, ни сокращать и собирались максимально использовать преимущества своей позиции. Они усердно пристреливались и все больше забирали влево, вынуждая броненосцы еще сильнее склоняться к югу.

В итоге довольно скоро обе колонны оказались на чуть сходящихся юго-западных курсах и прекратили резкое маневрирование. Причем теперь уже наши броненосцы немного опережали японцев. Като, похоже, это вполне устраивало. Словно устав от постоянных метаний, теперь он вел свой отряд большим ходом как по нитке, ведя частый, но не очень точный огонь. Судя по всему, брызги все еще мешали ему взять верный прицел, что вынуждало нащупывать дальность ритмичными залпами, ложившимися все с меньшими перелетами.

Пароходы конвоя сейчас едва видели с мостика «Александра III» более чем в восьми милях южнее. Они уже обогнули покрытый густой зеленью мыс Саозаки и продолжали удаляться на юг-юго-запад вдоль заросших лесом гористых склонов. С тыла их прикрывали все три крейсера, чьи серые силуэты выделялись на фоне берега, а в голове держались эсминцы. Их место указывал лишь дым, поднимавшийся из-за горизонта, да едва торчавшие над ним самые верхушки мачт.

Еще дальше к югу, уже у входа в бухту Ната, поднимались дымы «Олега» и ведомых им пароходов и миноносцев трального каравана, коптивших небо трофейным углем за целый флот. Все эти шлейфы почти створились для наших наблюдателей, сливаясь в сплошной широкий хвост, сносимый ветром к северу-северо-западу. Причем, по мере удаления от берега, образовавшееся серое облако садилось к воде. И хотя его изрядно раздергивало ветром, мутная хмарь больше расползалась в ширину, чем вверх. По этой причине видимость впереди по курсу оказалась гораздо хуже, чем на западных и северных румбах.

Японцы снова пристрелялись довольно быстро, оставив главной целью «Александра», и опять начали бить сосредоточенным огнем исключительно головного. Но из-за свежей погоды они не могли использовать почти половину своих шестидюймовок. К тому же их стрельба стала реже, хоть и оставалась такой же точной. Наши башни сейчас никаких проблем со стрельбой не ощущали, ни из-за волн, ни по техническим причинам. За время разворотов многочисленные и капризные французские контактные группы, уже изученные вдоль и поперек, успели исправить, так что частота залпов с обеих сторон сравнялась.

Русские предпочли распределить наиболее опасные цели между всеми своими кораблями линии. Флагманский «Александр» бил по «Якумо», «Бородино» – по «Адзуме», а «Орел» – по «Токиве». Суммарное число наших попаданий примерно соответствовало японским, но из-за размазанности, чисто визуально создавалось впечатление большей результативности противника.

Замыкавший японскую колонну «Касаги» не обстреливался никем, поскольку сейчас не представлял реальной опасности. Явно перегруженное артиллерией детище завода Крампа, в разы уступавшее в размерах творениям европейских корабелов, волнами трепало больше всех. Хотя обе колонны шли в «тени» островов, отголоски свежей погоды с пролива все же заметно сильнее доставали дальнюю от берега шеренгу броненосных крейсеров. Глядя на то, как «Касаги» зарывался распухшим от казематов носом даже в такие небольшие волны, с трудом можно было представить себе, что он может в этих условиях еще и прицельно стрелять с подветренного борта. В самом деле, вспышки выстрелов с него сверкали заметно реже, чем с остальных, а куда уходили выпущенные им снаряды, вообще было непонятно.

В отличие от первого получаса сражения, когда японцы удивляли раз за разом, действуя совсем не так, как от них ожидали, и вынуждая Рожественского изворачиваться на пупе, чтобы купировать угрозы, в начале пятого часа пополудни оно, по сути, перешло в более спокойную фазу усердного пропускания через стволы пушек содержимого артиллерийских погребов. Размеренная работа людей и механизмов, сопровождавшаяся вздрагиваниями корпуса от собственных залпов и чужих попаданий, сдобренная запредельным выбросом адреналина, подстегиваемого гулом появившегося кое-где пламени, запахом гари и вонью сработавшей шимозы или тротила, да воем разлетавшихся осколков с криками боли и предсмертными хрипами тех, кто оказался у них на пути.

Ведя теперь бой с главными силами японцев правым бортом, все три броненосца одновременно пытались остановить левыми шестидюймовыми башнями упрямо рвавшиеся к конвою два оставшихся бронепалубника. Но успеха не добились. Брызги, подхватываемые ветром, залепляли башенные прицелы, а высоко стоявшие дальномеры работали только на основные цели.

Несмотря на обстрел, «Акаси» и «Такачихо» продолжали рваться на юг и все сильнее жались к берегу. Было хорошо видно, что теперь они совершенно не страдали от погоды и порой довольно точно укладывали свои залпы. Однако эффективной стрельбе мешало их собственное активное маневрирование под градом шестидюймовых снарядов, сыпавшихся с носовых углов. С дистанции примерно в 35–40 кабельтовых ни мы, ни они никак не могли добиться попаданий.

Осознав, что таким манером их не отбить, даже если Като не выкинет какого-нибудь фортеля, Рожественский распорядился передать прожектором на «Богатырь» и «Светлану», уже огибавших мыс Тариозаки, приказ развернуться и встретить настырных японцев подальше от конвоя. Но после двух повторов светограммы никакого отзыва не было. Только после передачи этого приказа по радио, наконец, приняли положенный ответ.

Выполняя распоряжение, крейсера первого ранга в 16:26 круто положили право руля, развернувшись на север-северо-восток, и дали полный ход. С «Акаси», а тем более с «Такачихо» их еще не могли видеть за мысом Саозаки, так что у Добротворского имелись хорошие шансы «приятно удивить» своего противника.

Тем временем в бою с главными японскими силами явно обозначился наш успех. В 16:10 после очередного залпа главного калибра с «Орла» на «Токиве» был отмечен сильный взрыв в районе носового двухъярусного каземата левого борта. Высокий столб дыма с прожилками огня выбросило вверх, раскинув в стороны крупные обломки, после чего на темном силуэте мелькнули длинные и яркие языки пламени, а из обеих труб вырвались струи пара. Сразу прекратив огонь, крейсер выкатился вправо, быстро пропав из вида в собственном дыму и дыме из труб остальных кораблей.

На броненосцах решили, что на нем рванули погреба. Кто-то даже утверждал, что видел в дымных разводах, как он переворачивается и тонет. Но спустя всего три минуты, когда «Орел» уже бил по «Адзуме», покинувший свою колонну японец снова открыло взорам – горящий, явно замедлившийся, тем не менее на ровном киле и на ходу.

А спустя пять минут уже «Адзума» после нескольких кучных накрытий начал травить пар из второй и третьей трубы, заметно сбавляя ход. Рухнула фок-мачта, срубленная снарядом, и явно наметился крен на левый борт. Вскоре он тоже вывалился из строя, но отвернул влево. Сначала решили, что пытается подрезать нам корму, однако он продолжил левую циркуляцию и лег на обратный курс, чем временно перекрыл директрису стрельбы замыкавшему колонну «Касаги», и без того не очень преуспевшему.

Видя это, «Бородино», лишившийся оппонента, и «Орел», только-только пристрелявшийся, сразу перенесли огонь на «Якумо», чередуя залпы с флагманом. Но вскоре «Бородино» начал стрелять по «Касаги», чтобы не мешать собратьям с новыми пушками своими всплесками, упрямо не поддававшимися точным математическим прогнозам.

К этому времени русскую и японскую колонны разделяло всего 20 кабельтовых. Против трех эскадренных броненосцев, из которых видимые повреждения имел только флагман, оставалось всего два японских крейсера, причем один из них – бронепалубный, исключительно из-за своего бронепробивающего главного калибра включенный в линию баталии.

Когда ему, наконец, уделили серьезное внимание, он почти сразу оказался накрыт шестидюймовым залпом, получив снаряд в батарейную палубу у второй трубы. Чрезвычайно плотная компоновка снова вышла японцам боком, так как русский фугас, полноценно рванувший среди пушек и приготовленных к бою снарядов, существенно сократил расчеты и вызвал крупный и опасный пожар.

Но японец в долгу не остался. Сразу два его стодвадцатимиллиметровых снаряда наконец достигли цели. Но поскольку попадания обеих гранат пришлись в броню батареи и верхнего пояса «Орла», от их взрывов пострадала только краска, да появилось несколько небольших осколочных пробоин выше брони.

О них забыли сразу после получения доклада об отсутствии значимых повреждений. Но когда спустя меньше минуты в правый борт на уровне жилой палубы угодил уже 203-миллиметровый бронебойный снаряд с того же «Касаги», похоже, вошедшего во вкус, преимущества крупного калибра были продемонстрированы со всей наглядностью.

Пройдя через каюты кондукторов, он ударился в бимс и рикошетом ушел вниз, проломив 27-миллиметровую защиту крыши средней батареи. Разорвался он уже на броне палубы. Его осколки разбили ограждения вентиляционной шахты правой машины и пробили броневую палубу (два слоя судостроительной стали по 19 миллиметров), проникнув в машинное отделение. Там они пробили масляную цистерну, а дым от разрыва тут же втянуло вентиляцией в машину, выведя на время из строя всю вахту. От удушья в жарком отсеке шесть человек даже потеряли сознание и были вынесены наверх. В результате машина начала сбавлять обороты, что привело к снижению хода. В самой машине также имелись некоторые повреждения от осколков, из-за чего она больше не могла выдавать полной мощности.

Учитывая условия, в которых оказался «Касаги», даже столь результативное попадание можно целиком приписать неизбежным случайностям. Тем более что после этих трех снарядов, настигших броненосец всего за одну минуту, других результатов и не было. Оказалось, что это все, чего он смог добиться в том бою, ставшем последним и для него.

Дуэль почти не бронированного крейсера с броненосцем не могла продолжаться долго, даже учитывая расстрелянные двенадцатидюймовки «Бородино». Уже в 16:25, после еще нескольких попаданий средним калибром, не давших видимого результата, в «Касаги» прилетела и трехсоттридцатикилограммовая стальная бомба. Сразу же все ростры захлестнуло паром, быстро сползшим на корму. И в этот момент его накрыло следующим двухорудийным полузалпом главного калибра.

С броненосца хорошо видели, как один из снарядов ушел серьезным перелетом, а второй вошел в борт чуть ниже главной палубы между трубами. Но никаких новых видимых внешних результатов этого попадания так и не проявилось. Прокатившись по инерции еще пару кабельтовых вперед, «Касаги» окончательно остановился. Волнами его начало разворачивать лагом к ветру и все сильнее раскачивать. Он быстро уходил за корму, впустую частя из уцелевших пушек. По нему больше не стреляли.

Столь быстрая развязка с выходом из боя троих из четырех основных противников стала не меньшей неожиданностью для всех в боевой рубке «Александра», чем прокол с дальней стрельбой. Окончательная победа теперь казалась совсем близкой. Оставалось только додавить японского флагмана да порвать двоих бронепалубных нахалят, если, конечно, броненосный крейсер не отступит, а легкие недомерки не сбегут, что казалось самым логичным в сложившихся обстоятельствах. Долго им втроем против пятерых точно не продержаться.

Начиная с половины пятого пополудни уже все три броненосца били с 15–17 кабельтовых только по «Якумо», удивительно стойко державшемуся под таким огнем. Несмотря на попадания, он сохранял ход и продолжал отвечать из обеих башен и кормового каземата. Все остальные шестидюймовки замолчали после сильного взрыва в районе первой трубы, отмеченного еще в 16:24, после чего там начался мощный пожар, а вскоре последовало несколько ярких вспышек на палубе. Они были очень похожи на взрывы боезапаса, и после них пожар распространился дальше в корму.

Дальнейшее его распространение, судя по всему, остановили, но спустя несколько минут после очередного разрыва тяжелого снаряда в районе третьей трубы произошло новое возгорание. Почти сразу эти пожары слились в один огромный костер, охвативший почти всю середину крейсера. Но все же японец германского происхождения не останавливался, не тонул и не взрывался, хотя и начал замедляться. Да и стрелял он теперь заметно реже и много хуже.

Но к этому времени он и выбывшие напарники уже вполне достойно отметились по своему непосредственному оппоненту. В «Александра» попало не менее десятка только тяжелых снарядов, большей частью именно с «Якумо». Вторая труба оказалась сильно разрушена в задней части двумя последовательными попаданиями 203-миллиметровых снарядов, из-за чего дым из нее широким саваном заволакивал ростры. Во втором отделении кормовой кочегарки пришлось вывести из действия три котла, поврежденных осколками. Шестидюймовая башня на правом срезе была намертво заклинена клочьями разодранной обшивки после попадания крупного снаряда в задний край ее ниши. Правую якорную полку разворотило на всю длину, а якоря с нее выбросило в море. Обрывок якорной цепи теперь свисал из клюза и волочился по волнам, взбивая пену. От взрыва снаряда на мостике у первой трубы загорелись ящики с сигнальными флагами и ракетами, а также разбитые осколками трехдюймовые патроны в носовой противоминной батарее правого борта. Сами орудия, закрытые коробчатыми щитами, не пострадали, но в расчетах были тяжелые потери. Еще четыре больших снаряда ударили в поясную броню, однако защиту не пробили. Из 16 попаданий средним и противоминным калибром самое неприятное пришлось в мамеринец кормовой шестидюймовой башни, заклинив ее. Имелась сквозная пробоина в первой трубе и многочисленные повреждения фальшборта. Правую заднюю грузовую стрелу перебило и отбросило за гротмачту, и в нескольких местах разворотило небронированный надводный борт. Остальные снаряды почти безвредно разорвались на броне башен, носового и кормового казематов, средней батареи и бортового пояса. Кроме густого чада от пожара на мостике и клубов угольной гари из разорванной трубы, дым валил и из-под палубы бака, где смрадно горело масло из расколотого большим осколком редуктора шпилевой машины.

Когда «Якумо» остался один, интенсивность обстрела резко снизилась. Вполне логично, что и попадания во флагман Рожественского почти прекратились. Но, как выяснилось, самые тяжелые повреждения были еще впереди. В 16:32 снаряд из очередного залпа японца угодил в стык крыши и лобовой плиты носовой башни, чуть правее амбразуры правого орудия. Уйдя рикошетом вверх и влево от своей первоначальной траектории, он разорвался над леерами второго яруса мостика, на уровне смотровых щелей боевой рубки.

При этом часть обломков брони проникла через командирский колпак в саму башню, после серии рикошетов вызвав возгорание порохового полузаряда на лотке левого орудия. Правое было уже заряжено, и его затвор успели закрыть. Загоревшийся порох поджег и второй полузаряд, уже поданный в ствол, ударивший тугой огненной струей внутрь башни. Вспышка яркого пламени выплеснулась из ее амбразур, сразу сменившись тяжелым бурым дымом. Весь расчет погиб на месте, а сама башня оказалась выведена из строя.

Одновременно в боевой рубке проникшими туда осколками были убиты командир броненосца капитан первого ранга Бухвостов и лейтенант Церетелли из штаба адмирала. Штурман лейтенант Северцов и младший артиллерийский офицер лейтенант Демидов получили ранения. Сам Рожественский тоже был ранен в грудь и в голову. Штурвал резко перебросило влево, после чего привод руля вышел из строя. Неуправляемый броненосец покатился в циркуляцию и прекратил огонь.

К этому времени «Акаси» и «Такачихо», уже отбитые Добротворским, очень некстати начали отход от конвоя на северо-запад, именно в его сторону. Не преуспев в попытке прорыва к транспортам, являвшимся их главной целью, теперь они увидели перед собой прекрасную возможность отыграться.

До половины пятого часа дня японские легкие крейсера рвались по следам конвоя, как гончие за кабаном. Обстрел с броненосцев их так и не остановил. Медленно опережая наши главные силы, они уверенно продвигались вдоль берега на максимально возможной для них скорости. При этом старичок «Такачихо» все больше оттягивался за корму более молодого «Акаси». Поэтому когда головной японец, едва миновав мыс Саозаки, угодил под очень плотный обстрел откуда-то с юга, со второго бронепалубного крейсера все еще не видели его обидчиков и не могли помочь.

Тем временем крейсер капитана первого ранга Усико уже открыл ответный огонь всем левым бортом. Быстро поняв, что путь на юг наглухо перекрыт, так как к уже видневшимся вдалеке транспортам мимо двух больших русских бронепалубников точно никак не проскочить, в 16:32 Усико приказал круто повернуть вправо. Ситуация была еще далека от критической. Дистанция позволяла организованно отступить. А к моменту завязки полноценного боя «Такачихо» успевал подтянуться.

Но японцам не повезло. Хотя дальномер выдавал сорок кабельтовых до «Богатыря», а до шедшего ему в кильватер «Светланы» еще больше, уже в третьем русском залпе последовало попадание в корму, где сразу начался пожар. Из-за дыма этого пожара с «Такачихо» не смогли разобрать поднятый на фалах сигнал и морзянку сигнального фонаря с мостика «Акаси», сообщавшего о противнике. Но довольно скоро и с отстающего увидели открывшиеся за мысом трехтрубные силуэты.

При этом из-за своего резкого маневрирования в ходе прорыва, предшествовавшего этой стычке, оба японца лишь ненамного смогли опередить нашу главную колонну. А поскольку шли сходящимся с ней юго-западным курсом, дистанция от броненосцев до них в момент начала отворота не превышала 27 кабельтовых, и их прекрасно видели чуть впереди правого траверза головного «Александра». Из-за этого оставалось только с максимальной поспешностью отступить в северном направлении, проскочив у Рожественского под кормой, продолжая бой с крейсерами на отходе.

Однако еще до завершения их разворота русский флагман неожиданно вывалился из строя, явно потеряв управление. Тут же оба японских легких крейсера бросились к нему. «Акаси», хотя и горел в корме, резвости еще не потерял и активно отстреливался. Первое почти случайное попадание в него так и оставалось до сих пор единственным. Продолжавшие преследование «Богатырь» со «Светланой» мазали, хотя дистанция продолжала уменьшаться. А «Такачихо» вообще до сих пор не был под огнем и после разворота сразу продолжил бить по броненосцам, оказавшимся для него заметно ближе.

Получив «контузию», сам «Александр» уже не имел реальной возможности полноценно отбиваться от двух небольших крейсеров. Руль все еще не действовал, а наводить уцелевшие башни на быстроходные цели с кренящегося в крутой циркуляции броненосца было явно безнадежным делом, так что японцы расстреливали его почти безнаказанно. Часто тявкавшие трехдюймовки никак не могли считаться адекватным ответом. Тем более что и они мазали.

С флагмана не подавали никаких сигналов, поскольку роковым попаданием не только спалило башню и выбило командный состав, но еще и вымело мостик, свалив укрывавшуюся за броней рубки с неподбойного борта сигнальную вахту. Но и так было совершенно очевидно, что такой резкий бросок в сторону от почти добитого врага вовсе не маневр, а следствие повреждений. Поэтому «Бородино», шедший вторым в русской колонне, продолжил движение прежним курсом, чтобы отжать огрызавшегося и не желавшего тонуть «Якумо» от подранка. А замыкавший строй «Орел», с которого скоро углядели явно обозначившуюся японскую атаку, так же круто положил «лево руля». Теперь для него главными целями снова оказались легкие крейсера, уже встречаемые башнями левого борта с «Бородино». «Акаси» почти закрыло всплесками пристрелочных полузалпов.

Японцы правильно поняли маневр корабля, замыкавшего русскую колонну, и обрушились всеми своими скорострелками на «Орла», вынужденно молчавшего в развороте. Теперь даже ветер не мешал им, и огонь с короткой дистанции оказался весьма эффективным с самого начала. За те долгие несколько минут, что потребовались капитану первого ранга Юнгу, чтобы лечь на восточный курс, его корабль получил целых девять попаданий, снова с носовых ракурсов.

Сначала был пробит фальшборт под левой носовой противоминной батареей за мостиком. Затем в течение десятка секунд три снаряда разорвались на небронированной обшивке позади средней башни и еще один – на лобовой плите кормовой башни главного калибра. Его осколки изрубили надстройку между кормовыми шестидюймовыми башнями, но на боеспособности броненосца это никак не отразилось, так же как и несколько разрывов на бортовой броне.

Но когда снарядом, влетевшим в амбразуру носового трехдюймового каземата, подожгло разбитые осколками беседки со снарядами, вспыхнул сильный пожар, сопровождающийся детонациями. Перегородки разбило взрывом и сбитой со станка пушкой. За считанные секунды оказались повреждены все четыре трехдюймовки, стоявшие в нем, немногие выжившие получили ранения и ожоги. Дым, быстро проникший в подбашенное отделение, затруднял обслуживание носовых орудий главного калибра, заставляя нервничать прислугу погребов. Там почувствовали очередной резкий маневр, а потом услышали резко участившиеся удары вражеских снарядов по корпусу и большой «бабах» где-то рядом, но толком не знали, что творится наверху.

В дополнение ко всему в этот момент откуда-то из дыма вдалеке на северо-западе неожиданно появился «Токива», тут же открывший огонь по обоим створившимся для него русским броненосцам. Ответить этому недобитку оказалось уже некому. Утешало, что это пока было не слишком опасно.

К тому времени как «Орел» встал на восточный курс и смог снова наводить свою башенную артиллерию, быстро приближавшийся «Акаси» оказался всего в девяти кабельтовых от него прямо по носу. Все пушки, способные простреливать эти сектора, сразу разрядили, фактически прямой наводкой. С мостика видели, как рвущийся к подбитому броненосцу крейсер ловил снаряд за снарядом.

Но первый эффект от них оказался близок к нулю. Несмотря на несколько достоверных попаданий из бортовых башен, отлично видимых с такого расстояния, разрывов или хотя бы какого-то иного их воздействия отмечено не было. Даже когда удачно лег в цель один из снарядов носовой 305-миллиметровой башни, ничего не изменилось. Все в боевой рубке хорошо видели, как он вошел в борт под кормовым мостиком, выбив сноп искр, но за этим абсолютно ничего не последовало. Бронебои, поданные к орудиям для боя с тяжелыми кораблями, просто прошивали узкий корпус крейсера третьего ранга насквозь без разрыва.

Только когда в дело пошли поднятые из погребов фугасы, появились видимые повреждения. Тротиловые гранаты эффектно разорвались в носу и в середине корпуса недалеко от ватерлинии, но в азарте атаки «Акаси» их не почувствовал. Он продолжал нестись вперед и часто стрелять из всего, что было. Вполне благополучно пересек курс и, выходя в позицию для торпедной стрельбы по «Александру», оказался в секторах стрельбы кормовых башен «Орла». Тут он сразу получил еще одно достоверное попадание тяжелым снарядом куда-то в борт позади второй трубы. Опять бронебоем, поскольку пушки там уже были заряжены еще для «Якумо». И снова ничего!

Шестидюймовки не выпускали «Акаси» из-под кучных накрытий, уже полностью перейдя на фугасы, но остановить его так и не смогли. Вместе с часто тявкавшими трехдюймовыми батареями левого борта они лишь еще больше подпалили корму да выбили пару орудий.

Но в 16:42 его везению все же пришел конец. Когда он уже почти настиг все так же беспомощно кружащийся русский флагман, тяжелый фугас из перезарядившейся носовой башни «Орла», выпущенный вдогонку, дал, наконец, результативное попадание. Дистанция в этот момент уже начала увеличиваться, но еще не превышала полумили, то есть оставалась в пределах прямого выстрела.

Хотя сам взрыв снаряда, проткнувшего борт снова за второй трубой, так и остался не виден, взметнувшийся сразу за этим столб пара из трубы и вентиляторов второй кочегарки дал понять, что до хрупких и жизненно важных внутренностей крейсера он все же смог добраться. «Акаси» начал быстро замедляться и тут же получил залп из кормовой башни, успевшей заглотить толстыми казенниками уже фугасы. Они оба очень хорошо легли под самым бортом, прямо в ватерлинию.

Когда всплески от взрывов опали, стало видно, что всю середину японца заволокло паром, густо валившим из-под палубы и всех дефлекторов. Он окончательно встал, начав заметно клониться влево и почти перестав стрелять. Не меняя курса, «Орел» прошел за его кормой, уже сильно горевшей и совершенно разрушенной, еще какое-то время продолжая выметать палубы частым продольным огнем противоминных пушек из бортовых батарей и кормового каземата. Все серьезные калибры к этому моменту уже было приказано наводить на более приоритетную и опасную цель, которой в данный момент, несомненно, стал «Такачихо».

Но для этого еще нужно было развернуть тяжелые бронированные башни на носовые углы, что требовало некоторого времени. А пока по японцу с остервенением били башни и немногочисленные трехдюймовки правого борта, способные простреливать носовые сектора, до того, как он ушел за диаметраль влево, успевшие сделать всего несколько прицельных выстрелов. Несмотря на смешную дистанцию, остановить бронепалубный крейсер почти в четыре тысячи тонн водоизмещения это, конечно, не могло. Даже на его стрельбу заметным образом не повлияло.

Пытаясь уклониться от почти состоявшейся атаки, Юнг приказал положить «право руля». Но на такой бандуре мгновенно руль не перекинешь, и огромный тяжелый корпус броненосца явно не успевал уйти с линии возможного торпедного залпа. Дистанция стремительно сокращалась. Противоминные батареи левого борта хлопали с максимальной частотой, начав мазать из-за того, что палуба качнулась под ногами комендоров от резкого изменения курса.

«Такачихо», пользуясь тем, что с самого начала этой атаки по нему вообще никто не стрелял, спокойно держал максимальные обороты на винтах и методично обстреливал «Орел» с острых носовых углов. Его снаряды вскрыли надводный борт слева от форштевня выше брони, разбили правое крыло мостика и повредили обе трубы.

Но, самое главное, отсутствие какого-либо противодействия и хороший обзор всего поля боя позволили экипажу довольно медлительного старого крейсера как следует осмотреться и, срезав угол, занять максимально выгодную позицию для минной атаки сразу обоих русских кораблей аппаратами разных бортов.

Когда подстрелили почти прорвавшегося к цели «Акаси», он уже вышел на финишную прямую, находясь чуть справа по носу от «Орла», и быстро приближался к нему, завершая поворот влево и вставая на встречный западный курс. Теперь первая намеченная жертва сама бежала под выстрел. Дальше предполагалось проскочить между вражескими линкорами на минимальной дистанции, побортно отстрелявшись из траверзных аппаратов. Их уже подготовили, тщательно осмотрев и проверив мины.

С броненосца прекрасно видели открытые минные порты и выдвинутые в боевое положение совки. А башни, тяжело гудя моторами и редукторами, безнадежно запаздывали с разворотом и теперь уже точно никак не успевали захватить такую близкую и опасную цель до точки минного выстрела.

В этот момент в бой вновь вступил «Александр». Описав менее половины своей уже третьей циркуляции, он наконец восстановил работу рулевого привода, встав почти строго на восточный курс. Теперь появилась возможность нормально стрелять из того, что осталось. Его пострадавшая носовая башня хотя уже и меньше дымила, все еще не действовала. Так и замерла, развернув стволы вправо, чуть за траверз. Но для кормовых пушек и всего правого борта угол доворота, чтобы привести «Такачихо» в сектор стрельбы, оказался минимальным, так что почти сразу после восстановления управления три шестидюймовые башни и кормовая главного калибра смачно разрядились в упор.

Для японца неожиданный залп с русского флагмана оказался почти мгновенным концом. Ни с «Орла», ни с «Александра» так и не успели разглядеть, сколько и каких снарядов попало. Видели только, как в 16:43 в районе грот-мачты из его правого борта вырвался вверх и в стороны сноп огня и обломков. Тут же рядом с яркой вспышкой рвануло еще что-то, после чего последовало несколько гораздо более мощных взрывов, закрывших сначала корму, а потом и весь крейсер облаком дыма и пара. Одна за другой упали мачты. Вокруг падали в воду обломки. Это был явно конец для него.

А спустя меньше минуты очнувшийся от нокдауна «Александр», проходя совсем близко за кормой «Акаси» и наверстывая пропущенное, вогнал залп из шестидюймовых башен уже своего левого борта еще и в эту неподвижную мишень. Промахов почти не было. Снаряды взбили столбы воды под самым бортом или вошли в корпус с острых кормовых углов. Взрыватели сработали штатно. И без того уже накренившийся крейсер дрогнул, но этим весь видимый эффект и ограничился. Он так и не начал стремительно валиться набок или проваливаться в воду кормой, как ожидали, хотя этот залп наверняка прикончил его. Трехдюймовки, еще раньше принявшиеся обильно сыпать бронебоями, заставили замолчать немногие последние уцелевшие орудия.

Дать второй залп уже не успели. Очнувшийся флагман тоже начал круто ворочать через правый борт, выходя на пересечку курса все еще довольно далекого «Токивы», до сих пор сильно дымившего из огромного провала в борту слева от командирского мостика. Несмотря на это, он продолжал посылать залп за залпом по скучившимся русским броненосцам.

К этому времени «Бородино», сцепившийся с «Якумо» на предельно малых дистанциях, совершенно скрылся в дыму юго-западнее. На месте гибели «Такачихо» все еще продолжало клубиться, поднимаясь вверх и закручиваясь, грязное серое облако, полностью закрывшее для «Орла» с «Александром» агонизирующего «Акаси». Примерно в трех милях строго на юг виднелись наши бронепалубники, все еще несшиеся на выручку атакованным броненосцам, но так и не успевшие принять участие в ликвидации угрозы.

Вдруг над ними взвились три ракеты цветного дыма. По своду сигналов это означало минную опасность. Судя по всему, с них обнаружили мины в воде. Это объясняло маниакальное упорство японцев при сближении, а потом в сохранении своими главными силами именно юго-западного курса. Похоже, они надеялись загнать броненосцы на минное поле.

Сейчас единственным реальными досягаемым противником для «Орла» и «Александра» оказался подбитый, но отнюдь не беззубый «Токива». Правда, он явно был не в лучшей форме. С него стреляли, причем совсем не часто, только башенные орудия и верхний кормовой каземат. Но все их снаряды на такой дальности ложились с большим разбросом, и попаданий он все еще не добился, хотя на нервы действовал.

Подходить ближе к двум броненосцам на нем явно не спешили. А после того как «Александр» и «Орел» уверенно легли на западный курс, так и не справившийся с повреждением броненосный крейсер и вовсе постарался уклониться от боя. Едва поняв, что безнаказанности пришел конец, прекратил обстрел и начал активно маневрировать, заметно ускоряясь.

С первых минут преследования стало ясно, что он явно превосходит в скорости «Орла», а особенно «Александра», заметно севшего носом из-за затопленных на всякий случай погребов носовой башни. Довольно быстро ему удалось затеряться в дыму, сносимом ветром от ушедших на юго-запад кораблей.

В 17:12, поняв бесперспективность продолжения погони, броненосцы прекратили преследование, развернувшись на юг. Туда, откуда еще совсем недавно доносился гул тяжелых залпов, теперь почему-то стихший. Видимость в южной части горизонта совсем испортилась. Ни своих, ни чужих кораблей теперь не было видно, а волна, ставшая встречной, захлестывала в имевшиеся на обоих пробоины выше броневого пояса. Для их заделки пришлось снизить ход до малого. Радио не работало из-за поврежденных антенн. Ситуация оставалась неясной.

После выхода из строя нашего флагмана, а следом и «Орла», для его прикрытия против «Якумо» остался только «Бородино». Поскольку главный калибр был изношен уже до предела и не мог стрелять точно, к тому же все тротиловые снаряды для него успели израсходовать, командир броненосца капитан первого ранга Серебренников не надеялся быстро прикончить своего противника, оказавшегося невероятно живучим. Для ускорения дела он распорядился призвать сигналом бронепалубники Добротворского, так как считал, что оставшиеся где-то в дыму за кормой два броненосца вполне в состоянии постоять за себя в борьбе с небольшими японскими крейсерами.

К моменту получения вызова Серебренникова «Богатырь» и «Светлана» уже несколько минут не могли стрелять по своим японским собратьям, слишком близко подошедшим к нашим броненосцами. Четыре серых силуэта почти сливались друг с другом и серой стеной ложившегося на воду дыма позади них в двух с половиной милях севернее.

С мостика «Богатыря» видели, как откуда-то из этого столпотворения выбросило облако белого пара. Что стало тому причиной, никто не знал. А немного погодя сигнальщики радостно завопили, что «Алекандр» правит прямо и снова стреляет. Причем, судя по сильной вспышке, высветившей профиль «Орла», и поднявшемуся где-то за ним характерному грибообразному облаку, стало ясно, что стреляет неплохо, и кто-то из японцев, похоже, вообще взорвался.

На отправленные с «Богатыря» запросы ответов с броненосцев не было, так что Добротворский понятия не имел, что именно там творится. Когда разобрали сигнал с «Бородино», его крейсера все еще продолжали нестись полным ходом к флагману, надеясь все же успеть отметиться.

Рассчитывая, что корабли линии, отразив атаку, немедленно вернутся к своей главной задаче и оставят покалеченные японские крейсера ему на добивание, он не спешил исполнять приказ Серебренникова, бывшего с ним равным по званию, и пусть назначенного младшим флагманом, но всего лишь командиром корабля первого ранга, а не начальником отряда. К тому же впереди маячила реальная возможность записать именно на свой счет достаточно увесистого японца. Но как лучше обставить подобное игнорирование, еще не решил.

Недолгие колебания Леонида Федоровича с принятием решения прервал доклад сигнальщика. С шедшей следом «Светланы» обнаружили плавающую мину, скорее всего, сорванную с якоря, о чем сразу подали условный сигнал ракетами и отмигали ратьером на головного.

Тут же и с «Богатыря» увидели эту опасность всего в полукабельтове справа по корме от крейсера. В свете такой новости взрыв японца мог иметь совершенно другую причину. Хотя встречавшие конвой тральщики в этих водах мин и не нашли, вполне могло оказаться, что и крейсера, и маячившие впереди броненосцы уже находились на минном поле, выставленном дальше от берега. Им просто везло до сих пор, а вот кто-то из японцев нарвался на свою же мину.

Вполне возможно, что это совсем новое заграждение, и о нем был извещен только японский командующий, а их легкие крейсера, из-за превратностей боя оторвавшиеся от главных сил, оказались в неведении. Путь на север для добора подранков теперь казался опасным. Вообще было желательно срочно убраться подальше от берега.

Как только «Орел», а следом и «Александр» закончили разворот через правый борт, выходя на западный курс, Добротворский тоже повернул на юго-запад и начал нагонять далеко оторвавшийся от всех головной броненосец. Он собирался обогнать его и занять позицию прямо перед японским флагманом, откуда и начать громить его продольным огнем. Там мин точно не должно было оказаться. Более короткий путь на аналогичную позицию позади «Якумо» не давал преимуществ, так как бить его с кормы будет мешать дым и ветер, закидывающий брызгами оптику.

Начать стрелять сразу возможности не имелось. Сначала было далеко, а потом противника почти полностью закрыло корпусом «Бородино». Только спустя четверть часа гонки на полном ходу, еще даже не встав в голову формируемой колонны, большие бронепалубные крейсера смогли наконец открыть огонь. К этому времени Добротворский уже изложил свои соображения Серебренникову семафором и получил «добро».

В 16:49, находясь впереди и левее «Бородино» и быстро его обгоняя, «Богатырь» дал первые пристрелочные залпы по «Якумо» с 14 кабельтовых. Японский флагман уже ничем не мог ему ответить. Продолжая двигаться наперерез, быстро пристрелялись, по мере сокращения дистанции перейдя на беглый огонь. Ход снизили, чтобы сохранить удобную позицию, обстреливая горящий броненосный крейсер фугасами продольным огнем с прямой наводки. Корректировка больше не требовалась.

Броненосный крейсер, уже заметно замедлившийся к этому времени после очередного попадания тяжелого снаряда куда-то в середину корпуса, сопровождавшегося выбросом пара, начал набирать дополнительные повреждения еще и от многочисленных скорострелок обоих русских крейсеров первого ранга.

В его теперешнем положении это становилось весьма опасно, поскольку вся защита в постоянно омываемой волнами носовой части уже ушла под воду, и новые пробоины быстро увеличивали поступление воды. С ней уже явно не справлялись насосы. Вполне возможно, что прекратись бой сейчас, до ближайшего своего берега он бы и так не добрался. Однако окончательную точку в карьере «Якумо» поставил следующий нашедший его двенадцатидюймовый снаряд.

В 16:58 после попадания снаряженной пироксилином стальной бомбы в борт напротив первой башни перед командирским мостиком поднялся высокий столб огня, в котором сразу совершенно исчезли сама башня и передняя часть надстройки. В воздух взлетели какие-то обломки, а нос начал еще сильнее зарываться в волны. Весь мостик быстро заволокло дымом, вырывавшимся откуда-то из потрохов, и от разраставшегося пожара, в котором продолжали сверкать вспышки отдельных, уже не таких мощных взрывов, ход падал. Быстро нарастал крен на левый борт. Уцелевшая артиллерия замолчала.

С «Бородино» и крейсеров тоже прекратили огонь, поскольку всем стало ясно, что противник тонет. Оставленный в покое японец тут же двинулся к цусимскому берегу, развернувшись к обогнавшим его русским крейсерам своим правым, не пострадавшим в бою бортом. На «Бородино», оказавшемся в семи кабельтовых у него перед носом, сначала решили, что он пытается ввести в дело свой штевневый минный аппарат, и дали еще один залп. Но ответа не последовало. Да и крышка этого аппарата уже глубоко ушла под воду, что исключало возможность его использования. Достать наши крейсера, оказавшиеся у него теперь совсем рядом справа, «Якумо» тоже не пытался. Да и не мог этого сделать из-за увеличивающегося крена влево.

По нему больше не стреляли, давая остаткам экипажа возможность спастись. Там, где не было огня, люди уже толпились на палубе, готовясь бросить в воду все, что могло плыть. Но таких безопасных островков, зажатых со всех сторон огнем, на избитом японском флагмане осталось совсем немного. Кто-то, не выдержав, прыгал в воду.

Не имея времени для организации спасательных работ, командир «Бородино» капитан первого ранга Серебренников приказал идти на север, а крейсерам следовать за ним. Оттуда доносились раскаты не таких уж и далеких залпов. Небольшой отряд двинулся назад, но, учтя сведения о минах, полученные от Добротворского, приняли мористее. «Александра» и «Орла» постоянно вызывали по радио, но те молчали, хотя никаких помех не было. Канонада тоже стихла. Крейсера запросили о повреждениях и потерях, но таковых не оказалось.

Вскоре смог стал редеть. Справа, примерно в семи милях к северо-востоку, открылся район недавнего боя между японскими легкими крейсерами и броненосцами, где угадывался силуэт одинокого горящего парового судна. Из-за неудобного ракурса опознать его не смогли, но на броненосец оно было не похоже. Да и по докладу Добротворского наш флагман и его опекун смогли отбиться и удалялись на запад, когда он их видел последний раз.

Спустя еще пару минут хорошего хода уже различили в серой мгле прямо по курсу характерные высокобортные двухтрубные силуэты. Они стояли без хода. Приблизившись, обменялись опознавательными и сообщили об агонии «Якумо», запросив дальнейших инструкций с флагмана. В ответ узнали, что «Такачихо» взорвался, а «Акаси» разбит, не имеет хода и не боеспособен.

Активно обменивались семафорами. Выяснилось, что на «Орле» и «Александре» повреждены растяжки антенн, поэтому они не могут использовать свой беспроволочный телеграф и вызовов с «Бородино» не слышали. Из всех трех броненосцев больше всего пострадал, естественно, флагман. Он все еще горел, а носовая часть сидела в воде заметно глубже обычного. Однако выяснилось, что подводных пробоин все же нет, а изменение осадки вызвано вынужденным затоплением носового погреба главного калибра из-за произошедшего возгорания в башне. Его уже начали осушать. Потери в людях оказались большими. Только теперь на «Орле», «Бородино» и крейсерах узнали, что тяжело ранен и сам адмирал Рожественский.

Так сложилось, что после выхода из строя флагмана русской эскадрой фактически никто не командовал. Броненосцы разделились и не видели друг друга, действуя индивидуально. «Орел», чей командир являлся младшим флагманом в броненосном отряде, находился рядом с «Александром», прикрывая его и не имея возможности видеть все поле боя. «Бородино» добивал остатки японской броненосной колонны, и его командир также не обладал достаточной информацией для отдачи каких-либо распоряжений. А к тому времени, когда все сошлись вместе, бой, можно сказать, уже кончился.

В соответствии с пунктом боевого приказа, доведенного до всех офицеров еще во Владивостоке, в командование отрядом теперь вступил капитан первого ранга Серебренников. И сейчас ему нужно было срочно принимать решение, начать отлавливать японских подранков либо идти к Цусима-зунду, следом за конвоем, для его защиты.

Но дальше к югу даже в самом проливе было полно мин, так что соваться туда считалось слишком опасно. Свежая погода не позволяла организовать встречу непосредственно из Цусима-зунда. Да и готовых к выходу тральщиков там уже не осталось. Единственный безопасный путь в Озаки в сложившихся обстоятельствах начинался от Окочи, поскольку фарватер от Цусима-зунда туда уже был пробит и проверен.

В этот момент по радио пришло сообщение с «Олега», что он уже проводил тральщики до зоны ответственности батарей и встретил наши пароходы, вместе с «Донским» и эсминцами отогнав три вспомогательных крейсера, пытавшихся их атаковать у бухты Ната. Никаких других чужих кораблей поблизости не видно. С транспортов уже видели вход в Цусима-зунд и читали морзянку гелиографов с береговых укреплений, так что реальной угрозы для них больше не было.

Поскольку потребность в обеспечении сохранности судов и грузов отпала, появилась возможность добрать подранков. День клонился к вечеру, но часа два-три светлого времени для этого еще были. Стоило поспешить. В Озаки передали приказ отправить тральщики назад в Окочи для обеспечения последующей встречи и проводки эскадры.

Коротко посовещавшись, приступили к поискам. Бронепалубные крейсера отправили на запад и северо-запад для разведки и перехвата возможно отходивших к Фузану и Мозампо поврежденных японских кораблей. А броненосцы двинулись на северо-восток, где виднелся мотавшийся на волнах и все еще не имевший хода «Касаги». Минных аппаратов на наших кораблях не было, вызывать миноносцы долго, да и погода не соответствует, так что для ускорения процесса добивать решили главными калибрами.

Между тем дым разгоняло ветром, и в пяти милях к востоку стало хорошо видно еще не затонувший «Акаси». Он дрейфовал с заметным креном, но на воде еще держался, так что ему тоже следовало уделить должное внимание, так сказать, попутно. Где-то поблизости бродили во мгле и «Адзума» с «Цусимой». Они не могли уползти далеко.

К половине шестого, когда чуть довернули в сторону «Акаси», стало ясно, что он тонет. Крейсер сильно горел, а левым бортом ушел в воду до верхней палубы, все больше погружаясь кормой. Крен превышал 20 градусов и явно увеличивался. С него поспешно уходил экипаж. На воде виднелись импровизированные плоты. Шлюпок не было. Видимо, все оказались разбиты в бою. В Озаки отправили телеграмму с указанием его места и распоряжением послать кого-нибудь для спасательных работ, а сами двинулись на север к «Касаги».

Этот пострадал меньше и держался на плаву уверенно. Даже начал стрелять при нашем приближении, хотя и не мог дать хода. Его все так же сильно качало, и ни один из выпущенных снарядов не упал даже близко от броненосцев. В ответ на предложение прекратить бессмысленное сопротивление и покинуть корабль стрельба стала только чаще.

Тогда броненосцы начали обходить его с носовых углов, склоняясь к западу и не подходя ближе, чем на две мили, не спеша открыли огонь. Державшийся теперь в середине колонны «Александр» быстро пристрелялся, после чего все трое методично «причесали» упрямца продольным огнем. За пятнадцать минут пальбы в полигонных условиях удалось добиться множества попаданий по неподвижной цели, в том числе и главным калибром, что привело к возникновению сильных пожаров и нарастающего крена на правый борт.

Не став более задерживаться у совершенно разбитого и быстро терявшего плавучесть флагманского и единственного крейсера вице-адмирала Дэва, «Бородино», «Орел» и «Александр» еще круче взяли к западу, где вдалеке виднелись дымы еще двух неизвестных кораблей.

Скоро стало ясно, что броненосцы их нагоняют. С кормовых ракурсов далеко не сразу смогли разглядеть, что ближайшим дымит «Адзума», шедший с заметным креном на левый борт. Чуть дальше в сторону корейского берега ковылял и «Цусима». На них передали ратьером: «Ваш флагман потоплен. Предлагаю сдаться и спасти экипаж». Но никакого ответа так и не дождались.

К «Адзуме» приближались с побитого левого борта, открыв огонь с двадцати двух кабельтовых. Японец начал отвечать, но из-за крена его снаряды ложились недолетами. Он шел всего на семи узлах, заметно сев в воду, так что броненосцы спокойно смогли занять удобную для себя позицию. Видя его беспомощное положение, снизили скорость, повторно предложив спустить флаг и спасать команду. Но в ответ снова началась стрельба. Крен стал уменьшаться, и вскоре он уже доставал до нас.

Тогда в 18:33 броненосцы дали полный ход и возобновили обстрел и без того явно тонущего крейсера. Дистанция начала увеличиваться, так что попаданий противник так и не добился, в отличие от нас. За девять минут стрельбы было отмечено три попадания главным калибром. Шестидюймовых набралось более десятка. После чего так и не спрямленный до конца крен на левый борт начал быстро увеличиваться, а ход упал еще больше. Башни не действовали. Из всех орудий стреляла только одна 76-миллиметровая пушка на кормовом мостике, но в 18:56 замолчала и она. Стало ясно, что даже до корейского берега ему не дотянуть.

Прекратив стрельбу, «Александр» и «Орел» продолжили погоню за «Цусимой», хорошо видимым теперь впереди прямо по курсу. А «Бородино» развернулся и полным ходом двинулся к «Адзуме». Тот все сильнее валился на левый борт и, прежде чем броненосец успел приблизиться, перевернулся вверх килем и скрылся под волнами. Удалось подобрать только 27 человек. Офицеров среди них не было.

К этому времени «Цусима» уже был остановлен вышедшими ему наперерез с юга нашими бронепалубниками. Имея в действии всего одну машину, он не мог полноценно маневрировать, а повреждения по артиллерийской части, быстро накопившиеся с началом стрельбы, не позволили оказать реального сопротивления. Когда подошли броненосцы, крейсер уже почти не отвечал, имел крен на левый борт и стоял неподвижно. С «Александра», державшегося в полутора милях за кормой, опять предложили покинуть корабль.

В ответ японец попытался развернуться к броненосцам правым бортом и начал стрелять еще и по ним из двух уцелевших пушек. Сразу прогремели два залпа с крейсеров, подошедших почти в упор, после чего из-под палубы повалил пар и вспыхнул сильный пожар на баке, а следом ударили еще и броненосцы. Но задерживаться здесь они не собирались, сразу дав ход и двинувшись на запад, к Фузану, в то время как «Богатырь» со «Светланой», пройдя малым ходом под самой кормой замолчавшего «Цусимы», сбросили на воду пробковые койки и оставили два баркаса, после чего бросились догонять главные силы.

Остатки японского экипажа предполагалось подобрать чуть позже, а пока надеялись до темноты перехватить еще и ускользнувшего «Токиву». Но его так и не нашли и в 19:00 были вынуждены повернуть к Окочи, прекратив погоню. До наступления ночи предстояло еще встретиться с тральной партией и миноносцами эскорта, которые будут обеспечивать проводку на рейд Озаки.

На обратном пути собрали свои баркасы, переполненные моряками с уже затонувшей «Цусимы». Подобрали и всех, кого нашли среди плававших обломков. А вскоре к эскадре присоединился и «Бородино», тоже закончивший спасательные работы на месте гибели «Адзумы». Потом точно так же прочесали и район упокоения «Касаги». К этому времени солнце уже совсем ушло за горизонт, окрасив тучи на западе в багровые тона.

Поскольку приемка на борт такого количества людей, вполне ожидаемо, затянулась до темноты, к Окочи вышли, считай, уже ночью. Там встретились с тральщиками. Из обмена приветствиями выяснилось, что оба миноносца, охранявших тральный караван, побывали на месте гибели «Акаси» более часа назад и теперь уже передали всех спасенных на пароходы тральной партии. Из экипажа «Такачихо» никого так и не нашли. Часть людей с «Акаси» на пробковых койках и прочих подручных средствах вплавь ушла к цусимскому берегу. Их не искали из-за нехватки времени, но сообщили на сигнальный пост, чтобы из местного гарнизона выслали разъезды к мысу Саозаки и дальше к югу вдоль побережья для поиска. Из Окочи туда отправили посыльную шхуну.

«Якумо» затонул, так и не дойдя до бухты Ната. Его гибель видели сразу с трех сигнальных постов. Всех уцелевших из его команды почти сразу подобрали миноноски и шаланды из продвигавшегося в это время к Окочи трального каравана. Они сейчас же были размещены на дежурном пароходе, стоявшем в бухте Сасу, который включен в ордер, формируемый для проводки больших кораблей в Озаки. Из-за свежей погоды безопасная проводка за тралами все так же была возможна лишь вдоль самого берега.

Пока вели все эти переговоры, достигли входных створов фарватера, начав вытягивать свою колонну вдоль безопасного канала. Пришедшие с тральщиками баржи и лихтеры с грузами растаскивались по местам назначения для разгрузки. Их предполагалось освободить к полудню следующего дня, чтобы еще засветло увести обратно в Цусима-зунд. Но это была уже забота тыловиков.

По радио уведомили Озаки о начале движения, а на тральщики сообщили о возможном заграждении между мысами Саозаки и Тариозаки, где с крейсеров видели сорванную с якоря мину. Вперед выслали миноноски для обеспечения ночной навигации и охраны фарватера от возможных вылазок противника.

Из Озаки, едва приняв радио, выслали навстречу все оставшиеся катера и миноноски, не задействованные в дозорах. Там всех сильно беспокоила такая значительная задержка. Опасались возможной резкой реакции японцев в виде минных атак. Днем миноносцев не видели, но ожидали их активизации ночью. Шли с полным затемнением и выброшенными противотуманными буями.

Эти последние мили для измотанных прорывом и боем экипажей показались самыми длинными. Только после полуночи, так никого не встретив и благополучно пройдя за тралами, эскадренные броненосцы и оба крейсера первого ранга встали на рейде своей базы на Цусиме. Пароходы конвоя к этому времени уже разгружались в бухте Озаки и порту Такесики.

Глава 4

Из показаний японских офицеров и матросов, попавших в плен во время боя у Окочи (третьего Цусимского сражения).

Когда от дозорных судов, развернутых восточнее северной оконечности Цусимы, к вице-адмиралу Като начали поступать регулярные сообщения о больших кораблях, двигающихся на запад, стало окончательно ясно, что он все же успел перехватить неожиданно проворный русский конвой.

Хотя точный состав его эскорта был еще не известен, теперь появилась возможность проработать план предстоящего боя с учетом всех имевшихся сил. Вариантов имелось не много, но единственным, сулившим хоть какой-то выигрыш, являлась попытка связать боем со своими броненосными крейсерами все большие русские корабли, позволив отряду Уриу заняться транспортами и их непосредственным охранением.

Причем его главной целью с самого начала должны были стать не пароходы, а тральная партия. В этом случае, учитывая плотность минных заграждений у Цусима-зунда, появлялись шансы если не уничтожить, то хотя бы задержать конвой совместными усилиями обоих отрядов до наступления темноты либо вынудить его укрыться на стоянке в Окочи. Далее предполагалось отвести крейсера для пополнения боезапаса и бункеровки, предоставив возможность атаковать поврежденные русские корабли миноносцам и отрядам «Кокутай». То, что уцелеет, можно будет добить артиллерией с рассветом.

Но после короткого радиообмена со штабом морского района Мозампо от этой идеи пришлось отказаться. Состояние моря в Корейском проливе не позволяло выходить из закрытых гаваней никаким малым судам. Пришлось делать ставку на решительный артиллерийский бой, который обязательно должен был завершиться до окончания светового дня, поскольку ночная навигация глубокосидящих кораблей в заваленных минами водах у Цусимы без специальных лоцманов считалась слишком опасной.

Хоть как-то усилить ударную группировку за счет местных сил береговой обороны возможности не имелось. Большая часть полноценных вспомогательных крейсеров вместе со всеми истребителями осталась у Като за спиной и в данный момент охраняла стоянки транспортов с армейскими грузами в Броутоновом заливе либо действовала в северной части Японского моря и проливе Цугару. А все остальные несли службу слишком далеко на юге, у Квельпарта и Готских островов.

Из совсем недавно мобилизованных и мало-мальски вооруженных пароходов, что оставались в районе Цусимского пролива, еще до ухода флота к Гензану сформировали группы охраны судоходства. Все они сейчас стерегли маршруты движения японских судов от берегов Империи к портам в Корее и континентальном Китае, через которые снабжалась армия, и держали свои позиции к югу от Цусимы. Оттуда они просто не могли успеть подойти, так что использовать даже их для отвлечения внимания и части артиллерии противника не получится.

Взвесив все обстоятельства, Като решил не отказываться от первоначальных планов навязать Рожественскому бой на больших дистанциях, в пределах 40–50 кабельтовых, используя превосходство в скорости хода своих крейсеров. Японский флот считался подготовленным к этому гораздо лучше. Такая тактика позволяла максимально эффективно реализовать превосходство в скорострельности главного калибра и снизить результативность шестидюймовой артиллерии, немалая часть которой на японских кораблях оказывалась обречена на бездействие из-за хлесткой волны, к тому же шедшей навстречу. Близко расположенные к воде порты батарейных палуб из-за нее не представлялось возможным открыть. К тому же на таких дистанциях эффективно работать могли только фугасы, а проникающая способность русских бронебойных снарядов резко снижалась.

По части же фугасных боеприпасов явное и неоспоримое превосходство до сих пор сохранялось за японцами.

Но ситуация сильно осложнялась отсутствием точных карт минных заграждений у Цусима-зунда. Те, что имелись у штаба действующей эскадры, уже сильно устарели. Поэтому при составлении боевого приказа пришлось ограничиться предписанием: «Не приближаться к западному берегу Цусимы южнее бухты Мине ближе пяти миль». Севернее ее до начала корейской десантной операции мин японцы не ставили.

Постоянные уточнения и не прекращавшиеся согласования изрядно затянулись. Только далеко после полудня боевой приказ был наконец доведен до командиров всех крейсеров. Все это время поддерживалась устойчивая связь по радио с базой Мозампо и Фузаном, откуда были вызваны стоявшие на бункеровке вспомогательные крейсера «Тахочи-мару», «Рюхо-мару» и «Дзунье-мару».

Им приказали развернуть дозорную линию в непосредственной близости от Цусима-зунда для перехвата отдельных пароходов, которые, возможно, попытаются прорваться в Озаки самостоятельно с началом боя, а также для наблюдения и противодействия тральным работам.

В начале четвертого часа дня в многочисленных дымах, встававших над горизонтом слева по курсу, с верхушек мачт удалось разглядеть пять силуэтов. Впереди шли два трехтрубных крейсера, головной с башнями в носу и корме. Следом за ними – три одинаковых больших высокобортных двухтрубных башенных корабля.

Это могли быть только русские. Они явно огибали северную оконечность Цусимы, идя в западном направлении, что делало встречу с ними неизбежной. Полная боковая проекция открывшихся силуэтов позволила однозначно опознать их как «Богатырь», «Светлану» и броненосцы типа «Бородино». Дальше к берегу виднелись еще дымы, вероятно, принадлежавшие непосредственно конвою.

Таким образом, получалось, что трем японским броненосным и одному бронепалубному крейсеру, собранным в первый отряд, и трем бронепалубникам контр-адмирала Уриу предстояло вступить в бой с двумя крейсерами первого ранга и тремя новейшими русскими эскадренными броненосцами. Несмотря на неравенство в силах, это было все же хорошей новостью, так как Като ожидал увидеть здесь же еще и «Николая» с «Навариным» и «Нахимовым». Чисто теоретически время и возможность для объединения с Цугарским отрядом у Рожественского были. Это сделало бы соотношение сил по числу кораблей совсем не в пользу японцев.

Приказав Уриу с началом стрельбы держаться восточнее и попытаться за дымом прорваться к конвою, он в 15:14 двинулся на пересечку курса противника, встав на юго-западный курс и дав полный ход. На такой скорости резкие короткие волны захлестывали палубы даже броненосных крейсеров до самых башен, а на бронепалубниках вообще пришлось убрать прислугу от носовых плутонгов. Но Като рассчитывал, что ближе к островам волна несколько уменьшится. На фалах «Якумо» взвился сигнал: «Судьба Империи зависит от нас! Пусть каждый с честью выполнит свой долг!» До броненосцев было около 120 кабельтовых, и дистанция быстро уменьшалась.

Понимая, что сейчас его позиция не позволит вести прицельный огонь из-за сносимого навстречу дыма и сильного забрызгивания всей оптики дальномеров и приборов наведения орудий, Като спешил быстрее сойтись на желаемую дальность, попутно оттянув своих оппонентов как можно дальше к западу. После чего было бы очень неплохо проскочить под кормой русского главного отряда, чтобы оказаться между Цусимой и броненосцами, отсекая их от конвоя, и обогнать, чтобы обойти с юга для улучшения условий собственной стрельбы.

Превосходство в скорости давало шанс на успешную реализацию этого маневра, но вот позволит ли противник?!

Два бронепалубных крейсера первого ранга, снова державшиеся в боевой линии впереди броненосцев, вызывали некоторую тревогу. Они вполне могли провести охват головы японской колонны, что уже проделывали в первом Цусимском бою. В скорости хода они как минимум не уступали японцам, а благодаря своим размерам обладали достаточной живучестью, чтобы какое-то время уверенно вести бой даже с броненосными крейсерами. Это могло серьезно затруднить маневрирование основным силам.

Такое построение противника заставило Като подумать о выдвижении «Касаги» в голову своей колонны для противодействия им. Конечно, отогнать эти крейсера, суммарным водоизмещением превосходящие его втрое, он явно не сможет, но, по крайней мере, закроет собой главную ударную силу, позволив ей целиком сосредоточиться на первостепенных целях. Конечно, для него самого при подобной рокировке вероятность уцелеть будет где-то около нулевых значений, но другого выхода Като пока не видел.

Стоя на верхнем мостике «Якумо», он всматривался в дымы и едва различимые серые силуэты на горизонте, пытаясь предугадать дальнейшие действия своего противника. А время уходило, и требовалось определяться с выбором. Но прежде чем было принято хоть какое-то решение, шедшие впереди броненосцев «Богатырь» и «Светлана» круто положили лево руля и очень быстро скрылись за колонной больших русских кораблей, пропав из вида.

Дистанция продолжала сокращаться, но пока оставалась запредельной для ведения огня. Вдруг в 11:36 совершенно неожиданно русские начали пристрелку. Поскольку до них все еще оставалось много больше 70 кабельтовых, что было предельной величиной дальнобойности для 305-миллиметровых пушек броненосцев, сначала никто не склонен был считать это реальной угрозой.

Но ощущение относительной безопасности почти сразу улетучилось. Парные залпы головного русского неизменно ложились в опасной близости от японской колонны. Причем их частота неприятно удивила. Русские стреляли с равными промежутками времени между залпами и, судя по всему, с равными поправками прицела и целика, поскольку пары всплесков вставали словно ступени. Вторая группа таких всплесков, уйдя перелетом в два кабельтова по «Якумо», пришлась на «Адзуму», буквально поднырнувшего под них. В результате, хотя целью, несомненно, являлся «Якумо», первое попадание, скорее всего случайное, пришлось во второго в строю.

Тяжелый снаряд, с лязгом и огромным снопом искр чиркнув по верхней части вертикальной брони левого бока носовой башни, ушел дальше в надстройку, легко свернув фундамент 76-миллиметровой пушки. Задев его лишь по касательной, 330-килограммовая туша отклонилась вниз и вправо, начав пронизывать тонкие внутренние корпусные конструкции, палубы и переборки. Почти не замедлившись от этого, она снова вскользь ударила в шахту подачи боеприпасов носового левого каземата, прогнув его защиту, намертво заклинив элеватор и снова изменив траекторию движения. После этого, прошив настил батарейной палубы, снаряд проломил одну из поперечных переборок уже пустых верхних угольных ям и от удара об обшивку борта, наконец, взорвался.

Причем сила взрыва оказалась неожиданно большой. Все прилегающие помещения заполнились удушливым черным дымом. Осколками пробило сразу несколько поперечных переборок, а взрывной волной вспучило и разодрало в клочья подволок разрушенного бункера. В результате удара самого снаряда и мощной взрывной волны одна из 178-миллиметровых броневых плит нижнего пояса оказалась вывернута наружу своим нижним передним углом, начав обильно забирать воду в развороченные угольные ямы.

Большие разрушения не позволили быстро добраться до пробоины изнутри, так что заделать ее до полного затопления отсека не удалось. Хотя бы просто ограничить район затоплений сразу тоже оказалось невозможно по этой же причине. Вода быстро разливалась вдоль скоса, а потом и по верху горизонтальной части броневой палубы, начавшей клониться к прорехе из-за появившегося крена.

К подводным повреждениям, полученным от этого снаряда, добавлялась еще и носовая башня главного калибра, которой он лишь едва коснулся в самом начале своего извилистого конечного отрезка траектории. Там от резкого сотрясения разбило в пыль всю оптику и лампы освещения, на время вышла из строя гидравлика. Но к моменту начала стрельбы приводы башни исправить успели, так что в бою она участвовала, получая указания по установке прицела и целика через посыльных с мостика.

Как показал дальнейший ход боя, принятые всеми за невероятное везение, самые первые накрытия вовсе не были случайностью. К тому же помимо феноменальной точности стрельба броненосцев на столь большую дальность оказалась неожиданно частой. Всплески быстро и неумолимо подобрались к японскому флагману, после чего под огнем оказались и оба других броненосных крейсера. Но там разброс все же оказался больше, скорее всего, по причине худшей видимости целей. Долго ждать новых попаданий не пришлось.

Уже в шестом русском полузалпе свой первый тяжелый снаряд получил «Якумо». Один из пары удачно легших фугасов дал прямое попадание, разорвавшись, едва пробив палубу в носовой части, ближе к левому борту. Взрывом проделало большую пробоину в настиле батарейной палубы, а взрывная волна и осколки сильно повредили внутренние помещения. Причем часть из них, пробив палубы, еще и пронизала борт, вылетев в море. Через не очень большие, но рваные пробоины над тонким носовым поясом волнами начало захлестывать воду в значительных количествах. Заделать их на большом ходу оказалось очень не просто. Все, что успевали закрепить, сразу выбивало бешеным напором набегавшей воды.

А накрытия не прекращались. Хотя прямых попаданий больше пока не было, на «Якумо» от близких разрывов открылась течь в румпельном отделении, при этом электрический привод руля вышел из строя. Осколками вывело из строя два 76-миллиметровых орудия, а на кормовом мостике ранило старшего офицера.

Шедшие следом «Адзума» и «Токива», также находившиеся под огнем, страдали только от осколков. Видимо, частично скрытые дымом головного крейсера, они временами пропадали из вида для противника. Разброс в адресованных им залпах был гораздо большим, хотя русские снаряды все время ложились неподалеку. Но и сами они почти не видели, кто их бьет.

Зато на «Якумо» уже не только с мачты, но и с мостика могли наблюдать, как с общей частотой в четыре двенадцатидюймовых снаряда в минуту стреляла вся русская броненосная колонна, медленно ползущая поперек японского курса. Отвечать мог только головной, и то лишь носовой башней. Но из-за встречного ветра и брызг все еще не удавалось определить дальность до цели.

Като уже успел немного отойти от шокировавшей всех неожиданно опасной стрельбы противника, считавшегося небоеспособным. Пока было только два попадания в его корабли, без фатальных последствий. Оба пострадавших сохранили скорость и артиллерию, хотя, судя по рапортам и появившемуся крену у «Адзумы», урон оказался неожиданно большим. Позиция была неудобной, но пока его вполне устраивало, что отряд главных сил оттягивал на себя весь огонь противника. Достаточных оснований отказываться от первоначальных планов он еще не видел.

Уже в 15:44 три бронепалубника Уриу повернули строго на юг, начав прорыв к конвою и развив максимальную скорость. Одновременно с этим броненосные крейсера приняли немного влево, пытаясь сбить прицел противнику. Но без особого успеха. В 15:45 последовало второе попадание тяжелого снаряда в «Якумо». Ударив с острых носовых углов в заднюю кромку крыши верхнего носового каземата правого борта, снова фугасный снаряд вспорол ее, а следом и примыкавшую заднюю переборку каземата, ранив в нем двоих человек. Затем он легко проткнул настил палубы, сразу после чего сработал взрыватель. Силой взрыва верхнюю палубу выгнуло сводом, полностью смяв и разрушив все легкие переборки под ней, а батарейную проломило на площади более пяти квадратных метров. Осколки прошили помещения вокруг, до которых не добралась взрывная волна, в том числе проникнув и в носовой погреб-накопитель правого борта[3], повредив дымоходы и вентиляционные шахты первой кочегарки, а головная часть, продолжив свое движение, пробила еще и переднюю стенку нижнего носового каземата этого же борта. В нем были убиты четыре номера из расчета, а приготовленный у орудия заряд вспыхнул, выведя его из строя.

Совсем скоро курс броненосных крейсеров буквально уперся в борт головного броненосца Рожественского. Дистанция приближалась к намеченной планом для начала стрельбы. Но сейчас поворот вправо на параллельный с русскими курс, с последующей классической перестрелкой и дальнейшим оттягиванием их к западу, казался уже менее выгодным, чем немедленный рывок влево на предельной скорости под корму броненосцев, чтобы попытаться отсечь их от транспортов. Нужно было что-то решать, причем срочно. Надеялись, что резкая смена курса все же должна сбить пристрелку.

Теперь уже было абсолютно ясно, что, по крайней мере в части главного калибра, все три «Бородинца» боеспособны полностью. Причем даже более, чем были до этого, судя по частоте, с которой их башни извергали дымные выхлопы залпов, и тому, как удачно они ложились.

Такой точный и невероятно частый русский огонь на больших дистанциях оказался неприятным сюрпризом для японцев. Като, будучи в прошлом артиллерийским офицером, хорошо понимал принципы, по которым русские его организовывали. В теории все было просто. Флагман пристреливается, передает данные на другие корабли. Там их пересчитывают, исходя из своей позиции по отношению к нему и к противнику, скорости, своей и противника, и нескольких прочих влияющих факторов, пропускают это все через таблицы согласования для имеющихся вариантов боеприпасов, калибров и типов артиллерии и стреляют.

Обыкновенная тригонометрия и прочая не самая высшая математика. Скучно, но зато точно. Однако реализовать все это на практике, обеспечив приемлемые скорости поступления, учета и обработки данных, обычным морским офицерам, а не лучшим профессорам из университетов!.. Таких методик не то что в японском флоте, но, пожалуй, даже ни в одном другом еще не было. К тому же столь вопиющая достоверность определения расстояний, когда цель еще даже не видна за горизонтом для башенных наводчиков!.. И частота залпов!.. В то время как с японских кораблей все еще не могли даже определить дальность.

Но как следует обдумать все это ему не дали. Получив доклады о многочисленных повреждениях, нанесенных его флагману всего двумя попаданиями, Като понял, что нужно срочно выводить отряд из-под такого губительного обстрела. О бое на больших дистанциях теперь не могло быть и речи. Оставалось надеяться реализовать большую скорострельность «армстронговских» пушек броненосных крейсеров накоротке. К тому же это давало шанс использовать новые английские бронебойные снаряды, которые, по заверениям их создателей, были способны пробивать даже самую современную броню, по толщине равную их калибру, с десяти кабельтовых. Ну и торпеды, конечно, но настолько сближаться пока, пожалуй, не стоит.

Окончательно осознав, что оттягивать Рожественского дальше к западу столь примитивным способом уже слишком опасно, Като решил немедленно начать прорыв всеми силами к цусимскому берегу, резким отворотом влево направив свою колонну под хвост русской. Нужно было спешить. На фалах взвился сигнал «Держать полный боевой ход!», но сам «Якумо», судя по рапорту механика, сейчас не мог выдать более 17 узлов.

Уже в момент поворота очередная пара русских снарядов легла под самым правым бортом головного японского броненосного крейсера. Все, кто был в его третьей кочегарке, услышали и почувствовали сильный удар в подводный борт, явно отличавшийся от простых близких разрывов. Вода, появившаяся почти сразу из горловин нижней угольной ямы, не оставила никаких сомнений в том, что он не прошел бесследно. Люки немедленно задраили. Это предотвратило расширение зоны затоплений, ограничив ее только угольным бункером. Дальнейшего падения хода удалось избежать. До головного русского броненосца все еще оставалось более четырех миль.

Довольно скоро встав на курс 163 градуса, японская колонна получила все шансы проскочить у броненосцев под кормой, одновременно сбив им пристрелку Кроме того, из такой позиции могли стрелять все четыре крейсера, а не только головной. Воспользовавшись этим, «Адзума» и «Токива» немедленно начали пристрелку из носовых башен главного калибра. Но точных данных для стрельбы до сих пор не было даже на больших крейсерах. А «Касаги», идя против волны, вообще не мог использовать свои орудия, стоявшие на баке, из-за чего скромно помалкивал, поскольку для остальных его пушек противник находился по-прежнему вне секторов стрельбы.

«Якумо», «Адзума» и «Токива» стреляли по головному русскому броненосцу, вскоре введя в дело и 152-миллиметровую артиллерию на верхней палубе. Дистанция продолжала быстро уменьшаться, дойдя до 34–37 кабельтовых. Но слишком быстрое ее изменение отнюдь не способствовало успешной пристрелке, а данные постоянно забрызгиваемых дальномеров оказывались лишь приблизительными.

Слева колонну первого отряда уверенно обгоняли бронепалубные крейсера контр-адмирала Уриу. Впрочем, явно вырвался вперед только головной «Цусима», за последние полчаса заметно прибавивший хода, в то время как замыкавший «Такачихо» изрядно отстал и, наоборот, уже оттягивался даже за траверз флагмана главных сил. Где-то на полпути между ними на пределе возможностей своих машин шел «Акаси». По этим трем крейсерам никто не стрелял, в то время как они пытались пристреливаться по концевому броненосцу. Волна ближе к береговой черте была заметно меньше, но небольшие корабли все еще слишком сильно раскачивало. Добиться явного накрытия ни одному из них также до сих пор не удалось.

Довольно скоро русские разглядели предпринятый Като маневр и приняли превентивные меры, начав разворот «все вдруг» через левый борт и ложась на обратный курс. Все на мостике «Якумо», кто видел это, отметили безупречность его исполнения совершенно одинаковыми кораблями, шедшими в короткой колонне.

Из-за резкой смены курса сразу на 16 румбов «Бородинцы» на несколько минут вынужденно полностью прекратили собственную стрельбу, давая возможность отыграться на себе. Однако японцам не удалось воспользоваться этой отдушиной. Страдая от забрызгивания оптики, броненосные крейсера по-прежнему стреляли не точно. Несмотря на достигнутые накрытия, попаданий отмечено не было.

В 15:57 Рожественский уже лег на обратный курс, сразу возобновив огонь. Причем теперь броненосцами обстреливался и «Цусима». К этому времени Като приказал принять вправо, ложась на курс, параллельный своим бронепалубникам. Решил, что так будет проще организовать сосредоточенный огонь при прорыве.

Поскольку оба японских и русский отряды снова шли пересекающимися курсами, да вдобавок и хода добавили, сколько могли, дистанция начала сокращаться еще быстрее, чем раньше. Теперь уже Като имел возможность в самое ближайшее время поставить под продольный огонь всех своих семи крейсеров русскую колонну. Однако сразу вслед за этим сражение должно будет превратиться в беспорядочную свалку на минимальных дистанциях.

Подобное развитие событий давало возможность использовать торпеды. Впрочем, по словам минного офицера, это казалось весьма сомнительным, учитывая неудобные ракурсы, высокие скорости и, скорее всего, встречные курсы целей. Зато русские с их башенным расположением среднекалиберной артиллерии получали явные преимущества на острых курсовых углах против казематной системы японцев. Като уже видел такое в первой Цусимской битве и всячески хотел избежать чего-либо подобного здесь и сейчас.

Скоро стало окончательно ясно, что для завершения прорыва не хватает каких-то одного-двух узлов скорости. Снова нужно было менять план. Решив начать бой своим целым левым бортом, японский командующий приказал легким крейсерам продолжать атаку, а главным силам ворочать на запад, чтобы разойтись с противником на контркурсах и снова попытаться охватить корму русского строя.

В случае, если Рожественский соблазнится близостью слабо защищенных крейсеров Уриу и замешкается с очередным разворотом на обратный курс, могла представиться возможность в итоге обойти противника главными силами и оказаться к югу от него, чтобы волны и брызги мешали стрелять уже русским. Даже если его намерения окажутся разгаданы, бросок на запад вынудит Рожественского снова разворачиваться на обратный курс, опять прекращая стрельбу на этот раз уже под плотным перекрестным огнем с обоих японских отрядов с коротких дистанций.

Невзирая на быстро усиливающийся обстрел, все четыре броненосных крейсера в образцовом порядке последовательно повернули вслед за «Якумо» почти строго на запад, открыв частый и точный огонь левым бортом по оказавшемуся теперь концевым русскому флагману. На этот раз пристрелялись быстро, сразу перейдя на беглый огонь, начав засыпать его снарядами.

Сразу после 16:00 дистанция между колоннами больших кораблей, расходившимися левыми бортами, лишь немного превышала полторы мили, и обе стороны развили максимальный темп стрельбы. При этом японские отряды поставили русских в два огня. Пока броненосные крейсера вгоняли свои залпы в высокие борта броненосцев с их левой стороны, Уриу успешно осуществил охват головы русской колонны. Его флагман «Цусима» довольно скоро оказался прямо перед носом «Орла», громя его продольным огнем из всех пушек и даже готовясь стрелять торпедами, о чем известил соответствующий вымпел, поднятый над ним.

Совсем незадолго до этого головной легкий крейсер, оказавшийся почти под самым цусимским берегом, качать практически перестало, и его артиллеристы смогли добиться нескольких достоверных попаданий. Тянувшиеся следом «Акаси» и «Такачихо» били по «Бородино». Но попадали заметно реже, так как все еще не вошли в узкую штилевую зону у берега. При этом в ответ все трое до сих пор получали только залпы из двух шестидюймовых башен головного русского броненосца и его носовой половины главного калибра, в первые минуты бивших по «Цусиме», но не слишком точно.

Однако эта неточность оказалась обманчивой. Сначала последовала небольшая серия шестидюймовых снарядов, без серьезных последствий рванувших в корпусе, а уже в 15:59 в правый борт флагмана Уриу угодил 305-миллиметровый фугас. Попадание пришлось всего на полметра выше ватерлинии, прямо под кормовым орудием. Пройдя поперек всего корпуса, снаряд взорвался уже у противоположного борта, разрушив офицерские каюты и наружный борт. Кормовые помещения средней палубы начало заливать через четыре большие осколочные пробоины, в жилых помещениях начался пожар. Но пока это было не критично. Хотя от сотрясения на время прекратили огонь кормовые орудия, скорость крейсер не потерял и руля слушался.

Прилетевшие довеском в течение следующей минуты еще два шестидюймовых снаряда, пробившие вторую трубу и борт под полубаком, тоже не сильно повлияли на его боеспособность. «Цусима» уверенно резал курс броненосной колонне и вел частый и эффективный ответный огонь. Хотя силы были явно неравными, маленький крейсер невероятным образом пока умудрялся избегать тяжелых повреждений под усиливавшимся огнем.

Противники быстро сошлись на дальность прямого выстрела среднекалиберных орудий. Теперь шестидюймовый и противоминный калибры русского броненосца попадали довольно часто. Но фортуна еще не отвернулась от японцев. Страдали в основном надстройки и фальшборт. Хотя множественными попаданиями и были разбиты три орудия, но подводная часть корпуса и главные механизмы не страдали.

Повезло, что по какой-то неведомой причине носовая 305-миллиметровая башня с русского корабля уже не имела возможности стрелять так часто, как в самом начале боя. Но каждый ее залп все еще мог мгновенно прикончить «Цусиму». И это произошло! Следующее попадание броненосным главным калибром сразу и бесповоротно выбило крейсер из боя.

В 16:01 снова фугасный снаряд ударил в борт под 76-миллиметровым орудием № 8 немного выше ватерлинии. Далее, разбив в пыль мешки с углем, которыми был обложен глассис машинного отделения и его световые люки, он раздвинул своей тушей бухты стальных тросов и котельные колосники, служившие дополнительной защитой горизонтальной части палубы над машинами, и вплотную прижался к броне. В этот момент сработал взрыватель.

В результате взрывом разнесло оба световых люка и все легкие конструкции в округе и проломило возвышавшуюся над цилиндрами защиту с противоположного от противника борта. Обломками броневых решеток с проходок вентиляции и крышек люков, а также осколками брони и снаряда полностью вывело из строя правую машину. Давление в паровой магистрали резко упало, но крейсер по инерции и на остатках пара еще смог отвернуть влево, освобождая путь к транспортам двум оставшимся кораблям отряда, которым «Цусима» фактически проложил дорогу, приняв на себя весь огонь противника.

Сейчас было достаточно еще пары залпов, и головной японский бронепалубный крейсер оказался бы гарантированно уничтожен, но ему снова повезло. В 16:02 Рожественский начал второй крутой разворот на обратный курс, на этот раз через правый борт, опять вынужденно прекратив огонь.

Зато со всех японских крейсеров, включая увечного «Цусиму», обстрел наоборот усилился. Были отмечены первые попадания в русский флагманский корабль, опознанный как «Александр III», и в «Орел», снова становившийся замыкающим в строю. Японцы надежно пристрелялись, а броненосцы, наоборот, молчали.

В этот момент казалось, что прорваться за линию русских главных сил все же удастся хотя бы двум кораблям из отряда. Они до сих пор счастливо избегали обстрела и уже сели на хвост ушедшим за мыс Саозаки тяжелогруженым пароходам, чьи черные дымы четко просматривались среди многочисленных буро-серых шлейфов их эскорта и трального каравана далеко на юго-западе. Держа максимальный ход, «Акаси» и «Такачихо» пересекли обозначенный вехами русский фарватер и двинулись на юго-запад, держась левее его и чуть ближе к берегу. Оставаясь на этом курсе, они быстро сокращали отставание. Казалось, что никаких преград впереди больше нет.

А броненосцы, завершив маневр и оставив отряд контр-адмирала Уриу лишь под беспокоящим огнем, всей артиллерией своей монолитной колонны навалились на броненосные крейсера. Своим разворотом они почти однозначно не позволяли главным японским силам обойти себя с запада. Да и обмен ударами с минимальной дистанции, предшествовавший резкой перекладке руля, не прошел бесследно для кораблей отряда, возглавляемого Като. Полностью реализовать свои артиллерийские возможности они опять не смогли.

На «Якумо» оказалась временно выведена из строя кормовая башня главного калибра после попадания в лобовую плиту между амбразур шестидюймового снаряда. Хотя броня и выдержала, расчет здорово контузило, нарушив настройку тонкой механики прицелов. Еще несколькими средними снарядами пробило ходовую рубку, вентиляторы первой кочегарки, катер на рострах.

Но самые серьезные повреждения снова были от тяжелых снарядов. Один из них, пробив верхний пояс, разорвался между дымоходами второй и третьей кочегарок, повредив их и вентиляцию отделений. Второй пробил борт под носовым казематом левого борта и взорвался от удара в броню шахты подачи боезапаса. От его удара и детонации части боеприпасов на подъемнике шахта оказалась полностью разрушенной, а пол каземата вспучило, повредив фундамент орудия и намертво его заклинив. В батарейной палубе возник сильный пожар. Горели раскиданные взрывом заряды. Горячий дым втянуло через пробитую вентиляцию в первую кочегарку, что отнюдь не в лучшую сторону повлияло на ее работу. Огонь проник даже в погреб, но был потушен его обслугой. Третий тяжелый снаряд, отрикошетив от воды, серьезно повредил верхнюю часть второй трубы, разворотив ее левую заднюю верхнюю треть.

Шедший вторым «Адзума» находился под огнем с «Бородино». Он также получил ряд попаданий шестидюймовых снарядов, но большую их часть остановила броня. Повреждения от них оказались незначительными. Но когда в 15:57, еще до того как крейсер повернул на запад, в плиту верхнего пояса под вторым носовым казематом правого борта ударил 305-миллиметровый фугас, броня уже не выдержала. Хотя снаряд и пришел с острых носовых углов, 127 миллиметров закаленной стали борта все же проломило в верхней части, у самого стыка с толстой боковой плитой защиты артиллерии. Обломки брони и осколки снаряда разрушили несколько переборок, вспоров жилую палубу. Ударом и последовавшим сразу взрывом каземат сильно встряхнуло. Орудие и весь расчет вышли из строя. Зажало и заклинило элеватор. К счастью, пожара не было.

Спустя пять минут, уже после окончания маневра, крейсер снова ощутимо содрогнулся. Следующий снаряд, настигший его, видимо, был уже бронебойный, так как, попав в небронированный борт, разворотил шпангоут и прошил весь корпус насквозь. Он разорвался уже после того, как пересек батарейную палубу между дымоходами первой и второй кочегарок, нырнул в жилую палубу и через пустую угольную яму правого борта выбил плиту верхнего пояса чуть ближе к носу от места предыдущего попадания. Саму плиту раскололо на несколько частей и отшвырнуло в море, а на ее месте теперь торчали обломки брусьев деревянной подкладки, разбитых в щепу мощным ударом изнутри.

После этого почти десять минут «Адзума» получал только шестидюймовые и более мелкие попадания, не сказавшиеся на его способности продолжать бой. Зато, когда уже вдогонку, перед самым началом своего разворота, «Бородино» опять добился попадания главным калибром, повреждения вновь оказались очень тяжелыми. Снаряд угодил в стык верхнего и нижнего поясов напротив грот-мачты. При этом пятидюймовая броня снова не выдержала удара, пропустив его внутрь корпуса.

Взрывом разрушило подволок и переборки находившегося за броней пустого угольного бункера и повредило вентиляционные шахты машинного отделения левого борта. Из-за крена от самого первого попадания эта большая пробоина оказалась почти на ватерлинии, и вода сразу хлынула внутрь, дальше разливаясь по корпусу в корму вдоль скоса бронепалубы и даже поверх ее плоской части, еще больше увеличивая крен. Несмотря на все это, «Адзума» продолжал вести точный ответный огонь из оставшихся орудий.

Шедший третьим «Токива» обстреливался на этом этапе боя только кормовыми башнями «Орла» и получил лишь четыре попадания гранатами среднего калибра. Все они пришлись в броню пояса и защиты артиллерии. Ущерб от трех из них ограничился несколькими осколочными пробоинами. А четвертый снаряд, угодивший в щит верхней кормовой казематной шестидюймовки, ненадолго вывел из строя само орудие и его обслугу.

Пострадавших артиллеристов быстро заменили другими, а пушку смогли исправить. Недостатка в запасных номерах не было, так как помимо людей с неподбойного борта можно было использовать и безработную прислугу нижних казематов батарейной палубы. Там до сих пор даже орудия оставались втянутыми внутрь по-походному, а ставни задраенными по-штормовому.

Проблемы со стрельбой были у всей носовой группы артиллерии. Постоянно заливало прицелы башни и обоих казематов верхней палубы под мостиком, обильно обдаваемых брызгами. Подобные сложности испытывали все японские корабли, особенно «Касаги», в то время как высокобортные русские броненосцы переносили такую погоду более спокойно, а поскольку ветер дул им в спину, могли уверенно действовать своими башнями на любых курсовых углах.

После того как Рожественский снова развернулся на 16 румбов и начал выравнивать свой строй, явно намереваясь двинуться на запад, Като оказался в 29 кабельтовых северо-западнее его головного броненосца, которым снова стал флагманский «Александр». При этом японцы сильно опережали русскую колонну и все так же сосредоточенно били по нему. Он горел, но продолжал отвечать, так же как и оба его ведомых. В 16:08 они уже набирали скорость и опять пристреливались по всем трем броненосным крейсерам.

Используя свою позицию, Като начал склоняться к югу, охватывая голову русской колонны. Но Рожественский легко ушел от этого охвата, развернувшись к 16:14 на запад-юго-запад. Теперь японские главные силы оказались на его правом траверзе. Их «армстронговские» пушки били гораздо чаще, обдавая высокие, заваленные внутрь борта и надстройки броненосцев огнем и раскаленным железом. В ход шли пока только фугасы, уже поданные в башни и казематы. Ими сминало и рвало стальную обшивку, перебивая шпангоуты и оголяя массивные броневые конструкции, порой тоже пошатнувшиеся, но все же устоявшие.

Однако весовая категория у русских была намного тяжелее. Это чувствовалось. К тому же они пробивали броню. Первый же двенадцатидюймовый снаряд, попавший в «Токиву», вынудил его покинуть боевую линию. Фугасная стальная бомба кормовой башни «Орла» угодила чуть выше задраенной амбразуры нижнего носового каземата левого борта, проломила броню и взорвалась под самым полом верхнего яруса, вызвав моментальную детонацию того остатка, что еще не успели выпустить этажом выше, и боеприпасов, подаваемых из боевого коридора[4]. Хорошо, что в нижнем, не воюющем этаже других снарядов не было.

Но и без этого от мощного взрыва массивный корпус содрогнулся и застонал разбегающимися по всем его частям затухающими вибрациями. Броневые плиты верхнего каземата шестидюймовой толщины разбросало, как подушки с дивана, одной из них сбив с фундамента ближайшее палубное орудие, сплющив его бронированный щит. Левый край носовой надстройки разрушило взрывной волной, а крыло мостика завернуло вверх, воткнув чудом усидевшую на нем 76-миллиметровую пушку в обломки ходовой рубки. Рангоут и антенны оборвало, качнув фок-мачту вправо. Теперь она сильно раскачивалась на ходу, что не позволяло сигнальщикам, сменившим погибшую вахту, вести наблюдение с марсов.

Палубу между ярусами вместе с фундаментом пушки разнесло в клочья, а бортовая броня нижнего каземата разошлась по стыкам, вызвав просадку двух плит верхнего пояса с нарушением герметичности обшивки за броней вплоть до броневой палубы. Втянутой внутрь помещения пушкой, раскрепленной по-походному, но сбитой с крепежей, проломило настил батарейной палубы, а само орудие изуродовало до состояния металлолома. Его станок тоже. От сотрясения выбило предохранительные клапаны на котлах в обеих кочегарках, выбросив из труб плотные столбы пара. Начался мощный пожар. Ярко горящий «Токива», тонущий в черно-буро-белых клубах, медленно покатился вправо и резко сбавил ход, быстро потеряв противника из вида.

С выходом его из строя японский огонь ослаб на треть. Но было видно, что попадания в «Александра», наоборот, только участились. Японцам удалось хорошо пристреляться, и их башни и боеспособные казематы работали сейчас с максимальной производительностью. Головной русский броненосец временами был почти не виден за дымом разрывов прямых попаданий и всплесками от близких недолетов. Его стрельба стала совсем редкой и не такой точной.

В отличие от своего флагмана, двое других, безрезультатно обстреливаемых с «Касаги», по-прежнему имели возможность действовать в почти полигонных условиях. И русские быстро сумели этим воспользоваться. Учитывая сравнительно небольшую дальность, было совсем не удивительно, что они очень быстро добивались накрытий, даже меняя цель.

После выхода из боя «Токивы» «Орел» сразу перенес огонь на «Адзуму», плотно накрыв его парными залпами башен. В течение следующих десяти минут самому слабому из броненосных крейсеров досталось едва ли не больше, чем он мог вынести. Сначала сразу два шестидюймовых снаряда пробили вторую трубу, разорвавшись уже на выходе, разворотив ее правую сторону в самом низу ниже колена. При этом осколками разбило палубную шестидюймовку и шлюпку на нестреляющем борту и повредило котел в кочегарке. Но это было мелочью. В 16:14 в верхний пояс чуть ниже и ближе к носу от второго нижнего каземата на уровне новой ватерлинии снова ударил тяжелый снаряд. Броня опять не смогла его остановить. Проломив ее, он разорвался у передней части дымохода третьей кочегарки, на бронепалубе, повредив осколками, проникшими через проломы в ней и через броневые решетки, сам дымоход и два котла под ним. Затем последовали три удачных попадания шестидюймовых фугасных снарядов, легших вдоль борта позади кормовой башни чуть выше бронирования, но уже ниже нового уровня воды. В результате начало быстро заливать жилую палубу в корме позади цитадели, а по мере увеличения осадки и крена – через поврежденную вентиляцию еще и третью кочегарку и левую машину. Затем опять попадание главным калибром, на этот раз в фок-мачту. Прошитая насквозь разорвавшимся уже после этого снарядом, она еще какое-то время стояла, но потом все же рухнула влево.

Итогом всего этого стало распространение фронта борьбы с затоплениями от жилой палубы и ниже на большую часть длины корпуса в корму от носового траверза. Все больше клонясь на левый борт и оседая кормой, «Адзума» был вынужден покинуть линию, резко положив «лево руля» в сторону противника, чтобы встать к волнам менее пострадавшим бортом. Его казематные и палубные орудия дали на циркуляции еще пару залпов вслед уходящим на юго-запад русским броненосцам, но заметных результатов не добились. После этого артиллерия замолчала, так как от сотрясений все время выбивало заделки из пробоин и подкрепления немногих уцелевших переборок и люков, которыми пытались сдержать быстро прибывавшую воду.

Для выравнивания крена затопили погреба правого борта и часть коридоров, что несколько спрямило корабль, но осадка увеличилась настолько, что в воду ушла пробоина на месте выбитой броневой плиты верхнего пояса, из которой вскоре тоже выдавило заделки. К этому времени успели мало-мальски заткнуть самые опасные пробоины в левом борту, только уменьшив поступление воды, но так и не остановив его полностью.

Затопления прогрессировали. Осушать отсеки не успевали. Левая машина встала. Подвести пластырь на единственную дыру в правом борту не удавалось из-за торчащих наружу размочаленных брусьев деревянной подкладки, а на левом борту мешали вывернутые обломки разбитых броневых плит. «Адзума» продолжал садиться в воду все глубже. Видя невозможность заделки самых опасных пробоин и сознавая безнадежность попыток преследования противника под одной машиной, командир крейсера приказал идти к ближайшему корейскому берегу. Держать ход более семи узлов уже не удавалось.

На юго-западе, где в дыму скрылся «Якумо», оставшийся один против трех броненосцев, все еще гремели выстрелы. Вскоре там показались сначала один, а потом другой большой корабль, почему-то оказавшиеся восточнее дымного шлейфа, которым плотно заволокло поле боя для наблюдателей отставшего крейсера. К ним устремились прорывавшиеся до того под берегом «Акаси» и «Такачихо». Но вскоре и их закрыл дым, а потом докатился грохот сильного взрыва.

Пока «Токива» с «Адзумой» получали сполна, «Якумо», наоборот, почувствовал ослабление давления. Как только японцы начали бить на поражение, он страдал гораздо меньше. Даже после того как боевую линию покинул сначала «Токива», а потом и «Адзума», и на японского флагмана перенес огонь замыкавший колонну «Орел», в течение еще нескольких минут новых повреждений было удивительно мало. Шестидюймовые бронебои буквально выклевали кормовую палубную 152-миллиметровую пушку да прошили несколько раз борт и трубы. Но это было скорее неприятно, чем опасно.

Однако так продолжалось только до попадания очередного тяжелого фугаса, угодившего в пояс позади кормовой башни. Он легко преодолел 89-миллиметровую броню, прошел сквозь несколько внутренних легких переборок, отрикошетил от горизонтальной части броневой палубы и взорвался. При этом форсом осколков, прошедшим поперек всего корпуса, посекло жилые помещения средней и жилой палубы, пробив противоположный борт выше брони в четырнадцати местах.

От сотрясения на время пропало электричество в кормовых помещениях, что задержало начало аварийных работ, увеличив объемы принятой воды. Впрочем, в дальнейшем эти лишние тонны водяного балласта в корме оказались весьма кстати и позволили чуть дольше продержаться на плаву.

* * *

Когда «Цусима», потеряв правую машину и имея затопления в корме и по правому борту, начал отходить к Фузану, с него передали приказ контр-адмирала Уриу: «Обоим оставшимся крейсерам продолжать атаку». Терять время на переход командующего отрядом на другой корабль не стали. Путь к транспортам, уходящим на юго-запад, все еще казался открытым, и этим нужно было успеть воспользоваться. Редкий и неточный огонь с русских броненосцев, начавших удаляться к западу после очередного разворота, не мог являться серьезным препятствием для дальнейшего продвижения на юг. «Акаси» и «Такачихо» активно маневрировали, избегая попаданий. Правда, и сами при этом мазали, но неумолимо нагоняли встававшие из-за мыса дымы.

Дистанции боя, на некоторое время перешедшего для них в вялотекущую фазу, колебались в пределах трех-четырех миль. Волна под самым берегом фактически сошла на нет. Но по-прежнему сильно мешал почти встречный ветер. Справа по борту чуть дальше короткой колонны русских главных сил просматривались часто стрелявшие японские броненосные крейсера.

Было видно, что залпы броненосцев стали реже, а головной из них вообще казался избитым и потерявшим боеспособность, каким-то чудом еще державшим высокую скорость и боевой курс. Из его корпуса в нескольких местах выбивалось пламя, валил густой тяжелый дым. Ждали, что он вот-вот выкатится из строя или вообще взорвется и пойдет ко дну.

Но, вопреки ожиданиям, довольно скоро окутался дымом и покинул боевую линию сначала третий корабль в японском главном отряде, а потом почти сразу и второй броненосный крейсер их боевой линии. А в русской колонне продолжал густо гореть только головной, но свое место в строю он все так же держал и продолжал стрелять. А вокруг обоих оставшихся лишь вразброс вставали всплески снарядов, но попаданий вообще не было.

Из-за большого расстояния Уриу не имел ни малейшей возможности оказать хоть какое-то реальное содействие своим главным силам, параллельно с выполнением основной задачи. По причине постоянной перекладки руля с борта на борт для препятствования пристрелке противника ни «Акаси», ни «Такачихо» так и не добились собственных накрытий и готовились максимально отыграться на пароходах и легких силах их эскорта, которые вот-вот должны были показаться из-за мыса Саозаки. Но в начале пятого часа дня и на этом направлении ситуация резко изменилась. Причем снова не в пользу Страны восходящего солнца.

Из-за зеленых скатов мыса навстречу японцам вышли два русских бронепалубных крейсера первого ранга, пропавшие из поля зрения еще в самом начале боя. Вырвавшийся вперед «Акаси» с ходу вступил с ними в бой. Но сразу стало ясно, что до транспортов теперь не добраться. Хотя вскоре начал стрелять и «Такачихо», это все равно ничего не меняло. По мощи артиллерии каждый русский крейсер стоил обоих японских, намного превосходя их в скорости и защите.

Ввязавшись в перестрелку с превосходящим их противником на встречных сходящихся курсах, самураи могли лишь издали взглянуть на уходящий вдоль берега к югу вожделенный караван из четырех больших пароходов, охраняемый миноносцами и старым броненосным фрегатом. Обойти «Богатыря» со «Светланой» с запада они не могли, поскольку это направление перекрыли броненосцы. К тому же, несмотря на солидную дальность, «Акаси» с самого начала получил снаряд в корму, сам еще даже не пристрелявшись. Понимая безнадежность продолжения погони, капитан первого ранга Усики решил пока оставить попытки прорваться к пароходам и помочь своим главным силам атакой броненосцев с нестреляющего борта с последующим охватом хвоста их строя.

В 16:32 он сигналом известил об этом «Такачихо» и начал склоняться к западу. Весьма не точный огонь с броненосцев по его крейсеру побудил даже попытаться выйти на дальность торпедного выстрела. Но превосходство в скорости над русской броненосной колонной было минимальным, так же как и достигнутое на данный момент опережение. В таких условиях сойтись на прицельный минный выстрел не представлялось возможным даже для «Акаси», не говоря о его напарнике – ветеране еще прошлой войны.

Поскольку не было похоже, что противник снижает ход, Усики приказал ворочать еще больше к северо-западу, намереваясь как можно быстрее занять позицию позади державшегося замыкающим «Орла» и снова взять его под продольный обстрел. Конечно, вывести из строя полноценный, хорошо защищенный линейный корабль пушками легких крейсеров никто не надеялся, но так хотя бы появлялся шанс оттянуть на себя часть его артиллерии.

В 16:37 головной японский бронепалубный крейсер уже развернулся на курс 327 градусов, все так же держа максимальный ход. Его напарник, отставший больше чем на милю, тоже повернул вправо, срезая угол и сокращая отрыв, рассчитывая в самое ближайшее время встать в кильватер новому флагману. Оба активно обменивались семафорами.

Вдруг с японских крейсеров увидели, как после очередного попадания носовая башня русского броненосца, возглавлявшего строй, выбросила изнутри длинные языки огня, сразу после чего он бросился влево, почти прямо на них. Дистанция до него в этот момент не превышала 25 кабельтовых. Над «Акаси» тут же взвился сигнал торпедной атаки, и он принял на румб влево, чтобы скорее выйти на дистанцию торпедного выстрела, продолжая быстро сближаться с явно потерявшим боеспособность противником, перенеся на него весь свой огонь. «Такакчихо» все сделал так же.

Вероятно, усмотрев это, «Богатырь» и «Светлана» добавили хода и также довернули влево, продолжали нестись наперерез. Но они уже не успевали. Хотя расстояние между собой и японцами и сокращали уверенно, эффективно стрелять ни один из них пока не мог. Частые пристрелочные залпы раз за разом уходили мимо.

Это обнадеживало. Но простой атака все равно не получалась. Хотя на залпы «Акаси» и «Такачихо» неуправляемый броненосец толком ответить не мог, выбранная цель оказалась не беззащитной. Гораздо большую опасность, чем крупный толстошкурый подранок и два шеститысячника на хвосте вместе взятые, для обоих ринувшихся вперед хрупких крейсеров представлял замыкавший русскую колонну эскадренный броненосец. Он также начал круто разворачиваться влево, явно для прикрытия подбитого собрата. Вскоре его башни открыли очень точный огонь, в том числе и главным калибром.

Теперь вместо одной цели минной атаки их стало две, и потребовалось снова откорректировать курс, чтобы уделить внимание каждой. Оба атакуемых броненосца быстро приближались. Поврежденный продолжал движение по кругу, уже заканчивая первую циркуляцию, и все еще не мог прицельно стрелять, зато второй бил часто и точно. Паниковать на нем явно не собирались и прицел выставляли верный.

Несмотря на начавшиеся попадания, «Акаси» страдал удивительно мало. Первые настигшие его русские снаряды просто прошили полубак насквозь и упали в море, так и не разорвавшись. Потом так же навылет и без разрыва пробило вторую трубу и кормовой мостик. Но это были снаряды из бортовых башен. Последовавший сразу за этим залп главного калибра броненосца, вздыбивший столбы воды высотой с мачты, к счастью, лег перед носом японского крейсера. Угоди эти снаряды в борт, круглыми аккуратными дырками дело могло бы и не ограничиться.

Затем последовали новые попадания шестидюймовых снарядов, но снова без видимого результата. Только спустя несколько минут обстрела среднекалиберной и противоминной артиллерией «Акаси» получил результативное попадание разорвавшимся фугасом под палубу юта, где сразу начался пожар. Затем два снаряда, один за другим, исправно рванули в угольных ямах по левому борту, проделав немаленькие прорехи в обшивке у ватерлинии. Осколками посекло переборки и подволок кофетдармов и расположенных за ними почти опустевших бункеров, сделав невозможной быструю локализацию повреждений. Затем еще одно попадание у ватерлинии, теперь в носу. Через пробоину от снова сработавшего снаряда быстро затопило шкиперскую кладовую и начало заливать цепной ящик. Почти сразу еще четыре шестидюймовых снаряда встряхнули высокий полуют, разорвавшись за обшивкой и резко усилив пожар в каютах. Вдобавок ими оказались выведены из строя кормовой снарядный элеватор и три орудия. Но это все же была еще не катастрофа.

Спустя всего несколько секунд в борт над кормовым минным аппаратом попал уже двенадцатидюймовый снаряд. Но он снова прошел навылет с минимальными разрушениями и разорвался уже над водой, выйдя из противоположного борта. В 16:39 последовало еще одно попадание главным калибром. Но и на этот раз повезло. Здоровенная болванка всего лишь прошила оба фальшборта позади средней 120-миллиметровой пушки, надстройку за второй трубой и, разбросав по палубе небольшие обломки того, что попалось ее на пути, снова взорвалась уже на безопасном расстоянии с другой стороны корабля.

К этому времени «Акаси» уже благополучно проскочил перед самым носом «Орла», пытавшегося прикрыть своего флагмана, обдав его огнем уцелевших скорострелок в упор. Эффект оказался неожиданно большим. В каземате перед носовой башней броненосца вспыхнул сильный пожар, похоже, мешавший ей работать. По крайней мере в расчетное время очередного плевка огнем из ее здоровенных стволов не последовало. Воспользовавшись этим, крейсер почти нагнал заканчивавшего вторую циркуляцию «Александра». Оба торпедных аппарата левого борта изготовили к выстрелу и ждали только команды.

Казалось, что успех уже близок, но очередной залп главного калибра, громыхнувший уже вдогонку, прервал полосу везения. Один снаряд лег недолетом, разорвавшись в воде в десяти метрах от борта и нанеся лишь осколочные повреждения, зато второй вломился в борт у самой ватерлинии, миновал разгруженную угольную яму, легко преодолел скос броневой палубы и разорвался в полную силу во второй кочегарке.

Сильно качнувшись корпусом, «Акаси» резко сбавил ход, начав густо травить пар. Почти сразу его накрыла следующая пара тяжелых подарков, уже из другой двенадцатидюймовой башни. Оба фугаса, выпущенные всего с пяти кабельтовых, настигли свою цель и кучно легли в середину на ватерлинии. После чего, так же как и предыдущий, легко преодолели скудную броневую защиту, не рассчитанную на такой калибр, да еще и в упор, и разорвались в котельных отделениях, добив там все, что еще оставалось целым.

На палубу в середине корпуса с левого борта обрушились каскады воды огромных всплесков от этих попаданий, сбивая с ног людей, раскатывая стреляные гильзы и только что поданные, еще не использованные снаряды и заряды, перемешивая все это с обломками. И сразу надстройки и внутренности заволокло густыми клубами горячего пара, рвущегося из низов. «Акаси» совсем встал, начав все сильнее крениться. Но с него не прекращали стрелять из уцелевших орудий в носу, пока почти все их не разбило следующими попаданиями.

Теперь крейсер явно был обречен! Но его атака оттянула на себя весь огонь броненосца, обеспечив напарнику – «Такачихо» – возможность занять выгодную позицию. Сейчас он быстро приближался к «Орлу» с носовых углов, явно собираясь разминуться с ним левыми бортами на расстоянии, позволяющем гарантированно использовать даже устаревшие торпеды типа «Оцу», которыми только и могли стрелять его минные аппараты. Причем почти сразу после этого, не меняя курса, он выходил в идеальную позицию для стрельбы по все еще бестолково кружащемуся «Александру», буквально подставлявшемуся под повторный минный залп, но уже из обоих аппаратов правого борта последнего боеспособного бронепалубника из отряда контр-адмирала Уриу.

Все, кто уцелел на палубах и мостиках «Акаси», несмотря на продолжавшие сыпаться на них мелкие снаряды и критическое положение своего корабля, кричали «Банзай!», приветствуя почти состоявшуюся атаку капитана первого ранга Ниси Синрокуро, вступившего в командование «Такачихо» всего полтора месяца назад. Было очевидно, что на «Орле» уже не успевают развернуть башни для отражения новой угрозы, а резкая перекладка руля вправо, от которой громадина броненосца качнулась на левый борт, уже не могла увести его от неминуемого возмездия.

Но тут снова все изменилось, совершенно неожиданно, быстро и страшно. На «Александре», едва начавшем выписывать среди волн свой третий круг, наконец смогли поставить руль прямо, оказавшись теперь на строго восточном курсе. Судя по всему, маневрировать флагман Рожественского все еще не мог. Так что по-прежнему стремительный бег по прямой никак не уводил его с линии атаки. Но он тут же дал полный залп всем левым бортом, совершенно не пострадавшим в бою. Только носовая башня главного калибра, все еще развернутая вправо, не стреляла. Дистанция была просто смешной, промахнуться невозможно. Но что этот залп окажется столь сокрушительным, не ожидал никто!

С «Акаси» хорошо видели все, что произошло потом. В серый бок «Такачихо» впилось сразу несколько снарядов. Слабые вспышки их разрывов озарили обшивку и часть палубы. Наружу вырвались небольшие клубы серого дыма, показавшиеся вначале вполне безобидными. Но в ту же секунду борт под левой, самой задней бортовой шестидюймовой пушкой совершенно исчез в огромной яркой вспышке. Обшивку разворотило до верхней палубы, выбросив в море само орудие. Из корпуса вывалилось густое облако черного дыма, в котором сверкали языки пламени. Огонь и дым быстро метнулись в стороны, после чего по верхней палубе пробежала серия ярких вспышек, закончившаяся еще большим взрывом в кормовой части корабля, полностью поглотившим крейсер. Потом там что-то сверкнуло еще, рухнули мачты. Дымное облако с вываливавшимися из него обломками, разбухая и закручиваясь внутрь себя, поднималось вверх, а на поверхности воды расползались клубы бурого дыма, перемешанные с белыми разводами пара.

Раскачивавшийся на волнах всего в полутора кабельтовых «Акаси» сначала обдало взрывной волной, а потом густо засыпало этими обломками, в нескольких местах оборвав рангоут и ранив четверых человек на верхней палубе. С него еще видели мелькнувший над волнами в просвете дыма таранный форштевень переворачивающегося «Такачихо», и все!..

* * *

Когда в течение всего нескольких минут оказались выбиты из линии сразу два броненосных крейсера, «Якумо» остался против трех русских броненосцев с единственным неполноценным напарником – «Касаги». Ситуация быстро превратилась в критическую. Небольшой пробел в попаданиях завершился целой серией мощных разрывов.

Как только «Орел» добился накрытия бортовыми башнями, последовал полный залп из всех шестидюймовок его правого борта, и сразу два снаряда среднего калибра достигли цели. Но все они безвредно разорвались на броне либо не смогли ее пробить. Но после лимит везения в этом вопросе, видимо, оказался исчерпан. Каждое следующее попадание становилось результативным.

Очередной снаряд отколол кусок брони от верхнего края 89-миллиметровой плиты позади кормовой башни с серьезным повреждением борта выше нее. Сама плита удержалась на месте, но появилась серьезная течь в обшивке рубашки за ней. Затем прилетело еще несколько шестидюймовых снарядов, уже с «Александра». Они разорвались, пробив вторую и третью трубы, обдав осколками главную палубу уже вдоль противоположного правого борта. Потом был почти безвредный рикошет от носовой башни, вызвавший лишь массовый бой стекла в цепях освещения, и еще несколько попаданий средних и мелких снарядов, выбивших пару 76-миллиметровых пушек и попортивших фальшборт и дефлекторы вентиляторов.

Но «Якумо» стойко держал эти удары, продолжая энергично отвечать, пока в него не угодили сразу четыре тяжелых снаряда. Они ударили один за другим, с короткими промежутками. Сначала в 16:24 двенадцатидюймовый фугас с русского флагмана, начавшего приходить в себя из-за ослабления японского огня, пробил фальшборт, разбил и раскидал по палубе патроны к 76-миллиметровой пушке и, скользнув дальше, разорвался, уже уткнувшись в кожух позади первой трубы. Взрывом сильно разворотило надстройки, сметя с палубы все расчеты ближайших орудий и вызвав возгорание рассыпанного по палубе пороха. Сильно проредило расчет носовой палубной шестидюймовки, прекратившей стрельбу еще и из-за пожара, а осколки прошли даже до противоположного борта, повредив два орудия и там и также вызвав возгорание разбитых зарядов. Была повреждена вентиляция первой и второй кочегарок, но котлы не пострадали.

Спустя всего две минуты «Орел» добился попадания из носовой башни главного калибра. Его стальная бомба проломила верхний броневой пояс чуть позади и ниже носового нижнего каземата, разорвавшись в коридоре подачи боезапаса. Это вызвало возгорание находившихся там пороховых зарядов, моментально достигшее погреба-накопителя, а следом и детонацию находившихся там боеприпасов. Носовой погреб среднего калибра не взорвался только чудом. Двери и люки в него чисто случайно в момент возгорания оказались задраенными. Но с началом мощного пожара в примыкавшем к нему коридоре и на элеваторе его все равно пришлось затопить.

Взрывом уже поданного в накопитель боезапаса проломило батарейную палубу, разрушило заднюю стену каземата, уничтожив расчет и полностью выведя орудие из строя. Сильно пострадал и фундамент палубной 152-миллиметровой пушки, из-за чего наведение по горизонту оказалось невозможно. Кроме того, перебило связи бимсов со шпангоутами, и участок борта вместе с верхним бронепоясом оказался выдавлен наружу на протяжении от 98-го до 85-го шпангоута. Две плиты просто рухнули в воду, лишившись головок крепивших их болтов. Обшивку выше брони завернуло вверх, образовав рваную пробоину длиной более пяти метров и шириной в метр, из которой вырывались жаркие языки пламени. От пожара, сразу выплеснувшегося наружу, начали рваться снаряды у носовых палубных орудий, расширяя и без того большой очаг огня по левому борту вплоть до второй трубы. В первой кочегарке пришлось вывести из действия два котла из-за осколочных повреждений. Температура в ней начала резко подниматься, а дыма вперемешку с горячими искрами из охваченных огнем помещений наверху затягивало все больше. Люди теряли сознание, и их приходилось отливать водой или вытаскивать наверх обходными путями. Котлы остались в действии только благодаря почти удвоенной численности часто сменяемой задыхавшейся вахты. К топкам встали комендоры от не участвующих в бою орудий, что еще не задействовали в борьбе с огнем палубой выше.

Спустя всего несколько секунд последовало следующее попадание тяжелого снаряда с «Орла» в кормовую надстройку. Но его туша оставила только аккуратное сквозное отверстие. Тугой взрыватель бронебоя не сработал. Так и не встретив на своем пути броню, он без разрыва упал в воду.

Зато следующая стальная бомба, прилетевшая с «Александра», из последних, снаряженных тротилом, оказалась вновь очень результативной. Она разорвалась, пробив фальшборт и ударившись в станок кормовой палубной шестидюймовки. Орудие выдрало из палубы и впечатало в надстройки за ним, смятые взрывной волной. Получили серьезные осколочные повреждения труба, дефлекторы вентиляции котельных отделений и их шахты. В палубе образовалась здоровенная дыра. Снова вспыхнул разлетевшийся порох. При этом, загораясь, он сквозь проломы ссыпался в батарейную палубу, поджигая все вокруг и там, образовав новый мощный пожар рядом уже с кормовым погребом-накопителем левого борта. Тушить его было почти невозможно из-за сильного задымления помещений. Боеприпасы пришлось срочно эвакуировать, что затруднило боепитание кормовой группы артиллерии левого борта.

В третьей кочегарке стало совершенно невозможно находиться из-за удушливой гари, полностью заполнившей отсек, и людей пришлось на время вывести. Дело едва не дошло до затопления и кормового погреба среднего калибра, но невероятными усилиями распространение огня в батарее все же удалось остановить.

Тем временем на верхней палубе пожар только набирал силу, охватив площадь вдоль левого борта на протяжении всех трех труб, поглощая многочисленные обломки и проникая в разбитую надстройку вокруг дымоходов. При этом в районе первой трубы он распространился на всю ширину корабля. Пламя полыхало на главной, средней и батарейной палубах, затрудняя все передвижения и борьбу с ним.

Вскоре вахта первого котельного отделения, куда продолжало затягивать горячий дым через разбитую вентиляцию, была вынуждена тоже покинуть посты. Температура там поднялась далеко за семьдесят градусов, и совершенно нечем стало дышать. Почти на полную мощность работало теперь только второе котельное отделение, но и там топки начинали задыхаться. Давление в главной паровой магистрали быстро снижалось, а с ним и мощность машин.

К 16:26 дистанция не превышала 16 кабельтовых. Обстреливаемый с двух броненосцев «Якумо» постоянно вздрагивал от новых попаданий. Шестидюймовые и более мелкие уже перестали считать, отмечая только серьезные разрушения от тяжелых. Помещения на защитной палубе в корму от цитадели постепенно заливало, но хуже всего дела обстояли в носу. Там по средней палубе растекалась вода, хлеставшая в три пробоины от снарядов и во множество осколочных дыр, которые никак не удавалось заделать. Две угольные ямы левого борта уже затопило. Это в сочетании с водой, принятой в носовые отсеки, и затопленным погребом между первой и второй кочегарками привело к увеличению крена и захлестыванию огромного пролома в борту у взорвавшегося погреба-накопителя встречными волнами. С одной стороны, это было хорошо, так как сразу ослабило пожар, но одновременно все сильнее заваливало корабль набок и снижало скорость. И без того неважная мореходность японского броненосного крейсера вовсе сравнялась с плугом, пашущим воду. Встречные волны начали закидывать каскады брызг даже в амбразуры носовой башни главного калибра, а затопление отсеков над карапасной палубой впереди цитадели резко ускорилось. Оттуда вода просачивалась через ослабшие заклепки, смятые уплотнения и трещины в нижние помещения, появляясь в самых неподходящих местах.

Несмотря на тяжелые повреждения и сильные пожары, «Якумо» все еще мог продолжать бой. С него хорошо видели, что русский флагманский броненосец тоже сильно избит. Поскольку дистанция сократилась до почти пистолетной, были пущены в дело сначала торпеды, безрезультатно ушедшие в сторону противника, все еще сохранявшего позицию впереди траверза японца, а потом и бронебойные снаряды, быстро давшие желаемый эффект.

После двух-трех явных попаданий японского главного калибра без заметных последствий очередной залп носовой башни, наконец, принес хоть какое-то чувство удовлетворения. Он эффектно воспламенил содержимое носовой башни главного калибра и буквально выбил головного русского из строя.

Было видно, как после удара в лобовую броню одного или сразу двух разрекламированных английских 203-миллиметровых бронебойных снарядов изо всех щелей башни выплеснуло пламя. Но это было еще не все. То ли от сотрясения, то ли из-за того, что мостик и боевая рубка тоже пострадали от осколков, броненосец явно потерял управление и покатился влево, совершенно прекратив огонь.

В ту же минуту за кормой «Якумо» был обнаружен «Токива», снова стрелявший и спешивший занять свое место в строю. Хотя он пока еще сильно отставал, положение выравнивалось. Казалось, что японцам опять удалось ухватить удачу за хвост. У них теперь стало два корабля линии против двух русских. Но у Като, как он считал, еще имелся и бронепалубный крейсер. На него и «Токиву» пытались передать приказ об использовании бронебойных боеприпасов, но из-за пожара, застилавшего дымом всю корму, это оказалось очень трудно осуществить. Из-за этого же пожара на «Якумо» еще не знали, что «Касаги» тоже подбит и вышел из игры.

Като видел, как к поврежденному русскому флагману бросились оставшиеся два бронепалубника Уриу. Это вынудило замыкавший русскую колонну «Орел» также покинуть боевую линию для прикрытия поврежденного корабля, что оставило против главного японского отряда только один русский броненосец, опознанный как «Бородино». Отмечалось, что он с самого начала стрелял хуже всех, так что шансы на успех начинали расти. Като приказал и далее использовать для главного калибра только новые бронебойные снаряды, рассчитывая так же быстро разделаться и с этим противником.

Отмеченное вскоре приближение к месту схватки главных сил двух русских бронепалубных крейсеров, развернувшихся с северного курса на юго-западный, было воспринято им как небольшая досадная помеха. Не более. Хотя из-за дыма за кормой уже не видели ни «Токиву», ни «Касаги», японский командующий был уверен, что они по-прежнему держат свои места в строю и обязательно окажут столь необходимую поддержку огнем.

Однако минута уходила за минутой, а наблюдатели докладывали, что русский корабль никто, кроме «Якумо», не обстреливает. Тем временем «Богатырь» со «Светланой» уверенно приближались, не испытывая никаких неудобств. Встретить их оказалось просто некому. Они нагло заняли позицию впереди, начав громить флагман Като частым продольным огнем и мешая стрелять прицельно из уцелевших, и без того немногочисленных орудий. Отогнать их уже тяжело поврежденному броненосному крейсеру, к тому же оказавшемуся под перекрестным огнем в упор, было нечем. Вдобавок подавляющее преимущество в тяжести калибра оставалось за русскими, и они это быстро доказали.

Сначала двенадцатидюймовый снаряд проломил 178-миллиметровую броневую плиту главного пояса напротив второй трубы, прошел сквозь пустой верхний угольный бункер и ударил в скос броневой палубы, также проломив его. Далее на его пути оказалась полупустая нижняя угольная яма, весь оставшийся уголь в которой находился гораздо ниже. Не встретив расчетного сопротивления и здесь, снаряд достиг ее внутренней продольной переборки и только тогда взорвался, распоров ее на высоте более метра, от самой бронепалубы вниз. Осколки большей частью ушли в кочегарку, разбив четыре котла. Вырвавшийся из них пар убил всех, кто был в отсеке, но главный паропровод, к счастью, не пострадал, а автоматика сработала штатно, отключив от магистрали поврежденный отсек, и крейсер сохранил ход. Точнее остатки хода, поскольку давление в котлах покинутых вахтами первой и второй кочегарок стремительно падало.

Через пробоину, оказавшуюся подводной, хлынула вода, быстро проникнув и в котельное отделение. Погасить топки в уцелевших котлах было уже некому. Столкновения раскаленного металла с морской водой сталь не выдержала, и они взорвались. Но поскольку к этому моменту почти весь пар из них уже вылетел, новые повреждения ограничились только полным разрушением самих котлов и их коммуникаций. Но главная магистраль опять уцелела.

Крен продолжал расти. Для его уменьшения пришлось затопить часть отсеков правого борта, что позволило башням стрелять еще какое-то время. Но наводчикам кормовой мешал дым, а носовая страдала от волн, а скоро и вовсе оказалась уничтожена. При этом крейсер потерял свой последний шанс пережить этот бой.

В 16:54 очередной 305-миллиметровый снаряд угодил в борт чуть ниже уже изрядно поднявшейся ватерлинии против носовой башни главного калибра. Пройдя перед этим в воде более десяти футов, он сохранил еще достаточно сил, чтобы легко пробить обшивку борта выше тонкого бронепояса в носу, сразу после чего сработал его взрыватель. Крупные раскаленные осколки довольно легко преодолели тонкую горизонтальную часть бронепалубы чуть левее барбета, из-за крена оказавшейся заметно наклоненной им навстречу. Далее был уже сам погреб носовой башни, почти пустой к этому времени. Но в нем все же еще нашлось чему гореть и взрываться.

Картуз полузаряда, распоротый в гнезде зарядного элеватора, вспыхнул, спровоцировав возгорание соседних и выбросив огонь вверх – в башню и вниз – в сам погреб. Весь остававшийся там порох моментально загорелся, почти сразу вызвав не только взрыв снарядов в этом помещении, но и всего, что было вокруг. При этом детонировал и расположенный немного дальше в корму носовой боевой погреб.

Броневую палубу разрушило на большой площади, весь командирский мостик подбросило вверх, сразу обрушив вниз. Из башни выбило столб огня, разметавший в стороны броню ее крыши и добивший мостик. Двойное днище и борт также оказались не в состоянии полностью сдержать силу взрыва остатков боеприпасов двух погребов. Дно не выбило, но через образовавшиеся трещины и разошедшиеся швы вода хлынула внутрь. Крейсер содрогнулся всем корпусом, начав еще быстрее садиться носом.

Стрельба с него прекратилась вовсе, погасло все освещение. В действии все еще оставалась только часть котлов в первой и третьей кочегарках, уже не обслуживаемых никем. Ход упал до трех-четырех узлов, но управляемость из румпельного отделения еще сохранялась. Посыльный, чудом пробившийся туда сквозь огонь, передал приказ положить руль влево, что позволило «Якумо» повернуть на восток и двинуться к цусимскому берегу. Крен нарастал. Видя его агонию, русские прекратили стрелять.

К этому времени вице-адмирал Като и командир корабля погибли при взрыве, старший офицер был убит еще ранее на кормовом мостике вместе со старшим артиллеристом, когда снаряд прошил навылет кормовую рубку. Поэтому в последние минуты крейсером управлял командир кормовой башни лейтенант Яманага. Его быстрые и решительные действия позволили приблизиться к берегу на 16 кабельтовых, прежде чем машины встали совсем. Крен и дифферент росли с угрожающей быстротой. Пожары совершенно вышли из-под контроля, и команда начала спасаться вплавь.

В 17:32 «Якумо» перевернулся вверх килем, показав на несколько секунд свою первую подводную пробоину в правом борту от поднырнувшего русского снаряда, выпущенного с большой дистанции. Продержавшись на воде в таком положении еще около десяти минут, словно давая время спастись всем, кто успел перебраться ближе к килю или барахтался сейчас в воде поблизости, он медленно затонул носом вперед.

До берега и двинувшихся навстречу небольших суденышек и миноносцев под Андреевским флагом добрались более четырехсот человек. Лейтенанта Яманаги среди них не было. Из всех офицеров уцелели только два человека из адмиральского штаба, три мичмана и штурман. Все матросы и офицеры попали в плен, оказавшись на цусимской земле. Очень скоро их вывезли во Владивосток.

* * *

«Касаги» к этому времени также был списан со счетов. Только-только добившись хоть каких-то результатов, в 16:25 в течение одной минуты он получил два попадания двенадцатидюймовых снарядов, закончивших начатое русской среднекалиберной артиллерией приведение крейсера в полностью небоеспособное состояние.

Вызванные до этого снарядами бортовых башен «Бородино» пожар в батарейной палубе и повреждение второй трубы не сильно сказались на возможностях последнего скорохода японского флота, хотя, конечно, и были неприятны. А вот первый же попавший снаряд главного калибра смог довольно легко продраться в машинное отделение, проломив даже толстый скос броневой палубы, разбить своей тушей левую машину и разорваться, уже засев в переборке, разделявшей правый и левый машинные отсеки. Хотя сила взрыва оказалась и не велика, итогом стало мгновенное выведение из строя всей силовой установки. Столб пара выбросило из-под палубы и быстро снесло ветром за корму. Через пробоину у самой ватерлинии начала поступать вода, но ее удалось довольно быстро заделать.

И в этот момент в еще скользивший по инерции «Касаги» попал второй такой же снаряд. Пробив борт чуть ниже главной палубы под 76-миллиметровым орудием № 6, стальная бомба почти достигла противоположного борта и разорвалась уже у внутренней переборки пустой верхней угольной ямы правого борта. Осколки и взрывная волна полностью разрушили бункер и клетки кофетдармов по ватерлинии, повредив еще и аналогичный отсек, примыкавший к нему с кормы, и пробив наружную обшивку во многих местах по всей высоте. Оказались серьезно повреждены вентиляционные шахты правого борта первого и второго котельных отделений.

Ни продолжать бой, ни отойти для ремонта в ближайший свой порт «Касаги» теперь не мог. Полностью потерявший ход крейсер скоро развернуло волнами лагом к ветру, превратив и без того не слишком успешную стрельбу с его размашисто качающейся палубы вообще в бесполезное выбрасывание снарядов. Впрочем, очень скоро стрелять стало просто не в кого. И японские корабли, и противник совершенно скрылись из вида в полосе грязно-серой мглы на юге.

А повреждения «Токивы» оказались гораздо серьезнее, чем показалось вначале. Надеялись, что детонация десятка-полутора собственных снарядов среднего калибра никак не сможет вывести из строя такой большой корабль надолго. Сначала все так и было. Едва остановив дальнейшее распространение пожара, еще даже не потушив его, крейсер попытался вернуться в боевую линию, возобновив огонь по противнику. Но начались непредвиденные неприятности.

Первым делом вышла из строя носовая динамо-машина из-за смещения фундамента, нарушившего прочность паропровода. Следом отказали питательные насосы в первой кочегарке. Потом выяснилось, что корпус, расшатанный активными плаваниями последних месяцев, дал сильную течь, от чего начало быстро затапливать помещения носовых минных аппаратов левого борта. Откуда шла вода – понять не успели, так как отсек пришлось быстро покинуть. Волнами начало захлестывать во все еще обильно сочившийся жирным дымом огромный пролом на месте носового каземата. Появился дифферент на нос и крен. Причем они постепенно увеличивались, а скорость, наоборот, падала. Шансов догнать своего флагмана не оставалось.

Выяснилось, что и с артиллерией тоже не все в порядке. Дальномеры выдавали явно неверные цифры, а установки прицелов и целиков в башнях сильно разнились. Дав несколько залпов по неуправляемому «Александру», так и не добились накрытий, несмотря на вполне приемлемую дистанцию стрельбы и безупречную выучку расчетов. А когда русский флагман и «Орел» быстро разделались с японскими бронепалубниками и двинулись на него, явно справившись с повреждением, «Токиве» не оставалось ничего другого, как максимально поспешно начать отход к корейскому берегу.

С большим удовлетворением обнаружив, что оба русских броненосца преследуют именно его крейсер, капитан первого ранга Иосимацу считал, что, уведя их с поля боя, он окажет гораздо большую помощь «Якумо», чем просто позволив безнаказанно расстрелять свой искалеченный корабль, не способный нормально отбиваться. Исходя из этого, он приказал прекратить бесполезный огонь и заняться заделкой пробоин и течей. Поскольку дистанция начала увеличиваться, активным маневрированием ему удавалось избегать попаданий, уходя из-под частых накрытий. Ушедшего куда-то к югу «Якумо» с него так и не разглядели, в самом начале своего отхода отметив только вспышки залпов в дымной пелене примерно там, где он должен был находиться.

Далее «Токива» сумел укрыться в полосе плохой видимости, сменив курс, и благополучно проскочить до корейских шхер южнее Фузана. Там через сигнальный пост вызвали эскорт из Мозампо, подошедший уже в темноте, и под его прикрытием ушли в маневренную базу для неотложного ремонта. До конца дня в Фузан и Мозампо пришли несколько рыбацких шхун с поднятыми из воды на месте гибели японских крейсеров людьми. От них узнали, что японского флота больше нет.

Из боевых кораблей никто больше так и не вернулся. Но если участь «Такачихо» стала широко известна, то что случилось с «Якумо», ни в Фузане, ни в Мозампо не знали. Однако все понимали, что возможности уцелеть у него не было. Да и без этого еще до наступления темноты стало совершенно ясно, что японский флот окончательно разгромлен, со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

Ходившие на разведку в том направлении или возвращавшиеся с дозора небольшие суда до утра выловили из воды еще полтора десятка человек с «Цусимы», «Акаси» и «Касаги». Из экипажа «Адзумы» не было никого. От спасшихся с «Касаги» и «Цусимы» знали, что этот броненосный крейсер затонул под огнем русских броненосцев, стреляя до последнего момента. Знали также, что русские активно вели спасательные работы на месте его гибели и всех других японских крейсеров, подняв из воды всех, кого видели. В японские базы доставили лишь тех, кто выжил чудом, решив умереть, чтобы не попасть в плен, и потому скрывался от них.

Начальник морского района Мозампо контр-адмирал Огура, оказавшийся теперь старшим морским начальником в районе Цусимских проливов, прекрасно понимал, что этим дело вряд ли ограничится. Теперь абсолютно ничто не мешает русским обрушиться всей мощью на стоянки транспортов в Броутоновом заливе. Адмирал Ямада со старичком «Фусо» и приданными ему силами не смогут их остановить.

Даже одной телеграммы, переданной русскими с Цусимы с сообщением о том, что случилось, будет достаточно для активизации оставшихся в тех водах малых броненосцев, уже проявлявших интерес к армейским плавучим тылам. А если к ним на помощь придут еще и броненосцы Небогатова из Цугару, тогда уже точно от корейских берегов никто не уйдет.

Единственный шанс дать им спастись он видел в продолжении максимально плотной блокады Цусимских островов, в первую очередь информационной. Причем любой ценой. Все имевшиеся в его распоряжении пароходы и шхуны, оснащенные радио, он приказал немедленно готовить к выходу в море. Их командиров вызвал к себе и лично изложил свое видение ситуации. С ним согласились единодушно, выразив готовность выполнить свой последний долг до конца.

Предполагалось развернуть большую часть судов в две линии с основной задачей: перебивать все телеграфирование, идущее с вражеских станций. Не задействованные сразу оставались пока в резерве для максимально быстрого замещения выбывших с позиций по различным причинам, которых теперь могло быть очень много. Он прекрасно понимал, что в случае разворота Рожественского на север все это будет почти моментально сметено с дороги без малейшего ущерба для противника, если не считать расход боезапаса, но отступать не собирался. К сожалению, штормовая погода не давала никакого шанса с наступлением темноты использовать отряды «Кокутай» и миноносцы.

А «Токива», так и не дождавшись более никого из двух отрядов крейсеров, уже следующей ночью выскользнул из гавани и полным ходом ушел в Нагасаки для более основательной починки, растянувшейся на пять дней. После этого, сопровождая большой конвой из двенадцати японских и иностранных пароходов, он ушел в Токийский залив, а потом – в Куре на ремонт, закончить который так и не успели. Его уже изрядно изношенные пушки, подлежавшие замене, использовали для усиления обороны Йокосуки.

Глава 5

Отряд контр-адмирала Йессена вместе с истребителями Матусевича, назначенный приказом наместника для атаки японских пароходных стоянок, вместо намеченного времени выхода в четыре часа дня, смог наконец покинуть бухту Рейд Паллада в заливе Посьет только на закате.

Причин задержки было две. Во-первых, после приемки на борт воздухороты с ее имуществом и прочего груза для гарнизона Гензана «Апраксин» имел весьма ограниченную боеспособность. Его кормовая башня могла стрелять только по траверзу, поскольку на палубе позади нее разместили оболочку аэростата, лебедки для подъема и опускания шара и баллоны с водородом. А ящики с боеприпасами и прочими видами снабжения, рассованные по палубам, проходам и кубрикам обоих броненосцев, изрядно затрудняли все передвижения по кораблям.

В таком состоянии им следовало всячески избегать встречи с любым противником. А для этого следовало основательно догрузиться углем, чтобы иметь некоторый запас топлива для более свободного выбора маршрута и возможного уклонения от преследования. К тому же не исключалось, что в Гензан прорваться все же не удастся, в этом случае угля должно было гарантированно хватить еще и на обратный путь, тоже проложенный не по линейке, поскольку прямо только вороны летают.

Заявку на топливо формально удовлетворили в кратчайшие сроки, но вместо отпуска запрашиваемых 180 тонн с угольщика велели грузить столько же, но только местного – с берегового склада. Причем своими средствами. А если баржами, то по отдельному найму. Это помимо непредусмотренных расходов гарантировало задержку, да вдобавок этот уголь был низкого качества, хотя по бумагам проходил как отборный кардиф. Когда затребовали дать тот, что значился в документах, получили ответ, что до этого угольщика господам морякам вообще не должно быть никакого дела, он давно разгружен, и брать надо тот уголь, что дают, иначе можно не получить вообще ничего.

Не став препираться, Иессен отправил механиков посмотреть, что в трюмах того самого запретного парохода. А когда выяснилось, что там хороший австралийский уголь да вдобавок и бригада грузчиков квартирует, просто распорядился швартоваться к нему бортами и немедля приступить к бункеровке. Сам же со штабом занялся предварительным составлением плана.

Тут сразу стало ясно, что к плаванию в заливе Броутона отряд не готов. Не оказалось в наличии подробных карт наших новых оборонительных минных заграждений у Порта Шестакова и Гензана, так же как и карт с глубинами моря в разведанных районах стоянки японских пароходов и уже известных фарватеров между японскими заграждениями. Без них Иессен выходить в море категорически отказывался.

В ответ на запрос сначала в пост Посьет, а потом даже и во Владивосток о срочном предоставлении требуемых документов крепостными минными ротами, находившимися в подчинении начальника Посьетского отряда генерал-майора Щупинского[5], был получен лишь изрядный фитиль от штаба флота. В крепости, не зная всей ситуации, посчитали причины задержки не существенными и требовали немедленного выдвижения.

Тем не менее Иессен покинул гавань только после того, как командир минной роты залива Посьет под дулом личного маузера контр-адмирала выдал наконец хотя бы требуемые схемы наших заграждений. После этого самого командира береговых минеров, так же как и всех его офицеров, обвиненных в саботаже и пособничестве врагу, по приказу начальника отряда малых броненосцев арестовали и заперли в амбаре, продолжив изучение содержимого штабного сейфа. Ворох накладных и прочих бухгалтерских документов сразу изъяли, отправив под охраной на «Ушакова».

Попутно среди прочих бумаг в штабе крепостной минной роты Посьета были найдены копии карт залива Броутона, составленных еще крейсером «Нахимов» в предвоенных плаваниях. На них глубины у побережья были проставлены вплоть до Гензана. Хотя разметка шла узкими линиями, не давая полного представления о подводном рельефе, это было хоть что-то.

Понимая, что откладывать выход дальше уже нельзя, капитан второго ранга Похвистнев, после разоружения подчиненного ему броненосца «Адмирал Сенявин» исполнявший обязанности флаг-офицера и начштаба Иессена, все же смог уговорить своего начальника отряда, плотно закусившего удила, отложить перевоспитание закисших генералов-тыловиков и их прихлебателей на потом.

Строптивый адмирал вывел подчиненные ему отряды из Рейда Паллада только в начале девятого часа вечера, сразу, как броненосцы и эсминцы закончили приемку топлива и котельной воды. К тому времени заметно стемнело, а вершину горы Туманная на полуострове Гамова почти полностью закрыло облако с рваными краями, что, в сочетании с юго-восточным ветром, являлось верным признаком приближающегося тумана.

Светосигнальной связью ни береговые посты, ни сами броненосцы не пользовались из соображений скрытности. Благодаря этому на них так и не узнали, что спустя менее одного часа после их ухода связавшийся с Посьетом из Владивостока по телеграфу командующий флотом вице-адмирал Бирилев, уже прекрасно осведомленный о «пьяной выходке» Иессена, приказал арестовать смутьяна и дебошира с орлами на погонах. Вдогон послали даже катер, но он быстро вернулся ни с чем.

Перед выходом предусмотрительный Карл Петрович на всякий случай принял на борт в качестве лоцманов трех корейских рыбаков и одного норвежского шкипера с китобойной шхуны купца Кайзерлинга, которых разыскали в Посьете[6]. Они хорошо знали залив Броутона, поскольку постоянно ходили туда на промысел либо сдавали добычу в Гензане, так что навигационные проблемы более-менее разрешились. К тому же вернувшиеся с обеспечения выхода конвоя эсминцы Андржиевского доставили пленных японских моряков с потопленного вспомогательного крейсера. Специального переводчика на отряде не было, но норвежец и один из корейцев понимали по-японски, так что надеялись прояснить еще хотя бы что-то по ходу дела.

В густом тумане и сплошной тьме безлунной ночи броненосцы береговой обороны и эсминцы шли по счислению одной колонной со свешенными с кормы туманными буями, держась подальше от берега. Дать большой ход, чтобы наверстать потерянное время, возможности не было из-за риска потерять друг друга или столкнуться, поэтому до рассвета двигались вперед экономическим ходом. Только когда начало светать, наконец вышли из плотного туманного шлейфа.

Скоро удалось определиться по возвышавшимся справа приметным вершинам гор, увиденных несколько ближе, чем ожидалось. Невязка фактического места с расчетным оказалась большой и могла обернуться провалом скрытности. Сразу последовал приказ поднять пары во всех котлах до нормы, а ход немедленно увеличить до тринадцати узлов. Весь сводный отряд принял влево, начав удаляться от берега.

Все это время постоянно вели допрос пленных, надеясь выяснить через них систему дозоров в заливе и расположение минных полей и батарей у стоянок. В том, что они там есть, никто не сомневался. Японцы особо не запирались. Все говорили одно и то же. Однако полученные сведения не внушали доверия и кое в чем противоречили взятым в Посьете бумагам. А отмеченные на картах по показаниям штурмана и командира с потопленного дозорного вооруженного парохода фарватеры, по словам норвежца, проходили через опасные воды. В отлив там не рисковали плавать даже каботажные корейские шхуны, не говоря о броненосцах и больших пароходах. Судя по всему, содержание всех спасенных в одном кубрике сначала на эсминце, а потом и на «Ушакове» пошло не на пользу делу.

До половины восьмого часа утра продолжали отбегать строго на юг, пока утесистый корейский берег совершенно не пропал из вида. Было известно, что у мыса Болтина постоянно дежурили японские миноносцы или мобилизованные сторожевые суда, осуществлявшие блокаду Сонджина. Возможно, имелись и сигнальные посты на возвышенностях, поскольку эту местность сейчас ни наши войска, ни корейские дружины не контролировали. Они могли предупредить свои основные силы о появлении в заливе крупных кораблей, и тогда набег гарантированно срывался, а вероятность благополучного прорыва в Гензан резко снижалась.

Эсминцы рванули вперед и начали поиск на пути движения, отойдя до границы видимости с броненосцев. Но никаких судов, даже парусных, не попадалось. Благополучно обогнули мыс, не наблюдая земли, и достигли меридиана бухты Ивон-Пакчи к двум часам пополудни 25 сентября, находясь примерно в 17 милях от берега. От миноносников, ходивших сюда раньше на разведку, знали, что этот район и днем и ночью контролировался японскими вспомогательными крейсерами, но сейчас их тоже не было.

Не сбавляя хода, двинулись на север, где над легкой дымкой маячили вершины гор. Скоро слева по курсу открылась береговая черта, убегавшая за горизонт к западу и северу. Там сразу из нескольких мест поползли в небо дымы сигнальных костров и стали видны знаки японской световой сигнализации. Служба наблюдения у противника явно не спала.

Когда уже был достаточно хорошо виден вход в бухту, над ней самой уже можно было разглядеть большую шапку дыма. Там наверняка кто-то находился. Подтверждением этого стали и два брандвахтенных судна, обнаруженных вскоре под южным входным мысом. О нашем приближении здесь наверняка давно уже знали, но никакого передового охранения на подходах по-прежнему не видели.

Это настораживало. Казалось, что отряд умышленно пропускают как можно дальше. Словно заманивают. Эсминцы разошлись в стороны, а наблюдателей в вороньих гнездах сменяли каждые полчаса, чтоб не уставали слишком сильно от размахов качки. На мачтах броненосцев тоже разместили самых глазастых сигнальщиков, приказав следить особо внимательно за флангами и кормовыми секторами. Но там ничего заслуживающего внимания не появлялось.

Зато впереди по курсу по мере приближения открылась вся бухта, в глубине которой просматривалось несколько угловатых силуэтов крупных судов. Боевых кораблей кроме брандвахты там, судя по всему, не было. Иначе они уже наверняка поспешили бы выйти на глубокую воду, чтобы постараться удержать нас как можно дальше от драгоценных транспортов. Телеграфирование противника, не дожидаясь его начала, перебивали станцией «Ушакова», поэтому надеялись, что вызвать подмогу японцы не смогли.

Хотя дистанция позволяла использовать и стодвадцатки, стрелять прицельно, даже с места, мешал дым, к этому времени почти совершенно закрывший стоянку. Сближение прекратили. Из опасения выскочить на японские мины броненосцами решили не рисковать, и дальше на разведку пошли только эсминцы, получившие приказ, в первую очередь, обеспечить корректировку огня, а при невозможности постараться использовать торпеды и сразу отходить. Из-за недостатка времени строжайше наказывалось: «Никаких высадок и охоты за призами!» Сейчас не до того.

Однако ни атаковать транспорты средь бела дня, ни обстрелять гавань так и не удалось. То ли за дымом все же скрывались какие-то корабли, то ли на берегах бухты имелись сильные батареи или все суда, находившиеся там, были хорошо вооружены, но миноносцы встретил град снарядов из среднекалиберных скорострелок. А пароходы, стоявшие в брандвахте, вообще оказались довольно быстроходными вспомогательными крейсерами, сразу двинувшимися в контратаку. Они проявили завидную настойчивость даже после разворота Андржиевского на обратный курс и прекратили преследование, только когда залп носовой башни с «Ушакова» лег недалеко от одного из них.

В итоге лишь удалось выяснить, что в бухте на якорях стоит более десятка грузовых судов и минимум два вспомогательных крейсера. Стоянка защищена сильной артиллерийской позицией, а у южного входного мыса и далее к югу от него вдоль кромки берега мин, скорее всего, нет, так как там спокойно маневрировали японцы. Но могло быть и инженерное заграждение. В принципе, не так уж и мало.

Считая здесь свою задачу выполненной, в начале пятого часа Иессен полным ходом двинулся дальше, намереваясь попутно осмотреть еще и бухту Сингханман, после чего наведаться в Порт Шестакова. До него было чуть больше двадцати миль. В случае встречи с превосходящими силами противника, что после нашего набега стало весьма вероятным, там можно было укрыться, а также узнать последние сведения о передвижениях японцев. В случае, если позволит обстановка, еще до темноты предполагалось провести разведку залива Ханхынман.

Двинувшись на запад, сообщили по радио во Владивосток о результатах осмотра стоянки в Ивон-Пакчи. Но телеграфированию сразу начали активно мешать уже японцы. Впрочем, вполне возможно, они просто пытались пожаловаться кому-то. Этого допустить было никак нельзя, и станции обоих броненосцев сразу снова перешли на работу длинной искрой.

По этой причине ни квитанцию, ни ответную депешу принять не смогли, и было совершенно непонятно, получили ли доклад о начале рейда в крепости. В течение следующего часа, несмотря на частые попытки, установить связь так и не удалось. Разобрали лишь небольшие куски шифрованного текста. Из них читалось только несколько слов, в том числе: «…настойчиво атаковать!..» Кого и где следовало атаковать, или ждать, что японцы будут настойчиво атаковать нас, так и не поняли и продолжили движение, сохраняя постоянную готовность к бою.

Все так же гася японские переговоры длинной искрой, едва уловив начало чужих депеш, углублялись в залив. Судя по увеличивавшейся силе сигналов, избежать боя становилось уже невозможно. Пеленг на эту японскую станцию показывал, что в случае разворота вероятность нежелательной встречи только возрастала. Исходя из этого, все ценное и хрупкое оборудование воздухоплавателей спешно убирали в нижние помещения «Апраксина». Получив более вескую мотивацию, продублированную боцманским красноречием, баллоны с водородом все же смогли стащить вниз по трапам и упрятать аж под броневой палубой. О том, как потом это все оттуда поднимать наверх, сейчас не думали. Только оболочки аэростатов, слишком большие, чтобы их можно было протиснуть в люки, и лебедки, слишком тяжелые для их ручного перемещения, оставили на палубе юта, сложив компактней да прикрыв сверху парусиной в три слоя, мешками с углем и бухтами троса. Это обеспечило узкие сектора стрельбы кормовой башне броненосца на каждый борт без риска самим угробить большую и наиболее ценную часть груза.

Пока шли эти приготовления, эсминцы осмотрели бухту Сингханман, в которой никого не оказалось. Эта небольшая гавань находилась практически на линии соприкосновения наших и японских передовых частей, в ближайшем японском тылу. При появлении миноносцев, обстрелявших береговые строения, примерно полурота солдат сбежала в лес, подходивший почти к самой воде. Сами постройки, судя по виду, рыбацкие сараи, используемые японцами как склады, и пристани небольшого селения от трехдюймовых и более мелких снарядов пострадали незначительно.

Кромку леса прочесали огнем трехдюймовок шрапнелью, решив воспользоваться случаем для тренировки комендоров. Высаживаться на берег снова не стали, сразу вернувшись к главным силам, продолжавшим движение и уже миновавшим устье реки, впадавшей в море чуть западнее и являвшейся теперь крайним восточным рубежом сухопутной линии обороны Порта Шестакова.

Еще до того как Андржиевский догнал броненосцы, «Ушаков» обменялся позывными с сигнальным постом на горе, возвышавшейся впереди чуть правее курса над пологим берегом, уходившим от устья к югу. Оттуда отмигали гелиографом, что японцы двумя судами несут дозор южнее Порта Шестакова, но у самого порта не появлялись уже два дня. Сегодня вскоре после рассвета в районе японской стоянки в бухте Ивон-Пакчи слышали сильный взрыв. После чего наблюдались пуски сигнальных ракет, и был слышен грохот артиллерийского огня со стороны бухты. Судя по доносившимся до постов звукам канонады, стреляли не менее чем из среднего калибра. Атаки на сухопутном фронте почти прекратились. Связи с другими гарнизонами по-прежнему нет. Больше никаких новостей не было.

Прямо по курсу, за скатывавшимся от этой горы к морю невысоким мысом, уже был виден остров Гончарова. На его еще строящиеся форты отправили запрос о высылке судна для передачи пакета с распоряжениями штаба флота. Когда справа по борту открылась бухта Мономаха, на вышедшую из пролива шхуну береговой охраны порта уже передали пакет со штабной корреспонденцией и своими новыми радиопозывными и ночными опознавательными знаками, чтобы в случае чего не угодить под дружественный огонь. Посланный к ней эсминец принял взамен рапорт коменданта опорного пункта о событиях последних дней в этом районе, который сразу передали Йессену на «Ушакова».

К этому времени тревожившие всех сигналы со станции типа «Маркони» начали явно удаляться. С поста на горе, контролировавшего более 25 миль водного пространства в округе, никого, кроме штатного дозора на юге не видели. Похоже, встреча с серьезным противником как минимум откладывалась, исходя из чего, заходить в сам порт не стали.

Броненосцы, не снижая хода, повернули прямо на Ханхынман, а два эсминца резво пробежались до маячивших на юге дымов, принадлежавших, как выяснилось, авизо, опознанному как «Яэяма», и однотрубному двухмачтовому пароходу. Те быстро отошли к юго-востоку, немного постреляв для порядка, а миноносцы вернулись к своему отряду.

Несмотря на максимальную спешку, только почти на закате впереди снова показались дымы скучившихся под берегом транспортов. Эсминцы опять двинулись вперед на разведку. Броненосцы поспешали за ними на пределе возможности машин. Скоро с миноносцев сообщили, что эти дымы поднимаются над японскими судами, плотно стоявшими в южном углу залива Ханхынман, недалеко от устья впадавшей в него реки. Поскольку во время всего перехода от бухты Ивон-Пакчи броненосцы поочередно глушили своими станциями любые передатчики, наш визит вполне мог оказаться сюрпризом для всех, кто там находился. По крайней мере, никакой встречи организовано не было.

Эсминцам и обоим малым броненосцам удалось подойти на четыре мили, прежде чем был получен запрос позывного прожектором. В ответ Иессен повернул на юг, открыв огонь правым бортом с обоих броненосцев из всех калибров. Подходить ближе к берегу не стали, отправив Андржиевского полным ходом к Гензану для разведки, а при необходимости и организации встречного траления. Солнце уже клонилось к горизонту, а нашему авангарду добраться до входных гензанских фарватеров было бы желательно еще до наступления полной темноты. В случае если эсминцам не удастся связаться с силами обороны порта, точку рандеву с ними назначили в десяти милях восточнее северного входного мыса обширного внешнего рейда Гензана.

После ухода миноносцев пристреляться по неподвижным целям, хорошо видимым на фоне заката, удалось достаточно быстро. Но эффективным этот неторопливый обстрел быть никак не мог. Помимо того что закатное солнце светило прямо в глаза, на такой дальности десятидюймовки «Апраксина» из-за износа били не точно, а «Ушаков» пытался экономить и использовал остатки чугунных снарядов, стреляя неполными зарядами, что тоже отрицательно влияло на кучность падения залпов. По новым, уточненным таблицам стрельбы для ослабленных зарядов дистанция являлась предельной. Огонь же стодвадцаток с обоих броненосцев оставался нечастым и носил скорее демонстрационный характер.

Явных результатов обстрела в виде взрывов судов или хотя бы пожаров ни с «Ушакова», ни с «Апраксина» не наблюдали, но вызвать на себя ответный огонь береговых батарей с островка Хуа-до и заросшего лесом склона у южной оконечности залива удалось. Там обнаружились пушки калибром не менее шести дюймов. Вполне возможно, даже современные скорострелки, поскольку явно с большим запасом доставали до куцей броненосной колонны. Но они тоже не слишком преуспели в поражении своих целей, раз за разом давая большие перелеты. Восточная часть горизонта уже заметно темнела.

Сам залив и примыкавшую к острову Хуа-до часть его пологого западного берега, где среди полей были видны какие-то навесы или сараи, удалось рассмотреть достаточно хорошо. Но что творится в южной части залива, за сплошной стеной пароходных корпусов и частоколом мачт и грузовых стрел, окутанных дымом из труб, было не видно. Сосчитать количество судов тоже не удалось. Никаких больших военных кораблей ни у входа в бухту, ни в ней самой обнаружено не было, только вооруженный брандвахтенный пароход, также отстреливавшийся.

Ввязываться в затяжной бой с батареями не стали. Добившись главных целей – обнаружение транспортов и разведка береговой обороны, – Йессен приказал развернуться на восток и увеличить дистанцию, имитируя начало отхода к Владивостоку, едва японские пушки показали свои позиции. При этом все так же усердно мешали телеграфированию.

Уже совсем в сумерках, когда берег окончательно пропал из вида, повернули на юг. К этому времени на юго-западных румбах разглядели далекую сигнализацию прожектором по облакам. Это был условный сигнал от эсминцев, благополучно встретившихся с гензанскими дозорными судами, означавший, что можно двигаться сразу к входу на северный фарватер, отмеченному на имевшихся картах. Взятые в Посьете лоцманы эту дорогу знали прекрасно и брались провести отряд даже ночью.

Едва развернувшись на довольно хорошо различимый сигнал, услышали стрельбу впереди, постепенно смещавшуюся на левый борт и вскоре стихшую. Поскольку никаких оговоренных сигналов тревоги за этим не последовало, продолжили движение новым курсом. Туда, где каждые полчаса взлетали в небо осветительные ракеты и повторялись сигналы прожектором. На фоне этих отсветов пока еще далекого света более-менее просматривался только узкий сектор прямо по курсу, в то время как со всех остальных сторон тьма казалась только гуще.

Ход снизили, чтобы не было бурунов. В топках котлов тоже работали очень аккуратно, боясь выдать себя искрами из труб. Опасались внезапного нападения, так что пушки держали заряженными. Все, кто находился на верхних постах, вглядывались в ночь, ища встречающий тральный караван. Эсминцы должны были обеспечить прикрытие, но держаться мористее, чтобы ненароком не нарваться на снаряды со своих же подопечных.

Как тральщики дадут знать о себе, никто не имел ни малейшего представления. Никаких гензанских позывных или опознавательных сигналов не знали. Показывать же свои просто так в темноту опасались, не зная, чем вызвана недавняя перестрелка. Так приблизились по счислению на три мили к северному входному мысу, уже собираясь вызвать Гензан по радио, но в этот момент сигнальщики разглядели за кормой «Апраксина» опознавательный «Безупречного», переданный фонарем. На него сразу же ответили, и скоро оттуда показались две низкие тени, опознанные как наши эсминцы.

От них узнали, что, связавшись через дозорные суда с береговой охраной Гензана и выяснив, что японцев днем возле него не видели, миноносцы двинулись обратно, но восточнее острова Ун-до обнаружили и отогнали подозрительный пароход. Преследуя его, «Бодрый» ушел в направлении Ивона, а «Грозный» и «Громкий» остались в районе рандеву, обеспечивая дальнее прикрытие.

Маневрируя на малых ходах, миноносцы осматривали предполагаемый маршрут подхода Йессена, при этом рискуя угодить под обстрел со своих кораблей, так как периодически пускаемые с берега осветительные ракеты давали светлые дорожки на воде, в которых иногда был виден силуэт. Но скоро в их слабом свете с «Блестящего» увидели две тени, пробиравшиеся на юг, как и предполагалось, оказавшиеся нашими броненосцами. На всякий случай, прежде чем дать опознавательный, их обошли с кормы, чтобы убедиться, что «хвоста» нет, и только тогда очень осторожно пошли на сближение.

Посовещавшись, Андржиевский с Йессеном пришли к мнению, что отогнанный пароход мог быть здесь не один. Возможно, он или его напарники спугнули тральщики, поэтому их до сих пор нет. Продолжили максимально осторожное совместное движение на запад. В случае боя хотелось принять его поближе к своим батареям. Все сроки встречи с тральщиками давно прошли, но ни с берега, уже совсем близкого, ни по радио все еще не было никаких сообщений. Йессен опасался, что в темноте заведет весь отряд на наши же мины, поэтому приказал броненосцам стопорить ход, а миноносцам осмотреться вокруг.

Поскольку штурмана, видя перед собой сигналы с мыса, имели теперь точные координаты расположения отряда, он, наплевав на соблюдение секретности, распорядился срочно связаться по радио с Гензаном и вызвать оттуда запаздывающее сопровождение. Депешу с подтверждением запроса на тральную партию для проводки в гавань отправили немедленно после зашифровки.

Но из порта ответили не сразу из-за чего пришлось еще около получаса дрейфовать восточнее мыса у границы известных минных полей. Причем ответ получили, так сказать, иносказательно и вовсе не по радио. Спустя какое-то время перестали пускать осветительные ракеты с берега и зажгли слабые, едва видимые огни, судя по всему, на самом мысе. Из этого был сделан вывод, что телеграмма принята, и о появлении броненосного отряда в здешних водах в Гензане все же знают. Однако полной ясности еще не было.

Пока ждали более внятной реакции местной патрульной и тральной службы, вернулся и «Бодрый», потерявший своего японца примерно в двенадцати милях северо-восточнее точки встречи. Время шло, а ничего не происходило. Только после одиннадцати часов вечера, наконец, получили ответную телеграмму с условными опознавательными сигналами и вскоре встретились с тральным караваном, проводившим отряд до входа на фарватер. На западных склонах островов Ун-до и Сон-до, являвшихся передовыми позициями обороны с этого направления, горели огни, облегчившие ориентирование в темноте.

В гавань самого порта входили со стороны бухты Юнг-Хинг, пройдя северным проходом среди мелей. При этом на всем пути мимо скрывавшегося в ночи богатейшего комплекса удобных рейдов и якорных стоянок отряды передавались по эстафете от одного местного гарнизона другому. Под столь плотной опекой благополучно миновали скалы Сегун-сем и Сол-сем, торчащие почти в самой середине прохода, и прочие мели. Шли исключительно под проводкой уже местных корейских лоцманов, показывавших дорогу на катерах. Этот завершающий отрезок маршрута, учитывая ночную тьму, был самым опасным в навигационном отношении, зато нарваться там на японцев совершенно точно можно было не опасаться. Вскоре после двух часов ночи уже встали на якорь в гавани.

С обоих броненосцев немедленно начали выгружать десантные пушки с боеприпасами, медикаменты и боекомплекты для береговых батарей, а также оборудование и личный состав воздухоплавательной роты. С Владивостоком связи по радио отсюда не было. Телеграфная линия тоже не действовала. Только голубиная почта. Зато всеми корабельными «Телефункенами» в течение последних двух часов принималось оживленное японское телеграфирование.

Ему больше не мешали, записывая и пытаясь разбирать все телеграммы. Но специфические японские географические названия и прочие непонятные, возможно, кодовые слова и фразы осложняли дело. Судя по всему, наши короткие переговоры по радио были услышаны противником, поскольку речь шла в основном о больших кораблях в заливе Ейкован, как японцы называли район Гензана и Порта Лазарева.

Несмотря на то что позади был непростой переход, сопровождавшийся стычками с противником, и больше половины ночи уже прошло, Йессен распорядился с рассветом всем кораблям быть готовыми к выходу в море. Эсминцы спешно принимали уголь, а командиров сначала собрали на «Ушакове», а уже оттуда все они вместе со штаб-офицерами отправились в штаб крепости, где был созван совет флагманов и командиров морской и сухопутной обороны.

От крепости Гензан на нем присутствовали начальник береговой обороны порта и залива Йонхынман лейтенант Молас (бывший артиллерийский офицер с «России») и комендант крепости полковник Адамович, являвшийся командиром 8-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, составившего костяк гарнизона порта, а также командиры всех батальонов, отдельных отрядов и батарей.

Первым делом осажденных ознакомили со сложившейся на данный момент ситуацией в целом, особо отметив, что в свете начатого прорыва конвоя на Цусиму весьма желательно отвлечь как можно больше японских сил с южного направления. Составленный штабами во Владивостоке предварительный план действий предстояло согласовать и доработать в соответствии с местными реалиями. А обстановка была сложной, но все же далеко не критической.

Несмотря на непродолжительную пока осаду, Молас и его подчиненные успели хорошо изучить основные маршруты движения японских дневных и ночных дозорных судов, что, собственно, и позволило без боя провести оба отряда в гавань. А пластуны из полка Адамовича при помощи местных корейцев довольно точно выяснили расположение ближайших к заливу японских укреплений и постоянно контролировали состав частей, в них размещенных. Это позволяло предугадывать направление планируемых атак и, даже при недостатке в средствах отражения, всегда встречать их массированным артиллерийским и пулеметным огнем, в том числе и с береговых батарей.

В ходе совещания Йессену и его штаб-офицерам вкратце были доложены подробности отражения недавнего штурма с моря. До сих пор во Владивостоке знали лишь то, что его удалось отбить. Местным командованием был подготовлен подробный доклад на эту тему, ожидавший удобного случая для отправки. В нем уделялось большое внимание последним тактическим наработкам в части применения тяжелых береговых орудий старых типов с закрытых позиций в рамках доктрины тотального увеличения до максимально допустимых значений углов возвышения стволов артиллерии. Но это для высшего командования, а еще больше – для штабных аналитиков и прочих узких специалистов. Пока же изложили вкратце лишь его суть.

В системе береговой обороны Гензана насчитывалось целых восемь батарей калибром более трех дюймов, на которых стояло почти полсотни стволов артиллерии. Но только две из них имели на вооружении современные скорострельные пушки. Это трехорудийная восьмидюймовая батарея «Громобой» и шестиорудийная шестидюймовая «Ослябя». Обе они были укомплектованы орудиями и расчетами с кораблей, чье имя и получили при строительстве.

Именно эти две батареи и сыграли решающую роль в отражении самого первого штурма с моря. При проектировании и строительстве укреплений лейтенант Молас исходил из того, что орудий, способных противостоять современным кораблям, у него менее десятка, поэтому использовать их нужно максимально эффективно.

Именно из этих соображений вопросам управления огнем уделялось едва ли не больше внимания, чем самим пушкам. Чего стоят хотя бы основательно замаскированные корректировочно-наблюдательные посты с отоплением и надежными линиями связи, быстро появившиеся на всех островах, островках и даже скалах, не говоря о побережье. В то время как орудийные дворики имели только деревоземляные укрепления, правда, тоже с хорошей маскировкой и парой ложных позиций с пороховыми имитаторами залпов.

Результатом столь дифференцированного приложения усилий, со стороны напоминавшего распыление довольно скудных средств, к тому же удлинявшего сроки готовности, стал тот факт, что приближающиеся к любой точке внешнего оборонительного периметра силы вторжения становились видны минимум с двух разнесенных постов даже в плохую погоду. А это уже, в свою очередь, сразу давало уверенные координаты целей на заранее пристрелянной территории.

Японцев накрыли более чем с пяти миль всего вторым залпом. В дальнейшем точная стрельба на предельных дальностях и явный провал всех попыток укрыться от огня с входного мыса за островами не позволили приблизиться крейсерам и другим кораблям. А транспорт, уходивший из-под внезапного обстрела, выскочил на мины, подорвался и затонул. Поняв, что с наскока Гензан теперь не взять, японцы начали бомбардировку с большой дистанции, пытаясь нащупать слабые места.

Понятно, что надежно защитить все три фарватера эти девять современных орудий не могли. Их роль сводилась, по сути, к удержанию крупных японских артиллерийских кораблей на солидной дистанции, в то время как развернутые на закрытых позициях устаревшие тяжелые пушки препятствовали проведению тральных работ.

При этом против маломерных судов, преимущественно мобилизованных небольших пароходов, шаланд и паровых катеров, хорошо себя показали 280- и 229-миллиметровые картечные снаряды с трубками, доработанными по образцу новейшей трехдюймовой шрапнели. Они давали весьма значительное облако почти гарантированного поражения, намного превосходившее по площади район воздействия разрыва фугаса такого же калибра. К тому же это было совершенно безвредно для наших мин.

Тактика их применения сводилась к предварительной пристрелке по вражеской тральной партии более мелкими калибрами с последующим накрытием полным картечным залпом всей батареи тяжелых орудий. Точно выверенная дистанция и соответствующая установка взрывателей в сочетании с минимальной подвижностью целей приводила к почти сплошному накрытию, а мощь боеприпасов компенсировала недостаточную точность. После двух-трех таких залпов весь тралящий караван гарантированно оказывался выведенным из строя. Учитывая, что диаметр каждой из 72 пуль в 229-миллиметровом снаряде был равен 55 миллиметрам, при весе, далеко уходившем за 800 граммов, а в 280-миллиметровом пуль была уже 91 штука диаметром почти 72 миллиметра и весом под полтора кило, не было ничего удивительного в том, что при этом кто-то из мелочевки оказался даже потоплен.

При отражении внезапного ночного десанта в ночь на 15 сентября на остров Ун-до неожиданно хорошо себя показали совсем недавно завезенные ракеты. До этого их несколько раз пытались использовать против тех же тральщиков, а потом и наступающей пехоты на сухопутном фронте, но из-за недостаточной точности особого успеха не добились. Впрочем, возможно, причина была в недостаточной подготовке личного состава и малочисленности используемых в первое время станков.

Но в тот день, хоть и чисто случайно, произошло массированное применение нового оружия. С самого вечера японские миноносцы и минные катера активно вели разведку восточных подступов к южному проходу, порой даже заходя на внешнее минное поле, о котором им уже было известно, и пытаясь тралить. Их настойчивость вынудила отказаться от ночной отправки наших дозорных судов в бухту Часан, чтобы не позволить противнику отрезать их от базы и уничтожить с рассветом. Все имевшиеся резервы катеров и прочих малых судов береговой охраны были направлены на юго-восточный фланг, что позволило в темноте довольно многочисленной группе небольших катеров и гребных лихтеров противника спуститься по течению вдоль берега с севера и незамеченными пересечь устье северного прохода.

Старые крепостные девятидюймовки с двумя короткоствольными пристрелочными шестидюймовками еще с корвета «Витязь», стоявшие на батарее, не имели возможности вести круговой обстрел. А полевой артиллерии малочисленный гарнизон Унг-до не имел вовсе.

Поэтому, когда вскоре после полуночи на его западном, тыловом берегу совершенно неожиданно начал высаживаться с паровых катеров и шлюпок почти полнокровный японский батальон, он практически не имел возможности этому воспрепятствовать и никаких шансов устоять против него.

С первыми хлопками трехлинеек бдительных сторожевых постов, успевших выпустить световые ракеты, ракетная рота, размещенная там в качестве оружия ближнего боя с тральщиками, моментально развернула свои станки назад прямо на уже почти обжитых позициях и начала давать залп за залпом по зоне высадки, используя все имевшиеся установки одновременно.

Стандартного приказа беречь боекомплект в этот раз не последовало. Наоборот, командир роты капитан Соломин носился по дворикам и орал в уши сразу ошалевшим и полуоглохшим от такого светопреставления ракетчикам, чтоб быстрее выпускали все, что есть, и готовились к штыковой.

Из-за спешки значительная часть выстреленных в упор ракет оказались осветительными, а несколько штук – зажигательными. Хватали все, что попадалось на глаза, без какой-либо сортировки. Кроме того, горячими газами из сопел подпалило каптерку и две недостроенные жилых землянки, щепа и прочий горючий строительный мусор от которых оказался слишком близко. Еще повезло, что в хранилища ракет снопы искр не залетали, да сама позиция оказалась достаточно далеко от пушечных батарей с их пороховыми погребами (когда обосновывались на острове, стрелять себе за спину вовсе не планировали).

А вот урона для атакующих, имевших множество укрытий на каменистом берегу, от такого обстрела, как позже выяснилось, было не особенно много. Но зато моральный эффект оказался просто подавляющим. Яркие вспышки среди ночи, венчавшие быстрые огненные росчерки, и частые взрывы со всех сторон, дополненные столбами огня, словно вырвавшегося из земли, озарили весь западный берег ярче, чем днем, и вызвали панику среди уже высадившихся, но еще большую среди тех, кто только подходил к берегу.

С наших дозорных катеров, привлеченных световыми сигналами тревоги и яркими всполохами, вскоре перешедшими в сплошное зарево, тоже начали пускать осветительные ракеты. Заметив это, еще не добравшиеся до берега десантные суда немедленно кинулись врассыпную, уходя прочь, и быстро скрылись в северном и восточном направлении.

После этого оказавшаяся, по сути, в окружении на берегу потрепанная и полностью деморализованная японская авангардная рота быстро сдалась в плен практически без боя. Больше попыток высадки на острова противник не предпринимал, и на морских подступах к Гензану установилось затишье.

Первый штурм и отражение десанта на Ун-до стали самыми яркими эпизодами обороны. Все прочее проходило как бы рабочим порядком. В пакете, переданном Йессену, содержались также подробные отчеты командиров батарей, частей и других начальников, списки на награждение наиболее отличившихся. Также там имелись протоколы допросов пленных, которых оказалось неожиданно много. Отмечалось, что моральный дух японских войск теперь не высок.

Далее на совещании согласовали сигналы для организации взаимодействия с батареями и береговыми постами, нанесли на карты районы возможных минных постановок противника с мелких парусных судов, которые регулярно отгоняли от фарватеров катера гензанской дозорной службы, а также места начатых японцами тральных работ на внешней линии заграждений. Но достигнуть полного взаимопонимания все же не удалось.

К концу заседания Адамович начал требовать немедленной артиллерийской поддержки от пришедших кораблей и даже снятия части артиллерии и людей для нужд обороны и усиления сухопутного фронта, так как того, что доставили моряки, по его мнению, оказалось явно недостаточно, и это не покрывало даже десятой части необходимого.

В то время как Иессеи видел свою задачу в совершенно противоположном. Он вовсе не собирался ставить броненосцы на прикол в гавани, а был намерен провести несколько вылазок в Броутонов залив и даже дальше, вдоль корейского берега, с целью нанесения максимального ущерба противнику на море, пока он еще не знает, что в Гензане теперь есть русский флот. А все разговоры о разоружении кораблей и свозе матросов на берег в окопы пресек на корню, заявив, что в море от его кораблей и их пушек пользы будет гораздо больше, в том числе и для пехоты.

В итоге сошлись на том, что отряд броненосцев выделил артиллерийского офицера с «Апраксина» лейтенанта Шишко в распоряжение штаба 8-го Восточно-Сибирского полка для определения возможности стрельбы по береговым целям и подбора артиллерийских позиций, а также минимально необходимого расхода боеприпасов. Сами эти цели предстояло еще доразведать и оценить их приоритетность, что планировалось успеть сделать с аэростата в течение следующего дня, еще до заката.

Как и ожидалось, отдохнуть ни экипажам кораблей, ни их пассажирам так и не удалось. К исходу ночи воздухорота уже обосновывалась на берегу у подножия горы Хокубо-сан, в укромной ложбине, где ее не могли достать снаряды японских дальнобойных батарей, порой залетавшие в город. Оболочку аэростата, спешно перекинутую на баржу, смогли переправить на берег только к полудню. После тщательного осмотра, не выявившего повреждений, начали заполнять ее газом из баллонов, одновременно организуя все наземные службы обеспечения работы воздушной разведки, в первую очередь, линии связи.

А броненосцы, с огромным облегчением избавившиеся от своего хрупкого, неудобного и опасного груза, вместе со всеми тремя эсминцами, принявшими уголь, воду, а также по комплекту тралов на палубы, вышли в море еще до рассвета тем же северным фарватером, что и вошли. Снова следуя за катерами, удачно миновали японские дозоры, оказавшиеся в этот раз на удивление редкими.

Когда начало светать, оба отряда были уже на подходе к заливу Ханхынман. На этот раз предполагалось действовать максимально агрессивно, имея целью нанесение наибольшего ущерба противнику. Стрелять предполагалось с небольшой дистанции, чтобы иметь возможность выбирать цели и корректировать стрельбу.

При этом был риск нарваться на мины, так что по мере приближения ход снизили, а «Бодрый» и «Громкий» поставили трал и возглавили колонну. Флагман Андржиевского «Грозный» шел сразу за ними в готовности закрыть своим дымом либо головные миноносцы, в случае если те попадут под огонь, либо большие корабли, как только те закончат пристрелку, смотря по ситуации.

Оба броненосца в полной боевой готовности тянулись в семи-восьми кабельтовых за ним, строго придерживаясь узкого проверенного фарватера, определять границы которого помогали видневшиеся из воды вехи, постоянно выставляемые эсминцами-тральщиками. Мин пока не было.

Берег тонул в тумане, но резкий юго-юго-восточный ветер его быстро разгонял. Небольшая попутная волна на броненосцах почти не чувствовалась, но миноносцы раскачивала изрядно, частенько перекатываясь через их узкие палубы. Обслуга тралов и обвеховки явно вымокла до нитки.

В 06:15 слева по курсу наконец открылась бухта, все еще затянутая довольно плотной дымкой. Расположенная в ее глубине японская стоянка легко угадывалась по торчавшим над мглой многочисленным мачтам. Расстояние до едва видимого западного берега залива не превышало трех миль, а до пароходов было еще меньше, но точности измерений сильно мешал туман.

Первым делом оба броненосца открыли упреждающий огонь по позициям показавшей себя накануне японской батареи в сосновой роще на южном берегу бухты. С такого расстояния, едва туман снесло в сторону, стали достаточно хорошо видны свежие вырубки на склоне. Сразу накрыв ее расположение залпом главного калибра, продолжили обрабатывать позиции трехдюймовками и стодвадцатками, переключив башенную артиллерию на транспорты.

На этот раз артиллеристы работали в максимальном темпе и быстро добились хорошо заметных результатов. На берегу после всего двух запоздалых ответных залпов что-то сильно рвануло, после чего вспышек дульного пламени больше не было, а стоянка озарилась яркими отблесками от прямых попаданий десятидюймовых фугасов.

Нашего появления здесь в столь ранний час, похоже, не ждали. Организованного противодействия с самого начала не было. Продолжая движение на север-северо-восток и начав активно препятствовать вражеским радиопереговорам, «Апраксин» и «Ушаков» били полными зарядами для достижения максимальной настильности траектории, показав неплохой результат.

Ответный огонь со второй батареи с острова был открыт с пятиминутным запозданием и оказался редким и неточным, так как ее все еще полностью закрывала дымка. Но почти сразу с носовых углов правого борта показались три подозрительных судна, тоже начавших стрелять и быстро приближаться на встречном курсе. За ними из тумана вставали еще дымы, но кому они принадлежали, определить не удавалось.

В этот момент в трале взорвалась японская мина. Не имея возможности заменить его под усиливавшимся огнем, эсминцы подали сигнал об опасности, после чего обрубили тросы, избавившись от его остатков, и начали свободно маневрировать. Нащупав, таким образом, границу японского минного поля и не став приближаться к ней, Иессеи главными силами начал разворот на обратный курс последовательно через правый борт, выводя свой отряд снова на протраленную полосу. Когда закончили этот маневр, броненосцы дали полный ход, возобновив обстрел батареи и стоянки, теперь из всех стволов правого борта.

Но оказалось, что противник еще не исчерпал все возможности своей обороны. Скоро удалось разглядеть, что с северных румбов приближаются два авизо, вспомогательный крейсер и целых семь истребителей. Это их дымы видели над туманом. Дистанция в момент опознавания не превышала трех миль и быстро сокращалась. Они не прекратили преследование, даже когда плутонги стодвадцаток и трехдюймовок с обоих броненосцев береговой обороны начали бить по кормовым секторам левого борта, оставив в покое батарею в лесу.

Наши эсминцы тем временем, перестроились в колонну западнее, между броненосцами и берегом, и старались закрыть главные силы своим дымом. Но успеха не имели. Ветром его сразу рвало в клочья и быстро сносило за корму, так что он мешал больше нашим наблюдателям и наводчикам, чем японским. Несмотря на все их усилия, частота и точность ответных залпов разозленной охраны стоянки только увеличивались. При этом к обстрелу с японских кораблей присоединилась и начавшая приходить в себя береговая батарея. Но вскоре ее залпы начали ложиться с все большими недолетами. Отряды явно выходили из сектора ее стрельбы.

Как только транспорты окончательно скрылись из вида за изгибом береговой черты, на упорных преследователей сразу переключились и обе кормовые башни, быстро убедив их отказаться от продолжения погони. Авизо и вспомогательный крейсер развернулись и быстро пропали из вида. Только миноносцы, сбавив ход и сохраняя достаточно безопасную дистанцию в 45–50 кабельтовых, проводили русские отряды до входа на гензанский фарватер у острова Ун-до. После этого они не ушли назад к стоянке, а держались ввиду островов весь день до наступления темноты.

Вернувшись в Гензан, Иессен узнал, что днем там слышали по радио телеграмму, судя по позывным, уже ретранслируемую из Владивостока, но принять ее текст не удалось. Передачу прервали японцы. В данный момент связи ни по радио, ни по телеграфу ни с одним из наших укрепленных районов в Корее, ни с главной базой все так же не было.

До конца дня экипажам было приказано отдыхать в казармах на берегу. Тем временем силами порта эсминцы снова догрузили углем и водой со стоявших здесь пароходов, проверили и исправили, где это потребовалось, механизмы, подготовив их к новой вылазке, намеченной уже на эту ночь. Оставшиеся тралы сдали обратно на портовые склады, чтобы иметь возможность использовать все свое штатное вооружение.

Следующей целью Иессен выбрал бухту Ионджиман. По сведениям, полученным от корейцев и пленных, японцы организовали там стоянку и угольную станцию для своих легких дозорных сил, развернутых у мыса Пещурова. Местные рыбаки видели в том районе одно крупное и около десятка мелких паровых судов, явно чужих. Кроме того, японцы конфисковали еще и их шхуны, стоявшие до того в бухте Чанчхенхан (немного западнее у селения Косой), а к самой бухте запретили приближаться даже на весельных лодках, открывая огонь с выставленных дозорных судов и постов на берегу без предупреждения.

Для набега предполагалось использовать все три эсминца. Учитывая, что действовать отряду придется в основном по обстановке, решили отправить с Андржиевским и студента-востоковеда, приехавшего аж из самого Петербурга, единственного квалифицированного переводчика, имевшегося в распоряжении гензанского гарнизона.

Риск, конечно, был большой, поскольку кроме него в порту имелось только трое корейских купцов, могущих довольно скверно толковать по-японски, но этот пылкий юноша из добровольцев к тому времени уже совершенно извел контр-адмирала постоянными просьбами поручить ему какое-нибудь важное дело. При этом с «коварной местью» своего непосредственного руководства в виде вороха трофейной документации в штабе Гензанской крепости он разобрался всего за сутки, подтвердив высокую квалификацию. Боясь опоздать, этот полиглот прерывался только на чай и два часа сна, даже не обедав. А с раннего утра снова начал активно донимать адмирала и добился-таки своего.

Еще до наступления полной темноты эсминцы в сопровождении одного из дозорных катеров, выполнявшего роль лоцманского судна, вышли из гавани южным проходом и двинулись далее на восток вдоль самого берега. На катере кроме экипажа находились корейцы, легко ориентировавшиеся в этих местах. Но на всякий случай шли не спеша, малым ходом, ведя постоянный промер глубин лотом.

Миновав остров Руо-до и оказавшись в виду скалы Дондженгхо, катер отпустили, двинувшись далее по кромке отмелей все так же вдоль самого берега. Норвежский шкипер и корейцы из Посьета стояли рядом с рулевыми, помогая вести эсминцы. Им была обещана доля от призовой премии в случае успеха, так что свой меркантильный интерес у них тоже имелся.

Пройдя между небольшим островком и холмистым берегом соленого озера Тонгионг-хо, снова повернули на юго-восток вдоль побережья. На катерах из Гензана так далеко уже давно не забирались. Но, по словам местных рыбаков, японских дозоров здесь никогда не было. Небольшие суда всегда патрулировали дальше от берега, а береговые посты имелись только у самой бухты. Зная все это, Андржиевский надеялся добраться до места незамеченным.

Так и получилось. К полуночи благополучно достигли исходных рубежей для начала атаки. Еще до выхода в море было решено, что к самой бухте отряд будет подходить узким проливом между скалами и материковым берегом, проход в котором знали корейцы. Они уверяли, что миноносцы там провести смогут, хотя он и считался непроходимым по всем лоциям. Это давало надежду, что мин там точно нет, а возможно, и охраны.

Застопорив ход, хорошенько осмотрелись и прислушались. Никаких признаков тревоги не наблюдали. Радио молчало, на берегу не горело ни одного огонька. Ночь была темная, безлунная. Горы справа по борту едва просматривались на фоне россыпей звезд и темного неба. Проведя перекличку и выяснив, что никаких неисправностей ни у кого нет, начали движение. К штурвалам встали самые опытные рулевые, а машинам дали малый ход.

Расположенные к северо-западу от входа в бухту скалы и окружавшие их рифы, чье место определялось на слух по шуму прибоя, оставили слева по борту, начав втягиваться в пролив. В этом узком проходе было трудно маневрировать, будь даже видны берега. Но корейцы, скорее не зрением, а каким-то чутьем находя одним им известные ориентиры, давали команды на руль. Фарватер оказался извилистым, так что пробирались буквально крадучись, все время бросая лот. Хорошо, что волны сюда не доходили. Но и без этого длинные и узкие корпуса миноносцев с явным трудом вписывались в фарватер.

Без происшествий все же не обошлось. Шедший вторым в колонне «Громкий», уже почти миновав опасное место, задел за грунт левым винтом. Сначала все почувствовали серию несильных, но частых ударов в корме, сопровождавшихся глухим скрежетом, потом корму заметно бросило вправо – и все стихло. Перекладкой руля быстро вернули корабль на прежний курс. Ни вибрации, ни течей не обнаружили. Штурвал действовал нормально. Механизмы тоже не пострадали. Решили, что скользнули пяткой руля по мели.

Выйдя, наконец, из узости, «Громкий» застопорил машину для более тщательного осмотра. Замыкавший колонну «Бодрый» сразу подошел к борту выяснить, в чем дело. Через него передали на флагман сообщение о случившемся и спустили в воду людей для осмотра. Оказалось, что все лопасти левого винта погнуты в верхней части. Видимо, именно им задели грунт, и он оказался каменистым. С таким винтом полного хода было уже не дать. Да и вибраций с ростом оборотов следовало ожидать немалых. Хорошо, что кронштейн, сальники и подшипники не пострадали.

С этим докладом «Громкий» и догнал свой отряд, лежавший в дрейфе у самого входа в бухту. За время его ожидания удалось осмотреться со спущенной шлюпки, высланной вперед. С нее справа по курсу заметили короткую световую сигнализацию. Как будто два корабля обменивались сигналами при помощи слабых фонарей. Кроме того, с той стороны отчетливо доносились приглушенные расстоянием звуки каких-то работающих механизмов.

Не обнаружив никаких явных угроз, разведчики вернулись, после чего миноносцы двинулись дальше, все так же самым малым ходом, и вскоре разглядели силуэты трех небольших паровых судов под берегом, а также несколько шхун с убранными парусами на якорях мористее. В этот момент с одного из судов замигал фонарь, явно запрашивая опознавательный сигнал. В ответ эсминцы открыли огонь на оба борта и начали забивать эфир своими станциями.

Со стороны пароходов также прозвучало несколько ответных выстрелов, убедивших Андржиевского в том, что перед ним противник, причем не беззащитный. Одновременно с открытием огня в воде в непосредственной близости от эсминцев были обнаружены какие-то вешки, возможно отмечавшие границу оборонительного заграждения. Похоже, эсминцы оказались у его внутренней кромки.

Желая скорее покинуть опасные воды, дали полный ход. Но это сразу привело к потере контакта с целями. По сигналу с «Грозного» эсминцы начали левый разворот, направляясь по дуге к тому месту, где видели стоявшие на якорях вдоль вешек шхуны. Оттуда уже стреляли из винтовок и пистолетов, а потом и запустили серию цветных сигнальных ракет. В их свете стало хорошо видно, что на двух из них начали поднимать паруса.

С пропавших было во тьме пароходов под берегом открылись и зашарили по воде лучи прожекторов. Ориентируясь по ним, в сторону стоянки выпустили по одной торпеде с каждого эсминца. Похоже, попали. После сильного взрыва прожектора быстро погасли. Ждали новых взрывов, но две остальные мины, видимо, прошли мимо. Скоро начали палить и пушки с берега, правда, небольшого калибра и не слишком точно.

Пароходы быстро снова пропали из вида где-то в кормовых секторах. Стрельба с них тоже прекратилась. Это позволило в течение трех последующих минут полностью сосредоточиться на парусниках. С них все время пускали осветительные и сигнальные ракеты, но ответить на обстрел, похоже, не могли. Попадания малокалиберных гранат с эсминцев, дававшие тусклые вспышки, были заметны и довольно часты, но ожидавшихся пожаров так и не увидели.

Когда уже покидали бухту стало видно еще одно парусное судно. Оно казалось гораздо крупнее других и до этого момента ничем не выдавало своего присутствия. Если бы не ракеты с других шхун, вообще осталось бы незамеченным, стоя на якоре без парусов. К нему двинулся «Грозный», под прикрытием пулеметного огня лихо ошвартовавшийся левым бортом.

Когда уже вплотную притерлись корпусами, стало видно, что палуба пуста. Судно выглядело брошенным экипажем. Не желая терять время, едва высадив небольшую призовую команду, отдали швартовы и дали ход. Как только эсминец начал отваливать, на пустую палубу посудины, казавшейся заброшенной, выскочило из люков сразу несколько человек, часть из которых была с оружием. Они тут же пальнули из винтовок и сцепились в рукопашную с матросами, не ожидавшими такого теплого приема.

Между кораблями оказалось уже более трех футов воды, и сразу помочь высаженным с эсминца ничем не могли. Пулемет замолчал, поскольку все смешалось в общей свалке. Но тут на подмогу совершенно неожиданно бросился норвежец. Вопя что-то на своем языке, он весьма ловко перескочил прямо с мостика и уцепился за рангоут. Еще даже не спрыгнув на чужую палубу, начал орудовать выхваченным из-за пояса топором и большим разделочным ножом, до того висевшим в ножнах на поясе. Ростом он превосходил противников чуть не вдвое, так же как и шириной плеч. Выглядело это жутко.

С эсминца могли наблюдать за схваткой только несколько секунд. Потом поле боя закрыло высокой кормой парусника. Но закончилось все в нашу пользу. В результате самого настоящего абордажа оказались ранены все пять человек с эсминца, двое тяжело. Но зато удалось захватить в исправном состоянии совершенно новое двухмачтовое судно, оснащенное беспроволочным телеграфом, работавшим от динамо-машины, вращаемой газолиновым мотором. Да вдобавок взяли живьем еще и одного японского морского офицера в чине целого лейтенанта, только в сильно помятом состоянии. Восьмерых других, оказавшихся матросами, либо застрелили, либо зарубили, а двое сами сиганули за борт. Все остальные с самого начала схватки старались забиться в любую щель и никакого сопротивления не оказывали.

Как позже выяснилось, большую часть команды составляли корейцы – прежние владельцы этого кораблика, которых под угрозой оружия погнали на палубу в первых рядах. Им повезло, что наши не начали палить сразу. Все пострадавшие из старых хозяев отделались синяками и ссадинами. Только один сломал руку, неудачно скатившись с трапа обратно в трюм.

Пока шла схватка на палубе приза, батарею на берегу и все три японские шхуны в бухте продолжали обстреливать до тех пор, пока они не пропали из вида. Призы решили тащить с собой, наспех укомплектовав своим экипажем. Корейцев на всякий случай заперли в трюме. Под прикрытием сомкнувшейся темноты трофей обрубил якорный канат и, подняв паруса, двинулся следом. Японцы, видимо, разглядев светлые полотнища парусины, проводили его плотным огнем, даже оставив нащупывание миноносцев, но остановить так и не смогли. Только сбили гафель на фок-мачте.

Эсминцы ушли вперед, ведя разведку на выходе из бухты, ожидая атаки со стороны дозорных судов, которые там должны были быть, или сил прикрытия. Но ее так и не последовало. А покинутый своими трофей оказался в довольно затруднительном положении. Со сбитым гафелем и несколькими пробоинами в бортах шхуна рыскала на курсе, но все же смогла покинуть опасный район.

Приближаться к атакованной стоянке больше не пытались, поскольку на оставшихся там еще не уничтоженных судах обнаружилось не менее двух орудий серьезного калибра и довольно многочисленные малокалиберные скорострелки, не считая полудюжины пушек на берегу. Кучно встававшие всплески и несколько попаданий, а также постоянный звон пуль и осколков, бившихся в борта и надстройки в течение всей перестрелки, не оставляли сомнений, что стреляли прицельно и умеючи.

Повреждения на эсминцах ограничились пробитыми трубами и пробоинами в надводной части, без ущерба для механизмов. Уголь в ямах вдоль кочегарок поглотил несколько снарядов и крупных осколков, не позволив им добраться до горячих внутренностей. Кроме того, на «Бодром» выгнало ртуть из накатника кормовой трехдюймовки, а на «Грозном» то ли осколком, то ли снарядом сбило короб ленты с патронами у правой «максимки», повредив и саму пушку. Потери в людях оказались не велики и составили десяток раненых на всех.

Повторять атаку Андржиевский не решился, опасаясь выскочить на мины. К тому же, судя по активной работе японских станций где-то совсем близко, теперь их там не только ждали, но и вызывали помощь, так что дело могло обернуться совсем плохо.

Трофей снова скинул паруса. На нем спешно чинили рангоут, готовя к самостоятельному плаванию. Его пока взял на буксир «Грозный». Шхуну еще раз более тщательно осмотрели, а корейцев быстро допросили. В результате нашлась даже карта с последними прокладками курсов и отметками районов патрулирования, по которой теперь планировалось продолжить поиск. Карту немедленно переправили на флагмана, и после короткого совещания командиров побитое судно отправили в базу под командой норвежца. Тот заверил, что кораблик хороший, ходкий, и он гарантированно доведет его до Гензана даже в таком состоянии. При этом напомнил про обещанные призовые, намекая, что доплатит кому надо и сколько надо, лишь бы ему отдали эту шхуну.

Пересадив тяжелораненых на приз, Андржиевский двинулся к востоку, рассчитывая перехватить еще кого-нибудь на разведанной дозорной линии. Ход снизили, а к разряженным минным аппаратам подали запасные торпеды, готовясь к новому бою. Работать с тяжелыми минами на раскачивавшихся палубах, обдаваемых волнами, было сложно, но возвращаться к мысу, где волна была много тише, из-за этого все же не стали. Там все еще озарялось взлетавшими из бухты осветительными ракетами. Поэтому наиболее опасными, в плане возможного появления серьезного противника, считались именно западное и северо-западное направления.

Почти сразу справа обнаружили небольшой парусник, к которому двинулся «Грозный», направив оба других на осмотр окрестностей. Но взять его тихо, как планировалось, не получилось. С эсминцев слышали вспыхнувшую ружейную и пистолетную стрельбу, впрочем, быстро угасшую. Ожидавшегося залпа сигнальных или осветительных ракет не последовало. Не найдя больше никого в округе, подошли ближе. На «Бодрый» передали распоряжение командира отряда приступить к охране района, а «Громкий» отправили дальше к востоку в разведку.

Качка усиливалась. Из-за нее захваченных новых пленных корейцев лишь спустя полчаса с большим трудом перевезли на борт флагмана. Японцев, бывших на шхуне в количестве двух человек, живьем взять не удалось. Они сначала отстреливались, а потом зарезали сами себя, предварительно выбросив за борт все бумаги и изрубив рангоут, что делало невозможным дальнейшее плавание суденышка. Выяснилось, почему не было пиротехнических сигналов. Найденные ракеты оказались намокшими и совершенно непригодными для использования.

В течение следующих двадцати минут «Бодрый» кружил неподалеку от флагмана, пока тот не прикончил свой несостоявшийся трофей подрывным патроном. К этому времени вернулся никого не нашедший «Громкий». Сразу после чего Андржиевский приказал ложиться на юго-восточный курс и разойтись в цепь для поиска остальных дозорных шхун в этом районе. Куда для этого нужно идти, теперь знали из трофейной карты.

Спустя полчаса повернули на северо-восток, продолжая поиск. Прочесывание прилегавших к побережью вод закончили только за два часа до рассвета, максимально аккуратно перехватив и прикончив к этому времени еще одну шхуну и небольшой каботажный пароход «Камагава-мару» в 351 тонну водоизмещения, мобилизованный для нужд патрульных сил у компании «Осака Сосен». Поскольку каждый раз высаживали досмотровые группы, занимавшиеся поиском и изъятием документов, времени потратили много, так что на возню с зарядами на пароходе его уже не оставалось. Для ускорения процедуры «Бодрый» израсходовал на него свою вторую торпеду.

Всего через минуту после ее взрыва дальше к востоку взлетели несколько цветных сигнальных ракет, означавших, видимо, какой-то запрос. Потом еще дальше этот сигнал был продублирован, и сразу отметили начало работы японской станции где-то поблизости. Ее телеграммы пытались забить искрой, но без особого успеха. «Прорезавшийся» передатчик был явно мощнее и продолжал шпарить открытым текстом. Однако понять, о чем, так и не удалось. Получался совершенно непонятный, бессвязный набор коротких, явно кодовых фраз. По словам «толмача», сосредоточенно пытавшегося вникнуть в чужую «тарабарщину» и мало что замечавшего вокруг, какой-то японский сленг.

Приставленный с мостика записывать все за ним расторопный минный квартирмейстер, служивший ранее на «Громобое», услышав это, пару секунд хлопал глазами в недоумении, после чего тихо пожаловался минному офицеру «Грозного» лейтенанту Коптеву:

– Вот человек! Его просють с басурманского на русский переводить, а оне по-аглицки лаются! Ну, студент! – А потом, словно сообразив что-то, уже шепотом: – Мабуть засланный?!

Людей, снятых с двух последних потопленных судов, имевших японские гражданские экипажи, разместили на «Грозном», где на первом же допросе выяснили, что далее к востоку дежурят такие же суда при поддержке недавно оборудованного вспомогательного крейсера «Читосе-мару» и двух вооруженных пароходов. Должно быть, это его станцию слышали совсем недавно. Бункеровались все они в бухте Ионджиман. Там и в Косоне сейчас должна находиться отдыхающая смена сторожевиков. Обе стоянки защищены батареями из малокалиберных скорострельных орудий. Про минные заграждения ничего не известно, но вход и выход из гаваней разрешен только по обозначенным фарватерам.

Свежело. Русские корабли все сильнее страдали от волны, шедшей с юга и быстро усиливавшейся по мере удаления от берега, что вынудило прервать дальнейшие поиски и развернуться на курс отхода. Японские передачи, сильно давившие на нервы, с прежней частотой принимались еще в течение двух часов, пока Андржиевский отходил на семнадцати узлах на запад-северо-запад.

Приближаться к мысу Пещурова днем Андржиевский не решился, так как из-за волны его отряд сильно терял в скорости и поэтому не имел шансов отбиться или уйти при встрече даже с авизо. Не снижая хода, шли к Гензану, сообщив о себе по радио. У входа на гензанский фарватер эсминцы уже встречали броненосцы береговой обороны и катера с тралами. От них узнали, что обычных дозорных блокадных судов сегодня с утра на этом направлении видно не было.

Иессен сообщил также, что ночью огнем броненосцев накрыли районы сосредоточения японских войск, расположения их гаубичных батарей и разведанные полевые укрепления. Начатый противником ответный неприцельный обстрел гавани вскоре прекратился, не нанеся никакого урона порту и стоявшим в нем судам. Комендант крепости полковник Адамович результатами огня моряков очень доволен. Он лично наблюдал, как тяжелыми фугасами перемешало с землей воздвигнутый японцами редут у южной дороги, прикрывавший развилку тракта, с ответвлением на Ан-Пиенг.

В течение всего светлого времени суток 27 сентября броненосцы маневрировали восточнее островов Ун-до и Ио-до, прикрывая работу тральных партий, очищавших прилегавшие к Гензану воды от японских мин. За день их было вытралено более трех десятков, выставленных поштучно и банками. На горизонте севернее и северо-восточнее иногда показывались дымы, но в виду броненосцев противник так и не появился.

Высланные к заливу Ханхынман разведывательные шхуны сообщили об интенсивном движении крупных судов в восточном направлении, прекратившемся к вечеру. Связи ни с Портом Шестакова, ни с Владивостоком, ни с Цусимой все так же не было. С голубями отправили донесения и запрос о ситуации и дальнейших инструкциях, но ответа до ночи не получили.

Снова отдохнув за день на берегу, экипажи эсминцев к наступлению темноты были готовы к новой вылазке. Но предпринятые ими ночью неоднократные попытки выйти из прилегавших к Гензану вод для разведки ближайшей японской пароходной стоянки оказались безуспешными. Даже после привлечения катеров, разгонявших японские дозорные шхуны, Андржиевский неизменно натыкался на сильные миноносные отряды противника, поддерживаемые более крупными кораблями, и был вынужден уходить под защиту батарей. Броненосцы в такой ситуации ничем не могли помочь и всю ночь провели на стоянке у острова Син-до. К счастью, серьезных повреждений всем кораблям удалось избежать.

С рассветом опять приступили к тралению, снова находя мины даже на уже проверенных вчера местах. При этом японские миноносцы и вооруженные пароходы весь день держались поблизости. Даже появление обоих броненосцев за внешним морским оборонительным периметром Гензанской крепости не заставило противника отступить, а наоборот – увеличило число соглядатаев.

Такая активность и упертость вызывали тревогу. Две следующие ночи снова пытались отправить эсминцы на разведку, и снова не удалось. Японцы явно сосредоточили здесь крупные силы и значительно превосходили отряд Андржиевского численно, имея возможность надежно перекрывать одновременно все вероятные пути прорыва.

Но перед рассветом 30 сентября воды вокруг Гензана совершенно неожиданно опустели. Эсминцы немедленно шмыгнули в море. Следом двинулись и оба броненосца, взяв курс на север, к Хамхыну, но кроме быстро смещавшихся к юго-востоку дымов, принадлежавших неизвестным судам, никого в заливе не обнаружили. Дымы пытались преследовать. Но они так и ушли за горизонт. При этом еще какое-то время принимались сигналы японских станций, удалявшиеся и слабевшие.

Скоро стало возможным связаться по радио с Портом Шестакова, а через него и с Владивостоком. Только тогда узнали, что до Цусимы благополучно дошел наш конвой, а остатки японского флота уничтожены в бою с броненосцами Рожественского у Окочи. В такой успех сначала не поверили, подозревая, что кто-то где-то чего-то напутал. Но пришло подтверждение и разъяснения, что сведения достоверные и проверенные. Гибель японцев наблюдали с нескольких кораблей или с берега. Имеются многочисленные пленные из числа экипажей потопленных крейсеров.

После этого в течение дня получили сообщения разведки об уходе японских войск и судов из залива Ханхынман, где на отмели нашли два затонувших выгоревших парохода средних размеров, а на берегу – множество брошенного военного снаряжения. А чуть позже стало известно, что в Ивон-Пакчи противника тоже нет.

Двинувшиеся к юго-востоку эсминцы Андржиевского также никого не обнаружили до самой ночи. Зато при осмотре бухты Ионджиман и мыса Пещурова нашли останки угольщика, судя по всему, того самого, что торпедировали миноносники четыре ночи назад, и две дырявые шхуны, брошенные на берегу. Они носили следы начатого спешного ремонта, но завершить его японцы не успели. Все найденные суда отдали корейцам, обеспечивавшим рейд на эту стоянку. На южном берегу бухты, являвшемся ровным песчаным пляжем, имелись следы спешно покинутого лагеря, уже вполне освоенного местными жителями.

Ближе к вечеру стало возможно вести прямые переговоры по телеграфу без проводов с базой Озаки на Цусиме. Полученный оттуда приказ «контр-адмиралу Иессену немедленно прибыть для доклада о ситуации» показался странным, но размышлять об этом было некогда. Иессен раздавал распоряжения и передавал дела командиру «Ушакова» капитану первого ранга Миклухе, а эсминец «Грозный» немедленно начал грузить уголь и воду, после чего принял на борт начальника отряда и полным ходом отправился на Цусиму.

* * *

Руководивший японским десантным корпусом, высаживающимся в Корее, генерал-лейтенант Иноуэ с самого начала был крайне недоволен действиями флота. Планом операции предусматривалось быстрое подавление береговой обороны и овладение Гензаном, где и должны были сразу же начать высадку два полка, а затем в тот же день все остальные части предполагалось высадить в Порту Шестакова. Однако все пошло не так.

Мало того что боевые корабли так и не смогли разрушить самые простые деревоземляные укрепления, построенные русскими на морских подступах к Гензану, и захватить порт, так они еще и не обеспечили безопасность транспортов с войсками. Это привело к потере парохода «Рюхо-мару» с саперным имуществом, наткнувшегося на мину и быстро затонувшего в бухте Часан. После этого все транспорты с грузами пришлось отвести подальше в море.

В итоге вместо удобной оборудованной гавани пришлось высаживать пехоту на голый пляж западного берега залива Ейкован, севернее Порта Лазарева. Это заняло гораздо больше времени, чем планировалось, и позволило русским укрепить еще и сухопутную оборону, стянув отдельные батальоны и роты, до этого рассредоточенные в виде небольших гарнизонов по значительным территориям, в спешно формируемые узлы обороны.

А войска, которые планировалось высадить в Порте Шестакова, из-за неожиданного обстрела с тяжелой русской береговой батареей, как оказалось, уже развернутой на острове Гончарова, пришлось также свозить шлюпками на берег в бухте Ивон-Пакчи, единственной подходящей для этого вне зоны досягаемости этих пушек.

Небольшой рыбацкий городишко с одноименным названием, располагавшийся там, не сильно упрощал процедуру, так как его деревянные пристани годились только для обслуживания небольших судов с осадкой не более двух с половиной метров, а для выгрузки тяжелых грузов и даже полевой артиллерии совершенно не были приспособлены. В итоге после овладения Ивоном оказалось проще построить новый пирс, чем латать уже имевшиеся. Но это заняло почти двое суток даже при тотальной мобилизации всего населения городка и ближайших деревень.

При этом в обоих импровизированных пунктах высадки, помимо огромного неудобства и полного срыва всех графиков развертывания, первые волны десанта угодили под хорошо организованный огонь с берега и понесли неожиданно большие потери. Правда, катастрофы, подобной той, что случилась в Окочи, все же удалось избежать. Пушек у русских здесь было гораздо меньше, и их калибр ограничивался обычными полевыми батареями. В итоге и в Хамхыне, и в Ивоне уже к ночи удалось сбить передовые заслоны, захватив плацдармы, и начать выгрузку тяжелого вооружения.

Несмотря на неизбежные на первых порах трудности, вызванные переправкой на необорудованный берег большой массы войск и снаряжения, японцы смогли с самого начала развить довольно высокий темп наступления из залива Ханхынман в направлении Гензана, вскоре полностью окружив город с суши. Правда, выйти на расстояние видимости самой гавани или на берег бухты Порт Лазарева вблизи Гензана так и не удалось, так же как и овладеть хотя бы одним из многочисленных островов, по которым прошла внешняя линия обороны порта с моря. Понеся новые потери в людях, тральных и высадочных средствах, пришлось ограничиться плотной блокадой.

На восточном плацдарме было спокойнее. Из бухты Ивон-Пакчи пехота уверенно продвигалась к перевалам, с которых дороги спускались в сторону Порта Шестакова, одновременно развивая наступление на север, чтобы остановить подход резервов со стороны залива Посьет. Незначительное сопротивление оказывали только корейские дружины, неизменно отступавшие, как только понимали, что имеют дело с регулярными войсками. Никаких русских частей, за исключением нескольких казачьих разъездов, на первых порах встречено не было.

Снабжение войск пришлось налаживать через временные пристани, постоянно строившиеся и расширявшиеся в районах стоянок пароходов. Хотя оно с самого начала было регулярным и вполне достаточным, компенсировать отсутствие нормального порта могло только до первого крупного шторма, а на дворе уже была осень.

Оконфузившись с захватом портов для проведения операции, флот пытался реабилитироваться, обеспечив армейских тыловиков своими паровыми катерами и малыми гребными судами, таскавшими кинугасы и баркасы с грузами и людьми круглые сутки. Кроме того, боевые корабли всех классов гарантировали надежную охрану караванов судов снабжения и самих захваченных бухт, а вспомогательные суда и даже крейсера с миноносцами активно участвовали в оборудовании береговых батарей и минных заграждений на ближайших подступах.

Благодаря развернутым с самого начала плотным дозорным линиям ни один русский корабль так и не смог приблизиться к пароходным стоянкам, хотя такие попытки неоднократно предпринимались не только миноносцами, но и крейсерами. Кроме того, флот обеспечил плотную блокаду осажденных портов и оборудование мощных защитных минных заграждений.

Все это позволило генералу Иноуэ отправить рапорт об успешной высадке и закреплении на плацдармах уже на третий день поле начала операции. Известия, и в дальнейшем поступавшие от корейского экспедиционного корпуса и прикрывающего его флота в Главную квартиру, неизменно оставались такими же оптимистичными. Все судоходство противника вдоль корейских берегов полностью прекратилось. Попытки радиопереговоров блокированных портов между собой и крепостью Владивосток успешно пресекались, телеграфное сообщение не работало. Господство Страны восходящего солнца в Броутоновом заливе стало абсолютным и круглосуточным.

В Главной квартире эти донесения приняли как должное. Как и предполагалось, активных попыток противодействия со стороны русского флота так и не последовало, что косвенно подтверждало доклады разведки о полной потере боеспособности основных сил Рожественского вследствие накопления повреждений и элементарного износа артиллерии и механизмов. Хотя такая победа была весьма унизительна для японского флота и обошлась непозволительно дорого для всей империи, это все же была победа, и ее плодами надлежало воспользоваться в полной мере.

Имевшиеся тревожные донесения агентуры из Владивостока о подвозе по железной дороге новых стволов главного калибра для эскадры, снятых с кораблей Черноморского флота, стоило учитывать лишь в ближайшей перспективе. По заверениям британских технических консультантов, даже в портах Метрополии для замены главной артиллерии эскадренных броненосцев требовалось по меньшей мере две или даже три недели напряженнейшей работы.

Оснований не доверять их словам не было. По уровню технического развития британский флот вполне оправданно занимал самое передовое место в мире. И если даже англичане в своих прекрасно оборудованных базах не могли сделать этого быстрее, чем говорили, то для русских в их отсталом Владивостоке даже и такие сроки считались недостижимыми. Следовательно, ожидать появления крупных сил их флота в Японском море можно было не ранее начала второй декады октября, а возможно, и еще позже.

Отряд старых броненосцев и миноносцев, так нагло засевший в проливе Цугару, был под постоянным надзором и находился достаточно далеко, поэтому никак не мог серьезно угрожать ближайшим оперативным планам. К тому же постоянно разраставшиеся русские гарнизоны в Цугару и его окрестностях, вместе с захваченными Курильскими островами, прикрывались только этим малочисленным отрядом явно устарелого и не сбалансированного корабельного состава. Поэтому считалось маловероятным, что они покинут свою позицию до завершения эвакуации русских войск хотя бы с Хоккайдо. А никаких сведений даже о ее начале не было.

Вполне благоприятное развитие событий в Корее позволило Главной квартире приступить к окончательному планированию высадки в непосредственной близости от Владивостока, но за пределами его мощных береговых укреплений и минных полей, с последующим прямым выходом к железной дороге в обход крепости. Особенности местной географии вполне позволяли это реализовать.

Уже две недели шло накопление войск в заливе Бакаев, в окрестностях порта Цуруга, подвозимых по железной дороге из внутренних районов страны. Туда также перегонялись транспорты с тихоокеанского побережья и суда, только что закупленные на новые кредиты, пришедшие из Европы в порты Китая и Филиппинских островов. Для большей безопасности и скрытности их рассредотачивали по окрестным бухтам. Собрать все это в портах Майдзуру и Цуруга предполагалось только в последний момент и лишь непосредственно для погрузки войск и последующей переброски вновь сформированных бригад уже на новые плацдармы, которые планировалось захватить в заливе Посьет или в непосредственной близости от него.

Когда русские неожиданно усилили свою активность на Курилах и Хоккайдо, это сначала считали жестом отчаяния. Мобилизационные ресурсы Забайкалья были откровенно слабыми и практически исчерпанными. От проверенной агентуры на железной дороге имелись достоверные сведения, что перебросить значительные подкрепления в Корею и во Владивосток из Маньчжурии или из европейских военных округов они еще не успели. А зная численность имевшихся там войск, в штабах считали, что их недостаточно даже для надежной обороны на обоих этих направлениях одновременно.

Но полученные последние новости с Хоккайдо полностью противоречили информации разведки, утверждавшей, что никакого подвоза войск к побережью Японского моря не было. В боях за рудники Хороконаи только что отметились явно свежие полки из Европейской части России, каким-то образом все же попавшие на Хоккайдо.

Русским удалось либо в строжайшем секрете провести крупный армейский конвой с Балтики или Черного моря, что было вообще из разряда фантастики, либо организовать массовую транспортировку грузов по рекам, впадающим в Амур, а уже потом из Николаевска-на-Амуре их доставку непосредственно в новый район активных боевых действий. Разведка обязалась в ближайшее время исправить свою недоработку в этом вопросе.

Даже если верны оба эти предположения, принципиально изменить ситуацию своими действиями русские не могли. Их успех носил явно временный характер. Столь опрометчивый шаг, судя по всему, должен был отвлечь внимание от главного направления. Поэтому в случае его игнорирования не достигал своих целей и обеспечивал только распыление доставленных с таким трудом свежих сил и давал прекрасную возможность в самое ближайшее время еще более сократить число подготовленных регулярных полков у противника. Не вызывало ни малейших сомнений, что любая армия вторжения на Хоккайдо с наступлением устойчивых холодов и замерзанием всех русских портов просто лишится снабжения и потеряет боеспособность.

Наиболее подходящим объяснением столь нелогичных действий русского командования в ставке считали мнение, что, учитывая совсем скорое усиление японского флота сразу шестью большими крейсерами, о чем в Петербурге наверняка уже известно, и не имея весомых аргументов против этого, оно решило компенсировать почти свершившийся, несмотря ни на что, проигрыш на море резкой активизацией действий на суше.

Опыт последней русско-турецкой войны в подобных условиях у них имелся. В этой связи стоило ожидать и начала шевеления их армий на сыпингайских позициях в самое ближайшее время, до начала осенней распутицы либо уже после замерзания всех дорог. Тем более что перевес в силах там теперь был явно у генерала Линевича. Его недавний отъезд в столицу трактовался теперь как завершение подготовки к большому наступлению, предваряемому окончательным согласованием планов с высшим руководством. Все же верховным главнокомандующим являлся русский царь, а телеграфу всего не доверишь.

Такие выводы требовали немедленного ответа. Прежде всего, считалось необходимым прервать сформировавшиеся коммуникации между берегами русского Приморья и Хоккайдо с Курилами и придушить армейские контингенты противника на японских землях, начавшие непозволительно разрастаться. Давно разрабатываемой набеговой операции на судоходство противника теперь добавили еще и эту цель, ставшую одной из приоритетных. Но – самое главное – был получен приказ о ее начале.

Однако все развивалось по плану только в первые часы и только у Цугару и Посьета. У острова Аскольда упустили большой пароход, а отряд, пытавшийся проникнуть в бухту Владимира после подавления ответного огня батарей, был атакован, вероятно, подлодкой. К счастью, мина прошла перед носом головного вспомогательного крейсера, так что потерь не было. Тем не менее такие новости вынудили отказаться от повторных попыток.

Но, кроме этого, никаких ответных действий со стороны русского флота сразу не последовало. Создавалось впечатление, что никто не собирается ввязываться в затяжные морские бои на истощение для охраны своего судоходства. Сначала казалось, что они просто уступили море японцам. Это в корне противоречило всей их агрессивной тактике последнего времени. Однако уступка оказалась заблуждением. Они ответили ударом на удар.

Воспользовавшись плохой видимостью и неизбежным ослаблением дозорных линий, Рожественскому почти удалось незаметно провести конвой, охраняемый всеми тремя новейшими большими броненосцами, на Цусиму за спиной у японского флота. Хотя вице-адмирал Като с главными силами действующей эскадры все же сумел перехватить его буквально в последний момент, в последовавшем за этим бою империя лишилась почти всех крупных боевых кораблей, так и не уничтожив ни одного вражеского и не потопив транспорты. Так что грузы на Цусиму были благополучно доставлены.

Всего за три часа до этого известия были получены самые последние срочные донесения агентурной разведки, правда, уже более чем недельной давности, о том, что во Владивосток прибыл огромный германский трансатлантик «Кайзер Фридрих» с войсками и ценными грузами и еще один полупустой большой пароход, частично разгруженный в Корсакове. После их прихода на всех броненосцах, уже выходивших до этого на испытания и стрельбы, начаты масштабные ремонтные работы. Видимо, доставлены необходимые материалы. Следовательно, в море они точно не выйдут. Сейчас, после второго разгрома у Цусимы, это выглядело насмешкой.

Но даже на этом плохие новости не закончились. Крейсер «Нанива» и все отряды истребителей и миноносцев, отправленные от главных сил на перехват русских кораблей, возможно, осмелившихся сунуться из Владивостока в залив Броутона, так и не обнаружили противника. При этом на обратном пути к бухте Ивон-Пакчи связь с флагманом и своими передовыми базами по радио была потеряна. Миноносцы сильно страдали от волн, но все смогли благополучно добраться до гавани, где благополучно укрылись от непогоды и сразу встали на бункеровку. А вот «Наниве» не повезло.

Прикрывая минные отряды, крейсер маневрировал севернее большого минного заграждения, защищавшего стоянку со стороны залива. В 08:39 утра 25 сентября сигнальщики обнаружили мелькавшую в волнах слева по борту мину. Ветром и волной ее гнало прямо под борт. Капитан первого ранга Вада немедленно приказал дать самый полный вперед, переложив руль влево, чтобы отвести корму из-под удара.

Поскольку расчеты противоминных пушек стояли по-боевому, они отрыли частый огонь по обнаруженному источнику опасности, не дожидаясь команды. Однако мина оказалась уже слишком близко, и снаряды уходили перелетами, пока очередной волной ее не подняло достаточно высоко. Тут «рогатую» и достало осколком или пулей из подключившихся к стрельбе пулеметов.

Раздался сильный взрыв. Корму крейсера сильно встряхнуло, погасло боевое освещение. Взрывом, судя по всему, повредило гребной вал, что привело к возникновению сильной вибрации. Это вынудило остановить левую машину. Кроме того, вышло из строя рулевое управление, лишив крейсер возможности двинуться под защиту берега и немедленно укрыться от шторма.

С расположенных на мысе береговых батарей видели резкие маневры крейсера со стрельбой, быстро завершившиеся взрывом у самого борта. Решив, что он атакован русскими миноносцами, пушки открыли огонь по многочисленным пенным бурунам, а в небо взлетели сигнальные ракеты. Двинувшиеся на выручку вспомогательные крейсера также начали беспорядочную пальбу в воду, предполагая, что поблизости находится подлодка, так как надводных кораблей противника не видели, буруны, обстреливаемые с берега, оказались гребнями волн. Только спустя четыре минуты, когда разобрали сигналы с «Нанивы», стрельба стихла.

Довольно скоро удалось восстановить электроснабжение кормовой части крейсера, но руль не действовал, оставаясь заклиненным в положении лево на борт. В сочетании с неработающей левой машиной это лишило корабль возможности маневрировать и не позволяло развернуться носом к волне. Чтобы удержать его на глубокой воде и не вылететь на камни, а также уменьшить размахи качки и дать механикам возможность работать в румпельном отделении, отдали оба носовых якоря.

Однако, несмотря на помощь подошедшего парохода «Ионаги-мару» и вспомогательного крейсера «Мийке-мару», остановить снос к берегу не получалось. Через полчаса с огромным трудом удалось завести буксир с «Ионаги-мару» и начать буксировку аварийного корабля на стоянку. Размах качки превышал 30 градусов и продолжал увеличиваться. В то время как скорость буксировки оставалась невысокой. Чтобы скорее покинуть опасный район, Вада приказал дать ход обеим машинам, что при неизменном положении руля привело к закидыванию носовой части влево и усилению качки.

Только спустя почти час напряженной работы машинной команды в нечеловеческих условиях удалось поставить руль прямо. К этому времени буксирный трос оборвало, а при попытке его повторной заводки волной смыло четырех человек с полубака крейсера. Получив возможность хоть как-то управляться машинами, Вада приказал пароходу отойти и повел «Наниву» своим ходом в гавань, где за мысом качка уже почти не чувствовалась.

Добравшись до штатного места, встали на якорь. При осмотре полученных повреждений, в том числе с использованием водолазов, установили, что причиной вибрации стала потеря одной из лопастей левого винта. К моменту завершения осмотра уже отражали русскую атаку.

До исхода дня 25 сентября русские малые броненосцы и истребители смогли добраться до обеих стоянок транспортов с армейскими тылами в заливе Броутона и атаковать их, правда, без успеха. Нападения удалось отбить вспомогательными крейсерами и броненосцем «Фусо» у бухты Ивон-Пакчи и огнем батарей в заливе Ханхынман.

Но хорошие новости на этом заканчивались. Всю ночь безрезультатно искали нападавших на путях отхода к Владивостоку, но они сами показали себя на следующий день, совсем с другой стороны, снова напав на стоянку в Ханхынмане. Но до этого успело произойти очень многое.

* * *

Поздно ночью с 26 на 27 сентября, помимо всякой неприятной мелочи в виде нападения на угольную станцию дозорных сил и патрульные суда в море у входа в Броутонов залив, контр-адмирал Ямада получил известие о том, что состоялся еще один морской бой у Цусимы, и снова не в пользу сынов Ямато. Это произошло совсем скоро после того, как между Фузаном и Окочи стихли раскаты последних залпов.

Ямада немедленно поделился плохой новостью с генералом Иноуэ. Они оба прекрасно понимали, что теперь у них за спиной вместо своего флота стоит вражеский, следовательно, больше никакого снабжения из метрополии ждать не приходится. И что от почти уже начатых высадок в заливе Посьет и далее к Владивостоку теперь однозначно придется отказаться.

Более того, необходимо срочно начинать эвакуацию войск, пока они не оказались окончательно отрезаны от родных берегов. А для обеспечения ее максимальной безопасности стянуть в Броутонов залив вообще все боеспособное, что способно выдержать морской переход и оказать сопротивление в случае нападения.

Об этом сразу отправили радио в Мозампо, откуда ответили, что ГМШ уже отдал соответствующие распоряжения. К Ямада отправляются миноносцы и вспомогательные крейсера, в соответствии с только что поступившим приказом из Токио. Вывозить войска рекомендовалось в Майдзуру и Цуругу, но только после получения приказа Главной квартиры.

В связи со столь резким и неожиданным изменением ситуации начатые было подготовительные работы к ремонту винта «Нанивы» свернули, ограничившись восстановлением работоспособности рулевого управления. Опытным путем установили, что при равномерной работе обеих машин на скоростях до 8 узлов вибрация не превышает допустимых значений, а при дальнейшем увеличении оборотов на целом правом винте и парировании разворачивающего момента перекладкой руля возможно даже держать 12 узлов при понятном однобоком ухудшении маневренности.

Вскоре из залива Ханхынман вернулся «Фусо» с восемью транспортами, с которого сообщили, что вчера на рассвете была отбита повторная атака на стоянку судов русских миноносцев и двух броненосцев береговой обороны, виденных накануне. На этот раз из-за внезапности нападения без потерь не обошлось. Огнем тяжелых пушек были сожжены два парохода с армейскими грузами, еще три получили повреждения. Причем один из них не может теперь передвигаться своим ходом, и его привели на буксире.

Стало ясно, что русские не уходили во Владивосток, а остались на ночь в Гензане, следовательно, и в дальнейшем стоит ожидать продолжения атак. Так что, когда после полудня появилось подкрепление из Мозампо и Фузана в виде миноносцев и вспомогательных крейсеров, встречали его с большой радостью.

Но даже и с таким усилением для организации охраны обеих стоянок сил все равно не хватало. Тогда контр-адмирал Ямада решил собрать все пароходы в бухте Ивон-Пакчи, более удаленной от Гензана, под охраной «Фусо» и канонерок, а сам Гензан блокировать миноносцами и вспомогательными крейсерами, как только ими будет закончена приемка угля и воды и кое-какой самый необходимый ремонт. До ночи ждали разведывательных вылазок и последующего нападения на стоянку, но русские так и не появились.

Уже ближе к вечеру пришел посыльный быстроходный вооруженный пароход из Мозампо. С ним получили подробности боя у Озаки, из которых следовало, что Рожественский располагает аж тремя броненосцами типа «Бородино». Причем все они очень даже боеспособны, да вдобавок могут вести убийственно точный огонь на предельные дистанции стрельбы своих башенных орудий. Как такое вообще стало возможно после совсем недавней явно не слишком хорошей их стрельбы в бою с фортами Сасебо на средних и даже малых дистанциях, никто объяснить не мог.

Всю ночь сквозь сильный фон помех принимали обрывки телеграмм, отправлявшихся японскими станциями. Но разобрать их полностью не удавалось. Только стало ясно, что где-то совсем недалеко, у восточного побережья Кореи идет бой. Сразу решили, что это возвращается Рожественский, чтобы уничтожить все, что найдет в заливе, и завершить разгром.

Поскольку ни эвакуировать войска, ни хотя бы укрыть где-то в пределах залива Броутона армейские транспорты уже не успевали, готовились к последнему сражению. Учитывая многочисленные минные силы, совсем безнадежной ситуация не выглядела. Но под утро узнали, что обрывки ночных депеш сообщали всего лишь о ложном контакте патрульных сил с противником у мыса Пещурова. После вчерашнего ночного нападения, закончившегося фактическим разгромом их угольной станции и потерей нескольких небольших судов, нервы у всех были на пределе.

Хотя полный конец для отряда контр-адмирала Ямада, приданных ему патрульных сил и охраняемых всем этим полузагруженных пароходов теперь, по меньшей мере, откладывался, стало окончательно ясно, что пора поспешить с эвакуацией. Оставаясь в Корее, экспедиционный корпус очень быстро разделит участь второй резервной дивизии, в то время как мог бы быть использован в грядущих боях, судя по развитию событий, уже за японскую землю.

Однако прямого приказа из Токио все еще не было. Понимая, что каждый час задержки грозит невосполнимыми потерями, заручившись действенной поддержкой в этом вопросе контр-адмирала Ямада, генерал Иноуэ на свой страх и риск распорядился начать отступление, а экипажам пароходов – освободить как можно больше места для приемки пехоты и ее снаряжения.

Транспортов для вывозки всех войск не хватало. Поэтому было приказано пока готовить эвакуацию только частей, действовавших в районе Порта Шестакова. Их еще в темноте начали отводить с передовых позиций и стягивать в бухту, сразу размещая на судах. При этом солдат набивали в трюмы как селедку в бочки, прямо поверх уже имевшегося там груза, который еще не успели переправить на берег. Для вывоза тяжелого вооружения не оставалось ни времени, ни места на палубах, поэтому часть пушек, обозы и прочее имущество планировали подрывать, сжигать или просто топить в море.

К вечеру с посыльным судном наконец пришло официальное распоряжение из Главной квартиры о начале срочной эвакуации войск из бухты Ивон-Пакчи, а полки, высаженные в заливе Ханхынман, оставались в Корее и должны были, сколько возможно, держать блокаду Гензана. К ним выдвигались подкрепления из состава 8-й дивизии, контролировавшей южную часть Кореи.

После получения этих подкреплений предстояло занять круговую оборону и всеми силами удерживать занимаемые в данный момент позиции, а также защищать тракт Гензан – Сеул, по которому теперь будет осуществляться их снабжение через порт Чемульпо. Пускать противника южнее тракта категорически запрещалось.

Командующий корейским корпусом прекрасно понимал, что в сложившихся условиях русские скоро перейдут в наступление, и долго удерживать кольцо окружения вокруг Гензана не удастся. Тогда все тяжелое осадное вооружение, скорее всего, будет потеряно, поскольку его невозможно протащить через перевалы. Там даже без противодействия противника могла пройти только пехота с двуколками и вьючные обозы.

Его правоту сразу же подтвердили русские, устроившие обстрел из тяжелых корабельных орудий японских позиций в Ейко-ван, явно начав размягчать передовые позиции. Сообщить эти соображения своему начальству и согласовать множество связанных с этим вопросов с вышестоящими штабами ни времени, ни возможности не было. Поэтому, несмотря на прямой приказ из Токио, Иноуэ решил использовать места, изначально зарезервированные им для лучшей пехоты от Ейко-ван, для вывоза всего тяжелого вооружения, что успеет, с обоих плацдармов.

По его требованию в залив Ханхынман отправили истребитель с копией приказа ГШ и его собственным распоряжением срочно отвести всю осадную и дальнобойную артиллерию к местам погрузки и принимать ее на суда немедленно после их прихода без дополнительных приказов. Тем временем в Ивон-Пакчи начали формировать конвой для рейса в залив. Это рискованное мероприятие со стороны флота организовывал и обеспечивал флаг-офицер штаба отряда судов особого назначения капитан второго ранга Хираока.

Несмотря на ценность груза, за ним смогли направить только три самых быстроходных парохода для приемки на борт орудий и обученного личного состава осадных батарей, а также наиболее ценного имущества, которое не успевали или не имели возможности вывезти по суше.

И так эта инициатива генерала Иноуэ задерживала конвой в заливе почти на сутки сверх графика, вызывая явное неудовольствие адмирала Ямада.

К тому времени к побережью Кореи для ускорения вывозки войск и грузов уже прибыли все мобилизованные пароходы, сосредоточенные в заливе Вакаса, а также вспомогательные крейсера с миноносцами из состава отряда судов особого назначения, ранее использовавшиеся в блокадных дозорах севернее и южнее Цусимы. Полным ходом шло формирование караванов, которым занимался непосредственно начальник отряда капитан первого ранга Фудзии, чьи корабли взяли на себя еще и разведку на дальних подступах к Броутонову заливу. Для обеспечения надежной связи ему придавались мобилизованные быстроходные пароходы «Кумамото-мару» и «Кобе-мару» с некоторым артиллерийским вооружением и сильными станциями беспроволочного телеграфа.

Директивой Императорской ставки, полученной утром 27-го, на мероприятия по эвакуации всего корпуса отводилось лишь два дня. После истечения срока этой директивой признавалось невозможным продолжать вывозку войск, так же как и любое снабжение по морю корейского корпуса, в условиях полного господства флота противника. Более того, с большой вероятностью следовало ожидать появления русской эскадры у побережья восточной Кореи с целью уничтожения всего японского, что там еще останется. Контр-адмиралу Ямада предписывалось принять меры по уменьшению возможных потерь при перевозках.

На состоявшемся в бухте Ивон-Пакчи в тот же день совещании флотского руководства было решено продолжать максимально плотно блокировать Гензан. Именно оттуда следовало ожидать разведывательных вылазок и самых первых атак противника. Также, по примеру морского района Мозампо, принять все меры по пресечению радиосообщения между русскими гарнизонами в пределах залива. Сил для этого с одновременным сохранением дозоров на северо-восточном направлении имелось еще вполне достаточно. Воспользовавшись таким прикрытием, следовало постараться отправить за 27 и 28 сентября как можно больше судов с войсками, погрузка которых уже шла полным ходом.

Следующие две ночи и два дня все наличные силы миноносцев и вспомогательных крейсеров контр-адмирала Ямада, возглавляемые офицером его штаба капитан-лейтенантом Иджуином, обеспечивали блокаду гензанских фарватеров. В то время как сам начальник 7-го боевого отряда с «Фусо» и канонерками прикрывал эвакуацию от возможных ударов со стороны Цусимы, а «Нанива» с парой вспомогательных крейсеров – от Владивостока.

Тем временем транспорты, уже принявшие на борт пехоту, сбиваясь в небольшие группы или вообще по одному, покидали залив и без всякого охранения уходили на юго-восток. На первом этапе, двигаясь от бухты к бухте, они спускались вдоль корейского берега южнее мыса Пещурова, а потом ночью рывком пересекали Японское море и всем скопом шли в залив Вакаса.

В итоге эвакуация вместо 28 сентября, назначенного крайним сроком, завершилась только на рассвете 30-го, с пиком отправки судов, пришедшимся именно на последние день и ночь. Но, вопреки ожиданиям, ни один пароход с войсками не был потерян. Блокаду Гензана удалось обеспечить достаточно надежно, успешно предотвратив прорыв миноносцев и более крупных кораблей из Ейко-ван в северо-восточном направлении. А ожидавшегося нападения тяжелых русских кораблей со стороны Цусимы так и не последовало, что позволило силам прикрытия также благополучно пересечь Японское море.

Правда, был один напряженный момент, когда русские крейсера атаковали залив Абурадани. Тогда многие в ГМШ решили, что это начало глубокого рейда вдоль японского побережья на север с последующим выходом к Владивостоку всей русской эскадры. Такое развитие событий могло иметь просто катастрофические последствия, поскольку достаточных средств для противодействия на этом направлении уже не оставалось. К тому же оказалось просто технически невозможно достаточно быстро предупредить уже находившийся в море большой караван судов, вывозивший корейский экспедиционный корпус.

В случае осуществления самых пессимистичных прогнозов, пароходы с пехотой должны были как раз начать прибывать в залив Вакаса к моменту подхода туда всего русского флота. В этом случае помимо полного срыва почти законченных работ по деблокированию входного фарватера военно-морской базы Майдзуру Рожественский мог легко утопить еще и полноценную обученную дивизию вместе с тяжелым вооружением у самых берегов метрополии. Но, к счастью, к северу русские так и не пошли. Из крепости Бакан сообщили, что все ограничилось коротким набегом их крейсеров, не распространившимся далее окрестностей Абурадани. Это подтвердили посты с мыса Хадзики и островов Оки, в зоне ответственности которых никто не появлялся.

Миноносцы и прочие корабли адмирала Ямада до возвращения всех судов несли сторожевую службу в заливе Вакаса и посменно обслуживались частично восстановленным военным арсеналом Майдзуру. Но поскольку часть его цехов еще лежала в руинах и не хватало некоторого оборудования, работы могли сильно затянуться. По этой причине уже в первых числах октября было принято решение о переводе сил прикрытия в Сасебо и Нагасаки, а миноносцев и истребителей – на тихоокеанское побережье.

Вывезенные к родным берегам войска спешно высаживались в Цуруге, а транспорты снова прятались по бухтам, где тщательно маскировались до получения новых распоряжений. А армейские части постепенно отправлялись по единственной железной дороге через горы в распоряжение штаба в Химедзи или в Токио. Причем от столицы значительную их часть сразу перенаправляли на север для отражения ожидавшихся новых десантов, в северной части острова Хонсю, докуда с Хоккайдо рукой подать. Не исключалась возможность, что противник попытается взять пролив Цугару полностью под свой контроль.

Но вероятность высадки крупного десанта в те дни казалась достаточно большой также и в районе Майдзуру. В результате до самого окончания боевых действий в Цуруге поступали противоречивые, взаимоисключающие распоряжения из Токио, из-за чего железнодорожные армейские перевозки шли довольно медленно, и до конца войны с западного побережья вывезти успели немногих.

Вместе с войсками простаивали без дела и транспорты. Отправлять людей и вообще какие-либо другие грузы из залива Вакаса морем после разгрома у Окочи было слишком рискованно. Выводить пароходы с замаскированных стоянок даже ночами почти или вовсе без охраны и отправлять их на юг к Цусимским проливам или к Симоносеки не решались, точно так же как и пытаться провести их в Тихий океан через пролив Цугару.

В ожидании более удобного момента разгрузившиеся многочисленные суда без какой-либо пользы стояли с погашенными котлами, укрытые по многочисленным бухтам залива и его окрестностей, скрываясь от возможных набегов русского флота. Таким образом, при стремительно развивающемся остром дефиците транспортного тоннажа, значительная его часть оказалась временно заперта в Японском море и бездействовала.

Глава 6

Когда к ночи 26 сентября в Озаки собрались наконец все корабли Рожественского, о том, что генерал-адмирал ранен, известно было уже всем. Он пока оставался в сознании, но был очень плох. Его снесли в каюту, относительно сохранившуюся после боя. Рядом постоянно находились врачи. Перевозить на берег или любой другой корабль пока не решались, и он так и остался на борту своего нового флагмана, на котором покинул Владивосток и принял бой.

Поскольку в суете и спешке сборов, предшествовавших выходу конвоя, Рожественский оказался единственным адмиралом на эскадре, после его ранения не нашлось более никого в соответствующем чине, чтобы возглавить броненосный отряд. Более того, некого было ставить и во главе всей эскадры. Сам наместник никаких распоряжений на этот счет не отдавал.

Следующий за ним по старшинству флаг-капитан его штаба капитан первого ранга Клапье-де-Колонг не имел соответствующего ценза, успев покомандовать до назначения на свою теперешнюю должность только несколькими канонерками, пароходом «Нева» да чуть более полугода старым учебным кораблем «Петр Великий». Зато имел опыт службы в штабе еще до похода, так что более всего подходил именно для штабной работы.

Кроме того, согласно статье 110 Морского устава Российского императорского флота, он не мог возглавить эскадру даже после гибели командующего. По уставу в этом случае командование переходило к следующему по старшинству флагману. Поскольку никого в адмиральских чинах не имелось, предстояло выбрать из имевшихся офицеров такого же звания, что и начштаба, командовавших кораблями первого ранга.

На собранном для этой цели военном совете, состоявшемся на борту броненосца «Александр III», присутствовали все штаб-офицеры, командиры и старшие офицеры боевых кораблей и начальники отрядов. В общем, все в званиях от кап-два и старше. Перечень кандидатур был не очень длинным, учитывая скромный корабельный состав, а критерии отбора весьма расплывчатыми. Учесть предстояло все: от ценза и очередности получения звания до реальных боевых заслуг и личностно-деловых характеристик.

Первым в списке значился Стемман. Но командир «Богатыря», произведенный в капитаны первого ранга раньше всех, еще в декабре 1898 года, сразу заявил, что считает невозможным для себя перейти с крейсера сразу на броненосный отряд, не имея опыта управления даже одним таким кораблем. Да еще и в боевых условиях! И потому предлагает поставить на броненосный отряд кого-либо из командиров кораблей линии. Свои резоны, и не малые, в этом были, так что возражений не последовало.

Еще одной кандидатурой стал командир «Бородино», капитан первого ранга Серебренников, по старшинству чинопроизводства оказавшийся следующим после Стеммана. Кроме выслуги, у него имелись и немалые заслуги. Грамотный, решительный, твердый в своих решениях, он пользовался заслуженным авторитетом у команды и старался обеспечить все потребности не только офицерского состава, но и нижних чинов. На должность начальника броненосного отряда он вполне подходил, тем более что уже успел в ней побывать, обеспечивая совсем недавно встречу каравана германских прорывателей блокады у Сахалина.

Однако против него играло то, что в мичманские годы состоял в нигилистическом кружке и за это даже был посажен в крепость. На фоне набиравших силу беспорядков в Российской империи это давнее обстоятельство воспринималось несколько иначе, чем еще год назад. На что сразу и начали напирать противники его назначения, которых, впрочем, оказалось немного, и они в итоге вполне согласились с тем, что увлечения юности уже давно сменились в его голове здравыми рассуждениями.

В конце концов, прекрасно налаженная служба на вверенном ему броненосце во время всего нелегкого перехода с Балтики на Тихий океан, по завершении которого техническое состояние «Бородино» оказалось даже лучшим, чем сразу после выхода с верфи, и поддержание высокого уровня боеспособности в ходе последующих боевых походов были вполне убедительным тому доказательством.

Решение отложили до окончания обсуждения всех кандидатур, чтобы понять, из кого выбирать, и перешли к следующим. Заседали более двух часов. При этом вышел серьезный скандал с капитаном первого ранга Добротворским[7]. Едва осознав, что шансов занять вакансию у него практически нет, он пришел в состояние крайнего возбуждения. Еще со времен перехода командуя отрядом крейсеров, он теперь считал себя, безусловно, достойным занять следующую ступень, то есть возглавить эскадру. Основным его аргументом стало отсутствие у всех, кроме него, опыта руководства соединением крупных кораблей в длительном плавании и в бою.

В качестве доводов против него прозвучало, что кроме меньшего ценза он также отметился в народовольческом движении в молодые годы, за что два с половиной месяца отсидел в Трубецком бастионе. Хотя, конечно, это все было давно и с тех пор никаких нареканий по службе Леонид Федорович не имел, даже проявил похвальную инициативу, командуя еще «Дмитрием Донским» в составе отряда Вирениуса, когда, узнав о начале войны между Россией и Японией, начал без приказа досматривать суда в Красном море в поисках военной контрабанды. Но по штабным обзорно-аналитическим бюллетеням многим был памятен его довольно дерганый рейд к японским берегам в июне, а потом еще и неудачный выход с Окинавы на соединение с флотом в Симоносекском деле, когда едва не потеряли «Олега».

Хотя к действиям начальника отряда и одновременно командира крейсера, которым он по совместительству и являлся, после всех разбирательств никаких вопросов не было. Все что мог, он тогда сделал, и сделал правильно, что также нашло отражение в распространенной штабом среди офицеров информации. Тем не менее вопрос везучести также имел существенное значение в суеверной среде морских офицеров. Да и само его командование крейсерским отрядом во всех операциях, как показал уже проведенный их анализ, оказалось не совсем безупречно.

Виной тому, в первую очередь, были некоторые личные качества самого капитана первого ранга, имевшего властный, напористый характер, сочетавшийся с некоторой поспешностью в принятии решений. Именно так было записано в его служебной характеристике, что, по твердому убеждению капитана первого ранга Клапье-де-Колонга, ведавшего всей распорядительной частью штабной работы, в том числе и кадровыми вопросами, делало его кандидатуру не подходящей на этот пост. О чем он прямо и высказался, добавив, что такого же мнения придерживается и Рожественский, считающий, что начальник отряда крейсеров отличается полной уверенностью в абсолютном знании всех тонкостей современной войны на море, одновременно обладая склонностью к завышенной оценке своих возможностей и неспособностью быстро и правильно анализировать изменения ситуации, исходя из возможностей противника. Все это усугубляется грубым пренебрежением и неприятием чужого мнения.

Таким выводам также нашлись возражения. В итоге после бурных обсуждений, по настоянию походного штаба наместника, броненосный отряд и всю эскадру принял под временное командование все же Серебренников, сделавший свой «Бородино» новым флагманом. Это его решение казалось не совсем разумным, поскольку делало самым главным самый слабый из броненосцев. Но «Александр» в бою серьезно пострадал и нуждался в ремонте, а «Орел» хотя и имел полностью исправной основную артиллерию и прекрасно отстрелялся в бою, не мог выполнять функций флагмана по причине неисправностей побитых японскими снарядами антенн беспроволочного телеграфа. Так что особого выбора на тот момент просто не было.

А Добротворского, несмотря на его протесты и даже настойчивые требования воздать ему по заслугам, оставили командовать крейсерами. Не добившись своего и, похоже, восприняв это как личную обиду, он отстранился от дальнейшего участия в совещании по этому вопросу, сказавшись больным, и сразу же отправился с инспекцией на «Олега».

Там, едва поднявшись по трапу, накинулся с упреками на старшего офицера капитана второго ранга Посохова, обвиняя его в нерадивости и нежелании восстановить боеспособность крейсера. И это при том, что, практически не имея ремонтной базы, ему удалось таким образом наладить работы, что к концу сентября залатали пробоины в корпусе, успели исправить почти всю артиллерию и двенадцать из двадцати четырех котлов. Правда, для этого пришлось почти полностью разобрать четыре из них, пустив на запчасти для остальных. За это командир обвинил старшего механика в саботаже и обещал отдать его под суд. Досталось и остальным офицерам, подвернувшимся под горячую руку своего вернувшегося командира.

Убедившись, что «Олег» все еще калека, Добротворский в таком же скверном настроении, если не хуже, вернулся на «Богатырь», где сразу с порога устроил смотр команде, щедро раздав взыскания и выговорив вахтенным офицерам за обнаруженные мелкие недостатки, неизбежные после перехода и боя. После чего отправился спать, закрывшись в командирском салоне и велев его не беспокоить.

Совещание тем временем продолжалось. Вести переговоры по радио с Владивостоком не удавалось. Все депеши постоянно глушили японские станции, а чтобы спланировать и согласовать дальнейшие действия, связь была нужна как воздух. Поэтому, в первую очередь, решили снять эту проблему, без особой надежды запросив у местных позиции блокирующих дозоров.

В главной базе флота считали, что Цусимская передовая база просто не имела возможностей для проведения серьезной системной разведки окрестностей после всех понесенных потерь. В самом деле, в условиях тяжелой блокады сил, имевшихся в Озаки, едва хватало для обороны и тральных работ на главных фарватерах по редким заявкам, так что штаб ни на что не рассчитывал.

Однако здесь гостей из Владивостока ждал приятный сюрприз. Слово сразу взял командир крейсера «Аврора» капитан первого ранга Егорьев. Он, с большим трудом приведя свой тяжело поврежденный в Сасебском заливе корабль в Озаки, помимо первоочередных работ по локализации боевых повреждений на нем занимался также и обобщением всех скудных данных, поступавших от ходивших в ночные разведки миноносок, прорывавшихся связных и контрабандных шхун, подлодок и следивших за окрестными водами аэронаблюдателей.

Кроме того, старший минный офицер «Олега» лейтенант Миштовт вместе со своим коллегой с «Изумруда» лейтенантом Заозерским, используя восстановленную сильную станцию беспроволочного телеграфа своего крейсера, а также результаты радиоперехватов и дешифровки станции базы Озаки, постов Коозаки и Окочи, научился отслеживать перемещения наиболее приметных передатчиков противника и изучил их стиль ведения переговоров.

Еще в процессе установки на «Олега» новейшей немецкой станции этот скромный молодой офицер со шведской фамилией заинтересовался поступившим в его распоряжение сложным оборудованием. Продолжая его освоение в дальнейшем, постоянно искал способы наиболее эффективного использования. Даже оказавшись, по сути, в стороне от основных событий в осажденном островном гарнизоне, не забросил это дело, объединив все имевшиеся на островах станции в единую сеть и наладив постоянный обмен информацией, которая оценивалась и анализировалась уже в Окочи по множеству параметров. К осени ему удалось добиться немалых успехов в своем деле.

На основании сведений, полученных всеми этими способами, под руководством Егорьева были составлены примерные схемы движения японских дозорных судов, графики их развертывания и корабельный состав, а также стандартные способы обмена информацией, порядок действий в нештатных ситуациях и некоторые позывные.

Поскольку уже было достоверно известно, что нарушением радиосвязи занимаются небольшие патрульные суда, дежурившие непосредственно у северной оконечности Цусимы и базирующиеся на Фузан и Мозампо, Егорьев предложил воспользоваться достигнутым господством на море и принудительно сократить их численность, чем уменьшить плотность блокады. Начинать очистку вод, прилегавших к островам, разумнее всего было бы именно с подходов к этим пунктам, и еще до рассвета, чтобы загрести с одного захода как можно больше мобилизованных пароходов и шхун и не дать им забиться по щелям при нашем появлении, как тараканам.

Эсминцы все еще принимали уголь и воду и устраняли штормовые повреждения, из-за чего к выходу в море оказались не готовы. К тому же погода пока не позволяла их использовать с весомой отдачей. Но довольно бурное море было скорее плюсом, чем минусом, поскольку точно так же ограничивало и боевые возможности японских миноносцев, численность популяции которых в окрестностях Цусимы постоянно менялась и на данный момент точно была не известна, но считалась довольно значительной.

Учитывая это, на поиск решили отправить «Богатыря», «Светлану» и, для полноты картины, «Терека», уже избавившегося от воздухоплавательной роты и ее имущества, временно включенной в состав сил береговой обороны Цусимы. Такой состав позволял приступить к реализации задуманного немедленно. На данный момент только эти корабли имели достаточный запас угля и прочих предметов снабжения, были способны спокойно преодолевать ту волну, что гнало сейчас ветром в обоих Цусимских проливах, и не нуждались в ремонте механизмов. Командовать вылазкой предстояло начальнику отряда крейсеров, в состав которого временно включили и «Терек».

При этом капитан первого ранга Егорьев назначался на уходившие крейсера младшим флагманом. Ему вместе с офицерами-радистами из команды лейтенанта Миштовта поручалась организация радиоразведки в районе предстоящей вылазки и по маршруту возможного последующего движения крейсеров.

Сам начальник отряда на завершающем этапе совещания так и не появился, хотя нарочного за ним отправляли. В конце концов, рассудив, что будет даже лучше, если он отдохнет перед выходом, обсудили предварительный план без него. Командира «Авроры» снабдили соответствующим боевым приказом и инструкциями, отправив организовывать набег. Времени для этого оставалось совсем мало. Поскольку большая часть разведвыкладок у него была при себе, Егорьев перебрался на «Богатырь», даже не заезжая на свой крейсер. На флагман отряда вызвали только Мишовта с Заозерским да минных квартирмейстеров Лиховского и Дмитриева, лучше других различавших «почерки» японских основных корабельных и береговых станций, маскировавшихся частой сменой позывных. Одновременно с нарочным отправили запрос о текущей ситуации в службу радиоперехвата Озаки, а также к синоптикам.

Прибыв на «Богатырь» и узнав, что начальник отряда уже на борту, Егорьев распорядился доложить ему о только что поступившем приказе на срочный выход в море. Сам тем временем начал готовить свои карты Цусимских проливов, на которых была нанесена последняя обстановка по полученным на вчерашний вечер донесениям. Минеры отправились к беспроволочному телеграфу.

Начальник отряда появился на мостике быстро. Не взглянув на своего младшего флагмана, быстро прочитал приказ походного штаба наместника, затем подошел к карте и посмотрел на часы. Узнав, что Егорьев не отдавал никаких распоряжений о подготовке к походу и бою, поскольку считает, что это не в его полномочиях, вроде даже подобрел лицом. Затем приказал передать на назначенные к выходу корабли свой приказ развести пары во всех котлах и срочно вызвать людей с берега, назначив получасовую готовность к выходу.

Отдав все необходимые распоряжения еще и касательно организации траления и убедившись, что они выполняются, приказал своему денщику принести коньяку прямо на мостик и, как только тот все исполнил, предложил Егорьеву выпить за успех предстоящего дела, извинившись за свое поведение и сославшись на нервы.

Говоря это, разлил сразу полбутылки Шустовского по стаканам, продолжая объяснять, что не спит уже третьи сутки, с самого начала всей этой японской возни, главной целью которой, он в этом не сомневался, было именно выманить его отряд в море и уничтожить. Он понял это с самого начала и знал, как можно было подловить их еще там, у Владивостока, но его не слушали, а он уже устал доказывать что-то штабным и вконец издергался.

Приняв извинения, Егорьев отпил из своего стакана менее половины, поставил его на штурманский столик, предложив обсудить детали вылазки. Добротворский согласился, лишь чуть пригубив свой коньяк. Вскоре к обсуждению присоединился и командир «Богатыря» Стемман, участвуя в корректировке предварительных планов, когда не был занят своими непосредственными обязанностями.

При этом еще несколько раз капитаны первого ранга прикладывались к коньяку. Причем Добротворский следил, чтобы стакан Егорьева был всегда полон, но сам почти не пил. Впрочем, и Егорьев лишь чуть пригубливал, так же как и Стемман, с некоторым недоумением воспринимавший необычную активность в этом направлении своего непосредственного начальника, чего раньше за ним не замечалось.

Тем временем крейсера снялись с мест на рейде, в полной темноте построились в короткую колонну и под эскортом миноносцев и миноносок начали движение следом за тральной партией. Ветер дул с юго-востока, так что под западным берегом сильного волнения не ожидалось. Надеялись пробить проход в западном направлении на среднем фарватере. Так было намного короче, соответственно, и быстрее.

Плотность заграждений считалась очень высокой. Учтя уже имевшийся горький опыт, вперед попытались пустить более легкую разведку. В голове всей процессии заняли позиции большие моторные и паровые катера.

Сколько позволяло состояние моря, они вели траление. Но в проливе изрядно штормило, гораздо сильнее, чем ожидалось, так что довольно скоро им пришлось повернуть обратно. А когда небо на востоке едва начало сереть, стало уже совершенно ясно, что даже миноносцам и прочим не самым мелким судам работать с тралами, придерживаясь западного курса, совершенно невозможно. Пришлось тоже возвращаться вслед за катерами. На обратном пути из пулемета расстреляли мину, скорее всего, сорванную с якоря и болтавшуюся в волнах.

Добротворский, впечатленный ее взрывом, предположил, что японцы уже накидали мин везде вокруг Цусимы в этих мелководных проливах, поэтому нужно возвращаться и ждать улучшения погоды, дав командам отдых. Егорьев с этим не согласился, считая, что время слишком дорого, и предложил просто изменить маршрут и попытаться выйти тем же путем, что прошли и конвой, а за ним и эскадра, то есть вдоль берега на север.

Это, конечно, было дальше и дольше, но намного безопаснее. Северный фарватер, контролируемый на большей части своей длины с береговых постов и батарей, вполне возможно, до сих пор оставался не тронутым противником. К тому же на нем, укрывшись от волны и ветра за массивом островов, крупные тральщики с достаточно сильной машиной вполне могли работать даже сейчас.

Добротворский, успевший привыкнуть к абсолютной власти на отряде, собрался поставить на место своего нового подчиненного, но разгореться явно назревшей полемике не дал полученный по радио категоричный приказ штаба наместника выходить через Окочи прибрежным фарватером. К этому времени в Озаки уже вернулись катера и миноносцы, доложившие о невозможности траления, а от пленных и из кое-каких бумаг, выловленных вчера на месте гибели японских крейсеров, стало известно, что у северной оконечности Цусимы минных заграждений нет. Леониду Федоровичу пришлось подчиниться.

С отрядом теперь остались только четыре старых грязных угольщика тысячи в полторы тонн водоизмещения, еще способных уверенно вытягивать тралы при не слишком сильной попутной волне под берегом. От вчерашних вех, отмечавших границы фарватера, не осталось и следа. За ночь все унесло штормом. Однако путь был многократно исхожен и достаточно хорошо знаком, а зажженные береговые навигационные огни позволяли вполне уверенно ориентироваться в рассветных сумерках.

Пройдя за куцым тральным караваном до мыса Тари-озаки и так и не обнаружив мин, все три крейсера повернули на запад и дали полный ход. К этому времени уже совсем развиднелось, но начал капать мелкий нудный дождик, а над водой гнало клочьями тяжелый вязкий осенний туман. Прикрываясь этим, максимально быстро приблизились к входным створам фузанских фарватеров и путям, ведущим в Мозампо. Так и не увидев из-за дождя ни одного ориентира на вражеском берегу, крейсера примерно определились по глубинам и приступили к боевому развертыванию. Добротворский предложил изменить первоначальный план и начать дело с атаки гавани Фузана, где наверняка стоит много дозорных судов. Он считал, что так можно будет уничтожить значительную их часть прямо на месте стоянки, а уже потом прочесать северную часть Цусимского пролива. Дождливая и мглистая погода позволяла надеяться, что наше появление здесь все еще не обнаружено противником.

Едва начав слушать возражения Егорьева, что в таком случае есть риск нарваться на японские мины, о наличии которых на подходах к порту было достоверно известно от подводников, Добротворский снова начал распаляться, но вдруг пошатнулся и схватился за грудь, отвернувшись от всех и вцепившись в ограждение мостика. Его сразу подхватили под руки и отвели в сторону, усадив на ящик с сигнальными флагами. Он порывался встать, но ему не давали. Вызвали доктора и под его присмотром отправили переутомившегося начальника отряда крейсеров отдыхать. В командование вынужденно вступил Егорьев. По его распоряжению, не задерживаясь, развернулись сначала на север, а потом на восток и продолжили движение большим ходом, рассыпавшись в завесу, перекрывавшую примерное расположение ближайшей дозорной линии. По характеру постоянно прослушиваемых японских помех сделали вывод, что развертывание прошло незаметно для противника.

Сквозь их фон пробивалась несколько большая активность береговых станций, работавших на другой частоте кодовыми фразами. Проверяя все частоты на длинной волне в явно заранее оговоренных «окнах», когда общий фон помех угасал, пару раз ловили короткие послания, явно адресованные кому-то далекому. Дальнейшее сканирование эфира показало, что не слышно некоторых корабельных передатчиков, раньше регулярно подававших голос из окрестных вод в положенное для них время.

Получив доклад обо всем этом от своих радистов, Егорьев распорядился с момента разворота в поисковую цепь начать глушить радиопереговоры во всех трех основных диапазонах, но не полной мощностью станций, что гарантированно не даст японцам возможности предупредить друг друга о начале нашей охоты, но одновременно не будет перебивать депеши с Цусимы, возможные после устранения вражеского противодействия.

Тем временем из Озаки, почти сразу после ухода трех крейсеров Добротворского, выдвинулся и «Олег». К сожалению, до прежней резвости ему оставалось еще далеко, тем не менее спустя три часа после рассвета он уже курсировал на своих десяти узлах с юга на север и обратно, держа позицию к востоку от Мозампо и Фузана на безопасных глубинах в середине пролива. Его задачей, согласно плану, являлось отлавливание дозорных судов, которые смогут просочиться сквозь частый гребень кораблей Добротворского и попытаются укрыться в своих базах на корейском берегу.

* * *

А на рейде передовой базы Озаки оба боеспособных броненосца спокойно продолжали бункероваться с приведенных пароходов, чей уголь теперь перестал быть неприкосновенным запасом в связи со снятием блокады островов. На «Александре» еще и параллельно исправляли повреждения, пытаясь восстановить работу носовой башни. Ее погреб осушили, а саму башню развернули в диаметральную плоскость, используя ручной привод. Вся проводка выгорела, и восстановить ее до возвращения в базу не представлялось возможным. Наладить работу элеваторов подачи боеприпасов и механизмов вертикальной наводки орудий пока тоже не удавалось.

Поскольку из-за свежей погоды появления москитных судов противника у входа в Цусима-зунд можно было не опасаться, а все мореходные суда японцев наверняка укрылись на стоянках, большую часть дозоров сняли, дав людям отдохнуть. Экипажи боеспособных миноносцев и миноносок уже вторые сутки мотались по бурному морю, обеспечивая сначала встречу и проводку конвоя и флота, а потом выход крейсеров, так что буквально засыпали стоя. В качестве компенсации дополнительно развернули несколько береговых сигнальных постов.

После прихода конвоя, а следом и эскадры, а потом предрассветной отправки крейсеров, в течение всей ночи противник у Цусимы не появлялся. Было необычно тихо. Рано утром из Окочи сообщили, что слышат раскаты далекой стрельбы, быстро разгоравшейся, потом стихавшей, но опять возобновлявшейся и постепенно смещавшейся к востоку. Это, вероятно, были первые результаты деятельности Добротворского.

Вызвать его по радио даже не пытались, поскольку помехи изначально являлись частью плана, а сейчас они только усилились. К тому же было условлено, что крейсера первыми выйдут на связь, как только представится такая возможность. С береговых постов ни вспышек выстрелов, ни сигнальных или осветительных ракет, если они и были, не видели за пеленой дождя, начавшегося еще затемно. Оставалось только внимательно следить за ситуацией по радио.

Начиная с одиннадцати часов утра, условия для работы беспроволочного телеграфа начали заметно улучшаться. Через станцию «Олега», все еще державшего свою позицию в проливе, была ретранслирована шифрованная телеграмма в штаб флота с отчетом о результатах боя у Окочи. О ранении Рожественского сообщать пока не стали, опасаясь, что об этом могут прознать японцы и резко активизироваться.

Пространный ответ из Владивостока пришел немедленно. Судя по тому, что длинная депеша уже была зашифрована и сразу выдана в эфир, ее подготовили заранее и только ждали возможности. В ней говорилось, что Йессен благополучно добрался до Гензана, атаковав японские пароходные стоянки. Но в данный момент связи с ним нет. В юго-западном направлении от крепости, предположительно в Броутоновом заливе и на входе в него, отмечается постоянное телеграфирование сразу с нескольких японских станций. Сообщения из Порта Шестакова и Гензана не проходят. Судя по всему, точно так же, как и к ним.

Зато стало возможно вести переговоры по радио с Небогатовым. Уже известно, что Хакодате и Муроран подверглись атакам японских минных сил ночами 23 и 24 сентября. Имеются потери, но боеспособности отряд не потерял и даже предпринял вылазку вдоль восточного побережья Хонсю, уничтожив японский флотский угольщик.

У залива Петра Великого и Посьета все тихо. Связь с гарнизонами бухты Владимира и залива Ольги восстановлена полностью. С Сахалина и Курил также тревожных новостей не поступало. Никаких новых атак на наше побережье и прибрежное судоходство противник не предпринимал.

Едва успели отправить в Штаб флота квитанцию о получении, как обмен депешами с Владивостоком снова оказался невозможным. Доходили только отдельные обрывки слов, хотя явных помех почти не было слышно, только слабый фон. Вероятно, передачи теперь перебивались какими-то удаленными станциями, так как телеграфисты «Олега» у Мозампо и «Бородино», стоявшего в Озаки, уверенно переговаривались между собой, а в Озаки спокойно приняли по радио доклад о ситуации со стоянки Окочи.

От крейсеров вскоре пришло сообщение, что они ушли к востоку-юго-востоку от Фузана на 60 миль. Потоплено пять дозорных судов, в основном небольших пароходов. На двух из них совершенно точно имелись станции беспроволочного телеграфа. Из показаний пленных экипажей удалось узнать, что в заливе Абурадани оборудована вторая передовая база северных блокадных сил Цусимского пролива[8]. Запрашивали информацию об особенностях навигации в том районе, надеясь получить хотя бы что-то от цусимских рыбаков и купцов. Принявший командование отрядом крейсеров капитан первого ранга Егорьев намерен атаковать ее сегодня вскоре после полудня, так что времени на сбор сведений оставалось мало.

Окончание этой депеши озадачило старших офицеров, все еще совещавшихся на борту «Бородино». Все прекрасно видели, что рейд Озаки крейсера покидали ведомые «Богатырем» под флагом Добротворского. Однако, помня его демарш, начали опасаться, не пошел ли он еще дальше в своем протесте. Пока решили не выяснять подробностей, предполагая узнать все по возвращении отряда.

«Олег», занявший «свой номер» позже, также доложил, что прикончил один пароход. Но общий счет обнаруженных и уничтоженных был не в его пользу. Из-за того что в действии находилась только половина котлов и не все из них могли работать на полную мощность, он выдавал максимальный ход всего в 12 узлов, что иногда было даже меньше, чем у преследуемых судов. В итоге на данный момент, несмотря на активное использование артиллерии, он упустил целых три сторожевика, один из которых горел до тех пор, пока не скрылся в корейских шхерах. Новых противников на его горизонте не появлялось уже полтора часа.

Из гаваней Мозампо и Фузана за все это время выйти никто не пытался. Хотя наш крейсер, вполне возможно, видели с японских сигнальных постов и наверняка слышали его стрельбу и имели возможность неоднократно наблюдать вопли о помощи с обстрелянных пароходов, подаваемые ракетами и прожекторами. В момент короткого прояснения погоды в гавани Фузана удалось разглядеть дымы нескольких судов. Но поскольку приближаться к порту опасались, разглядеть даже их мачты не смогли.

После полудня ветер начал стихать, но дождь не прекращался, ограничивая видимость 15–20 кабельтовыми, а временами вообще переходя в ливень. Минный квартирмейстер «Бородино» продолжал принимать сигналы со станции «русского» типа, сильно ослабленные большим расстоянием и естественными атмосферными помехами. Скоро удалось определить, что это куски шифрованной телеграммы из штаба флота. Причем особо важной, судя по тому, что использовался личный код наместника. Спустя еще час, после уже нескольких повторных ее передач подряд, удалось почти полностью разобрать текст, подписанный командующим флотом вице-адмиралом Бирилевым.

Сообщалось, что сегодня утром получена телеграмма из Шанхая о прибытии первого эшелона транспортов с грузами для Забайкальского военного округа и крепости Владивосток, отправленных с Черного моря. Он уже добрался до района ожидания и в пределах трех ходовых дней может достичь Цусимского пролива.

В этой связи требовалось срочно известить ожидающего в Шанхае начальника этого эшелона от Тихоокеанского флота капитана второго ранга Рюмина о дальнейшем рекомендованном маршруте следования и дополнительных инструкциях на переход, если таковые имеются. В течение недели ожидается прибытие второго эшелона. Назначенный на него начальником подполковник корпуса флотских штурманов Чихачев также уже добрался до Шанхая и ждет инструкций.

Это была очень хорошая новость. Из нее следовало, что рекомендации с Дальнего Востока о формировании из транспортов караванов, а не их одиночного разрозненного продвижения, все же были услышаны в столице, и теперь следует озаботиться встречей сразу нескольких пароходов, уже прибывших и подготовленных для преодоления завершающего отрезка пути.

К этому начали готовиться уже довольно давно, хотя окончательного ответа из Петербурга все не было. Оптимальные варианты маршрутов движения в зоне ответственности Тихоокеанского флота были проработаны заранее и вручены начальникам эшелонов перед их отбытием из Владивостока. Теперь требовалось лишь указать наиболее подходящий из них. Но, учитывая последние события, сейчас появился новый вариант.

Учитывая неожиданно установившееся подавляющее господство нашего флота у северной оконечности Кореи, абсолютно неоспоримое в светлое время суток, можно было свести вместе разгружающийся сейчас цусимский конвой с прибывающими пароходами из Европейской части страны. Оставалось только прикинуть, как реализовать это максимально безопасно, да уведомить об изменении первоначальных планов начальников эшелонов.

Об отправке соответствующих, довольно многословных распоряжений по радио в штаб флота, а потом телеграфом из Приморья не могло быть и речи. Это обсуждалось еще во Владивостоке. Их легко могут перехватить японцы или задержать англичане. Так что, судя по всему, придется отправить с новыми предписаниями в Шанхай кого-то из миноносцев прямо с Цусимы, причем скорее. Но в данный момент это все еще было довольно трудновыполнимо, учитывая весьма скудные возможности нашей эскадры и самой Цусимской базы.

К этому времени пришел повторный запрос о помощи от Егорьева. Как и ожидалось, по мере развития операции район действия крейсеров был расширен. Теперь ему срочно требовались мелкосидящие корабли для осмотра не только Абурадани, но еще и нескольких укромных бухт севернее, где могли укрываться пароходы с военными грузами. Так что обе проблемы пришлось решать параллельно. Эсминцы выслали к восточному побережью Цусимского пролива и в Шанхай.

Для «почтовой службы» пришлось отвлечь один из эсминцев, направляемых к Егорьеву. Уже в два часа пополудни с этой миссией ушел «Безупречный» с младшим флаг-офицером штаба мичманом Козакевичем на борту. Он должен был передать новые инструкции нашему представителю действительному статскому советнику Павлову и военному атташе полковнику Дессино принять докладные записки от них и отправить штабную корреспонденцию во Владивосток и Петербург.

Пароходы из обоих эшелонов планировалось успеть собрать в течение недели. К этому времени в Такесики и Озаки разгрузят приведенные транспорты, а потом разместят на них все и всех, назначенных к вывозке во Владивосток. Основные силы эскадры за это время вполне успеют подготовиться к обратному переходу. Предполагалось, что крейсера достаточно быстро наведут порядок у ближайших к Цусиме японских и корейских берегов и смогут обеспечить сбор и безопасную проводку судов из назначенных им районов ожидания до Цусимы. Уже оттуда разросшийся караван транспортов под охраной всей эскадры уйдет во Владивосток.

После отправки «гонца», а сразу за ним и двух других эсминцев, почти все передвижения по рейду Озаки прекратились. Только разгрузка транспортов продолжалась полным ходом, внося определенную суету в напряженную неподвижность рейдов. После переезда штаба на «Бородино» на его борту возобновилось совещание командиров, остававшихся в базе кораблей первого ранга и походного штаба.

Изредка обменивались телеграммами с «Олегом», которого ближе к вечеру отозвали с позиции, поскольку японцы в его районе патрулирования больше не появлялись. Волна в проливе улеглась настолько, что для его встречи шаланды с тралами смогли пробить узкий коридор по среднему фарватеру в западном направлении.

От ушедших к японским берегам крейсеров после запроса о навигационных опасностях залива Абурадани и вызова эсминцев во второй половине дня новых известий не получали. Даже не знали, встретились с ними миноносцы или нет, хотя все станции на Цусиме периодически принимали обрывки депеш с позывными то Добротворского, то «Терека». Так продолжалось до самой ночи. Из них только поздно вечером после расшифровки и сопоставления отдельных принятых кусков узнали, что эсминцы благополучно дошли, а вспомогательный крейсер упорно не слышит частых вызовов своего флагмана. Затем радио вообще перестало действовать.

В небе над Цусимским проливом все ярче сверкали зарницы, дававшие сильные помехи на всех приемниках. Хотя до полного прекращения радиосвязи ни от кого так и не было получено сигналов тревоги, атмосфера в адмиральском салоне «Бородино» оставалась напряженной. После полуночи штаб собрался снова. Оба боеспособных броненосца на всякий случай держали в действии половину котлов. Номерные миноносцы тоже топок не гасили, периодически проворачивая машины, чтобы механизмы оставались прогретыми.

Только когда уже глубокой ночью, почти утром, из Окочи по проводной линии связи получили доклад о том, что крейсера, да еще и с многочисленными призами, наконец-то пришли в Окочи, высшее командование чуть расслабилось и разошлось по своим каютам. А тыловые службы Озаки начали подготовку к формированию трального каравана для посылки к северной оконечности, планируя с рассветом начать контрольное траление и привести конвой в базу.

Все были уверены, что противник окончательно сломлен и поводов для беспокойства больше нет. Но рассвет неожиданно разразился морем огня на севере. Над Окочи. Потом он перешел в нервное утро с объявленной «тревогой» по всей Цусиме, завершившееся стрельбой прямо на рейде Озаки. А к полудню пришло радио от «Безупречного», по техническим причинам едва добравшегося до Шанхая. Расслабляться явно было еще рано.

Глава 7

Закончив боевое развертывание, «Богатырь», «Светлана» и «Терек», рассекая дождь и волны, уверенно продвигались от Фузана к японскому берегу. Почти сразу наткнулись на каботажник, пытавшийся отстреливаться из пулемета, а следом – на небольшой грузопассажирский пароход. Но таковым он был в прошлом, а теперь его распирало от воинственности. Он не стал драпать, а пару раз стрельнул из малокалиберной пушки.

Но ни тот, ни другой настойчивости в обороне не проявили, после первого же близкого разрыва послушно застопорив ход. Дав четверть часа на оставление их экипажами, обоих быстро прикончили артиллерией, сразу двинувшись дальше. Спешили захапать следующих, поэтому с японскими шлюпками, скакавшими на волнах, валандаться не стали, беспрепятственно позволив им уйти к корейскому берегу.

Но после уничтожения этих двух небольших пароходов, один из которых точно имел в момент начала его обстрела действующую станцию беспроволочного телеграфа, в контактах с противником наступил перерыв. Поскольку видимость оставалась сильно ограниченной, не исключалось, что отряд сместился в сторону от дозорной линии, точного расположения которой никто не знал. Для компенсации этого далее решили идти широким зигзагом, чтобы раздвинуть границы района поиска, но не потерять из поля зрения друг друга.

Пауза затягивалась, натолкнув на мысль взять пленных, а не просто позволять экипажам покидать свои обреченные суда. Только спустя почти час, наконец, снова увидели цель, потом опять. Как и ожидалось, японцев в северной части Цусимского пролива оказалось много.

Очередной жертвой стала радиофицированная парусно-винтовая шхуна, попавшаяся «Тереку». С нее первым делом сняли весь экипаж и найденные бумаги, ошвартовав прямо к борту. При этом из-за волны моментально измочалили свешенные кранцы, оборвали ее рангоут и изрядно помяли корпус, из-за чего открылось много течей в деревянной обшивке. После этого несостоявшийся трофей прикончили несколькими выстрелами.

Затем были еще несколько небольших пароходов, частью тоже с передатчиками. Их уже не швартовали к бортам, опасаясь повредить обшивку. Крейсера просто принимали на борт команды. По причине свежей погоды и некоторой нервозности спасаемых пара шлюпок перевернулась, но людей удалось выловить всех.

Со слов пленных, среди которых не оказалось ни одного военного моряка, ближайшая к Цусиме дозорная линия представляла собой две редкие колонны небольших мобилизованных и кое-как вооруженных судов, ходивших между Фузаном и заливом Абурадани навстречу друг другу. Это оказалось несколько неожиданным, так как считалось, что патрули курсируют только по замкнутому маршруту из Фузана на восток и обратно. Либо из Симоносеки на северо-запад и снова в Симоносеки.

Абурадани являлся чисто рыбацким районом и никакого военного интереса раньше не представлял. Поэтому им никто до сих пор не занимался. Теперь же, как выяснилось, его и окрестные бухты использовали как промежуточный отстойник при ночных прорывах судов с грузами для портов на восточном побережье Японского моря. В основном Майдзуру и Цуругу. Информация вызвала немалый интерес и желание немедленно осмотреть это место. При возможности вычистив там все, что может плавать и мешать нашему судоходству вокруг Цусимы.

О принятом решении сразу сообщили в Озаки, заодно убедившись, что радио теперь стало можно пользоваться. Также отправили запрос о глубинах в этом заливе, поскольку лоций не нашлось, а полностью доверять словам пленных оснований не было. Никаких капитальных сооружений береговой обороны в нем не должно было быть, так же как и минных заграждений, раз гавань использовалась всеми транзитными судами без лоцманов. Если поспешить, имелся неплохой шанс управиться до темноты. На всякий случай вызвали по радио эсминцы из Озаки. Вполне возможно, что в стесненной акватории залива и нескольких соседних бухт и для них найдется работа.

К начальнику отряда послали вестового, надеясь, что он примет участие в разработке плана атаки. Но Добротворский все так же оставался в каюте командира «Богатыря». По словам доктора, ничего страшного с ним не случилось. Возможно, был какой-то спазм или небольшой приступ, но в данный момент он миновал, и угрозы для жизни нет. Конечно, Леонид Федорович вполне может все еще плохо себя чувствовать, нужен отдых. Но клинически он вполне здоров.

Так и не появившись, он прислал записку, в которой извещал, что передает командование Егорьеву по состоянию здоровья. Ни сам Егорьев, ни Стемман для согласования дальнейших действий покинуть мостик и спуститься к нему не могли, поскольку все время что-то происходило. Но о принятом решении – атаковать – его все же уведомили. Ожидали хоть какого-то ответа, но вестовой вернулся ни с чем.

После этого прошло уже более часа. Успели получить сводку из Озаки по глубинам во входе и в самом заливе, но никакой реакции от непосредственного начальства на борту не было. Оставалось действовать под свою ответственность. Пришедшие с Цусимы сведения добыли в портовой конторе Такесики, так что сомнения они не вызывали. Опираясь на них, и начали планировать саму атаку.

Крейсера уже пересекли Цусимский пролив и, по прикидкам штурманов, находились где-то возле острова Цуносима. Их счет дорос до семи уничтоженных дозорных судов. Видимость оставалась плохой и не превышала трех миль. По-прежнему шел дождь. Держались в пределах видимости соседа. Из-за задержек, вызванных подбором с воды пленных, по времени чуть отставали от расчетного, но это было не критично. Основная цель – улучшение условий связи – уже могла считаться достигнутой.

К этому времени Стемман с Егорьевым закончили предварительную проработку плана вылазки в залив. Прекращение постановки помех крейсерами стимулировало японцев к активному радиообмену, который тут же анализировался егорьевскими спецами. Их вердикт был однозначен. В начавшемся общем «галдеже» японских станций доминировали аппараты крепости Бакан и баз в Мозампо и Сасебо. Все прочее, числом до десятка, принадлежало разнообразному маломощному старью преимущественно производства «Маркони».

Впрочем, старьем оно могло считаться лишь относительным. Минимум половина из них были японские флотские станции тип 1901 года, с дальностью приема-передачи в 60–70 миль, уже списанные с боевых кораблей и применяемые теперь только на мелких патрульных судах. Слышали и пару «Телефункенов», тоже старых и, судя по почерку и используемой японской азбуке, явно не наших.

Младшего флагмана отряда такой доклад явно обрадовал, в то время как командир «Богатыря», выслушав его и поняв из текста, обильно приправленного специфическими терминами только то, что вокруг все еще полно японцев, наоборот, был склонен отменить атаку и немедленно озаботиться прорывом домой на Цусиму. Такого же мнения придерживался и его старший минный офицер лейтенант Бутаков, в непосредственном присутствии которого «колдовали» в радиорубке «пришлые» минные квартирмейстеры и офицеры. Его напрягало, что японские депеши большей частью шли без шифра, зато часто повторялись. Пояснения, что это простой словесный код, он счел неубедительными.

Однако Егорьев уверенно заявил, что в данный момент никаких поводов для беспокойства нет. Потом, видя, что командир флагманского крейсера сомневается в этом, достал свои бумаги и принялся быстро листать их и выкладывать на штурманский столик какие-то исписанные листы с пометками красным карандашом, озвучивая их смысл. Но едва начатые разъяснения пришлось прервать.

В 12:52 с шедшего в середине завесы «Терека» увидели прямо по курсу землю. Судя по контурам, скорее всего, это был мыс Макизаки, северная оконечность Цуносимы. Крейсера сразу отошли к северу. Вокруг никого больше не видели. Похоже, отловили уже всех дозорных, кто не успел укрыться. Обычное же судоходство, скорее всего, прекращено еще со вчерашнего дня.

Осторожный Стемман вскоре все же согласился с тем, что атака возможна. Обоснования, выдвигаемые Егорьевым, по-прежнему казались ему слишком натянутыми, но довод, что ни одной станции, принадлежащей крупным кораблям, так и не услышали, с которым был солидарен и Бутаков, его убедил. Точное место отряда, до того определяемое по счислению и уже весьма приблизительно, теперь стало известно, так что, не теряя времени, начали перестроение.

План боя верстался на ходу, в большой спешке и без возможности предварительного согласования действий между командирами крейсеров. Так что изначально он был прост как лом и особыми тонкостями не отличался. Поскольку войти в Абурадани можно только через узкий проход с запада, предполагалось вломиться через него почти всеми силами, обеспечив лишь слабый заслон из вспомогательного крейсера с юга. Ждать эсминцы было слишком долго, так что главную роль в атаке должны были сыграть оба крейсера первого ранга. Им же предстояло и заниматься осмотром. Его суть быстро передали на соседей флажным семафором, ожидая ответного сигнала о готовности.

Но, пустившись в пространные объяснения с обоснованиями для Стеммана, Егорьев вдруг понял, что есть возможность сработать тоньше. Только нужно было успеть, пока еще не начали атаку. Он распорядился вызвать на мостик своих минеров, снова начав рыться в бумагах.

Однако Стемман, со свойственной ему немецкой педантичностью, твердо решил придерживаться предварительного плана, простого и потому вполне реализуемого. Он решительно пресек на корню даже попытку обсудить суть возникшей новой идеи. А когда Егорьев начал настаивать, заявил:

– Коль скоро вы уверены в достаточной безопасности затеваемого дела, нужно действовать! И немедленно, поскольку время поджимает! А для всяких рискованных антраша его теперь нет!

Егорьеву пришлось согласиться, хоть и с явным сожалением. Сразу дали сигнал начать движение. Чтобы обезопасить отряд от неожиданностей со стороны Симоносеки, большому, но хрупкому «Тереку» было приказано занять позицию за мысом Умегасаки, являвшимся самой западной оконечностью Цуносимы, милях в восьми юго-западнее. Его «гражданский профиль» и хороший ход позволяли в случае встречи с дозорами или боевыми кораблями сыграть под торгаша и скрыться в дожде, известив основные силы отряда о грозящих неприятностях. В то время как «Богатырь» и «Светлана» попробуют «постучаться» с парадного входа, скорее всего, уже запертого. Надеялись, что, сосредоточившись в последнее время на экстренном усилении обороны крупных объектов, в такой дыре серьезных укреплений японцы еще не успели построить.

Дождь в очередной раз усилился, скрыв все вокруг. Этим поспешили воспользоваться и, сомкнув строй, медленно двинулись к входу, часто бросая лоты с обоих бортов. В этот момент минный квартирмейстер Дмитриев сообщил из радиорубки, что рядом слышат станции телеграфа, работающие открытым текстом и европейской телеграфной азбукой. Аппараты «Маркони», но не японские. Три парохода запрашивали укрытия.

Тут из серой сырой мути справа пришла волна вони от сгоревшего угля, словно от прошедшего рядом крупного судна. И сразу впереди сквозь струи дождя проступил силуэт довольно большого транспорта, судя по всему, только что обогнавшего крадущиеся крейсера на сходящемся курсе и поспешно удалявшегося в сторону залива. Ни «Богатыря», ни «Светлану» с него явно не разглядели. По крайней мере, не показывали никаких признаков тревоги.

Как только это стало ясно, Егорьев приказал всем стопорить ход и отозвать «Терека», еще наблюдаемого справа по корме. Вид поспешно прошедшего в нужную нам сторону довольно крупного трампа натолкнул младшего флагмана отряда на новую идею. Тоже простую и не требующую подготовки. Просто отправить вдогонку за этим судном и наш вооруженный пароход.

Пользуясь ажиотажем, уже наверняка поднявшимся в Абурадани из-за стрельбы в проливе, бывшему океанскому лайнеру с чисто европейской архитектурой, прикинувшись обычным коммерческим судном, возможно, удастся сойти за одного из таких же, просящих убежища, и в общей суматохе проскользнуть мимо дозоров с брандвахтой вслед за чужим пароходом. Заодно проверив наличие мин на входе и систему опознавания. Наглость, конечно, но такого точно никто не ждет.

Даже если надежды не оправдаются, стрелять сразу в этой суете все равно не начнут. А когда его попытаются остановить, бронепалубники, держась рядом, успеют прикрыть отход разведчика. Зато, оказавшись в заливе и осмотревшись изнутри, засланный казачок сможет сообщить о возможных опасностях на пути в него и оказать действенную поддержку с неожиданного для противника направления при начале штурма.

Егорьев распорядился передать новые инструкции семафором на оба других крейсера, попутно излагая суть своего плана Стемману. Тот вовсе не разделял оптимизма Егорьева и возражал против изменения плана, и без того казавшегося ему слишком рискованным. Тем не менее подчинился.

Уяснив свою задачу, вспомогательный крейсер первым возобновил движение. Едва снова дав ход, он резко положил лево руля и лег на восточный курс. Хотя прошло всего несколько минут, в течение которых, хоть и медленно, но все же шли вдогонку, неизвестное судно уже пропало из вида. Однако быстро разгонявшийся «Терек» успел догнать его во входном канале, о чем мигнул ратьер с его высокой кормы незадолго до того, как и сам пароход-крейсер совсем затерялся в дождливой мгле. Тем же ратьером передали, что мин у входа и в нем самом нет, а на левом берегу, на верхушке острова Юя, – батарея и сигнальный пост. Потом все напрочь скрыло дождем.

Поскольку минуты шли, а ни стрельбы, ни вспышек света от сигнальных ракет в направлении Абурадани так и не появилось, так же как и сигнала тревоги по радио, можно было считать, что «Тереку» все же удалось проскочить в залив. Но пушки на его палубе, наспех закинутые парусиной поверх импровизированных каркасов из шлюпочных весел и прочих подручных материалов, долго скрывать не получится, так что тянуть с атакой явно не стоило.

Сначала «Богатырь», а следом и «Светлана» снова дали ход, осторожно двинувшись вперед, и приготовили орудия к бою. Однако едва начали движение, совершенно некстати ливень ослаб. Почти сразу слева в двух румбах от курса в просвете дождя начали проступать контуры горба Юя, а много ближе в том же направлении разглядели пену прибоя, четко обозначившую границу рифов у скалы Тавараджима. Огня с крейсеров не открывали, но обороты на винтах увеличили, все еще надеясь проскочить без боя сектора обстрела батареи и застать врасплох всю прочую имевшуюся здесь береговую оборону.

Что она собой представляет, до сих пор никто понятия не имел. Данных разведки по этому району вообще не было, а от пленных, преимущественно гражданских моряков, ничего полезного узнать не удалось. Выяснили только, что брандвахта стоит в проливе между Цуносимой и Хонсю. Ею, судя по описаниям, является старый винтовой корвет «Кацураги». Так что приходилось довольствоваться этим и тем, что успели передать с Цусимы, а теперь и с «Терека». Брандвахту, пользуясь неважной видимостью, планировалось обойти подальше, проложив курс, ведущий в залив с северо-запада.

Но противник явно был настороже. Слева с горы на острове замигал фонарь, а потом, еще до того, как с крейсеров успели что-то ответить, взлетели в небо и сигнальные ракеты. А спустя меньше минуты засверкали вспышки выстрелов. Дистанция к этому моменту составляла всего 23 кабельтова, так что накрытия последовали почти сразу.

Установленные на вершине орудия оказались скорострелками и засыпали головного «Богатыря» частыми залпами, даже несмотря на то что отвечать с обоих бронепалубников начали незамедлительно. Маневрировать не пытались, поскольку буруны перекатывавшихся через рифы волн были уже с обоих бортов и довольно близко. Слева пугали россыпи угловатых серых глыб у Тавараджимы, неизвестно насколько уходящие под водой во входной канал. Дальше за этой скалой неширокой полосой террас освоенной крестьянами земли, зажатой с обеих сторон лесистыми горными отрогами, поднимался западный берег Юя. А справа мешала маневру гряда приглубых камней, отходящая далеко к востоку от северной оконечности Цуносимы, то мельчая, то торча угловатым утесом, раскинувшись почти на весь проливчик между Хонсю и островком. В ее середине на самой крупной корявой голой скале высилась белая башенка маяка.

Пока еще сохранялась возможность прервать атаку и резким разворотом через правый борт выйти из боя. Для принятия окончательного решения ждали дополнительных сведений от «Терека». Но то ли с него еще не успели оглядеться, и поэтому нечего было сообщать, то ли что-то задумали и не хотели привлекать к себе внимания, но никаких сигналов он не подавал.

В остром цейтноте наплевав на все предосторожности, его вызвали короткой кодовой телеграммой. Он отозвался сразу, но только кратким условным ответом из трех цифр, означавшим, что опасности пока не видит. Едва получив доклад об этом, Егорьев решился и приказал атаковать.

Дальнейшие действия крейсеров имели мало общего с этим динамичным словом. Ручки машинных телеграфов не перебрасывались на «полный вперед». Никто не кренился от резкого маневра. Просто не стали выходить из просматриваемого и простреливаемого с вершины Юя сектора разворотом вправо, а, положив чуть лево руля, так же не спеша, привели японскую батарею на траверз и продолжили крадучись углубляться в залив, ведя частый огонь всеми калибрами. А ход, встав на новый боевой курс, вообще сбавили, чтобы получить максимально выгодные условия для собственной стрельбы. Сохраняя строй колонны, правили на мыс Камимиязаки, на южном берегу входного канала. С головного «Богатыря» бросали лоты, но, вытравливая линь до 35 футов, дна все еще не доставали, что соответствовало карте глубин, полученной из Такесики.

Новых огневых позиций у противника пока не появлялось, а те, что уже вели бой, были классифицированы как скорострельная батарея нового рассредоточенного типа в шесть стволов, калибром не более 120 миллиметров. Но комендоры, обслуживавшие пушки, явно имели большой опыт. Во флагман отряда попали уже два снаряда. Если бы этот бой с самого начала велся по всем правилам, а не с пистолетной дистанции, крейсерам пришлось бы туго. Хоть повреждения оказались незначительными и потерь в экипаже не имелось, было обидно.

А видимость, как нарочно, продолжала улучшаться. Сквозь остатки дождя за белыми барашками пены на рифах уже проступили оба берега входного канала и серо-зеленые, подернутые лесом или кустарником утесы западного берега Цуносимы. С тревогой ждали ввода в дело новых артиллерийских позиций, что сразу переломило бы ситуацию, но живописные берега молчали.

Разглядели и брандвахту, которая стояла на якорях возле маяка, прямо среди оскалившихся пеной камней, совсем рядом с большим берегом, менее чем в двух милях к югу. Она также начала стрельбу. Но сказать, что отряд теперь оказался под перекрестным огнем, все же было нельзя, поскольку, судя по густым клубам порохового дыма, там оказались лишь малокалиберные и старые пушки, и реальной угрозы она не представляла. Опасаться торпед с нее не приходилось. Дистанция все еще оставалась слишком большой для прицельного выстрела, к тому же острый курсовой угол уменьшал вероятность попадания до чисто гипотетических величин.

По брандвахте начали пристрелку правым бортом из пушек, способных перекрыть носовые сектора. Накрытий добились уже с третьего залпа, сразу перейдя на беглый огонь. Спешили прикончить ее, пока с юга от Симоносеки не подскочил кто-нибудь более опасный, заслуживающий внимания.

По радио снова вызвали «Терека», срочно запросив обстановку в самом заливе, так как в его глубине все еще ничего видно не было. Но вместо ответной телеграммы с восточных румбов услышали выстрелы, а потом углядели две зеленые ракеты, уже на излете. Судя по траектории, они были пущенны откуда-то из залива и упали всего в полумиле слева от «Богатыря». Это был условный сигнал, что крупных военных судов здесь нет и опасаться нечего. Ему в ответ отправили такой же дуплет, чтобы показать свое место и избежать шальных снарядов с разведчика, судя по всему, уже освоившегося «в гостях».

Огневое превосходство двух крейсеров первого ранга над батареей и слабо вооруженным старым корветом оказалось подавляющим. Всего через шесть минут перестрелки действовала только половина японских пушек, причем гораздо хуже, чем в самом начале. Видя это, находясь уже всего в полутора милях к северо-востоку от мыса Камимиязаки, крейсера повернули непосредственно в залив, не прекращая бить по батарее левым бортом и одновременно громя брандвахту плутонгами правых бортов.

Это действительно был «Кацураги», не имевший почти никакой боевой ценности. Судя по отсутствию дыма над трубой, в данный момент передвигаться самостоятельно он не мог. Ни одной серьезной пушки на нем так и не оказалось, а те, что были, едва доставали, но мазали безбожно. К тому же быстро замолкали одна за другой. Старый полудеревянный корвет скоро принялся гореть сразу в двух местах.

Крейсера начали разделяться. Флагманский «Богатырь» продолжил движение на восток, миновав мыс Хасаки на южной оконечности Юя, а «Светлана» двинулась к бухточке селения Агава на южном берегу залива, где стояли на якорях несколько парусных судов средних размеров. У некоторых между мачтами торчали дымовые трубы. На эту стоянку тут же перенесли огонь сначала трехдюймовки, а после того как «Кацураги» весь охватило огнем, и главный калибр правого борта обоих бронепалубных крейсеров.

Дождь снова начал усиливаться, но оба берега на входе в залив все еще можно было разглядеть. Активно обменивались семафорами, поскольку с каждого из крейсеров могли толком разглядеть только ближайший к нему берег. Хотя к 13:30 батарея уже молчала, ее позиции продолжали обстреливать. Но когда слева, за мысом Хасаки, сквозь сырую пелену удалось разглядеть стоянку небольших пароходов, носовые плутонги перенесли огонь на новые цели.

Часть судов там стояла под парами, вероятно, готовясь выйти в море, другие просто «дремали» на якорях. Сигнальщики насчитали 11 вымпелов от полутора сотен до полутысячи тонн водоизмещением. Некоторые спешно покидались своими командами. Частые всплески, встававшие под их бортами, к этому стимулировали.

Но на берегу спешили скрыться не все. С трех самых больших судов начали стрелять в ответ. Однако снова несерьезным калибром, а выучка прислуги явно хромала. Все снаряды ложились с большим рассеиванием и на безопасном расстоянии. К тому же часто стрелять с этих посудин не получалось, по-видимому, пушки были устаревшими. Одновременно почти со всех пароходов принялись запускать сигнальные ракеты. Они уже целыми гроздьями висели в хмуром небе.

Предположили, что это какой-то сигнал. Тем более что на него ответили с северной вершины горы Амагон, чуть меньшей из двух расставленных немного в стороны. Она все еще едва виднелась впереди по курсу в трех с половиной милях. Здесь в заливе таким образом сигналить было уже некому, следовательно, фейерверк адресован кому-то дальше. Почувствовав охотничий азарт, Егорьев решил как можно быстрее провести разведку еще и в бухтах Фукау и Сензаки, расположенных на побережье дальше к востоку, сразу за этой двухголовой горой, где также могли скрываться японские пароходы и парусные суда.

К этому времени наконец разглядели и «Терек», лежавший в дрейфе и тоже начавший бить по этой самой стоянке левым бортом, а из остальных пушек обстреливавший многочисленные рыбацкие суда всевозможных размеров, чья стоянка открылась под южным берегом залива. Поскольку всех наших теперь было хорошо видно, сразу начались организационные мероприятия. С мостика «Богатыря» замелькали флажки семафоров и блеснул ратьер, раздавая новые приказы.

С «Терека», с самого момента его обнаружения, тоже все время что-нибудь передавали. Сначала доложили, что пароход, который догнали у входа, оказался норвежским судном «Свербе» в две с половиной тысячи тонн водоизмещения. Он уже захвачен в качестве приза, документы на груз изучаются, но осмотра трюмов не проводили. Не успели еще. По бумагам имеет на борту стальной прокат, доковое и насосное оборудование, понтоны и другие важные и ценные грузы, адресованные базе Майдзуру. Уже в заливе обнаружился еще один норвежец чуть меньшего размера, на котором сейчас находится досмотровая партия.

Затем сообщили, что под южным берегом напротив мыса Хасаки у устья реки, впадающей в залив за небольшим островком, имеется каменистая отмель, отмеченная лишь тремя едва заметными бакенами без огней. Из-за этого там следует соблюдать осторожность. Вспомогательный крейсер, проходя в трех кабельтовых от берега, задел ее днищем. Повреждений от этого пока не выявлено. Удара не было, только легкое касание правой скулой или даже скуловым килем.

В ходе осмотра внутренней акватории Абурадани выяснилось, что весь восточный конец залива, куда впадает река Какефучи, забит мелкими каботажными и рыбацкими судами, частью заброшенными и сильно обветшавшими. Они стоят на мелководье борт к борту за двумя небольшими островками. Но не сплошной стеной, а тесными группами, открывая проходы к пристаням в устье реки. Ближе чем на милю большим кораблям к ним не подобраться.

На шлюпках дотуда выгребать долго, а чтобы всех перетопить артиллерией, просто не хватит снарядов, не говоря уже о том, сколько потребуется времени. Из-за дождя толком разглядеть не удалось, но мореходных паровых судов там, похоже, нет, следовательно, угрозы ни сейчас, ни в перспективе они не представляют. А поскольку пристани в устье охраняются катерами, атаку которых «Терек» отразил в самом начале боя, новыми призами среди них разжиться не светит. А раз так, то, по предположению капитан второго ранга Панферова, и терять время на эту мелочевку не стоит.

Столь детальные доклады «Терека» избавили Егорьева от необходимости осмотра всей акватории, довольно мелководной, как выяснилось, и сэкономили массу времени. Теперь можно было спокойно собираться и уходить, чтобы продолжить поиск в другом месте. Поскольку никаких серьезных целей в заливе больше не оставалось, он решил оставить здесь «Светлану», которой предписывалось заканчивать погром, не забывая про катера, стерегущие восточный угол, и выводить приз или призы (смотря как пройдет досмотр) на глубокую воду. «Терек» отправили в дозор на первоначально назначенную ему позицию для перекрытия направлений от Симоносеки.

Сам же младший флагман отряда на «Богатыре», осторожно развернувшись на малом ходу, двинулся к выходу, набирая скорость. Когда огибали мыс Хасаки, дождь внезапно кончился, и видимость начала стремительно улучшаться. Скоро уже весь залив просматривался вполне прилично. Стоянка парусников у Агава сплошь тонула в дыму набиравших силу пожаров, и оттуда следом за «Светланой» тянулись две шхуны. Пароходы у противоположного берега под непрекращавшимся огнем со всех трех крейсеров также начинали гореть и травить пар из разбитых котлов и машин, а один явно тонул, садясь в воду носом. Ни с них, ни с батареи никто больше не стрелял. «Кацураги» почти совсем скрылся под водой. От него торчали только сильно наклонившиеся в сторону Цуносимы мачты. Картина погрома была полная.

Когда флагман отряда повернул к северу, огибая остров Юя, тянувшемуся следом «Тереку» передали фонарем новый приказ. В связи с улучшением видимости ему теперь предстояло не стоять на позиции, а провести активную разведку в направлении западного устья пролива Симоносеки до острова Футао, осматривая побережье. А потом маневрировать в том районе, прикрывая отряд с юга. За кормой все еще было хорошо слышно частую стрельбу «Светланы», похоже, спешно добивавшей кого-то.

Поскольку погода явно улучшалась, Егорьев отправил на Цусиму телеграмму с докладом о результатах атаки и запросом о высланных к нему эсминцах. Они совсем скоро могли понадобиться для основательной проверки довольно тесных для крейсеров вод, прилегавших к селениям Нагато и Хаги, расположенным дальше к востоку от залива Абурадани. Но минеры докладывали только о треске статического электричества. Связи не было.

Уже в начале четвертого часа дня, проходя мимо раздвоенного мыса Кавашири, сквозь естественный атмосферный фон приняли часть ответной депеши из Озаки. Смогли понять только, что два эсминца уже высланы и прибудут в ближайшее время. Потом удалось разобрать кусок еще одной депеши: «…расчетное время около шести часов пополудни», и все. Кому это адресовано и о ком идет речь, не понятно.

Отряд разделился. «Терек» большой серой тенью тихо двинулся в сторону Симоносеки, «Светлана», прекратив стрельбу, поспешно упаковывала ценную добычу, принимая на палубу трофейные шлюпки, на которых до этого сновали по акватории ее призовые команды. А флагман совершенно спокойно рассекал волны, довольно резво продвигаясь вдоль красивого гористого берега на северо-восток. Пушки пробанили, гильзы убрали. В активных действиях наступила пауза.

Когда правее курса «Богатыря» показался остров Омисима, разделявший бухты Фукау и Сензаки, впереди обнаружили пароход средних размеров, двигавшийся приличным ходом на северо-восток и явно пытавшийся уйти от крейсера, спеша укрыться за расположенным дальше островом Айносима.

До него оставалось около четырех миль, и ему передали фонарем приказ остановиться. Однако сигнал проигнорировали, подняв английский флаг и начав еще больше набирать скорость. Причем скорость не малую. Даже имея на лаге отметку в 16 узлов, «Богатырь» нагонял его не слишком быстро, и только доведя ход до полного, начал уверенно приближаться.

Когда дистанция сократилась до 25 кабельтовых, дали холостой выстрел, который также никоим образом не повлиял на решимость англичанина избежать встречи с нашим крейсером. Первый выстрел фугасом под нос также не остановил беглеца. Только когда с 22 кабельтовых начали серьезную пристрелку по всем правилам, пароход остановился. На него передали приказ не пытаться затопить или испортить судно, иначе будут стрелять на поражение, и продолжили сближение.

В строгом соответствии с самыми новыми инструкциями по остановке и досмотру судов к беглецу приближались с кормы, выслав призовую партию с полумили и держа всю артиллерию наготове. Вскоре после высадки наших моряков на борт парохода оттуда передали фонарем кодовый сигнал, что опасности нет и можно приблизиться.

Выяснилось, что остановлен вовсе не английский, а французский пароход «Гималайя» в 5620 тонн водоизмещения и с 14 узлами полного хода. Судно было совсем новым, постройки 1902 года, и имело груз из скорострельных пушек Армстронга калибра 120 и 152 миллиметра, боеприпасов к ним, артиллерийского пороха и взрывчатки. Оно только сегодня ночью пришло в Нагато, где должно было передать все это на японский транспорт, который так и не появился, даже несмотря на отправленный утром запрос по радио. Поскольку машины были еще теплыми после перехода, сразу после получения сигнала тревоги с горы Амагон «Гималайя» дал ход, намереваясь скрыться в одной из бухт далее по побережью или переждать русскую атаку в море. Но не успел.

Из беседы с французским капитаном Жерве удалось выяснить, что батарей ни на Ошиме, ни на Айносиме нет. Это косвенно подтверждалось тем фактом, что во время погони с этих островов не стреляли, хотя дистанция сокращалась до двух миль и даже меньше, и было ясно видно световую сигнализацию береговых постов. Минных заграждений также нет.

Француза не встречал лоцман, что иногда практикуется в этих водах, изобилующих мелями. В этом не было необходимости. Шкипер уже несколько раз бывал в этих местах, причем первый раз еще до войны, когда пришлось искать укрытия от шторма на пути в Майдзуру, поэтому уверенно провел свое судно по фарватеру в бухту Фукау даже ночью, ориентируясь лишь по слабым навигационным огням на берегу, зажженным после передачи условного сигнала.

Отправляясь из Шанхая, об очередном появлении нашего флота у Цусимы он ничего не знал. Из последних английских и немецких газет, купленных три дня назад, ему было известно, что русские ведут тяжелые бои в районе пролива Цугару и у восточного побережья северной Кореи. Их флот практически разбит. Цусима в блокаде и почти уже пала. Боевых кораблей там не осталось. Поэтому плавание ночью на быстроходном судне Цусимскими проливами казалось ему вполне безопасным и очень выгодным.

А останавливаться Жерве не желал, потому что, не передав свое судно японскому агенту, терял часть денег за предыдущий рейс в Нагасаки. Изначально и в этот раз именно этот японский порт и был конечным пунктом маршрута, но пока бункеровались, пароход уже продали японцам целиком, и его требовалось перегнать для передачи новым хозяевам.

Там же, в Шанхае, от своего знакомого он узнал, что в Хиросиме и Кобе свирепствует чума[9]. Это стало следствием полнейшего обнищания части населения и элементарного недоедания. В день умирает до пятисот человек. Вполне могло оказаться, что болезнь добралась и до Сасебо с Симоносеки. Хотя и говорят, что европейцев она не берет, чтобы максимально обезопасить себя и экипаж, француз договорился с японским агентом, что конечным пунктом у японских берегов для «Гималайи» будет не порт, а неприметная бухта, где он передаст и судно, и остатки его груза на другой пароход сразу, как получит расчет.

Услышав про Нагасаки, его расспросили об этом подробнее. Информации о нем у командования Тихоокеанским флотом почти не было. Считалось, что он все еще не используется, но оказалось, что японцы активно вели там расчистку фарватера, пока пробив только узкий канал, через который крупные суда могли проходить с помощью буксиров. Сейчас работы приостановили.

Сами они объясняют это соображениями безопасности, что в таком виде гавань недоступна для повторного разорения, а порт функционирует. Но многие из капитанов судов, что там разгружаются, склонны думать, что у них просто кончилась взрывчатка и прочие материалы, чтобы обеспечивать и дальше авральную работу водолазов по разборке металлолома на дне.

Далее Жерве расспросили об остальных судах, что стоят в бухте, обещав в качестве вознаграждения за правдивый рассказ максимально быстро переправить шкипера и всю его команду в Шанхай без переезда на зараженный берег. В итоге, спустя полтора часа, когда из Абурадани вернулась «Светлана» с призами, Егорьев уже знал, что в Нагато находятся два японских угольных парохода и старый транспорт, груженный рыбными консервами, а в соседней бухте Сензаки и восточнее ее около десятка каботажных и почтовых пароходов и небольших парусных судов, осуществляющих перевозки риса и зерна вдоль побережья в ночное время и отстаивающихся в бухтах днем.

Угольщики направлялись из Вакамацу в Майдзуру, но были остановлены вчера днем из-за приближения русского конвоя. Прочая мелочевка скопилась на стоянках по этой же причине за два последних дня. Судно для передачи груза с «Гималайи», как объяснили японские таможенные чиновники, также было задержано в Сасебском заливе из-за возвращения русских броненосцев на Цусиму.

В конце беседы француз заявил, что всегда симпатизировал именно русским, особенно здесь, на Дальнем Востоке. Но он является только капитаном, а не хозяином парохода, и возит, что прикажут и куда скажут. Он уже подумывает о том, чтобы уйти на покой, но без должного финансового обеспечения это совсем не интересно, поэтому и рисковал до последнего.

Получив информацию об интересовавших нас бухтах, по радио сразу связались с «Тереком» для прояснения ситуации на южном фланге. Он ответил, но не сразу, сообщив, что его станция принимает какие-то помехи, усиливающиеся в последнее время, из-за чего плохо слышит нас. С большим трудом удалось выяснить, что он остановил и арестовал две шхуны, отправленные на Цусиму, с призовыми командами. Еще несколько небольших парусных посудин скрылись на отмелях за островом Оншима. Никаких судов с паровым двигателем до сих пор не обнаружил, хотя постоянно наблюдает активную световую сигнализацию с острова Футодзима, у входа на Симоносекский фарватер и с берега за ним.

На отправленную ему следом телеграмму с распоряжением перейти ближе к Абурадани и поддерживать устойчивую связь ни квитанции, ни ответа уже не было. Вместо этого пришло радио с эсминцев с запросом точки рандеву и ориентировочным временем прибытия, 18:30. Они задержались из-за волны, все еще довольно сильной в проливе.

Оттягивание начала осмотра бухт стало еще одним поводом к беспокойству для младшего флагмана отряда крейсеров. Учитывая минимально необходимое время для проверки незнакомых гаваней и изъятия там всего, что может оказаться полезным, вернуться на Цусиму засветло теперь гарантированно не получалось. А ночью передвигаться столь разношерстным караваном у самых японских берегов будет совсем не просто. А учитывая, что японцев уже разозлили, еще и довольно рискованно. Но отменять ничего не стали.

К вечеру под командованием Егорьева собиралась уже довольно многочисленная флотилия. «Светлана» пришла из залива, имея на буксире второго норвежца, на котором никак не удавалось запустить машину. Его экипаж сбежал на берег в полном составе вместе со всеми документами и штурманскими картами еще до окончания досмотра, поскольку был прекрасно осведомлен о контрабандном характере содержимого своих трюмов, также адресованного в Майдзуру, а призовая команда никак не могла разобраться в кочегарке и машинном отделении. Уголь, вода и прочее необходимое имелись в нужном количестве, но запитать котлы, из которых потомки викингов спустили воду, пока не удалось. «Свербее» шел своим ходом, поскольку его котлы в момент ареста были под парами, хотя команда тоже сбежала, оставив все бумаги. Он тянул за собой две довольно крупные парусно-винтовые шхуны, прихваченные в Агаве.

Таким образом, с учетом ожидавшегося вскоре возвращения «Терека» и подхода эсминцев, отряд разросся с трех вымпелов при выходе из Озаки до десяти единиц. При этом он становился малоподвижным и уязвимым, поскольку ни «Светлане», ни трофейному пароходу буксируемые ими довески ни скорости, ни изворотливости не добавляли. К тому же на все призы не хватало людей, и взять их было негде, так что они пока комплектовались только рулевыми командами. Брать еще больше матросов из экипажей боевых кораблей в преддверии предстоящей разведки бухт и последующего прорыва домой Егорьев запретил. Да будь даже укомплектованы перегонные экипажи, отослать трофеи в самостоятельное плавание к Цусиме в условиях приближающихся сумерек становилось сейчас уже слишком опасным.

Крейсера разделились, маневрируя в зоне видимости друг друга. «Светлана» держалась западнее Айносимы, опекая обоз, а «Богатырь» – восточнее, обеспечивая перехват возможных беглецов. Пары на втором призе все же развели, пустив в действие и его машину. Но максимальный ход всего соединения увеличился лишь до предельных для него 9 узлов. Обстановка в целом оставалась спокойной, если не учитывать, что «Терек» так и не отзывался. Из контролируемых гаваней выйти никто больше не пытался. Небо потихоньку прояснялось.

С приходом эсминцев их немедленно отправили осмотреть обе бухты и скопление островков у селения Абу дальше к востоку. Крейсера и пароходы оставались на своих позициях. Попытались еще раз вызвать «Терек», потом базу Озаки, но ни квитанций, ни ответных телеграмм так и не получили. Эфир лишь трещал на все лады. Сразу свернуть здесь все и выдвигаться к дому уже было невозможно, так что продолжали нервничать и ждать.

А японцы успели подготовиться к осмотру стоянок, так что трофеями больше разжиться не удалось. Когда наши миноносцы вошли в бухты, с них увидели быстро отгребавшие от притопленных на мелководье судов шлюпки с остатками команд. Одно судно, угодившее серединой корпуса на камни, вскоре разломилось, остальные выглядели вполне прилично. Не желая оставлять исправными несостоявшиеся призы, все, что торчало над водой, подожгли, едва успев управиться с этим до заката.

Когда солнце ушло за горизонт, японский берег с тянувшимися к небу во многих местах дымными столбами уже оказался за кормой двинувшихся к Цусиме призов, конвоируемых «Светланой» и эсминцами. Хотя погода и улучшилась, проведение тральных работ все еще вряд ли было возможно, так что маршрут для возвращения оставался один, через Окочи. Туда и шли по прямой. Флагман отряда к этому времени уже покинул конвой и ушел на поиски молчавшего «Терека», как оказалось, не зря.

После еще нескольких безуспешных попыток выйти с ним на связь, так же как и со станциями на Цусиме и броненосцах главных сил, стоявших в Озаки, Егорьев начал всерьез беспокоиться. Поскольку все сведения француза подтвердились, и никакой явной угрозы для каравана пока не было, он еще в начале восьмого часа вечера назначил точку рандеву, условные сигналы для взаимного опознавания в темноте, и на полном ходу двинулся к Симоносеки. Когда миновали мыс Кавашири, беспроволочный телеграф начал принимать плотную мешанину каких-то обрывочных, непонятных сигналов, не сильных, но шедших сплошным потоком.

Возникло подозрение, что наш вспомогательный крейсер угодил в засаду. Готовились к бою, предупредив ратьером конвой, пока еще видимый за кормой. Сигнальщики, и без того бдившие по всему горизонту, получили очередную накачку и стояли злые как черти. Бинокли и зрительные трубы с мостика чаще всего обшаривали южные румбы.

Спустя чуть более получаса, уже в глубоких сумерках, был обнаружен большой пароход на встречном курсе. С него почти сразу передали опознавательный «Терека», а после получения ответа замигал ратьер. Сообщение с облегчением разбирали все, кто мог его видеть. Оно не особо радовало.

Выяснилось, что касание грунта в заливе Абурадани не прошло бесследно. Вероятно, дали течь швы обшивки, что привело к постепенному просачиванию забортной воды в междудонное пространство, из-за чего засолилась хранившаяся там питательная вода для котлов. Прежде чем это обнаружилось, котлы в двух кочегарках оказались запитаны соленой водой, и их пришлось срочно гасить, пока они не вышли из строя окончательно. Ход упал до жалких восьми узлов.

На такой черепашьей скорости пароход-крейсер и отползал теперь от симоносекского фарватера, ежеминутно опасаясь погони, поскольку японцы старательно глушили связь, а какие-то неясные тени все время шастали по горизонту во мгле, все больше сгущавшейся с началом сумерек. В довершение всего на разведчике закоротило пародинамо, питавшее беспроволочный телеграф. Вследствие чего полностью выгорели все электрические части передатчика. Так что, даже когда стали вновь слышны вызовы по радио с «Богатыря», ответить на них у едва отдалившегося от вражеских берегов парохода-крейсера возможности не было.

На море опустилась ночь. А помехи усиливались. Несмотря на малое расстояние, вызвать по радио «Светлану» удалось с трудом. Сразу сообщили о благополучной встрече со своим запропастившимся южным заслоном. Назначили новую точку рандеву, где около полуночи благополучно и встретились. К этому времени «Терек» уже разогнался до десяти узлов, но до переборки и чистки котлов это был предел для него.

Помехи по радио шли сплошным фоном и имели явно природное происхождение. Однако утешало это слабо. Ни доложить о себе, ни вызвать помощь отряд теперь не мог. Сигнальные вахты на всех крейсерах укомплектовали самыми опытными и зоркими сигнальщиками, и держали в готовности артиллерию.

В течение первой половины ночи несколько раз видели мелькавшие вокруг тени. Это наводило на мысль уйти севернее и там, в открытом море, дождаться рассвета. Но контакты прекратились. Создавалось впечатление, что удалось благополучно пройти сквозь вражеский заслон, и нас потеряли из вида. Однако бдительность не теряли. Офицеры постоянно обходили все плутонги и проверяли артиллеристов, чтобы не спали. Сигнальщиков тоже постоянно шпыняли на предмет неусыпного наблюдения за горизонтом. Но они и так не расслаблялись, периодически засовывая припасенные куски сахара за щеку.

Вспомогательный крейсер поставили в хвосте ордера, в середине которого шли крейсера. Эсминцы держались на флангах, а трофейные пароходы, чьи команды доукомплектовали за счет «Терека», выдвинули вперед в строе клина. На них еще к ночи свезли полноценные сигнальные вахты с комплектами фонарей, флагов, цветных и осветительных ракет. Ждали атаки японских легких сил, поскольку противнику был хорошо известен примерный маршрут отходившего от японских берегов соединения. Судя по частично разобранным последним перехваченным депешам, его состав – тоже.

Связаться с Озаки все так же не получалось, впрочем, на серьезную помощь оттуда рассчитывать не приходилось. Выйти навстречу могли только два броненосца и «хромой» «Олег», от которых в случае нападения миноносцев толку будет не много. В полном напряжении продвигались на запад всю ночь, так никого и не встретив. Лишь в половине четвертого часа утра благополучно вошли в Окочи, где наконец вздохнули с облегчением.

По проводному телеграфу сообщили в Озаки о своем возвращении и вызвали тральщики для проводки каравана в Цусима-зунд. Сыграли отбой тревоги, отпустив людей спать с выдачей винной порции и сухпайка. Поскольку все, включая обслугу камбузов, стояли весь день, а потом и ночь по боевому расписанию, горячего не готовили. Все считали себя уже дома, в полной безопасности, однако, как оказалось, рано.

Глава 8

В бухте Окочи разместились с трудом. Появления больших кораблей там не ждали. Тем более целого конвоя. И, соответственно, не готовились. Собственных плавсредств, кроме нескольких конфискованных рыбацких посудин, в бухте не имелось, так что когда с сигнального поста на мысе Ширахамазаки увидели в темноте мигание ратьера, передававшего личный позывной Добротворского, а затем запрос на лоцмана и просьбу задействовать для входа в гавань навигационные огни, суматоха поднялась изрядная.

Весь немногочисленный гарнизон Окочи подняли по тревоге, сразу отправив сообщение по телеграфу в Озаки. Однако линия оказалась неисправной, что натолкнуло начальника резервной стоянки лейтенанта Данчича на мысль об очередном японском штурме, предваряемом еще и военной хитростью с позывными. Немедленно связались с командованием сухопутной обороны северной Цусимы, подняв по тревоге еще и расквартированный в этом районе полк со всеми приданными батареями, одновременно отправив усиленный казачий разъезд и дежурную бригаду связистов под охраной полуроты пехоты по линии телеграфа. Вместе с общей побудкой, после повторного запроса позывного и уже матерного ответа на него из тьмы пролива, выслали два фунэ, чтобы провести гостей в бухту. В качестве маяка и створных огней, на введение в действие которых требовалось более получаса, пришлось ненадолго включить прожектор на прожекторной батарее мыса Нагазаки.

Пока крейсера и пароходы втягивались в гавань, пришло известие от бригады связистов с телеграфной линии, сообщивших нарочным, что провода оборвало рухнувшим от ветра деревом. Никаких следов диверсии на месте обрыва не нашли, и линия уже почти исправлена. Так что явных происков коварного врага в этот раз, кажется, нет.

Тем временем Егорьев медленно обосновывался в бухте. Почти в полной темноте, без какой-либо обвеховки мест, пригодных для якорной стоянки, крадучись пробираясь за неуклюжими весельными лодчонками по лоту, крейсера встали максимально близко к мысу Торокузаки. Расположение их стоянки подобрали с учетом приливно-отливных колебаний уровня воды, чтобы иметь возможность обратного выхода под своими машинами без проводки буксирами в любой момент. Пароходы встали дальше от берега, образовав шеренгу от подножия горы Сендуомакияма на северо-восток. Со стороны пролива их опекали оба эсминца, контролируя ближние подступы. Оттуда полосами волокло туман.

Японские переговоры по радио кардинально отличались от обычных в таких случаях. Уже привычного всплеска активности не было вовсе. Почти не работала даже станция Мозампо, а кроме нее отметились только два новых, еще не знакомых передатчика, выдавших всего пару сообщений и замолчавших. Никто не верил, что японцы будут сидеть тихо после всех событий последних двух дней, так что тишина казалась зловещей. Они явно что-то затевали.

На спокойную стоянку младший флагман крейсерского отряда не рассчитывал с самого начала. Только закончив опознаваться, дал радио в Окочи, чтобы срочно выделили дополнительный личный состав по прилагавшемуся списку специальностей и десантное вооружение по ведомости. А как пришли, сразу начали готовить трофейные шхуны к выходу в дозор.

По быстро достигнутой договоренности с береговым начальством, желавшим реабилитироваться за недостойный прием гостей, на них спешно свозили людей, выделенных из сменных расчетов сигнальных постов со всем полагающимся имуществом, а также матросов из береговых служб и с батарей для формирования экипажей. Следом доставили винтовки и револьверы, из расчета по винтовке и пистолету на каждого, и чуток успокоились.

Но Егорьев, постоянно контролировавший подготовку к охране гавани, имел по этому поводу другое мнение. По его приказу на берегу активно действовал младший артиллерийский офицер с «Богатыря» лейтенант Прижелецкий со своими кондукторами. Помимо согласования секторов стрельбы с береговыми службами он добыл десантные пушки с пулеметами на шлюпочных станках. Обслуживавшая их пехота быстро сдала под напором флотских, шустро вытащила вверенное имущество из противодесантных капониров и покорно перебралась вместе с ним на шаткие палубы трофеев. Толком приспособить все это на подходящие места предстояло уже в ходе патрулирования.

Поскольку пары в котлах обеих шхун умудрились развести еще на переходе, пока суденышки тянулись за транспортами, едва войдя в бухту и приняв все выделенное и добытое на борт, они дали ход и двинулись к назначенным позициям во входе. Осваивать механизмы, да и вообще полностью незнакомые корабли, импровизированным экипажам предстояло по ходу дела.

Но добраться до намеченных рубежей ни один из сторожевиков не успел. Пролив встретил их отголосками только стихшего шторма и плотной дымкой, стелющейся над водой. Полоса тумана оказалась узкой, и скоро видимость улучшилась. С верхушек мачт обзор в направлении берега поверх дымки пока оставался нормальным. Ориентируясь по вновь поднятому в небо лучу прожектора на батарее мыса Нагазаки, трофеи, на ходу доводившие до ума свое вооружение, не успели удалиться даже на полторы мили от стоянки пароходов, когда наткнулись на несколько катеров, шедших встречным курсом.

Удивившись столь раннему подходу тральщиков, как все сначала посчитали, передали на них запрос позывного. В ответ получили в точности повторенную свою комбинацию точек и тире, что снова вызвало недоумение. А встречные суда продолжали быстро приближаться. За несколько секунд, что на шхунах размышляли над столь быстрым появлением и странным поведением авангарда нашего трального каравана, дистанция сократилась до одного кабельтова и менее, и с катеров застучали выстрелы.

Слишком поздно осознав свою ошибку, дозорные суда дали ракетный сигнал тревоги и выпустили следом по нескольку осветительных ракет. Сразу начали разворачиваться, чтобы уклониться от атаки, но враг оказался уже буквально повсюду. Белесый свет повисших в небе «люстр», отражавшийся в воде, создавал причудливый узор ярких бликов и густых теней, перечеркиваемых клочьями сизой вязкой мглы, выхватывая из темноты совсем близкие многочисленные силуэты катеров, каких-то парусников и небольших пароходиков, накатывавшихся сплошной волной с северо-запада. И все они начали стрелять. Вспышки дульного пламени сверкали с каждого из них со всех сторон. Даже за теми, кого уже видели, где-то в глубине их шеренг, где предрассветная тьма за расплывчатой границей небольших кругов искусственного света стала только гуще, тоже проскакивали искорки многчисленных выстрелов. Калибры были небольшими, преимущественно винтовки и пулеметы, хотя имелись и малокалиберные скорострелки. Но всего этого было много! Очень много!

Воздух буквально завыл от несущейся со всех сторон стали. От бортов и надстроек полетели щепки, откалываемые многочисленными пулевыми попаданиями и осколками. Вокруг вставали всплески от пуль и падавших снарядов, рвались, провисали и падали перебитые снасти и части рангоута. А ответный огонь, ввиду так и не законченной установки вооружения, оказался неточным. Да пара десантных пушек и один «максим» на каждой из наших посудин вообще мало что могли сделать с такой массой целей.

Прежде чем шхуны легли на обратный курс, их захлестнула и поглотила бескрайняя волна враждебных мелких судов. Но они еще держались, резко перекладывая руль с борта на борт и отбиваясь по всем румбам даже из винтовок и пистолетов. Хотя их самих уже не было видно, ружейно-пистолетно-пулеметная трескотня не стихала, и ракеты продолжали взлетать. Они освещали небольшие куски моря, поддерживая пульсирующие световые пятна, медленно перемещавшиеся среди быстро уплотнявшихся клубов порохового дыма, не давая остаткам ночи сомкнуться.

А из предрассветной темноты в них все вползали и вползали низкие, раскачивавшиеся на волне силуэты с ломаными линиями перепончатых парусов, тонких труб и нитями рангоутов. На Окочи надвигались десятки мелких посудин, имевших самый замызганный и непрезентабельный вид, но обязательно с белым полотнищем на мачте, расписанным ярко-красными иероглифами.

Из самой бухты эту накатывающуюся лаву первыми разглядели с эсминцев, державшихся под бортами трофейных пароходов и оказывавших техническую помощь их малочисленным командам. Хотя сразу после начала стрельбы сами сигналы тревоги с несостоявшегося дозора и осветительные ракеты, пошедшие следом сплошным потоком, также хорошо видели и с крейсеров, и с берега, причину всего этого за туманом все еще не могли разобрать.

До тех пор, пока со всех трех призов не отмигали фонарями сообщение о массированной атаке мелких судов со стороны Корейского пролива, ни командование отряда, ни береговое руководство совершенно не имели понятия о том, что происходит. По всем предварительным выкладкам, для отражения ночного нападения японских легких сил считалось достаточным наличие вооруженных дозоров и резервного отряда миноносцев с боеготовыми береговыми артиллерийскими и световыми батареями, заметно усиленными после неудавшегося японского вторжения. Но теперь эта схема явно не работала. К моменту обнаружения для пушек на берегу почти все цели были уже закрыты корпусами приведенных пароходов, либо, оказавшись на линии огня, сливались с ними. А ринувшиеся в атаку эсминцы, начавшие часто палить из всех стволов, просто поглотила накатывающаяся масса, так же как до этого обе шхуны.

Нельзя сказать, что они не смогли никак навредить атакующим, но этот ущерб казался мизерным и совершенно ничего не решающим на фоне общей численности нападавших. С мостика «Богатыря» в просвете между двинувшейся к берегу «Гималайей» и пытающимся расклепать якорную цепь «Свербее» было видно, как от снарядов постоянно менявшего курс «Громкого» взорвался небольшой пароходик, озарив низкие тучи яркой вспышкой и разбросав обломки на головы своих собратьев. Почти одновременно с этим выбросил облако пара и остановился катер, с которого, тем не менее, продолжали сверкать вспышки выстрелов, а небольшая двухмачтовая шхуна с высокой кормой лишилась фокмачты, сбитой снарядом, и загорелась, почти сразу тоже взорвавшись. Справа и слева от этого узкого просматриваемого сектора, где-то за тушей второго норвежца и силуэтом «Гималайи», также порой вставали столбы мощных взрывов и вспыхивали очаги сильных пожаров. Но в освещенную зону, постепенно расширявшуюся за счет этого, все время входили из темноты новые и новые шеренги плавучей мелочевки. Они упорно шли на убой, уже хорошо различимые благодаря многочисленным ракетам с дозорных шхун и нашедшему обильную пищу пламени, а также прожекторам с эсминцев и берега. Своей неисчислимостью они перекрывали потери с лихвой.

Даже когда оба крейсера открыли огонь полными бортовыми залпами прямой наводкой, разнося в щепу все, до чего могли дотянуться в простреливаемых секторах, противник не дрогнул. Залпы с кораблей почти сразу поддержали береговые батареи, директрису стрельбы которым все же успела открыть «Гималайя». Но, невзирая на появление в своих порядках целых просек, усеянных плавающими, горящими или еще опадающими вместе с водяной пылью и дымом обломками, эта волна продолжала медленно напирать с фанатизмом и неотвратимостью тихого, но неумолимого прилива.

Раньше никому такого видеть не доводилось. Было ясно, что отступить их уже ничто не заставит. Можно отбиться, только уничтожив, причем всех. Иначе это так и не закончится. Пушки заполошно били с максимальной частотой, совершенно не пытаясь разобрать, где во всей этой каше могут быть свои. Не до того было. Но настырные суденышки с ярко расписанными белыми вымпелами на верхушках мачт все приближались.

Спустя менее четверть часа они уже дотянулись до самого дальнего норвежца, на котором снова никак не удавалось дать ход. Сначала ни с берега, ни с крейсеров не придали никакого значения очередной паре больших водяных столбов, вставших где-то за его корпусом, хотя и близко. Затем сразу за ним, а потом еще и под его кормой, прямо по воде разлилось целое море огня, быстро перекинувшееся на палубу. В его свете стало видно, что с парохода прыгают в воду люди, а он сам начал крениться в сторону входа в бухту.

К нему немедленно отправили вооруженные шлюпки и фуне для спасения экипажа, которые почти сразу сошлись на встречных курсах с огибавшими его с носа и кормы мелкими суденышками. Одно из них тут же взлетело на воздух, накрыв взрывом ближайшее фуне с десятком гребцов и стрелков и скрыв от глаз за образовавшимся густым облаком порохового дыма последние мгновения агонии парохода. Остальные закружились в хороводе ближнего боя, порой переходящего в рукопашную схватку в стиле пиратских романов.

К бойне скоро присоединились оба баркаса со «Светланы» и местный лоцманский бот, вооруженные пулеметами, а также еще три японских катера с шестовыми минами. Итогом стало потопление трех японских судов и захват всех остальных, правда, только после полного истребления их экипажей. За это заплатили большими потерями в людях на прочих участниках схватки. Один японец снова взорвался, вместе со сцепившимся с ним нашим баркасом. Заряд, судя по всему не малый, был из бурого пороха, так как дымом от этого взрыва закрыло почти полбухты.

К тому времени «Свербее» уже тоже тонул. Лейтенант Толстой, назначенный командиром его призовой команды, набранной со «Светланы», с мостика трофея прекрасно видел весь бой с самого начала. С первым же сигналом тревоги он отправил назад людей с «Громкого», стоявшего под парами пришвартованным к правому борту, смотревшему в Корейский пролив. Эсминец сразу отдал концы и двинулся навстречу противнику, а Толстой вызвал наверх всех, кроме машинной вахты. Таких набралось аж шесть человек. Им приказал взять винтовки и занять оборону по правому борту, на всякий случай. Катера и прочая подобная мелочь появлялась уже отовсюду. Стало ясно, что лишним это не будет. Затем начал передавать фонарем на свой крейсер, из-за дымки едва видимый за спиной, что творилось на северо-восточных румбах.

А враг приближался! Поскольку сигнальной вахты на пароходе не имелось, и он был на мостике один, еще раз передав сообщение, выключил фонарь, достал из кобуры револьвер и разложил на крышке штурманского столика сигнальные ракеты. Немного подумав, убрал их обратно в ящик и достал из кармана все патроны, сколько нашел, приготовившись быстро перезарядить барабан. С досадой вспомнил, что пистолет не чистил уже давненько. Проверил, как ходит спуск, крутнул барабан, подняв его к уху и прислушиваясь. Вздохнул и убрал в кобуру, но клапан не застегивал. Потом ощупал ножны с кортиком, висевшие на поясе, и снова глубоко вздохнул, пытаясь унять расходившиеся нервы. По палубе под мостиком тяжело бухали ботинки его стрелков, устраивавшихся поудобнее за фальшбортом и смачно лязгавших затворами.

Сначала казалось, что своевременно обнаруженная вылазка японских минных катеров будет легко отражена огнем с берега и миноносцами, сразу ринувшимися в атаку, но в быстро разраставшихся световых пятнах от постоянно поднимавшихся в небо осветительных ракет и открывшихся прожекторов появлялось все больше противников. Разлившийся по волнам электрический свет с прожекторной батареи и уже ввязавшихся в бой миноносцев высветил бесконечные шеренги атакующих, напоминавшие пехотные цепи.

Обе наши шхуны, совсем недавно прошедшие мимо пароходов в сторону пролива, уже совершенно смешались с японцами. Их место еще угадывалось по «фонтанам» ракет, взлетавших сплошным потоком, словно их спешили успеть истратить все до того, как живых на палубах не останется. Там сухо щелкали малокалиберные пушки и часто, длинно стучали пулеметы и винтовки, что-то горело и взрывалось.

Сколько судов участвовало в атаке, сказать было невозможно. Казалось – тысячи! Помимо того что удавалось выхватить взглядом, в обе стороны за пределами освещенных участков и по всему темному горизонту, словно небольшие искры, перемигивались частые вспышки дульного пламени разной яркости, цветов и размеров.

Создавалось впечатление, что из-за спины передовых цепей нападающих кто-то из глубины Корейского пролива открыл частый огонь в направлении стоянки. Командир трофейного транспорта ждал прилета массы снарядов, выпущенных из столь многочисленных стволов. Это ожидание буквально парализовало его на несколько секунд. Но кроме свиста постоянно пролетавших вокруг пуль и мелких всплесков от них и небольших снарядов на воде ничего не прибывало.

Вместо этого появлялись все новые и новые шхуны и пароходики. Десятки и десятки! Скоро стало понятно, что слабые вспышки в ночи – это всего лишь результат их стрельбы из легких скорострелок, винтовок и пулеметов, а не залпы артиллерии с больших кораблей из пролива. Но кроме стрелкового оружия на катерах и пароходиках явно имелось еще и что-то взрывающееся.

Эсминец «Громкий», находившийся теперь между ними и линией свеженьких призов, имел возможность лучше разглядеть своих противников. Он стрелял на оба борта и все время маневрировал, стараясь избежать не только столкновения с любым из них, но и слишком плотного сближения, поскольку японцы, как вскоре стало ясно, охотно подрывали себя в этом случае, надеясь достать и эсминец. Сразу два близких сильных взрыва, прогремевших без явных причин, обдали его тугой волной спрессованного воздуха, а потом тучей дыма и мелких обломков, разодрав в клочья парусиновый обвес мостика. Но серьезного ущерба удалось избежать.

В глубине бухты уже раскатисто гремели серьезные калибры, а в промежутках между пароходами с тяжелым шелестом проносились вдоль самой поверхности воды снаряды, выпускаемые орудиями крейсеров и береговых укреплений. Встречавшиеся у них на пути хлипкие, неповоротливые скорлупки, торчавшие над мерцающей множеством бликов гладью бухты, прошивались насквозь. А если успевал сработать взрыватель или попадание приходилось в опасный груз, разбивались в щепки и пыль. Всплески от сильных взрывов, падений снарядов и рикошетов, а также от начавших сыпаться в воду обломков до пены взбивали воду почти на всей освещенной площади.

Видя, что миноносцы явно не смогут отбить такую атаку, а его «Свербее» своим корпусом перекрывает часть сектора стрельбы для батареи и крейсеров, Толстой приказал в машину дать полный вперед и послал людей на бак расклепать якорную цепь, чтобы уйти к берегу. Но пули с ближайших японских корабликов уже слишком часто и кучно щелкали по бортам и надстройкам, не давая никому подняться. Под таким огнем ничего не получалось.

С мостика было видно, как стоявший впереди «француз», оказавшийся немного дальше от противника, уже дал ход, двинувшись к подножию горы. А «Свербее», несмотря на то что винт уже вспенил воду, все еще оставался на месте, лишь начав отводить корму от берега, поворачиваясь вокруг хорошо державшего якоря и отстреливаясь из полудюжины винтовок без какого-либо шанса отбиться.

Что может с ним произойти уже в ближайшее время, наглядно продемонстрировал его сосед за кормой. Как только первая шеренга атакующих смогла дотянуться до него, сразу два небольших пароходика ударили в его борт шестовыми минами. Но то ли заряд в этих минах был слишком мощный, то ли так было задумано с самого начала, сразу за глухими подводными взрывами грянули мощные вспышки, поднявшие гигантские гейзеры, поглотившие оба судна и закрывшие весь приз, засыпав его обломками. Следом что-то ярко вспыхнуло у его кормы. А катера и прочая парусная и паровая мелочь обтекали уже поверженное судно со всех сторон, стремясь дальше в бухту.

Все вокруг постепенно затягивало угольным дымом из десятков небольших труб и клубами пара, постоянно вырывавшегося из распарываемых котлов, смешанным с гарью сгоревшей взрывчатки и пороха. Над этим маревом в небе все еще висели светящиеся шары сменявших друг друга осветительных ракет, часть из которых медленно спускалась, а часть еще только взмывала в небо. А по воде во все стороны разбегались яркие блики пожаров.

Поскольку японцы никаким освещением не пользовались, ракеты давали надежду, что наши эсминцы и дозорные суда еще живы где-то там, хотя это и казалось совершенно невероятным. Разобрать какие-либо сигналы в мешанине многочисленных разноцветных огней, мельтешивших, как пузырьки пара в кипятке, было совершенно невозможно.

Спустя всего пару минут после первого приза был подорван и «Свербее». Несмотря на частую пальбу из всех имевшихся винтовок, поддержанную револьвером Толстого с мостика, небольшой деревянный катер с торчавшей из его носа длинной палкой с угловатым черным зарядом на ее конце почти добрался до борта. Лейтенант орал что было сил, чтобы не стреляли в ящик, но в трескотне яростной перепалки его вряд ли кто слышал. Когда он уже во второй раз начал перезаряжать барабан своего револьвера, одна из выпущенных с парохода пуль, видимо, достала рулевого на японце.

Суденышко резко бросило в сторону, и сразу грохнул сильный взрыв, разметавший его в щепу. Хотя прямого контакта и не было, пароход здорово ударило взрывной волной. Шлюпку скинуло с кильблоков и разбило о трубу, легкий деревянный обвес мостика проломило по пулевым пробоинам, сорвав часть досок. Машина сразу встала, из трубы со свистом вырвался пар, стравливаемый из котла. Все, кто был на палубе и мостике, не удержались на ногах. Людей буквально сдуло, ослепило и оглушило.

Когда командир еще только пытался встать на не слушающие его ноги, оглядывая все вокруг сквозь пролом в ограждении и стирая рукой кровь с лица, рассеченного щепками и осколками битого стекла, увидел на некотором отдалении у кормы явно чужую небольшую парусную посудину Она беспомощно дрейфовала, поскольку обе ее мачты оказались свалены в противоположную от норвежца сторону. Вероятно, их сломило тем же взрывом, иначе она уже добралась бы до борта либо прошла дальше в бухту. А так оттуда только хлопали выстрелы из нескольких пистолетов. Почти не опасно.

Но угроза явно еще не миновала. Глянув вперед, лейтенант увидел, как к носовой части «Свербее» уже вплотную подошел колесный пароходик с таким же шестом в носу, заканчивавшимся угловатым ящиком с торчащими усами. Шест уже погружался в воду, и спустя секунду или две грохнул новый взрыв.

Судно снова встряхнуло, отбросив носовую часть к берегу и оборвав злополучную якорную цепь. Те, кто успел встать, снова полетели на палубу, но Толстой удержался на ногах, вцепившись в леера, лишь потеряв свою фуражку. Он видел, как этим взрывом оттолкнуло от борта сам пароходик. На его палубе и мостике были хорошо видны люди, что-то кричавшие и размахивавшие руками.

То обстоятельство, что пораженное судно и автор это действа оказались отброшены друг от друга, вполне возможно, спасло призовую команду от верной смерти. В следующую секунду с подорвавшего пароход суденышка без какой-либо вспышки взлетели несколько продолговатых предметов, тяжело плюхнувшихся в воду вдоль борта от носа до самой трубы с минимальным недолетом. Их старт сопровождался непонятными сухими щелчками. Один из метательных снарядов раскололся от удара о борт и со странным тягучим всплеском упал в воду, после чего вокруг сразу запахло керосином. Остальные быстро всплыли совсем рядом. Сразу стало видно, что это обыкновенные деревянные бочки. А в следующую секунду вся несуразная древняя колесная посудина вспыхнула, как огромный факел.

Столб пламени моментально встал выше мачты, буквально слизнув с нее белое длинное полотнище с ярко-красными иероглифами. Лицо лейтенанта обдало жаром, и он невольно отвернулся, закрываясь рукавом тужурки. Когда выглянул снова, пламя уже лизало борт его парохода в том месте, где разбился один из бочонков с керосином. Краска вздувалась пузырями, но живучести это точно не угрожало. А палуба под ногами начала заметно крениться и дрожать. Со стороны носовых трюмов докатился звук ломающегося дерева, глухих тяжелых металлических ударов, стального скрежета и визга.

Толстой глянул на палубу, где опять пытались встать на ноги его контуженные уже по второму разу матросы, и как мог громко крикнул: «Пробоина в носу! Водяная тревога!», сам бросился вниз по трапу, выхватив из гнезда фонарь. На пока совершенно незнакомом корабле было трудно ориентироваться, да еще и в полной темноте, так что добраться до поврежденного отсека быстро не удалось. Все время, пока бежали туда, палуба под ногами мелко вибрировала, а из потрохов слышался скрежет и лязг сминаемого и рвущегося железа, почти полностью заглушавший треск раздавливаемого дерева.

Пробоина оказалась небольшой и находилась в самом носу под якорным клюзом, так что затопления, в принципе, можно было избежать даже и с такой небольшой командой, удержав судно на плаву. Но от сотрясений сбило распорки и прочие крепежи груза, из-за чего стальные листы и отливки в носовых трюмах съехали к правому борту. Начавшееся затопление носовых отсеков быстро увеличило образовавшийся крен, и груз окончательно рухнул вправо, оборвав остававшиеся еще целыми крепления и размолов в щепу бревна распорок. При этом пароход резко прилег набок, рывком погрузившись правым бортом по палубу. Из-за этого ушли под воду выбитые взрывами иллюминаторы.

Хлынувшая в них вода начала быстро заливать жилую палубу, распространяясь в нос и корму, почти сразу устремившись вниз, в трюмы, кочегарку и машинное отделение, откуда пришлось срочно вызвать людей, стравить оставшийся пар из котла и начать полную эвакуацию экипажа. Под продолжающийся лязг и грохот рушившихся грузов и механизмов пароход заваливался все сильнее.

Поскольку спустить уцелевшую шлюпку уже было невозможно, бросали в воду все, что могло плыть, и прыгали сами. Стрелки, четверо из которых оказались ранены, все еще не расставались со своими винтовками. Для них соорудили плот, связав вместе несколько деревянных настилов из судовой бани и привязав к доскам оружие, завернутое в парусину. Раненых тоже привязали к другому импровизированному плоту, наспех собранному из весел и обломков разбитой шлюпки и ее сухих ящиков. Лейтенант Толстой, пересчитав по головам свой эрзац-экипаж, покинул судно последним, просто сойдя в воду по вставшему почти горизонтально борту.

Уже гребя вместе со всеми к далекому силуэту «Светланы», он отметил, что грохот канонады, гулко отдававшийся до этого в его контуженой и ушибленной голове, внезапно прекратился. Еще светились в небе за спиной многочисленные ракеты, мелькали прожекторные лучи и слышались какие-то трескучие щелчки. Но он не мог точно сказать, была это отдаленная стрельба, или так щелкает у него в ушах. Довольно скоро самого лейтенанта и его людей подобрали шлюпки.

Потом, по его категорическому требованию, еще какое-то время искали плотик со спасенными с тонущего парохода винтовками, потерянный из-за оборвавшегося линя, перетершегося о зазубренную щепу шлюпочного обломка. Но, так и не найдя его, по сигналу с «Богатыря» спешно ушли к берегу, изо всех сил налегая на весла.

Уже светало, и густой туман с пролива затягивало в саму бухту. А где-то за ним, то ли дальше к западу, то ли немного южнее, толком было не разобрать из-за отголосков эха, шедших от мыса Саозаки, часто стреляли из чего-то мелкого и скорострельного. Под берегом периодически тревожно взвывали катерные сирены, на крейсерах часто мельтешили флажки семафоров. С сопок вокруг настороженно мигали гелиографы. Все в Окочи потрясенно ждали нового нашествия, боясь поверить, что его первая волна все же отступила, хотя бы на время.

Глава 9

После уже третьего крупного морского боя у Цусимы, вновь оказавшегося неудачным для японской стороны, контр-адмирал Огура, командовавший морским районом Мозампо, ждал неминуемого скорого визита броненосцев Рожественского непосредственно в подведомственные ему гавани. Оборону Фузана и Мозампо к тому времени усилили, насколько это было возможно. Но несколько батарей старых или малокалиберных пушек с редкими минными заграждениями никак не могли гарантировать неприступность последнего уцелевшего оплота Японской империи в Японском море.

После ухода вместе с армейским конвоем большей части вспомогательных крейсеров и миноносцев к берегам северо-восточной Кореи Огура оказался лишь с парой отрядов миноносцев и несколькими вспомогательными крейсерами. Имевшиеся у него в подчинении три отряда «Кокутай» и достаточно многочисленные мобилизационные патрульные силы, развернутые в проливах и сосредоточенные на стоянках в Фузане, Мозампо и заливе Абурадани, практически никак не влияли на общую устойчивость обороны.

Адмирал прекрасно понимал, что в случае штурма, который русские обязательно начнут в ближайшее время и в максимально выгодных для себя условиях, это все лишь несколько увеличит расход боеприпасов для противника, но никак ни при каких обстоятельствах не сможет нанести ему ощутимого урона.

К тому же боевые корабли действовали отдельно от «Кокутаев», опасаясь по ошибке быть атакованными ими. А неоднократно предпринимаемые этими отрядами попытки самостоятельного перехвата русских судов и отрядов кораблей в море до сих пор ни разу не достигли успеха и привели только к потере нескольких единиц от огня противника и в навигационных авариях. Зато это позволило наработать кое-какой опыт в управлении подобными соединениями и заложить основу тактики их применения.

Хотя подобные отряды начали формироваться и в других морских районах, боевого опыта у них не было. Такую «привилегию» имели только те, что базировались на южную оконечность Корейского полуострова. Так что разработку тактики, вполне обоснованно, взяло на себя именно командование морского района Мозампо.

Довольно скоро всем в штабе Огуры стало ясно, что сами по себе эти малоподвижные и практически не управляемые скопления судов почти не опасны для противника. Кроме того, одного желания их экипажей любой ценой уничтожить врага для достижения желанного результата недостаточно. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств они могут решать только вспомогательные задачи по отвлечению сил обороны. Но даже в этом случае им необходимы хотя бы минимальные организационные и навигационные навыки и хоть какое-то вооружение.

Отряды начали регулярные тренировки, постепенно превращаясь в управляемые соединения. Но все равно слабая тень шанса нанести урон врагу могла появиться только в случае их внезапного и максимально массированного ночного нападения на стоящие в гаванях корабли. При этом успех подобного нападения также гарантированно приводил к почти полной потере привлекаемых «Кокутаев», как и поражение.

Исходя из этих тезисов, и строилась подготовка. В первую очередь изыскали вооружение, хотя бы старые митральезы и пулеметы, но на каждую единицу. Одновременно отобрали людей, способных ориентироваться в море и определять наиболее выгодные направления атаки, назначив их командирами судов. Но самым сложным оказалось добиться от них подчинения сигналам и научить действовать в составе соединения. До этого каждый вел свою собственную войну, главной целью которой было умереть за императора.

В ходе многочисленных учений удалось в общих чертах выработать методику вывода ударных миноносных соединений на исходные позиции для решительного броска под прикрытием массированного набега «Кокутай». Говоря иными словами, распыление заградительного огня противника ценой собственных жизней стало смыслом их существования.

Неожиданное возвращение русской эскадры на Цусиму давало шанс на реализацию подобных замыслов. Под непосредственным руководством контр-адмирала Огуры начали спешную разработку «акции возмездия». Хотя сразу после подтверждения информации о полном разгроме эскадры вице-адмирала Като в штабе морского района звучали мысли о необходимости срочной эвакуации базы и всего ценного вместо бесперспективных атак, являвшихся явным жестом отчаяния, от затеи не отказались, дополнительно мотивировав необходимость ее проведения прикрытием вынужденного временного отступления.

Параллельно с этим приняли ряд превентивных мер. Чтобы надежнее предотвратить вероятность согласования действий противника с Цусимы и из Владивостока и максимально отсрочить начало штурма подчиненных ему портов, Огура распорядился в дополнение к ближайшим дозорным линиям выдвинуть несколько мореходных судов с современными более мощными станциями беспроволочного телеграфа севернее скалы Лианкур. Находясь достаточно далеко от Цусимы и Владивостока, оттуда можно будет уверенно глушить все радиопереговоры севернее Цусимских островов.

Этот патруль образовал вторую, дублирующую, линию прерывания связи. Все командиры входящих в него пароходов, совсем молодые лейтенанты, мичманы или вообще гардемарины, прекрасно знали, что никакой охраны у них теперь нет, и в любой момент можно ждать атаки хоть с севера, хоть с юга, и даже с востока, но в море шли охотно.

Обмен информацией с метрополией предполагалось поддерживать мобилизованными быстроходными судами, как и до этого отправляемыми дважды в ночь (сразу после заката и перед рассветом), или с помощью авизо «Тацута», оставшегося в Мозампо. Но, учитывая невозможность какой-либо помощи из-за недостатка сил, эта связь имела чисто информационный смысл. Рассчитывать на получение подкреплений не приходилось.

Получение сведений от агентуры на Цусимских островах уже с середины июля удалось отладить как хороший хронометр. Все суточные передвижения русских кораблей по рейду Озаки, в порту Такесики и между ними становились известны в Мозампо уже на следующий день. Свежая информация обычно приходила к утру, если ночью погода позволяла пересекать пролив под парусами небольшим шлюпкам и фуне.

Благодаря этому стало известно, что при разведочных операциях, выходах в море подводных лодок, контрольных тралениях или при встрече караванов судов или отдельных транспортов часто используется стоянка Окочи, гораздо хуже защищенная и потому более доступная для нападения.

Сразу после боя Огура надеялся, что русские броненосцы и крейсера задержатся там, для исправления повреждений или ожидания трального каравана. Уже в сумерках он начал выдвижение всех имевшихся миноносцев и наиболее мореходных судов из первого и второго отрядов «Кокутай» к северной оконечности Цусимы мелкими группами и несколькими разными маршрутами, чтобы в случае обнаружения избежать их полного уничтожения противником до окончания сосредоточения.

Могло оказаться, что в такую погоду вставшие на отдых корабли не будут ожидать нападения и, вполне возможно, ослабят дозорные линии. Сама стоянка Окочи имеет довольно широкий вход со стороны Корейского пролива, который невозможно контролировать с берега, поэтому скрытное проникновение в бухту представлялось вполне реальным.

Как и предполагалось, противник не ждал атаки. На берегу горело много огней, обеспечивавших круглосуточные работы по разгрузке барж. По самой бухте катерами буксировались лихтеры, перевозившие какие-то тяжелые грузы, переправлявшиеся сначала на побережье, а потом и в глубину острова. Столь оживленное движение на воде и суше позволило хорошо осмотреться. Однако два парохода передового дозора, посетившие бухту вскоре после полуночи, не нашли там ни одного боевого корабля или хотя бы транспорта. Не считая портовой мелочевки, только бывшие грунтовозы тральной партии и катера.

Когда разведчики вернулись к остальным судам, поджидавшим в проливе в пяти милях севернее, и сообщили о результатах своей вылазки, командиры отрядов старшие лейтенанты Кисика и Хитоми приняли решение вернуться в Фузан. Хотя имелась хорошая возможность напасть на тральную партию и буксирные пароходы, все еще державшиеся тросами за опустошаемые баржи с большими шансами на успех при минимальных потерях, это могло раньше времени встревожить противника и спугнуть более крупную цель. Решили подождать более подходящего случая.

После скрытного возвращения и немедленного доклада в штабе морского района Мозампо о результатах рейда, точнее об их отсутствии, контр-адмирал Огура одобрил это решение, сразу вернув назад терзаемые волнами в проливе миноносцы. Он был уверен, что продолжаемые по его приказу активные действия по блокированию северных подходов к Цусиме спровоцируют противника на атаку не прикрытых ничем дозорных линий уже в ближайшее время. Именно этим и предполагалось воспользоваться. Погода оставалась дождливой, но шторм явно стихал. Вполне возможно, что ждать оставалось не долго.

Новые распоряжения из Токио, полученные в Мозампо вскоре после рассвета, казалось, полностью рушили спланированную и довольно перспективную акцию. От начальника морского района требовали немедленной отправки в Броутонов залив всех миноносцев, вспомогательных крейсеров и крупных транспортов. Огура был вынужден немедленно заняться их исполнением, отказавшись от уже назначенного смотра всех «Кокутаев», призванного поднять боевой дух гарнизона.

Вместо этого их командирам было объявлено, что именно они на ближайшее время становятся единственной ударной силой Императорского флота в районе Цусимских островов. Воодушевившись такой постановкой вопроса, те, в свою очередь, решили любой ценой, не считаясь ни с чем, обеспечить максимальное повышение численности и боеспособности своих формирований, при сроках готовности к выступлению уже к ночи.

На берегу тем временем развернулись эвакуационные мероприятия, глядя на которые, смертники-добровольцы решили абсолютно ни в чем себя не ограничивать. В течение дня мобилизационным командам «Кокутаев» удалось значительно пополнить корабельный состав своих формирований. Планировалось поставить под ружье все, что не могло быть вывезено в метрополию и было способно самостоятельно передвигаться и нести хотя бы шестовую мину или хоть какой-то заряд взрывчатки. Однако времени на это не хватило.

Хотя всевозможных мелких, но довольно мореходных плавсредств имелось в достатке, так же как и людей для комплектования их экипажей, с вооружением оказалось совсем плохо. Не только современных скорострелок и пулеметов, но даже никому не нужного, давно списанного из арсеналов антиквариата в Мозампо и Фузане не хватало.

По этой причине в ход пошло абсолютно все, от пропитки уложенных в трюмы рыбных и прочих жмыхов отходами нефтепераработки до использования запасов трофейных или сданных с судов на берег порохов, в том числе бурого и дымного, ссыпаемого в бочонки для засолки рыбы с запалами из огнепроводного шнура. Это все предполагалось также обрушить на голову врага. Для этого уже даже имелись специальные приспособления.

Еще более месяца назад «творческая мысль» самоубийц-добровольцев дошла до устанавливаемых на палубе примитивных деревянных катапульт, с которых можно было забрасывать противника такими бочонками с полусотни или чуть более метров. Несмотря на «бредовость» идеи, оказалось, что к концу сентября этих устройств изготовлено уже более тридцати.

Дальнейшим развитием «проекта» стали носители емкостей с керосином или любыми другими горючими жидкостями, забрасываемые этим же способом, правда, на дальность всего в полтора-два десятка метров, поскольку керосиновые заряды стандартного размера оказались тяжелее. Тактикой предусматривалось скрытное проникновение на охраняемую стоянку с последующим сближением с атакованным судном или другой целью. Далее планировалось забрасывать его палубу бочками, которые, разбиваясь, просто зальют ее вытекающим горючим (после двух неприятных инцидентов с запалами, сопровождавшимися потерями, от них отказались).

После этого предполагалось ошвартоваться и пустить ракету или поджечь сам корабль-носитель таких катапульт с имеющимся и на нем изрядным запасом чего-нибудь способного жарко гореть. Считалось, что так гарантированно удастся спровоцировать пожар и на избранной цели, который обеспечит хорошую подсветку района атаки для остальных ее участников.

Поскольку керосин был довольно дорог и к тому же нужен и для других хозяйственных целей, широкого развития этот проект сразу не получил. Но теперь все изменилось. Уже к полудню были конфискованы все запасы керосина в окрестностях Мозампо и Фузана, а также принудительно «мобилизованы» еще более пятисот местных рыбаков, охрану семей которых на время их предстоящего плавания брала на себя японская армия. Склады флотских мастерских и ближайшего паровозного депо молниеносно избавились от залежей старой промасленной ветоши, чему были только рады, а заодно и от большей части запасов машинного масла, что обнаружилось не сразу и имело свои последствия.

Железнодорожное начальство, дрогнувшее еще при виде эвакуации флотских плавучих тылов, лишившись значительной части своих расходных материалов, решило, что участь Фузана уже решена, и ударилось в панику. По его распоряжению начали спешно перегонять севернее паровозы и подвижной состав, из благих побуждений лишить противника транспорта, обрушив все графики собственных перевозок.

А «Кокутай» вошли во вкус. В армейских арсеналах добыли бухты огнепроводного шнура, несколько сотен старых однозарядных винтовок Мурата[10], прельстивших «экспроприаторов» своим серьезным калибром, и все патроны к ним. Большая часть малокалиберной артиллерии и остатки трофейных китайских и корейских митральез, стрелявших еще патронами с дымным порохом, также перекочевала с внутренних противодесантных батарей острова Корджедо на спешно усиливаемые «ударные силы возмездия».

* * *

Сразу после получения известий об итогах погони контр-адмирала Като в Токио, несмотря на глубокую ночь, собрался совет Генро. А затем состоялось совещание штабов. В Главной квартире тоже прекрасно понимали, что удержать свои передовые базы в Корее теперь очень сложно, если вообще возможно, так что уже утром следующего дня через станции беспроволочного телеграфа на южных Готских островах передали кодовую телеграмму о начале эвакуации из бухты Чинхе крупных угольных транспортов и другого наиболее ценного имущества. Там предполагалось оставить только легкие диверсионные и дозорно-разведывательные силы на стоянках, укрытых в шхерах, с соответствующим, довольно скромным, береговым обеспечением.

В первую очередь, вместе с угольщиками Огура должен был отправить в Нагасаки все прочие суда обеспечения и специальные транспорты флота, для их последующего перевода на Тихоокеанское побережье. Поскольку русские крейсера уже утром следующего дня вышли в море и атаковали японские патрули у Цусимы, о дневном переходе столь ценного каравана не могло быть и речи. Предполагалось покинуть Мозампо после заката.

Весь день шла погрузка ценного оборудования и снабжения, что позволило к ночи сформировать конвой, отправленный вдоль самых шхер под эскортом последнего броненосного крейсера империи «Токива». Он нуждался в серьезном ремонте по корпусу и не мог быть использован в ближайшее время, поэтому отводился в Йокосуку, попутно обеспечивая хоть какую-то охрану на первом, самом опасном, отрезке перехода.

Но еще до внезапного возвращения русского флота на Цусиму было решено начать пополнение отрядов «Кокутай» как судами, так и обученными людьми. Роковой конвой лишь ускорил реализацию этого решения. Из Симоносеки в залив Абурадани в течение ночи с 26 на 27 сентября перегнали более трех десятков небольших паровых, моторных и парусных судов, вооруженных малокалиберной артиллерией или американскими пулеметами «Кольт», только недавно начавшими поступать из-за океана. Причем пулеметные суда несли еще и по одному устаревшему минному аппарату типа Отсу калибра 356 миллиметров, уложенному и закрепленному наискосок прямо на палубе.

Они изначально предназначались для дозорной службы в южнокорейских шхерах и числились в списках плавсостава крепости Бакан только на период формирования и подготовки отряда, так что, можно сказать, теперь отправлялись по назначению. Их экипажи комплектовались исключительно добровольцами из остатков экипажей потерянных в боях кораблей и последних выпусков военно-морских школ, поскольку управляться с таким вооружением без дополнительного довольно долгого обучения простые мобилизованные рыбаки уже не могли.

Завершающий отрезок пути, как самый опасный, предполагалось проделать следующей ночью, переждав день в устье реки Какефучи в заливе Абурадани, среди рыбацкой мелочевки, где предполагалось закончить кое-какие работы, прерванные из-за поспешного выхода, состоявшегося на пару дней раньше плана. Предполагалось, что русская эскадра не сможет активно действовать после сложного перехода и боя хотя бы пару дней, чем и собирались воспользоваться.

Однако оказалось, что эти три десятка ходких крепких судов, являвшихся первой группой пополнений, отправили именно ей навстречу. Точнее, небольшой ее части. Впрочем, и этого оказалось достаточно, чтобы они чуть не погибли, даже не добравшись до пункта назначения.

Первый ночной переход вдоль своих берегов прошел гладко, несмотря на изрядное волнение. Но едва успели разместить их всех в мелководном восточном углу залива, начав необходимое обслуживание, как по цепочке дозорных судов пришло известие, что русские крейсера вышли в проливы и атаковали северную линию дозоров у Цусимы.

Поскольку на море был шторм, потрепавший суденышки ночью, использовать их в качестве миноносцев было невозможно. Так что, несмотря на возмущения и протесты многих совсем еще юных командиров, покидать стоянку отряду запретили в приказном порядке, распорядившись, тем не менее, готовиться к бою.

Внутренние воды залива Абурадани считались вполне безопасными, так как охранялись береговой батареей из шести «армстронговских» скорострельных 120-миллиметровых пушек и брандвахтой. Так что командовавший сводной группой мичман Тоёда распорядился погасить котлы и приступить к осмотру механизмов и плановым работам, а немногим свободным от вахты и работ отдыхать перед предстоящим переходом. При этом часть людей съехала на берег, так как отправлялись из Симоносеки в большой спешке, и не все успели уладить свои дела.

Факт отсутствия части экипажей на некоторых мобилизованных вооруженных судах в течение нескольких часов во время стоянки на передовой базе ни у кого беспокойства не вызывал. Тем более что посылать их в бой никто не собирался. Тоёда отправил своего представителя в местный штаб обороны для отслеживания ситуации.

Из Абурадани тем временем уже известили по телеграфу крепость Бакан о появлении в море русских крейсеров, так что внезапного нападения на выход с симоносекского фарватера у русских в этот раз точно не получится. Если что, там их уже ждали, а все суда с маршрутами через Японское море задержали в портах до особого распоряжения. Точно так же действовали командование военно-морского района Сасебо и портового управления Нагасаки.

Между тем новости становились все тревожнее. С сигнальных постов на острове Юя и мысе Макизаки уже слышали периодически начинавшуюся, но быстро стихавшую отдаленную стрельбу где-то на западных, юго-западных румбах. Скоро ее раскаты различали уже и на стоявших в заливе судах из состава дозорных сил, и на пришедшем вчера норвежском пароходе «Тромсё», имевшем важный груз для восстанавливавшейся базы Майдзуру. Из-за дождя ничего вокруг видно не было, но противник, судя по всему, приближался.

По заливу и его окрестностям объявили боевую тревогу. Узнав об этом, Тоёда распорядился вызвать всех с берега, но еще до того, как экипажи начали возвращаться, в залив вошел еще один пароход – «Свербее». Тоже норвежский. Он шел вместе с «Тромсё» от самых английских берегов, приняв генеральный груз в Кардифе, и отстал из-за погоды и неполадок в машине только после бункеровки в Шанхае.

С него сообщили, что слышали стрельбу у себя за кормой где-то совсем рядом в проливе. Судя по тому, что она стихла, там только что закончился бой. Но кто в кого стрелял, с парохода не видели, поспешив укрыться в ближайшей безопасной гавани, которой оказался залив Абурадани. Возможно, в проливе есть еще и другие коммерческие суда, так как на последнем отрезке перехода видели в пелене дождя силуэт крупного парохода, также направлявшегося в эту сторону.

Едва «Свербее» добрался до стоянки рядом со своим земляком в двух милях восточнее мыса Хасаки, по перемигиванию фонарей сигнальных постов на входе в залив стало ясно, что входит кто-то еще. Поскольку ни батареи, ни брандвахта тревоги не поднимали, когда показалась громадина высокобортного океанского пассажирского парохода под английским флагом с тремя заваленными к корме трубами и тремя мачтами, никто не всполошился. Он был похож на быстроходные английские суда, ходившие ночами в Майдзуру в последнее время, только намного больше.

Медленно продвигаясь в глубину залива и постоянно сигнализируя фонарем, он требовал предоставить лоцмана либо зажечь навигационные огни. Однако лоцманской службы в Абурадани не было, так что его запросы были удовлетворены лишь частично, и то только тогда, когда он опасно приблизился к отмели у устья реки Курио. Все ограничилось включением на несколько минут цепи питания фонарей бакенов, ограждающих ее, и коротким распоряжением с сигнального поста на горе Кушияма встать на якорь восточнее напротив устья реки Курио и ждать катер с офицером.

Еще толком не улеглась легкая сумятица, вызванная появлением этих двух судов, и шлюпки только-только начали снова курсировать между берегом и стоянками, вспыхнула яростная перестрелка где-то совсем рядом. Как сразу выяснилось – уже в самом входе в залив. Но что именно там творится, было не разобрать за стеной дождя.

Хотя из глубины залива никто ничего не видел, лишь слышали грохот частых залпов, скоро уже все знали, что батарея и брандвахта ведут бой сразу с двумя русскими крейсерами. Канонада становилась все громче, из чего сделали вывод, что русские успешно продвигаются. Все шевеления во внутренней акватории снова прекратились. Сторожевым силам было приказано готовиться к бою, а всем прочим – к затоплению на мелководье, чтобы не отдать суда врагу.

Мичман Тоёда со своим отрядом не был причислен ни к тем, ни к другим. Он считал, что при такой видимости в закрытой акватории его отряд имеет неплохие шансы на успех в случае атаки крейсеров. Он связался семафором с начальником стоянки, затребовав немедленно вернуть всех своих людей на корабли. Также потребовал связаться по телефону с передовыми сигнальными постами и через них предоставить ему точные сведения о составе нападающих сил, их курсе и скорости. А в дальнейшем постоянно и без задержек передавать все изменения обстановки, пока он сам не вступит в соприкосновение с противником. Сразу дать ход могли только восемь судов из имевшихся в его подчинении трех десятков, но он все же решил атаковать немедленно!

Однако, прежде чем удалось закончить приготовления к атаке и предварительное развертывание, совершенно неожиданно «англичанин», о котором в начавшейся суматохе все уже успели забыть, открыл огонь из скорострельных орудий калибром в пять и в три дюйма по двинувшимся в направлении острова Юя головным судам из отряда Тоёда.

Эти пушки оказались замаскированы на его палубах, причем достаточно примитивно. Баковое и ютовое орудия просто развернули на борт, уменьшив до минимума их проекцию, и завесили матами и парусиной. А прочие, стоявшие в надстройках, вообще укрывались всего лишь за шторками из той же парусины, мгновенно упавшими, как только поступила команда: «Открыть огонь!».

Поскольку нападения не ждали, а дистанция была минимальной, он сразу уничтожил головного и вынудил поспешно развернуться всех остальных. Одновременно спущенные с него шлюпки начали высаживать группы вооруженных людей на оба норвежских судна, стоявших неподалеку. После этого пароход медленно развернулся, продолжая вялый обстрел стоянки малых судов в устье Какефучи, и двинулся на запад, начав бить еще и куда-то в сторону острова Юя, пока еще не видимого за дождем, дав какой-то сигнал ракетами. Скоро он и сам пропал в серой сырой пелене.

Пока Тоёда спешно занимался переформированием своего потрепанного соединения (из восьми изначально готовых к бою судов после коварного нападения боеспособными осталось только три), доукомплектовывал экипажи и прикидывал способы возобновления атаки, стрельба на западе сначала разгорелась с новой силой, а после совершенно стихла. Дождь скоро кончился, и видимость улучшалась.

К этому времени жаждущий поквитаться мичман уже с четырнадцатью судами выбрался за пределы стоянки. С трудом можно было разглядеть, как оставшийся в заливе всего один русский трехтрубный бронепалубный крейсер первого ранга уходит на запад, ведя на буксире «Тромсё» уже с Андреевским флагом на гафеле. А только что пришедший «Свербее», тоже сменивший флаг, следом за ним тянет еще два небольших судна. Оба берега залива тонули в дымах пожаров, взывая к немедленному отмщению и давая возможность подобраться вдоль них к крейсеру незамеченным.

Несмотря на максимально быстрое продвижение вслед за противником, атаковать его все же не успели. Русские вместе со своей добычей благополучно скрылись за скалистыми южными скатами Юя, когда отряд, предельно напрягая машины, еще только проходил мимо разгромленной стоянки дозорных судов у мыса Хасаки. Там чадно горели легшие на грунт пароходы. Волна, катившаяся из пролива навстречу, уже изрядно качала небольшие кораблики, намекая на то, что в открытом море в такую свежую погоду шансов на успех у них совсем нет.

Осознавая это, Тоёда развернулся, начав спасательные работы на стоянке, а потом еще и на рейде Агава. Ни одного более-менее крупного мореходного судна на плаву во всем заливе Абурадани не осталось. Дозорные силы оказались полностью уничтожены, батарея разрушена, а два из шести ее орудий разбиты. Потери в расчетах составили более половины. Старый корвет, несший брандвахтенную службу, сгорел и затонул. На месте его стоянки из воды торчали лишь мачты.

Спасая ценное имущество с затонувших кораблей, отряд Тоёды смог усилить свое вооружение за счет трех снятых со сторожевиков 47-миллиметровых короткоствольных пушек. Их сразу начали устанавливать на новые места. При этом с сигнальных постов все время отслеживали передвижения русских крейсеров, не отправившихся с добычей обратно на Цусиму, как ожидалось, а блокировавших бухты Фукава и Сензаки. Фальшивый «англичанин» сначала был с ними, потом ушел в направлении Симоносеки. Теперь его удалось разглядеть как следует и опознать. Им оказался крейсер второго ранга «Терек».

Складывалось впечатление, что после успешного налета на Абурадани крейсера со своей добычей чувствуют себя в полной безопасности в этих водах и даже не боятся ночи. Мичман Тоёда воспрял духом. Похоже, у него появлялся шанс добраться до врага уже в самое ближайшее время и поквитаться за все.

Молодой мичман, только в этом году закончивший Военную академию Императорского флота и назначенный для прохождения службы на крейсер «Хасидате», после Цусимского боя потерял свой корабль, еще даже не добравшись до него. Потом были долгие недели скитания без дальнейшего назначения, когда его переводили с одного места на другое, явно не зная, где пристроить, пока он не добился перевода в отряд «Кокутай».

Но и там далеко не сразу дело дошло до настоящей службы. Не хватало кораблей и вооружения. С группой таких же, как и он сам, молодых офицеров-добровольцев и гардемаринов последних годов обучения из Кайгун Хайгако в Нагасаки, также пожелавших взять в руки оружие, а не продолжать учебу, он организовал ремонт мелких моторных судов, пострадавших от взрыва минного транспорта «Тотоми-мару» в гавани порта Модзи.

В короткий срок им удалось вернуть в строй четыре судна, что не осталось не замеченным со стороны командования крепости Бакан. Их группу переформировали в особый отряд, выделив еще несколько поврежденных судов и предоставив возможность использовать для их вооружения начавшие поступать из Америки пулеметы калибром 6 миллиметров и старые минные аппараты из уцелевших арсеналов крепости Сасебо.

Потом были еще пополнения матросами и судами, но старшим в отряде неизменно оставался Тоёда, уже имевший репутацию грамотного механика, толкового организатора и решительного волевого командира – сторонника агрессивной ирискованной наступательной тактики. Как раз такой, которая и могла принести успех в складывающейся ситуации.

Поняв, что русские крейсера, похоже, собираются остаться у японских берегов на ночевку, он распорядился немедленно прекратить все работы, не связанные с повышением боеспособности, перепоручив продолжение спасательных работ местному портовому начальству, и всемерно готовиться к ночной схватке. В первую очередь тщательно проверить вооружение и механизмы.

На берег снова был послан его старший офицер с приказом разыскать опытных моряков из местных рыбаков или торговцев, хорошо знавших побережье. В предстоящей ночной вылазке планировалось действовать от берега и требовалось обеспечить безопасный выход отряда в район развертывания для атаки. Сам Тоёда и его самые надежные шкиперы хорошо знали только воды между Симоносеки и Нагасаки, а также шхерный район южной Кореи. А в этих местах они никогда раньше не бывали.

Нужные люди нашлись ближе к вечеру. К этому времени с постов сообщили, что к маячившим вблизи берега русским крейсерам, опознанным как «Богатырь» и «Светлана», присоединились два больших четырехтрубных миноносца, сразу начавших осмотр бухт. Когда солнце уже уходило за горизонт, эта процедура еще только началась. Судя по всему, русские намерены были задержаться.

Так как в Нагато полностью отсутствовала береговая оборона, никакого сопротивления им оказано не было. Местное ополчение и полицейские части еще с момента атаки залива подняли по тревоге и разместили на противодесантных позициях. Они готовились отразить возможную высадку с «Терека». Имелись сведения, что его просторные палубы способны вместить до двух батальонов пехоты, а учитывая, что от Цусимы досюда совсем не далеко, и того больше. С момента его опознавания и получения доклада об этом командование портового управления и крепости Бакан считало, что он здесь именно в роли десантного судна, а крейсера обеспечивают разведку и прикрытие.

Так уже было при атаке Цусимы и в Осакском заливе, просто в Абурадани не нашлось достойных высадки целей. После его ухода к Симоносеки ожидали фланговой атаки по суше на укрепления пролива, которую непременно поддержат еще несколько транспортов с пехотой и броненосцы, скрывавшиеся где-то неподалеку до поры. Когда придет время, они снова атакуют форты на фарватере. А вся эта возня у Нагато только для отвлечения внимания. Но русские так и не ушли от бухты Нагато, и десанта ни с «Терека», ни с других крейсеров или миноносцев не последовало.

Подобные стратегические размышления Тоёду не беспокоили. Он не стал дожидаться, чем закончится странное маневрирование крейсеров. Уже в глубоких сумерках, доведя численность отряда до 23 боеготовых единиц и получив с поста на горе Догенояма уточненный пеленг на русскую эскадру, а из крепости Бакан – место, курс и скорость парохода-крейсера и охранявшего его теперь «Богатыря», он вывел подчиненные ему корабли в пролив. Планировалось разделить силы, чтобы успеть атаковать обе группы судов противника со стороны берега, откуда после осмотра залива и бухт своими миноносцами и крейсерами они уже не будут ждать нападения.

Выдвижение на исходные рубежи прошло без происшествий. Еще до наступления полной темноты обе половинки отряда обнаружили скопления мачт на горизонте, как раз в расчетных точках предполагаемой встречи с назначенными целями. Учитывая тихоходность своих корабликов, японцы не стали бросаться на них сломя голову, продолжая осторожное и скрытное сближение на дальность минного выстрела, чтобы атаковать уже в темноте.

Но когда первая группа достигла района севернее бухты Сензаки, где еще полчаса назад находилась стоянка крейсера и захваченных в Абурадани судов, противника там уже не оказалось. Тщательное прочесывание вод дальше к северу и на запад не дало результата. Судя по тому, что никто не слышал никаких признаков боя на юго-западе, где к этому моменту уже должны были быть атакованы оставшиеся два русских крейсера, там также никто никого не обнаружил.

Отправленный к берегу посыльный пакетбот не принес никаких известий ни о противнике, ни о второй группе. Дальнейший поиск, занявший весь остаток ночи, также не увенчался успехом, и к рассвету обе группы из отряда Тоёды ни с чем вернулись в Абурадани.

* * *

Тем временем контр-адмирал Огура заканчивал подготовку к выходу в море всех трех имевшихся у него отрядов «Кокутай». С самого утра было известно, что русские корабли атаковали дозор севернее Окочи и сейчас продвигаются на восток. Чуть позже у выходов с фарватеров Фузана и Мозампо появился еще один крейсер, блокирующий оба эти порта со стороны Корейского пролива. Дождь и шторм не позволили как следует разглядеть и опознать его, хотя несколько раз он появлялся даже в поле зрения береговых постов, а стрельбу его пушек в течение первой половины дня было слышно несколько раз.

К полудню шхерным фарватером в Мозампо пробрался один из дозорных пароходов, удачно скрывшийся сначала от крейсеров в проливе, а потом ускользнувший и от того, что караулил у входа на главный фарватер. От его командира узнали, что в проливе действуют не менее трех русских крупных кораблей, но их не удалось разглядеть, в отличие от того, что держится под берегом. Это трехтрубный башенный крейсер первого ранга.

От агентуры на Цусиме было достоверно известно, что «Олег», помимо по-прежнему не исправленных повреждений после боя с «Нанивой» и «Такачихо» имеет серьезные неполадки в главных механизмах и поэтому используется только в системе береговой обороны, а в последнее время еще и в прикрытии партии траления. Он, хотя и способен передвигаться своим ходом, но в море не выходит, имея возможность дать ход не более восьми-девяти узлов. Исходя из этого, трехтрубным башенным крейсером у самых корейских берегов мог быть только «Богатырь» – лучший ходок из эскадры Рожественского. В пользу этого говорил и тот факт, что, по сообщениям наблюдателей, у него в действии были все три котельных отделения, в то время как «Олег» всегда дымит только из третьей трубы, потому что обе носовые кочегарки разобраны.

Пока все складывалось удачно. Русские корабли, скорее всего, все, что остались на ходу после боя, вышли в море. Оставалось только вынудить их задержаться на ночь в Окочи. Для этого требовалось изобразить активное минирование северных подходов к Цусима-зунду. К сожалению, только изобразить, ибо для настоящего минирования уже не оставалось мин.

Тралить в такую погоду очень сложно, и то лишь под самым берегом, так что Рожественский будет вынужден возвращать свою эскадру обратно в базу, пробираясь малым ходом вдоль западного побережья Цусимы по узкому фарватеру, которым вчера днем прошел его конвой, а вечером и броненосцы с крейсерами. Сохранить его чистым русским, конечно, удастся, но знать об этом они не будут. Расчет времени показывал, что, задержавшись в море до вечера, до наступления темноты они уже не успевают укрыться в Цусима-зунде, даже если подойдут к северной оконечности Цусимы еще засветло.

Это давало неплохой шанс как минимум перехватить противника после заката в зоне сплошных минных банок к северу от мыса Камасусаки, когда он будет стеснен в маневре и еще не войдет в зону действенного огня своих береговых батарей. Причем в этом случае предоставлялась возможность атак вражеской колонны, растянутой вдоль проверенного безопасного канала, с обоих бортов.

А если по каким-либо причинам русские задержатся в море вообще до ночи, то можно будет перехватить и разгромить одним отрядом посланный для проверки фарватера тральный караван и его прикрытие. Тогда все большие корабли гарантированно вынуждены будут заночевать в Окочи, где и попадут под удар основных сил остальных «Кокутаев».

Нужно было спешить, поэтому, когда общий план едва успели составить только предварительно, Огура уже начал отдавать конкретные приказы по воплощению его в жизнь. Все дополнительные распоряжения предполагалось передавать через сеть береговых постов на начальном этапе боевого развертывания, пока отряды еще не покинут просматриваемые с них прибрежные воды.

Первым еще до полудня из Мозампо вышел третий отряд «Кокутай», точнее его самые крупные суда, способные пересечь пролив при пятибалльном волнении моря. Дойдя до острова Ару-Сому и получив последние сведения о противнике через его сигнальный пост, вместе с подтверждением изначального приказа, полученного еще в штабе морского района, они двинулись к Цусима-зунду.

Довольно скоро были обнаружены большие миноносцы, вероятно, из состава русских передовых дозорных линий, от которых удалось уклониться. Задачей отряда было, по возможности избегая боя, показаться в виду дозоров и береговых постов, после чего уйти обратно к Ару-Сому, где дождаться ночи и получить дальнейшие инструкции. Если по какой-то причине не удастся этого сделать, следовало укрыться в шхерах и через расположенные там сигнальные посты связаться со штабом.

В случае невозможности и такого способа связи или отсутствия дополнительных инструкций отряду предписывалось, если позволит погода, к ночи выдвигаться в район бухты Ната, где занять отсечную позицию между самыми новыми минными заграждениями и атаковать любого, кто будет двигаться в сторону Окочи или в обратном направлении. Наиболее вероятным считалось появление тральщиков из Озаки, которых следовало уничтожить, после чего, оставив заслон, идти в Окочи и атаковать того, кто окажется в бухте.

Выполнение этой задачи требовало прекрасного знания прилегавших к Цусиме вод, поэтому младшим флагманом отряда назначили вызвавшегося добровольцем капитан-лейтенанта Аояма, еще недавно бывшего начальником 17-го отряда миноносцев. До своего истребления этот отряд довольно долго базировался на Такесики, так что особенности местной навигации его командир изучил хорошо.

После встречи с русскими истребителями, быстро показав свои силы у мыса Гоосаки, Аояма счел первую часть задачи выполненной и, не дожидаясь ответных действий, начал спешный отход, желая сберечь корабли для активной части операции. Он был хорошо знаком с агрессивной реакцией русских дозоров, неизменно проявлявших высокую бдительность. Поэтому теперь опасался, что может угодить в засаду, устроенную видевшими его истребителями. Тогда отряд будет рассеян и понесет потери, не нанеся урона врагу. При этом возможность выполнения ночной части задачи окажется под угрозой.

В этот день русские дозоры у Цусима-зунда были сняты, так как считалось, что японцы не рискнут выйти в море в светлое время суток. А с отправленных к заливу Абурадани эсминцев, на которые и наткнулся Аояма, японцев не видели, так же как и с береговых постов, чьи сигнальщики с приходом флота и роспуском обычных дозоров откровенно расслабились и смотрели за назначенными секторами вполглаза. Все были уверены, что море теперь наше и японцы не сунутся.

Вернувшись к Арусому вечером, нашли там небольшую парусную лодку, на которой прибыл связной. Каким чудом он смог добраться на ней до этого островка по бурному морю, было не ясно, но доставленные им сведения подтвердили уже имеющиеся предположения о составе задействованных противником сил.

Но самым важным в сообщении связного было то, что русские сейчас идут в залив Абурадани. Им стало известно о стоянке в нем дозорных сил, и они опрашивали рыбаков в Озаки о его глубинах и прочих навигационных особенностях. Обо всем этом уже сообщили в штаб морского района Мозампо.

Отправив телеграфом донесение контр-адмиралу Огуре об успешном выполнении первой части своей задачи и не получив новых распоряжений, командир отряда поручил Аояме с его группой сразу начать выдвижение к бухте Ната, назначив там точку рандеву всем остальным судам третьего отряда, поскольку шторм явно стихал.

Благополучно дойдя до западного берега Цусимы, определившись по знакомым ориентирам на берегу, вскоре встретились с основной частью отряда, уже подтянувшейся из Мозампо. После короткого совещания корабли Аоямы заняли позицию вдоль берега, чтобы в случае появления противника отжать его массированной атакой на обе линии минного заграждения, шедшие на юго-запад и начинавшиеся в миле от полосы прибоя южнее и севернее мыса Тариозаки с промежутком между ними в полторы мили.

Нападения с этого направления наверняка не ждут, так что будет больше шансов сблизиться для нанесения внезапного удара. Даже если не удастся выйти на дальность действия примитивного оружия «Кокутая», противник наверняка отвернет к западу, уклоняясь от атаки, что выведет его прямо на минное поле. Это заграждение относилось к засадным, и мины в нем стояли на небольшой глубине, так что от подрыва не были застрахованы даже портовые шаланды и боты.

Основная часть отряда держалась дальше в море и должна была атаковать, когда русские уже окажутся на минном поле. Комбинированным ударом с двух сторон предполагалось добиться быстрого и полного уничтожения всей тральной партии с минимальными потерями.

Ночь прошла в томительном ожидании, но никто так и не пришел. Даже когда незадолго до рассвета вспыхнула яростная перестрелка в стороне Окочи, сопровождавшаяся целым дождем осветительных и сигнальных ракет, ярко озарившим всю северную часть горизонта за гористым побережьем, в поле зрения отряда так никто и не появился.

Преодолевая огромное желание двинуться туда и принять участие в явно начатой большой атаке, Аояма упорно держал назначенную ему позицию, надеясь подловить тех, кто бросится на выручку отбивавшимся русским крейсерам. Учитывая внезапность своего появления со стороны берега, он был уверен, что миноносцы и прочие легкие силы станут его законной и гарантированной добычей.

Но шли минуты, стрельба стихла, ракеты догорели и упали, прожектора погасли. Только зарево сильных пожаров со стороны Окочи озаряло северную часть сереющего небосвода, а целей для его кораблей все не было, и ничто не предвещало их скорого появления. Небо за спиной на востоке начало предрассветно мутнеть. Выдвигаться на север для атаки Окочи было уже поздно, так что оставалось только успеть покинуть позицию до того, как отряд обнаружат. Когда уже разгоралась утренняя заря, увидели сигнал об отходе от основных сил своего отряда. Тихо выбравшись из спокойных вод под скалами и снова ощутив бившую в левый борт волну, Аояма ушел в глубину пролива, быстро и безмолвно растворившись в утреннем тумане.

Пока третий отряд «Кокутай» обеспечивал благоприятное для японцев развитие событий, контр-адмирал Огура отправил авизо «Тацута» к заливу Абурадани для проведения разведки и выяснения намерений отряда противника, как выяснилось, состоявшего из трех крейсеров. Погода постепенно улучшалась, что давало надежду на возможность применения всех имевшихся под рукой средств.

Чтобы не встревожить русских, переговоры по радио свели к минимуму. Впрочем, учитывая отсутствие станций беспроволочного телеграфа на всех судах «Кокутаев», для управления ими в любом случае требовались совершенно иные средства. В качестве корабля управления изначально планировалось придать им единственный малый торпедный крейсер, но теперь его пришлось задействовать в разведке, и вернуться в Мозампо, чтобы вывести на цель подопечных, он явно не успевал.

Время поджимало. По этой причине оба оставшихся в базе отряда легких сил самообороны и малоразмерные остатки третьего отряда начали покидать пределы бухты, не дожидаясь известий от разведки, едва доложилась группа обеспечения капитан-лейтенанта Аоямы. Еще в вечерних сумерках они форсировали главный фарватер, надеясь встретиться с блокировавшим порт крейсером и атаковать его. Но тот, видимо, уже успел покинуть свою позицию к этому времени.

Жутко раскачиваясь на волне, шедшей с юга, москитный флот упорно продвигался к Окочи. При этом походные колонны разметало стихавшим штормом, и отряды разбились на несколько небольших групп, последние из которых добрались до точки сосредоточения в пяти милях севернее Митсусимы только спустя два часа после полуночи. К этому времени «Тацута», наведенный в эту точку по радио, уже вернулся от берегов метрополии и слабыми световыми сигналами обеспечил сбор ударной группы.

От него узнали самые свежие сведения о русских крейсерах. Выяснилось, что они все-таки осмелились атаковать стоянки судов в самом заливе Абурадани, считавшемся довольно хорошо защищенным, и в ближайших окрестных бухтах. При этом захватили несколько пароходов, возможно, пережидавших активность эскадры Рожественского на резервных стоянках. Эта добыча сковала их подвижность, и сейчас они плетутся к Цусиме на семи или восьми узлах, имея в охранении два истребителя.

Перед командирами первого и второго отрядов «Кокутай» встал вопрос, пойдут они к Окочи или двинутся к бухте Миура, чтобы, заночевав там, уже днем в безопасности пробраться в главную островную базу Найти противника в море и атаковать немедленно в такую погоду представлялось совершенно невозможным. А разделять остававшиеся силы не хотелось, так как это неминуемо ослабляло удар. В то же время прождать всю ночь впустую было боязно. Второго такого шанса могло вообще больше не представиться.

По радио связались с Мозампо, откуда пришел приказ снова отправить авизо в разведку для уточнения маршрута отхода противника. В случае, если он свернет к Миура-ван, «Тацуте» предписывалось любыми средствами известить об этом отряды «Кокутай», остававшиеся пока в засаде на подходах к Окочи, так как эта позиция считалась самой выгодной. Если же маршрут окажется удобен для атаки, никаких телеграмм давать не следовало, чтобы не спугнуть врага.

В томительном ожидании прошло долгих полтора часа. За это время подтянулись еще несколько пароходов, отставших из-за погоды, но около десятка катеров и небольших парусных судов из состава обоих отрядов так и не появилось в точке сбора. Скорее всего, они затонули в проливе от волн и порывов ветра. Наконец, уже под утро снова появился «Тацута». Доставленные им новости оказались хорошими. Русские шли в Окочи и находились уже совсем близко.

Несмотря на сразу начатое выдвижение на рубеж атаки, которую планировалось провести, когда противник начнет огибать рифы Митсусимы, из-за встречного ветра и волны перехватить конвой так и не успели. Передовые суда из второго отряда «Кокутай» видели только уходящие на запад два концевых крейсера. Перед ними угадывались еще тени, но догнать их при таком состоянии моря оказалось уже невозможно.

Судя по всему, противник увеличил скорость своего движения, или разведчик ее неверно определил изначально. Теперь оставалось только навалиться всем скопом, когда крейсера и пароходы будут вставать на якорь в Озаки. Но для этого нужно было изменить направление атаки и занять новые исходные рубежи.

Поскольку на судах обоих отрядов совершенно не имелось никаких средств связи, кроме фонарей, флагов и очень небольшого запаса сигнальных ракет (даже этот набор был не на каждом), новое сосредоточение и смена позиции заняли довольно много времени. В итоге, рискуя оказаться с рассветом в виду совершенно не пострадавшего противника, атаку начали менее чем половинным составом первого отряда и примерно на треть подошедшим вторым, в расчете, что остальные подтянутся на звуки боя.

В ходе последовавшего сражения, сразу пошедшего совсем не так, как планировалось, из-за слишком раннего обнаружения русскими дозорными судами цепей атакующих катеров, всю стоянку Окочи быстро заволокло сплошным облаком дыма, в котором даже при свете множества осветительных ракет и прожекторов разглядеть что-либо оказалось совершенно невозможно. Управлять таким сражением нечего было даже пытаться.

Адмиралу Огуре оставалось просто ждать известий от наблюдавшего за ходом боя «Тацуты». С авизо, державшегося дальше в Корейском проливе, хорошо видели два сильных очага пожаров и мачты тонувшего крупного судна, полностью охваченного огнем, а также слышали множество взрывов, но кто и кем был потоплен, сказать не могли.

Несмотря на то что японский разведчик абсолютно ничем себя не выдавал, вскоре после начала боя он оказался атакован русскими миноносцами, вероятно, разглядевшими его в отсветах огней из бухты. В итоге «Тацуте» пришлось с боем отходить к Мозампо. Хотя преследователи скоро пропали из вида, возвращаться обратно на позицию уже не стали, начав патрулировать у входа на главный фарватер, надеясь оказать помощь кому-либо из отходящих из района боя малых судов или прикрыть их в случае появления русских легких сил.

Однако они в открытой части Корейского пролива так и не появились. Вопреки ожиданиям, никакого преследования остатков сил возмездия ими предпринято не было. Благодаря этому в течение первой половины дня в Мозампо и Фузан благополучно прибыли уцелевшие из первого и второго отрядов «Кокутай», не сумевшие выйти в атаку до рассвета по различным причинам либо израсходовавшие все средства нападения. Их набралось не более одной трети от первоначального состава. Немного позже вернулся и третий отряд, не имевший контакта с противником, но все же потерявший два судна, еще при выдвижении на позицию перевернутых на переходе волнами. Их гибель наблюдали с других, но спасти никого не успели.

Доклады командиров вернувшихся судов из первого и второго отрядов «Кокутай» были весьма оптимистичны. Из них следовало, что стоянка Окочи полностью разгромлена. Всех, кто там находился, либо сожгли, либо подорвали. Поскольку Огура уже получил к тому времени подробный рапорт командира «Тацуты», который лично видел, как это выглядело со стороны, доверять этим докладам он был не склонен, хотя допускал, что удалось нанести серьезный урон и ждать нападения из Окочи в ближайшее время не стоит.

Даже если там и есть боеспособные корабли, сразу в море они не выйдут. А траление прилегающих вод в такую погоду займет немало времени. Зато из Озаки вполне могли нанести ответный удар. Вернувшийся от Цусима-зунда разведчик сообщил об активном движении малых судов. Судя по всему, траление фарватеров уже начато. Волнение почти совсем стихло, а средств для противодействия Огура в своем распоряжении не имел, так что много времени это не займет.

Весь день ждали появления на горизонте русских броненосцев, но так и не дождались, а ночью прибыл очередной связной с Цусимы, сообщивший, что в ходе боя на стоянке в Окочи удалось потопить два больших парохода и несколько малых дозорных судов. Еще одно крупное судно выбросилось на отмель, имея опасные повреждения. Его сейчас спешно разгружают, вероятно, опасаясь, что оно может окончательно затонуть.

До боевых кораблей добраться, к сожалению, так и не удалось, поскольку на стоянке они загородились со стороны пролива транспортами, принявшими на себя весь удар. Крейсера вместе с миноносцами увели из Окочи еще утром, как только дотуда добрались тральщики.

Весь день из Окочи вывозили ценные грузы, которые удалось поднять с затонувших судов, а также многочисленных раненых. Ходят слухи, что некоторые из них даже повредились рассудком. Ночное движение судов в прилегающих к Цусиме водах, а также во внутренних акваториях полностью запрещено. Введено круглосуточное патрулирование всех дорог, а также побережья, где возможна высадка хотя бы со шлюпок.

Весь гарнизон Цусимы поднят по тревоге, а расквартированные на севере островов войска осматривают побережье. Усиленными казачьими разъездами и пластунами прочесываются также и леса на горных склонах, выходящих к Окочи. Ведутся какие-то работы в самой бухте, вероятно, по расширению и дополнительному усилению артиллерийских и прожекторных батарей.

Кроме жаркого ночного боя у северной оконечности Цусимы в тот же день, но уже после полудня, была слышна частая стрельба, в том числе и из малокалиберных орудий, в самом Цусима-зунде. Что конкретно послужило ее причиной, неизвестно, но после этого до самой ночи катера и шлюпки курсировали по всей внутренней акватории, осматривая берега. Комендантские роты взяли под охрану развилки дорог и проверяли всех в рыбацких деревнях, обыскивая дома. Все лодки, шлюпки и фуне временно арестованы. Запрещен промысел и продажа рыбы и морепродуктов в некоторых районах, объявленных полностью закрытыми для плавания. Резко усилена охрана протоки Кусухо, гавани порта Такесики, входа в Цусима-зунд и непосредственно рейда Озаки. Судя по всему, столь поспешно организованная акция все же оказалась достаточно успешной и произвела на противника серьезное впечатление.

Глава 10

Зарево, охватившее небо над северной оконечностью Цусимы незадолго до рассвета, было прекрасно видно даже в Озаки и Такесики, несмотря на пасмурную погоду. Докатывавшаяся переливами частая артиллерийская стрельба также спокойствия никому не добавила. Остаток ночи в порту и на стоянке, да и вообще на всех Цусимских островах, уже никто не спал.

К удивлению всех, телеграфная связь действовала, так что выяснить, что происходит, хотя бы в общих чертах, удалось довольно быстро. С одной стороны, радовало, что на попытку высадки десанта, несмотря на всю грандиозность и массу световых эффектов, это явно не похоже. Но с другой – стало ясно, что противник еще далеко не повержен и до сих пор очень опасен.

По всей контролируемой территории Цусимы немедленно ввели усиленный режим несения службы. Едва рассвело, в Окочи вместе с тральным караваном под охраной «Олега» отправили несколько барж с дополнительными материалами и артиллерией для срочного усиления береговой обороны. Обратно они должны были вывезти часть спасенных грузов с погибших пароходов и плотно севшей на мель «Гималайи». Предполагалось, что после разгрузки носовых трюмов ее удастся вывести на глубокую воду. Гарнизоны сигнальных постов утраивались, и к ним приставлялись еще и армейские охранные части.

Телеграфом передали приказ всем командирам кораблей отряда Добротворского подготовить подробные донесения о бое для штаба наместника, а сразу после прибытия в Озаки явиться для доклада на флагманский броненосец. Принять все меры к поиску возможных уцелевших членов команд судов, участвовавших в нападении. От этих пленных надеялись узнать, с чем же это таким новым и необычным столкнулся флот этой ночью.

Вся первая половина дня прошла в нервном ожидании. К полудню наконец-то вернулись крейсера. Их встречали в напряженной тишине. От еще совсем недавней эйфории большой победы и скорого завершения всего этого кошмара, совершенно вымотавшего всех и каждого, не осталось и следа. Никто не знал, чего теперь ждать. Командиров и начальника отряда с его младшим флагманом вызвали на борт «Бородино» раньше, чем «Богатырь» занял назначенное ему место на рейде.

Добротворский, выглядевший совершенно здоровым, тоже отправился к начальству, что несколько удивило командиров обоих крейсеров и Егорьева. Впрочем, это вполне объяснялось его присутствием на мостике во время ночного боя в Окочи. Возможно, он имел свою точку зрения на все эти события и явно не намерен был делиться ею раньше времени ни с кем.

На рейде, по крайней мере, внешне, царила обычная суета большой стоянки. Портовая мелочевка деловито копошилась, обеспечивая снабжение или разгрузку замерших на якорях и бочках высокобортных великанов. Двигались грузовые стрелы, лязгали люки трюмов, глухо стукались борта, со скрипом зажимая пеньковые кранцы. Визг лебедок и окрики команд заглушались короткими всхлипами катерных сирен и гудков буксиров.

Перемигивание фонарей и мельтешение семафоров дополнялось бликами отражавшегося в волнах солнца. А сверху это все накрывало воплями сотен чаек, обленившихся и разжиревших на богатых отходах человеческой кухни.

Когда катер с капитанами первого и второго ранга на борту отвалил от «Богатыря», никто не обратил ни малейшего внимания на двинувшийся в том же направлении один из портовых ботов, до этого державшийся в стороне. Его курс явно пересекался с направлением движения катера.

Грязный, изрядно потертый паровой баркас, тянувший такую же затасканную, почти пустую баржу с выставлявшимися выше бортов вьюшками кое-как смотанных тросов или сетей, уверенно приближался, не реагируя на сигналы фонарем, а потом и паровым свистком. На нем были видны две сильно качавшиеся фигуры в больших плащах-штормовиках с накинутыми капюшонами, хотя уже вовсю светило солнце, а от вчерашнего дождя остались лишь воспоминания. Они явно переговаривались между собой, абсолютно игнорируя усердно пыхтевшее машиной дочиста надраенное суденышко.

Шкипер на корме разъездного катера «Богатыря» уже начал прикидывать, с какой стороны удобнее будет обогнуть эти раскарячившиеся посудины, тупо и нагло режущие ему курс. При этом машинально матюгнулся себе под нос, тихо ругая тыловиков, нажравшихся до изумления с утра пораньше, а то и не проспавшихся еще со вчерашнего вечера.

Услышав его ворчание, Добротворский моментально вскипел, потребовав от матроса назвать себя и по возвращении доложить вахтенному офицеру, что он своей властью распорядился поставить его под ружье на два часа, чтоб неповадно было лаяться как в кабаке в присутствии офицеров. Затем потребовал подать мегафон, приказав подойти ближе к боту. Продолжая распаляться, он решил узнать, чьи это ухари, и вставить фитиля еще и им, а потом и их начальству

Когда расстояние сократилось до полусотни метров, после окрика с катера, усиленного жестяным раструбом, портовики все же отвернули. Баркас кивнул чумазым боком, ложась на параллельный курс. Добротворский сразу встал во весь свой немалый рост, расправив плечи и нахмурив брови, собираясь отвести душу на зачуханных бедолагах. А те даже замерли на какое-то мгновение, словно в растерянности.

Но сказать ничего не успел. Из-под вороха грузов на барже грянул ружейный залп, сразу сбивший капитана первого ранга с ног. Пули смачно чмокнули и в обшивку вдоль всего борта, выдав серию щепы. Схватившийся за простреленную руку рулевой резко отвернул к берегу, от чего все остальные повалились с ног. Это, несомненно, спасло им жизнь. Именно в этот момент грянул новый залп, кучно легший по парусиновому капоту, за которым они и стояли. Дальше винтовки застучали уже вразнобой, поддержанные хлопками пистолетных выстрелов от тех двоих в штормовиках.

Получивший пулю еще и в плечо, матрос на руле неуклюже сполз со своего места на пайолы, укрываясь от обстрела. Взгляд его помутнел, а лицо побелело, покрывшись мелкими каплями пота. Но румпель из уцелевшей руки он не выпустил, матерясь сквозь зубы. В таком положении было совершенно непонятно, куда править и где преследователи, но высунуть голову поверх борта казалось выше человеческих сил.

То, что происходило, выглядело вообще невероятным. Среди рейда, заставленного военными кораблями под Андреевскими флагами, уже достаточно давно ставшего русским, какой-то затасканный портовый бот с неизвестно откуда взявшимся японским военно-морским флагом на корме гнался за вылизанным офицерским катером. При этом, несмотря на достаточно интенсивное движение, рядом не оказалось никого, кто мог бы оказать помощь.

Остававшийся еще недалеко за кормой «Богатырь» не имел возможности бить из пушек среди забитой судами стоянки. Да и у этих пушек сейчас никого не было. Домой ведь пришли. Караульной службы не неслось, так что никакого стрелкового оружия на палубе в этот момент не оказалось. Все остальные корабли и транспорты находились достаточно далеко, чтобы хоть как-то помочь. Даже просто понять, что же это такое творится, сумели не сразу.

Отстреливаться из имевшихся у офицеров револьверов не имело смысла. Винтовки с баржи на такой дальности били куда как точнее, так что любая попытка высунуться за планширь являлась чистым самоубийством. А правя вовсе не глядя, можно было зарулить куда-нибудь не туда. Все впали в ступор, и что делать, никто не знал.

Первым нашелся матрос из палубной команды, схвативший тубу сигнальной ракеты и пустивший ее не глядя куда-то за корму на звук выстрелов. Оттуда донеслись невнятные вопли, и на пару секунд долбежка свинцом по обшивке заметно ослабла. Этого хватило Егорьеву, чтобы, выглянув через борт и перехватив румпель из слабеющей руки матроса, взять правее. Одновременно он крикнул машинисту, чтоб добавил ходу. Догоняют!

Хотя катер и был резвее, сразу разорвать дистанцию не удалось. Еще в течение пяти минут прошивавшие борта и транец пули продолжали выбивать щепки из обшивки. Визжа над головами лежащих офицеров и матросов, они гулко ударяли в котел и с визгом уходили рикошетами в стороны от массивных деталей продолжавшей работать машины.

Скоро все хрупкие части вроде фонарей, манометров и водомеров оказались разбиты. Кипяток вперемешку с паром вышибало через них, разбрызгивая его над людьми, вжимавшимися в днище. Егорьев старался не высовываться из-за рундука с инструментом и сигнальными принадлежностями, стоящего за банкой у румпеля, в который часто и глухо стучали пули. Что будет, если хотя бы одна из них дотянется до сигнальных ракет, наверняка имевшихся там, старались не думать.

Наконец, из-за планширя показались мачты какого-то судна, к которому и правил новый рулевой. Сразу довернули еще больше вправо, под самый его борт. Но погоня не отставала до тех пор, пока не удалось скрыться за корпусом этого парохода, оказавшегося одним из трофейных угольщиков. С его мостика уже кто-то стрелял из револьвера, доносились крики, трель боцманской дудки и топот десятков ног по палубе. А потом часто застучали винтовки и противоминные пушки еще и со стоявшего ближе всех «Анадыря». Вскоре после этого стрельба прекратилась. К укрывшемуся за угольщиком катеру со всех сторон спешили шлюпки. Некоторые сразу подходили к боту и его барже, замершим с другой стороны.

Результатом первичного осмотра стало обнаружение там трех японских морских и одного армейского офицера в парадной форме, скрываемой до поры под плащами. Брезентовые накидки, судя по всему, были скинуты ими самими вскоре после начала стрельбы. Под ворохом старых снастей нашли еще восьмерых стрелков в рыбацкой одежде. Но у каждого из этих «рыбаков», так же как и у офицеров, был при себе фамильный меч, а на поясе нашелся довольно занятный (прямой, длинный и тонкий) кинжал в ножнах. Явно не для того, чтобы рыбу чистить.

Вахтенный начальник с «Богатыря» мичман Аквилонов с началом пальбы бросился на гребном баркасе с пятнадцатью матросами на помощь своему катеру. Он до войны учился в институте восточных языков и потому немного разбирался в японских обычаях. Увидев эти интересные ножики, сразу узнал мэтэдзаси, то есть нож для собственноручного вспарывания живота при процедуре ритуального самоубийства сэппуку. Следовательно, и ряженые рыбаки тоже были самураями. На барже и катере нашли в общей сложности одиннадцать винтовок «Арисака» и три пистолета. Живых стрелков уже не было. Град винтовочных и пистолетных пуль с высокой палубы угольщика в упор да десяток исправно рванувших при попаданиях 57-миллиметровых гранат не оставил шансов никому.

Впрочем, выжить нападавшие и не рассчитывали. В барже нашли боевое отделение самоходной мины, к которому телеграфным проводом были примотаны двадцать четыре динамитные шашки с электрическим запалом. Адская машина не сработала, вероятно, только потому, что осколком одного из снарядов перебило провода. А может быть, подрывник погиб, не успев ее активировать.

В катере кроме умершего сразу Добротворского, получившего три пули в грудь, был дважды раненный матрос на руле. Стемман вместе с кочегаром приложился к горячему котлу. Причем если кочегар отделался обожженной ладонью, то командир «Богатыря» оказался не столь ловок. Он упал прямо на раскаленную дверцу топки щекой, из-за чего пострадавшая половина лица приобрела необычно красный цвет, вздувшись волдырями, и слез лоскут кожи. Всю погоню с шипением и вонью он догорал на грубом чугунном литье. После обработки места ожога мазью капитану первого ранга пришлось заматывать половину лица бинтами. Не опасно, но весьма эффектно зацепило и Шеина. Ему отлетевшей щепкой глубоко рассекло бровь. Хорошо, что глаз не вынесло. Все остальные отделались синяками и шишками, когда повалились с ног, да перепачкали и порвали мундиры.

После оказания первой медицинской помощи суматоха немного улеглась. Офицерский катер под охраной двух баркасов с вооруженными матросами проводили до борта флагмана, куда, в первую очередь, передали тело Добротворского. Все же прочие, включая и Шеина с пропитавшейся кровью свежей повязкой на голове, и Стеммана, выглядывавшего из-под белоснежных бинтов одним глазом, вместе с портфелем погибшего начальника отряда, проследовали в адмиральский салон для доклада.

Вынужденно опоздав более чем на полчаса, капитаны первого ранга, наконец, предстали перед штабом, уже который час пытавшимся осмыслить, что могут значить все последние события. Разбор инцидента на рейде с катером оставили на потом, когда закончится более тщательный осмотр бота и выяснится, откуда он, а особенно его экипаж, вообще мог взяться. А пока пытались просчитать и предупредить следующие возможные шаги неприятеля, оказавшегося столь фанатично настроенным.

В случае с нападением непосредственно на рейде Озаки все можно было списать на самурайскую философию, поскольку в нем, судя по всему, участвовали исключительно самураи, возглавляемые мичманом Нагано, как уже удалось выяснить из документов, найденных при нем и других офицерах.

Расследование этого происшествия было закончено уже после войны, когда удалось выяснить, что столь дерзкую акцию спланировал и осуществил мичман Нагано, происходивший из древнего самурайского рода. Окончивший в 1900 году военно-морскую школу вторым по успеваемости из 105 учеников, он служил на крейсере «Хасит-дате», потопленном одним из первых в Цусимском бою.

Когда русские вылавливали из воды выживших членов экипажа, мичман специально отплыл подальше, чтобы его не нашли. Он хотел умереть, и ему это почти удалось. В бессознательном состоянии его нашли и подняли из воды на следующий день рыбаки и доставили на Цусиму. Там и проходила его дальнейшая служба, параллельно с восстановлением здоровья, пока снова не пришли русские.

Активно участвуя в боях по обороне порта Такесики, Нагано был тяжело контужен и вынесен с поля боя. Затем он с несколькими армейскими офицерами и остатками гарнизона скитался в горах, нападая на русские патрули и портя телефонные и телеграфные линии. В начале июля им удалось выйти на связь с командованием в Мозампо. Было организовано систематическое наблюдение за внутренней акваторией Цусимы и портом Такесики с регулярной передачей сведений командованию военно-морского района.

Когда от сумевших укрыться в лесу матросов с «Акаси» и «Якумо» стало известно, что остатки Императорского флота потоплены русскими у Окочи, Нагано решился на отчаянную вылазку с целью уничтожить как можно большее число именно командного состава русской эскадры, стоящей на рейде Озаки. В ту же ночь ему с группой единомышленников удалось захватить портовый фуражный бот с баржой и на нем под покровом темноты незаметно пробраться на рейд.

Там, дождавшись прихода крейсеров и по характеру обмена семафорами предположив, что сейчас от них отправят катер с командиром или другим высоким начальством, он начал свою последнюю атаку.

Но в Окочи явно действовали не одни самураи. Такой массовости им добиться было просто невозможно. Из подробных рапортов всех участвовавших в этом бою офицеров можно было сделать однозначный вывод, что там пришлось столкнуться с абсолютно новой, совершенно немыслимой для европейцев тактикой, полностью соответствующей духу именно простых японцев, охотно готовых умереть за своего императора. Из войны на истощение затянувшееся противоборство двух империй для них начинало перерастать в войну на выживание. Впрочем, среди немногих пленных нашлось и несколько корейских рыбаков, как оказалось, принужденных силой участвовать в этом нападении, поскольку их семьи оставались в заложниках. С их слов, не менее половины участвовавших в атаке судов были спешно мобилизованы накануне и имели именно такие экипажи и совершенно не получили никакого оружия.

Такое внезапное и невиданно массированное нападение малых кораблей с экипажами, почти поголовно состоящими из самоубийц-добровольцев или участников по принуждению, оказалось полной неожиданностью абсолютно для всех. Наличие огромного числа мелких плавсредств в японских и корейских водах вовсе не было секретом, но в качестве серьезного аргумента противодействия они не воспринимались. Для дозорной службы, разведки, слежения – да. Но возможность такого их использования никто и никогда не рассматривал. Даже сейчас это не укладывалось в голове. Никакими видами современной обороны в данный момент полноценно противостоять подобным нашествиям просто невозможно.

Такая тактика продиктована, вероятно, исключительно отчаянным положением, в котором оказалась Страна восходящего солнца после полутора лет тяжелой войны. Несмотря на свою примитивность, из-за абсолютно неизбежного роста массовости, который следует ожидать в дальнейшем, это может заметно осложнить завершение кампании, вызвав огромный рост жертв с обеих сторон, особенно при действиях непосредственно у вражеских берегов.

Все это необходимо было сообщить в штаб флота как можно скорее, чтобы у него было больше времени на разработку эффективных мер противодействия. Но передать такой объем информации по радио совершенно не представлялось возможным, так что предстояло снова снарядить гонца, снабдив его обстоятельной и развернутой докладной запиской. Все предварительные планы на ближайшую перспективу также следовало откорректировать с учетом новых обстоятельств, так что работы и у штаба флота во Владивостоке, и у штаба наместника на эскадре снова оказалось гораздо больше, чем времени для этого. Причем все корректировки требовалось согласовать, то есть работать совместно. А это становилось возможным только в случае возвращения эскадры в крепость. Такое важное мероприятие также нуждалось в тщательном планировании, чтобы максимально полезно совместить его со всем остальным.

Следующим пунктом после доклада командиров крейсеров стало изучение содержимого портфеля погибшего капитана первого ранга Добротворского. Решили, что раз уж он вез это все сюда, значит, хотел сам об этом доложить. Так что, дабы исключить повторения ситуации с докладной по котлам «Олега», вытащили все бумаги на свет.

Там помимо докладных записок с предложениями по блокированию ближайших корейских портов, оккупированных японцами, путем затопления на фарватерах груженных камнями пароходов в качестве брандеров и довольно экстравагантных способов уничтожения японских дозоров при помощи буксируемых подлодками гирлянд из плавающих мин обнаружился один весьма неприятный документ.

Это был рапорт – аналитическая записка без указания конкретного адресата, поэтому его и прочитали, так же как и остальные документы. Однако в ходе изучения выяснилось, что это послание содержало весьма своеобразное описание только что закончившегося рейда крейсеров к японским берегам и не только. Из него следовало, что успех этого похода является чистой случайностью, а потери среди трофейных судов, понесенные уже на стоянке в Окочи, вполне закономерны. Что в дальнейшем следует ожидать только лавинообразного роста таких потерь, поскольку штаб, заседающий на броненосцах, совершенно утратил чувство реальности происходящего, успокоенный последними успехами, в то время как противник уже успел приспособиться к нашей шаблонной и довольно трусливой тактике. Что с самого начала этот выход крейсеров, как и все последние операции Тихоокеанского флота, был авантюрой, без какого-либо предварительного расчета, нормальной разведки и обязательного сосредоточения сил, минимально достаточных для ее проведения. Полностью отсутствует хоть какое-то планирование, а к исполнению стопроцентной авантюры штабом наместника, как обычно, злонамеренно были привлечены наиболее безответственные офицеры. Возможно, это делается для того, чтобы иметь возможность скрыть следы финансовых злоупотреблений, принимающих угрожающий характер. Под предлогом нехватки средств и материалов работы по исправлению повреждений ведутся самими экипажами пострадавших кораблей и подручными средствами без соблюдения требований по качеству. При этом матросы не имеют никакой возможности для отдыха и измотаны до предела. Более того, во Владивостоке уже стало нормой, что на кораблях эскадры и многочисленных стройках на берегу, далеко не все из которых имеют отношение к обороне, работают даже подростки. Они получают за свой труд в каторжных условиях жалкие гроши, на которые даже невозможно нормально прокормиться. В таких условиях создаются благоприятные условия для работы провокаторов и различных антиправительственных агитаторов, которых становится все больше. При этом на их деятельность высшее командование во главе с наместником императора закрывает глаза, обращая свое внимание только на продвижение вверх по служебной лестнице «удобных» и «благодарных» людей.

Добротворского, уже давно и активно возражавшего против такого стиля ведения боевых действий и хозяйствования на дальневосточных землях, в этот раз снова фактически отстранили от командования отрядом, назначив на его место капитана первого ранга Егорьева. А он, уже имевший неосторожность почти погубить вверенный ему крейсер «Аврора» в Сасебском деле, когда так же безрассудно загнал его и «Жемчуг» в западню залива, неоднократно при этом подставив их под расстрел с японских фортов без какого-либо прикрытия, и в этот раз без явной необходимости повел весь отряд под огонь береговых укреплений. Особо стоит отметить, что кроме хоть как-то защищенных «Богатыря» и «Светланы» к атаке оказался привлечен, причем даже в голове атакующей колонны, крейсер второго ранга «Терек», представляющий собой прекрасную мишень и совершенно не имеющий никакого бронирования, зато принявший на борт еще во Владивостоке ценнейшее воздухоплавательное оборудование. Расчет явно делался на то, что, соблазнившись такой жирной целью, крепостные артиллеристы обратят меньше внимания на остальные крейсера, что позволит им быстрее подавить огонь фортов. В то время как имелась реальная возможность безо всякого риска провести эту операцию под прикрытием броненосцев, отстаивавшихся все это время без дела в Озаки.

Далее в рапорте описывалось, как штаб наместника во главе с капитаном первого ранга Клапье-де-Колонгом попытался подставить самого Добротворского и вверенный ему отряд крейсеров еще на этапе развертывания и последующего сосредоточения сил в симоносекском деле. Что все его рапорты о неудовлетворительном состоянии котлов флагманского корабля «Олег», подаваемые по команде наверх, неизменно ложились «под сукно». При этом отряду каждый раз ставились задачи исходя из полной боеспособности всех его единиц. Что эти интриги, в конце концов, едва не привели к потере крейсера первого ранга «Олег», одного из лучших крейсеров эскадры, сумевшего отбиться от двух японских хорошо вооруженных аналогичных кораблей, суммарно значительно превосходящих его самого в артиллерии, только благодаря высокой выучке команды. Это, вне всякого сомнения, является личной заслугой именно капитана первого ранга Добротворского, бессменно командовавшего им в течение всего перехода на Дальний Восток и во всех боевых операциях на Тихом океане, в которых он участвовал.

С подобной точки зрения в этом рапорте были освещены и все остальные значимые операции флота, проведенные после Цусимы. Что характерно, никакого вранья не было. Если не принимать в расчет небольшие недомолвки, действительно, все события можно было трактовать именно так, и этому непременно нашлись бы совершенно независимые и убедительные доказательства, вполне логично объяснявшие все в заданном ключе.

В финансовой сфере, в условиях жесточайшего дефицита времени и самых необходимых средств для быстрого восстановления боеспособности, явно можно усмотреть перерасходы по многим статьям, ибо тезис «Кому война, а кому мать родна» никто не отменял, а выбирать подрядчиков не приходилось. По поводу использования труда экипажей кораблей и даже подростков тоже все верно, вплоть до факта широкого привлечения неквалифицированного детского труда не только к малярным и подсобным работам при экстренных ремонтах, но и на строительстве жилья взамен сгоревшего от японского обстрела. Но снова по этой же причине. А что заработок у них получался невелик, так это полным продуктовым довольствием на самого работника и его родителей из флотского котла более чем компенсировалось.

Да и про «Олега» все так и было. Не доглядели, не успели, не проследили. Так в той суматохе, что тогда творилась, и чего большее пропустить вовсе не мудрено было. Столько всего навалилось сразу. Все прожекты, сверстанные на берегу, рушились, а нужно было дальше идти, пока враг не опомнился. Новые планы городить, стараясь учесть все, из-за чего предыдущие недееспособными оказались. А опыта такого ни у кого не имелось. Причем не только у нас во флоте, стреноженном много лет «вооруженным резервом» и прочими казенносберегающими мероприятиями, но и в других, самых прогрессивных и развитых флотах мира. Виданное ли дело, начинать удар «растопыренной пятерней», размазанной на сотни морских миль, а исполнять уже сформированным бронированным кулаком.

В общем и целом, все, начиная с вопиющего перерасхода снарядов и напрямую связанных с ним проблем с артиллерией и заканчивая авантюрными действиями в последнем рейде, глядя на ситуацию изнутри, можно объективно обосновать и оправдать острой необходимостью. Но ведь в случае начала судебного разбирательства трактовка изначально строилась бы именно в виде обвинения в адрес оперативного штаба и самого наместника, а оттуда плясать уже совсем неудобно, даже можно сказать, бесперспективно.

Тут у многих мелькнула мысль, что Бог шельму метит. Не появись неизвестно откуда переодетые самураи, тогда документ из портфеля Добротворского гарантированно нашел бы нужного адресата, скорее всего, даже минуя комфлота, и, конечно, упал бы на благодатную почву. Такому основательному подметному письму в этом контексте явно дали бы ход.

Это был самый настоящий удар в спину. В столь напряженный момент не хватало еще внутренних разбирательств и подковерной грызни. Что делать с этим рапортом, никто не знал. Как избежать подобного в дальнейшем – тоже. В итоге его все же сожгли, чтобы он по какой-либо случайности не пошел дальше, и решили не выносить его содержание за пределы этого совещания. А вопрос о доверии к штабу наместника и самому Рожественскому обсудить в офицерском собрании при первой возможности. Пока же было совершенно не до того. Как обычно, навалилось столько всего, что голова у всех шла кругом.

Доклад командования крейсерского отряда о результатах предпринятой вылазки и о предрассветном бое в Окочи в этот день являлся лишь попутной, можно сказать, завершающей темой. Главным поводом созыва совещания, с чего оно, собственно, и началось, послужили новые распоряжения Рожественского. Ночью с 27 на 28 сентября он ненадолго пришел в себя. Спросив первым делом, чем кончился бой, выслушал краткий доклад оказавшегося рядом старшего судового врача Юрьева. При этом глаза наместника почти все время оставались закрытыми. Он был очень слаб.

Узнав, что почти всех японцев удалось потопить, прошептал едва слышно: «С нами, значит, Бог!» Потом велел позвать Клапье-де Колонга, а когда тот явился, достать из своего сейфа синий конверт с сургучными печатями, объяснив, что там все распоряжения относительно кадровых перестановок по флоту на такой случай. Назначение на отряд крейсеров Егорьева младшим флагманом одобрил.

Потом велел позвать всех остальных офицеров своего штаба и командиров отрядов и кораблей первого ранга, невзирая на категорические протесты врачей. Пока их собирали, лежал с закрытыми глазами, явно собираясь с силами. Когда, наконец, они прибыли, провел самое короткое свое совещание за весь поход и четыре с лишним месяца на войне.

В сущности, он только успел сказать, что сейчас очень важно не дать себя поймать, а для этого действовать всегда неожиданно и не повторяться. И самое главное, не позволить никому остановить то, что задумано и уже начато. Пусть через силу, с тяжелыми потерями, за пределом возможностей, но закончить именно так, как решили. Иначе нам скоро еще воевать придется.

После этого замолчал надолго, тяжело дыша. Все ждали. Доктора уже решили было свернуть заседание, но он остановил. Вновь открыв глаза и найдя взглядом штабных, именно им выдал: «Над действующим флотом надо ставить Йессена. Только он сможет рискнуть, когда надо будет, но на явную авантюру не пойдет. ’’Богатырем” научен. На всю жизнь ему этого урока хватит. Остальное все как в пакете. Только надо успеть! Обязательно успеть!» Дальше явно начал сбиваться, говоря все тише. Снова звал какого-то Николая, пока не впал в забытье.

Тут уж врачи, не церемонясь, выпроводили всех из каюты, после чего совещание продолжилось уже в салоне флагманского броненосца. Однако первым делом обсудили вопрос о выборе нового флагмана, которым, по общему мнению, теперь стал «Орел». Его беспроволочный телеграф починили, так что в случае отсутствия помех можно будет напрямую переговариваться хоть с Владивостоком, хоть с Гензаном и даже Циндао. К тому же повреждения, полученные от огня бронепалубных крейсеров, были не столь серьезны, как на «Александре», изрядно пострадавшем от главных сил японцев, а новые пушки били точно на максимальную дальность. Так что он сейчас являлся самым мощным и боеспособным кораблем эскадры и потому на роль флагмана подходил явно лучше, чем «Бородино».

Именно через его станцию всего за полчаса до срочного сбора как раз закончили неожиданные переговоры по радио с губернатором Кяо-чао капитаном-цур-зее Труппелем. Причиной, побудившей его выйти на связь, была полученная в этой немецкой колонии экстренная телеграмма от нашего военного агента в Шанхае Дессино. В ней сообщалось, что отправленный туда со штабной почтой эсминец «Безупречный» имеет неисправности в машине и не может возвратиться на Цусиму без проведения неотложного ремонта. В Шанхае в помощи отказали, настаивая на интернировании, вот Дессино, в соответствии с последними секретными циркулярами, через немцев и запрашивал инструкций в столь щекотливом вопросе.

Труппель, передав этот запрос, добавил от себя, что он уже имеет достаточно полные сведения о характере неисправностей миноносца от своего агента. Путь до Циндао «Безупречному» вполне по силам, а там уже морской завод берется исправить все повреждения максимум за два дня. Учитывая различные бюрократические проволочки, в этом случае можно будет даже избежать обвинений в нарушении нейтралитета и правила двадцати четырех часов. Однако принятие решения по этому вопросу находится исключительно в компетенции командования Тихоокеанского флота и штаба наместника. Так что ночной сбор высшего командного состава оказался даже кстати. После недолгого обсуждения решили воспользоваться неожиданно предложенными услугами.

Затем занялись синим конвертом. Там помимо уже озвученной кандидатуры начальника действующего флота, нашлись еще несколько распоряжений. В частности, относительно вице-адмирала Бирилева имелась телеграмма из канцелярии его императорского величества, полученная накануне выхода конвоя. В ней сообщалось, что на него высочайшим указом возлагается ответственность за надлежащую подготовку вверенного ему флота к предстоящему океанскому походу, а в дальнейшем, учитывая крайне непростую ситуацию со снабжением, за обеспечение его тылов и охрану морских перевозок в интересах армии и флота в пределах Японского моря.

Действиями морских сил восточнее Японских островов будет руководить наместник лично, а в случае невозможности по каким-либо причинам – рекомендованный им Карл Петрович Иессен. После объединения с дополнительными силами, отправленными с Балтики еще в июне, он возьмет на себя общее руководство морскими и сухопутными действиями, а командование флотом перейдет к вице-адмиралу Дубасову.

Иначе говоря, высочайшим повелением Бирилев назначался флагманским интендантом воюющего флота, и по этой причине возглавить Тихоокеанский поход, стоя на мостике одного из броненосцев, теперь не мог, номинально являясь командующим, но оставаясь на берегу.

Были еще и другие распоряжения Рожественского, но все касались назначений уже для предстоящего развертывания флота и армейского конвоя в Тихом океане. Касательно объединения эскадры из Владивостока с ведомой вице-адмиралом Дубасовым они имели лишь рекомендательный характер, но в главном совпадали с монаршей волей. Отмечалось, что в этом случае вполне закономерно командование флотом перейдет к Дубасову, как более опытному. «Но по совокупности заслуг контр-адмирал Иессен был рекомендован к присвоению вице-адмиральского звания вне очереди, так что с Дубасовым и его младшим флагманом вице-адмиралом Чухниным в чинах стал бы равным. Также и в управлении флотом им рядом следовало держаться, хоть и в рамках единоначалия. Только так для дела польза будет наибольшая. Также и Небогатову, на этой войне Тихим океаном больше всех хаживавшему».

Конечно, в отношении Бирилева обошлись хоть и сурово, но с пользой для дела. С этим согласились все. Он, несомненно, был хорошим хозяйственником, но в вопросах ведения современных боевых действий на море и эффективного использования новой техники и тактики совершенно не ориентировался. Пример с подводными лодками в этом отношении весьма показателен.

Сочетание явно устаревших представлений адмирала-«марсофлотца» о морском бое в эпоху скорострельной артиллерии с решительным и волевым характером могли дорого обойтись, особенно теперь. А что до тихоокеанских дел, так до этого всего еще дожить надо, тогда и решения принимать. Рассудив так, конверт до поры убрали в сейф, занявшись первоочередными вопросами.

Открывшееся ненадолго окно в помехах снова захлопнулось, едва успели отбить ответ немцам с разрешением на ремонт в Циндао, а также с приказом начальникам эшелонов немедля и скрытно отбыть к назначенным судам, перейти в резервные районы ожидания и там ждать новых инструкций, соблюдая меры по сохранению секретности.

Потом занялись только что полученной штабной почтой, доставленной из Шанхая прорвавшей блокаду шхуной. Там в опечатанном конверте помимо телеграмм имелось сообщение от русского консула в Сингапуре Рудановского. В нем говорилось, что англичане, отказавшись от посылки броненосных эскадр в район боевых действий, планомерно увеличивают численность легких и крейсерских сил в Дальневосточном регионе. Причем их главной задачей становится ведение разведки с широким привлечением торговых судов, оснащенных радио и не имеющих груза.

С середины сентября английские крейсера и такие пароходы-разведчики уже начали постоянное патрулирование у острова Квельпарт и южнее Цусимских проливов с целью своевременного обнаружения выхода наших кораблей на торговые пути, проходящие вдоль южного побережья Китая. Нахождение в этом районе британских кораблей подтверждалось и немцами из Циндао.

В полученных бумагах имелся и рапорт от полковника Дессино о том, что в Шанхае готовится стоянка для английских миноносцев. Уже пришел специально оборудованный для этого пароход и два угольщика. Кроме того, из Средиземного моря будет переброшена группа миноносцев для усиления Гонконгского отряда после гибели в прошлом году на реке Янцзы истребителя «Спервик», насчитывающего семь боеспособных единиц.

Судя по донесению капитана первого ранга Ливена из Сайгона, эта переброска уже началась. Ему стало известно от французов, что в сторону Гонконга прошли четыре английских двухтрубных истребителя и корабли сопровождения. Скорее всего, это «Фоам», «Малерд», «Анжерд» и «Ариэль» из Средиземноморского флота, напоминающие силуэтом японские «Кагеро». Учитывая такое сходство, не исключается и возможность их использования по прямому назначению либо тайной продажи этих и некоторых других кораблей японцам.

Полученные сведения в корне меняли всю ситуацию. Хотя мало кто допускал вероятность того, что англичане решатся напрямую вмешаться в ход войны, в том, что будут всячески помогать своими флотом японцам, сомнений не было. Теперь отправка отдельных кораблей, даже крейсеров, для поиска и перехвата японских судов и пароходов-контрабандистов, идущих из Европы или Ост-Индии и с Филиппинских островов в оккупированные порты Китая и Кореи, превращалась в бесполезное пережигание угля.

Учитывая плотность английских дозоров, выход наших рейдеров наверняка будет обнаружен, о чем немедленно известят японские штабы, а также все находящиеся в море суда, в первую очередь японские же. После этого они, конечно, укроются в портах, а потом начнут ходить только в составе охраняемых конвоев и под нейтральными флагами, что сделает продолжение крейсерства совершенно бессмысленным, да к тому же еще и рискованным.

Кроме того, проводка ожидавшегося каравана черноморских транспортов Цусимскими проливами также становилась опасной. Англичане наверняка будут максимально полно информировать своих союзников – японцев – обо всех наших передвижениях. С их стороны не исключены и различные провокации, могущие повлиять на безопасность нашего судоходства, особенно в случаях, когда не будет свидетелей.

Более того, сама стоянка флота на Цусиме уже не может считаться достаточно безопасной. Учитывая все еще многочисленные японские миноносные силы, которые, скорее всего, в ближайшее время вернутся из залива Броутона на юг и резко активизируются, противник вполне может предпринять массированную комбинированную ночную атаку миноносцев и отрядов самоубийц на рейд Озаки с высокими шансами на успех. Сколько соединений, подобных тому, что было задействовано в нападении на Окочи, уже сейчас скрывается в южнокорейских шхерах, никто не знал. Даже сам факт начала их формирования оказался не вскрыт нашей разведкой.

Возможность собственных наступательных действий в пределах Японского моря в условиях сохраняющейся нехватки боеприпасов и острейшего дефицита легких сил для прикрытия тяжелых артиллерийских кораблей также резко снижалась в связи с действиями англичан и возможным совсем скорым возвращением японских миноносцев в Мозампо. А атака этой стоянки японского флота, как и порта Фузан, без высадки многочисленных десантов не имела смысла, зато с большой вероятностью могла привести к серьезным неоправданным потерям. А нужные силы пехоты для ее полноценной реализации взять сейчас негде.

Получалось, что любые действия на южном направлении, до сих пор считавшемся приоритетным, встретят гораздо более активное и организованное сопротивление, не принося желаемого результата. Оставалось надеяться, что запланированное примерно на этот период наступление наших армий на сыпингайских позициях окажется достаточно успешным, чтобы окончательно перехватить инициативу. Тогда возможное улучшение снабжения войск маршала Оямы в Маньчжурии уже не будет иметь серьезного значения.

В любом случае, теперь требовалось серьезно пересмотреть планы дальнейших действий и перераспределить имеющиеся ресурсы. Южное направление однозначно становилось вспомогательно-отвлекающим, с соответствующим сокращением числа участников. Но в преддверии предстоящей весьма масштабной операции у тихоокеанского побережья Японии очень важно было удержать оставшиеся силы японского флота и начавшие активно мешаться под ногами английские крейсера, а в перспективе еще и миноносцы, у Цусимы. Так что тем, кто останется здесь, действовать предстояло весьма активно, оттягивая все что можно от восточного направления.

После предварительного обсуждения сошлись во мнении, что самым убедительным для противника станет имитация продолжения реализации генеральной доктрины по максимальному сокращению снабжения японских армий на континенте. Это планировалось с самого начала, так что больших дополнительных проработок не потребовало. С этой целью предполагалось снова нанести довольно основательный визит на японский остров Окинава. Его расположение далеко в стороне от основных прикрываемых судоходных маршрутов из Европы в Китай, к которым Владычица морей традиционно относилась с наибольшим трепетом, позволяло надеяться на сохранение достаточной скрытности на начальном этапе и обойтись меньшими силами при сохранении желаемого эффекта.

Уже имелись сведения, что о наших прошлых визитах туда извещена японская Главная квартира и что предпринимаются кое-какие меры для противодействия подобным рейдам в дальнейшем. Однако телеграфное сообщение с Формозой через этот остров до сих пор не восстановлено. К повреждениям, устроенным крейсерами на линии в Наха теперь добавились еще и разрушения кабелей где-то у самой Формозы. Судя по всему, авантюрист Нильсен все же выполнил свою часть контракта.

В условиях полного господства нашего флота на театре боевых действий рисковать своими кабелеукладчиками при восстановлении столь протяженной проводной коммуникации японцы не желают. А англичане затеяли по этому поводу нудные переговоры, желая урвать по максимуму. Гарантированное отсутствие в тех местах телеграфной связи позволит достаточно долго скрывать истинный размах предпринятой вылазки с сохранением видимости начала реализации далеко идущих локальных блокадных планов.

Хотя для набега все же требовалось, пусть на время, но выделить часть сил армии и флота на занятие в принципе ненужного России острова, такой ход, при минимальных затратах, косвенно обеспечивал выполнение сразу двух первостепенных задач. Параллельно с отвлечением противника от направления предстоящего основного удара активные действия в промежутке между Цусимой и Окинавой не позволят в ближайшее время возобновить в серьезных объемах снабжение по морю японских армий на континенте из метрополии и, вполне возможно, заметно уменьшат поток военной контрабанды, постоянно идущей из Европы в Японию.

К тому же этот вояж просто несколько удлинял маршрут следования до точки общего сосредоточения перед последним броском для привлекаемых к нему сил. Серьезного сопротивления не ожидалось, так что заметных потерь в этой почти тренировочной акции надеялись избежать.

Конечно, с появлением нашего флота и армады транспортов у восточного побережья Японии истинная суть этой мышиной возни в архипелаге Рюкю сразу станет ясна всем, но времени для полноценного реагирования у противника и их союзников уже гарантированно не останется.

При разборе прочей штабной и циркулярной корреспонденции из Петербурга обнаружилось запоздавшее уведомление для наместника и командования флотом, что заказ на изготовление дополнительного комплекта снарядов для броненосцев и крейсеров к концу июня наконец-то разместили на заводах. Но он может быть исполнен не ранее чем через два месяца, даже с привлечением к этому иностранных предприятий.

Учитывая время, необходимое на доставку, пользы от тех снарядов окажется не много. Радовало хотя бы, что готовый боекомплект будет снаряжаться уже по новым стандартам со строжайшим соблюдением весовой дисциплины и отправляться, по мере изготовления, железнодорожным транспортом в самые кратчайшие сроки.

До тех пор все необходимое будут по-прежнему изымать из арсеналов Черноморского и Балтийского флотов, но с обязательным предварительным калиброванием, дефектовкой и переснаряженим. Из Лазаревского адмиралтейства в Севастополе уже отправлена первая партия стальных бомб, снаряженных немецким толом и доработанными взрывателями. Пробный отстрел таких снарядов из пушек броненосцев «Три Святителя» и «Ростислав» дал очень хороший результат.

Иначе говоря, необходимое обеспечение начнет прибывать не раньше чем через две недели, и это в лучшем случае, а принять все возможные меры для скорейшего завершения войны, как обычно, нужно уже сейчас! В принципе, не имея нормальной промышленной базы на Дальнем Востоке, ни на что другое рассчитывать и не приходилось. Неизбежные при таких масштабных и дальних перевозках накладки и задержки, судя по всему, придется снова компенсировать за счет ослабления чего-то менее важного.

Среди почты нашлось и извещение, что поданные еще два месяца назад документы на присвоение внеочередных званий наиболее отличившимся офицерам флота по совокупности заслуг и без учета ценза все еще находятся на рассмотрении. Хорошо, что все представления к наградам оказались удовлетворены в полном объеме.

В связи с этим в условиях жесткого кадрового голода приходилось продолжать практику назначения на командные должности людей несоответствующего звания, что вызывало дополнительные кривотолки со стороны. Учитывая, что фактически эскадра на Цусиме все еще не имела командующего, до возвращения во Владивосток следовало решить еще и этот вопрос.

Имелось также и сообщение от одного из старых хороших знакомых Рожественского из «высших сфер». Он приватно уведомлял об отправке на Дальний Восток специальной комиссии по расследованию финансовой деятельности штаба Маньчжурской армии, а заодно и штаба наместника и наших представителей в Шанхае и Сайгоне. Возглавлял ее, ни много ни мало, вице-директор Кредитной канцелярии императорского двора А. И. Вышнеградский. В ее состав входит также товарищ главного военно-морского прокурора генерал-лейтенант Извеков.

В телеграмме указывалось, что отправку столь высокой ревизии санкционировал лично Николай II после того, как до него дошли некие крайне возмутительные сведения о деле генерал-майора Ухач-Огоровича[11], начальника транспортов и одновременно начальника управления разведки Маньчжурской армии при Куропаткине. Теперь этот генерал вместе с несколькими другими интендантами достаточно высоких рангов перевоспитывался в Сучанских копях. А более двух десятков их подельников помельче на местах после приговора военно-полевых судов расстреляли перед строем, приравняв предпринятые ими хищения, повлекшие за собой заметное снижение боеспособности армии, к государственной измене. Столь суровые меры всколыхнули «либеральную общественность», и у некоторых нашлись серьезные заступники даже в столице, что вызвало массу слухов, крайне не желательных в сложившейся внутри страны напряженной обстановке.

Помимо дополнительной подпитки такими слухами разного рода «политических брожений» в головах низших слоев общества в салонах и солидных кабинетах едва ли не в открытую поговаривают, что Рожественский таким способом просто и быстро устранил конкурентов, намереваясь надежно прибрать к рукам все финансовые возможности воюющих армии и флота.

Надо сказать, что эти возможности заметно расширились с началом поступления захваченных в бою призов и трофейных грузов, финансовая отчетность по которым оставляет желать много лучшего из-за недостаточного либо специфического внимания к ней именно со стороны штаба наместника. Поступают сведения, что оказываемая немцами техническая помощь оплачивается по двойному или даже тройному тарифу, часть которого проходит непосредственно через карман наместника и там оседает, а призовой фонд вообще является практически его личной казной, используемой совершенно бесконтрольно.

Кроме того, под такой же удар попал и великий князь Михаил, развивший совместно с Министерством путей сообщения бурную деятельность на Транссибирской магистрали и непосредственно в Маньчжурии. Его тоже «обвиняют» в огромных хищениях казенных средств, организованных в сговоре с полковником Миллером и князем Хилковым и его подчиненным полковником Келлером, начальником Уссурийской железной дороги, под видом большого расширения железнодорожных сетей, снабжающих наши армии и флот и ревизии их осадных артиллерийских парков.

Такое положение вещей вызывает вполне закономерную зависть у многих столичных обитателей, оказавшихся слишком далеко от подобных кормушек. Именно их стараниями и раздувается этот скандал, пока еще не достигший страниц газет только из-за ужесточения мер люстрации, принятых по личному распоряжению государя. Некоторые особо рьяные писаки уже посажены в крепость и находятся под следствием. При этом вскрылись некие интересные факты, следствием которых стал даже вызов к царю английского посла. После чего пыл остальных несколько ослаб.

Подобные притеснения свободной прессы оказались не поняты не только за границей, но даже со стороны некоторых из великих князей, имевших серьезный разговор с императором, закончившийся новыми кадровыми перестановками и отъездом по делам службы в Варшаву и Киев двоих из них. Это, в свою очередь, стало причиной очередной серьезной размолвки Николая II с вдовствующей императрицей, из чего последовало резкое охлаждение их отношений и ее спешный отъезд в Данию.

Из полученной почты стало ясно, что меняется многое. Именно об этом, хоть и разными словами, писали и в письмах из дома всем, от матросов до адмиралов. В последние месяцы, несмотря на не самые приятные изменения в общем укладе, связанные с войной, жить в России стало спокойнее. Гораздо меньше осталось тех, кто баламутил толпы, собиравшиеся порой на улицах. Городовые стоят на своих местах, порядок в городах и на селе поддерживается жесткой рукой.

На фоне столичных передвижек и под влиянием патриотического подъема, вызванного успехами русского оружия, резко пошло на убыль забастовочное движение. Этому совершенно неожиданно в немалой степени способствовала организованная великой княгиней Ольгой еще в июне отправка матросов, тяжелораненных в двух цусимских боях, а также солдат, пострадавших в июньском корейском наступлении и майдзурском и цусимском делах, для окончательного излечения на курорты Европейской части страны. Причем за счет средств императорской семьи с последующим недельным отпуском домой.

Почти все они к этому времени по итогам оказались с медалями или даже с Георгиевскими крестами на груди. Эти герои появились в своих глухих деревнях как раз тогда, когда высочайшим указом были отменены выкупные платежи и введено «Обязательство по рачительному использованию пахотных земель», предписывавшее помещикам и прочим землевладельцам обеспечить рациональное и максимально эффективное землепользование.

Для надзора за этим учреждался акционерный сельскохозяйственный банк с контрольным пакетом за царствующим домом, с соответствующим штатом агрономов и прочих необходимых специалистов. Помимо активного внедрения прогрессивных методик он должен был заниматься одновременным предоставлением льготных кредитов на такие мероприятия. Ну и еще кое-что по мелочи, чтоб людишки с голоду не пухли.

К тому же начали широко распространяться красивые лубочные плакаты, зазывавшие на новые благодатные земли где-то на Дальнем Востоке, откуда эти Иваны да Федоты как раз и заскочили к домашним за казенный кошт. А в рабочих слободках все настойчивее прививалось правило давать два законных выходных в неделю, как это уже ввели царским указом на всех казенных заводах, а сверхурочные – за отдельную плату. Возможно, именно такое совпадение сразу нескольких не особо значительных обстоятельств и смогло столь резко изменить все.

У отпускников и дома, и в дороге разговор с агитаторами был короткий.

– Ах ты, тля худая, снаряды, патроны на войну везти не хочешь! А чем же там нашему брату воевать прикажешь?! Против кого развернуть? Я те щас разверну! Я тее щас все как надо развальцую! На-а!

– Пушки, пулеметы делать не будешь?! На-а!

– Это ты, малахольный, японскому микаде поздравление написал?! Нет! А кто?! Смотри у меня!

– Ах, ты это про НАШЕГО ЗИНОВИЯ так?! Да я тебя за это!..

Причем все от души, явно не за деньги. Такое сразу чувствуется. Да и авторитета у отпускников в разы больше будет, чем у заезжих пустобрехов. Они сами все на себе испытали «За Веру, Царя и Отечество!» А этот вовсе не из наших краев. Да и вообще… на еврея сильно похож! Бей его, ребята!..

Так и пришлось товарищам карбонариям после исчезновения некоторых видных фигур, запятнавших себя кровью, затихариться до поры. А видя незавидную участь тех, кто чудом уцелел после того, как, упамши раз двадцать прям лицом на что-то твердое, успел в околоток «самолично» сдаться и попал под трибунал по законам военного времени, некоторые и вообще переменили свои политические взгляды. Поскольку контингент пошел вообще несознательный. Ну, просто невозможно работать с такими людьми! Особенно если денег за это не дают.

Этот вопрос затронули уже чисто попутно во время короткого обеденного перерыва, перед самым прибытием крейсеров из Окочи. Тема оказалась самой приятной из всех, обсуждаемых за это уже непомерно растянувшееся утро, так что аппетита никому не портила, и менять ее не хотелось. Однако война продолжалась. Получив рапорт о прибытии «Богатыря», «Светланы» и «Терека», трапезу свернули, а потом и стрельба на рейде началась, вернув все на свои места.

Глава 11

За три часа до рассвета 28 сентября все телеграммы из Владивостока и Гензана уже снова усердно глушились сразу после позывных, и на Цусиме их никак не могли разобрать. Японцы явно не собирались оставлять флот, засевший в Озаки, в покое. Это тревожило, но прямо сейчас ничего предпринять было невозможно. Решили ждать возвращения «Безупречного» и, исходя из доставленных им сведений, планировать дальнейшие действия. А пока продолжать исправлять повреждения да готовиться к встрече пароходов и обратному переходу вместе с ними.

О тяжелом ранении наместника в главную базу флота до сих пор не сообщали. Даже в Озаки об этом мало кто знал. Учитывая развитую агентурную сеть противника, опасались резкой активизации японцев. Решили это пока так и оставить. Заранее заготовленный Рожественским письменный приказ о назначении нового командующего всей Владивостокской эскадрой снимал все возможные вопросы о преемственности командования. Оставалось вызвать из Гензана контр-адмирала Йессена.

Но напрямую депеши не проходили. Тут свою помощь предложили немцы. Еще до полудня была получена шифрованная телеграмма от второго флагмана германской Восточно-Азиатской эскадры контр-адмирала Мольтке, находившегося на крейсере «Фюрст Бисмарк» юго-восточнее острова Росс и прекрасно слышавшего наши тщетные вызовы. Он сообщал, что в данный момент его шеф старший флагман вице-адмирал Притвиц находится на «Ганзе» в Корейском заливе и вполне прилично слышит вызовы по телеграфу без проводов со станции в Гензане, откуда также не могут связаться с Владивостоком. Только, не имея кода, не может разбирать текста отправляемых депеш.

Между первым и вторым германскими адмиралами поддерживается устойчивая радиосвязь длинными шифрограммами в рамках проводимых учений по телеграфированию значительных объемов информации на большие расстояния, так что, не вызывая подозрений, вполне возможно попытаться передать и нашу депешу, только пере-шифрованную немецким кодом, а потом обратно перекодированную уже по-нашему.

Поскольку Йессен со своими броненосцами сейчас должен был находиться в Гензане, а у него, как у начальника отряда, должны иметься и наши, и немецкие телеграфные книги, через союзников ему немедленно отправили приказ: «Срочно произвести ночную разведку вдоль восточного побережья Кореи и лично явиться на Цусиму якобы для доклада о развитии ситуации в Броутоновом заливе и вдоль русского побережья Японского моря». Но ответа все не было.

Точной гарантии, что в Гензане хотя бы попытаются разбирать депешу, шифрованную немецким кодом, никто дать не мог. Поэтому в самом ее начале поставили личные позывные наместника для привлечения внимания. Ждали в напряжении. Ретрансляция самого приказа и доклада о его получении в Корейском заливе вместе со всеми промежуточными шифрованиями и перешифрования-ми заняла около часа. Но дальше «Ганзы» сообщение так и не ушло. К пяти часам пополудни Притвиц сообщил, что, несмотря на постоянные повторы послания каждые полчаса, до адресата, судя по всему, оно не дошло.

Уже после войны стало известно, что в Гензане так и не услышали вызовов с германского крейсера. Скорее всего, горы не давали проходить радиоволнам. Их более крутые восточные скаты давали мертвую зону, в которой и оказался Гензан с его окрестностями, в то время как сигналы гензанской станции оставались доступными для приема в акватории Корейского залива.

К всеобщему разочарованию, единственным итогом переговоров стала лишь тренировка минных квартирмейстеров в перешифровке депеш. А с Гензаном удалось связаться напрямую только к вечеру 30 сентября. Еще до наступления полной темноты 1 октября на «Грозном» прибыл Иессен. Вместо него старшим на отряде малых броненосцев временно оставался командир «Адмирала Ушакова» капитан первого ранга Миклуха. В Озаки это решение одобрили и оформили соответствующим приказом как постоянное. Этот приказ и несколько срочных телеграмм во Владивосток и Петербург отправили с тем же эсминцем обратным рейсом.

К прибытию Иессена все помехи в эфире прекратились. Это казалось странным. На переходе в темное время суток с «Грозного» не менее пяти раз видели довольно крупные суда, следовавшие в восточном либо в западном направлении, недалеко от скалы Лианкур. Их приняли за дальний блокадный дозор, удивившись его плотности, и не атаковали, опасаясь ввязываться в бой с превосходящими силами противника, имея совершенно другую обязательную для исполнения задачу.

Поскольку сейчас обмен оперативной информацией между главной базой, Гензаном и Озаки стал возможен, с этого момента все флагманы и большая часть командиров буквально квартировали на «Орле», так как расширенные совещания штаба прерывались только на обеды и сон. Терять время на ежедневные переезды с корабля на корабль никто не решался.

В числе прочих решался вопрос и о переводе «Авроры», нарвавшейся на торпеду в Сасебском заливе, во Владивосток. Дело в том, что основательная ревизия повреждений выявила, что они оказались меньше ожидаемого, даже в сравнении с пострадавшим от точно такой же торпеды «Жемчугом».

Как показал осмотр водолазами, у крейсера второго ранга попадание пришлось в нижнюю кромку пера руля, что инициировало взрыв боевой части почти в четырех метрах от обшивки, причем под кормой с ее острыми обводами. Только благодаря этому разрушения обшивки оказались не столь масштабными и фатальными. Набор корпуса пострадал мало. При последующих осмотрах, уже в Озаки, обнаружилась только значительная прогибь нескольких первых шпангоутов и сквозные трещины на рулевой раме и ахтерштевне в районе дейдвуда среднего винта. А все затопления вызваны разрывами стальных листов обшивки и разошедшимися заклепочными швами, хотя и на довольно большой площади.

На «Авроре» же удар пришелся прямо в борт на четырехметровой глубине со стандартным срабатыванием взрывателя самоходной мины. Но при этом образовалась сравнительно небольшая пробоина, а площадь деформации обшивки оказалась минимальной. Внутренние переборки совершенно не пострадали. Судя по всему, деревянная обшивка подводной части сильно смягчила воздействие взрывной волны. Остатки брусьев по краям пробоины казались буквально размазанными по металлу, с растянутыми на всю длину волокнами.

Инженерным корпусом отмечалось, что примерно такая же картина наблюдалась и при осмотре повреждений однотипной «Паллады», полученных ей в самую первую ночь войны. Тогда разрушения корпусных конструкций также оказались меньшими, чем на пострадавших подобным образом двух броненосцах.

Сроки докового ремонта «Авроры» в заводских условиях главной базы флота, по оценкам специалистов, не превышали пяти недель, так что у «богини утренней зари» еще был шанс повоевать под занавес кампании. Но для успешного перехода требовалось провести довольно трудоемкие разгрузочные мероприятия, вплоть до снятия большей части артиллерии и запасов, и дополнительно укрепить как заделку самой пробоины, так и переборки примыкавших к затопленным отсекам помещений. А ни людей, ни средств для этого не хватало. Могли не успеть.

Когда вечером того же 1 октября вернулся «Безупречный», стало известно, что наша армия в Маньчжурии перешла в наступление. Точных сведений пока добыть не успели, но по слухам и другим признакам выходило, что там наметился явный успех. Это радовало, однако работы у штаба только добавилось.

Изначальный план действий, утвержденный Дальневосточным Военным советом во Владивостоке, пришлось дополнять и изменять с проработкой вариантов возможной реакции, японцев, а теперь еще и англичан. С этой скрытой, но реальной угрозой тоже приходилось считаться. В том, что джентельмены, не сумев выиграть даже по своим правилам, будут эти правила активно менять под новые нужды, сомнений не было.

Среди доставленных из Шанхая телеграмм имелось донесение вице-адмирала Дубасова о начале планового послепоходового ремонта всех кораблей. Предполагалось закончить все к концу первой недели октября. На шестое число предварительно назначалась дата готовности к переходу к месту общего сбора. Запрашивались время и точки рандеву с флотом, либо другие инструкции по прорыву во Владивосток.

Он сообщал также, что на эскадре имеется в достаточном количестве всех видов снабжения, но вследствие интенсивных тренировок комендоров появился некомплект по боеприпасам, особенно для скорострельных шестидюймовых пушек, достигающий 23 процентов от нормы. Это было вполне решаемо. Главным являлось то, что наш флот теперь гарантированно получал столь необходимые ему подкрепления раньше японцев.

Но, как обычно, с почтой из столицы прибыли и проблемы. Из Министерства иностранных дел уведомили, что барон Розен секретным циркуляром отозван с должности посла в САСШ для участия в переговорах о мире. Включение его в состав делегации считалось обязательно, поскольку он длительное время до войны успешно работал в Японии, имеет опыт ведения переговоров с ними, полученный при заключении договора по Корее Кисо – Розена в 1898 году и пользуется там определенным уважением.

Сам факт награждения его японским орденом Восходящего солнца первой степени в 1899 году являлся лишь косвенным тому доказательством. Да и доказательством ли вообще?! Кому только такие ордена не вручали. Но эти сведения подтверждались по линии французского МИДа. Стало известно, что в ходе ведущихся переговоров между японскими, американскими и английскими представителями о посредничестве в заключении перемирия упоминалась именно эта фамилия в качестве наиболее желательного кандидата со стороны России. До приезда Розена во Владивосток высочайшим указом запрещалось начинать активные действия.

Это распоряжение неизбежно вело к потере времени и набранного темпа, что грозило обернуться утратой инициативы, но игнорировать его тоже было нельзя. Так что помимо боевых операций пришлось планировать еще и срочную доставку бывшего посла из Америки. Так как ждать во Владивостоке всем флотом приезда столь значимой персоны из-за океана можно было до самого замерзания бухты Золотой Рог, приняли решение встретить его непосредственно в точке сбора, минуя все промежуточные пункты. Так должно было получиться гораздо быстрее.

Для барона Розена составили секретные инструкции, следуя которым, он инкогнито должен был как можно быстрее добраться до Сан-Франциско, где сесть на пассажирский пароход и отправиться на Гавайи. Оттуда его уже будет можно забрать любым зафрахтованным быстроходным судном или даже яхтой, отправленной туда заранее. Связей Гинсбурга, привлекаемого к этому делу, для максимально скрытной и поспешной организации такого рейса вполне должно было хватить.

Наконец, к полудню 3 октября был окончательно составлен и согласован общий план отвлекающе конвойной операции. Тем же вечером в Циндао отправили эсминцы «Быстрый» и «Блестящий» с пачками штабных телеграмм и последних инструкций для Дубасова. Там, по согласованию с Труппелем и начальником штаба Восточно-Азиатской эскадры Сушоном, их должны были осмотреть немецкие специалисты на предмет возможности максимально быстрого восстановления главных механизмов. Ведомость желательных работ уже отправили по радио.

Любыми способами уложившись с осмотром и необходимыми замерами в отведенные нормами нейтралитета время, после этого им предстояло метнуться в Шанхай для передачи прочей штабной почты, а также инструкций для консулов и наших представителей. Отбункеровавшись там, снова вернуться в Циндао, где к этому времени силами морского арсенала подготовят все для экспресс-ремонта. Немцы уже ответили, что готовы и ждут, обещав в этом случае управиться даже быстрее, чем с «Безупречным». Все необходимые материалы имеются в наличии, а для сложных работ изготавливается специальная оснастка. Затем эсминцам предписывалось доставить пакеты с распоряжениями штаба наместника к ожидающим их конвоям, после чего оставаться при них кораблями связи.

Таким контрабандным способом надеялись существенно повысить боеспособность скудных минных сил. Качество ремонта, выполненного в большой спешке на «Безупречном», инженерный корпус эскадры более чем устраивало. Достичь подобного на Цусиме сейчас нечего было и мечтать. Плавмастерская «Камчатка» едва справлялась с обслуживанием крейсеров и восстановлением броненосцев, которые, уже традиционно, большую часть работ вели своими силами. А портовые мастерские Такесики, постоянно латавшие в течение трех месяцев всю мелочевку, базировавшуюся на передовой базе или забегавшую на постой, больше не располагали запасом котельных трубок и прочих машинных материалов. Все, что было из трофейного и привозного, за прошедшее время уже благополучно израсходовали.

Сопровождавший штабную почту в качестве пресс-секретаря штаба Российского Тихоокеанского флота лейтенант барон Косинский привез еще и новые телеграфные коды для ускорения обмена информацией с германскими крейсерами, которые, по приказу из Берлина, уже начали разведку основных районов патрулирования английских кораблей. Такая помощь в предстоящем непростом деле была просто неоценима!

* * *

Чтобы максимально сковать японское судоходство, сократив подвоз снабжения и подкреплений для армий маршала Оямы, и одновременно встретить свои конвои и увести их вместе с флотом, уходившим на ремонт, было решено устроить набег на западное побережье Кюсю с демонстрационной, но довольно масштабной высадкой на Окинаве. Под прикрытием этой суматохи крейсерам предстояло собрать пароходы, встретиться в море с броненосцами и всем вместе пройти Цусимскими проливами к родным берегам.

Как показала разведка, проведенная подводными лодками за две последние ночи, противник резко снизил активность. Не только днем, но даже и в темное время суток непосредственно у выхода из Цусима-зунда дозоров теперь не было. Днем в обоих проливах вообще все наблюдение ограничивалось несколькими небольшими судами, иногда даже парусными. Ночью появлялись миноносцы, но немного и вдалеке. Данные радиоперехватов свидетельствовали, что дальние дозоры остались на местах, но их состав сократился.

Судя по всему, основные надежды японцев возлагались теперь на местную агентуру, скрыть от которой полномасштабную подготовку к выходу в море было невозможно. Учитывая это, все окончательные приготовления приказали завершить в течение двух-трех суток после ухода посыльных эсминцев с рейда Озаки.

В число этих приготовлений входила и согласованная по радио встреча каравана из семи транспортов с двумя полками пехоты из состава гарнизона крепости Владивосток, отправляемых на Цусиму для замещения войск, привлекаемых к окинавскому делу. Для высадки в Наха, а потом и дальнейших мероприятий в Токийском заливе изначально предполагалось использовать только обстрелянных ветеранов из местного гарнизона.

Большую часть пути транспорты должны будут охраняться броненосцами береговой обороны, уже отозванными для этого из Гензана в крепость, а потом уже вышедшей навстречу из Озаки всей эскадрой. Поскольку где-то рядом еще вполне могли скрываться «Токива» с «Нанивой» и многочисленные вспомогательные крейсера и миноносцы, охрану решили обеспечить максимально мощную. И избыточной численность задействованных сил никому ни во Владивостоке, ни на Цусиме не казалась.

В состав группы встречи вошли все три эскадренных броненосца, «Богатырь» со «Светланой», «Безупречный» и номерные миноносцы. Причем «Александр» при встрече каравана переходил в состав эскорта возвращающегося назад в крепость конвоя. В предстоящих в ближайшие дни акциях его использование не планировалось. А для исправления полученных им боевых повреждений требовалось активное участие всех судоремонтных и электромеханических предприятий порта и немало времени. На нем же предполагалось доставить в береговой госпиталь и раненого наместника, по-прежнему остававшегося в своей каюте.

Кроме того, выход и встречу на ближних подступах обеспечивала группа прикрытия, состоявшая из «Олега», всех боеспособных миноносок, паровых и моторных катеров, пяти самоходных портовых шаланд и более десятка вооруженных патрульных шхун. Из ее состава исключили в последний момент только «Днепр», занятый обратным переоборудованием в аэростатоносец и явно не укладывающийся в составленный плотный график.

Руководивший работами на нем капитан князь Бараташвили категорически отказался даже приостанавливать монтаж и перестановку оборудования, проводимые под его личным контролем. Учитывая объем затеянных переделок, времени на все и без этого было мало. Зато в перспективе имелся шанс совсем скоро получить в распоряжение эскадры вполне пригодный хотя бы к ограниченному использованию воздухоплавательного парка корабль, на котором каждый старт аэростатов уже не будет невыносимо долгой и смертельно опасной лотереей.

Из соображений скрытности выход в море назначили на ночь. Даже если противник заметит начало нашего движения, времени для оповещения и организации засады у него не будет. К тому же только так можно было гарантированно успеть вернуться с конвоем в Озаки засветло. Опасность угодить в темноте под удар, подобный пережитому крейсерами и их трофеями в Окочи, все еще оставалась вполне реальной.

Поздно вечером 3 октября главные силы эскадры начали сниматься с якорей. К моменту, когда уже совсем стемнело, они шли длинной колонной по очищенному еще днем фарватеру на запад. Разведку впереди по маршруту обеспечивали катера, шаланды, миноноски и миноносцы, а в самом Корейском проливе курсировали предварительно развернутые завесы из полутора десятков дозорных шхун.

Тихая погода не радовала. Вдобавок небо сплошь закрыло облаками, максимально сузив просматриваемый с мостиков горизонт. В таких условиях любая мелкая опасная дрянь вполне могла пробраться незамеченной сквозь все патрульные линии и атаковать с любого направления. А маневрировать на узком канале, пробитом среди мин, в строю сомкнутой колонны возможности не имелось никакой.

Медленно тянулись минуты, заполняемые звуками мерно работавших механизмов и коротких команд, отдаваемых тихим голосом. Все дальше уходили за корму едва различимые створные огни, поднятые на мачтах остававшихся на Цусиме трофейных угольщиков. Никаких штатных навигационных знаков не задействовали. Пароходы «Анадырь» и «Арабия», уже разгруженные, так же как и «Камчатку», сейчас саму нуждавшуюся в заводском ремонте, флот забрал с собой.

Спустя почти два часа напряженного вглядывания в темноту впереди и по бортам с головных кораблей ордера сообщили по радио, что благополучно вышли на глубокую воду. Вздохнули с некоторым облегчением, поскольку считали, что одной опасностью стало меньше. Однако, как выяснилось довольно скоро, радоваться было еще рано.

Столько судов, столпившихся в одном месте, да вдобавок начавших перестроение в кромешной тьме, изрядно мешали друг другу. Едва начали формирование походного строя флота, когда замыкавшие колонну «бородинцы» еще даже не вышли из теснины отмеченного вехами прохода, с одной из миноносок слева от них открыли пулеметную стрельбу.

Хотя с нее сразу начали передавать ратьером в направлении основной части эскадры, что обнаружили сорванную с якоря мину, своевременно и правильно поданный сигнал оказался виден не всем. А в условиях большого нервного напряжения и вязкой, систематической, изматывающей усталости, от которой в этот раз за все время стоянки в своей гавани так и не удалось избавиться, внезапного татаканья пулемета в ночной тьме хватило для случайного выстрела одной из шестидюймовок «Светланы». Крейсер оказался не с той стороны и сигнала с миноноски за корпусами других не разглядел.

Вслед за случайным первым выстрелом грохнули еще несколько, уже полуприцельных, в направлении померещившихся кому-то теней на волнах. Но управление плутонгами удалось быстро восстановить, и стрельба смолкла, так и не разгоревшись по-настоящему. К счастью, за те короткие мгновения, пока все это происходило, до осветительных ракет на эскадре и ее эскорте руки ни у кого так и не дошли. Иначе паники было бы больше.

Но зато на одной из дозорных шхун, встревоженной пальбой внутри охраняемой зоны, чей экипаж за последние несколько дней, прошедшие после стрельбы на рейде Озаки успели заинструктировать до полного одурения, ограничивать себя такими пустяками не стали. С нее, следуя принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть», выдали сразу целую серию, осветившую изрядный клок пустынного моря к юго-западу от скучившихся больших кораблей и неуклюжих туш транспортов.

После этого, как по сигналу, начали активно работать сразу несколько японских станций беспроволочного телеграфа, забивая эфир плотными помехами, что сделало невозможным переговоры между судами по радио. Кроме того, створные огни, по которым ориентировались при выходе, после выстрелов и ракет погасли, как и было заранее оговорено, чтобы не привести японцев в Цусима-зунд по нашему следу.

Хотя приступ паники удалось преодолеть довольно быстро, все произошедшее казалось недобрым знаком. Хотелось скорее убраться отсюда подальше. После завершения формирования походного строя с крейсерами и миноносцами в голове, транспортами в середине и броненосцами в конце эскадра двинулась на север. Часть легких сил с Цусимы оставалась с ней, обеспечивая охрану, а «Олег» с миноносками, катерами и прочей не слишком мореходной мелочью пошел обратно, едва снова стали видны створные огни.

На «Орле», с которого тоже их разглядели, несколько удивились тому, что они открылись на полчаса раньше условленного срока после начала тревоги, но не придали этому значения. Поводов для беспокойства и без того хватало. Одно выстраивание походных шеренг ночью без огней, да еще и без радиосвязи, и их организованное продвижение в заданном направлении чего стоило! Оба номерных миноносца и единственный эсминец, остававшиеся при эскадре, загоняли как пастушьих собак, прежде чем получилось хотя бы похоже на то, чего хотели добиться.

Но тут снова появился повод для беспокойства. Спустя час на кормовых углах правого борта, там, где остался «Олег» и компания, взмыла ввысь тройная красная сигнальная ракета, означавшая требование показать фарватер. Ответом были красная и белая ракеты, прочертившие ночную тьму еще правее, уже откуда-то из глубины бухты Асо. А почти сразу после этого докатился приглушенный расстоянием грохот сильного взрыва, потом еще одного. На хронометре в рубке «Орла» в тот момент было 23:58.

После взрывов ни стрельбы, ни ракет не последовало. Сигналов тревоги также никто не видел, из чего сделали вывод, что это все же не нападение. Скорее всего, возвращавшаяся группа снова расстреляла плавающую мину, может, и не одну, или отклонилась с маршрута, выскочив за границы фарватера и зацепив тралами какую-то из многочисленных минных банок. Радио все так же не работало, световая сигнализация запрещалась, так что уточнить предположения возможности не было. Оставалось надеяться на лучшее и продолжать выполнение своей задачи.

Однако тревога не отпускала. Оказалось – не напрасно. Не прошло и часа, как сигнальщики крайнего левого в шеренге броненосцев «Александра» заметили низкую тень, скользившую поперек курса слева направо. Стрелять было уже поздно. Прежде чем успели переложить руль, уходя от столкновения, таранный шпирон вломился в борт небольшого пароходика, моментально перерубленного пополам впереди его мостика. Оба обрубка, отброшенные в стороны скулами широкого корпуса, очень быстро затонули. Подошедший к месту столкновения «двести шестой» успел подобрать из воды только трех человек в гражданской одежде, оказавшихся японскими моряками. Всех немедленно доставили на флагман.

С их слов стало известно, что под форштевень «Александра» угодило дозорное судно «Мияко-мару» № 3, отправленное в пролив из Мозампо для разведки после обнаружения в нем световой сигнализации. Есть ли в море другие дозорные суда, спасенные не знали. Но, скорее всего, да. На такой случай в Фузане держали в готовности целый отряд. Про японские крейсера и миноносцы новые пленные в один голос твердили, что не видели в Мозампо ни их самих, ни приданных им судов обеспечения уже больше недели. Однако в такое счастье совсем не верилось. Какой тогда был смысл гнать в море дозоры? Спокойное плавание закончилось, так и не начавшись.

С «Орла» отмигали ратьером условный сигнал, предписывавший принять на два румба влево, увеличить ход до 12 узлов и разомкнуть строй для облегчения маневрирования в случае атаки. Хотя японец явно не успел никого оповестить, опасались нарваться на какой-нибудь засадный отряд, способный в подобной ситуации отстреляться минами в упор. Будучи более проворными, чем старый каботажник, миноносцы вполне могли успеть перекрыть уже весь пролив.

Скоро стало ясно, что для «Александра» столкновение тоже не прошло бесследно. В носовых отсеках открылись течи. Причем, судя по тому, что вода появилась даже в крюйт-камерах первой башни, довольно значительные. Трюмные осматривали пострадавшие отсеки изнутри, вскоре предоставив на мостик весьма неприятный рапорт.

Самое скверное заключалось в том, что ремонтная деревянная накладка на участке борта, поврежденном еще при прорыве во Владивосток в середине мая торпедой с японского миноносца, оказалась сильно деформирована.

Она сдвинулась со своего места и раскололась в нескольких местах. Набегающий поток воды теперь загоняло под нее и в разошедшиеся стыки стальных листов, закрывавших ее сверху.

Форма обводов корпуса изменилась, из-за чего броненосец начал рыскать на курсе, а вскоре, по мере обрыва болтов, и терять отваливавшиеся части всей этой конструкции. При этом в борту за ней появлялись все новые отверстия, тут же отмечавшиеся тонкими струями воды, или едва заметные щели между раскачавшимися листами обшивки, начинавшие все обильнее сочиться во внутренние помещения в носу. Конечно, живучести столь крупного корабля, предназначенного для линейного сражения, такие мелочи пока еще не угрожали, тем не менее были достаточно тревожны. Вдобавок один из крупных деревянных обломков с кусками железа угодил под винт, судя по всему, погнув лопасть.

Когда рассвело, стало хорошо видно, что скула броненосца представляет собой печальное зрелище разлохмаченного скрежещущего металла, сверкавшего оголенной суриковой грунтовкой родного борта, проглядывавшей сквозь прорехи частично выкрошившейся накладки. К этому времени ее остатки уже активно срубали, чтобы не мешали движению, но на таком ходу спуститься к поверхности воды для завершения работы было невозможно.

Поскольку быстро раздвигавшийся в стороны горизонт оставался пустым, следовательно, опасность атаки миновала, Иессен распорядился застопорить ход и заняться исправлением повреждения. Миноносцы подошли к борту «Александра», оказывая помощь. Все, что срубалось, рушилось в воду и тут же шло ко дну. Только брусья и остатки досок разносило в стороны волнами.

Работы заняли более двух часов. Все, что поднялось над водой после предпринятого затопления части кормовых отсеков и коридоров противоположного от заделки борта, удалили, максимально сровняв край того, что осталось. За это время, воспользовавшись стоянкой, подручными средствами удалось заделать часть дыр от выпавших и срезанных заклепок и болтов да прочеканить или законопатить ослабшие швы обшивки. Погреба теперь удавалось содержать в сухости, но полностью откачать воду из остальных отсеков все еще не могли. Носовые плиты главного броневого пояса, не прилегавшие к шпангоутам после торпедного попадания почти пятимесячной давности и дополнительно укрепленные на заводе, сейчас тоже раскачались и ослабли, и могли свалиться со своих мест даже просто от ударов крупных волн. Получалось, что старый полусгнивший «Мару» в неполных пятьсот тонн водоизмещения, без единого выстрела ценой своей гибели загнал в док огромный броненосец. Хоть и на старые дрожжи, так сказать.

Заканчивать работы, переместившиеся внутрь корпуса, решили уже на ходу. К началу десятого часа утра эскадра и ведомые ею пароходы снова уверенно продвигалась на север. При этом носовой бурун «Александра» с покалеченного борта, несмотря на спокойное море, был неестественно высоким и давал много брызг, порой захлестывавших даже амбразуры каземата.

Море вокруг все время оставалось пустым. Даже фон помех начал ослабевать. Миноносцы отправили вперед, на разведку, с приказом не уходить далее видимости дымов главных сил. Скоро приняли часть какой-то депеши со станции нашего типа. Но по коротким бессистемным фрагментам шифрованного текста не удалось понять, о чем в ней шла речь.

Перед полуднем, наконец, показались дымы конвоя, а скоро и он сам, ведомый обоими «номерками». В этот момент снова приняли ту же телеграмму, но уже почти целиком. В ней запрашивалось наше место и сообщалось, что с конвоя видят большой отряд перед собой. Причем его численность совпадала с количеством вымпелов, имевшихся под командованием Йессена. А пересчет дымов и показавшихся над горизонтом мачт, тянувшихся за миноносцами, дал число, равное составу конвоя и его эскорта. Теперь уже было совершенно ясно, что караван и эскадра видят именно друг друга.

Встретившись, быстро обменялись новостями. Миклуха, подойдя на своем «Ушакове» к борту «Орла», доложил, что во Владивостоке получена телеграмма из Харбина, подписанная великим князем Михаилом. В ней сообщается о неожиданно большом успехе нашего наступления на сыпингайских позициях. Японцев удалось заметно потеснить и нанести тяжелые потери. Взято много трофеев и пленных. В Корее блокада Гензана снята. Противник отошел к югу и к перевалам на западе. На Хоккайдо и Курилах без изменений.

В ответ с эскадры сообщили о ранении Рожественского. Он сейчас уже находился в сознании, но стараниями докторов почти все время спал. Затем обменялись мешками со штабной почтой и охраняемыми пароходами, после чего каждый караван отправился в обратный путь своей дорогой. «Александр» ушел во Владивосток, где теперь кроме устранения свежих боевых повреждений ему предстояло снова встать в док для латания старых ран.

На обратном пути до самой Цусимы обошлось без происшествий. Видели вдалеке лишь несколько неизвестных парусов, да пару раз со стороны Кореи показались дымы небольших судов на горизонте. К закату солнца уже вставали на якоря на рейде Озаки. Здесь узнали, что флот понес новые потери. Ночные взрывы, слышанные на отходе, оказались подрывами мин под нашими кораблями, шедшими, вопреки инструкциям, без тралов.

При возвращении «Олега» и его эскорта в Цусима-зунд, как и предполагалось с самого начала, ориентировались по открывшимся створным огням, очень похожим на те, что указывали путь при выходе эскадры. Только видны они стали значительно раньше времени, и, судя по ним, снос от течения оказался меньше расчетного. Но в той напряженной обстановке всему этому были только рады. Так же спокойно отнеслись к тому, что обозначенный вехами заключительный отрезок фарватера так никто и не разглядел. Решили, что просто не заметили знаков в темноте. Тралы даже не пытались заводить, резонно рассудив, что в проверенном и неоднократно благополучно пройденном канале уже совершенно нечего опасаться.

Однако, когда точно в положенное для створных знаков время открылись новые огни, чуть в стороне от уже наблюдаемых, все на мостике «Олега» напряглись. Сразу дали условный ракетный запрос экстренного обозначения фарватера, получив условленный ответ, от которого похолодело в душе. Судя по нему, крейсер и его сопровождение заметно уклонились к югу с проверенного маршрута.

В подтверждение этого шедшая впереди грунтовозная шаланда наскочила на мину, лишившись носа, и начала быстро тонуть. Командовавший «Олегом» его старший офицер капитан второго ранга Посохов тут же приказал стопорить ход и отдать якорь, поскольку отряд явно вылез на минную банку. Но было поздно.

С правого борта напротив первой трубы вздыбился огромный столб воды, обрушившийся на палубу. Весь корпус вздрогнул, качнувшись сначала влево, а потом грузно просев уже на правый борт, нехотя выровнявшись, и снова начав клониться вправо. По инерции «Олег» продолжал катиться вперед, и все ждали, что сейчас под днищем снова рванет.

Оба якоря ушли в воду, но моментально остановить дрейфа они не могли. В первой кочегарке пытались предотвратить затопление, но деформированные горловины двух люков из угольных ям плотно не прилегали.

Электричество не погасло, водоотливные средства работали, так что шансы удержаться на плаву еще были. Но корабль продолжал садиться в воду носом и крениться все сильнее. Хорошо хоть ползти вперед перестал!

Несмотря на все опасения, нового подрыва так и не последовало. Прочно встав на якорях и даже развернувшись по течению, «Олег» больше не задел ни одной мины. На берегу продолжали гореть те самые фальшивые створные огни, заведшие крейсер в опасные воды. С батарей и «Мономаха» мигали фонари и гелиографы, запрашивая: «Что случилось?»

Корабли никаких световых сигналов не давали, опасаясь выдать себя и попасть под новый удар. Происходящее было очень похоже на хорошо подготовленную засаду. В Озаки с докладом о ситуации отправили одну из миноносок. Все остальные, вместе с катерами и шаландами, рыскали вокруг в поисках подкрадывающегося супостата. Затевать траление не решались, каждую минуту ожидая нападения. Но до самого рассвета никого не нашли.

Едва развиднелось, к подбитому крейсеру, оказавшемуся почти на целую милю южнее кромки фарватера и в пяти кабельтовых от берега, двинулся тральный караван, а его эскорт принялся тралить воды вокруг. К этому времени на «Олеге» все же смогли остановить распространение воды. Он сильно сел носом и имел крен вправо в девять градусов. Затопило три угольные ямы и первую кочегарку. Из-за повреждений пришлось вывести из действия и второе котельное отделение, но третья кочегарка и машины остались исправными.

Когда тральщики добрались до места его вынужденной стоянки и проверили воды вокруг него, было вытралено уже пять мин. Еще две зацепили под его кормой. Он не дотянулся до них менее кабельтова. Если бы не якоря, ветром и течением его загнало бы прямо туда с гарантией.

К этому времени отправленные в горы поисковые группы добрались до разложенных в глубоких распадках больших костров, уже почти прогоревших и найденных по дымам. Со стороны Цусима-зунда и сигнальных постов их за всю ночь так и не смогли разглядеть и потому долго не понимали, каким образом отряд оказался чуть ли не в середине густо минированного и нами, и японцами района, так сильно уйдя с канала к югу.

Как только путь в базу оказался очищен, выбрали якоря, дали задний ход, и «Олег» под своими машинами ушел в Озаки. Там с помощью водолазной баржи под пробоину подвели двойной пластырь, а к вечеру уже осушили котельное отделение и одну из угольных ям. Остававшийся крен спрямили перегрузкой угля и прочих грузов, так что внешне он выглядел почти так же. Только в море выходить больше не мог. Этот вердикт инженерного корпуса был однозначным. Даже простая стрельба главным калибром вполне могла его прикончить.

Уже после войны стало известно, что такого значимого результата удалось добиться всего одной диверсионной группе, состоявшей из трех человек. Постоянные наблюдения за Цусима-зундом позволили выяснить, что при ночном тралении часто используются временные навигационные знаки, выключаемые в случае появления угрозы и снова включаемые после ее отмены. Этим и решили воспользоваться.

На острова переправили хорошо подготовленных добровольцев, отобранных более чем из сотни кандидатов. Они вели постоянное наблюдение за Озаки издалека, с вершин гор. Это никак не могло встревожить охрану базы и сторожевые силы. Тем временем при помощи активистов из местной распущенной милиции подобрали подходящие для ложных огней места, заготовили материалы и начали ждать.

Как только стало ясно, что русские что-то готовят, отправили посыльного в Мозампо. Рассчитывая на помощь со стороны «Кокутаев», требовалось организовать небольшую возню на пути движения каравана тральщиков, чтобы спровоцировать перестрелку. К тому же в случае успешной реализации плана появлялась возможность для них добить подранков.

Но посыльный опоздал. Выдвинуть к Цусима-зунду никого не успели. Как только подтвердилось, что в Корейском проливе кто-то есть, начали отправлять дозорные суда из блокадных сил, надеясь нащупать убегающую русскую эскадру, но безуспешно. При этом одно судно пропало без вести вместе со всем экипажем.

Уже днем наблюдали с прибрежных возвышенностей группу дымов, проследовавших проливом в южном направлении. Отправленная после заката разведка никого в Окочи не обнаружила. До Цусима-зунда не ходили, зная, что там мощные дозоры. А к утру получили сведения от очередного связного, что удалось выманить на мины один из русских крейсеров. Кроме того, уходившая куда-то почти на сутки эскадра вернулась только с двумя большими броненосцами из трех. А это, исходя из того, что взрывов слышали два, а не один, дало жизнь предположению, что один из них затонул, угодив в столь примитивную ловушку.

Когда позже через агентуру узнали о начале внепланового докового ремонта «Александра III», того самого третьего корабля линии, которого недосчитались на Цусиме, список успехов той ночи оформился окончательно. Начало больших работ на однотипном «Бородино» посчитали следствием полученных в бою тяжелых повреждений и также исключили его из возможных противников на ближайшее время.

До самого появления нашего флота в Токийском заливе в Главной квартире считали, что из четырех новейших русских башенных броненосцев, сумевших прорваться во Владивосток в мае, к середине осени в строю остался лишь один, и тот из-за поспешного ремонта ограниченно боеспособен.

Неожиданно серьезные потери на подготовительном этапе вынудили пересмотреть ближайшие планы. А тот факт, что в ходе проводки приведенного на Цусиму конвоя через тот же проход в заграждениях снова была обнаружена сорванная с якоря мина, заставил задуматься об отмене всех ночных выходов. Только таким образом можно было максимально снизить вероятность случайного подрыва на таком «подарке».

В итоге вместо масштабной, достаточно рискованной, но почти гарантированно малорезультативной вылазки к японскому побережью решили произвести основательную воздушную разведку шхерного района прилегающего к бухте Чинхе, а также гавани и окрестностей порта Фузан. В случае успеха это давало возможность точно определить численность наличных сил противника в этом районе и принять окончательное решение о способе проводки большого объединенного конвоя.

Саму идею такой разведки предложил капитан Бараташвили. Этот грузинский князь, командовавший выделенной флоту 2-й ротой Восточно-Сибирского воздухоплавательного батальона, помимо горячего темперамента обладал еще и немалым опытом в своем деле. Будучи большим энтузиастом и где-то даже романтиком, он еще в 1902 году поднялся на аэростате почти на шестикилометровую высоту. Виды раскинувшейся под ногами земли произвели на него тогда неизгладимое впечатление. Вот и сейчас он предлагал организовать нечто подобное.

Причем это была продуманная и уже практически подготовленная акция. Еще на переходе из Владивостока Николай Григорьевич тесно сошелся с Федором Ивановичем Подзоровым[12], владельцем одного из фотоателье Владивостока, отправившимся в рискованное плавание в надежде поправить свои дела.

Дело в том, что прибыв в столицу самых восточных земель Российской империи в 1898 году из Харькова, этот неплохой фотограф столкнулся с серьезной конкуренцией. К тому времени здесь работали уже такие известные мастера, как Мацкевич, прославившийся на фотоальбоме о начале Транссиба, за который получил золотую медаль и возможность подписывать свои работы с обратной стороны: «Его императорского величества удостоен высочайшей награды…», и Карл Шульц, получивший широкую известность благодаря пользовавшемуся огромной популярностью «альбому невест», в котором с изрядным мастерством запечатлел всех достойных девиц города.

К тому же до начала войны очень серьезным препятствием в завоевании рынка являлся японский профсоюз фотографов «Сясин сио кумаи». Сейчас-то, понятно, он сошел со сцены, но вряд ли надолго. Все же за многие годы свои постоянные клиенты у Найто, Ямагучи и прочих специалистов этого непростого и недешевого дела уже появились, и сразу вернутся к ним, едва все закончится.

Крестьянский сын Федор, будучи хватким парнем, решил искать возможности продвинуться на еще не паханой ниве военной фотографии. Тут главное имя себе сделать, а дальше само пойдет, конечно, если ремесло вполне освоено. А с этим у него проблем не было. Вояж на Сахалин в рамках этой доктрины оказался довольно успешным. Появились новые заказы, в том числе и из-за границы. Да и нашего не слишком грамотного читателя весьма заинтересовали хорошие картинки с мест боев.

Вот мастер и задумал издать фотоальбом «По следам славных дел русского оружия». Запасся высокочувствительными негативами, особым объективом и прочей премудрой и жутко дорогой техникой и химией, с которой и собрался отправиться в Корею, однако туда, за каким-то бесом, принесло японцев. Поездку пришлось отменить. На Курилы и Хоккайдо тоже не пустили. Явно обозначилась перспектива банкротства. Доходов от ателье на покрытие образовавшихся долгов не хватало, а договор с издательством вот-вот мог сорваться.

Тут выручили старые знакомства в офицерской среде. Панорамные фото с высоты птичьего полета бухты Золотой Рог и залива Посьет ушли на ура, хотя и заинтересовали жандармов и ведомство Русина, немедленно «изъявших на хранение» все негативы с этих съемок и обязавшие Подзорова так поступать и впредь во избежание ненужных эксцессов. В том, что так будет лучше, Федора Ивановича убедил приличный гонорар от военного ведомства, а еще больше случившийся буквально на следующий день после публикации снимков в газетах погром в ателье. Там явно что-то искали.

Но деньги от газетчиков и военных дали лишь короткую отсрочку. Издателям срочно требовались новые материалы, причем крайне желательно в соответствующей реальным событиям хронологической последовательности. Так сказать, с чего все начиналось. Как тут было возможно обойтись без Цусимы?! Вот мастер и оформился военным фоторепотером и сразу заручился твердым обещанием одного из своих хороших знакомых из штаба с первой же оказией быть отправленным именно туда.

С Бараташвили они познакомились еще во время съемок в Посьете и сошлись быстро, с ходу оценив потенциальные возможности взаимовыгодного сотрудничества. Одного привлекала возможность с профессиональным качеством запечатлеть на пластинке все, что видно сверху для последующего тщательного изучения, другого – перспектива панорамной съемки больших объектов.

Следующая встреча на борту «Днепра» оказалась для обоих неожиданным и приятным сюрпризом. За пару дней плавания отношения уверенно начали перерастать в дружбу. Попутно Подзоров стал официальным хроникером этого похода. Учитывая, чем он закончился, и тот факт, что снимки момента завязки сражения, несмотря на большую дальность, получились удачными (оправдались-таки мощные капиталовложения), перспективы перед ним теперь открывались неплохие.

Хотя, добравшись до передового южного форпоста России в Японском море, Федор Иванович имел уже за спиной приличный и перспективный багаж, останавливаться на достигнутом он не собирался. Мотаясь по островам, не забывал и пригревшую его воздухоплавательную роту. Снимки ее трудовых будней составили значительную часть всей цусимской серии. В короткие минуты отдыха они с князем часто обсуждали дальнейшие перспективы слияния их ремесел.

Кроме чисто умозрительных предположений, прорабатывались и реальные варианты, выносившиеся на обсуждение местных специалистов в разных областях, могущих иметь отношение к задуманному. В итоге за неделю пришли к выводу, что опробовать подобный симбиоз можно и нужно уже сейчас. К тому же рискнуть ради дела оба были готовы. Так что, не мешкая, отправились на доклад к Йессену. Тоже вдвоем.

Тот, еще даже толком не успев войти в курс всех дел на эскадре, новым посетителям, предлагавшим в корне изменить большую часть уже спланированной еще до него операции, естественно, не обрадовался. Однако гнать их с порога тоже не стал. После предварительного обсуждения их отправили к синоптикам и к новому начальнику отряда крейсеров Егорьеву для более основательной проработки, поскольку успех всего затеваемого мероприятия в первую очередь зависел от ветра и условий видимости, а во вторую от способности крейсеров обеспечить подобающее начало и завершение.

Поскольку предварительные проработки оказались достаточно основательными, особого согласования не потребовалось. Синоптики выдали вполне благоприятный прогноз, правда, ловить который нужно было уже сейчас. Командование крейсерского и минных отрядов также не видело реальных препятствий для обеспечения нормального прикрытия воздушной разведки.

Штабные, вопреки ожиданиям, тоже оказались только за. Неизвестность в отношении противостоящего противника всем уже встала поперек горла. А в этом случае всего-то и требовалось, что отменить выход броненосцев, чему все были только рады, да сводному десантному отряду при следовании в назначенный район для выполнения своей основной отвлекающей задачи нарезать аэростатоносцем небольшую петлю в составе соединения и приданных легких сил. Так что «добро» на смену планов, а потом и доработанные боевые приказы и дополнительные инструкции все успели получить еще до начала боевого развертывания.

Глава 12

В строгом соответствии с этими боевыми приказами, как только поздно вечером 4 октября за антенны «Орла» зацепились условленные с немцами телеграммы с «Ганзы» и «Бисмарка», означавшие, что южнее Цусимы английских кораблей нет, в Озаки началось активное шевеление. С берега отзывали офицеров и команды, отсыпавшиеся в специально оборудованном лагере. Все они принимали свое хозяйство от мастеров и дежурных смен. Самый необходимый ремонт к этому времени едва успели закончить и сейчас спешно вытаскивали то, что после него осталось (обрезки, мусор, приспособления и т. д.). Назначенные в поход транспорты и «Терек» всемерно ускорили приемку пехоты и ее тяжелого вооружения. Суета поднялась неописуемая.

Всю ночь на рейде светились ярким электрическим светом люстры, сновали катера и буксиры, тягавшие уже разгруженные и еще нет баржи и лихтеры, визжали и лязгали грузовые стрелы. Тут и там мелькали потные лица постоянно подгоняемых грузчиков и их пропитанные потом спины. А за два часа до рассвета началось контрольное траление фарватера. При этом погрузка все еще продолжалась полным ходом и по всем графикам должна была закончиться только к вечеру.

Вызванные этим робкие предположения работяг и некоторых матросов, явно не горевших желанием снова идти в море, что канал чистят по какой-то другой надобности, не оправдались. Конвою было приказано закончить приемку пассажиров и имущества не позже семи часов утра, то есть на полсуток раньше срока. Тут уж вообще начался форменный аврал. Спешно опускали в трюмы и рассовывали по палубам все, что еще не успели, уже не обращая никакого внимания на порядковый номер груза в грузовых предписаниях.

В итоге, перемешав на самих судах и даже между ними не менее четвертой части тяжелого багажа, опоздали к назначенному времени всего на полчаса. С первыми лучами солнца караван, ведомый «Богатырем» и «Светланой», уже втянулся в обозначенный вехами проход между минными полями. Впереди крейсеров шли миноносцы и «Безупречный», а фланги прикрывали катера. С отставанием в три кабельтова величественно шествовали высокобортные «Терек», «Корея», «Анадырь», «Летингтон» и «Арабия», а с кормы их подпирал «Донской».

На пароходы загрузили три батареи полевой артиллерии, а также 7-й отдельный Восточно-Сибирский стрелковый полк и два батальона 30-го Ингерманландского драгунского. Эти части должны были составить временный гарнизон Окинавы. Для организации береговой обороны транспорты приняли на борт 150 сфероконических мин, четыре 152-миллиметровых и десять 75-миллиметровых пушек с боезапасом, снятых с «Авроры» для разгрузки крейсера в ходе подготовки его к переходу во Владивосток.

Орудия были далеко не новыми, уже практически исчерпавшими ресурс своих стволов, так что особо ими не дорожили. Не исключалось, что после окончания демонстрации их придется подорвать, бросив на чужом берегу. Вместе с пушками взяли уже готовые типовые деревянные основания под них, которые требовалось только собрать на новых позициях. Такую методику уже успели отработать. Она позволяла вводить артиллерию в строй в течение первых суток после высадки.

Предполагалось под охраной бронепалубных крейсеров форсировать прилегавшие к Цусиме воды на пути к островам Рюкю, где вполне возможно было встретить японские мобилизованные суда, привлекаемые в больших количествах к патрульной службе. Произведя разведку вокруг Окинавы и убедившись в отсутствии угрозы для каравана, Егорьев должен был следовать далее для встречи конвоев, а десантная группа начать высадку, в то время как «Донской» с миноносцами имел приказ оставаться в Корейском проливе и обеспечивать действия воздушных разведчиков.

Едва выйдя на безопасные глубины, весь отряд с обоими приданными миноносцами вместо логичного и вполне ожидаемого рывка на север – домой, или на юг-юго-запад – в океан, повернул строго на запад и уверенно двинулся к корейскому берегу Это вызвало некоторое замешательство у скромного японского «почетного караула», состоявшего из трех небольших рыбацких шхун, тут же бросившихся врассыпную.

Судя по всему, выбранная ими дистанция для наблюдения в пять миль сразу показалась недостаточной, а в возможность ее увеличения или хотя бы сохранения никто на них теперь не верил. Почти сразу они разразились длинной истерикой в виде повторяющихся каждые десять минут одинаковых серий цветных сигнальных ракет.

На столь активную сигнализацию просто не могли не отозваться наблюдательные посты, разбросанные на тысячах больших и малых островков, на которые дробился гористый берег южной Кореи, встречаясь с морем. Что и было вскоре отмечено. Курс русского отряда упирался в шхерный лабиринт на примерно равном удалении от островов Екджидо на востоке и Долсандо на западе.

Над островами уже вставали густые шлейфы дымовой сигнализации. С сигнальных постов на острове Ару-Сому, который русские старательно обходили по широкой дуге, тоже начали пускать в небо сигнальные ракеты. Дальше за ним сигналы ретранслировались от острова к острову. Отмечалось начало работы не менее трех японских станций беспроволочного телеграфа.

Одновременно с изменением курса отряда на высоко завешенной парусиной корме «Терека» начал раздуваться черный горб наполняемого газом аэростата. Теперь уже было совершенно очевидно, что русские пришли на разведку и намерены обследовать переплетение бухточек и проливов, раскинувшихся южнее острова Коджедо. А судя по составу привлекаемых сил, одним обследованием, вполне возможно, не ограничатся.

Но дальнейшие действия для сторонних наблюдателей снова должны были показаться не логичными, впрочем, только сначала. Оба номерных миноносца, даже не пытаясь догнать казавшиеся обреченными парусные дозорные суда, приблизились к борту аэростатоносца и заняли позиции под его высокой кормой, словно следуя в поводу. Так продолжалось в течение получаса, за которые черная груша сферического аэростата успела оторваться от палубы, подняв на подвесной системе пристегнутую корзину с экипажем из двух человек. Затем миноносцы начали медленно обходить «Терек» с его правого борта, а он, положив лево руля, двинулся от них вниз по проливу. Следом повернули трехтрубные крейсера и транспорты с десантом, начав быстрый отход от берега. А продолжавший медленно подниматься шар потянулся уже не за своим «родителем», а за миноносцами, осторожно пробиравшимися к ломаной береговой черте прежним курсом.

Одинокий эсминец, до этого нарезавший нервные зигзаги в голове строя русского отряда, тоже отделился и обеспечивал прикрытие уже новых необычных носителей воздушного шара, проворно ринувшись в залив, образуемый сползавшими к югу островными грядами, и разгоняя пасущуюся там парусную и гребную рыбацкую мелочевку.

Высокобортный «Дмитрий Донской», начавший заметно оттягиваться за корму всего отряда с самого начала этих подозрительных эволюций, теперь медленно маневрировал юго-восточнее своих миноносцев за пределами стометровой изобаты, издалека наблюдая за ними и выжидая.

Шар между тем поднимался все выше и выше. Ветром, набегавшим оттуда-то от Квельпарта, его заметно клонило к северо-востоку от своей привязи. Вдруг привязной трос отделился от корзины и упал в воду, стегнув по волнам длинной плетью. Из корзины подавались короткие световые сигналы, на которые отзывались миноносцы и старый крейсер.

* * *

Капитан Бараташвили[13] и военный фотокорреспондент Подзоров заняли места в корзине аэростата в 09:23 утра 5 октября. Шар еще продолжали наполнять, но он уже рвался в небо, натягивая подвесную систему и раскачивая якоря. Проверка средств связи и прочего довольно скудного оборудования много времени не заняла, так что доклад о готовности к полету последовал уже через три минуты.

С мостика «Терека» сразу дали «добро» на старт. При этом в трубке отличного немецкого телефона, казалось, был слышен тяжелый вздох командира аэростатоносца, словно не сумевшего совладать с волнением. Все же первый полет над вражеской территорией. Впрочем, вполне может быть, что это обычные помехи на линии (капитан второго ранга Артшвагер просто посчитал, что его уже не слышат, но контакты разомкнулись только спустя пару секунд).

К половине одиннадцатого «поводья» привязных тросов и телефонного провода уже передали на «двести шестого», ставшего новым поводырем, хотя и ненадолго. Шар, мягко облизываемый ветром, забирался все выше. Узкие веретенообразные корпуса миноносцев остались внизу и в стороне, а почти под самой корзиной топорщился своими шестью острыми вершинами-мысами остров Екджидо.

Как только миноносец-аэростатоносец оказался севернее условной линии, проходящей между ним и Долсандо, командир экипажа доложил вниз по телефону, что в пределах обозреваемого пространства паровых судов не наблюдается. Видны только рыбацкие шхуны. После чего отстегнул контактный разъем проводной связи и со словами «Пошли с Богом!» дернул за рычаг пристяжного карабина, освобождая шар от привязи.

После небольшого рывка корзина начала ощутимо раскачиваться, но колебания быстро затухали. Убедившись в этом, он отбил фонарем светограммы о благополучном начале полета на миноносцы, потом – на «окинавский» отряд, удаляющийся к югу и начавший разворачиваться на северный курс, а следом – на «донской», маячивший милях в десяти восточнее, почти на середине пролива.

Подзоров тем временем возился с треногой своего аппарата, пытаясь отвлечься за любимым делом от тревожных мыслей. Честно говоря, ощущения от свободного полета в болтающейся корзине его не радовали. Особенно то обстоятельство, что шар начал гораздо быстрее набирать высоту.

С сомнением покосившись на своего командира и напарника, буквально лучившегося от счастья, он сделал снимок конвоя, после чего принялся крепить камеру в гнезде на стенке корзины, готовя ее для съемки объектов, над которыми их пронесет ветром. Случайно взглянув вниз, где прямо под ними на поверхности моря распластался Екджидо, сквозь видоискатель камеры напоминавший расплющившуюся от падения с большой высоты лягушку, он с трудом подавил спазм желудка. А князь уже трепал его за плечо и почти кричал в самое ухо:

– С ветром повезло! Если не переменится, прямо над Мозампо пройдем, а потом и Фузан с Ульсаном осмотрим.

Но тут, вероятно, заметив бледность на лице компаньона, посоветовал:

– Ты вниз пока не гляди. И дыши глубоко. Полегчает. Обязательно полегчает! Ты чувствуешь, воздух-то какой?! Только у нас в горах такой воздух! Только там и здесь! Больше нигде! Понимаешь!

Послушавшись, Федор обвел взглядом горизонт. Видимость была миллион на миллион. С такой высотищи самого горизонта вообще видно не было. Он тонул в какой-то голубоватой мгле, которая соединяла между собой земную поверхность, большей частью в поле зрения залитую морями, и небесный свод.

Весь северо-западный сектор обзора заполняли зеленые горные каскады, чудным ломаным узором вершин, долин, хребтов и ущелий убегавшие вдаль, а левее скатывавшиеся в море торчавшими из воды обломками, совсем маленькими и покрупнее. Между ними серели крапинки парусов, а на самой кромке берега мелкими каплями бисера сверкали возделанные поля.

Правее широкой синей полосой поблескивал Корейский пролив, в котором серо-зеленой вытянутой плюхой покоилась Цусима с выщербиной Цусима-зунда в середине. Там курились едва видимые дымки замерших в готовности к выходу броненосцев. Дальше за ней, уже на самой границе восприятия, чуть угадывалась тонкая голубая линия Цусимского пролива, чья бирюзовая гладь уходила из поля зрения, простираясь до самого японского берега.

А за спиной раскинулось море с дымящими букашками транспортов и крейсеров на своей бескрайней поверхности. Провожавшие шар миноносцы, теперь отбегавшие под бок своего опекуна, выдыхая при этом серовато-бурые клубы, были гораздо ближе. Их резко очерчивали переливающиеся буруны разваливаемой форштевнями воды и длинные белые хвосты взбитой винтами пены.

Угловатая коробка «Донского», как и подобало матерому ветерану, неспешно и с достоинством продвигавшаяся на северо-восток, лишь чуть морщила шагреневую кожу самого северного края Восточно-Китайского моря, обильно пачкая угольной гарью кристально чистый и прозрачный воздух.

Слегка обвыкнув, уже почти не замечая продолжавшихся кивков корзины, Федор Иванович осмелел настолько, что решительно взглянул через бортик вниз. То ли он и в самом деле привык и отдышался, то ли высота уже была слишком большой, чтобы ее реально воспринимать, но открывшаяся взору картинка больше не пугала. Острова, проливы, мысы и прочие географические объекты, а вовсе не твердая поверхность, на которую его обязательно должно было вытряхнуть.

Теперь он точно уже мог спокойно работать. А капитан Бараташвили именно этим и занимался. Осматривая проплывавшую внизу местность в мощный бинокль, он постоянно делал пометки на карте, что-то записывая в блокнот. Заметив, что репортер повеселел, пригласил его жестом руки к себе, а потом указал вниз и вперед, пояснив:

– Это Коджедо, там – Мозампо, а там вон какая-то якорная стоянка и строения на берегу, а там, похоже, батарея. Судя по виду, старье китайское, но калибр серьезный, да и поставлена грамотно. Ее со стороны моря вон за той скалой и не видно наверняка, а она всех, кто в пролив сунется, как кинжалом в бок бьет. Надо фотографировать. Сможешь?

Федор кивнул. Дальше закрутилось, завертелось. Командир давал свой бинокль, через который неясные места удавалось разглядеть во всех подробностях, так что его указания становились предельно ясными. Потом он указывал те ориентиры, что обязательно должны были быть в кадре, а все остальное: фокусировка, выдержка, экспозиция и прочее – становилось уже его заботой.

От взгляда сверху никакая маскировка не помогала. Орудийные дворики даже полевых и противодесантных батарей просматривались замечательно. В двух местах обнаружились военные лагеря с ровными рядами то ли палаток, то ли навесов и загонами для лошадей. Полевые укрепления и оборонительные позиции, приготовленные у каждой деревни, наверняка вписанные в рельеф и не видимые ни с земли, ни с воды, четко выделялись неестественно ровными контурами и контрастными линиями траншей и брустверов.

Скрытая стоянка минных катеров, оборудованная за одним из мысов в проливе, хорошо подобранная и потому опасная, да вдобавок прикрытая четырьмя немаленькими пушками в засадной батарее, устроенной среди скал, в бинокль просматривалась вплоть до фигурок людей, суетившихся на пристани и палубах суденышек. Вся система обороны смотрелась как нарисованная хорошими красками на листе бумаги.

Камеру неоднократно перетаскивали с бортика на бортик, запечатлев на пластинки обширную бухту Чин-хе, оказавшуюся неожиданно малообитаемой, проливы, ведущие в нее, и подступы к ним. Потом переключились на береговую черту между Чинхе и Фузаном с двумя дублями наиболее подозрительных мест в устье реки Деоксан. Следом настала очередь самой гавани Фузана, его вокзала, депо и окрестностей.

Когда шар уже миновал северные окраины Фузана, стало ясно, что направление его дрейфа изменилось. Наблюдателей явно уносило в сторону суши. При этом высота полета уменьшалась. Командир пояснил единственному своему подчиненному, что это вызвано различной плотностью воздуха над землей и водой, неравномерностью их перемешивания, а также восходящими и нисходящими потоками, вызываемыми этими физическими процессами. Несмотря на его уверенный голос и ободряющую улыбку, Федор понял, что серьезной опасности еще нет, но тенденция наметилась тревожная. Перспектива разбиться без особой пользы в дикой глуши на склонах Корейских гор становилась все реальнее.

Корабли обеспечения хорошо просматривались на глади пролива милях в пятнадцати на юге. Бараташвили велел Подзорову хорошенько упаковать отснятые пластины, а сам принялся щелкать заслонками фонаря, вызывая их на связь. После третьей попытки заметили ответное мигание с «Донского», а державшийся впереди всех эсминец начал заметно ускоряться.

В течение следующего часа пытались передать вниз все, что успели рассмотреть, но из-за значительного расстояния каждое сообщение приходилось повторять не один раз, поскольку оттуда обычно отвечали: «Не разобрал». Эсминец за это время сильно вышел вперед, но до него теперь было лишь немногим ближе, чем до основной группы. От берега аэростат отделяло уже более семи миль, а высота упала с трех километров до полутора.

Его тянуло вдоль почти прямого горного разлома, ответвлявшегося на север-северо-запад от последней перед устьем излучины русла реки Деоксан. И он снижался и раскачивался все сильнее. Теперь к примитивному перемешиванию воздушных масс, шедших с моря и скатывавшихся с гор, добавился еще и ветер, отражающийся от горных утесов и закручивающий свою свистопляску, порой весьма агрессивную. Причем чем ниже летели, тем сильнее это чувствовалось.

Сброс балласта ситуацию не изменил. То ли газ из оболочки уходил быстрее, чем рассчитывали, то ли завладевший аппаратом нисходящий поток оказался слишком мощным, но зазубрины скал внизу продолжали приближаться, а движение вперед прекратилось. За борт корзины полетели телефонный аппарат, штативы для камеры, укрепленные на ее бортах, а следом и тренога. Потом пристяжной карабин и устройство его разъединения. Этим удалось купить еще несколько десятков метров высоты или пару часов полета, если повезет. Падение явно замедлилось, и шар опять повлекло дальше в горы. Изменить направление движения возможности по-прежнему не имелось.

Солнце уже клонилось к горизонту на западе. Батареи в фонаре разрядились полностью, так же как и два запасных комплекта, сразу отправившиеся за борт вместе с ним. На мигание прожекторов с миноносцев и крейсера ответить теперь было нечем. С большим трудом удалось добиться от сопровождающих положительного ответа о принятии сведений об отсутствии крупных военных судов и соединений миноносцев в осмотренном районе. Вообще паровых судов, не считая катеров, обнаружилось не более десятка единиц, да и те не больше каботажных пароходов.

В начале шестого часа дня впереди показалось ущелье, на дне которого, судя по трофейной японской карте, протекала река Гуенг. В ее устье располагался Ульсан. Шар к этому моменту снизился настолько, что шел лишь чуть выше громоздившихся справа и слева хребтов. Князь предложил попытаться сесть где-нибудь рядом с ней, припрятать отснятые пластины, а самим сплавиться по течению к порту, угнать шлюпку или нанять рыбаков и так добраться до своих.

Он сказал, что, судя по направлению ветра, их и дальше будет таскать над горами, а когда солнце перестанет нагревать склоны, холодный воздух ринется с вершин вниз, и тогда качать начнет еще сильнее. Может даже порвать оболочку или оторвать корзину. Тогда верная смерть. Пока треплет еще не сильно, есть шанс удачно приземлиться или просто выпрыгнуть в воду.

Но до нее надо было еще добраться, а шар тянуло к скалистым склонам как магнитом. Для разгрузки вниз полетели коробки из-под фотографических принадлежностей, так и не съеденный за время полета паек, бутыль с остатками питьевой воды, а потом и сама бандура камеры, из которой только вынули драгоценный объектив.

Это помогло. Когда впереди блеснули горным хрусталем озера, между которыми пролегало столь желанное русло, высоту снова удалось набрать. Уже выглядывали подходящее для посадки место, как шар словно ударили снизу, начав раскачивать из стороны в сторону. Одновременно явно обозначился пусть небольшой, но снос вправо, к побережью. Потом корзина с размаху ухнулась вниз, буквально провалившись и резко остановившись лишь метрах в трехстах от поверхности, опустившись уже в само широкое ущелье, по которому ее теперь тащило мощным воздушным потоком. Причем тащило в нужную сторону.

Однако комфортным это продвижение никак нельзя было назвать. Шар то подпрыгивал вверх, то снова проваливался, бросаясь в стороны. Вскоре его вынесло в довольно широкую долину, испятнанную клочками уже убранных крестьянских полей, где начало подкидывать еще резче. Во время одного из таких подъемов его захватил другой воздушный поток, вырвавший аппарат из окруженной скалистыми утесами низинки и снова увлекший вздрагивавшую от его напора оболочку с хрупким довеском снизу на северо-восток, при этом едва не размотав по скалам.

От такой болтанки Федор совершенно утратил форму, судорожно цепляясь то за борта корзины, то за ее пол, то за канаты подвесной системы. Окончательно потеряв ориентацию, он вообще уже не понимал, куда их теперь несет, но все же вывалиться вниз казалось ему какой-то глупостью. Он цеплялся за что было удобнее, без всякой паники ожидая, когда же это все закончится хрустом ломающихся от удара о камни его костей, и даже не сразу понял, что напарник восторженно орет: «Море! Море! Ты слышишь? Мы над морем!»

Тряска стихала. Тошнота, нещадно терзавшая уже давно пустой желудок, тоже. В голове и глазах прояснялось. Только тут он осознал, что до в кровь содранной ладони и сорванных с мясом ногтей цепляется правой рукой за что попало. Причем левой все это время судорожно прижимал к груди пенал с отснятыми материалами.

Оказывается, он сумел запихать его в чехол от бинокля и аккуратно запеленать в бархатную накидку, чтобы не засветить негативы. Эта накидка было все, что осталось от аппарата. А дорогущий объектив, заботливо положенный в специально для него пришитый карман жилетки, бесследно исчез вместе с карманом. Как так получилось, если подарочная флотская тужурка без погон, надетая поверх жилетки, хоть и с перекосом сразу на две пуговицы, но была плотно застегнута, Федор понять не мог.

А внизу, уже совсем близко, густо дымил спешащий к ним четырехтрубный миноносец. За ним высился силуэт «Донского». Позади него был кто-то еще, судя по всему, тоже наш. А до заката оставалось еще больше часа.

И Бараташвили говорил каким-то осипшим голосом, сильно коверкая русские слова:

– До Окочи мил двадцат – двадцат пьят, ни болшэ. До ноч дабиремса. Эй, ни плачь, ти чито?! Камер дарагой жалка, да? Рука балыт, да? А у мина бинокл знаишь какой бил! Вах! Мнэ иво сам палковник падарыл! Кованько![14]Ты понил?! Ти маладэц, вах какой маладэц! Все харашё! Ты слышишь миня? Все харашё!

Однако сам Федор Иванович никаким молодцом себя не чувствовал. Едва разжав скрюченные, словно судорогой, пальцы окровавленной руки, попытался присесть на непослушных негнущихся ногах. Левая тут же скользнула в здоровенную прореху в парусиновом бортике корзины. Но никакого ужаса от того, что он сам может провалиться в эту дыру, не было.

С трудом, при помощи той же правой руки, втянул ногу обратно, а потом просто сидел и икал. Все тело болело снаружи и изнутри, а душу глодала досада об утраченном цейсовском объективе, который выписывал из Германии, ждал больше полугода, платил за него и все прочее, что растрясло теперь безвозвратно такие деньжищи, что загнал себя в неподъемные долги.

Но больше обидно было не потому, что сам его лишился, а от того, что вдруг подумалось: «Вот теперь в этих горах найдет такую вещь какой-нибудь пастух и непременно станет им колоть орехи!» Какой-то сумбур и кавардак были в голове.

А ведь и вправду – все хорошо!!!

* * *

Когда «Безупречный» выловил из воды едва живой экипаж аэростата, еще было совершенно не ясно, чем закончилась аэроразведка. Бараташвили оказался без чувств, имея широкий лиловый рубец поперек лба. Его напарник, изловчившийся каким-то чудом не дать ему утонуть, пока эсминец добежал последние кабельтовы до шара, неудачно пришлепнутого очередным порывом ветра боком к воде, да еще и лопнувшего при этом как мыльный пузырь, как-то странно придерживал тужурку на груди, словно что-то пряча.

На вопросы сначала не отвечал, только орал, чтобы ему срочно дали сухую тряпку и провели в абсолютно темное помещение. Столь стеснительного спасенного по приказу вахтенного начальника мичмана Горновича пытались первым делом, раздеть и растереть насильно, но он только сильнее орал и отбивался, явно будучи не в себе.

В итоге, плюнув на медицину, его проводили к шкиперской. Там он сразу закрыл дверь, убедился, что достаточно темно, и немного успокоился. Тут же выйдя обратно, чуть опомнившись, всучил сопровождавшему его механику поручику Косуленко сумку с мокрыми картами, до того болтавшуюся у него на шее, потом из кармана достал блокнот с пометками своего командира и шмыгнул внутрь. Но сразу выглянул обратно, показав кулак поставленному в охранение матросу сказав сурово: «Дверь откроешь – глаз выбью!»

Оттуда он вышел только через четверть часа, стуча зубами от холода. К удивлению всех, выданное сухое исподнее и матросское рабочее платье он извел на протирку добротного кожаного чехла для бинокля и какого-то деревянного ящика, в него засунутого, которые теперь не прятал, а, потребовав проводить к командиру, просил сберечь и передать в штаб, ни в коем случае не открывая. Матусевич, глянув на надпись «фото» на крышке, понимающе кивнул и распорядился снова принести сухое чистое белье и горячего чаю.

Чай спасенный большей частью расплескал, так как, несмотря на надетую наконец на него сухую одежду, его трясло как с жуткого перепоя. Однако, чуть порозовев после этого лицом, представился Федором Ивановичем Подзоровым. Выглядел он довольным. Поданную следом чарку принял с благодарностью, однако, несмотря на то что сверху его еще замотали в одеяло, а потом отправили отогреваться в кочегарку, еще долго трясся в ознобе, молчал и улыбался. Все, кто видел его там, уже думали, что тронулся паря! Долетался! А может, и ничего. Молодой еще. Отойдет потихоньку.

А на мостике после доклада на крейсер о спасении экипажа шара и его багажа и утрате дорогого казенного имущества, сперва порвавшегося в клочья, а потом еще и утонувшего с неожиданной быстротой, прикидывали, как быть дальше. По словам штурмана эсминца, эти двое на аэростате преодолели за неполные девять часов более ста двадцати морских миль над враждебной территорией. Совсем немало. А учитывая, что на их возвращение уже не рассчитывали, а потом еще и жесткую посадку, закончившуюся гибелью шара, впору было второй день рождения отмечать.

Переполоху у японца они навели!.. С самого утра телеграф без проводов надрывается. С «Донского» уже семафорили, что видят множество мелких судов со стороны Фузана. Их превентивно причесали сегментными и шрапнелью, вынудив отвернуть к югу. Но за ними вставали еще какие-то дымы. И они явно спешили по наши души. Наверняка тоже шпана какая-нибудь. Больших-то там нет. Теперь это уже доподлинно известно. Оба номерных миноносца отправили их отгонять, чтобы не углядели, «каким курсом отходить станем». Под шумок пора ближе к дому продвигаться, а то ночь уже скоро!

Весь день 5 октября в районе Цусимских островов невозможно было вести никаких переговоров по радио. Японцы постоянно создавали помехи, не прекратив этого безобразия даже с наступлением темноты. По этой причине новоиспеченный командующий действующей эскадры провел несколько томительных часов в ожидании хоть каких-то известий от санкционированной им воздушной разведки.

Последнее, что было известно в Озаки, это что крейсер и миноносцы, ее обеспечивавшие, проследовали вверх Корейским проливом. Уже к вечеру с них передали свето-грамму, что шар удаляется от моря. С него сообщили, что крупных кораблей и миноносцев в Мозампо и Фузане нет. Потом еще что-то пытались передавать, но за дальностью расстояния передачи почти не читались. После этого из Окочи их уже не видели, только дымы вдалеке.

Поскольку аэростанцию с северной оконечности Цусимы передали на ушедший в плавание «Терек», теперь приходилось довольствоваться наблюдением с вершин гор, не столь дальним, как хотелось бы. К наступлению сумерек корабли обеспечения не появились. Из Окочи сообщали, что южнее Цусимы была слышна довольно далекая стрельба, скоро стихшая, а дыма стало намного больше.

Хотя оба броненосца весь день держались в готовности к немедленному рывку на выручку, сейчас уже явно было слишком поздно для этого. В любом случае на «Донском», наверняка достаточно хорошо информированном о возможно грозящих ему опасностях с шара, должны были успеть принять необходимые меры предосторожности. И раз до сих пор не прислали кого-то со срочными известиями и сами не поспешили укрыться где-нибудь под безопасным берегом, ничего неожиданного пока не обнаружили и все еще надеются спасти аэростат и его экипаж. Синоптики дают хороший прогноз по ветру до самого утра, так что шансы есть.

А раз так, пришло время вплотную озаботиться обеспечением максимальной безопасности самого рейда Озаки. Как бы японцы, как осы из разбуженного гнезда, не решили наведаться в отбитые у них воды. Кто знает, какой другой мелочевки и, самое главное, сколько насчитали с шара в Мозампо. К тому же сверху видно не только это. Вряд ли самураи спокойно согласятся с тем, что нам теперь может стать известно столь многое. Стрельба южнее островов верное тому доказательство.

Дозорные шхуны выдвинули на позиции, но до полуночи единственным итогом их патрулирования стало обозначение осветительным плотиком, сброшенным с одной из них, аналогичной парусной посудины неизвестной принадлежности, поспешившей скрыться в южном направлении после первого же пристрелочного залпа трехдюймовок с берега. Задействовать миноноски, боты и катера противоштурмовых отрядов так и не пришлось.

А после снова разгорелась жаркая стрельба в стороне Окочи, то стихавшая, то возобновлявшаяся до самого рассвета. Судя по поступавшим оттуда докладам, именно эта гавань и стала объектом нападения. Однако его в этот раз все же удалось отбить. Впрочем, особой настойчивости противник не проявлял. То ли японцам так и не удалось организовать массированную атаку, то ли это была всего лишь разведка боем, но после нескольких неудачных попыток проникновения в бухту все закончилось. Подобному прощупыванию, только на пару часов позже, подверглась и гавань Миура, также не вылившемуся ни во что серьезное. В обоих случаях даже не пришлось задействовать новые батареи из трофейных пушек с «Гималайи».

А «Дмитрий Донской» появился у мыса Горосаки, на самом северном конце Цусимы, уже после рассвета, сразу запустив обоих державшихся при нем «номерков» в Окочи с докладом и для бункеровки. Угольные ямы на них оказались вычерпаны почти до дна. Сам он держался мористее, прикрывая со стороны Кореи. Только тогда и узнали, что ночь все они благоразумно переждали в открытом море северо-восточнее островов, где вероятность встречи с противником была минимальной.

Тем временем «Безупречный», расставшись с остальными, резво бежал Корейским проливом по безопасным глубинам к Цусима-зунду. Когда его провели за тральщиками в Озаки, из рапорта командира стали известны подробности не совсем удачного завершения разведывательного полета. Шар разбился, рассказать, что видели во время полета, пока оказалось некому, поскольку оба участника воздушной разведки лежали в офицерских помещениях миноносца без чувств. Баратов, как значился во всех бумагах грузинский князь, еще не приходил в себя, а Подзоров метался в жару. Под утро его свалила горячка. Все же купаться в октябре не сезон. А насколько хорошими вышли снимки, искупавшиеся в морской воде, тоже было не ясно.

Уже высушенные карты со множеством интересных отметок и блокнот с записями о ходе перелета отдали штабным для изучения, а фотоматериалы – для проявки. Когда их вскрыли по всем правилам, как ни странно, внутри пенала было абсолютно сухо, так что отснятые пластинки сохранились в лучшем виде.

* * *

После отделения от аэроразведочного отряда, более-менее сохраняя строй двух кильватерных колонн, вспомогательный крейсер и вооруженные транспорты, ведомые крейсерами Егорьева, продолжали следование к конечной точке своего маршрута. До параллели острова Фукуэ немцы гарантировали отсутствие английских военных судов, но риск столкнуться с ними южнее Готских островов все же сохранялся. Поэтому маршрут рассчитали таким образом, чтобы миновать этот район затемно.

Из соображений скрытности уклонялись от всех, кого видели. Дымов не было, зато уже поздно вечером дважды наблюдали паруса крупных судов на горизонте, но они вскоре пропали из вида. Вообще создавалось впечатление, что движение в этих водах прекратилось. Судя по всему, японцы, наученные нашими предыдущими набегами, изобрели способ быстро загонять всех по гаваням при возникновении угрозы, не используя радио. Эфир трещал помехами, хоть к ночи уже и не так интенсивно. Тем не менее вести переговоры все еще было невозможно.

Когда по счислению миновали острова Данджо, оставшиеся где-то милях в тридцати слева, повернули на юго-восток, чтобы как можно скорее пересечь довольно интенсивную судоходную трассу. Попасться на глаза всем скопом какому-нибудь нейтралу было весьма нежелательно.

К рассвету снова изменили курс, теперь уже на юго-западный, начав продвигаться вдоль северной группы островов Рюкю, держась милях в тридцати-сорока от них. Здесь также считалось возможным наткнуться на интенсивное движение коммерческих пароходов, поэтому отряд разбился на группы и начал расползаться в стороны. В этот момент слева по борту обнаружили дым крупного парового судна, явно приближавшегося к русскому отряду с запада.

«Терек» оказался к нему ближе всех. Он немедленно повернул навстречу, в то время как остальные пароходы и крейсера начали наоборот ворочать к западу, стремясь разминуться с ним. Коротким обменом семафорами был согласован один из проработанных ранее вариантов действий, в соответствии с которым, если это грузовой пароход, «Терек» останавливает и досматривает его, если военный корабль, дает сигнал и уводит к северу, а там уже Егорьев отсекает потенциальную угрозу от конвоя и уничтожает ее. После чего с темнотой отрывается и нагоняет остальных. Радио разрешалось пользоваться только в крайнем случае.

Когда дымы нашего вспомогательного крейсера и подозрительного судна совершенно пропали из вида, а оговоренных сигналов тревоги так и не последовало, конвой вновь лег на прежний курс. Все на палубах и мостиках прислушивались, но ничего похожего на стрельбу слышно не было. До полудня на горизонте никто больше не появлялся.

За это время караван успел разделиться на три группы, постепенно разошедшиеся на 12 миль друг от друга. Впереди теперь шли «Анадырь» с «Арабией», за ними оба крейсера первого ранга, а западнее них пробирались «Корея» с «Летингтоном». Учитывая, что при общеотрядной скорости в 12 узлов вероятность того, что какой-либо купец сможет догнать конвой, стремилась к нулю, такое построение подставляло глазу наблюдателей с наиболее вероятных направлений появления возможных встречных судов всего два океанских парохода вполне мирного внешнего вида. При этом любую попытку остановки и досмотра этих судов гарантированно успевали пресечь бронепалубники.

После полудня на северо-восточных румбах обнаружили сначала дым, а сразу за этим сигнальный аэростат с опознавательным вымпелом «Терека». Скоро показались и верхушки его мачт с характерным рангоутом у задней из них. Так быстро его возвращения еще не ждали. Приблизившись к флагману отряда «Богатырю», с аэростатоносца доложили, что им потоплен японский военный транспорт «Акадзуки-мару» водоизмещением в 2078 тонн, шедший с грузом патронов, взрывчатки, мясных и рыбных консервов, риса и муки из Хиросимы в Дальний. Сразу передали и пленный экипаж.

Из первичного допроса капитана парохода узнали, что судам, следующим из внутреннего моря в порты Китая и Кореи, предписывается теперь проходить отрезок от островов Данджо до острова Росс только в темное время суток или в плохую погоду. Безопасность на этом отрезке пока никто не может гарантировать, поэтому ответственность за сохранность груза и судна ложится целиком на плечи капитанов. Естественно, что при таком высоком риске ни одно иностранное судно с военными грузами этим маршрутом вне охраняемых конвоев уже не ходит.

Весь путь от острова Якусима до меридиана островов Данджо «Акидзуки-мару» шел в дожде и тумане. Но утром 6 октября погода неожиданно улучшилась. Пароход уже разворачивался на Нагасаки, где планировал дождаться темноты и только тогда следовать дальше, но был перехвачен неожиданно появившимся «Тереком». Из-за мглы с мостика японца не видели даже дым приближавшегося вспомогательного крейсера, а не то что удиравшего в другую сторону конвоя.

В качестве районов, рекомендованных для стоянки судов в светлое время суток, японский капитан назвал залив Кагосима, Сасебский залив, где в устье реки Сугио все так же продолжается погрузка пароходов среднего и небольшого тоннажа, и порт Нагасаки, во внутреннюю гавань которого совсем недавно удалось проделать не очень широкий, но довольно безопасный проход. Однако в этот порт многие еще опасались заходить по причине его относительной доступности для русского флота.

Заверениям японских властей о неприступности крепости Татибана, полностью восстановленной и перевооруженной на современные системы артиллерии, никто теперь не верил.

Остаток дня прошел спокойно, хотя еще дважды видели дымы. Оба раза их обнаруживала пара «Арабия» – «Анадырь», но из-за большого расстояния, прежде чем удавалось определить направление их движения, дымы терялись за горизонтом. Как стемнело, командам было приказано отдыхать, но спать легли немногие. А конвой вновь собрался вместе и снова повернул на юго-восток, намереваясь за ночь форсировать архипелаг, пройдя южнее острова Аман. Пеленги на наиболее приметные вершины его гор штурмана успели снять еще на закате, так что курс проложили уверенно.

Еще ночью снова повернули к Окинаве, но проложив курс все в тех же трех десятках миль от островов. Погода явно портилась. После полуночи ветер начал усиливаться, разведя к утру волну силой до пяти баллов. Рассвет встречали на юго-западном курсе. Море вокруг было совершенно пустым. Вскоре повернули строго на запад, на южную оконечность уже знакомого острова. Шторм уходил на восток, и ветер явно стихал, хотя зыбь все еще оставалась весьма ощутимой.

Во второй половине дня 7 октября показались высокие горы южной части Окинавы. Оба бронепалубника сразу дали полный ход и пошли вперед на разведку. На корме «Терека» возились с аэростатом, а на транспортах начали готовить паровые катера для траления и высадочные средства. Внимательно слушали радио в готовности перебивать чужое телеграфирование, но его не было.

Когда наконец все же начали подъем шара, справа по курсу уже отчетливо просматривался скалистый островов Китака и отходящие к востоку и западу от него полосы рифов, отгораживающие от океана обширную, но труднодоступную бухту Накагасука. А дальше за ним – окинавский берег, зелеными горами убегавший на северо-восток.

Крейсера к этому времени скрылись из вида за скатами самого южного мыса Окинавы, и их примерное место показывал только густой угольный дым, встававший из-за него. Они спешили к рейду Наха, надеясь успеть перехватить всех, кто там мог быть. Как оказалось, не напрасно.

Когда открылась гавань, в ней увидели стоявший на якоре пароход средних размеров. Судя по отсутствию дыма над трубой, к выходу в море он не готовился и стоял без груза, так как ватерлиния высоко поднялась над водой, настолько, что под высоким ютом торчала даже верхняя часть лопасти винта. На запрос о национальной принадлежности с него не ответили, но никаких агрессивных намерений не выказывали и радиотелеграфом, если он и был, не пользовались.

На него несколько раз передали требование назвать себя, но ответа так и не дождались. В конце концов, отмигав приказ не пытаться покинуть гавань или испортить судно, двинулись дальше. О потенциальном трофее сообщили короткой светограммой на показавшийся над островом аэростат.

Поскольку выглядевшее заброшенным судно угрозы в данный момент явно не представляло, «Богатырь» со «Светланой» занялись другими делами. Опасаясь, что японцы могли набросать мин, Егорьев приказал держаться подальше от берега. Ловя последние светлые часы, крейсера, воодушевленные первым успехом, разделились. «Богатырь» пробежался до острова Кумесима на западе, а «Светлана» – до мыса Зампо. Но там кроме местной парусной рыбацкой мелочевки не нашли ничего заслуживающего внимания.

Когда закатное солнце коснулось моря на западе, тральный караван из восьми паровых катеров под чутким надзором стодвадцаток «Терека» уже усердно утюжил лазурные воды гавани Наха. Добравшись до судна на рейде, сразу выяснили, что это брошенный германский пароход «Лидия», приписанный к Гамбургскому порту[15]. Ни экипажа, ни груза на нем не обнаружили. А следом в гавань уже тянулись транспорты. «Терек» все так же маневрировал на малом ходу за пределами рифов, таская за собой черную перевернутую каплю воздушного шара и выцеливая жерлами пушек возможные угрозы в бухте и на берегу. Из корзины над ним постоянно перемигивались ратьером с маячившими вдалеке крейсерами.

От местных узнали, что японцы здесь были, но теперь ушли, так что отбиваться оказалось некому. Поскольку вторжение прошло неожиданно гладко, процесс освоения на уже знакомой местности с самого начала пошел с опережением графика. Еще до наступления темноты транспорты успели встать на якоря в гавани и приступили к перевозке своими и мобилизованными в порту средствами пехоты и артиллерии. Ни в селении, ни в его окрестностях противника не обнаружили. На берегу зажгли костры, пароходы освещались электрическим светом, так что и с наступлением темноты разгрузку не прекращали.

Одновременно подбирались места под артиллерийские позиции, где сразу начинались земляные работы. Спешили закрепиться как можно основательнее, пока крейсера Егорьева еще здесь. Благодаря безостановочной работе артиллеристов, пехоты и экипажей пароходов утром уже начали сборку оснований под пушки.

Хоть Наха и считался портом, разгрузка больших судов проводилась здесь только рейдовым способом. По этой причине доставка морской артиллерии с транспортов на позиции являлась делом непростым. Тем не менее трехдюймовки оказались на берегу еще до полуночи, а более тяжелые шестидюймовки планировалось переправлять на импровизированных плотах, сооружаемых из четырех местных рыбацких лодок, которые связывали легким настилом из бамбука. Два таких плота, собранных из выкупленных посудин, успели подготовить к утру.

Работа предстояла тяжелая, но вполне выполнимая. Местность была ровная, а все необходимые материалы и приспособления привезли с собой. В качестве основной тягловой силы собирались использовать местных мулов, поскольку руками такие дуры особо не потаскаешь. «Тягачей» уже собирали по окрестностям. Все равно аборигены, взбудораженные столь шумным светопреставлением, этой ночью не спали.

Кроме батарей отгораживались со стороны моря и другими средствами. Разгрузившийся лишь частично «Анадырь», имевший палубные устройства для быстрой постановки мин, к полудню 8 октября выставил два заграждения к востоку от скал Кейсе и к югу от них.

Сразу после окончания этих работ Егорьев, получив копию карты с отмеченными позициями пушек и минными полями, отправился к ожидавшим его конвоям. На Окинаве остались только транспорты и «Терек», да спешно закреплявшаяся пехота. Подгонять никого не требовалось. Уже к вечеру береговые батареи дали пробные выстрелы, а над первыми полевыми укреплениями на берегу были подняты полковые знамена.

К этому времени от жителей селения, подробно и вдумчиво опрошенных, уже стало известно, что, пока нас не было, в Наха приходил японский пароход, притащивший на буксире брошенного сейчас на рейде немца. Хотя дым из его трубы шел, своего хода он не имел. Это было еще в конце июля. В течение десяти дней оба парохода стояли в гавани без движения. С них закупали свежую рыбу и овощи.

Потом появился японский вспомогательный крейсер, после чего с притащенного на буксире судна начали перегружать все на японский пароход. Там было машинное масло, судостроительные материалы, кислота, снасти, продовольствие и многое другое, предназначавшееся для порта Николаевск. Для работ привлекали грузчиков из селения, а местная администрация участвовала в оформлении ареста судна и груза, поэтому в Наха и знали такие подробности.

Через пять дней японский пароход ушел и увез немецкую команду, а вспомогательный крейсер остался. С него еще с самого начала высадили на берег вооруженный отряд, который осмотрел брошенный русский береговой лагерь. Потом матросы что-то делали на том месте, где был телеграф. Все это время проводились карательные акции, в ходе которых было публично казнено более десятка местных жителей, обвиненных в пособничестве. Часть японского отряда уходила из селения. Куда именно и зачем, никто не знал. Сам вспомогательный крейсер перемещался по гавани с места на место, часто спускал шлюпки, но никаких вех или других знаков не ставил, а спустя неделю после окончания разгрузки немецкого парохода забрал отряд и ушел сам. А «Лидия» так и осталась торчать на якоре.

Проведенный нашими трофейщиками осмотр показал, что судно оставалось практически на ходу, но с неисправным рулем. Сейчас, правда, с него уже растащили все, что удалось снять, но это была мелочевка. Возможность исправления поломки и дальнейшего использования судна в своих интересах сейчас прорабатывается механиками, но шансы определенно есть. И не плохие.

Узнав о японских репрессиях, от мысли привлечь аборигенов для работ отказались и максимально сократили контакты с ними, даже временно расселив ближайшие к батареями домишки. А уже «зафрахтованных» мулов вполне выгодно для их хозяев и в то же время скрытно обменяли на крупу, соль, муку, тонкий пеньковый канат и парусину с дальнейшей перспективой пустить их на мясо. Рефрижераторы «Терека» позволяли обеспечить его сохранность.

Бухту и окрестности еще раз тщательно проверили на предмет возможных минных банок, на которые еще не наткнулись, но вполне могли наскочить в дальнейшем, совместив это с масштабными гидрографическими работами под руководством командира «Терека». Это было как раз по профилю его первого образования, полученного в морском корпусе, так что сделано все было грамотно и основательно. Кроме того, опросили местных рыбаков, не видели ли они предметов, похожих на всплывшие мины после штормов. Но ни поиск, ни опросы ничего не дали, зато была составлена приличная карта гавани и подходов.

Отсутствие гарнизона и хоть какой-то обороны, несмотря на уже неоднократное использование нашим флотом гавани Наха в качестве перевалочной базы, казалось странным, а поведение вспомогательного крейсера – подозрительным. Что за люди с него высаживались и зачем ходили в глубину острова? Вызывал недоумение и брошенный в бухте пароход, повреждение руля на котором удалось починить всего за два дня при использовании ремонтных возможностей «Анадыря». Тщательный осмотр трофея, так же как и предпринятая экспедиция по окрестностям в поисках следов японского отряда, ничего не дали. Поскольку явной угрозы пока не было, продолжали действовать в соответствии с планом, надеясь прояснить все странные моменты позже.

Считалось, что о нашем здесь появлении еще не известно. Но японцы удивили. Видимо, противник как-то сумел наладить систему оповещения, так как уже через двое суток после ухода крейсеров с поста на мысе Зампо в четырнадцати милях к северу от рейда Наха сообщили, что видят пароход, быстро приближающийся с северо-запада. Скоро его дым заметили и с возвышенностей вокруг Наха. А с поста уже сообщали, что судно приближается непосредственно к ним, а на берегу восточнее наблюдают чужую световую сигнализацию.

По гарнизону объявили боевую тревогу, начав поднимать аэростат с «Терека». Погода стояла тихая, солнечная. Видимость была до горизонта. Первый же доклад от наблюдателей в корзине заставил всех напрячься. С воздуха удалось разглядеть, что двухтрубный пароход средних размеров стоит к северу от мыса Зампо и стреляет по берегу. Более того, он спускает шлюпки. Сигнальный пост на вызовы гелиографом и фонарем не отвечает и ответного огня не ведет.

С возвышенностей у Наха японец тоже был виден, хоть и совсем плохо. В то время как с мостиков пароходов могли наблюдать лишь его мачты, но звуки артиллерийской стрельбы с той стороны уже доносились отчетливо. Проводную линию связи до Зампо проложить еще не успели, и что конкретно там творится, не знали.

Возникла мысль, что часть высаживавшегося японского отряда укрылась где-то на острове и теперь вместе с подошедшим вспомогательным крейсером атаковала гарнизон поста. Он состоял всего из полуроты пехоты из состава 30-го Ингерманландского полка при двух орудиях. Так что отбить десант, поддерживаемый огнем корабельных пушек и внезапной атакой с тыла, им будет непросто.

Но опасения оказались напрасными. Даже до серьезного боя дело не дошло. После первых же залпов пушек с поста шрапнелью по шлюпкам те развернулись и быстро вернулись к пароходу, усилившему обстрел, впрочем, не особо досаждавший окопавшимся в распадке пушкарям, перешедшим на гранаты.

Стрельба с закрытых позиций по маневрирующей цели им была еще совершенно не знакома. Поэтому, вполне ожидаемо, они ни в кого не попали. К тому же даже на максимальном угле возвышения два пробных залпа легли с явным недолетом. Но этого хватило, чтобы японец на большом ходу отошел от берега и двинулся на северо-восток.

Обо всем этом доложили с поста сразу после бегства супостата, добавив, что потерь нет. Свое молчание объяснили тем, что с началом обстрела убрали гелиограф в укрытие, чтобы его не задело осколками или камнями. Сейчас настырный японец высаживает людей шлюпками в районе Уруми, в пяти милях дальше по берегу, откуда сверкал неизвестный гелиограф.

Ни с шара, ни с окрестных гор, ни с клотиков мачт пароходов в порту теперь его не видели. Он держался под самым берегом, так что виден был только столб дыма, поднимавшийся из-за возвышенностей. Скоро с мыса доложили, что пароход принял обратно свои шлюпки и ушел на север. Судя по всему, десант японец все же высадил.

С «Терека» оповестили, что он сейчас трещит своим передатчиком, значит, скоро следует ждать более основательных гостей, но при этом теперь еще придется постоянно оглядываться за спину. Поскольку в случае высадки больших сил противника удержать мыс Зампо шансов не было, а его гарнизон уже и так с блеском изобразил наличие в том районе крупного укрепленного лагеря, полуроту и обе пушки вывезли трофейным судном в Наха, оставив там только сигнальный пост, обслуживаемый вахтами, сменяемыми через сутки. Под мысом теперь постоянно дежурил моторный катер, чтобы в случае окружения иметь возможность вывезти людей морем. Одновременно в порту начали перевозить обратно на суда то, без чего можно было обойтись в ближайшее время, чтобы максимально сократить время погрузки в случае экстренной эвакуации.

На следующий день с утра севернее мыса Зампо обнаружили сразу два парохода. Но к посту они не приближались, обмениваясь сигналами с кем-то на берегу. Потом своим катером забрали посыльного с берега. Обо всем этом тут же сообщили в Наха. Поднятый шар обнаружил этих двоих в указанном направлении, а также несколько неизвестных судов у острова Кумесима, в 17 милях западнее. Похоже, японцы проводили осмотр берега одновременно и там. Создавалось впечатление, что они решили обосноваться у Окинавы всерьез и разворачивали угольную станцию для снабжения блокадных сил.

Беспокоило, что до сих пор не пытаются провести разведку непосредственно подходов к гавани, словно уже знают, что их здесь ждет не один сюрприз. В этой связи вставал вопрос, каким образом показать им, что порт даже укреплен, чтобы не осталось сомнений, что мы тут надолго, и чтобы нас сковырнуть, нужно скопить немало силенок.

А до истечения контрольного времени, после которого капитану второго ранга Артшвагеру следовало свернуть свою базу, оставались еще одни сутки. Но начальник экспедиции не стал терзаться неразрешимыми вопросами. Он решил, что раз японцы ходят вокруг кругами, они уже осведомлены обо всем, а поэтому не стоит дожидаться, пока ему сильно осложнят жизнь, и приступил к окончательной эвакуации немедленно. Задача по привлечению к себе внимания была выполнена, а полученный от минного квартирмейстера «Терека» Сабко доклад о работе в некотором отдалении мощной станции типа «Телефункен», передавшей условную телеграмму германской телеграфной азбукой, делал пребывание отряда на Окинаве уже не обязательным.

В течение всего дня дозорные суда противника по-прежнему держались в отдалении, постоянно наблюдаемые с шара и с поста на мысе Зампо, но в виду порта так и не показались. К вечеру небо начало хмуриться, ветер окреп. По горизонту пробегали зарницы приближавшейся грозы.

Взрывать еще исправные пушки рука не поднялась, что вызвало новые трудности. До темноты их успели снять с позиций и перетащить обратно на транспорты. Причем вся работа сопровождалась непрекращавшимися матюгами артиллеристов и привлеченной к этому делу пехоты. Несмотря на использование тяглового скота, упираться до хруста в костях снова пришлось всем.

Глубокомысленные пояснения офицеров, в духе того, что выиграно по-настоящему только то сражение, которое так и не состоялось, не нашло ожидаемого отклика среди нижних чинов. В тихом бурчании подчиненных ясно читалось неудовольствие от столь раннего проведения обратной процедуры без единого боевого выстрела. По их мнению, получалось, что зря карячились!

Опасаясь подвоха и возможных засад на дороге от Наха к Зампо, Артшвагер еще вечером приказал эвакуировать персонал и охрану поста, отправив к нему «Лидию». Катеру уже было не выгрести против волны, и его притащили на буксире. Только в гавань порта он вошел самостоятельно. А «Лидия» так и осталась курсировать за линией заграждений в качестве брандвахты.

Транспорты тем временем заканчивали приемку обратно на борт тяжелых грузов с берега. Войска снимались с позиций и отводились в порт. Сразу после завершения основных транспортных работ занялись забоем скота. Туши катерами переправляли в холодильники «Терека» вместе с рыбой и зеленью, по-тихому закупленной у местных под видом экспроприаций.

После заката хлынул тропический ливень. Уже по грязи на пароходы начали свозить и пехоту. На берегу оставались брошенные пустые ящики из-под продуктов, порванные мешки, сломанные вещи и прочие следы пребывания большого количества хорошо обеспеченного народа на сравнительно малом куске земли. Ливер с бойни собрали и, по совету рыбаков, выбросили в указанных местах бухты для прикорма рыб. На ближайшие недели-две отменная рыбалка им была обеспечена.

В половине первого ночи караван покинул гавань, ориентируясь по огням, зажженным на брандвахте, вставшей на якорь в проходе еще на закате. Флагманский «Терек» первым вышел из гавани и прикрывал остальных. Замыкавший колонну «Анадырь» вывалил себе за корму полдюжины мин, перекрыв вход в бухту. Тьма тропической ночи скрыла эту «шалость» от лишних любопытных глаз.

В том, что японские агенты на берегу уже наверняка «срисовали» курс, каким русские покидали Наха, а еще раньше видели постановку заграждений, Артшвагер не сомневался, так что в случае поспешной попытки воспользоваться проходом противника теперь ждал неприятный сюрприз.

Потом все четыре парохода, вспомогательный крейсер и сразу же двинувшийся следом за ними трофей, погасивший все освещение, темными тенями выскользнули вдоль берегового рифа и, преодолевая набиравший силу осенний шторм, повернули на юг. Их путь теперь лежал к островам Бонин, где предстояло встретиться с уже шедшей туда из Новой Гвинеи эскадрой вице-адмирала Дубасова. Если все пройдет по плану, то чуть позже туда же должен был подтянуться практически весь Тихоокеанский флот, и не только он.

Приемники радиотелеграфа наглухо забивало атмосферными разрядами, но к утру гроза ушла, только шторм продолжался. Принималось активное японское телеграфирование. Нас, похоже, уже хватились. Немного послушав все это, Артшвагер не удержался от еще одной проказы. Транспорт «Корея», имевший передатчик фирмы «Маркони», аналогичный устанавливавшимся на английских торговых и военных судах, выдал в эфир сообщение: «Остановлен русским крейсером. За ним на западе еще дымы!» А дальше неполные координаты места с указанием только широты примерно на полпути между Окинавой и островами Данджо и обрыв на полуслове без указания авторства депеши.

* * *

Крейсера Егорьева, покинув Окинаву, ушли в район между островами Бородино и островом Роса, где уже через день встретились с объединившимися конвоями, пришедшими из Европейской части страны. Еще ночью была установлена устойчивая радиосвязь с приданными им связными эсминцами, что серьезно упростило всю процедуру. После взаимного опознавания по коротким кодовым депешам выяснили координаты района их нахождения и двинулись прямиком туда.

Вскоре после рассвета увидели расходящиеся дымы двух судов. Повернув на них, обнаружили пароходы «Цесаревич Георгий» и «Королева Ольга». После визуального опознавания они направили крейсера к основному каравану, а сами остались на позиции. Только спустя полчаса следования указанным курсом увидели впереди множество дымов, а потом и сам конвой.

Он состоял из четырех транспортов первого эшелона, с которыми держались пароходы «Шлезвиг» и «Цецилия», пришедшие из Шанхая, и семи судов только вчера подтянувшегося второго эшелона. Еще два судна ушли южнее, являясь таким же парным дозором, что встретил Егорьева на северном фланге. Аналогичные авангардные группы держались западнее и восточнее. Таким образом, общая численность каравана превышала два десятка единиц.

Командовавший всем этим капитан первого ранга Лозинский еще две недели назад привел в первую контрольную точку ропитовские[16] пароходы «Одесса», «Королева Ольга», «Император Николай II», «Цесаревич Георгий» и «Великая княгиня Ксения» с частями 15-го драгунского Александрийского полка полковника Келлера из Варшавского военного округа на борту.

Спустя два дня к нему присоединились доброфлотовские «Саратов», «Нижний Новгород» и «Екатеринослав», тоже пришедшие с Черного моря и загруженные предметами снабжения и сводной артиллерийской бригадой из того же округа с лошадьми и прочим сопутствующим хозяйством драгунского полка. Они принесли тревожную весть о подозрительном небольшом парусном судне, виденном накануне и ушедшем в направлении островов Бородино, считавшихся необитаемыми.

Лозинскому, так же как и командирам судов догоняющего транспортного отряда, показалось маловероятным, что небольшая парусная лодка может вести промысел почти в двух сотнях миль от ближайшей населенной земли – Окинавы. Тут же решили организовать экспедицию по ее следу.

Более всего для этого подходил «Цесаревич Георгий». Довольно быстроходный, но не такой большой, как остальные. Его и снарядили. Для страховки с ним двинулся «Нижний Новгород», лучше всех разглядевший искомое суденышко. Условились, что «Георгий» выдвинется вперед, а в случае появления чего-либо подозрительного уйдет куда-нибудь в сторону. А «нижегородцы» в этом случае сразу двинут назад, к остальным, чтобы предупредить.

На рассвете разведка уже находилась в виду островов. Причем тот же самый парусник снова попался на глаза. И он явно шел от южного, самого крупного из них. А над самим островом, точнее над его юго-западным склоном, курился легкий дымок, верный признак человеческого жилья.

С «Георгия» сразу сообщили обо всем этом на державшийся в восьми милях позади «Нижний Новгород», немедленно начавший разворачиваться на обратный курс. Но командир головного из разведчиков придержал его, решив сначала осмотреть острова, а уже потом думать, как быть дальше.

Подняв французский торговый флаг, подошли ближе и остановили рыбацкое суденышко, попросив продать им свежей рыбы. Его экипаж оказался простыми рыбаками, ни слова не понимавшими ни по-английски, ни по-немецки, ни по-французски. Объяснялись жестами. Выяснилось, что они живут на Южном Бородино. Их там 53 человека, в том числе женщины и дети. Поселились пять лет назад. Рыбаки и крестьяне.

Тогда попросили еще и пресной воды, чтобы осмотреть остров и селение. Высадка на берег оказалась довольно непростым делом. В той узкой расщелине, где причалило местное суденышко, в качестве пристани использовались лишь чуть обтесанные для удобства камни, сбегавшие вниз высокими ступенями, неустанно облизываемыми волнами. Высадив четверых, шлюпка отошла от берега. Дожидаться их подальше от полосы прибоя показалось безопаснее.

Поднявшись из прибойной зоны, оказались на довольно ровной местности. Вокруг были буйные дикие заросли. Только на небольших отвоеванных у них участках начали разбивать тростниковые плантации. Ближе к селению попадались уже и убранные поля ржи и пшеницы. Поселок состоял из хлипких хижин с высокими соломенными крышами. Никакой администрации и почты с телеграфом не было.

Выяснилось, что единственным способом общения с окружающим миром является торговля. В конце лета, когда ветры благоприятные, селяне возят урожай и прочее для продажи на Окинаву. Больших пароходов за все время у острова не видели. Свежую рыбу охотно согласились сменять на соль. Предложили взять еще вяленую и копченую, а также циновки и тростниковый сахар в обмен на крупу, керосин и муку.

Наличие целой колонии в здешних местах стало полной неожиданностью. Согласно полученным от светлейшего князя Ливена в Сайгоне последним сведениям, дополненным выдержками из отчетов Добротворского и захваченных в Окинавской администрации бумаг, власти Рюкю не давали разрешения на заселение островов Минами, Кита и Оки, как называются у японцев оба острова Бородино и остров Роса. Да и сами эти клочки суши с береговой линией из грубых коралловых скал без пляжей и с почти постоянными большими волнами с океана мало подходили для жизни. Что теперь с этим делать, было не ясно.

После некоторого размышления решили оставить все как есть. На Окинаве местные уже в этом году были, чтобы кто-то заглянул сюда – маловероятно. А даже и заглянет, что они скажут? Был пароход, ушел и все. Получив рыбу и вручив аборигенам на память еще и французскую фуражку, прихваченную кем-то в Сайгоне как сувенир, «Георгий» дал ход. Как только стало возможно отправить светограмму напарнику, доложили результаты разведки и повернули на север, только ночью, дав большого кругаля, вернувшись к своим.

К этому времени порядки на конвое поменялись радикально. После почти суток нервного ожидания Лозинский до глубины души проникся мыслью, что здесь идет война, а не курорт. И потому случиться может всякое. Надо к этому быть готовым, насколько это возможно. После чего весьма энергично принялся доводить ее до подчиненных, добившись неплохих результатов. Дожидаясь назначенных наместником начальников эшелонов, под чьим командованием предстояло добираться до своих берегов, он успел организовать службу как полагается, с дозорами и ближней разведкой, используя для этого наиболее быстроходные суда.

Именно они и обнаружили шедшие из Шанхая посыльные «Шлезвиг» и «Цецилию», на которых и добрались до своих подопечных назначенные уже наместником новые начальники эшелонов. Те высоко оценили принятые меры безопасности, отметив, что они даже основательнее, чем планировали организовать сами, при том что техническое обеспечение явно слабее, их эффективность оказалась выше. В полной мере оправдалась поговорка: «Голь на выдумки хитра».

Рюмин с Чихачевым, после совместного обсуждения данного вопроса еще в Шанхае, предполагали обеспечить дальнее охранение каравана посменно теми двумя пароходами, на которых добирались до места сами. Дело в том, что на них установили станции беспроволочного телеграфа, добытые еще зимой стараниями полковника Дессино. Эти аппараты изначально хотели отправить в Порт-Артур, но не успели, и после капитуляции крепости они оказались аж в Сингапуре, где и пылились какое-то время в портовых складах без всякой пользы[17].

Непонятным образом на проходившую мимо эскадру Рожественского, а потом и Небогатова они тоже не попали. Возможно, разминулись в пути. Но в итоге про них все же вспомнили. Отправленный за ними пароход «Тунчжоу» доставил их в Шанхай, а уже там представитель фирмы Круппа господин Мендель, к тому времени более полугода активно сотрудничавший с нашим военным агентом, привез из Циндао бригаду рабочих, быстро установивших их на пароходах.

Получив в свое распоряжение радиофицированные транспорты, новые начальники эшелонов, совершенно не имевшие опыта боевого планирования, уже не особо задумывались о прочих возможных способах организации дальней дозорной службы, ведь самое простое, хоть и недостаточно эффективное решение лежало на поверхности. Так что потом они сосредоточились исключительно на проработке деталей предстоящей проводки, в то время как болтавшийся в это время в океане капитан первого ранга Лозинский, озабоченный большой заметностью разраставшегося и густо дымившего соединения, искал способы его сокрытия от посторонних глаз, не имея под рукой столь передовых технических решений. Буквально случайно угадав технологию парного дозора при организации разведки островов Бородино, он именно на этом все и построил. В результате такие дозоры на всех направлениях обеспечивали максимальную скрытность, не выдавая себя в эфире, который наверняка слушали не только мы, но и японцы. Благодаря им всю эту армаду до сих пор никто не видел. От любого дымка или паруса на горизонте, не несшего условного вымпела на шаре или змее над мачтами, успевали уклониться, выставляя напоказ всего один пароход из всех. Второй участник дозора, всегда находившийся на отшибе, в поле зрения не попадал и использовался как посыльный.

Вчера подошел и эшелон, возглавляемый капитаном второго ранга Евницким. Он привел с Балтики закупленные Морведом еще зимой «Нарву», «Ангару», «Борго», «Гапсаль», «Кронштадт», «Лахту», «Николаев», «Ораниенбаум», «Ревель», «Ригу» и «Сестрорецк». Предполагалось использовать их для организации перегона латиноамериканских крейсеров, но там так и не смогли договориться. С тех пор они и тихо отстаивались в Либаве под доброфлотовским флагом. А вот сейчас пригодились. Большая часть этих судов приняла грузы в немецких портах, прочие – в Дании, Либаве и Кронштадте.

На них доставили уже давно ставшие дефицитом во Владивостоке судоремонтные и машинные материалы, а также электротехнические изделия, телеграфное оборудование и снаряды, изготовленные на немецких предприятиях, патроны винтовочного калибра бельгийского и датского производства, пушки и мины заграждения, снова изъятые из арсеналов, с кораблей или с береговых батарей Балтийского флота.

Почти одновременно с караваном балтийцев прибыли и эсминцы из Циндао с последними инструкциями. Немцы успели подлатать на них котлы и заменить изношенную паровую арматуру, и к последнему рывку конвой оказался вполне готов, так что тянуть с этим не стали, сразу начав формирование походных колонн. Эсминцы погасили свои топки, подав якорные цепи для буксировки на «Ригу» и «Одессу», явно выделявшиеся на общем фоне своими габаритами. Довески в четыреста с небольшим тонн их вряд ли затруднят на переходе. Курс проложили, обходя Окинаву по широкой дуге с запада, не доходя до Миякодзимы.

Пока развернули и двинули в нужном направлении свою армаду, далеко раскинувшуюся во все стороны, прошло немало времени, и наступило 11 октября. В этот день в назначенной точке встретились с «Фюрстом Бисмарком». Огромный высокобортный двухтрубный крейсер, окрашенный в белый и желтый цвета, был сопоставим по габаритам с нашими «Пересветами». Три ряда иллюминаторов в бортах, мощные гусиные шеи шлюпочных кранов и массивные двухорудийные башни в носу и корме подчеркивали его суровую стать. Несмотря на кажущуюся тяжесть, он легко держался на крупной зыби, шедшей с запада и изрядно донимавшей миноносников.

С него передали поздравления с победой в Маньчжурии от контр-адмирала Мольтке, а также сообщили, что англичане, как и предполагалось, караулят только маршруты, идущие от Формозы вдоль берега, и далее условной линии между Цзылуном и Квельпартом не ходят, а японцев вообще в море не видели. Только одиночные пароходы, путешествующие на свой страх и риск. Более подробно вся диспозиция излагалась в рапорте, уже отправленном катером.

На том же катере все начальники конвоя перебрались на борт германского крейсера для совещания. Хотя предварительный план уже и был составлен, основываясь на котором адмирал Мольтке получил свои инструкции, требовалось уточнить кое-какие моменты. Много времени это не заняло, и спустя полчаса все уже разъехались по своим кораблям, прихватив попутно свежие газеты.

После этого, используя мощную станцию «Бисмарка», передали условную телеграмму о начале движения в соответствии с графиком и отпустили немца вперед. Его высокий силуэт скоро скрылся за горизонтом, но дым из вида головного дозора не пропадал. Младший флагман Восточно-Азиатской крейсерской эскадры, как и договаривались, обеспечивал разведку впереди по маршруту. Море оставалось совершенно пустым. Лишь к вечеру далекий дымок мазнул горизонт на востоке, но скоро исчез. Спустя два дня с немца передали слабой искрой, что приняли депешу с Цусимы. «Все без изменений». Ему ответили так же едва слышно, чтобы только добить до авангарда, что «приняли, исполняем». А к вечеру уже встретились с нашими броненосцами и «Безупречным».

Подготовить к переходу «Аврору» так и не успели, в основном по причине выхода из строя «Камчатки». Минимально необходимый ремонт броненосцы заканчивали уже исключительно своими силами. Оборудованные на них кузни и пневматические станции со всей сопутствующей оснасткой очень пригодились, но подлатать еще и крейсер оказалось выше их возможностей.

Было обидно, и в знак протеста решили потрепать японцам нервы, в первой половине дня появившись всей армадой у острова Коджедо и обстреляв прикрывавшие восточный пролив укрепления. Потом подвергли демонстрационной бомбардировке издалека еще и гавань Фузана. Причем били только главными калибрами и конкретно по районам батарей, стоянкам судов, расположению армейских лагерей и складам, сразу по достижении накрытий перенося огонь на следующую цель. Просто давая понять, насколько мы теперь обо всем информированы, и экономя боеприпасы.

На эскадре все уже знали, что воздушная разведка оказалась очень успешной. Баратов с Подзоровым свою задумку выполнили блестяще. Хоть и досталось обоим крепко, слава богу, что живы остались. Почти все снимки с аэростата, несмотря их непростой путь до стола в адмиральском салоне, удалось распечатать в хорошем качестве. Так что благодаря им, а также многочисленным пометкам на карте и в просушенном и изученном вдоль и поперек блокноте, у штабных сформировалось четкое представление, где и что там у японцев припрятано. Хорошо видимые из артиллерийских рубок ориентиры после сравнения с фотографиями позволяли бить прицельно, не входя в зону возможного ответного огня. С такими данными подавить береговую оборону становилось делом техники, после чего хоть сейчас десант завози. Однако пока было не до того, да и снарядов в погребах не так чтобы вдосталь.

Тем не менее, похулиганив у Фузана, двинулись к бухте Память Дыдымова в двадцати с небольшим милях севернее. Шли вдоль берега, не таясь, выслав вперед разведку, чтобы не позволить никому улизнуть оттуда. Скоро впереди показалась вершина горы у входа в нее, прозванная Соломоновой Башней, а потом и мыс Тихменева, западнее которого и располагался обширный вход.

«Богатырь» с эсминцами был уже там и, судя по доносившимся звукам стрельбы, занимался делом. С него сообщили, что обнаружили четыре небольших дозорных судна и множество корейских рыбацких и каботажных шхун. Эсминцы уже прикончили сторожевики и заканчивают сбор пленных экипажей. Корейцев не трогали, хотя часть из них наверняка тоже мобилизована. Поскольку осмотр и разбирательство с этим могли занять много времени, не стали даже начинать, повернув на северо-восток и велев Егорьеву нагонять по готовности.

Смеркалось. Дальнейший осмотр бухт уже не имел смысла. Всех наверняка предупредили, так что, отведя душу, ушли в Японское море. На оставшемся пути до главной базы не встретили ни одного корабля. Всех удивило, что даже попыток преследования предпринято не было. С наступлением темноты, на всякий случай, неизменно меняли курс, но с первыми лучами солнца снова видели только ровную водную гладь вокруг. Так спокойно и дошли до Владивостока к закату 15 октября.

А там уже ждали и встречали. Сначала, как положено, в соответствии со строгими порядками неспокойного военного времени, миноноски и шаланды с тралами, а уже потом, когда втягивались в Босфор Восточный, батареи, гремевшие салютными залпами, а следом и причалы, сверкавшие надраенной медью оркестров, как и должно встречать победителей.

Глава 13

А на сыпингайских позициях после визита наместника и случайно совпавшего с ним приезда великого князя Михаила словно очнулись от спячки. Тупое накопление сил для достижения решительного перевеса сменилось активной деятельностью, направленной на повышение боеспособности того, что уже имелось, пусть даже в ущерб доставке дополнительных подкреплений.

Заметную помощь в этом оказал и неожиданно для многих вернувшийся обратно к своей армии генерал Гриппенберг, а особенно предварявшая его приезд телеграмма его императорского величества, оказывавшая особое благоволение генералам Штакельбергу, назначавшемуся командующим всеми войсками в Маньчжурии, и Гриппенбергу, а также всем их благим начинаниям в деле подготовки войск к решительному наступлению.

Против такого довода открыто возражать уже никто не решался. А когда из Владивостока вернулся еще и великий князь Михаил, сразу же активно взявшийся за штабистов и тыловиков, дело явно сдвинулось с мертвой точки. Теперь все усердно, до седьмого пота, причем обильно выступавшего на спинах и лбах не только у солдат, но и у офицеров, готовились воевать не столько числом, сколько умением и правильным оснащением.

С теми же, кто не желал или не мог вписаться в новую концепцию, несмотря на жесточайший кадровый голод, расставались без сожаления, параллельно выделяя из самых толковых нижних чинов людей, способных командовать на поле боя, повышая их порой даже сразу через одну-две ступени в званиях. Причем вопрос происхождения новоявленных «благородий» имел самое последнее значение. Главное, чтоб дело разумел.

Были составлены специальные инструкции, в обязательном порядке вменявшиеся к исполнению всеми командирами, начиная от батальонных и выше, вплоть до командиров корпусов. По этим инструкциям сильно укрепленные позиции предписывалось обходить, принуждая противника к отступлению не геройскими штыковыми атаками, а глубокими охватами флангов. Штурмовать следовало только ключевые пункты обороны, представлявшие угрозу или препятствие для дальнейшего движения войск, но и те лишь после массированного обстрела и с наличием достаточных сил для последующего развития успеха.

Новый командующий генерал Штакельберг упорно насаждал настоятельно рекомендованные Михаилом Александровичем и Рожественским порядки. Однако, прекрасно понимая, что в разумные сроки полностью перекроить всю армию просто не реально, в первую очередь распорядился заняться наиболее боеспособными частями.

В первой и второй армиях были реформированы по три дивизии, именовавшиеся теперь специальными дивизиями прорыва. Их укомплектовали до полных штатов новыми осадными и полевыми орудиями и личным составом, уже имеющим большой боевой опыт. Пехота в них начала обучаться немецкими инструкторами ведению боя в рассыпном строю и самоокапыванию. В порядке эксперимента в них также изучали и осваивали новейшие наставления по стрельбе, разработанные генералом Гриппенбергом за время его вояжа в столицу и обратно[18]. Доля резервистов в таких частях составляла не более десяти процентов, в то время как в остальных войсках на линии соприкосновения кое-где достигала тридцати, а в резервной 3-й армии и семидесяти процентов. Нормы снабжения боеприпасами для них были увеличены сначала в восемь, а потом даже в двенадцать раз относительно обычных штатов.

Именно необходимостью накопления большого запаса снарядов и патронов, постоянно подвозившихся как из европейских округов, так и из Владивостока и Николаевска, куда они теперь прибывали морем из Америки, объяснялось впоследствии столь позднее начало наступления. Но, как показали дальнейшие события, время этой отсрочки не было потеряно даром. К концу сентября японцам пришлось иметь дело уже совершенно с другой русской армией.

Войска Штакельберга пришли в движение с рассветом 25 сентября. Первым, как и ожидали японцы, активизировался их правый фланг. После сильного, но непродолжительного артиллерийского обстрела 2-я Маньчжурская армия генерала Гриппенберга двинулась вперед. Сначала 25-я пехотная дивизия генерала Пневского из 16-го армейского корпуса начала наступление с плацдарма на правом берегу реки Сяшузы в направлении Кайпинсяна. Почти одновременно, под прикрытием артиллерии, начали наводить переправу через реку Ляохэ выше впадения в нее Сяошузы саперы из 41-й дивизии этого же корпуса. Передовые японские позиции были взяты уже к полудню, и бои развернулись на подступах к Кайпинсяну. А к вечеру, форсировав Ляохэ, части 41-й пехотной дивизии Бигера двинулись на Сяотайцзы.

Поскольку уже в первые часы наступления на обоих этих направлениях проявили себя более сотни стволов русской полевой и осадной артиллерии, чей огонь корректировался с аэростата, японцы окончательно поверили в то, что это и есть основное направление удара. К наметившимся прорывам были выдвинуты резервные бригады от Факумыня и Тундзякоу, а также резервы армии Оку.

На следующий день, несмотря на наращивание наступавших сил путем введения 10-го армейского корпуса, начавшего переправляться западнее, продвижение корпуса генерала Топорнина замедлилось. Удалось только расширить плацдарм и взять селение Лицзявопу на самом левом фланге обороны противника. Одной из причин замедления являлась вторая линия обороны японцев, которая оказалась укреплена намного сильнее. Это было известно нашей разведке, поэтому от безнадежных атак в лоб, гарантировавших большие потери, до подтягивания артиллерийских парков воздерживались.

Вообще с самого начала наступления постоянно присутствовавший в штабе Штакельберга великий князь Михаил строго следил за тем, чтобы во всех корпусах четко следовали инструкциям, составленным новым штабом командующего войсками в Маньчжурии.

Для дальнейшего охвата японского левого фланга и действий в тылах генерала Ноги вперед выдвинулись казаки Уссурийской конной бригады генерала Самсонова. Не ввязываясь в серьезные бои, они нарушали связь в тылу 3-й японской армии, но переправиться через Ляохэ им не удалось из-за мощных японских заслонов, усиленных артиллерией и пулеметами.

Из опроса захваченных пленных удалось узнать, что, опасаясь именно этого, еще накануне японцы начали переброску дополнительных полков из Телина за реку Ляохэ, продолжая усиливать армию Ноги прочими резервами. Однако со своих передовых позиций они не сняли ни одного батальона, опасаясь ударов и на других направлениях.

Их разведка доносила об активном движении и расширении конно-железной дороги восточнее хребта Бейдин. Поскольку там и так проходила хорошая мандаринская дорога, сооружение в дополнение к ней еще и полноценной железнодорожной ветки говорило о том, что со снабжением расквартированных севернее Нанчензо войск она не справляется. Судя по тому, что к началу наступления русские точно так же проложили железную дорогу вдоль фронта к своему правому флангу, под Нанчензо тоже ожидалось наступление.

Японские опасения вполне подтвердились, когда утром 27 сентября там начали стрелять осадные пушки. После получасовой бомбардировки вперед пошла пехота, сумевшая в нескольких местах у мандаринской дороги сбить противника с передовых позиций и достичь окопов первой линии обороны, создав фланговую угрозу удержавшимся частям.

Видя это, японцы быстро откатились на вторую, основную линию, опиравшуюся на более основательные капитальные позиции. Отвод войск из первой линии окопов должен был позволить сохранить людей и оружие, оторваться от русских цепей и более основательно подготовиться к отражению штурма самого города.

Однако, вопреки ожиданиям, завладев первой линией обороны, русские продолжили стремительное продвижение, хотя на подходах к японским укреплениям почти полностью лишились артиллерийской поддержки. Судя по редким залпам единичных орудий, нащупывавших японские батареи, редуты, траншеи и люнеты, большинство их пушек оказались далеко в тылу, в то время как японская артиллерия, наоборот, имела теперь очень выгодные позиции. Вскоре после полудня над мандаринской дорогой показался русский аэростат, но и с его появлением стрелять чаще русские не стали, продолжая под непрекращавшимся шрапнельным огнем накапливать силы для атаки.

Японцы активно противодействовали, введя в дело всю свою артиллерию и, судя по поступавшим с шара донесениям, спешно насыщая позиции пехотой. Однако генерал Мейендорф, имея однозначный приказ, продолжал выдвигать на исходные рубежи для атаки наиболее боеспособные дивизии своего первого армейского корпуса. Как только стало ясно, что японцы ввели в дело всю свою артиллерию, и ее расположение удалось выяснить наблюдением с воздуха, окрестности огласились невиданным доселе грохотом залпов сразу нескольких десятков тяжелых орудий морского калибра.

Когда первые снаряды долетели до назначенных им целей, даже на исходных позициях нашей залегшей пехоты казалось, что земля под ногами начала ходить ходуном. Что же творилось на японских укреплениях, вообще трудно представить. В воздух взлетали куски размолотых бревен и досок вперемешку с тоннами вздыбленной земли, засыпавшей толстым слоем все, что было вокруг, еще живое и уже мертвое.

Это открыла огонь Тяжелая железнодорожная артиллерийская дивизия особого назначения. Все цели для ее орудий калибром в 6, 8, 9 и 11 дюймов были уже пристреляны редким огнем приданных пристрелочных батарей, и теперь велся методичный массированный огонь на поражение. Хотя по причине невозможности обеспечения высокой степени механизации процессов заряжания в полевых условиях скорострельность самых больших пушек была не высока, разрушающее воздействие их снарядов с лихвой перекрывало этот недостаток.

Грохот, шедший переливами из-за спины передовых русских частей, стоял в течение двух часов, после чего даже начал усиливаться, сливаясь в сплошной тяжелый гул. Так как ответный огонь японских пушек захлебнулся еще в самом начале, на завершающем этапе артподготовки накоплению сил и развертыванию русских гаубичных и конных батарей на новых позициях уже ничто не мешало. Так что в конце бомбардировки на позиции, занятые самурайской пехотой, обрушился еще и дополнительный ураган из снарядов всех сконцентрированных в полосе наступления полевых пушек и гаубиц. Их разрывы, уже вполне привычной величины, но небывалой до того частоты, быстро заполнили промежутки между здоровенными черными столбами выворачиваемой наизнанку земли.

Такой мощный комбинированный обстрел оказался подавляющим не только для противника, но и для наших наступавших войск, никогда раньше ничего подобного не видевших. Вопреки первоначальным планам, несмотря на энергичные действия унтеров и офицеров передовых цепей, двинуть корпус в атаку удалось не сразу после прекращения обстрела, а только через пятнадцать минут после этого.

С японских позиций им навстречу уже захлопали первые винтовочные выстрелы. Они становились все чаще. Но быстро набиравший силу ружейный огонь из разрушенных укреплений оказался совершенно не точным и только взбодрил растерявшуюся, хоть уже и опытную, матерую пехоту, оказавшуюся благодаря этому в хорошо знакомой, привычной обстановке. Даже разрывы немногочисленных шимоз и шрапнелей с единичных уцелевших орудий уже не смогли остановить накатывавшуюся русскую волну.

Вторая линия обороны на перепаханном снарядами участке левее и правее тракта была взята с ходу и с минимальными потерями. После этого прорыв начали расширять, атакуя с флангов ближайшие японские позиции. Здесь уже столкнулись с организованным сопротивлением, но все укрепления, оказавшиеся в зоне видимости участка первого удара, поспешно покидались войсками противника после первых же пристрелочных залпов нашей артиллерии.

Эффектное уничтожение долговременных оборонительных сооружений у дороги было хорошо видно японцам как на восточных склонах хребта, так и с поднимавшегося вверх правого фланга армии Ноги. Повторения подобной участи для себя лично никто, естественно, не хотел. Да и командование не видело необходимости оставлять войска на убой в опасной зоне. На дальности стрельбы тяжелых русских пушек в десять-двенадцать верст в обе стороны от тракта японцев вскоре не осталось вовсе. При этом расход снарядов до конца дня упал до чисто символических цифр, так как разрушать уже ничего не приходилось.

С шара хорошо видели колонны пехоты, отводившиеся в глубину оборонительных порядков. Артиллерии у противника на этом участке осталось мало, что не позволило отбить наши штурмовые колонны, сразу же начавшие преследование, сбивая японские заслоны. Путь на Нанчензо оказался свободен. Остававшиеся там японские войска и обозы пытались оказать сопротивление, но к вечеру тоже были сбиты и отступили вдоль дороги в направлении Кайюаня, оставив нашим войскам богатые трофеи.

Так первый раз показали себя устаревшие береговые орудия морских крепостей, поставленные на железнодорожные платформы. Усилиями великого князя Михаила и полковников Дурляхлера и Миллера в железнодорожных мастерских от Читы до Харбина и Никольск-Уссурийска в кратчайшие сроки было сооружено 16 тяжелых артиллерийских поездов, имевших каждый от двух до восьми орудий на вооружении в зависимости от калибра. После формирования поезда укомплектовали пристрелочными гаубичными батареями и платформами со 120-миллиметровыми пушками Кане, поскольку дальности стрельбы обычных гаубиц для пристрелки удаленных целей не хватало. Старые пушки на лафетах, переделанных под оптимальные углы возвышения стволов, били заметно дальше. Для большего эффекта всю тяжелую железнодорожную артиллерийскую дивизию особого назначения снабдили еще и воздухоплавательной ротой.

Для своего применения это формирование обязательно нуждалось в железнодорожном полотне и ровной площадке с твердым грунтом. Но это в теории. Как показали первые же учебные стрельбы, приходилось строить вообще целый железнодорожный городок с четырьмя-пятью параллельными или близко расположенными ветками, чтобы избежать чрезмерного вытягивания в длину. А для этого к дивизии пришлось пристегнуть еще и целый железнодорожный батальон. Но эти хлопоты с лихвой компенсировались производимым эффектом. Обладая тяжелыми снарядами и значительной дальнобойностью, она могла гарантированно разрушать любые укрепления с безопасной для себя дистанции.

После формирования и комплектования в течение трех недель все это с остервенением училось готовить предстоящий район применения, организованно выдвигаться на позиции и точно стрелять, изведя на такое бестолковое дело, по мнению начальника артиллерии тыла войск Дальнего Востока, просто огромное количество боеприпасов.

Причем столь громогласные стрельбы требовалось еще и максимально засекретить, для чего пустили слух о подожженном японскими лазутчиками эшелоне боеприпасов, который все еще горит и взрывается, разбрасывая свое опасное содержимое по окрестностям. Потому и оцепление выставили, в которое согнали все небоеспособные части из охраны тыла, которые теперь бывалые унтера учили «Родину любить», имея на них далеко идущие планы. Полевое охранение и в боевых условиях нужно будет.

А тыловых господ офицеров, уже привыкших быть на войне, со всеми привилегиями, но в безопасности, гоняли в хвост и в гриву гвардейские офицеры из личного конвоя великого князя якобы за упущения в охране, повлекшие столь тяжкие последствия. В итоге, под угрозой наметившегося краха карьеры, самые безнадежные из «пригревшихся» добровольно подали в отставку, а прочие предпочли либо научиться кое-чему прямо здесь, либо перевестись в передовые части, где также угодили под переформирование.

В общем, хлопот с этой громоздкой и безумно дорогой игрушкой любимого братца императора всем тыловым службам, начиная от управления ветеринарного инспектора тыла до управлений начальника инженеров и начальника артиллерии вместе со штабом тыла войск Дальнего Востока, хватило с избытком.

Отсюда возникла устойчивая неприязнь тыловиков всех уровней к самой дивизии и ее весьма суровому командованию, скорому на расправу. Кляузы во все инстанции хлынули широким потоком, породив массу слухов даже в столице. Зато у солдат, прочувствовавших эффективность нового вида осадной артиллерии на своих шкурах, дивизия сразу начала пользоваться огромным уважением. В дальнейшем длинное и многословное обозначение Тяжелой железнодорожной дивизии особого назначения было перекроено солдатской молвой в «Михайловский орган».

Нодзу немедленно затребовал подкреплений, особенно в части артиллерии, так как в первый же день боев на своем участке лишился более двух третей пушек. Лазутчики сообщили, что из ближайших русских тылов севернее Кайюаня с наступлением темноты начали доноситься звуки строительства. Вероятно, прокладывается новая ветка железной дороги для дальнейшего продвижения этих монстров.

Такое известие сильно встревожило штаб Оямы, тут же приказавшего направить туда всю осадную артиллерию из резерва. Кроме того, из состава 1-й армии Куроки было приказано отправить на запад 2-ю бригаду принца Канина для утреннего флангового удара по глубоко продвинувшимся русским колоннам. Вдобавок к принятым мерам, одновременно с возобновлением русского наступления утром 28 сентября, гвардейская дивизия должна была также поддержать действия Канина, начав наступление на Нанчензо с востока.

На участке 3-й армии, ценой огромных потерь, японцам пока удавалось сдерживать натиск русских корпусов, несмотря на невиданную до этого концентрацию нашей полевой артиллерии. Для отвлечения внимания и создания угрозы окружения правого фланга увязшей в наступлении второй русской армии Ояма приказал с рассветом 28 сентября также начать активную демонстрацию по всему фронту 2-й армии генерала Оку. Особенно настойчиво предписывалось действовать у мандаринской и железной дороги. Это решение, как выяснилось чуть позже, оказалось роковым, фактически приведшим к полной катастрофе уже к вечеру следующего дня.

Едва утром 28 сентября первые цепи 5-й дивизии при поддержке артиллерии начали движение вдоль тракта на север, а полки 8-й дивизии поднялись в атаку против передовых русских позиций у железной дороги, на японские порядки обрушился огонь десятков пушек. Ответная стрельба японских батарей лишь немного ослабила этот обстрел, позволив атакующим с тяжелыми потерями начать отход к исходным рубежам. Однако как только японцы начали пятиться, в атаку поднялась уже русская пехота, на плечах отступающего противника ворвавшаяся в первую линию окопов. Так совпало, что в это утро русские тоже собирались здесь наступать, но японцы их немного опередили. Поэтому вдогонку отступавшим изрядно поредевшим японским цепям сразу и двинулись густые русские штурмовые колонны, быстро их настигшие.

Японская артиллерия уже не смогла оградить свою пехоту и пыталась отсечь вторые и третьи эшелоны русской пехоты, шедшие следом, но особо в этом не преуспела. В течение часа японцы полностью потеряли первую линию обороны вместе со всеми войсками, скопившимися там.

Артиллерия, постоянно находившаяся под огнем, несла большие потери и была вынуждена начать перегруппировку. Воспользовавшись тем, что большая часть уцелевших японских батарей временно не могла стрелять, поскольку вынужденно меняла позиции, русские стремительным броском достигли второй линии укреплений, но тут были отбиты плотным ружейным огнем.

Когда пехота отошла и залегла в четырех-пяти сотнях шагов от японских окопов, начав закапываться в землю, снова заговорили русские пушки. Был поднят аэростат, так что их стрельба оказалась довольно точной. Японцы в окопах несли потери, а русские продолжали накапливать силы для решительного броска.

Прекрасно сознавая эту растущую угрозу, Оку приказал выдвинуть резервную бригаду от Чантофу на северо-запад, намереваясь усилить свой левый фланг для последующего контрудара во фланг наступавшим. Одновременно затребовал резервов у Оямы для компенсации неожиданно тяжелых потерь. Но прежде чем пришел ответ, русские начали действовать еще агрессивнее.

Как только японцы снова развернули и ввели в дело свои батареи, наша артиллерия была вынуждена перенести огонь на их позиции, чтобы воспрепятствовать избиению залегшей в открытом поле пехоты, не достаточно быстро и не слишком умело окапывавшейся под быстро усиливающимся огнем. При этом часть осадных пушек уже не доставала до противника, а несколько выдвинутых вперед полевых батарей, развернутых на спешно выбранных открытых позициях, были быстро подавлены японцами.

Так сложилось, что в артиллерии японцы теперь явно превосходили русских и имели возможность даже обстреливать наши ближайшие тылы. После такого обстрела в районе железной дороги за первой линией японских окопов, где еще утром была ничья земля, занялся сильный пожар, дым от которого широким шлейфом уходил к западу.

С нашего шара постоянно сообщали о подходивших из японского тыла войсковых колоннах. Сильно вырвавшийся вперед на узком участке вдоль разобранной железной дороги 1-й Сибирский корпус генерала Генгросса нес постоянные потери от японской шрапнели. Сам генерал был ранен. К полудню казалось, что еще немного, и японцы, собравшись с силами, сомнут кое-как закрепившихся между их первой и второй линиями обороны сибиряков, но все изменилось за считанные минуты.

В 11:48 наши передовые колонны, вжимавшиеся в землю слева и справа от насыпи железной дороги, услышали у себя за спиной громовые раскаты, пришедшие почти сразу после легкой дрожи земли. А спустя несколько секунд небо заполнил тяжелый гул десятков ввинчивавшихся в воздух снарядов. Следом среди японских укреплений во многих местах вздыбилась земля, поднятая в воздух много выше общего фона разрывов, сразу очень густо покрывших позиции.

Даже в пятистах шагах от японских окопов земля буквально тряслась и подпрыгивала. Так продолжалось в течение получаса, после чего стрельба стихла. Это снова подала голос Тяжелая железнодорожная артиллерийская дивизия особого назначения, переброшенная за ночь на основную железнодорожную ветку и развернутая на загодя подготовленных позициях уже западнее хребта Бейдин.

Когда тяжелые пушки замолчали, в неестественной после такого грохота тишине стала слышна частая канонада западнее железной дороги, в которую вплетались пачки ружейных залпов. Это сразу после начала подавляющего обстрела перешел в наступление 8-й армейский корпус, двинувшийся вдоль мандаринской дороги на Чантуфу. Этот корпус также наступал на узкой полосе фронта, начав движение после массированного обстрела японских укреплений. Под натиском штурмовых колонн 4-й пехотной дивизии японцы начали пятиться, а после введения в дело еще и двух полков из состава 15-й дивизии русские достигли окопов второй линии укреплений, где начались яростные схватки.

Однако японской артиллерии довольно скоро удалось прижать к земле нашу пехоту из вторых эшелонов, а начавшиеся контратаки из глубины японских позиций сдерживались с большим трудом. Только когда прорвавшиеся через полностью уничтоженные укрепления вдоль железной дороги полки 1-й Восточно-Сибирской дивизии и два Уссурийских казачьих полка явно обозначили угрозу окружения остаткам 5-й японской дивизии, противник начал отход, но к этому времени стало уже поздно. Казаки, легко прорвавшись в общей сумятице в тыл противника, прошлись по позициям японских батарей, выведя из строя прислугу и сами орудия. Неся тяжелые потери в постоянных стычках с японской пехотой, они нарушали связь и не позволили японцам организовать фланговый удар по быстро продвигавшимся в прорыв колоннам вторых эшелонов наступающих войск. Укрепления третьей линии обороны и тыловые позиции, лишившись прикрытия артиллерией, были быстро смяты русской пехотой.

К вечеру у Сяотайцзы наступавшие с запада два полка 41-й дивизии из 6-го армейского корпуса генерала Топорнина, сведенные в ударную группу полковника Деникина, перерезали все пути отступления и встретились с дополнительно введенной в прорыв первой бригадой генерала Леша. Таким образом, замкнув кольцо окружения, в котором оказалась почти вся 2-я японская армия и три полка из 1-й дивизии армии Ноги.

Окруженные японские войска с севера и востока постоянно подвергались атакам 19-го и 13-го армейских корпусов из резервов третьей русской Маньчжурской армии генерала Бильденринга. Попытки прорвать окружение в южном, а затем в западном направлении, предпринятые в течение двух следующих дней, были успешно отбиты с огромными потерями для японцев. После чего они уже не имели снарядов и, видимо, испытывали острый недостаток в патронах.

Потрепанные дивизии Ноги и резервные бригады, потеряв почти всю артиллерию, спешно занимали позиции на третьей линии обороны, стягивая оставшиеся резервы к железной дороге. Генералу Нодзу было приказано атаковать левый фланг наступавших русских войск даже ночью. Но поскольку изначально 4-я японская армия готовилась к отражению русского наступления восточнее хребта Бейлин, на западных его склонах войск почти не осталось. Из-за труднопроходимой горной местности быстро развернуть крупные силы в западном направлении возможности не было. А разрозненные атаки остатков правого фланга армии Оку и подходивших частей Нодзу довольно легко отбивались массированным артиллерийским и пулеметным огнем.

Кроме того, под постоянным нажимом от Нанчензо Нодзу медленно пятился, оставляя одну позицию за другой. Даже фланговые атаки 15-й бригады из 2-й дивизии армии Куроки не замедлили движения генерала Мейендорфа, занявшего Кайюань к ночи 29 сентября.

Это известие вынудило Нодзу начать немедленный отвод остатков своей армии к железнодорожному мосту в пятнадцати километрах севернее Телина. К этому времени Ноги был вынужден оставить Факумынь и Тундзякоу под давлением наших 16-го и 10-го армейских корпусов.

Поскольку из-за отступления 3-й и 4-й японских армий и окружения 2-й левый фланг 1-й армии Куроки оказался оголен, он также был вынужден начать отход. Но, в отличие от центра и левого фланга японских войск, 1-я армия отступала в полном порядке, заняв укрепления по линии Кайюань – Лидзятунь, имея перед собой естественную преграду в виде реки, на левом берегу которой Куроки и встал в глухую оборону.

Несмотря на тяжелейшие потери, японцы смогли закрепиться на новой линии обороны, чему в немалой степени способствовали и промахи русского командования, позволившего оторваться от преследования остаткам армии Ноги. Отсутствие опыта проведения наступательных операций у высшего командного состава русских маньчжурских армий привело к потере темпа и большой неразберихе с тылами ушедших вперед корпусов.

В результате, достигнув занятых японцами рубежей, 10-й армейский корпус уже не имел запаса патронов, а снарядов оставалось только по 17 штук на орудие. А 16-й корпус, пытаясь атаковать от Тундзякоу в направлении Телина на узком участке, начал движение всеми штурмовыми колоннами одновременно, что привело к неизбежной путанице и свалке в передовых частях, оказавшихся под перекрестным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем. С большими потерями 41-я дивизия Бигера была вынуждена отойти на исходные рубежи, с трудом сдерживая яростные японские контратаки.

В таких условиях, безусловно, успешное наступление к 4 октября было приостановлено до подхода тыловых служб и налаживания нормального снабжения. За девять дней удалось продвинуться до сорока километров, полностью уничтожив 2-ю японскую армию, большая часть которой сдалась в плен уже 2 октября. Из состава 3-й японской армии попали в окружение и были разгромлены три полка 1-й дивизии, а резервная бригада потеряла не менее трети своих людей убитыми и ранеными. Нодзу лишился половины личного состава 6-й дивизии. В 10-й дивизии и резервной бригаде также были большие потери. Артиллерии осталось менее половины.

Хотя основные силы русских маньчжурских армий и прекратили движение вперед, натиск казаков на левом фланге японской обороны только усиливался. Конница Самсонова и Грекова очистила от японцев Сяофиншен и Тосинтунь, продолжая стремительное движение к Синминтину. Одновременно велась активная разведка вдоль Ляохе в поисках подходящих бродов или переправ. В двух местах южнее Донсязы удалось переправиться через реку и захватить плацдармы на ее левом берегу. Кавалерийские части быстро усиливались подходившей пехотой из состава 2-го стрелкового корпуса, что позволило к 6 октября расширить и объединить оба плацдарма в один большой, продолжая переправлять войска, что создавало угрозу уже для Мукдена.

Явно обозначившееся большое численное превосходство русских войск и неблагоприятная конфигурация линии соприкосновения вынудили японцев продолжить отступление, приступив к срочной эвакуации своих тыловых складов из Телина. Причем имущество вывозили сразу в Ляоян, поскольку в возможность удержания Мукдена в штабе Оямы уже не верили. Оставляя арьергардные заслоны, Ноги и Нодзу отводили основные силы, занимая кое-как оборудованные позиции западнее Телина, а Куроки, оставив удобный для обороны рубеж без единого выстрела, ускоренным маршем откатывался на юго-запад, чтобы занять оборону на северных подходах к этому городу.

Одновременно он растягивал свои боевые порядки на восток, чтобы максимально обезопасить правый фланг всей позиции, так как в образовавшемся промежутке между его армией и не успевавшим занять новую позицию Кавамурой уже активно действовали казаки и отряд Пинтуй, что вызывало сильные затруднения со связью и снабжением. Эти затруднения привели в итоге к тяжелым потерям в передовых полках 11-й дивизии, угодивших в хорошо спланированную засаду и оказавшихся, по сути, в окружении. Только когда русские, попав под удар подошедших остальных сил 5-й армии, ушли западнее, они смогли соединиться со своими основными силами.

Но в итоге вся армия Кавамуры, вынужденно ведущая свою собственную войну на крайнем восточном фланге почти без связи со штабом, так и не успела оказать какой-либо помощи войскам на центральной позиции. Начиная с 8 октября она увязла в боях с отрядом Ренненкампфа, продвигавшимся на Киузань для охвата правого фланга японцев. Уступая японцам численно, Ренненкампф действовал решительно, связав боем основные силы и приковав к себе резервы всей 5-й армии.

К 10 октября Ояма вынужден был отвести свои армии южнее Телина, где, наконец, снова удалось оторваться от преследования русских и заняться переформированием. Спешно окапываясь восточнее и западнее Тхенитуня, он пытался восполнить потери в 3-й и 4-й армиях за счет тыловых частей, но людей все равно не хватало. Еще хуже дела обстояли с артиллерией, но благодаря ослаблению морской блокады в ближайшее время ожидалась доставка новых артиллерийских и снарядных парков, уже выгруженных в Дальнем и Инкоу. Продвижение русских на Синментин удалось остановить с большим трудом.

К 12 октября распоряжением штаба Штакельберга наступление полностью остановилось. Хотя японские армии были сильно ослаблены и близки к полному разгрому, дальнейшие атаки неизбежно вели к большим потерям с нашей стороны. В войсках уже ощущался снарядный и патронный голод. Люди устали. Новая линия соприкосновения проходила от Синминтиня на Тхени-тунь и далее на восток. Обе стороны лихорадочно накапливали силы, но японцам уже нечем было компенсировать потерю почти четвертой части своих кадровых войск.

Поставленные в строй бойцы из тыловых и обозных частей ненамного повысили боеспособность потрепанных дивизий 3-й и 4-й японских армий. Понимая это, Ояма перевел гвардейскую дивизию и одну из резервных бригад армии Куроки в подчинение Нодзу. Едва успели закончить передислокацию этих войск, русские снова двинулись вперед.

На этот раз они ударили в лоб, вдоль железной дороги. С рассветом 18 октября японцы увидели перед своими позициями сразу два аэростата, а спустя несколько минут начался обстрел. Русские опять использовали массированный артиллерийский огонь для подавления первой линии обороны. Но теперь их артиллерия вела также заградительный огонь и по ближайшим тылам, препятствуя как подводу возможных подкреплений, так и отводу войск из разрушаемых редутов и окопов.

После полуторачасового обстрела стремительной штыковой атакой были взяты передовые позиции с обеих сторон железной дороги. Японцы изначально готовились только к обороне, поэтому их пушки были развернуты в тылу, чтобы только иметь возможность обстреливать предполье на предельной дальности. Таким образом Ояма пытался сохранить остатки своей артиллерии, поэтому в контрбатарейной борьбе ни одна батарея не участвовала. Зато когда русская пехота начала обосновываться на отбитых позициях, начался жестокий обстрел. Дальнейшее движение вперед было приостановлено, но только до тех пор, пока не открыли огонь тяжелые железнодорожные батареи.

В этот раз железнодорожные пушки не стали скрываться, а открывали огонь сразу после завершения пристрелки, постепенно наращивая давление. Самураи прекрасно видели выбросы огня залпов морских орудий, но ничем не могли их достать. В течение получаса оказались полностью уничтожены четыре японские батареи, остальные прекратили стрельбу, начав спешно менять позиции. Тогда морские пушки принялись за укрепления второй линии и те из первой, что создавали угрозу флангам наступавших дивизий. Японцы откатывались в свой тыл без всякого подобия порядка, не дожидаясь, пока их смешают с землей.

Уже к вечеру Тхенитунь был взят, но дальнейшее движение вперед 1-го Сибирского корпуса генерала Генгросса было приостановлено приказом из штаба, и его дивизии, вместе с подтянутыми резервами, занялись расширением прорыва.

К утру следующего дня вернувшиеся японские лазутчики докладывали, что ночью русские активно восстанавливали железнодорожное полотно на отбитых территориях. А с рассветом все повторилось снова. Сначала два воздушных шара над горизонтом, потом массированный обстрел обнаруженных укреплений, в том числе и тяжелыми калибрами, и атака с последующим подавлением выявленных очагов сопротивления, снова при помощи тяжелой артиллерии. К концу дня японцы снова отошли на десять-двенадцать километров, начав укреплять уже окраины Мукдена.

Для облегчения положения на центральном участке фронта Ояма решил нанести удар по левому флангу русских позиций свежей армией Куроки, еще не участвовавшей в боях. Атаки начались ночью, без поддержки артиллерии и сразу переросли в яростные штыковые схватки. Хотя в нескольких местах японцам и удалось зацепиться за первую линию наших окопов, развить свой успех они так и не смогли. После подхода из резервов 16-й пехотной дивизии Виленского округа русские начали теснить японцев, несмотря на сильный артиллерийский огонь, вернув все потерянные за ночь позиции.

К полудню японцам удалось выяснить, что артиллерии в зоне наступления только что переброшенной из Кореи и сразу введенной в бой 12-й дивизии у русских мало, поэтому Куроки решил усилить нажим на этом участке, введя в дело и резервную бригаду. К вечеру на стыке обороны 16-й пехотной дивизии и 2-го Сибирского корпуса они смогли вклиниться на шесть километров, но дальше не прошли. Неся постоянные потери от фланговых контратак, 12-я и 23-я бригады начали окапываться. Однако вскоре им снова пришлось отступать из-за резко изменившейся обстановки на левом фланге обороны.

Когда Ояма уже решил, что ему стала ясна предельно простая, но сокрушительная тактика Штакельберга, основанная на подавляющем огневом превосходстве, жестко привязанном к железной дороге, русские ее поменяли. Сначала в пользу японцев сыграла погода. С утра 20 октября пошел дождь, что делало невозможной корректировку огня с аэростатов. Даже когда дождь кончился, над позициями держалась плотная мгла. Обстрел с русской стороны был чисто символическим, а атак вообще не последовало.

Японцы спокойно перегруппировали силы, пополнив последними резервами потрепанные за последние два дня Гвардейскую и 2-ю дивизии, и продолжали усиленно закапываться в землю. Из тылов подтягивались обозные части, из которых формировали две новые резервных бригады. По железной дороге на север начали спешно перебрасывать батальоны из состава гарнизонов Дальнего, Порт-Атура и Инкоу.

Утро 21 октября тоже было пасмурным, поэтому никого не удивило, что под Мукденом никаких активных действий не велось. Но скоро в штаб Оямы начали поступать тревожные известия из Синминтина. Сосредоточив крупные массы пехоты и артиллерии на этом направлении, 2-я Маньчжурская армия генерала Гриппенберга перешла в наступление и быстро преодолела слабую линию обороны. Введенная в прорыв 5-я дивизия начала отсекать остатки левого фланга японских войск, а ее вторая бригада под командованием генерал-майора Юденича окружила город со всем гарнизоном и армейскими складами. Одновременно кавалерия Самсонова двинулась на Сандепу, а пехотные штурмовые колонны, обходя с тыла японские укрепления, пошли на восток. Генерал Ноги не имел связи со своими левофланговыми дивизиями и практически не мог управлять боем. К вечеру казачьи разъезды были замечены уже на левом берегу Хуньхе.

Все атаки первой армии генерала Куроки сравнительно легко отражали русские передовые части. Разведка докладывала, что дополнительных резервов на восточный фланг Штакельберг не направлял, сосредотачивая основную часть войск на западе. Для усиления успешно наступающей на левом фланге 2-й русской Маньчжурской армии туда переброшены все резервы и часть корпусов 3-й армии генерала Бильденринга.

Даже после отправки к Ноги двух резервных бригад русские имели там подавляющее превосходство, особенно в артиллерии, и продолжали продвижение, все больше загибая японцам левый фланг. Избегая полного окружения своих армий, Ояма был вынужден снова начать отход, спешно отводя войска к станции Шахе.

Это был разгром. К 24 октября от армии Ноги остались лишь жалкие остатки. Резервная бригада и 1-я дивизия были разгромлены, от 7-й и 9-й осталось меньше половины. Очень большие потери были в гвардейской, 2-й и едва восстановленной после разгрома в Корее 12-й дивизиях первой армии Куроки. При отступлении потеряли большое количество транспорта и тяжелого вооружения. 2-я отдельная артиллерийская бригада генерал-майора Ногаты оказалась уничтожена полностью.

Находящийся при штабе Куроки английский наблюдатель сэр Гамильтон отмечал: «После сыпингайского и мукденского разгромов дух японской армии был совершенно сломлен. Даже несмотря на несколько улучшившуюся ситуацию со снабжением, воевать дальше было уже невозможно. От полного уничтожения японские войска на континенте спасла только медлительность русского командования и капитуляция Японии».

Несмотря на то что наши потери в обоих осенних наступлениях оказались невелики, развить успех не было никакой возможности. Недостаток путей снабжения в северной Маньчжурии приводил к тому, что три-пять дней активных боевых действий по последним методикам «съедали» все припасы по артиллерийской части и приводили к полному израсходованию угольного запаса железнодорожного ведомства.

Грозный монстр под названием «Тяжелая железнодорожная артиллерийская дивизия особого назначения» требовал для обеспечения своей подвижности постоянной работы более полусотни паровозов, затрудняя движение по единственной железной дороге, что дополнительно сказывалось на снабжении армий.

Хотя во многих русских газетах в конце сентября – начале октября появились публикации в духе: «Русские долго запрягали, но теперь быстро поедут!», фактически к концу октября наступать далее возможности уже не было. Несмотря на более чем двукратное превосходство в пехоте и почти трехкратное по артиллерии, Штакельберг приказал остановить дальнейшее движение и приводить в порядок тылы, чем вызвал много недовольства среди развоевавшихся офицеров штаба.

В газетах сразу после войны появились заголовки, обвинявшие его в упущенной победе, с требованием немедленной отставки. Однако выступать открыто против распоряжений никто не решился, а организованная специальная комиссия, занимавшаяся разбором этого дела, однозначно пришла к выводу, что продолжение наступления привело бы к резкому росту потерь и возможным тактическим успехам противника, что, несомненно, смазало бы общий эффект от разгрома японских армий. В частности, стало известно, что для отдельной Тяжелой артиллерийской бригады особого назначения японцами была организована тщательно продуманная засада с использованием глубоко зарытых под железнодорожной насыпью мощных динамитных зарядов, подрываемых дистанционно, и трех батарей морских шестидюймовых пушек, доставленных из Порт-Артура.

Несмотря на прекращение наступления, для введения в заблуждение противника были начаты работы по ремонту и расширению железной дороги в зоне видимости с японских позиций. Пытавшиеся препятствовать этому батареи быстро подавили, после чего противник был вынужден ограничиться только наблюдением. Когда позволяла погода, над нашими окопами поднимались аэростаты для ведения разведки в ближайших японских тылах. Рейды казаков также не прекращались до самого перемирия.

Глава 14

Когда главные силы Российского Тихоокеанского флота вошли в бухты Новик и Золотой Рог и старшие командиры эскадры, при помощи жандармов и роты почетного караула преодолев преграду в виде восторженной толпы, отправились в штаб флота, не только командование и городские власти, но японцы уже знали о тяжелом ранении Рожественского.

Их реакция оказалась очень быстрой и совершенно нестандартной, к тому же ошеломляющей по своей подлости. Прибыв в штаб уже затемно, Иессен, Егорьев и офицеры из походного штаба наместника узнали, что всего несколько часов назад на Первой Морской улице была взорвана карета командующего флотом вице-адмирала Бирилева. Алексей Алексеевич тяжело ранен и находится в госпитале. Двое казаков из конвоя погибли.

Человека, бросившего бомбу, задержали на месте, но допросить не успели. По дороге в участок его странным образом зарезали прямо в карете. Причем никто не видел того, кто это сделал. Убийца был невероятно ловок и проворен и сумел воспользоваться наступившей темнотой. Сейчас идут активные сыскные мероприятия. Ловят возможных сообщников бомбиста, состоявшего, как выяснилось, в недавно созданной революционной организации Владивостока.

По горячим следам удалось выйти на цветовода и по совместительству социал-революционера Бориса Оржих, до ссылки во Владивосток отсидевшего десять лет в Шлиссельбургской крепости за покушение на цареубийство. Убитый преступник, сам из местных старателей, уже со стажем и сомнительной репутацией, часто бывал у него, негласно выполняя некоторые поручения. Это стало известно только благодаря недавно установленному тайному наблюдению за оранжереей семейства Оржих. Ею заинтересовались в рамках резкого усиления борьбы со шпионаже.

Господин Оржих осел в этих местах, так и не доехав до назначенного ему местом ссылки села Анучино. Из Никольск-Уссурийска в 1898 году он отправил телеграмму приамурскому генерал-губернатору с просьбой оставить его по состоянию здоровья во Владивостоке, так как он хотел бы заняться озеленением города и имеет соответствующую научно-практическую подготовку. Судя по всему, оную подготовку, особенно практическую, приобрел сидя в тюрьме в одиночной камере, поскольку по образованию он физик-практик. Прибыв во Владивосток, арендовал у Общества изучения Амурского края теплицу (совершенно бесплатно), получил от него кредит в 100 рублей и занялся разведением цветов. На здоровье уже не жаловался. По коммерческим делам начал ездить в Японию за экзотическими семенами, привозил оттуда орхидеи, мимозы, пальмы в кадках и другие дивные растения для продажи. В том числе рассылая их почтой. С этого момента его дело начало очень быстро развиваться. В 1900 году арендовал у города большой земельный участок на сопке Орлиное Гнездо, где сразу началось серьезное строительство. К началу войны имел уже не маленький, хоть и одноэтажный дом с мезонином и свои оранжереи и теплицы. Издавал свой альманах «Владивостокский вестник», печатался с полемическими статьями в других изданиях.

Проведенный в доме и оранжереях обыск дал ошеломляющий результат. Нашли 36 револьверов, 140 винтовок, патроны к ним. Кроме того, взрывчатку, огнепроводный шнур и некоторые части аппарата беспроволочного телеграфа. Но самого Бориса взять не удалось. Его жена, работавшая женским врачом в больнице, утверждала, что ничего не знала об арсенале, и где муж – также не знает. Хотя обыск проводили ночью, на выезде из оранжереи собралась толпа, настроенная весьма враждебно.

Накапливавшаяся хроническая усталость вызывала раздражение в людях и требовала назначения кого-то конкретного на роль виновного во всем этом. В последнее время им стал адмирал Бирилев, постоянно ото всех требовавший что-то ускорить, уплотнить, форсировать работы… Никаких поблажек никому он не давал, карал сразу и по всей строгости, в меру своего разумения. Известие о взрыве его кареты в слободках восприняли с некоторым облегчением. Мол, отлились кошке мышкины слезки!

Когда на следующий день продолжили искать бомбистов, местами доходило до откровенного неповиновения властям. На улицах кричали о полицейском произволе, что героя, борца с угнетателями, совсем еще мальчика-студента сами жандармы и зарезали. Двоих арестованных отбила у полиции толпа. Причем для этого люди бросили работу, чтобы успеть перехватить экипаж. В городе временами вспыхивали перестрелки, из-за чего готовились вывести войска и вооруженные отряды моряков на улицы.

В новых слободках, как стали называть вновь построенное для постоянно завозимых рабочих жилье, начались волнения. Неизвестно откуда взявшиеся агитаторы баламутили людей, призывая немедленно идти в порт, чтобы успеть поделить поровну все трофейное. А то опять моряки икру с золотых тарелок ложками жрать будут, а мы на них только вкалывать круглые сутки без выходных! Хрен бы они без нас кого перехватили. Давно бы в гнилом углу все стояли да ржой покрылись, как те броненосцы с крейсерами! А как добычу делить, так нас это не касается!

Вопрос призовых денег не давал покоя никому. Возникшая с самого начала зависть некоторой категории избалованных вседозволенностью береговых чинуш, в этот раз не получивших возможности «откомлить» свой кусок от казенного пирога, тщательно культивировалась и подпитывалась слухами все эти месяцы. Регулярно печатавшиеся во всех газетах Владивостока ведомости грузов захваченных призов и расходования тех денег, что получали за это от казны на нужды обороны и порта, помогали мало. По углам шептались: «Бумага все стерпит. Станут они в своих мундирах белых из-за железок ржавых под снаряды лезть! Японец за войну англичанам да американцам золотом платит, а они те корабли с золотом ловят да промеж себя делят».

Почти одновременно с этими событиями началась забастовка механического завода. Частные предприятия ее пока не поддержали, но и там страсти накалялись. Ситуация явно выходила из-под контроля. Из оружейных магазинов от греха подальше изъяли весь товар, приняв его по описи в крепость на ответственное хранение. Вооруженные роты Сибирского флотского экипажа заняли штаб крепости, флота, телеграф, вокзал, товарную станцию и готовились вместе с жандармами войти на территорию завода для наведения порядка. У ворот собралась толпа. Шел митинг.

Со стороны вокзала черной змеей подтягивалась колонна моряков, сверкая штыками на солнце. Заметив ее, приличный дядечка средних лет в черной кепке и сером пиджаке, до того разъяснявший что-то с одной из повозок, воодушевился, разразившись натуральным приступом красноречия про палачей и тиранов. А толпа развернулась и поджалась, словно готовясь к удару.

Сейчас особенно бросалось в глаза, что в ней много женщин. Ничего удивительного. Мужики-то на работах в бухте Новик, да еще где. В основном вахтами да со сверхурочными. Могли и не знать, что тут творится. А жены на хозяйстве. Им-то как раз больше всего и досталось из-за неудобств, свалившихся на город после обстрела и вызванных им пожаров.

Хозяин в заводе иль на стройке, там и обед ему по распорядку. У военных не забалуешь. А домой придет, чего на стол ставить. Ни кухни нормальной, ни постирать. А кушать все каждый день привыкли. А ежели чего не так, разговор короткий. Это твое бабье дело, но чтоб жратва готовая была.

Какой-то жандармский фельдфебель, уже в годах, глядя на это, с тихой обреченностью и обидой выдал:

– Вот паскуда! Опять баб баламутит! Ну, хватим мы лиха сегодня!

В ответ на смешок молодого соседа, мол, нашим легче, вожжами по спине одну, другую, и все по домам разбегутся, возразил:

– Чего б ты понимал-то! Вот на охоте как? Спугнул медведя. Он ушел. А медведица, ежели с медвежатами, так спугнет, и ружье не всегда поможет! Баба, она в любом обличье опаснее! Она и за себя, и за дите биться станет. А ты вожжа-а-ами!

Но тут на площадь въехала обычная бричка, и из нее на мостовую сошел епископ Владивостокский и Камчатский Евсей, которого все считали погибшим, ещё когда японец с обстрелом второй раз приходил. Оратор, увидев его, осекся и замолк на полуслове. Удивленный гул, волной прокатившийся по обеим сторонам площади, сразу перекрыло уверенным голосом, обращенным к человеку на повозке:

– Ну, здравствуй, мил человек! Вижу, не ожидал меня больше увидать, да Господь иначе распорядился. Говорить-то ты горазд, как я посмотрю, а вот стрелять не умеешь. Да и слова твои есть ложь неприкрытая. Ну да о том еще будет время. А здесь ли начальник твой, что стрелять тебе и другу твоему в меня да монахов, со мной ехавших, велел, после того как сам лично с охранником своим четверых рабов Божьих, ни в чем неповинных, застрелил? Тех, что мед да травы лечебные для работников заводских из скита лесного везли?

В абсолютной тишине, воцарившейся на площади, его слова разносились далеко. А он продолжал:

– Если ты за народ да за страну радеешь, зачем же ты врагам ее сигналы с берега подавал? Чтоб им удобней было людишек побить да дома их спалить? Получается, ты в этом и виноват! А теперь чего добиваешься? Какое тебе золото в порту мерещится. Кабель телеграфный да прокат железный на тех кораблях приведенных. Жадность тебя обуяла! И всех вас! Морякам завидуете, а сколько их побитых на дне лежит да по госпиталям мается, о том ведаете? Что выходных у вас нет, так и они не отдыхают – корабли свои вместе с вами же чинят, токмо еще и супостата одолеть пытаются, себя не жалея. А вы, вместо того чтоб помогать, меч из их рук выбить пытаетесь!

Проповедь на площади продолжалась еще более получаса. Агитатора, попытавшегося скрыться под шумок, мужики все же передали жандармам. А что морда у того оказалась расцарапана вдоль и поперек и растительность на голове сохранилась только жалкими клочьями, так это ничего. Хорошо, что от баб успели отбить, глядишь, и жив остался. Не то разорвали бы. С бабами оно так.

До стрельбы, к счастью, так и не дошло. Пошумев еще немного, толпа разошлась. После полудня завод уже работал, но в слободках волнения продолжались весь день. Жандармы провели несколько облав, арестовав еще более полутора десятков активистов. Некоторых снова пытались отбить, однако против вооруженных матросов соваться не рискнули. Ночью еще постреливали, но к утру все успокоилось.

Следствие сразу установило, что управлял всеми беспорядками Союз Союзов. Причем значительную роль в произошедшем играл Владивостокский союз врачей. В частности, семейная чета Волкенштейн – люди уважаемые и весьма заслуженные, несмотря на аресты в прошлом, еще до ссылки на Дальний Восток. Оба активно участвовали в общественной жизни города.

Александр Александрович Волкенштейн имел переписку с Львом Николаевичем Толстым, с которым познакомился в 1894 году. После переезда сюда из поста Александровского организовал санитарную службу Владивостока и стал первым санитарным врачом города. Когда с началом войны стали поступать раненые в больших количествах, он вместе с женой Людмилой Александровной, пошедшей работать фельдшером, организовал курсы медицинских сестер и всячески способствовал развитию медицины, что, впрочем, не мешало им выступать с лекциями о пагубности политики правительства в этой войне, результатом которой стали гибель и увечья многих солдат и матросов. А за что воюем? За Порт-Артур, за Цусиму, а теперь еще и за Хоккайдо? А где это вообще находится и зачем нам нужно? Точнее, кому нужно?

Либеральная пресса их в этом поддерживала. А аргументированно возразить было некому, да и нечем. До последнего времени все действия правительства по закреплению России на своем Дальнем Востоке носили робкий и неуверенный характер. Даже браконьеров приструнить не могли. Теперь же все менялось. Многие это видели.

После прекращения беспорядков, во избежание лишних эксцессов, самые скандальные газеты закрыли на месяц, а уже отпечатанные тиражи с кричащими заголовками об удушении свобод изъяли. С журналистами провели соответствующую работу. А самые неугомонные попали под следствие об антигосударственной деятельности в военное время в границах крепости, находящейся на осадном положении, и о разглашении государственных военных секретов. Вопрос об умышленном разглашении, за вознаграждение, или случайном, по халатности, пока еще решался.

Показательным примером для всех стал состоявшийся всего пару дней назад суд военного трибунала по делу бывшего начальника инженеров крепости полковника Жигалковского[19], обвиненного в государственной измене. А конкретно в продаже планов фортов и батарей, воспользовавшись которыми, японцы более результативно обстреляли город во второй раз и разрабатывали планы высадки десантов с последующим обходным маневром из Посьета мимо всех фортов сразу на Никольск-Уссурийск. Обгоревшие, но вполне читаемые документы, свидетельствующие о том, что пропавшие из инженерного управления планы попали именно в Токио, нашли на местах их плацдармов в Корее. А сам Жигалковский не смог внятно объяснить происхождение значительных сумм на своих счетах и в итоге с помощью показаний подельников был изобличен.

Благодаря совсем недавно высочайше утвержденному чрезвычайному «Дополнению к уложению о наказаниях за государственную измену во время войны» удалось быстро собрать доказательную базу и взять под стражу всех подозреваемых. Процесс, проведенный в три дня, закончился обвинительным приговором со смертной казнью через повешенье. Но, учитывая признание подсудимого и активную помощь следствию, хоть и на самом последнем этапе, казнь заменили бессрочной каторгой.

Его помощник инженер-полковник Ющенков, учитывая добровольную явку с повинной сразу после ареста начальства, был приговорен всего к трем годам крепости и десяти годам каторги с лишением чинов, наград и званий. Ни родственники, поголовно слетевшие после этого с занимаемых постов, ни дорогие адвокаты не помогли.

Однако, несмотря на все предпринятые полицейским управлением и судебными властями достаточно эффективные меры, в ближайшие дни стало ясно, что волна террора только нарастала. Причем объектами нападения каждый раз оказывались исключительно высокопоставленные армейские или флотские офицеры. В течение всего трех следующих дней был тяжело ранен в грудь главный артиллерист Владивостокского порта полковник корпуса морской артиллерии Савицкий. Также ранен, к счастью, не столь опасно, начальник штаба флота капитан первого ранга Клапье-де-Колонг, получивший пулю навылет в плечо, когда направлялся на катере в порт из бухты Новик.

В Савицкого и Колонга стреляли из винтовок с большого расстояния, что натолкнуло на мысль, что тайник в оранжереях был не единственным. Да и в слободках подозрительные револьверы находили. По номерам тех винтовок определили, что они из Порт-Артура, судя по всему, из японских трофеев. Но на всякий случай решили проверить части местного гарнизона на предмет проникновения вражеских агентов. Там, к огромному облегчению, с бумагами и условиями хранения оружия и боеприпасов был полный порядок. Зато почти сразу выяснили, что неделю назад имело место нападение на охраняемый склад военного имущества с убийством двух часовых и неудавшейся, благодаря бдительности третьего, попыткой поджога. Обе винтовки и патроны у убитых похищены. Вполне могло быть, что стреляли именно из них.

Прибывший в город на совещание командир первого воздухоплавательного батальона полковник Кованько подвергся нападению прямо на вокзале, едва выйдя из вагона. При этом злоумышленник, бывший, судя по внешнему виду, корейцем, оказался убит. Он неожиданно бросился на полковника из толпы с ножами в каждой руке, когда городовые и военные патрули находились в другом конце платформы. Но денщик из забайкальских казаков не растерялся и сбил его с ног нагайкой, «спеленав» ноги. Но тот сумел избавиться от пут с неожиданным проворством и снова напал. Однако опять угодил под тяжелую руку денщика.

На последующем опросе в штабе, где полицейские и армейские чины выясняли все обстоятельства произошедшего, тот смущенно пояснил, что вовсе не хотел убивать того заморыша, а только оглушить. А то накурятся всякой дряни, потом людям покоя не дают, а как проспятся, извиняются. Но от удара в ухо чертов азиат (кстати говоря, весьма субтильного телосложения, хоть и жилистый) скончался, не приходя в сознание. Видать, казак сгоряча не рассчитал малость. Сам полковник отделался порезом предплечья и испорченным мундиром. Это был второй раз, когда нападавший все же попал в руки полиции. Но снова трупом. Во всех остальных случаях злоумышленникам удалось скрыться.

Ни один из чинов жандармского управления, достаточно агрессивно занимавшегося наведением порядка, явно не вызывал интереса у новых террористов, что полностью исключало политический окрас данных акций или примитивную месть. Все, что происходило в городе, скорее наводило на мысль, что японцы решили обезглавить армию и флот, выбив всех, кто, по их мнению, может представлять опасность.

В ответ военные вместе с полицией провели тотальные проверки в китайских и корейских кварталах, а главарей национальных преступных и контрабандистских группировок безо всякого почтения препроводили в порт на гауптвахту для обстоятельной и вдумчивой беседы.

Результаты были получены незамедлительно. Помимо задержанных в ходе проверок подозрительных лиц в течение всего одной ночи полиции выдали еще семь странных субъектов с одинаковыми татуировками на правом плече. Все они оказались сильно побиты, связаны и свалены в камыши у речки. Объяснений никаких, а об их местонахождении в ближайший околоток сообщили запиской, привязанной к влетевшему в окно камню.

Когда усиленный армейский патруль и полиция прибыли на место, рядом со связанными людьми, у троих из которых оказались еще и только что отрезаны большие пальцы на обеих руках, лежали мешки с взрывчаткой, пистолеты, ножи самых причудливых форм и прочие опасные и острые железки, а также обе украденные винтовки.

Одновременно с проверкой азиатских кварталов арестовали всех, кого подозревали в шпионаже или в содействии ему, в том числе двоих европейцев. В отношении всех них начали тщательное разбирательство. В городе ввели комендантский час, полностью запретив появление лиц без специальных пропусков в районе штаба и порта даже днем. На вокзале постоянно дежурили усиленные армейские патрули и полиция.

Владивосток – город небольшой, все друг друга знают. К тому же после разъяснительной работы уголовный элемент, исключительно из чувства грубо привитого патриотизма, охотно сдавал полиции места жительства подозрительных личностей либо сам радикально решал неудобные вопросы. Полиция не сильно огорчалась, найдя в какой-нибудь выгребной яме очередное тело с уже знакомой татуировкой. Каждый ее носитель являлся опасным объектом при задержаниях и плохим собеседником на следствии.

Кроме карательных мер, наконец, реализовали план временного улучшения жилищных условий погорельцев, предложенный еще в день прихода «Большого Фридриха». Тогда сразу стало ясно, что его очередь встать в ремонт по машинной части подойдет еще не скоро, следовательно, в море ему не ходить до конца войны. Германский экипаж обязали передать свои заведования набранной из новобранцев Сибирского флотского экипажа временной команде, после чего рассчитали и отправили поездами домой. А само судно, стоявшее теперь у стенки порта, начали готовить к заселению обитателями землянок.

Подвели с берега некоторые коммуникации, наглухо задраив переборки, изолировали часть отсеков, использование которых во время стоянки не предполагалось. Ненужные механизмы законсервировали. Управились со всем только к началу бунтов, из-за чего новоселье отметили скромно. Зато такое совпадение по времени позволило организаторам беспорядков утверждать, что это именно их заслуга. Оспаривать никто не пытался. Главное, что общий накал страстей резко пошел на спад.

В конечном итоге мероприятия по обеспечению безопасности, проведенные быстро и решительно, оказались достаточно эффективными. Нападения прекратились. Но кроме резкого роста агрессивности японской агентуры имелись и другие опасные проявления воинственности уже практически разбитого, но не сдавшегося врага, имевшие место у временно занятых нами его берегов.

* * *

Еще до рассвета 18 октября во Владивосток прибыл из Маньчжурии великий князь Михаил. Несмотря на ранний час, он немедленно отправился в госпиталь и оказался единственным, кого медики пустили к Рожественскому. Генерал-адмирал еще только отходил после проведенных операций. Хотя и находился теперь все время в сознании, был еще очень слаб.

Они общались не более пятнадцати минут, после чего Михаил Александрович первым делом поехал в порт и на завод, где разыскал дежурного инженера. Им оказался полковник Стратанович, поскольку эту неделю ночные смены были его. Они говорили о чем-то почти час, после чего вызвали обычный дежурный катер и отправились в бухту Уллис, где осмотрели мастерские и находившиеся там в работе суда.

Сразу после этого Михаил Александрович вернулся в штаб флота, где объявил, что на вечер 19 октября назначается очередное заседание Дальневосточного Военного совета, распорядившись вызвать всех по предоставленному списку. В том списке помимо членов совета, значилось еще более двух десятков старших офицеров, морских и армейских, имевших непосредственное отношение к подготовке предстоящего похода.

Так совпало, что уже ближе к полудню, именно в день приезда Михаила, пришел и первый поезд со штабом Гренадерского лейб-гвардии полка во главе с великим князем Николаем Николаевичем. Он ехал обычным поездом, инкогнито, терпя неудобства сурового быта командования гвардейского полка, занявшего с обслугой и дорожным запасом целый эшелон и почти не выходя в возлияниях и прочих утехах за обычные рамки штаб-офицера Императорской гвардии.

Благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств тайная поездка через всю страну ему вполне удалась. Это оказалось полнейшей неожиданностью. Никто не мог даже подумать, что он оставит без надзора созданный им только в мае этого года Совет государственной обороны. Однако это имело и побочный эффект. Такая секретность лишила его доступа ко всей новой конфиденциальной информации на все время путешествия.

Сам он объяснил свой приезд необходимостью проверки в боевых условиях основополагающих принципов начатого под его руководством пересмотра «Положения о полевом управлении войсками». Наиболее подходящим местом подобной проверки ему виделось именно стремительно набирающая обороты масштабная высадочная акция, уже достаточно долго и успешно развивающаяся на Хоккайдо.

Этими мыслями он охотно делился с журналистами и всеми прочими, проявившими интерес к его персоне сразу по приезде, и при каждом удобном случае в дальнейшем. К счастью, о грандиозных планах посетить «с дружеским визитом» и двойным боезапасом «личную ванну микадо» он все еще информирован не был. Первопричиной тому стало то обстоятельство, что после размолвки со своим царствующим племянником Николаем сначала он не счел нужным посетить чрезвычайное секретное совещание у императора, где и было принято решение о рейде к Токио. Тогда же договорились о срочной отправке в связи с этим 15-го Александрийского гренадерского полка морем, а также Гренадерского и Московского лейб-гвардии полков железной дорогой.

А буквально через пару дней, так и не ведая ничего об этом, он уже уехал из столицы.

Но ближе к вечеру все того же 18 октября в приватных беседах за столами приличных заведений Владивостока звучали сразу две другие версии. Первая, что он рассчитывал после смещения наместника Алексеева, с которым отношения категорически не сложились с самого начала, и замены его Рожественским, который был моряком, отодвинуть того сначала от руководства армией, а потом, по мере набирания авторитета, и от наместничества. Николай Николаевич являлся генерал-адъютантом при его императорском величестве и одновременно генерал-инспектором кавалерии и имел гораздо больший вес в войсках.

Надо же было так совпасть, что к моменту его появления здесь должность наместника снова оказалась вакантной. Впрочем, даже с этой точки зрения его шансы могли считаться достаточно большими только пару месяцев назад. Сейчас же весовые категории принципиально изменились. И даже после ранения Зиновия Петровича он уже перестал быть первым кандидатом на этот высокий пост и оказался лишь вторым в очереди после Михаила Александровича.

А вторая, в которую все верили гораздо охотнее, заключалась в вероятной серьезной ссоре его с государем, после которой великий князь и отправился на войну поднимать авторитет и восстанавливать утраченное высочайшее доверие. Вполне возможно, имея в качестве альтернативы другое, гораздо менее привлекательное территориальное направление. Какую-нибудь Бухару, Ташкент или Тифлис.

Но большинство пересудов пресекла телеграмма из канцелярии императора, которая пришла тем же вечером. В ней новым наместником на Дальнем Востоке назначался великий князь Михаил Александрович. В телеграмме также высказывалась уверенность, что он, получив соответствующие полномочия, приложит все силы для скорейшего и успешного завершения кампании и окажется в этом столь же успешен, как в Маньчжурии, и не менее удачлив, чем его предшественник.

На следующий день в шесть часов пополудни, как и планировалось, началось заседание. С самого начала было известно, что на нем не сможет присутствовать генерал Штакельберг. Поскольку сейчас наши армии преследовали стремительно откатывавшихся на юг японцев, он не имел возможности оставить свой штаб. Также снова не будет и генерал-майора Бернова, озабоченного обустройством секретной перевалочной базы на подведомственных ему южных Курильских островах.

Однако полной неожиданностью стала неявка великого князя Николая, чье участие подразумевалось само собой. Персону столь высокого ранга, назначенную командовать гвардией в предстоящем деле, определенно следовало ввести наконец в курс дел и дальнейших планов. Однако уровень секретности не позволял этого сделать обычными способами. Так что снова получалось – не судьба!

Судя по всему, у него в тот день нашлись более неотложные дела, которые он теперь и решал с еще даже не вступившим в должность новым градоначальником Владивостока Иваном Иннокентиевичем Циммерманом[20]и еще несколькими лучшими представителями местного общества. Поскольку все они являлись людьми уважаемыми и образованными, к тому же ярыми сторонниками прогресса, общие и, несомненно, очень важные темы для беседы, да еще и за хорошо накрытым столом, у них, конечно, нашлись. Да и отдохнуть после дальней дороги Николаю Николаевичу было просто необходимо. Как же можно принимать серьезные, можно сказать, судьбоносные решения в суете и спешке.

Зато на совете присутствовал вице-директор кредитной канцелярии императорского двора Александр Иванович Вишнеградский, прибывший, как выяснилось, вместе с Михаилом еще вчера. Являясь одновременно и представителем Министерства финансов в правлении Русско-Китайского банка, а сейчас еще и личным уполномоченным его императорского величества, он уже провел организационное совещание с дальневосточными банкирами, так сказать, на ближайшую перспективу, о чем сообщил сразу, едва был представлен. О результатах обещал доложить после обсуждения основных вопросов.

Сначала великий князь Михаил кратко довел до сведения всех присутствующих первые итоги долгожданного наступления в Маньчжурии, приведшего к полному разгрому 2-й японской армии генерала Оку и тяжелым потерям в 3-й армии генерала Ноги. Сейчас бои идут уже между Телином и Мукденом. Причем японцы бегут быстрее, чем могут наступать наши войска. Это позволило отправить часть незадействованных резервов из Маньчжурии еще дальше на восток для усиления десантного корпуса, предназначенного для действий у Токио.

С большим удовлетворением была принята новость о многократном расширении штата переводчиков с японского языка. Причем хитроватая улыбка великого князя, начавшего разъяснения относительно происхождения столь большого количества таких дефицитных специалистов, стала понятна далеко не сразу. А тот смог дотянуть интригу до самого конца, начав с того, что по причине катострофической нехватки кадров этого профиля в казенных структурах на самом верху было принято решение об изыскании резервов на местах с широким привлечением инородцев, но обязательно российских подданных и выходцев из всех сословий без исключения за хорошую фиксированую оплату.

В итоге, благодаря активной помощи купечества, до войны имевшего налаженные торговые связи с Японией, набрано целых три русско-японских переводческих отдела. Причем все сотрудники владеют не только разговорным, но и письменным японским языком, что было огромной редкостью ранее. Теперь же, в некоторых случаях, даже диалектами. Все прошли соответствующую проверку и в ближайшее время прибудут в крепость.

Начавший набирать силу одобрительный гул в зале буквально споткнулся о следующую фразу Михаила:

– Хочу обратить ваше внимание, что один из отделов чисто женский.

Мгновенно воцарившаяся тишина спустя несколько секунд нарушилась первыми робкими шепотками, обращенными к соседу. Все боялись поверить! Считали, что ослышались! Это как же? Женщин на войну?!

Но князь, насладившись произведенным эффектом, повторил, добавив с нажимом, что считает в корне неверным, если человек, обладающий столь специфическими и остро востребованными в данный момент знаниями, работает гувернанткой или даже кухаркой. Его половая принадлежность и социальный статус делу не мешают. А этот особый отдел будет работать только в штабе, и никакого непосредственного участия его в боевых действиях не предусматривается. Решение принято и даже уже исполнено, так что обсуждению не подлежит. Помимо найма российских подданных прибегли также к вербовке в Шанхае через полковника Дессино и посланника Павлова. Набранные там сотрудники были благополучно доставлены на большие конвои, пришедшие из Европы. В данный момент штабам следует составить и согласовать заявки на минимальное потребное количество переводчиков для работы в боевой обстановке.

Далее обсудили положение дел с подготовкой пароходов и самих войск к переброске на тихоокеанское побережье Японии. Транспортов, уже приспособленных для перевозки пехоты, пока еще было недостаточно, хотя работы в этом направлении велись круглосуточно. Помимо уже имевшихся в распоряжении судов, включая пришедшие с Балтики и Черного моря конвои, были мобилизованы четыре парохода, разгружавшиеся в Николаевске. На них тоже велись соответствующие работы. Даже для ремонта боевых кораблей не было снято ни одной бригады из задействованных на этом направлении. Тем не менее сроки окончания все равно выходили за рамки ранее оговоренных границ.

Радовало, что с комплектованием экспедиционного корпуса проблем теперь не было. В самое ближайшее время ожидалось прибытие во Владивосток остальных эшелонов с частями Московского лейб-гвардии и Гренадерского лейб-гвардии полков из столицы. Кроме них для экспедиции выделялись два полка из Владивостокской пехотной бригады, 101-й Пермский, доставленный «Кайзером Фридрихом», и 15-й Александрийский драгунский, привезенный конвоем с Черного моря. Подвоз еще минимум двух полков из состава 9-го армейского корпуса задерживался из-за перегрузки железной дороги. В качестве замены им планировали временно изъять от полка до двух из гарнизона Хоккайдо. Это из того, что уже было фактически под рукой. Серьезным довеском стало пополнение из Маньчжурии.

Причем благодаря экстренным мерам развития речного транспорта Дальнего Востока, начавшим, наконец, давать заметную отдачу, сроки доставки этого пополнения резко сократились. Поток грузов, постоянно прибывающих в Николаевск-на-Амуре речным путем, всего за полгода увеличился более чем в десять раз, неумолимо потянув за собой и развитие всей сопутствующей инфраструктуры.

Значительно улучшившаяся благодаря этому ситуация со снабжением Владивостока позволила организовать быструю переброску поездами и баржами из-под Харбина еще и четырех полков из только еще прибывающего и пока не востребованного там 9-го армейского корпуса (по одному из каждой дивизии). Так что войск для задуманного набиралось вполне достаточно. Причем войск либо уже обстрелянных, либо кадровых и хорошо укомплектованных. Таким был прибывший из Киевского военного округа в середине августа 9-й корпус. К началу наступления он находился в резерве 3-й Маньчжурской армии. В данный момент два полка из входивших в него 5-й и 44-й пехотных дивизий уже отправлены из Николаевска на пароходах в пункты накопления десантных сил в бухтах Владимира и Де-Кастри.

Командовать экспедиционным корпусом после обсуждения нескольких выдвинутых кандидатур заочно назначили генерал-майора Бернова. Он оказался единственным из всех, уже имевшим опыт оборонительных боев в горно-лесистой местности в начальный период войны, а потом и успешных наступательных действий, командуя Корейским отрядом.

Грандиозность предстоящего дела, только теперь более-менее оформившегося в общие контуры главного плана, завораживала. Столь масштабных десантных операций проводить еще не доводилось. Объемы перемещаемых грузов, минимально необходимых для ее проведения, оказались сопоставимы с так и не состоявшейся до сих пор атакой Черноморских проливов. И значительную часть из этого еще предстояло где-то найти, закупить, доставить, зафрахтовав для этого суда либо выкупив и мобилизовав те, что уже находились в наших портах Дальнего Востока. Итоговая дальность переброски войск, со всеми промежуточными пунктами, превосходила таковую на Черном море в несколько раз. Плюс к тому разные маршруты следования отдельных отрядов до точек сосредоточения с промежуточным обеспечением всем необходимым. А это все деньги, деньги и еще раз деньги! И все это параллельно с погашением уже сейчас набранных кредитов за доставленное и успешно израсходованное снабжение, закупленные в срочном порядке станки, прессы, кузни, литейки и оплату труда рабочих, их установивших и наладивших (большей частью иностранцев, да еще и со сверхурочными). А также за сами проведенные при помощи уже и этого оснащения ремонтные работы, позволявшие раз за разом неприятно удивлять противника.

Плюс к тому произвести окончательные расчеты за дорогое и сложное вооружение, от дальномеров и станций беспроволочного телеграфа до боеприпасов и простых телефонных аппаратов и провода. А еще оплата услуг тайных агентов, которых стало во много раз больше. Экономить, отказываясь от оперативной разведки, уже не пытались, и теперь расходы на нее, проходившие только по ведомостям Владивостокской крепости, в разы превышали таковые на всю империю еще двухлетней давности.

Транспортного тоннажа для переброски экспедиционного корпуса и всего его имущества к месту высадки, по предварительным подсчетам штабов, набиралось почти достаточно. Но одна только цифра, обозначавшая количество угля, потребного для приведения всего этого в движение, пугала. А ведь кроме угля еще много чего было нужно купить либо оплатить вперед, чтобы поэтапное развертывание и накопление сил шло по плану. А денег уже сейчас не хватало. Чрезвычайная часть государственного бюджета резким скачком трат последних месяцев сильно превышена. Дальневосточные подрядчики большей частью уже почти полгода работали без оплаты, загоняя и себя, и моряков в долги.

Расчеты показывали, что даже урезанием статей мирного бюджета выкроить необходимое финансирование в необходимые сроки никак не получалось. Поэтому пускать на военные нужды часть обычного бюджета, сокращая второстепенные расходы, до недавнего времени не решались. Это привело к тому, что у России после отказа в очередном кредите со стороны союзной Франции, состоявшегося уже достаточно давно, наметились серьезные финансовые трудности, особенно обострившиеся после судороги стачек и беспорядков, прокатившихся по стране.

Однако теперь, судя по докладу единственного финансиста, затесавшегося в среду вояк, ситуация изменилась. Хотя французы все так же отказывались ссуживать нам деньги, более того, даже пытались именно сейчас драть процент по уже выданным кредитам, выход нашелся. Еще недавно считавшийся секретным договор между российским и германским императорами получил огласку. Естественно, далеко не по всем пунктам. Но в соответствии с ним уже началась работа по ратификации кардинально переработанного Русско-германского торгового договора, в рамках которого был предоставлен крупный денежный заем с довольно скромной ставкой.

Именно благодаря ему удалось организовать столь оперативную отправку сначала двух лайнеров-прорывателей, а потом и полноценного конвоя с Балтики и провернуть ремонт эскадры Дубасова. Более того, уже сейчас в Тихом океане разворачивается сеть угольных станций для обеспечения действий нашего флота на заключительном этапе войны, а колониальные власти Новой Гвинеи, Марианских и Маршаловых островов имеют секретные распоряжения из Берлина об оказании всемерного содействия любым судам, действующим в интересах России, и плотного контроля за Гуамом, принадлежащим американцам. В том числе включая и телеграфное сообщение этого острова, вплоть до задержки опасных или нежелательных телеграмм.

Кроме того, по итогам состоявшихся вчера встреч с господами Альбертсом, Бринером, Эпштейном[21] и другими местными «тузами» бремя военных расходов помимо казны, с готовностью согласились взять на себя и дальневосточные банкиры, начиная с акционеров Русско-Китайского банка.

Не останутся в стороне и промышленники. Имелись в виду те, что доселе «сдерживали» свои патриотические чувства. Отныне они вместе с финансистами создают фонд развития Русского Дальнего Востока, в который единовременно жертвуют немалые средства и обязуются ежеквартально пополнять его фиксированным процентом от прибылей, вплоть до реорганизации сей структуры. При этом будут сохранять приоритетными именно русские военные заказы, по примеру Линдгольма, Суворова и Гинсбурга, уже активно сотрудничающих с флотом и армией, даже в долг.

Такой сговорчивости весьма способствовало присутствие на той встрече чинов из жандармского управления с какими-то важными документами, которые были предоставлены для ознакомления в узком кругу вместе с краткими выдержками из уложения о наказании за государственную измену и все того же высочайше утвержденного чрезвычайного дополнения к нему в частях, касающихся разграничения коммерческого интереса и спекуляции с последующим приведением некоторых бухгалтерских книг. Однако широкой огласки этот факт ни тогда, ни после не получил.

Кстати говоря, все долги флота будут полностью погашены в самое ближайшее время. На экстренном совещании кабинета министров, состоявшемся в Царском Селе полтора месяца назад, было принято решение о значительном увеличении прямого финансирования театра военных действий.

Вместе с тем введен ряд мер по ужесточению финансовой дисциплины, особенно на высшем уровне, а также по вытеснению иностранного капитала из стратегических отраслей промышленности и добычи ископаемых. Теперь его присутствие станет возможно только с долевым участием, не превышающим таковое по акциям от российских промышленников и при обязательном сохранении контрольного пакета за государством. А господам Ротшильдам и их интересам отныне вообще нет места ни возле бакинских нефтяных полей, ни где-либо еще в пределах империи.

По статьям расходов Морского ведомства «Плавание судов», «Заводы и адмиралтейства», «Ремонт судов и портовые запасы» и некоторым другим, касающимся личного состава и связи, выделены дополнительные кредиты более чем на 50 миллионов рублей. А отдельно на «Морскую артиллерию и минное дело (Заготовление новой артиллерии, минных аппаратов и электрического освещения)» – еще тридцать пять, что почти удваивает исходные суммы по ним. Основная часть этих денег идет целевым назначением на нужды Дальнего Востока.

Далее Вышнеградский дал необходимые пояснения по поводу приезда высочайшей ревизионной комиссии, отметив, что главной причиной ее появления на самых дальних окраинах державы является отнюдь не деятельность штаба наместника и Тихоокеанского флота, все финансовые издержки которых считаются чрезвычайными военными расходами и, безусловно, покрываются казной, а исключительно финансовые злоупотребления, допущенные со стороны прежнего руководства Маньчжурской армии и наших представителей в Корее, а теперь в Шанхае.

Это вызвало недоумение у многих. Сразу прозвучали возражения в духе «не знаем, как там в столице, но здесь, на Дальнем Востоке, широко известно, что с момента прихода эскадры действительный статский советник Павлов достаточно успешно справлялся со своими обязанностями». Одно только недопущение интернирования отправленных к нему в Шанхай транспортов второй эскадры чего стоило. Кроме того, от него все время поступало кое-какое снабжение, причем не только в Николаевск, но даже один раз и на Цусиму, и более-менее достоверная оперативная информация. А еще раньше ему удавалось доставлять припасы даже в осажденный Порт-Артур.

Однако Александр Иванович обстоятельно, по пунктам обосновал законность данного интереса. Начав как раз с транспортов эскадры. Оказалось, что они не были интернированы только потому, что их начальник, капитан первого ранга Радлов дал командирам четкие инструкции, в рамках которых все суда, придя в порт, были уже вовсе не транспортами второй эскадры. Относительно них велись переговоры о продаже ДОБРОФЛОТу, о чем немедля отправили шифрованную телеграмму в Главное Управление торговли и мореплавания.

Там быстро сориентировались и действительно задним числом организовали фиктивную сделку, превратив их в обычные коммерческие суда, якобы не принадлежащие флоту еще за десять дней до его прихода. Подробностей этой небольшой махинации, по вполне естественным причинам, нигде не разглашали, оттого и во Владивостоке до сих пор об этом известно не было.

Относительно информации, тут Павлов тоже оказался не на высоте. Изначально он должен был согласовывать все свои действия с агентами в Пекине, Тянцзыне и с наместником Алексеевым. Однако ограничился только несколькими самостоятельными операциями, косвенно подставив других и развалив этим общий подготовленный план совместных мероприятий правительственных агентов. Итогом стало случайное и бессистемное снабжение крепости Порт-Артур, далеко не всегда соответствовавшее действительным потребностям осажденных.

Из-за ухудшения условий связи с сентября 1904 года Алексеев вынужден был предоставить Павлову самые широкие полномочия. Это немедленно сказалось на расходах. По предварительным оценкам, только при закупке провизии он нанес ущерб казне в полмиллиона рублей. А потом еще были мутные делишки с наймом пароходов для нужд разведки на пути второй эскадры через контору Циммермана и с закупкой железа для нужд армии, которое оказалось никому не нужно. А при эвакуации из Порт-Артура стоимость вывозки каждого пассажира оказалась едва ли не вдвое выше положенного.

На это обратил внимание высший государственный контролер генерал-адъютант Лобко, собственно, и давший ход делу, за что едва не поплатился карьерой при прежнем премьер-министре[22]. Только тогда обратили внимание и на другие явные несоответствия в ведомостях и инструкциях.

Из прочих заслуг Павлова наиболее известна организация рейса парохода «Кинг Артур» в Порт-Артур. Этот английский транспорт оказался последним прорвавшим блокаду. Но, как выяснилось, прорыв состоялся исключительно потому, что телеграмма, задерживающая выход судна, уже не застала его в Сайгоне, что снова ничуть не помешало то ли самому действительному статскому советнику, то ли людям, его контролировавшим, записать и это ему в заслуги. В общем и целом действия Павлова по снабжению Порт-Артура и его последующей эвакуации признаны неудовлетворительными, и по этому вопросу еще будет серьезное разбирательство[23].

В конце уже никто не встревал с ехидными замечаниями и комментариями. Слухи о том, что уходят былые времена глупейших, необъяснимых неувязок и непомерной экономии на всем, чаще всего в ущерб делу, конечно, витали в «высших сферах» Владивостока уже недели две, но им особо не доверяли. Однако столь основательный доклад вселил в участников совещания законную уверенность, что добивать врага буквально «за Христа ради» все же не придется. Пусть без новых долгов на государственном уровне не обойтись, но у флота и армии будет все, что нужно.

Закончили заседание уже традиционно бурным обсуждением сроков ремонта боевых кораблей. Возглавивший флот контр-адмирал Йессен еще с самого первого дня после возвращения во Владивосток требовал обязательного и срочного введения в строй основных сил, всех трех «комплектных» броненосцев типа «Бородино». Согласившись тогда с доводами инженеров, тем не менее, от своих убеждений он не отказался и через несколько дней уже предложил компромисный вариант и продолжал настаивать на использовании всех современных кораблей линии с башенной артиллерией, пусть даже один из них останется в неполностью боеспособном состоянии.

Технические возможности порта и прочие сдерживающие факторы так и не позволили приступить к реализации его идей. Теперь же, воодушевленный открывающимися перспективами, он категорично заявил, что все прежние решения относительно приоритетов ремонта и планов списания под склад запчастей «Александра III» следует пересмотреть. Он считал, что проведенная на нем доработка систем управления огнем позволяет достаточно эффективно использовать его, даже вооружив изношенными двенадцатидюймовыми стволами, оставшимися с «Бородино». Сегментные боеприпасы для главного калибра, фугасы для среднего и шрапнель для трехдюймовок обеспечат достаточную опасность с его стороны для любых современных береговых батарей, а других серьезных противников в предстоящем деле не предвидится. Зато для достижения нужного морального эффекта ничего лучше лишнего здоровенного броненосца в боевом строю не придумаешь.

При этом контр-адмирал имел уже предварительный проект, составленный бывшим старшим механиком «Суворова» капитаном Вернандером. В целях радикального сокращении времени докового ремонта предлагалось вовсе снять раскачанные и лишившиеся надежной опоры из-за деформации шпангоутов броневые плиты главного пояса «Александра» в носу, просто зашив весь вмятый участок борта деревом, даже без стальной рубашки поверху. Это восстановит обводы корпуса и позволит избежать риска появления течей под ударами мощных океанских волн.

Проект, безусловно, был спорным и позволял экстренно решить только проблемы с мореходностью. Но Иессен упирал на то, что за той броней, что сейчас едва держится и только раскачивает швы, ничего жизненно важного нет. В случае попадания снаряда максимум неприятностей – это затопление небольшого объема помещений в носовой оконечности. Но шансов нарваться на такое попадание немного. К тому же в бою с батареями его можно будет поставить в середину колонны, где вероятность поражения снарядом противника всегда меньше. Зато наш огонь будет сильнее. Да и пушкарям с фортов в этом случае будет целей перед глазами на одну больше. Причем целей, постоянно изрыгающих смерть на их головы.

Кроме того, он требовал минимум два-три дня до общего выхода, чтобы успеть испытать отремонтированные корабли в море. Но в этом пункте ему сразу и безоговорочно отказали. Продолжать сдвигать сроки начала операции дальше было уже нельзя. И так рисковали нарваться на свирепые шторма в Тихом океане. А это означало, что приступать к постепенным ходовым пробам необходимо уже сейчас, чтобы избежать завала в случае выявления серьезных огрехов или новых дефектов. Однако в данный момент вывести на испытания было возможно лишь «Дмитрия Донского», малые броненосцы и «Сисоя Великого», работы на которых уже закончили. Все остальные не могли завершить ремонт ранее 24 октября, так как выявившиеся в ходе переборки неисправности потребовали гораздо больше времени для их устранения. Причем контр-адмирала Греве в этом вопросе полностью поддерживал флагманский механик Политовский, сказавший, что и так уже сделано невозможное. До войны с этим не меньше двух месяцев провозились бы.

Вопрос с «Александром» так и оставался объектом горячих споров до последнего момента. Но в итоге и он оказался включен в состав ударной группировки флота, при этом после окончания работ должен был нести всего пару двенадцатидюймовых пушек. Имея в действии только кормовую башню главного калибра и шестидюймовки, да залатанную деревом скулу, без брони вдоль ватерлинии на протяжении примерно девяти метров он выводился во второстепенные корабли линии. Его плапировали включить в состав самого последнего догоняющего конвоя, если, конечно, все же успеют доделать.

Уложенный в его носовые бомбовые погреба и крюйт-камеры штатный боезапас мог обеспечить способность стрельбы усеченного главного калибра вдвое дольше либо становился резервным запасом эскадры. А на полубаке перед неподвижной башней, которую предполагалось «украсить» муляжами орудий, и на ней самой разместили дополнительно шесть трехдюймовок. Их шрапнель должна была хотя бы частично компенсировать облегченный бортовой залп.

«Бородино» также опаздывал к началу развертывания. Выпустить его в море планировалось немедленно по завершении установки двенадцатидюймовых орудий с «Александра». Обе вынутые из его обгоревшей носовой башни пушки после ремонта монтировали в носовую башню «Бородино», обеспечивая третьему новейшему броненосцу, ветерану Тихого океана, хотя бы пару достаточно точно бьющих «колотушек». Перевооружить таким же образом и кормовую уже не успевали. И так, судя по всему, его индивидуальный маршрут, состав группы попутчиков и точки рандеву с флотом предстояло спланировать индивидуально.

На этом совещание закончили, но многочисленные организационные моменты согласовывались все оставшееся время до отправки первых охраняемых караванов и даже уже позже. Предусмотреть все, особенно появившиеся, вследствие стечения некоторых обстоятельств, обязательные для исполнения капризы просто не возможно. Хотя, конечно, стремиться к этому было нужно.

Дело в том, что немалую долю в общую сумятицу внесла и концентрация августейших особ на территории крепости Владивосток, стремительно начавшая возрастать после середины октября. Еще не улеглись страсти после приезда Николая Николаевича, как на германском пароходе «Босния», доставившем кроме 120-миллиметровых гаубиц и снарядов к ним еще и груз телеграфного провода, электрических машин, аккумуляторных батарей для подлодок и прочих хитроумных изделий, необходимых для ведения современной войны, производства фирмы «Сименс и Гальске» и нескольких других, прибыл еще и великий князь Кирилл Владимирович.

Заканчивая лечение в Германии после вынужденного купания в холодной мартовской воде, приключившегося с ним во время гибели броненосца «Петропавловск» еще в прошлом году, он лично занимался закупкой всей этой техники и ее сопровождением на театр военных действий. Попутно контролировал проведение подготовительных работ к вооружению этого парохода, уже выкупленного у его владельца компании «NDL», на доставленные им же береговые шестидюймовки с батарей Либавы. Высочайшим указом предписывалось закончить все работы по сборке фундаментов, а также монтаж газоделательного завода и грузового лифта в кормовом трюме для подъема-опускания оболочек аэростатов в сложенном неснаряженном виде, еще на переходе. А по приходе во Владивосток поставить и опробовать пушки, протянуть дополнительные линии связи, собрать изготовленный и уложенный в трюмы каркас и натянуть обвес парусинового ангара на юте сразу за грот-мачтой. После этого перекрестить «Боснию» во вспомогательный крейсер-аэростатоносец «Цусима».

При этом сам великий князь, как морской офицер в чине капитана первого ранга, по прямому приказу императора должен был возглавить один из конвоев, в который будут включены транспорты гвардии. Ибо негоже в столь грозный час разбрасываться офицерами столь высокого ранга, пусть и не имеющими опыта командования корабельными соединениями.

Официально это делалось для того, чтобы сохранить управляемость гвардейского конвоя в рамках общей диспозиции флота и десантных сил. Зная норов Николая Николаевича Младшего, считалось, что в этом случае в сложной ситуации не придется «мериться титулами», поскольку один великий князь командует транспортами, везущими другого великого князя. Один главный в море, другой – на суше. Но среди офицеров сразу пошли разговоры, что таким способом Николай II просто пытается расстроить его уже вполне сложившиеся амурные отношения с Викторией Мелитой, бывшей женой великого герцога Гессенского Эрнста Людвига. Разрешения на брак с ней не давали ни русский, ни английский монархи, чьими близкими родственниками являлись обе половины этой пары. Вполне естественно, что это просочилось и до женской половины света Владивостока, вызвав томные вздохи и ахи.

Для максимального соблюдения секретности в городе и его окрестностях снова провели основательную зачистку подозрительного элемента. На постоянном дежурстве находилось не менее двух «Телефункенов», чтобы иметь возможность перебивать чужие передачи, если они будут замечены. А отпуск всех гражданских депеш с владивостокского телеграфа прекратили еще за два дня до начала движения, то есть начиная с 22 октября. Окончательные маршруты и графики переходов конвоев предстояло детально проработать штабу флота в ближайшее время.

Поэтапная погрузка войск на транспорты во Владивостоке, заливе Посьет и Николаевске-на-Амуре якобы для усиления гарнизона острова Хоккайдо с задачей его полной оккупации была спланирована максимально плотно, так же как и график перевозок всего этого контингента в пункты сосредоточения. Отправлять их на восток предполагалось только после окончания ремонта основных сил, чтобы обеспечить мощный эскорт.

Для прикрытия предстоящей переброски войск отряд Небогатова еще в середине сентября получил приказ проводить как можно чаще разведку вражеского побережья к югу от пролива Цугару Причем для выявления и уничтожения возможных передовых пунктов базирования легких сил противника, а при случае и самих этих сил, предписывалось делать это как в Японском море, так и в Тихом океане и желательно одновременно.

Главной целью таких активных превентивных действий контр-адмирала Небогатова становилось теперь обеспечение безопасности запланированной крупномасштабной перевозки армейского контингента проливами Лаперуза и Цугару, а также через контролируемые нами проливы южных Курильских островов.

Основная часть транспортов вместе с главными силами флота должна была проследовать севернее Хоккайдо по самому безопасному и скрытному маршруту. Но в предстоящем деле предполагалось активно использовать и части, уже получившие опыт боевых действий на японской территории.

Для посадки войск, привлекаемых к Токийской экспедиции из состава только что сформированных гарнизонов Хакодате, Саппоро и Мурорана, выделялись шесть больших пароходов, которые надо было протащить Цугарским проливом в порты южного Хоккайдо и обеспечить их безопасную погрузку буквально под носом у японцев.

То ли противнику что-то стало известно об этом, то ли в Токио просто решили снова попытаться прикончить незваных гостей, засевших в их портах, и это так совпало, но прежде чем приступили к реализации этих планов, наши базы в проливе Цугару снова подверглись мощной атаке. Несмотря на агрессивную разведку и постоянное совершенствование береговой обороны, эта атака оказалась неожиданной и потому вполне успешной. Избежать ощутимых потерь русскому флоту снова не удалось. Хоть на общих планах это никоим образом не отразилось, но в итоге всех коллизий в назначенные ранее сроки удалось начать выдвижение только первых эшелонов армейских конвоев с полками из 9-го армейского корпуса, уже посаженными на пароходы. Все остальные должны будут уйти следом в течение четырех суток.

После поэтапного выдвижения, сосредоточения и объединения всех войсковых конвоев уже в Тихом океане первый и второй боевые отряды флота должны будут сопроводить их к точке рандеву с третьей эскадрой адмирала Дубасова и отрядом капитана первого ранга Егорьева. Ею были назначены острова Бонин, примерно в пятистах милях к югу от Токийского залива.

Имевшаяся там обширная бухта, именуемая Порт Лойда, вполне подходила для того, чтобы после океанских переходов привести корабли в порядок и дать передышку насидевшимся в тесных трюмах штурмовым полкам перед последним решительным броском к японской столице. Там же предполагалось провести дооборудование судов, назначаемых на роль прорывателей заграждений.

Наверняка найдутся и подходящие для учебных стрельб и маневров места. Несмотря на острый дефицит времени, идти требовать коллективной внеочередной аудиенции у микадо без предварительной записи, да еще и не проведя минимально необходимого курса совместной общей боевой подготовки, считалось по меньшей мере неприличным. Да и войска познакомить хотя бы с некоторыми полезными нововведениями, уже оправдавшими себя в Маньчжурии, тоже было не лишним. К тому же имелись и кое-какие новые наработки, которые также стоило примерить к реальности в спокойных условиях. Раньше для этого времени не нашлось.

Добиться всего за неделю-полторы пребывания на Бонине хоть какой-то сплаванности столь разношерстного соединения, конечно, никто не рассчитывал. Но как минимум, научиться понимать друг друга ветеранам Тихого океана и их пополнению все же требовалось. А пехота, гренадеры и гвардейцы, еще не имевшие практики высадки на необорудованный берег и не нюхавшие пороха, должны были набить первые шишки в столь непростом деле без осложняющего все и всегда вражеского обстрела. Да и привыкнуть к плотной опеке с моря и понять, как этим правильно пользоваться, им тоже не мешало.

Своевременно известить Дубасова о дате и месте встречи удалось через немцев. С объединением пробиравшихся разными маршрутами отрядов и конвоев с его эскадрой и прибытием барона Розена из Америки сосредоточение сил должно было закончиться. Далее флоту в полном составе предстояло, ни много ни мало, взять штурмом Токийский залив, где великий князь Михаил от лица его брата императора Николая II без вмешательства третьих стран сможет спокойно подписать мирный договор с императором Японии.

Примечания

1

Полноценные разработки залежей Сучанского угля были начаты в 1901 году. Тогда во Владивостоке создали «Временное управление по оборудованию Сучанского каменноугольного предприятия». Возглавил его горный инженер А. М. Павлов. На место отправились 70 опытных работников-горняков из Екатеринославской губернии (Донбасса) с инженерами. В конце года заложили шахту № 1 на бездымном угле, осветив все уже имевшиеся к тому времени строения рудника. К февралю 1904 года глубина шахты была 65 м, а дневная добыча – 128 т. К этому времени руководил всем В. Н. Френц, заложивший шахту № 2 с наклонным стволом. Общая выдача обеих шахт за 1904 год составила 1 644 376 пудов, а в 1905-м уже 3 062 531 пуд (49 000 т). Железная дорога достроена не была, и уголь возили на повозках до судоходной части реки Сучана у села Владимиро-Александровского, а дальше на баржах или китайских шаландах. Летом 1905 года из-за опасности захвата рудников работы были остановлены.

2

В реальной истории во время перехода на Дальний Восток на броненосец «Суворов» установили станцию «Маркони» с парохода «Китай».

3

Из-за плотной компоновки на броненосном крейсере «Якумо» были оборудованы погреба-накопители выше броневой палубы (по два с каждого борта) для обеспечения соответствующей скорости подачи снарядов к казематным и палубным орудиям и приемлемого для немцев уровня безопасности.

4

На японских броненосных крейсерах английской постройки, имевших на две шестидюймовки больше и, соответственно, еще плотнее скомпонованных, вопрос с боепитанием растянутых вдоль борта орудий решили предельно просто. Носовую и кормовую группы погребов, жавшихся к отсекам силовой установки, соединили боевыми коридорами, шедшими под броневой палубой вдоль обоих бортов сквозь угольные ямы. По ним в специальных тележках, передвигавшихся по рельсу, закрепленному под подволоком, мускульной силой матросов перемещались боеприпасы к элеваторам, подававшим их в казематы и на палубу. Степень пожарной «безопасности» этой системы вполне очевидна.

5

Во времена Русско-японской войны оборонительными минными заграждениями ведали крепостные минные роты, из-за чего порой случалось, что моряки не знали, где стоят наши же мины.

6

В Японском и Охотском морях в начале XX века велся промысел всех видов рыбы, в том числе и китов. Русские дальневосточные рыбопромышленники включились в эту гонку не сразу и, пытаясь нагнать конкурентов, активно нанимали для этого самых опытных китобоев, в том числе и норвежцев.

7

Добротворский Леонид Федорович, по воспоминаниям современников, был самолюбив, в суждениях резок. Еще в 1890-х годах, будучи капитаном второго ранга и старшим офицером крейсера «Адмирал Нахимов», заслужил репутацию не признающего уставов и законных положений и руководствующегося только своими желаниями. Отличался упрямым, властным характером, обладая громоподобным голосом и мощной фигурой. За время плавания Второй Тихоокеанской эскадры смог почти полностью подмять под себя контр-адмирала Энквиста. Ушел со службы в 1907 году с мундиром и пенсией, будучи произведенным в контр-адмиралы. 21.04.1914 года лишен права на ношение мундира за слишком резкую критику флота и Морского ведомства.

8

Залив Абурадани расположен в северной части Цусимского пролива на побережье Хонсю. В реальной истории в Цусимском сражении использовался японцами как пункт снабжения миноносцев, действовавших против русской эскадры с наступлением темноты. В их документах есть упоминания об уходе для перезарядки минных аппаратов в Абурадани.

9

В реальной истории на территории Японских островов в середине 1905 года действительно разразилась эпидемия чумы, охватившая крупные портовые города. Ежедневно умирали сотни жителей.

10

Винтовка системы Мурата, тип 13 (год принятия на вооружение – 13 год Мейдзи). Первая разработанная и изготовленная в Японии. Однозарядная. Затвор скользящий. Состояла на вооружении с 1885 года. Патрон 11 на 60 мм.

11

Ухач-Огорович Николай Александрович — в реальной истории был начальником управления транспортов и одновременно руководил разведкой в Маньчжурской армии. И снабжение, и разведка при нем не блистали. Уже тогда подозревался в огромных хищениях, но все попытки следствия пресекались сверху. После войны ездил по стране и выступал с лекциями. По некоторым данным, имел состояние более двух миллионов рублей. В 1912 году все же осужден за хищения.

12

Подзоров Федор Иванович – в реальной истории обычный харьковский фотограф, усердно и качественно работавший, но ничем особенным не выделявшийся. Внезапно он продал свое дело и уехал в Порт-Артур, где выпустил серию открыток. Потом перебрался во Владивосток. Существует легенда, что во время путешествия принца Сиама по России, начавшегося с Владивостока в 1910 году, его русская жена предложила сфотографироваться в ателье Подзорова. А тот, проявив смекалку, испросил разрешения именоваться «придворным фотографом Его Королевского Величества наследного принца Сиамского». И с тех пор именно так подписывал свои фотографии.

13

Князь Бараташвили (Баратов) Николай Григорьевич – энтузиаст воздухоплавания. Один из первых рекордсменов в этой области. С 1900 года совершал полеты на шарах с научными целями. В 1902 году достиг высоты 5910 м.

14

Кованько Александр Матвеевич – один из основателей русской воздухоплавательной школы. Во время Русско-японской войны командовал 1-м воздухоплавательным батальоном в Маньчжурской армии.

15

Пароход «Лидия» (753 брт) в реальной истории 08.04.05 вышел из Гамбурга с грузом машинного масла, серной кислоты, судоремонтных материалов, снастей, продовольствия и прочего, направляясь в Николаевск-на-Амуре. Документы на груз были оформлены до Гонконга, куда он и прибыл 09.07.05. Оттуда двинулся в Николаевск, обогнув Формозу. Но с 16.07.05 из-за поломки руля дрейфовал в море. 24.07.05 обнаружен японским вспомогательным крейсером «Футами-мару» и приведен в порт Наха. 26.07 арестован в этом порту и 16.10.05 решением призового суда в Сасебо конфискован вместе с грузом.

16

РОПиТ – Русское общество пароходства и торговли.

17

В реальной истории Дессино приобрел эти станции в ноябре и декабре 1904 года. Потом отправил их в Сингапур, где они находились до августа 1905 года, пока их не доставили в Шанхай, а оттуда во Владивосток к октябрю.

18

В реальной истории Гриппенберг работал над этим наставлением, уже будучи отчисленным от командования 2-й Маньчжурской армией.

19

В докладе штабс-капитана владивостокской жандармерии Михайлова от 28.07.1906 о полковнике Жигалковском говорится: «При нем украли из строительного управления крепости планы фортов и батарей (опрошен был мной в качестве свидетеля). Хранение секретных документов было ниже всякой критики. <…> Пользовался неограниченной властью. Обладатель ныне многомиллионного состояния».

20

Градоначальник Владивостока с 1905 до 1910 года. Отличался либеральными взглядами.

21

Альберте Густав – соучредитель крупнейшей на Дальнем Востоке фирмы «Кунс и Альберте». Путеводители того времени рекомендовали не брать с собой в путешествие наличные деньги, которые могли пропасть, а открывать счета в банках этой фирмы. Бринер Юлий Иванович — купец первой гильдии, почетный гражданин Владивостока. Эпштейн — директор Русско-Китайского банка.

22

В реальной истории по воле премьер-министра Витте это все же стоило ему карьеры.

23

В реальной истории все перечисленные факты имели место. И дело было заведено, но уже после войны. И кончилось оно фактически ничем.

Content

Сергей Протасов
Цусимские хроники. Перелом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания