Санджив Сахота

Фарфоровая комната

Информация от издательства

Sunjeev Sahota

China Room

На русском языке публикуется впервые

Сахота, Санджив

Фарфоровая комната / Санджив Сахота; пер. с англ. Е. Чебучевой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Романы МИФ. Книга-явление).

ISBN 978-5-00195-550-4

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Sunjeev Sahota 2021

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

1

Не настолько послушна пятнадцатилетняя Мехар, чтобы не пытаться выяснить, который из трех братьев — ее муж. Уже наутро после свадьбы, как ни дрожат у нее руки от волнения, она смешивает в разных пропорциях лимон, чеснок и приправу на тарелках с резаным луком, относит им и старается распознать запах того самого человека, который приходил к ней той же ночью, невидимый в темноте. Но этого недостаточно, ведь сильнее всего пахнет ее страх, и тогда она делает еще одну попытку, случайно услышав, как один из троицы жалуется на мозоли на руках. Когда ладонь супруга гладит ее нагое плечо, она сосредоточивается изо всех сил, но все равно остается не уверена. Может быть, у всех мужчин руки такие грубые, торопливо-неловкие и сухие.

В разгаре лето 1929 года, и братья не заговаривают с ней в присутствии друг друга. На самом деле они едва говорят с ней вообще. Ей же, само собой, полагается исполнять свой долг, молчать и закрывать лицо вуалью, как другие молодые жены. Подглядывая за братьями из окна, она видит в них только сходство: близки по возрасту, равно узкого сложения, неубедительные плечи и тяжелый взгляд; в серьезных лицах ни грамма вялости, расчерчены по одним и тем же правилам. У всех троих одинаковые плотные бороды, подстриженные коротко, на головах с утра до вечера свободные тюрбаны из кусков одной шафранной ткани. Большую часть дня братья проводят в поле или за выпивкой и игрой, а Мехар в это время ткет и готовит, убирает и доит, за вычетом тех вечеров, когда их мать Май говорит ей, поднимая к угрюмым губам стакан чая:

— Сегодня не в фарфоровой.

Уже в третий раз, домыв оловянную посуду во дворе у колонки, Мехар не уйдет вместе с другими женщинами, а удалится в спальню без окон в дальней части дома. Она сидит на кровати, сжав колени, — ложиться пока не к чему. Пять дней как замужем. Пять ночей с тех пор, как она впервые легла в черной как сажа комнате и стала ждать, дрожа всем телом, надеясь, что он не придет, и молясь, чтобы кровь была. Накануне свадьбы мать вложила ей в руку крохотное лезвие. На всякий случай порежь себе палец. Мехар не стала: не было нужды. Потом снаружи встала Май в ожидании простыней. Муж в первый раз не сказал Мехар ничего и почти ничего во второй. Интересно, разговорится ли он сегодня?

Сальная свеча на каменной подставке оплыла до основания, и в убийственно слепящей темноте Мехар кажется, что она погрузилась в подводный мир козерогов и чудищ. Она слышит отдаленные звуки с другой стороны двора: протестующе скрипит лежанка, шаркают поддетые пальцами ног кожаные тапочки. В предчувствии визита у нее слегка сводит живот. Мехар ложится; тотчас открывается дверь, входит муж и садится рядом. Она осмеливается задержать взгляд на той части темноты, где наверняка должна быть его голая спина, хотя, например, отличить его волосы от полотняной ленты невозможно — слышно только, как он ее разматывает. Почувствовав, что он развязывает набедренную повязку, она переводит взгляд на черноту в том месте, где был потолок, и ждет.

— Раздевайся, — говорит он без недовольства, но с характерной мягкостью супруга, знающего, что ему подчинятся. Она старается удержать в памяти его голос, разобрать по крупицам его неожиданную хриплость. Не он ли днем попросил еще дала[1], заставил ее в спешке выбежать к ним из дома? Она собирает подол своей туники вокруг бедер и развязывает шнурок. Одним быстрым движением он стягивает с нее шальвары, так что ветерок бежит по ногам, а потом наваливается сверху — и ей чудится, будто что-то хочет проглотить ее целиком. Она не видит ничего, даже темноты вокруг, и боится, что действительно оказалась у него внутри. Он не груб и не ласков. Быть может, немного слишком напорист, потому что все трое братьев хотят ребенка, обязательно мальчика. Мехар вытянула руки по бокам, неподвижно, ладонями вверх. От него сильно пахнет травой, и потом, и пажитником, и вареными таро[2] — вечерней трапезой, но еще она улавливает запах мыла и радуется, что он специально помылся, прежде чем идти к ней. Он хватает ее за плечо — мозолистая рука или нет? — последний толчок, сдавленный выдох, и слезает с нее, сначала одной ногой, потом другой. Снова садится к ней спиной и, догадывается она, убирает пенис в набедренную повязку.

— Привыкаешь здесь понемногу?

— Ко мне все очень добры.

Короткое насмешливое фырканье — она тут же косится в ту сторону — нет, ничего не видно.

— В этом доме отродясь добра не было, — говорит он и вдевает ноги в тапочки.

2

Это круглый сосуд с медным дном, петлеобразной ручкой и изогнутым носиком, похожим на кобру, которая подобралась перед броском. «Для чая» — вот все, что им сказали, а как именно им пользоваться «для чая», непонятно.

— Его даже ровно не положить, — в замешательстве произносит Харбанс, держа сосуд вытянутыми руками, как будто он может навести на нее порчу. — И крючков нет. Тут воздуха даже пукнуть не хватит.

— Листья кладутся внутрь, — говорит Гурлин, забирая мудреное приспособление у Харбанс, и таким тоном, будто человеку мало-мальски воспитанному все должно быть ясно как день.

— А что, ты уже пользовалась такими? — спрашивает Мехар, и Гурлин строит кокетливую мину, давая предположить, что да, пришлось как-то раз.

— Марля нужна, — говорит Харбанс. Она выдвигает ящик, щуря глаза в дневном сумраке комнаты. — Ой, боже мой. Всё для их троих высочеств, да?

— Потише, — предупреждает Гурлин.

— По куску марли над каждой чашкой? — с сомнением спрашивает Мехар.

Сообща, по-сестрински, они решают, что чай нужно сделать как обычно, в латунной кастрюльке на огне, потом сцедить в медный сосуд и уже оттуда перелить в чашки. Они действуют споро, лавируя в тесном пространстве — если встать посередине и развести руки в стороны, пальцы коснутся стен. Их жилище — фарфоровая комната, которая угнездилась чуть поодаль от дома и названа так в честь набора из шести бело-синих тарелок в китайском стиле, стоящих высоко на каменной полке. Когда-то они приехали вместе с приданым Май. Гораздо ниже полки, на уровне пояса, проложена бетонная плита — женщины готовят на ней еду, — а еще ниже стоит глинобитная печка. К концу комната расширяется, так что можно поставить перпендикулярно друг к другу пару чарпоев: на этих плетеных кроватях всем трем и приходится спать.

— Вот морока, — говорит Харбанс, цедя чай в чайник. — Это мне больше посуды мыть.

— Так пьют чай англичане, — говорит Гурлин. — Май сказала.

Она с улыбкой рассматривает медную вещицу, любуясь своим отражением на ее сияющем боку. Поворачивается в профиль.

— Очень даже красиво.

— Май ведет с тобой такие разговоры? — спрашивает Мехар, и они с Харбанс насмешливо переглядываются.

— Она ко мне очень хорошо относится. Думаю, я похожа на нее саму в молодости.

— Серьезно? — говорит Мехар.

— Мы обе высокие. Стройные… — Гурлин поводит бровью в сторону Харбанс. — Мне кажется, я замужем за старшим.

— Естественно, — отзывается Мехар.

Надо признать, Гурлин такая и есть. Высокая, стройная — и красавица. Правда, ее красоту отличает некая терпкость: плотно сжатые губы, резкая линия скул — все чересчур, считает Мехар. После того как три новобрачные встретились и поговорили впервые, Мехар и Харбанс ушли, поправляя одежду, точно Гурлин взглядом прощупала их на предмет возможного соперничества.

— Тогда давай, мини-Май, неси это, пока старшая Май не прибежала, — вмешивается Харбанс.

Удовольствие на лице Гурлин тает.

— А почему я?

— Ты сказала, что знаешь как, — напоминает Мехар, беря чайник и пытаясь всучить его Гурлин, которая сопротивляется.

— Мехар! — зовет Май. — Нам что, умереть от жажды?

Они леденеют, потом Мехар ахает и нащупывает вуаль.

Сквозь вуаль все видится в красной дымке: на искристом матовом фоне движутся тени-фигуры. Низко наброшенная ткань почти полностью скрывает лицо Мехар, и только уткнув глаза в пол она может видеть хоть что-то. И что же? Собственные запястья в белых и красных браслетах; руки и чайник; раскрашенную краской ступню и серебряные колокольчики вокруг щиколотки, которые звенят, пока она идет через подметенный двор. Руки у нее трясутся от страха опозориться, а значит, опозорить семью. Тогда ее ждет крепкая пощечина. В поле зрения попадает краешек стола, и Мехар останавливается, медлит, прислушивается, хотя сердце колотится так, что ничего не расслышать. Ужасно жарко. Хочется есть. Сколько времени прошло с обеда? Она слизывает пот над губой. При ее приближении разговор за столом смолкает, словно ей вдруг решили выразить почтение.

— Пожалуйста, наливай.

Это точно его голос. Та же хрипотца и та же медная твердость. Кажется, он донесся справа. Она старается, не шевеля головой, подсмотреть через верхнюю часть накидки, где ткань тоньше. Бесполезно.

— Ждешь, когда ангелы помочатся? — сухо спрашивает Май.

Так, они решили, надо наливать через змееносик. Мехар делает шаг вперед — на щиколотке звякают колокольчики. Одной рукой она слегка отодвигает от лица вуаль — и область видимого внезапно расширяется. Квадратный коричневый стол и четыре стеклянных стаканчика, обычные стаканчики, составленные в шеренгу. Нетерпеливо притаптывает Май, точнее ее нога в молочно-зеленой штанине. Рядом — трое ее сыновей, видных только от пояса вниз. Первый сидит, поджав одну ногу под себя. Другой — скрестив ноги. И третий: колени раздвинуты, пальцы барабанят по дубовой раме чарпоя. Она уверена, это его пальцы, они выглядят такими шершавыми. В мозолях. Мозоли! Мехар наклоняется и разливает чай, начиная с Май и дальше, вправо, с облегчением от того, что все идет гладко. Его стакан она наполняет последним, а пока льется чай, смелеет и приподнимает вуаль еще чуть-чуть, и краснеет, увидев его красивые запястья, тунику, ладно облегающую торс, открытый воротник…

— Можешь идти, — говорит Май, зоркая Май, и Мехар тотчас роняет вуаль, которая снова закрывает ее губы, плечи, да так быстро, что запутывается в длинных ресницах; затем поворачивается и уходит.

3

В те вечера, когда никого не настигает шлепок по плечу от Май и приказ идти в заднюю комнату и ждать, Мехар ложится в фарфоровой на одну кровать с Харбанс. Гурлин занимает кровать одна, но она подвинула подушку вверх, так что они спят головами друг к другу. Сегодня Гурлин ерзает и вертится, как гепард, к которому пристала муха.

— Спи, — говорит Мехар. — Она подымет нас ни свет ни заря.

— Она меня подымет ни свет ни заря, — уточняет Харбанс, широко зевая.

— Тебе сам бог велел доить, Харбанс: руки коромыслом и спина как у буйвола, — говорит Мехар мрачным голосом, точь-в-точь как Май.

Харбанс смеется и с усилием переворачивается, боднув Гурлин, которая садится, подтянув колени к груди, и начинает покачиваться в темноте. Кровать скрипит.

— Спи, — снова говорит Мехар. — Хватит думать.

— Не могу, — отвечает Гурлин. А затем: — Не понимаю, почему я здесь оказалась?

— Я бы не стала так говорить, — Харбанс предостерегающе показывает на стену.

— Папа обещал мне богатую городскую семью. Сказал, я буду мемсахиб[3].

— А вместо этого ты здесь, — говорит Мехар, — на узкой кровати вместе с парой лишенных всяких иллюзий девушек, которым кажется, что они вышли в люди. Ты это хочешь сказать?

— Я другое имела в виду.

— Но звучит именно так. Мы теперь должны помогать друг другу.

— Ты подои за меня, а я подою за тебя, — добавляет Харбанс.

— Именно, — продолжает Мехар. — Ты что, еще дуешься из-за чайника?

От стыда у Гурлин снова щиплет глаза.

Они попросили еще чаю, но Гурлин преградила Мехар дорогу и заявила, что отнесет его сама. Она тоже способна произвести впечатление на мужа, кто бы из троих им ни был. Она низко опустила вуаль, прошествовала к столу, разлила чай действительно эффектно, изящно изогнутой струей, аккуратно и равномерно наполнив чашки. А потом один из братьев сказал:

— Мне не нужно. Можешь влить обратно.

В поле зрения Гурлин показалась рука, отодвигающая стакан к середине стола.

Она застыла с чайником в руках. Влить обратно? Но как? Этого она и ее новые сестры не обсуждали. У нее пересохло в горле. Мысленно она видела, как все уставились на нее — женщину, которая ослушалась мужчину, члена семьи, заставила мужа стыдиться. Она взяла стакан, поднесла прямо к носику и начала лить, разбрызгивая чай повсюду и уже почти в слезах, пока Май не сказала — точнее, гавкнула — ей в ухо: отнеси стакан на кухню и всё, а там стояли Мехар и Харбанс, кусая кулаки, чтобы не расхохотаться.

— Зря мы над тобой смеялись, — признала наконец Мехар. — Прости.

— Почему, ну почему я не подняла крышку?

— Запаниковала.

— Они подумают, что я глупа.

— Пусть думают что хотят.

— Я не позволю им считать себя идиоткой.

— Какой же у нее снобский язык! — замечает Харбанс.

Гурлин вздыхает и поднимает лицо к потолку. Закрывает глаза.

— Мне нужно подышать воздухом.

— Ну-ка ложись, — говорит Мехар, начиная уставать от стенаний Гурлин. — Давай. Возьми меня за руку.

Пауза.

— Это моя нога, — доносится со стороны Харбанс.

Они смеются. Мехар чувствует прилив храбрости. Она переворачивается под скрип грубых веревок чарпоя.

— Слушайте, а ваши с вами говорят? По-настоящему?

— Немножко, — осторожно отвечает Гурлин. — Он часто ругается. Не на меня. Просто себе под нос. А ваши?

— А ты знаешь, который твой?

— Нет конечно.

— Вообще-то можно просто узнать у Май, — произносит Мехар, как бы дразня Гурлин, которая, едва не поперхнувшись, спрашивает, не сошла ли та с ума.

— А мой назвал меня большой силачкой, — говорит Харбанс. — Во время этого. Хлопнул по заднице и назвал большой силачкой.

Все три прыскают, только у Харбанс выступают настоящие слезы, и она утирает глаза. Мехар дотрагивается до ее плеча.

— Мой больше молчит, — говорит она и вспоминает, как он назвал дом недобрым. Силясь представить, каким все было раньше, когда тут жили только Май и трое братьев, она холодеет, поняв, что совсем не слышит смеха. Ее глаза обращаются к закрытому окну, единственному в этой комнате из некрашеного камня. Окно не застеклено, черные лакированные планки ставней нужно поворачивать по очереди, вручную. Неужели Май тоже стояла у этого окна, когда была молода и только что вышла замуж?

— Вам обеим предстоит многому научиться, — произносит Гурлин, не упуская шанса хотя бы отчасти восстановить свое превосходство. Она снова ложится и устраивается поудобнее. — Где моя шаль? Я слышу комара.

— Держите, сестры, — говорит Мехар, и они берутся за концы шали.

Шаль вздымается и опускается парусом, закрывая их лица.

4

Это их второе воскресенье замужем, и за час до захода солнца Мехар, Гурлин и Харбанс влезают в какие-то старые одежки, поднимают гигантский плескучий чан и тащат во двор, на подстилку. Воздух в этот час упоительно теплый, духота прошла, и братья вне поля зрения. Они думают, что в такие вечера мужья ходят на базар, хотя им и об этом ничего не говорилось. Может, в карты играют, предполагает Мехар, как будто ей известно это занятие. Все три поддергивают шальвары и подвязывают старыми джутовыми веревками, обнажая ноги до коленей.

— Листья всплыли, — говорит Гурлин, ища способ отвертеться от рутинной задачи, тягостнее которой для нее только отмывать от грязи шпинат. Но Харбанс это не по нраву, она указывает, что в них еще полно чернил. Они берутся за руки, образуя треугольник, и ступают друг за другом внутри чана, а листья индиго выскальзывают у них из-под ног. Вода, словно отвечая на вопрос, подымается до икр, и ноги начинают работать, вверх-вниз-вверх-вниз, буруны бушуют и брызжут, краска выдавливается наружу. Женщины не разговаривают, достаточно того, что нужно держать равновесие, вода медленно темнеет, их одежда тоже, индиго окрашивает им ноги, брызжет на живот и лицо, но они не сбиваются с такта: вверх-вниз-вверх-вниз, минута за минутой, и только когда солнце уже зашло и вовсю светит луна, они расцепляют руки и сгибаются пополам, отдышаться.

— Через неделю опять, — говорит Харбанс, пока они волокут чан на место, к стене дома.

— Типун тебе на язык! Наверняка уже хватит! — причитает Гурлин.

Мехар молча берет ломкое мыло у колонки и принимается оттирать голубые полосы на ногах. Все равно хозяйка Май. Она сама решит, когда пора покрасить свадебные простыни, запачканные кровью, и вывесить сушиться.

5

— Мехар! Надо развести огонь!

— Да, Май, — вздыхает Мехар, отставив ведро с молоком, и проходит в дом; в голове роятся беспорядочные мысли.

Когда она выгребает золу, является Май и пинает бочку с мукой, чтобы проверить, много ли девушки берут для себя.

— Вы втроем лопаете больше мужчин, — говорит Май. — В следующий раз берите вдвое меньше.

— Как прикажете. Но мы съедаем всего…

— Хоть одна из вас уже понесла? — спрашивает Май, своеобразно меняя тему.

— Нет, Май.

Смелее, подбадривает себя Мехар, замедляя движения.

— Наверное, первой должна родить Гурлин. Она же старшая.

— Эта дура не знает, как обращаться с чайником.

Мехар делает глубокий вдох носом и медленно выдыхает ртом.

— Она и замужем тоже за старшим?

Мехар поднимает глаза: Май буравит ее взглядом, в котором читается жутковатое веселье, и не произносит ни слова.

— Нам необязательно это знать, — быстро говорит Мехар, горько жалея, что спросила.

— А ты уверена, что я каждый раз посылаю одного и того же сына? — Май уже не просто весела, а хохочет. — Ну и вид у тебя!

Она гладит ее по голове — Мехар ненавидит это движение, ничего материнского в нем нет.

— Да шучу я. Но ты права. Вам это знать необязательно.

Выражение ее лица меняется, улыбка тает.

— Скажите спасибо, что у вас нет свекра, который лапал и щупал бы вас каждую ночь.

Она легонько треплет Мехар по волосам: беседа окончена.

— Зола. Продолжай.

И Мехар продолжает со всем усердием, желая поскорее управиться и убежать отмываться, где-нибудь так на час. Если так себя чувствуешь, просто задав вопрос, больше их не задавай. Работай, и все. Она и работает, то есть они работают.

Разбивают сахарные головы. Собирают хлопок и гуаву. Сгребают навоз. Выгребают угли. Срезают мозоли у Май. Доят коров. Готовят еду и всё для этого. Красят шальвары. Отглаживают дхоти[4]. Подметают двор. Поливают его водой. Высушивают двор. Натирают блюда. Ходят на рынок. Ходят в храм молиться о рождении сыновей и о долголетии мужьям. Дочиста отскребают каменную ванну от мха. Пришивают пуговицы. Кипятят чай. Принимают роды у коров. Убирают буйволиное дерьмо. Ходят испражняться среди высокой пшеницы, парами. Принимают ванну, когда еще не рассвело. Едят последними. Уходят к себе, чуть стемнеет. Каждая планка ставней повернута, окно захлопнуто, луна на небе, вуали прочь. И все равно еще темнее.

6

— Ты уже привыкла к здешней жизни.

Большим пальцем он гладит ей щиколотку, взад и вперед, взад и вперед. Мехар щекотно и хочется отдернуть ногу, но нельзя. Она совсем его не видит. Он преступил порог и опустил колено на кровать в полной черноте. Когда он лег сверху, она отвернула лицо, как всякая порядочная жена. И все-таки он гладит ей щиколотку. Будто хочет что-то сказать. Или это ей следует заговорить? Нет. Нет. Ты поймешь, когда открывать рот.

— Мы ходили к священникам.

А. Дети.

— Жемчуг. Мне надо купить жемчужины. Положи их под кровать — и ты набухнешь. Расцветешь. Будет мальчик.

— Да, — произносит она, помедлив секунду.

Кажется, он то ли кивнул, то ли вздохнул. Прежде чем выйти, он обхватывает ее щиколотку рукой и сжимает.

Оставшись одна, Мехар поднимается со вздохом облегчения и снова собирает волосы в пучок. «Дети», — думает она и замирает в темноте, чтобы понять, каким ей видится будущее. С одной стороны, чем скорее родятся сыновья, тем прочнее положение в доме. Не все такие терпимые, как ее отец, не все мирятся с неспособностью жены рожать мальчиков и отказываются менять ее на другую, способную. С другой стороны, когда появится ребенок, прощайте, минуты покоя. Сейчас они с Харбанс хотя бы могут спрятаться во дворе и украдкой вздремнуть в тени, пока нет Май. А как это сделаешь, если к тебе присосался ребенок? Мехар поднимает руку к горлу, как бы защищаясь, и словно только сейчас осознаёт, какая роскошь — одиночество. Еще минута, две, и пора будет идти; она покрывает голову чунни[5], чтобы моментально опустить вуаль, если понадобится. Открывает дверь и делает шаг — холодный мрамор остужает ноги, ее ноги. Внезапный прилив сил захлестывает ее: взлететь бы в ночное небо! Как трудно оставаться на земле, стоять в этой подкове двора, между тремя дверями, глядящими друг на друга! Вошел ли он в одну из них и в какую? Мехар спускается по двум ступенькам, ведущим из-под навеса веранды во внешний двор, где, она знает, надо пригнуться, потому что над головой шмыгают летучие мыши, и не свалиться в яму справа, идя по тропинке между сохнущим на веревке бельем и составленными у стены чарпоями. Вход в фарфоровую комнату мрамором не выложен. Мехар впивается ногтями в единственное место на двери, за которое ее можно подцепить и открыть бесшумно. Все это она проделывает без ошибки и запинки, потому что в чисто утилитарном отношении (она ложится рядом с Харбанс) ее супруг был прав: она уже привыкла к здешней жизни, к своему мирку, который оказался ровно тем, с грустью вспоминает она, о чем ее предупреждал Монти.

7

Лет за десять до этого — теперь как проверишь? — дни Мехар были заняты игрой в питту на раскаленных мощеных дорожках вокруг дома. Нужно было возвести башню из семи камней, пока соперники пытались выбить одного члена команды за другим твердым кожаным мячом. В пять лет Мехар обожала питту и играла очень ловко. Ее всегда выбирали первой после мальчиков, и сегодня она опять продержалась дольше всех в команде, успев перехватить три мяча противника, тоже больше, чем кто-либо, — с такими мыслями она примчалась домой, где тотчас остановилась при виде двух незнакомых гостей. Они не были похожи ни на кого из ее дядьев, теток или деревенских соседей. Мехар, которую тогда еще звали не Мехар, медленно и осторожно прошла по открытому проходу, сначала в тень, потом из тени. Ее всё еще не заметили. Вроде бы гости выглядели дружелюбно. Они сидели на затененной половине квадратного дворика, на столе перед ними стояли пустые чайные стаканы и тарелка яркого манго, продольные ломтики со щепотью какой-то зелени. А еще круглая стальная чаша для чая, накрытая бледно-желтой салфеткой.

— А вот и она, — сказал отец, улыбаясь до ушей: долго сидеть в компании взрослых ему всегда было в тягость. Звали его Арвинд, и, хотя в душе он был сущее дитя, сегодня он явно очень старался выглядеть солидно. Надел английские брюки вместо обычного дхоти и идеально опрятный тюрбан. Мехар стало не по себе.

— Подойди, — позвал отец, и Мехар покорно села рядом с ним на чарпой, удобно примостившись у него под мышкой. Она подняла глаза на жаркое синее небо и на миг задумалась о том, что находится по другую сторону солнца, но оно было такое белое, что глазам стало больно. Ее взгляд опустился обратно, на привычный дворик и четырех странно улыбавшихся взрослых.

— Очень милые черты, — сказала женщина, чья улыбка была сдержаннее, чем у мужа, а глаза — хитрее.

— Горчичное масло творит чудеса, если его раздобыть. Да где ж его теперь возьмешь, — сказала мать Мехар извиняющимся тоном.

Симран и в обычные дни все время как будто оправдывалась, и это стало еще заметнее оттого, что ей не удавалось зачать еще одного ребенка. Она сложила руки на коленях, нервно перебирая пальцами с крашеными — зачем? — ногтями. Появление дочери словно усилило ее волнение. Мехар заметила, что она совсем не смотрела в сторону второй женщины, которая по неведомой причине совершенно неприкрыто оценивала девочку.

— Мне кажется, она симпатичная, — отважилась вставить Симран. — И лоб у нее, бог даст, наверняка станет пониже. Будьте уверены, я почти каждое утро на него надавливаю.

Договаривая, она улыбнулась, потом улыбка исчезла с ее губ, но снова вернулась.

— Ай, да все у нее в порядке со лбом, — сказал Арвинд и повернулся к мужчине: — То они умывают лицо сливками, то зажимают нос прищепкой, то разминают лоб, как тесто. Вам повезло, что у вас одни сыновья. Большая экономия на молоке.

Мужчина засмеялся громким, выпуклым, жирным смехом, отчего жена его поморщилась.

— Что сэкономили на молоке, тратим на муку. Лепешки улетают только так, верно?

Жена, а была это, конечно же, Май, не ответила. Она слегка повернулась коленями в сторону Симран, давая понять, что хватит болтовни, пора перейти к делу.

— Она такая, как надо, — сказала Май, не стесняясь грубости, которую так легко расточают женщины, родившие нескольких сыновей. — В любом случае договор уже заключен. Идем дальше?

Мать Мехар неохотно кивнула. На глаза ей навернулись слезы, и Мехар заметила заботливый и утешительный жест отца. Мама что, уезжает? И папа ничего не сделает?

Мелькая длинными пальцами и длинными ладонями, женщина проворно развязала мешок и вытащила тяжелый на вид алый чунни, весь в вышитых блестками ромбах, с золотыми кисточками по кайме. Мехар потянулась вперед и дотронулась до кисточек, которые оказались неприятно колючими. Мужчина громогласно расхохотался. Глаза его сильно покраснели.

— Ей нравится… Между прочим, это для тебя.

Мехар хотела возразить, что он неправ и ей совсем не нужна эта противная штука, но почувствовала, что происходит что-то очень важное и лучше подождать в сторонке, когда оно пройдет. Она вернулась на место, но отец взял ее под мышки и поставил в центр. Мехар попыталась сесть обратно, но резкое «нет!» остановило ее. Женщина расправила алый чунни у Мехар за спиной, а потом накрыла ей голову и плечи. Затем она протянула к мужу руку, и тот положил ей на ладонь хрустящую банкноту — две с половиной рупии. Этой банкнотой она дотронулась до лба Мехар, после чего передала деньги Симран. Та ушла в комнату, достала из сундука со своим приданым стеклянную банку с солью и вручила ее в обмен.

— Не стоило, — произнесла женщина, забрав тем не менее соль. — Она сейчас такая дорогая.

— Которого сына вы для нее выбрали? — спросил Арвинд.

— Куда нам спешить? — заговорила женщина, не успел ее муж открыть рот. — Детали можно обсудить потом. А теперь…

И она опустила край тяжелой парчи, закрывая Мехар глаза, и рот, и все вплоть до живота, и внезапно, ощутив в груди душный страх, Мехар поняла, что это ее они хотят завернуть и забрать с собой.

— Ее новое имя — Мехар Каур. Да принесет она благодать.

Вечером, когда жуткие гости ушли, а главное, ушли без нее, Мехар взялась привести в порядок отцовскую рубашку. Уже несколько недель, как Симран начала составлять для дочери программу домашних обязанностей, обучая тому, что пригодится в новой жизни прежде всего. Плести корзины, перебирать чечевицу, ловить мышей и, вот как сейчас, гладить. Мехар плюнула в печку — и угли театрально зашипели. Потом с большой осторожностью нагнулась, длинной ложкой вытащила из огня три кусочка, бросила в плоский медный сосуд и, схватив его за толстый край, побежала в комнату, где на муслиновом покрывале уже лежала рубашка. Высунув от усердия язык, Мехар принялась водить горячим днищем по жесткому полотну, въезжая в складки и выезжая, и это повторяющееся движение заставило ее вспомнить о гостях, о суровой женщине с узким лицом и гладко зачесанными назад волосами. Неприятные люди. Больше их не пригласят, сказала она себе, но все равно ради интереса потрогала лоб. Что с ним не так?

Вывел ее из этого состояния силуэт Монти на красном оконном стекле. Он был двоюродным братом Мехар и жил у них уже несколько месяцев, с тех пор как мать (сестра Симран, родившая двух сыновей) послала его помогать на ферме, пока Симран не родит собственного мальчика. Восьмилетний Монти до сих пор обижался на это, и Мехар постаралась не обращать внимания, когда он вошел в комнату и стал шарить под чарпоем и за курильницами, неровно выстроенными в ряд на полке. У Монти были коротко остриженные волосы, рубашка с отрезанными рукавами, и двигался он быстро и резко, как будто его все время передергивало оттого, что приходится здесь жить.

— Ты не видела плевательницу? — спросил он.

Мехар смачно прищелкнула языком: нет.

— Черт.

Он подошел.

— Мою погладишь?

— Где она?

Пауза.

— У тебя верхние зубы закрывают нижние. Ты в курсе?

Лоб, а теперь еще верхние зубы. Демонстрируя великолепную выдержку, Мехар улыбнулась и продолжала работать, но Монти не унимался, подстегиваемый раздражением против всей их семьи.

— Люди, которые сегодня приходили, — ты в курсе, что они женят на тебе своего сына?

— Нет, не женят, — невозмутимо ответила Мехар, привыкшая к тому, что Монти вечно вредничает. — И они все равно ушли.

Он поставил ногу на чарпой, нарочно мешая гладить, и оперся локтем на колено. Мехар снова натянула покрывало.

— Скоро уедешь с ними жить. Они тебе даже имя поменяли.

— Глупость, — возразила Мехар, но встревожилась, потому что уже слышала нечто похожее от отца несколько часов назад, когда гости ушли. В ту секунду она не прислушалась к его словам, переполненная ликованием, оттого что ее не взяли.

— Может, их сын и выбрал тебе новое имя.

— Какой сын?

— Тот, с которым вы поженитесь и будете вместе жить.

Мехар снова охватила паника, как раньше, когда ей натянули на голову алый чунни.

— По-моему, твой и его дедушки дружили. И заключили такой уговор, что ли.

Монти говорил так, будто ему многое действительно известно.

— Замолкни, — сказала Мехар, которую вдруг сразу накрыло жаром, оторопью и желанием заплакать. — А то я тебя обожгу.

— Ты сначала рубашку сожжешь, — предупредил Монти, и Мехар перенесла утюг на стальную подставку. — Ох, поскорее бы твоя мать родила тебе брата, иначе это мне придется вносить тебя в храм. Чего они так долго копаются…

Мехар очень не хотелось, чтобы ее куда-то тащили, вообще никогда. Она уставилась на рубашку, борясь со слезами, а потом со спокойным стоицизмом, который она часто слышала в молитвах матери, посмотрела Монти в лицо.

— Когда я должна уйти? Можно мне сначала отпраздновать Дивали?[6]

— Лет через десять, — с видом знающего человека заявил Монти, и от счастья у Мехар распахнулись глаза и вырвался смешок, ведь десять лет — невообразимый срок: формально вдвое дольше, чем она прожила на свете, это она сама понимала, но в главном совершенно не поддающийся счету. Каждый год вмещал в себя больше прежнего, время растягивалось и растягивалось, с тем же успехом Монти мог бы сказать «никогда», и мысли о замужестве разом выдуло у нее из головы, выдуло через водостоки снаружи дома, и вернулись они, только когда Мехар было уже одиннадцать и Монти взбежал по лестнице, а потом промчался по крыше, громко шлепая сандалиями по бетону.

— Приехала твоя свекровь! — выпалил он.

Мехар играла в ладушки с одним из соседских малышей. Лица у обоих были выкрашены в цвета Кали[7] — красный и черный, потому что оставалось всего несколько дней до праздника Дашары[8].

— Кто? К нам, сейчас? — сказала она, а Монти подскочил, схватил ее за руку и потащил к лестнице. — Но у меня все лицо в краске!

— Она просит тебя срочно явиться. Меня Ма прислала.

Монти уже столько времени прожил в их семье, что взял в привычку называть Симран Ма, а к ее сестре, которая его родила и которую он видел от силы раз в год, он обращался Масси («почти мать»).

Внизу они замедлили шаг. Монти, не отпуская запястья Мехар, подвел ее к окну в глубине двора, и они заглянули в дом. В лучах солнца плавала пыль. На помятом коричневом диванчике, прямая, как стрела, сидела Май и чинно отведывала сладости, в то время как Ма яростно обмахивала ее веером.

— Что, кто-то умер? — спросил Монти. — Раз она в белом.

Мехар сделала гримаску, как бы говоря: откуда мне знать?

— Иди смой эту муть, — прошипел Монти.

Она осторожно отступила от окна и тихонько пошла в направлении колонки, когда из дома раздался голос:

— Мехар, сейчас же поди сюда.

Мехар в страхе посмотрела на Монти, показывая на свое черное лицо с красным дьявольским языком через весь подбородок.

— Ей стыдно выйти к вам с пустыми руками, дражайшая тетушка, — сказал Монти. — Пожалуйста, позвольте ей принести к вашим стопам кувшин лимонада.

— Я уже выпила лимонад. А вот ждать не имею времени. Сюда, сейчас же.

Мехар помотала головой и замахала руками, пятясь дальше.

— Прошу, не смущайте ее приказом явиться перед вами без приношения, — ответил Монти и прыснул в кулак.

— Мехар Каур, — это уже была Ма, — твоя мать пришла и хочет тебя видеть. В дом, сию секунду.

Мехар обреченно ссутулилась и, секунду помедлив, чтобы подготовить оправдание, двинулась к двери. Когда она проходила мимо Монти, он мгновенно размотал головную повязку, одним рывком расправил грязноватую белую ткань и накинул на голову Мехар, скрыв лицо.

— Через нее видно, — прошептала Мехар.

— Не очень. Просто смотри в пол, — тихо процедил Монти, открывая ей дверь и пропуская вперед.

Мехар приблизилась к Май и коснулась пальцев ее ног, после чего села напротив, возле Симран.

— Здесь нет незнакомых мужчин, — сказала Май.

— Она скорбит, — вставил Монти.

— По ком? — спросила Май.

— По всем, кто умер, — ответил он, показывая на собственную белую одежду.

— Вы не знаете, по ком скорбите?

По тону Май было ясно, что она ждет ответа от Мехар, и та, беззвучно вознеся молитву под импровизированной вуалью, отважилась:

— У меня было видение, что отец мой занемог, и когда я увидела, что сегодня вы проделали этот долгий путь одна, я почувствовала, что Господь велит мне начать траур.

Воцарилась тяжкая тишина. Даже помыслить о смерти свекра было для невестки непростительной дерзостью, а уж высказать эту мысль вслух и подавно. Гнетущая тишина надувалась, как шар, пока ее не проткнуло какое-то гудение — все повернулись и увидели соседского малыша, который, напевая, спустился по лестнице и протопал через двор к галерее.

— Он умер около месяца назад, — сказала Май. — Сердце сдало.

Симран отложила веер, собираясь пролить надлежащее количество слез, но Май предупредила их, подняв ладонь.

— Что случилось, то случилось. Он был к нам добр.

Она вздохнула и продолжала:

— Я принесла тебе официальную траурную одежду.

Она достала из мешка коричневый сверток, перевязанный красно-белым шнурком, и передала Мехар через Симран.

— Я буду носить ее целый год, — серьезно сказала Мехар. — Я буду чтить жизнь своего отца.

— Хватит недели. Скоро зима.

Май встала.

— Ты не проводишь меня, Мехар.

Это был не вопрос.

Они вместе пошли по галерее, Мехар на полшага позади, потому что дорожка была совсем узкая. В этой части фермы почти всегда стоял сумрак, сообщая проходу между двором и деревенской улочкой таинственное и заговорщическое настроение.

— Какие у тебя еще были видения?

— Это первое.

Май милостиво хмыкнула.

— А месячные уже есть?

— Да, — ответила Мехар, чувствуя, что краснеет.

— Возможно, в этом все и дело.

Они дошли до конца прохода, и Мехар дождалась, когда Май шагнет за порог, обернется и разрешит коснуться пальцев ее ног на прощание. Поскорей бы уже она ушла, можно будет рвануть в дом и посмеяться над этим происшествием с Монти. Однако Май приблизилась к Мехар и резко прижала ее спиной к холодной каменной стене. Она грубо ощупала груди Май под туникой, сильно сжимая всеми пальцами и ладонью. Мехар раскрыла рот от боли, но не произнесла ни слова, безвольно свесив руки.

— Возьми кусок распоротой ткани и оберни, еще и еще. Чтоб были тугие, как твой лобок. Они должны остаться маленькими. Мы приличная семья.

Мехар кивнула.

— Ты видная девица, — улыбнулась Май. — И в следующий раз, когда я тебя позову, ты придешь моментально, договорились?

Мехар снова кивнула и сглотнула — вероятно, это и заставило Май улыбнуться еще шире.

— Молодец.

Она поцеловала Мехар в лоб через ткань, пожелала веселой Дашары и вышла на солнечную сторону улочки, не позволив Мехар испросить прощального благословения.

Мехар пошла назад по галерее, сбитая с толку и встревоженная, но ожила, ступив на залитый солнцем двор, оказавшись в привычном мире. Она вбежала в комнату — там, согнувшись пополам, стоял Монти и хохотал так, что выступили слезы на глазах.

— У твоего братца вместо мозгов отбивная, — сказала ее мать и тут же сама громко ахнула, когда ухмыляющаяся Мехар сорвала накидку.

Эта история у них еще долго рассказывалась и пересказывалась, каждый раз с новыми прикрасами от Монти.

— Эта ведьма уже хотела приподнять накидку, но я молниеносно подсунул ей под нос тарелку со сладостями, — вещал он отцу Мехар. — Ты бы видел ее лицо, дядя, когда я мешал ей взглянуть на Мехар!

Но шли месяцы и годы, и о происшествии почти перестали говорить; последний раз воспоминание о нем всплыло за несколько недель до свадьбы. Май вознамерилась нанести им финальный визит и прислала записку со странствующим садху[9] о том, что по такому случаю прибудет с одним из сыновей.

— Кали Мата отпугнет его! Еще раз осмелишься? — спросил Монти, глядя, как Мехар подмешивает в сажу еще немного масла гхи. Она взяла с верхнего края зеркала щепочку и подвела каялом глаза. Кроме них двоих никого не было в новой комнате, которую отец построил на крыше; уже семнадцатилетний Монти, сам искавший себе жену, сидел рядом на скамеечке, на широкой зеленой подушке, и всем своим видом показывал, что как старший брат не одобряет Мехар.

— Бесплатный намек: я никогда и ни за что не попрошу свою жену краситься. Прямо запрещу ей.

Мехар нервничала, но улыбнулась и потрепала Монти по руке, которая все это время лежала у нее на плече. Она любила его, вполне простодушно. Однажды вечером, спустя несколько лун с тех пор, как Май ее облапала, Мехар застала Монти одного и спросила, что такое лобок, и Монти подошел к ней близко-близко и велел не задумываться о таких вещах, что смутило ее еще больше, особенно оттого, что она чувствовала прерывистое дыхание его груди вплотную к своей.

— Кажется, приехали, — сказала Мехар, поднимаясь и слюнявя палец, чтобы пригладить брови. Нервничай не нервничай, тянуть смысла не было. От судьбы не убежишь.

— Уже бьешь копытом?

Не успела она встать, как Монти нажал ей на плечи и усадил, поднимаясь сам, как будто хотел изобразить лебедку.

— Будет пора, мы тебя позовем.

Прошел час, а Мехар еще сидела в комнатке на крыше. Она слышала приглушенные голоса и стук глиняной посуды, когда разливали чай и передавали сласти. Выскользнуть наружу и подглядеть через стену она не отважилась, зная, что ее выдаст скрип дверей, особенно теперь, зимой, когда темного жира не достать. Вместо этого она вытащила из-под чарпоя кашемировую шаль и освободила от обертки. Прекрасный джамавар, сплошная жженая умбра и домотканый коричневый, сшитая и украшенная умело и тонко, так что при каждом взгляде на нее Мехар замечала новый рисунок. Затейливая красная кайма (французское шитье, загадочно сказал продавец) ласкала щеку. Мехар испытывала наслаждение от прикосновения к этой ткани и от сознания, что владеет такой восхитительной вещью. Свекрови тоже понравится, была уверена Мехар, и это повысит ее ранг в новой семье, потому что шаль была самым заманчивым предметом в приданом и вместе с новой мебелью, двумя быками и пятью мешками зерна должна была составить ее процессию в конце свадьбы. Мехар поцеловала шаль, завернула в бумагу и сунула обратно под чарпой, после чего как бы невзначай встала и обнаружила, что опять оглядывает себя в зеркале платяного шкафа. Бирюзовая туника с золотым подолом и такие же шальвары — свадебный подарок бабушки по материнской линии, которая потратила три дня, чтобы добраться до дома дочери полгода назад. На ногах золотые атласные тапочки, натирающие подъем стопы. На спине коса из вымытых, умащенных маслом и расчесанных волос. Мехар попыталась поймать свое отражение краем глаза, как бы врасплох, будто это давало оценить себя менее пристрастно: бледные губы, золотисто-смуглый цвет лица, большие глаза — по мнению некоторых, чересчур большие. Могу ли я считать себя красивой?

— Пойдем.

Она обернулась не вздрогнув, хотя и не слышала, как Монти вошел, коротко кивнула и опустила на лицо чунни.

Монти повел ее вниз по лестнице, нашептывая всякую чепуху: «Просто огромный, человек это вообще или слон?», а также: «Тебе говорили, что он беззубый?»

Непонятно было, для чего это — успокоить ее или отвлечься от собственной тоски. Так или иначе, она подыграла Монти и прошипела, ткнувши его локтем в бок:

— Я споткнусь из-за тебя.

Во дворе Мехар собралась, сжала зубы и постаралась убедить себя, что все пройдет благополучно. В глубине души она все еще побаивалась Май, но та по крайней мере ее одобрила. Не пойдут же они на попятный теперь — ну конечно, не пойдут, на последнем-то этапе, даже если он решит, что она уродлива, как дикая свинья. Мехар прижала пальцы ко лбу, как бы ставя его на место, — откуда взялась у нее эта привычка, она уже и не помнила. Потом открыла дверь и вошла, опустив глаза. Все, что ей было видно, — это пол и странные меловые линии, уже истертые, которых она раньше как будто не замечала. Рука Монти, касавшаяся спины Мехар, направила ее к сиденью, и наконец, со всевозможной аккуратностью опустившись, она узнала справа ноги матери, а слева — сандалии и стриженные квадратом ногти отца. Перед ней оказался накрытый стол. Пустые стаканы, тарелки, все еще полные сладостей, чашечки с недоеденной фалудой[10].

Говорили о политике, и уже давно, потому что этот брак заключался в период кошмарного и непрерывного падения цен на зерно. Английские мельницы прекратили закупки, вице-короли одновременно повысили аренду, и местным фермерам приходилось продавать (разумеется, ушлым британцам) последнее золото, чтобы не потерять землю. По всей стране возникали антибританские марши и освободительные движения.

— Если они не образумятся, начнутся бунты.

У Мехар так колотилось сердце, что она почти ничего не слышала. Наверное, это он сказал. По голосу он был силен и уверен в себе, высок и красив. Интрига воображения!

— Куда ни пойди, всюду агитаторы, — продолжал он.

— Агитировать может кто угодно. А вот бороться — для этого действительно нужна храбрость, — произнес Монти.

— У тебя наверняка достанет храбрости за всех нас, — ответил сын Май, вызвав легкие смешки собеседников.

Встреча шла своим чередом, словно Мехар и не появлялась, пока Симран (как положено) не предложила сделать еще чаю, а Май (как положено) не отказалась, сославшись на то, что время летит, а ведь им нужно выйти скоро, чтобы не столкнуться с мусульманами, у которых сегодня их пресловутая Пятница[11]. Очевидно, этого знака и ждала Симран. Мехар почувствовала, как материнская рука обнимает ее плечи, и увидела, как пальцы с накрашенными ногтями берутся за край вуали. Симран открыла лицо Мехар, словно подняла занавес, а та на протяжении всего испытания боялась вздохнуть и прислушивалась, трепеща от волнения, не ахнет ли кто от ужаса, и молилась, чтобы этого не произошло. Симран оставила край вуали поднятым, и некоторое время все сидели в молчании; Мехар, все еще дрожа, так и сидела, уставившись в землю. Она знала, что не отважится поднять на него глаза. Позже Монти рассказывал, что в этот момент Май и ее сын обменялись одобрительными взглядами. Затем свекровь сказала:

— Я поговорила со священником. В будущем месяце звезды встанут благоприятно, предпочтителен семнадцатый день.

— Мы будем счастливы принять вас и вашего сына в любой угодный вам день, — с явным облегчением произнес Арвинд.

— Я подтвержу телеграммой, — сказала Май и сдержанно-хвастливо добавила: — Другие мои сыновья женятся тоже. Сегодня мы побывали еще в двух домах, оттого и приехали так поздно. Три свадьбы, одна церемония. Я пришлю весточку, когда определимся с датой.

— Как вам будет угодно, — повторил Арвинд, но теперь в его голосе чувствовалось легкое замешательство.

— Но моя сестра выходит за вас? — спросил Монти, а когда гости отбыли и Симран разбушевалась от его наглости, едва не схлопотал пощечину.

Старая ведьма (говорил он потом) открыла было рот, но сын опередил ее:

— Решение будет принято после совещания с младшими братьями. Но вам не о чем беспокоиться. Обещаю, ваша сестра выйдет за одного из нас.

Конец его речи сопровождался нервными смешками со стороны родителей Мехар.

Такой порядок вещей был не нов — далеко не нов, — но Монти возмутился и во время стычки с Симран сказал, что на дворе уже двадцатый век и, честное слово, Мехар имеет право знать, за кого выходит замуж.

— Она имеет право войти в почтенную семью, а это — почтенные люди из Кала-Сангхьяна. Неважно, кто будет ее мужем. И настоящий брат это бы понял.

Последние слова Симран произнесла с нехарактерной для нее язвительностью, отчего стало еще обиднее.

Начался новый месяц, семнадцатый день был все ближе, и в приготовлениях к нему — хватит ли одеял на случай, если гости замерзнут? подкуплены ли чамары[12], чтобы держались подальше от храма? — все мысли о том, за кем именно Мехар пройдет вокруг священной книги, были забыты. Да и сама Мехар старалась не беспокоиться. Мать права: какая разница? Все равно она не сможет отвергнуть юношу или сказать: «Нет, спасибо, я возьму другого», — как если бы она выбирала яйца на рынке.

Даже в день свадьбы никто в семье не знал наверняка, за кого ее выдадут. Мехар с головы до ног закутали в тяжелый красный наряд с золотыми украшениями, кисти рук и даже ступни обернули тканью, подвязав золотой тесьмой на щиколотках и запястьях. Она не могла ни видеть, ни слышать, ни шагу ступить, да ей и не нужно было: Монти вынул ее из коляски, понес на руках вверх по ступеням, через наполовину заполненный народом храм и усадил рядом с мужчиной, ожидавшим в дальнем его конце. Лицо жениха скрывала сехра — прикрепленная к тюрбану занавесь из белых бархатцев, переплетенных с какими-то темно-красными цветами. Монти пытался разглядеть, тот ли это человек, что приходил к ним. Может, и сумел, как знать. В любом случае сообщить свое открытие Мехар он бы никак не смог. После того как он отнес ее к жениху, у него за весь день не было возможности поговорить с ней, а когда церемония окончилась, она последовала за женихом в коляску, возница тронул лошадей, и Монти, запретивший себе плакать, больше никогда не видел свою сестру.

В июле 2019 года мой отец перенес операцию: ему целиком заменили левое колено. Через четыре дня его выписали из больницы с плашкой обезболивающих таблеток, антикоагулянтом, буклетом с рекламой десяти комплексов упражнений и парой костылей. Они с мамой нуждались в ежедневной помощи на всех фронтах, так что моя жена с тремя детьми переехали на лето к ее родителям, а я вернулся в свою старую спальню, в дом с магазинчиком, где вырос. Кое-какие задачи напомнили мне детство: мама просит спуститься вниз, чтобы забрать доставку, или взять фургон и заехать в мелкий опт, или выползти за газетами, потому что у разносчика похмелье после вчерашнего. С папой же все было в новинку. Я держал его за руку, пока он совершал обход обеденного стола. Носил его вверх и вниз по лестнице. Снимал с него компрессионные гольфы и мазал сильно опухшую, одеревеневшую, негнущуюся ногу. Помогал одеваться. А еще показывал помещение людям, потому что операция наконец заставила папу объявить о продаже владений, от чего он отказывался тридцать один год, да и теперь был несговорчив. И вот я водил потенциальных покупателей, стараясь пройти побыстрее мимо дивана, с которого лежащий папа, вместо того чтобы ответить на бодрое «здравствуйте», по-снайперски целился им в спину костылем. Он уже собрался невыносимо скучать по старому дому, и некая сладостная меланхолия наполнила эти солнечные дни, когда по нашим комнатам бродили незнакомые люди.

Через неделю мы все трое, кажется, нашли свой ритм, свою рутину. Я снова привык к типичным звукам шести утра — явлению человека, разносившего молоко и хлеб, — и под эти звуки запихивал в рот хрусткий тост и шел договориться о доставке на завтра. Двадцать лет спустя я снова подсчитывал выручку, учитывая билеты Национальной лотереи и моментальных, наличные через «Пэйпойнт» и помня, что в кассе нужно оставлять размен. Я перестроил свое привычное меню после маминого напоминания (как это я забыл?), что папа ест райту[13] только за ужином, а не в обед. Свободного времени у меня было немного: стряпня и экскурсии по дому, сбегать папе за кодеином и скормить антикоагулянт, проследить, как папа делает упражнения, и помочь маме в магазине, — но в перерывах я все же пытался читать. Я привез с собой стопку книг: «Маленькие добродетели», «У подножия вулкана», биографию Леоноры Каррингтон, «В ожидании ухода» Леса Маррея. Только позднее я сообразил, что все эти книги написаны или об уходе, или теми, кто уже остался в прошлом. Не то чтобы я хоть одну прочитал: все время что-то отвлекало, голова была постоянно чем-то забита. Как я мог постигать чужие миры, когда в первый раз — и последний — за двадцать лет поселился там, откуда начался мой собственный мир. Вместе этого я допоздна просиживал вечера за обеденным столом: перед глазами — семейные фотографии, за спиной — увеличенные фото сикхских гуру.

Чаще всего я смотрел на один маленький снимок в рамке из темного дерева. Это была моя прабабушка, старушка с белоснежной сединой, которая специально приехала в Англию, чтобы подержать на руках новорожденного правнука — меня. Не привыкшая смотреть в объектив, она опустила глаза и улыбается, чунни немного сползает с головы. Я издаю вопль. Снимок спокойно висел себе на стене, а я сел за стол, открыл ноутбук и начал писать. Стало ясно, почему мне не читалось: я расчищал горизонт, чтобы лучше видеть то, что стояло передо мной, — прошлое. Причем разное прошлое, включая то, где я летом отдыхаю на ферме в Индии и мне восемнадцать.

— Надо было позвонить со станции, — сказал дядя, похлопав по моему тяжеленному чемодану, который он донес до среднего этажа своего высокого дома в деревне Кала-Сангхьян. — Я бы тебя встретил.

— Надо было позвонить из Англии, — возразила тетя. — Свалился нам на голову. Никакого уважения. Ни малейшего.

— О, мы знали, что ты приедешь.

— Но не в какой день, ни черта мы не знали.

— Верно, — уступил дядя, морщась и неловко улыбаясь. — Но раз уж он приехал, так чего.

Тетя Куку скептически оглядела меня. Она склонила широкое, тяжелое лицо так, будто немного обкурилась, но глаза смотрели зорко. Явно сравнивала здорового, щекастого мальчика, приезжавшего четырьмя годами раньше, с парнем, который стоял перед ней теперь: слишком тощий, слишком узкий, долговязый. Я съежился под ее взглядом и старался перевести свой куда-нибудь в сторону, чтобы не поддаваться, а потом вспомнил о добыче из дьюти-фри — достал из рюкзака «Гленфиддих» и вручил дяде. Он повертел бутылку в руке, полюбовался и поставил на стол перед нами.

— Ты пьешь? — спросила Куку.

— Иногда, — ответил я.

— Совсем мужчина, да? — одобрительно сказал Джай. Низенький, с большим виннипуховым животом, мягкое полное лицо все в бледных морщинках. Двухсантиметровый ежик на голове, в отличие от жёниных волос, совсем не тронут сединой. Вполне дружелюбный человек, но ей не пара, так все говорили. Ходили слухи, что она дала ему оплеуху в первый же месяц замужества за то, что он повысил на нее голос. С тех пор молчит, посмеивались сплетники.

— Последние каникулы перед университетом? Я прав?

— Спасибо, что разрешили пожить у вас.

— Ерунда, — сказал Джай. — Только станет еще жарче, учти.

Внезапно мне так жестоко свело живот, что я втянул губы и стиснул их между зубами. Боль отступила так же быстро, как напала, но оставила во мне след, предупреждение, как будто кто-то грозно улыбнулся мне из глубины комнаты. Я попытался снова настроиться на дядину речь, но он уже смотрел на меня, сначала выжидательно, потом в замешательстве, и его лоб прорезала одна большая морщина.

— Ты понял?

— Что, извини?

— Да что с тобой такое? — сказала Куку.

— Будешь принимать холодный душ, поворачивай ручку колонки по часовой стрелке, — сказал Джай.

— Может, выпьем? — сказал я и потянулся к бутылке.

— Сынок, еще даже девяти нет, — отозвался Джай.

Но я уже встал и понес бутылку к холодильнику. Когда я открыл дверцу, он загудел еще громче, сверля мне уши. Я достал кувшин с водой и взял два бокала с верхней полки, покрытой узорными салфеточками. Дядя и тетя (он разинув рот, она спокойно) смотрели, как я иду к ним с бокалами виски и передаю один дяде. Свой бокал я поднял в подобии тоста и наполовину осушил.

Я упорно двигался к последней четверти бутылки, но Джай молча убрал виски со стола и унес вниз. Было слышно, как щелкнул замок. Джай вернулся и напялил пиджак, печально и недовольно поглядывая на меня.

— Пойду работать, — сказал он.

Затем подошел к кухне и попросил через проволочную сетку на двери:

— Дай ему чего-нибудь поесть — бедный парень наверняка с голоду умирает.

И удалился в банк, который был буквально за стенкой, за свой рабочий стол.

Дальше я заставил себя почти до самого вечера играть с их трехлетним малышом, моим кузеном Соной, под молчаливым и тяжким надзором Куку. А потом тени стали длиннее, и я сказал, что спущусь вниз. Дом дяди Джая — стройное трехэтажное здание с железной двустворчатой дверью, запертой на поленообразный засов. Я спал на нижнем этаже, где находились ванная, хозяйственная комната и еще одна жилая, свободная. Остальные члены семьи спали в большой гостиной на среднем этаже, а в самую жару, как в тот раз, — на чарпоях на крыше. Я закатил чемодан к себе в спальню, закрыл дверь, задернул ее занавеской и плашмя упал на кровать. Под потолком вертелся вентилятор, застрявший на медленном режиме, и на каждом обороте поскрипывал. Окно слева от меня было вдвое больше в высоту, чем в ширину, и выходило на боковую улочку базара. Какой-то человек крутил джалеби[14] в огромном черном чане с маслом. Другой человек бранился на него с балкона. Я протянул руку и задернул эту сцену занавесом. Отгороженная ото всех комната вдруг наполнилась коричнево-красным и густым, как патока, светом, непроницаемым для ветерка из вентилятора. У меня взмокла спина. Я открыл рюкзак, просто для верности, и да, четыре бутылки местного «Бэгпайпера», купленного во время двенадцатичасовой поездки на автобусе из Дели, были на месте. Я снова лег. На сегодня хватит. Я надеялся, что достаточно оглушил себя спиртным, но все равно было приятно сознавать, что рядом есть еще. Ни единой дозы героина за целые сутки. Я так боялся того, что ждет меня впереди.

Прошло какое-то время. Я мерил шагами комнату, уже борясь с паникой, но тут появился Джай с промасленным голубым свертком — это была жареная курица — и двумя запотевшими банками колы. Достав из заднего кармана большую салфетку, он расправил ее на краю моей кровати и разложил еду. Особо мы не говорили. Каждые несколько минут отрывались от еды и сидели абсолютно неподвижно, что-то вроде передышки от жары. Из четырех настенных светильников толстого стекла, в форме раковин, лилось мутное свечение прямо-таки сернистого цвета. Я принялся сковыривать кожу с куриного мяса. Оно горчило. Все горчило.

— Так как там мои сеструха и зять? — с наигранной бодростью спросил Джай. — На пенсию не собираются?

Я помотал головой. Говорить было невмоготу.

— Эти двое помрут за прилавком.

Я медленно кивнул. Джай взял паузу, но вскоре продолжил, помрачнев.

— Не обращай внимания на тетю. Ты же знаешь, какая она. Но извини, что она не предложила тебе поесть.

— Я могу перебраться куда-нибудь, если так будет лучше.

— Так-то мы неплохо уживаемся. Ей нелегко. Быть замужем за тем, кого терпеть не можешь.

Он встретил мой взгляд, прихлебывая колу, поставил банку и пожал плечами.

— Она хотела выйти за другого. Что тут сделаешь?

— Откуда ты знаешь, что за другого?

— От соседа в той деревне, откуда она родом. То есть он мог быть ей и братом, — Джай провел рукой по лицу. — Да она сама сказала. На следующий день после свадьбы. Взяла и сказала.

Я опустил глаза, сочувствуя ему, и неохотно вернулся к еде.

— А ее деревня далеко?

Я ничего не знал про тетю. Когда приезжал раньше, был еще мал и вообще едва замечал ее — недовольную тень за жесткой сеткой кухонной двери.

— Далеко? Вон, рукой подать! Помнишь, где наша старая ферма? Полчаса езды оттуда.

Я и позабыл о ферме. Кажется, я был там однажды, в детстве. Помню, как еду у мамы на руках, упершись ей в пояс, а она обходит пустой двор, улыбаясь сама себе.

— Кто там живет сейчас?

— Комары, — сказал Джай и ногтем подцепил кольцо на моей банке колы. — Пей.

— Потом, — кивнул я.

— Устал, наверное?

Я снова кивнул. Похоже, он ждал от меня каких-то слов, но я промолчал, и так прошло еще некоторое время.

— У тебя все в порядке, сынок?

— Лучше некуда.

Он выглядел смущенным и даже огорченным, как будто я нарушил обещание, и стало ясно, что он пошел на откровенность только потому, что надеялся на ответную. Я представил, как он полдня сидит за рабочим столом и прикидывает, как меня разговорить.

— Неслабо ты выпил сегодня.

— Ты не дашь мне одеяло? Я…

— И вид у тебя неважный, — перебил он. — Одеяло? Здесь же как в бане.

Ужин завершался в молчании, пока я не сказал, что наелся, а Джай неторопливо — возможно, страшась подниматься наверх, — не запихнул все косточки и банки из-под колы обратно в сырой голубой пакет. Поколебавшись над салфеткой, скомкал и бросил ее туда же, поцеловал меня в макушку и сказал, что сбросит мне одеяло.

Около полуночи, осторожно прикрыв за собой дверь, я выскользнул на галерею — коридор без крыши, ведущий к выходу. Помню, как поднял глаза на изумленные звезды в раме высоких стен. С улицы доносились похожие на кряканье гудки скутеров, поверх ворот плыли густые ароматы кожи, дизеля и дерьма. В ванной я стянул трусы, дрожащей рукой повернул ручку колонки и подставил потное тело под горячую воду, съежившись и стуча зубами в облаке пара. Полотенце я забыл, но быстро обсох и так. Выйдя из ванной, постарался не смотреться в зеркало над раковиной, вывалил зубные щетки из пластмассового стакана и взял его с собой в комнату. Там я до половины наполнил его виски и залпом выпил. Сел на край кровати, согнувшись, прямо под вялым вентилятором. Его скрип начинал бесить меня, как не бесил никакой другой звук за всю мою жизнь. Тогда я встал и принялся лихорадочно лупить по ручке настройки, пока эта штука не остановилась. Испуганный, я прижался спиной к стене, судорожно сглатывая. Я рассчитывал, что продержусь дольше, но меня уже трясло, я расчесывал себе локти, спину, ступни. По коже поползли мурашки, и вся она будто задвигалась, точно стала не по размеру. Желудок сжался в спазме, и еще раз, изнутри поднималось нечто сухое и твердое, как хребет ящерицы, и на третьем позыве я быстро поднес руку ко рту и поймал серые осклизлые ошметки курицы. Выпил еще стакан виски, уже щедрее, после чего, по-прежнему замерзший, в ознобе забрался под одеяло.

На третий день Джай и Куку зашли ко мне в комнату в сопровождении незнакомого человека. Это было после полудня: я слышал, как у меня за спиной болтают дети по дороге из школы домой. Я сидел на подоконнике, руки под себя, ноги на краю пропитанной потом кровати.

— Это доктор Дуггал, — сказал Джай со свойственной ему почтительностью, делая шаг вперед. — Мы подумали, пусть он тебя осмотрит. Это быстро.

Пожалуй, это было самое меньшее, что я мог сделать для дяди, который стойко мирился с моим пребыванием под его крышей. Пожилой доктор, чьи седины рассекал безупречный пробор, смотрел так, словно его притащили насильно. Может, это был конец его рабочего дня. Он поставил на кровать черную медицинскую сумку и вынул стетоскоп.

— Поднимите руки, — сказал он. — Откройте рот — согните пальцы — вдох — выдох.

Посыпались другие указания, я покорно исполнил каждое, хотя суставы настолько иссохли, что кости буквально скрежетали друг о друга. Когда он посветил мне в рот, ощущение было, что зубы сейчас попадают на язык. Я ни в чем не сознался.

— Денге, — произнес доктор Дуггал.

— Денге? — повторил Джай.

— Денге.

— Правда? — сказал Джай.

— Еле поднимает руки, температура, потеет и так далее. Похоже на лихорадку денге. Тут ничего не сделаешь. Питье и покой.

— Если вы так уверены, — сказал Джай с сомнением в голосе.

Доктор Дуггал пришел в раздражение: он не привык, чтобы его диагнозы критиковали, а может, его просто все достало.

— Хорошо. Еще какие-нибудь симптомы есть?

Я помотал головой.

— Если станет хуже, отвезите его в городскую больницу.

Джай отвернулся, словно хотел поговорить с доктором приватно.

— Он несколько раз ходил под себя.

— Говорите громче. Я забыл слуховой аппарат.

— Обосрался, — пришла на помощь Куку, чеканя слоги.

Доктор Дуггал посмотрел на медицинскую сумку, стоявшую у меня на кровати, и спустил ее на пол.

— Стоит ли ему вообще здесь находиться? — Куку прожгла меня взглядом. — Бедный мальчик. Все это время сидит больной. Может, его нужно отправить в другое место?

Это меня то есть.

— Но я не вижу сыпи, доктор, — произнес незнакомый голос.

Я и раньше чувствовал, что в комнате есть кто-то еще. Должно быть, она стояла позади всех, в тени, а теперь вышла немного вперед, покачивая собственной медицинской сумкой, которая выделялась на фоне длинной, в пол, плиссированной юбки. Поверх белой блузки — короткий докторский халат, но не белый, а светло-голубой. Казалось, она парит ко мне, скользит. Я не мог определить, сколько ей лет.

— А как он спит?

— Вообще не спит, — охотно отозвался Джай, как будто младшая докторша напала на верный след. — Я слышу, как он ходит взад-вперед, то включает вентилятор, то выключает, то ему слишком жарко, то слишком холодно. И все время ходит в туалет.

— Сыпи может не быть, что бы ни писали в ваших учебниках, — сказал доктор Дуггал.

— Он уже приехал такой? — спросила младшая докторша.

— Через Дели, — сказал доктор Дуггал, словно это все объясняло. — Там жуткая эпидемия денге. Как назло. Как ни грустно.

Она рассматривала мою одежду.

— Джемпер в такую жару, — заметила она.

— Его все время трясет, — сказал Джай. — Это обычно для денге?

— А психически, есть ли… тяжелые мысли? — на этот раз она обратилась ко мне.

— И кто из нас старший? — осведомился доктор Дуггал, оглядывая комнату с подчеркнутым сарказмом, но докторша не сразу поддалась и уступила ему, а еще какое-то время пристально на меня смотрела.

Первый раз я вышел из дома, чтобы позвонить. К тому времени почти вся боль сосредоточилась в голенях, поэтому я старался наступать главным образом на пятку и только совсем слегка — на подушечку ступни. Я принял душ, надел флисовую кофту (меня все еще знобило) и позвал дядю, который показался за решеткой террасы.

— Дойду до телефонной станции.

— А, — он удивился, потом осторожно обрадовался. — Полегчало?

— Я ненадолго.

— Не торопись. Подышать свежим воздухом тебе не помешает. Будешь звонить домой? Деньги нужны? Жарко не станет?

— Да я ненадолго, — повторил я, дошел до железных ворот, открыл заслонку, которая у них называлась дверью, и направился к базару, держа руки в карманах. Было очень странно выходить из до боли слепящего света на затененные дорожки рынка, где солнце не привечали и все казалось тронутым печатью упадка. На меня накатило такое уныние, что стало тяжело идти, как будто через песок. Я опустился на какие-то каменные ступеньки и закрыл глаза. Сидел и вспоминал, как любил бродить по базару прежде, довольный, что наконец-то выгляжу как все. Теперь же мне хотелось одного — чтобы все это пропало.

— Страна? — спросила телефонистка, не особенно стараясь замаскировать свою скуку.

— Англия, пожалуйста.

Женщина нажала какие-то кнопки на коммутаторе и иронически поклонилась:

— Мистер Англия.

Она провела меня в последнюю кабину в ряду.

Трубку снял папа, и почему-то я оказался не готов услышать его мягкий глубокий голос, так что в горле встал ком.

— Как дела, сын?

Я кивнул. Стоял и кивал.

— Понятно, — сказал он, как будто мог меня видеть.

— Тут жарко, пап.

Я люблю тебя, пап.

— Понятно, сын.

За несколько недель до того, однажды вечером, ему пришлось ехать за мной, когда я потратил все деньги на дозу, только на звонок из автомата и осталось. Вечер был дождливый, помню потеки воды на ветровом стекле, и когда мы остановились на расплывчатый красный, папа спросил, какие у меня планы на лето.

Я полулежал на сиденье, волнуясь, что купленного не хватит на завтра.

— Нужны разные штуки для универа. Лампа там. Могу заняться завтра, — говорил я с сонным видом. — Если дашь мне денег.

Он отвернулся к окну.

— Мы с мамой подумали, тебе бы съездить в Индию, к дяде. Отвлечься от всего.

— Не знаю, — неохотно сказал я. — Вряд ли.

Он кивнул.

— Мы тебя не заставляем. Все говорят, это должно быть твое собственное решение.

Я услышал такой глубокий вздох, будто он выпустил из себя весь воздух.

— Как будто нам нельзя тебе помогать.

Я ничего не сказал. Трудно было переварить мысль, что отец прибег к консультациям всяких врачей и специалистов по поводу наркозависимости своего сына.

Когда мы уже были у дверей дома, он остановился, дотронулся до моей руки и сказал, что завтра хочет пойти по магазинам вместе со мной и купить все необходимое для учебы.

Я кивнул.

— Пожалуйста, — сказал он, не сдержавшись.

— Не говори «пожалуйста», — ответил я очень тихо, радуясь дождю.

Вернувшись в дядин дом, я услышал, что Джай еще на террасе и говорит по телефону, его тень двигалась по бетонной стене. Вот он появился, потирая ладонью то ли шею, то ли затылок. Я прошел к себе и вытащил рюкзак, в котором звякали пустые бутылки из-под «Бэгпайпера». Там и на половину пластикового стаканчика не набралось бы. Я услышал, как по лестнице спускается Джай.

— Как родители? — спросил он, пока я застегивал рюкзак и задвигал обратно под кровать. Дядя выглядел радостно и явно был полон нетерпения.

— Хорошо. Все в порядке. Я бы хотел перекусить.

— В холодильнике что-то морковное, положи себе. Выглядишь получше.

— Прости, что заставил поволноваться, дядя. И спасибо, что позаботился обо мне.

Он отмахнулся от моей благодарности: ничего он такого не сделал, только дал кров, пока я боролся с лихорадкой.

— А мне нужно сбегать в контору, а потом встретиться с клиентом в Капуртхале. Наконец-то стоящее дело!

Он вывернул запястье и посмотрел на часы.

— Твоя тетя ушла за покупками…

Я ничего не сказал. Мне не хотелось присматривать за Соной, хотя я знал, что нужно. А хотелось мне в винный.

— Вернется через минуту-другую наверняка. Просто посидишь с ним?

— Конечно, — улыбнулся я.

— Уверен? — теперь уже в его голосе появилось сомнение, и я взял себя в руки.

— Да все будет в порядке.

Проводив его до ворот, я взобрался по лестнице, с пятки на носок, с пятки на носок, вздрагивая при каждом шаге, и отыскал своего брата. Он валялся на огромной кровати в гостиной, погруженный в просмотр «Скуби-Ду» на хинди. Штанины его камуфляжных шортов шевелил ветерок от вентилятора.

Я сел на край кровати, такой высокой, что даже я мог болтать ногами, и начал нетерпеливо, беспокойно постукивать пятками. Вернется через минуту-другую. Через минуту-другую. Через минуту. Другую. Но не вернулась.

— Не стучи, — сказал Сона, не отрывая глаз от экрана.

Я извинился и подтянул колени к подбородку, аккуратно подсунув ступни под себя. В суставах выстрелила боль, как на прошлой неделе, и я тут же вскочил.

— Пошли гулять.

Я пообещал прокатить его на закорках, но через пару минут он сделался тяжелый, как лошадь, и я уговорил его слезть и пойти своими ногами. Он не был толстым мальчиком, вовсе нет, просто у меня не осталось сил. Базар оглушил и запутал, и Сона взял меня за руку, пока я прокладывал путь. Он ничего не говорил. Довольно замкнутый ребенок — наверное, это было неизбежно, в несчастливом-то доме. На выходе с базара на нас обрушилась свирепая жара; солнце с размаху било в белый купол сикхского храма. Острые осколки света причиняли мне боль. От асфальта поднимались клочья пара.

— Сюда, — сказал я и потянул Сону к занесенной песком обочине.

— Мы уже пришли?

— Да, да, — говорил я, хотя идти оставалось еще несколько минут. Всем винным магазинам было приказано держаться на окраине деревни, подальше от приличных людей.

На месте я усадил Сону на бетонную ступеньку у стены, в узкой полосе тени, и пообещал на обратном пути мороженое. Я подошел к зарешеченному окну, за которым стоял владелец — в майке-сетке и слепой на один глаз, никогда не забуду. Глазное яблоко было совершенно белое, с отливом, не считая двух красноватых прожилок крест-накрест, напоминавших прицел. Я попросил у него полстакана самого дешевого спиртного, и он протянул мою порцию через оконце. Жидкость пахла уксусом, а на вкус была и того хуже, но притупила мои обостренные чувства и приструнила разбежавшийся дерганый ум.

— Англандия? — спросил он, когда я выразил желание купить три бутылки этого пойла.

Я кивнул.

— Откуда? Моя семья Мэдихед.

Мэйденхед. Странно, что он перешел на английский, хотя я только что говорил с ним на чистом панджаби[15]. Только позже я сообразил, что во все время ломки говорил невнятно и с запинками, как человек, чье тело яростно бунтует.

— С севера.

— Манчестер?

— Абердин, — соврал я, чтобы положить конец разговору.

— Абердин знаю! Работаю малое время в Торри[16]. Где живешь?

Я пробормотал что-то про футбольное поле рядом и, пока он не задал других вопросов, схватил сумку со звякающими бутылками и вернулся туда, где прикорнул Сона.

— Пошли, друг, — сказал я.

Он сидел, обхватив колени руками и положив голову на сгиб локтя. Я поставил сумку и поднял его лицо, позвал по имени. Он был бледен, как-то весь обвис и обмяк, лицо вялое и не в фокусе. Я стал громко звать на помощь и просить срочно воды; сердце понеслось вскачь.

Вечером я сидел у себя в комнате и слушал, как тетя орет на дядю, который тщетно пытается успокоить ее или хотя бы добиться, чтобы она понизила тон. Всему базару было слышно.

— Наплевать! Может, там есть понимающие люди, не то что ты! Я знала, что вышла за идиота, но думала, даже тебе хватит здравого смысла не подвергать собственного сына опасности.

— Куку, пожалуйста, подумай. Что скажет сестра, если я выставлю ее сына вон?

— Вы посмотрите на него, полюбуйтесь! За что мне муж-импотент! Я крест на себе поставила, когда за тебя вышла!

— Куку, мое терпение лопнет. Остановись, прошу.

— Только попробуй поднять на меня руку! Только тронь!

— Я твой муж. И я требую к себе уважения.

Тут я вздрогнул, потому что раздался звук пощечины, а зеваки, толпившиеся у входа на базар, хором ахнули. Я так и знал, что она его треснет.

К тому времени, как он спустился ко мне, я уже упаковал чемодан и поставил наготове у кровати, водрузив сверху рюкзак.

— Тебе никуда не нужно идти.

У него были красные, воспаленные глаза, как от слез, и, видит бог, ничего я не мог тут поделать, кроме как уйти. Я надел на плечи рюкзак.

— Мне так стыдно, что я бросил Сону. Не знаю, что еще сказать.

— Дуггал говорит, все будет в порядке. Небольшой солнечный удар, вот и все. Не уходи, сынок. Пожалуйста. К утру она успокоится. Я ее знаю.

— Завтра я позвоню домой и скажу им, где я. Сам все объясню. Не волнуйся.

— Да куда ты пойдешь? Это же глупость!

— Я подумал про ферму, можно? Если ты не возражаешь.

Ферма не выходила у меня из головы с тех пор, как дядя мне о ней напомнил.

Он наморщил лоб, как будто не сразу понял, о чем речь.

— Конечно возражаю! Там же ничего нет. Один! А что ты будешь есть?

Я прошел мимо него, придержал ногой дверь, вытащил чемодан и покатил его по галерее. У ворот я обнял дядю.

— Давай позвоним твоим родителям, — сказал он, отстраняясь.

— Я пойду на ферму.

— Но зачем?

— Там тихо. Мне станет лучше.

Я просто мечтал остаться один.

— Всего на пару недель. Мне все-таки уже восемнадцать.

— Мог бы уже перерасти свое упрямство. Весь в маму.

Я вышел на базар, гадая, у кого бы спросить дорогу, когда он позвал меня. Я смотрел из-под руки, как он приближается, и с каждым шагом его лицо выражало все большую покорность судьбе.

— Когда поправишься от своей лихорадки, сразу к нам, да?

— Посмотрим.

Он покачал головой:

— Давай искать машину.

Сослуживец из банка одолжил ему побитую белую «марути». Дядя сидел на пассажирском месте и показывал мне, куда ехать: на проселочную дорогу, мимо индуистских святилищ и болота, на узкую и не очень проезжую дорожку через какие-то пшеничные поля. Подвески у машины не было вообще, и я боялся за бутылки в рюкзаке. Семейная ферма, объяснил дядя, перекрикивая хрипы кондиционера, находится примерно в трех километрах от дома и пустует уже много лет, с тех пор как они построили дом в самой деревне.

— Остановись здесь, — сказал он, и я затормозил, хотя ни фермы, ни какого-либо другого здания в поле зрения не было.

— Пора пройтись, — пояснил он, отчего яснее не стало.

Пройдя немного, мы свернули в такой глубокий красный песок, что мои кроссовки при каждом шаге утопали на два-три сантиметра. Впереди показалась постройка: сначала ее скрывали большие платаны, но мало-помалу, с какой-то даже робостью, она выглянула наружу. Тишина, запустение, сплошь голый желтый кирпич. Колесики чемодана оставляли змеящиеся следы позади, и это вызвало во мне странное беспокойство, точно за мной следили и следовали, но, когда я снова обратил взгляд на дом, мне почудилось, будто все эти годы меня терпеливо ждали. Подойдя ближе, я заметил кое-где бледно-розовую краску, удержавшуюся на желтой кирпичной кладке, и словно в воздухе повисшую синюю бочку — очевидно, водяной бак. Мы дошли до покореженных железных ворот, на которых для надежности висела цепь и медный замок величиной с ладонь.

— Но перелезть-то любой может, — сказал я, стоя у стены, которая была не выше моего роста.

Я забрался на чемодан и подтянулся на дрожащих руках. Перелезть получилось в два легких приема: с другой стороны оказалась большая каменная ванна, пустая и полностью укрытая мягким зеленым мхом. Я стоял во дворе, на твердой, хорошо утрамбованной земле арахисового цвета, а передо мной изогнулась подковой усадьба с плоской крышей и шелушащейся на столбиках краской. За крытым входом, видимо, были комнаты. Я мог различить потемневшие двери, и по сторонам тоже: слева был, скорее всего, амбар, ведущий к задней части фермы; помещение справа уходило немного в сторону от главного здания, там было окно с железной решеткой. Рядом со мной приземлился Джай, едва не ударившись о колонку.

— Завтра вызову слесаря.

Он с тоской огляделся.

— Не передумал? Пока еще не поздно.

— Посмотрим, как пойдет.

Внезапно он оживился и шагнул вперед, широко разведя руки.

— А ведь я играл в крикет в этом дворе. Когда был ребенком. Тысячу раз!

Улыбка медленно растаяла у него на губах. Наверное, воспоминание о мечтательном мальчике, который не знал, что станет маленьким печальным взрослым, доставило ему еще большую печаль и боль, потому что он вдруг заспешил назад.

— Мне пора отдавать машину. Или показать тебе дом?

— Спасибо, я сам.

— Буду каждый день посылать к тебе мальчика с обедом. Если захочешь со мной связаться, передай через него. Что еще тебе может понадобиться?

В углу двора, на значительном расстоянии от дома, виднелась кривобокая деревянная будка.

— Туалет вон там?

— А? Ну да. Хотя… — он запнулся на секунду, очевидно, вспомнив мое недавнее бурное калоизвержение. — Надо было нам взять туалетной бумаги. Я пришлю завтра с мальчиком. Но туалет, знаешь, старого типа. Нужно заливать воду самому.

Я нажал на рычаг колонки — воду она качала, правда по чуть-чуть.

— Нормально.

— Если он высохнет, может быть, попробовать запустить мотор? — неуверенно спросил дядя.

Практические способности у него отсутствовали напрочь, и мне не хотелось затруднять его расспросами, как мне это сделать, поэтому я просто кивнул и сказал, что все будет в порядке. Похоже, он угадал, что я пожалел его, потому что ехидно заметил:

— Конечно, такой блестящий заграничный юноша, как ты, разберется.

Он перелез через стену, вслепую перебросил мне чемодан и без долгих прощаний сел в машину. Я услышал, как он дважды попытался завести двигатель, наконец завел, а я стоял посреди двора, и шум отъезжающей машины звучал у меня в ушах еще долго, и когда Джай наверняка уже доехал до дома, отдал машину и вернулся к жене.

Ночь наступила в мгновение ока, как будто дверь захлопнули. Я вытащил чарпой: треснувшая шаткая рама с червоточинами и такое провисшее плетение, что он больше напоминал гамак, чем кровать. Никакой посуды я не нашел, ни мерного стакана, ни блюдца, а пить прямо из горла не хотелось — я рассчитывал растянуть это дело на подольше. Тогда я отвинтил крышку с этим их индусским логотипом, налил туда наперсток виски и добавил колодезной воды. Это был полный абсурд — пытаться одолеть телесные муки с помощью такой малявки, которую приходилось брать двумя пальцами, как китайские императоры брали миниатюрные чашечки с чаем.

В небо, как пуговица, выкатилась луна, уныло светили звезды. Я сменил джемпер на футболку и ощутил ветерок, наползавший с окрестных полей и льнувший ко мне. Я сидел в дурацкой позе, уперев локти в колени под неудобным углом. За оградой чернели пугающе высокие платаны. Рядом со мной лежал мобильник. Связи, разумеется, не было, но в качестве источника света он пригодился. Я плохо представлял себе, как буду справляться без него. А может быть, как раз свет и привлек комаров: сначала они прилетали поодиночке, но вскоре уже целый рой кусал мне ноги. Мне часто говорили, что иностранная, более светлая плоть им слаще на вкус, как будто ты яблоко, в которое вгрызаются их острые зубки. Я стоял, хлопая себя по рукам, шее, почесывая икру одной ноги пяткой другой, пока они не загнали меня под крышу. Так я и сидел спиной к столбу, поставив на пол бутылку.

Я выпил еще ровно пять наперстков и, укрепившись, решил посмотреть, что кроется за каждой из трех дверей. Все три были не заперты, и я ходил из одной комнаты в другую: оставленные в беспорядке чарпои, старинного вида сервант, овальное зеркало с трещиной — все заросло грязью и серебристой паутиной. Пустые металлические ящики. Еще чарпои. Несколько глиняных чернильниц. Кальян со сдутым шариком, привязанным к трубке. Детский манеж, одна сторона сломана. Жестянки из-под «Овалтина»[17] и кучка чьих-то косточек. В нижней части стены проделана дыра — посветив мобильником, я увидел в его зеленоватом свете пол, загаженный пометом.

Выйдя наружу, я перетащил свой чарпоегамак со двора под крышу, у входа. Других вариантов не было. Спиртного мне хватило. Я неплохо устроился, хотя меня еще грызла совесть из-за маленького Соны. Как глупо. Эгоистично и глупо. Я лежал плашмя и чувствовал, как напрягается живот — эта боль была почти в удовольствие, потому что спазмы постепенно слабели. Может, мне даже удастся уснуть на новом месте. Но когда мои глаза уже закрывались, из одной комнаты вылетела стая летучих мышей; воздух наполнился мехом и хлопающими крылышками, а я закрыл лицо и ждал, пока взбудораженная колония пронесется надо мной. Дрожа, встал и глотнул еще виски, на сей раз прямо из бутылки. Спать у входа расхотелось. С полей донеслось урчание жабы. Интересно, есть ли хоть кто-нибудь между мной и деревней? А как долго туда идти — как дома от магазина до центра города? Не так уж и далеко, но достаточно, чтобы прочувствовать свое одиночество и утвердиться в иллюзии, что на свете нет и никогда не будет ничего, кроме вот этого мира вокруг. Я обдумал варианты. Амбар провонял торфом и серой. Оставалась только комнатка с зарешеченным окном, которая прилегала к основному дому, но не была его частью. Дверь туда держали три ржавых засова, приколоченные сверху, снизу и посередине, и как я ни старался, открыть ее не смог. Зато позади этой комнаты обнаружилась лестница на крышу. Я втащил туда чарпой и бутылку и стоял один на крыше безымянной фермы за окраиной деревни, которая сама лежала в двенадцати часах езды от ближайшего хоть кому-нибудь, хоть понаслышке известного города.

Сначала мне все-таки удалось заснуть в ту ночь, хотя не знаю, надолго ли, потому что мобильник разрядился. После этого возобновились судороги, ложные рвотные позывы и боли в ногах. Они уже не лишали меня сил и вообще не так уж были мучительны, если сравнивать с недавним моим состоянием, но отдохнуть все равно уже не давали. Я буквально за шкирку поднял себя с промокшей кровати и рывком встал на землю, сохранившую дневное тепло. Эти ночи нужно просто пережить. Много их не будет, должно же мое тело оставить меня в покое. От нечего делать я растянулся у самого края чарпоя, балансируя своим длинным худым телом на деревянной раме, оперся на вытянутую руку и начал считать. В эту игру я играл во время прошлых поездок в Индию, когда полуденная жара загоняла всех в дом. Тогда мне случалось продержаться до ста и больше, но в этот раз я не дошел и до двузначных чисел: силы оставили меня, локоть подломился, я рухнул, и кровать тоже. Смеясь, я подошел к низкому парапету крыши. Что я здесь делаю? Тишина такая, что с ума сойти можно. Сердитая, жаркая, параноидальная, зловещая тишина, полная воображаемых звуков и шума пустоты: что там, скрип дерева или глухое рычание тигра? Бульканье воды в баке или трещотка подползающей змеи?

Ночь начала отступать и оставила свинцово-серую взвесь на ничем не огороженных полях. Далеко среди пшеницы виднелись зеленые пятна — я знал, что это квадраты падди[18] и местного риса, но с моей точки обзора они казались такими же плоскими и зелеными, как любое поле в Англии. Я буквально видел, как бегу через эти поля, двенадцатилетний, видел зеленые заросли перед своим домом и как я бегу к дому друга, весь дрожа от радостного возбуждения. На мне лиловая рубашка в клетку, концы которой я выдернул из-за пояса, как только выбежал за порог нашего магазина. В руке у меня конверт, куда вложена открытка на день рождения и десять фунтов. Около паба я повернул на главную дорогу и побежал дальше, по крутому холму. Эту дорогу я ужасно не любил, да и все остальные дороги в округе тоже. На меня вечно таращились, мое присутствие отмечали и обсуждали: в городке такие, как я, были редкостью. Я шел, опустив голову и упорно глядя в землю. Помню, что даже ребенком, если я поднимал глаза, сразу чувствовал, что не имею на это права и лучше смотреть в сторону. Еще один поворот направо, по переулку, и через минуту я уже шел по бетонной дорожке и стучал в боковую дверь из волнистого пластика, потому что передними дверьми никто не пользуется. Я проверил воротничок — выгляди опрятно, выгляди опрятно, — и увидел, как с другой стороны приближается большая расплывчатая фигура, похожая на медведя, а потом дверь открылась. На пороге стоял папа Спенсера. Я еще не был с ним знаком, но потом узнал, что он бывший шахтер, а теперь расставляет товар по полкам в «Моррисонс»[19]. Но только по ночам, потому что не вынесет публичного позора — опуститься до такой работы. Каждую вторую субботу он отказывался от обеда и ужина, чтобы иметь возможность сводить сыновей на футбол. Человек, исполненный гордости и поставленный на колени. Через пятнадцать лет, оглушенный деменцией, он не сможет говорить ни о чем, кроме своих ребят в шахте. Но ничто из этого не имело значения для двенадцатилетнего мальчика, который с ужасом узнал перемену в лице взрослого, едва тот на него посмотрел.

— Здравствуйте, — сказал я, и до сих пор помню, с какой силой и страхом у меня колотилось сердце. — День рождения Спенсера?

Дверь вела прямо на кухню, и за спиной Спенсерова папы сидели вместе со своими родителями мои одноклассники, завившие волосы по случаю праздника, болтали и пили газировку.

— Впусти его, дорогой, — сказала одна из женщин, мама Спенсера, с легкой дрожью в голосе.

— Извини, — обратился папа Спенсера ко мне. — Нет.

На кухне все умолкли. Мама Спенсера издала смешок.

— Ты же не можешь прогнать его.

— Я могу сделать все что хочу, дорогая. Это мой дом.

И снова мне:

— Не стоит сюда приходить.

Он так кивнул, что я тоже кивнул, как будто мы были заговорщики, а потом он закрыл дверь. Я шел по дорожке, сконфуженный, горя от стыда, когда за спиной раздались торопливые шаги. Мама — у нее было мягкое безвольное лицо и высветленные волосы со старой химией.

— Пожалуйста, не бери в голову. Он взрослый и должен был вести себя иначе.

Она протянула мне маленький яркий красный мешочек с блестящими звездами.

— Здесь торт.

А я протянул ей конверт с открыткой и десятью фунтами. Не знаю зачем. Возможно, хотелось обменяться по-честному. Но теперь, оглядываясь назад, я думаю, что сделал это в благодарность, ведь она дала мне понять, что моей вины в случившемся нет и я такого не заслужил, когда мне казалось, что есть и заслужил.

Четыре года спустя, как-то в полночь, забив себе мозги героином, я запущу им в окно большой обломок кирпича. Но это потом, а тогда я отправился в Рингвуд-парк, по другую сторону главной дороги. Покачался на качелях, закрутил их так, что цепи скрежетали друг о друга, съел торт. По треку для великов BMX дошел до лесенки, которая вела в поле, а оттуда — до прекрасного, большого, грязного озера. Медленно обогнул его, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться пятнистыми желтыми рыбами, и в эти минуты забывал о Спенсере и его празднике, а сделав два круга, вернулся домой и вошел в магазин, где за прилавком стоял отец.

— Всё? Весело было?

К надежде в его голосе примешивалась нотка беспокойства, но он успокоился, когда я сказал:

— Супер. Надо было зажать тебе кусочек торта.

Я приподнял откидную доску, прошел за прилавок, и мы дали друг другу пять. У нас в семье было так принято: когда бы и откуда бы я ни вернулся домой — например, из школы или с доставки газет, да откуда угодно, — первым делом обнимал родителей в знак приветствия. Только если в магазине был покупатель, мы ограничивались рукопожатием. В семьях моих дядьев и теток, в Дерби, Бирмингеме, Саутолле, ничего подобного я не видел. Повзрослев, я предположил, что у родителей это был способ показать, что теперь я дома, с ними, в безопасности, ну более-менее, потому что трудно расслабиться там, где открыто проявляют насилие на расстоянии разве что звонка в дверь.

— Его первый раз пригласили в гости к другу, — объяснял папа, когда я прошел через магазин в дом и уже поднимался по лестнице.

Я смотрел, как мальчик на далеком поле поднимается по лестнице к себе в комнату, по дороге обнимает маму, которой тоже не терпится узнать, как прошел праздник, а потом со вздохом опустил глаза и вдруг увидел позади фермы маленький бурый пустырь. Обнесенный стеной прямоугольник, покрытый грязью и заброшенный. На дальней стене выпирало несколько кирпичей — удобно ставить ногу, чтобы взобраться, — а в дальнем правом углу росло одинокое деревце бодхи, тощее, долговязое и несчастное. Что это за место — старый загон для животных? Я взвалил на спину чарпой и понес вниз по лестнице, то и дело ругаясь. Потом привел себя в порядок, умыл лицо у колонки, почистил зубы, стоя посреди двора, и наполнился внезапным утренним чувством свободы, надежды, оттого что оказался полновластным хозяином фермы в такой канареечно-яркий день и могу делать что хочу. Я помочился в уборной, переоделся, передвинул чарпой в пятно тени у амбара и задремал. Через несколько часов я проснулся оттого, что в меня полетели мелкие камешки, и кое-как сообразил, что летят они со стороны ограды.

— Да чтоб тебя! — крикнул я по-английски, вставая. — Что случилось?

— Ничего не случилось! — ответил пронзительный голос. — Я Лакшман. Принес тебе перекусить и эти… подтирочные салфетки.

Я забрался на каменную ванну и выглянул наружу. Он улыбнулся. Большие глаза и примерно три зуба. И это был не мальчик, как выразился Джай, а босоногий седобородый мужчина в широких оливковых штанах и черной футболке с принтом из «Охотников за привидениями», явно с чужого плеча; я представил, как он церемонно принимает ее в дар от родственника из Калифорнии. Он передал мне еду и рулон туалетной бумаги, фонарик и кусок мыла, и я уже задумался, должен ли оставить ему чаевые и обидится ли он, если я сэкономлю деньги и не заплачу, когда он сказал, что работа не займет много времени. Наверное, на моем лице отразилось недоумение, потому что он указал на корзину с инструментами, стоявшую у ворот.

— Мне нужно разбить цепь и поставить новый замок. Вообще, ворота неплохо бы заменить полностью. Сейчас можно хорошие поставить, и в одну створку, и в две, с боковиной, стальные трубы, сварочное железо, кованый орнамент. У Шанкара и сыновей в городе широкий выбор.

— Я скажу дяде.

— Ага, скажи. А если скажешь им, что это я вас послал, получу десять процентов.

Он побрел к корзине с инструментами, а я сел обратно на чарпой, разобрал стальные миски с едой, часть оставил на попозже и принялся есть чечевичный дал. На одной из мисок стикер со слоником гласил: «Ешьте в Димплз Дхаба». Значит, дядя доверил мое питание одной из уличных харчевен — должно быть, тетя отказалась меня кормить. Оно и понятно. Когда ворота открылись под протестующий скрип петель, я отставил еду и подошел к Лакшману.

— Отлично. Спасибо, можете идти.

— Я же еще ничего не сделал. Только цепь разбил.

Я поступил бестактно, мечтая остаться один, и он оскорбился. Сорвал проржавевшие запоры, просверлил в стене новое отверстие, приделал новый засов и подошел ко мне только окончив работу, перекошенный весом корзины с инструментами, которую тащил в замасленной руке. Я стоял у амбара, под гуавой, и резал прямо на ладони только что сорванный плод. Предложил ему ломтик — он отвернулся.

— Тогда давайте я дам вам что-нибудь, — сказал я, достав кошелек.

— Ты мне во внуки годишься. Я поговорю с твоим дядей.

Я пристыженно кивнул.

— Как доешь, оставляй посуду за воротами, кто-нибудь из моих родных будет ее забирать по утрам. А вместо нее оставлять новую еду. Понятно?

Я снова кивнул, он что-то проворчал, повернулся и пошел к воротам, у которых я окликнул его — вспомнил про комнату за тремя ржавыми засовами.

— Чего тебе? — спросил он, не двинувшись с места.

Я подбежал.

— Вы могли бы открыть заодно комнату? Засовы заело.

Мы вместе пошли к двери, мимо окна с железными прутьями, за которыми угадывался еще и деревянный ставень.

— Зачем тебе вскрывать старую комнату?

— Чтобы спать там. Я пришелся по вкусу здешним комарам.

Он колебался и поджимал губы.

— Это же не очень трудно? — спросил я в замешательстве.

Может, это какая-нибудь особенная комната, для молитв и подношений богам, например.

— Это молельня?

— Ты же своему дяде настоящий племянник? Не какой-нибудь двоюродный?

— Ну да, — осторожно ответил я, потому что он и так это знал, стало быть, хотел спросить о чем-то другом.

— Потомок Мехар Каур?

Я поразился, что он назвал ее по имени: в Индии всегда важнее степень родства.

— Это моя прабабушка.

Он задумчиво кивнул, не сводя с меня глаз и так пристально разглядывая мое лицо, что я поневоле отвернулся.

— Это ее комната? Вы это хотите сказать?

Он не ответил. Я дотронулся до решетки и обратил внимание, что ни одно окно в доме больше не было закрыто таким образом.

— Вы ее знали?

— Видел пару раз в молодости, когда проезжал мимо на велосипеде. Она уже старела.

Не произнеся больше ни слова, он измерил засовы, взял из корзины два молотка и протянул один мне. Я был выше, поэтому начал с верхнего.

8

Проходит целая вечность, пока Джит верхом на муле проталкивается сквозь толпу праздношатающихся горожан и дальше, в старинную глинобитную арку. На городском базаре не легче: извилистые улочки кишат народом, а с голубых рекламных щитов сыпется столько пыли, что он вынужден прикрывать животному глаза рукой. «Сандалии Bata: много цен». «Хира Манди». «Мебель первого класса». «Королевский дворец тканей. Номер 1 в Пхагваре» (всегда удивляла эта реклама: до маленькой Пхагвары из Джаландхара полдня езды). Мимо рысят горластые рикши, крутятся колеса, через их спицы Джит мельком видит толстого старика в длинной кашмирской рубахе, который вольготно расселся на открытой террасе и пыхтит зеленым кальяном, показывая всему миру, что побывал у кокоток сверху. Непотребный дурак.

Как же я ненавижу города, думает Джит, и горожан тоже. А может, поправляет он себя, ему просто лучше в деревне. Просто. Да, продолжает он, немного меняя направление мыслей, наверное, местные именно так смотрят на него и его деревню: простые дороги и дома, простая ферма и жизнь. Простая жена. Какой простой она показалась бы этим богатым городским женщинам, которые носят кружевные веера и не закрывают лиц даже наполовину. Зато лишь он один знает, каким умом светятся глаза жены, и больше не знает никто — от этой мысли по всему телу Джита пробегает приятное возбуждение.

Он все время за ней следит. Он передвинул чарпой поближе к стене и теперь, едва проснувшись, припадает к трещине в дереве и подглядывает, как жена ступает через двор к колонке и слабый утренний свет стекает с ее рукавов, когда она делает мыло из животного жира. Однажды на прошлой неделе он перестал молотить колосья, отбросил цеп, тяжело дыша, и соврал остальным мужикам, что ему надо отойти посрать. Вместо этого он направился к дороге, зная, что жена как раз должна идти в храм, — так ему захотелось ее увидеть. Он смотрел, как она проходит мимо, неся кастрюльку с едой. Внезапно она резко поставила ее на землю и согнулась пополам. Джита охватил страх, очень конкретный страх — потерять ее; он представил себе ее глаза под вуалью, как они вращаются в панически расширенных орбитах. Он скачками помчался к ней через пшеницу, как сумасшедший бегун через барьеры, но другая девушка, Харбанс, трижды как следует хлопнула ее по спине, после чего они подобрали посудину и пошли дальше. Он стоял, запыхавшийся, с облегчением смотрел из-под руки, как они огибают поле, и возносил молчаливые мольбы к миру и богу: храни ее, когда меня нет рядом.

Он почесывает голову мула, проводя две бороздки в коричневой шерсти, и дергает левый повод. Если никто из его братьев не затребовал дальнюю комнату, он поговорит с Май. Не исключено, что она косо на него посмотрит — две ночи подряд? — может быть, и откажет, как в те дни, когда у девушек кровит, но он будет настойчив. Это его жена. Джита распирает от радости и гордости; он наклоняется к мулу, отгибает ему ухо и целует мягкую розовую изнанку. Какой прекрасный день. Блики солнца на кустиках зелени, проросших из красных фахверковых фасадов. Над дверями почты сверкает новая деревянная резьба. Интересно, когда это они успели? Лошадь жует губами желтую юбку зазевавшейся белой девочки, к ним бежит перепуганная айя с мороженым в руке. В тени одинокого минарета четверо мужчин низко склонили головы над шахматной доской. «Закусочная Науджхавана». «Чиним часы». «Ворота Шахалми». На развилке Джит снова натягивает присобранные поводья, бьет мула пяткой в бок — и они поворачивают налево. Здесь улицы пошире, почти проспекты, а воздух чище. Он расслабляется и делает глубокий вдох — а потом выкашливает пыль. Подтыкает на место повисший конец тюрбана и опускает воротничок, как полагается, пока на него не кидает высокомерный взгляд прохожая женщина в ярко-зеленом сари — тогда он дерзко поднимает воротничок обратно и подгоняет мула вперед. Налево, где «Надира Эмпориум», вокруг толпы, дразнящей дрессированного медведя, к «Ювелирам Шахбаз», чей гофрированный навес мягко закругляется вместе с улицей. Он останавливает мула, привязывает его к телеге с дынями и входит в магазин. Владелец сплевывает бетелевый сок[20] в плевательницу и подтирает красные губы нижней частью ладони.

— Нужна еда, кради на рынке, — бросает он и тянется за табачным кисетом. — Деревенщина.

Джит не в обиде. Ему только двадцать два, и он выглядит так, как выглядит. Откуда этому человеку знать, что на рассвете Май вручила ему деньги, которые сэкономила из трех приданых и хранила в запертом серванте. Он достает пачку из верхнего кармана туники и поднимает повыше, точно собирается произнести клятву. Перед его глазами стоит лицо Мехар.

— Покажите мне жемчуг.

Проезжая офицерскую крикетную лужайку по дороге с базара, с мешочком жемчуга на шее, он замечает людей, столпившихся возле станции. Мужчины с покрытыми головами, в белых туниках. Похороны? Здесь? Джит бормочет молитву и наклоняется к ним, не сходя с мула.

— Что случилось, брат?

— Мы скорбим о смерти нашего народа, — говорит один из них.

— Понимаю, о чем ты…

— Не говори. Они ограбили каждого из нас. Сядь с нами.

Джит медлит, потом выпрямляется и смотрит вокруг, жмурясь от жестокого солнца.

Зеленые буквы на их коричневых плакатах — лозунги на обоих языках: «Мы — освободительное движение!» и «Свободная Индия!». Призыв или надежда на будущее? Джит улыбается, но тут же спохватывается — не увидел ли кто. Еще и флаги. Все это странно сочетается с тем, как мирно люди сидят на земле, обхватив руками плотно сдвинутые колени, — прямо образованное сословие во время трапезы. Ему и правда хочется посидеть вместе с этими чудаками, может, выучить фразу на английском, чтобы потом шепнуть ее на ухо Мехар. Какое странное, думает он, это новое желание впечатлить ее, получить ее одобрение и похвалу. Смиренный Джит, который всегда старался никого ни о чем не просить. Но ему пора. Жемчужины в мешочке фиолетового бархата. Снова улыбнувшись и покачав головой, он стискивает бока мула и рывками разворачивает его в другую сторону.

Через два часа Джит въезжает по песчаной дороге на ферму. Копыта мула все в пыли, усталая голова клонится к земле. Солнце тоже низко и почти ушло за дом, его лучи золотят воронов, усевшихся в ряд на крыше, а на земле лежат длинные тени, как будто ферма протягивает руки навстречу путнику. Джит с удовольствием замечает новый водяной бак, крепко сидящий на высоком деревянном насесте, вода бежит прямо на разгоряченного буйвола. Надо бы поближе к корыту, думает он, но его внимание отвлекает фигура у входа в дом. Джит хмурится. Это его младший брат Сурадж, двадцати лет от роду и безнадежный лодырь. Он лежит на чарпое, борода не маслена, рубаха навыпуск, в зубах пшеничная соломинка. Глаза закрыты. Джит спешивается.

— Перетрудился?

— М-м. Как там в городе?

— Это тебя надо спросить. Говорят, ты оттуда не вылезаешь.

Из городских борделей, добавляет он мысленно.

Сурадж улыбается, не открывая глаз, и вместо гнева или возмущения Джит чувствует нежность. В отличие от матери, он не считает брата никчемным распутником, а если и считает, то признаёт, что за этим стоит пренебрежение к младшему в мире, где всем заправляют старшие. Изменяют его по своему усмотрению. Даже изменяют своим обещаниям. Почувствовав укол вины, Джит снимает с шеи бархатный мешочек.

— Смотри.

Брат разлепляет ресницы, раскрывает веки, приноравливается к солнечному свету.

— Достал-таки.

— Хочешь посмотреть?

— Это твои.

— Наши, — говорит Джит, и как бы в доказательство добавляет: — Отдашь их Май? Он сейчас рухнет замертво.

Последняя фраза относится к мулу. Схватив ведро, Джит тянет животное к баку с водой, а Сурадж, оставшись один, вынимает из мешочка низку жемчужин. Гладкие, как шелк, они скользят у него меж пальцев. Говоришь, наши? Это вряд ли. Он высоко подбрасывает жемчуг и вскакивает как раз вовремя, чтобы поймать его. Сует в карман пустой бархатный мешочек — хотя бы несколько рупий он стоит. Потом идет во двор, перебирая жемчужины и гадая, попросил ли кто-нибудь из братьев ночь в фарфоровой комнате. Хотя зачем ему такая жена? Одни кости. В углу стоят сучья на растопку. Почему он их не нарубил? Ведь собирался же. Он подходит к Май, которая отдыхает на чарпое к нему спиной.

В другое время он сказал бы «вставай», будто она какая-нибудь работница на сыромятне, но сейчас, размягченный влиянием Джита, он тихо зовет ее:

— Май, Джит просил кое-что передать тебе.

Он раскрывает ладонь, на которой светятся жемчужины, одна к другой. Май перекатывается на скрипучем чарпое, протягивает руку за жемчугом и бросает низку перед собой.

— И всё? — спрашивает она.

— Я ни одной не украл, если ты это имеешь в виду.

— Не то чтобы такого не случалось, верно?

Солнце опускается еще ниже, и, видно, от этого у него по спине пробегает холодок.

— Дрова, — напоминает Май.

— У тебя рук нет? — парирует Сурадж.

Чуть раньше Мехар обшаривает комнату в поисках катушки черных ниток, но краем глаза замечает во дворе фигуру — один из братьев вернулся на ферму. Она переходит к окну и приподнимает лакированную планку на ставне. Что-то блестит на солнце. Жемчуг! Нет сомнений. У него в руке болтается низка жемчужин. Ее муж говорил про жемчужины. Сердце начинает биться чаще, она изо всех сил всматривается в лицо мужчины. Выступающие вперед скулы, щетина, переходящая (насколько ей удается увидеть) в не такую уж и густую, но все же более густую бороду. Лукавые глаза и до нелепого тонкие ресницы. Покатые плечи. Да, именно такая фигура у мужчины, который приходит к ней ночью, признаётся она себе. Тот же рост, те же ноги. Что между ними, она, естественно, знает, и при мысли об этом сейчас, когда он стоит впереди, словно обнаженный лучами солнца, в ней впервые распускается глубоко спрятанное желание. Она наблюдает, как он подходит к Май, и закрывает планку. Садится на кровать, не в силах обуздать прыткое воображение, берет подушку и утопает в ней пылающим лицом.

9

День почти прошел, а Мехар еще никому не рассказала о своем открытии. Даже отзывчивой Харбанс, с которой у нее самые близкие отношения. В этом доме независимый ход мыслей не приветствуется, и утаить новую информацию — значит проявить бунтарство, необходимое бунтарство. Мехар улыбается. Они с сестрами стоят у окна фарфоровой комнаты, ожидая распоряжений и наблюдая за братьями. Даже сейчас она не выдает свой секрет — что человек справа, сидящий на земле чуть поодаль от остальных, подняв одно колено, ее муж. Длинные и тонкие пальцы зачерпывают ложкой саг[21] и кладут на пшеничную лепешку. Она глядит на него и сама не верит, что раньше братья казались ей похожими. Какое у него благородное лицо. Поскорее бы ночь, когда они будут вместе.

— Май уже несколько дней никого из нас не вызывала, да? — как бы невзначай говорит Мехар.

— И слава богу! — откликается Харбанс.

— Смотрите-ка, приспичило ей! — говорит Гурлин легким тоном, в котором явно сквозит холодок.

Мехар уже хочет ответить, но сдерживается, и они в молчании ждут, пока братья не уйдут со двора. Тогда все три вереницей выходят собрать тарелки. Мехар устремляется к правой.

10

Май кивнула ей — и теперь Мехар лежит на чарпое в дальней комнате, улыбаясь сама себе, и у нее так колотится сердце, что кровь стучит в ушах. Скрипит открывшаяся дверь. Мехар подскакивает и, облизнув пальцы, убирает со лба несколько выбившихся волосков — бесполезное кокетство, все равно тьма кромешная. Он садится в изножье кровати слева от нее, и по ее икре пробегает приятный ток — ощущение, ранее не испытанное.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — говорит она, кивая.

Раздается такой звук, будто упало что-то мягкое, и она чувствует рукой холодок.

— Я говорил тебе про жемчуг.

— Да.

— Не знаю, веришь ты в это или не веришь, но теперь он у нас есть, так что положи под подушку.

— Да.

Она берет нить жемчуга, маленькие тусклые луны во тьме, и кладет за голову. Расхрабрившись от того, что он учел или по крайней мере допустил возможность у нее собственного мнения, она идет на риск: решает сказать что-нибудь еще.

— А ты? Ты хорошо себя чувствуешь?

Он молчит, и у нее падает сердце: не надо было ничего говорить! Теперь он думает, как она развязна! А затем произносит:

— Нашу землю грабят. Я часто сплю на улице. Худые времена. В худые времена мы живем.

Мехар ничего в этом не понимает. Как не знает она, что в некоторых частях страны и штата, да буквально километрах в пятнадцати от их дома, более тысячи человек погибло в межрелигиозных столкновениях, вызванных публикацией книги «Рангила Расул». Она ничего не знает ни о связках обуви, которые заставляют носить на шее некоторых мусульман, ни о запрете на иностранную одежду, ни о том, что барабанный бой, иногда раздающийся в ночи, — это сигнал британцам, что их время кончилось.

Он встает; услышав, как упала на пол его одежда, она принимается развязывать шальвары.

Когда он начинает, Мехар делает то, на что не осмеливалась раньше, — смыкает руки у него на спине. Он издает тяжелый стон, но она понимает, что это признак острого наслаждения, и еще сильнее вжимает руки в его кожу, и чем быстрее он двигается, тем сильнее ее объятие, тем яснее она представляет себе его лицо, уткнувшееся ей в шею, прекрасное самоуверенное лицо здесь, рядом с ней. Ум кипит, все тело наполняется каким-то неконтролируемым чувством, и наконец Мехар делает единственное, что помогает не заплакать, — кусает его в голое плечо.

11

Она принесла в их дом свет. Это выражается очень по-разному. В том, как она отламывает немножко сахара, думая, что никто не видит. Как великолепно передразнивает Май у нее за спиной. Или убеждает Харбанс попрыгать в классики на крыше и целует Гурлин, которая грозит на них нажаловаться. В ее природной живости. Джит замечает все, сквозь стены и двери его слух постоянно ловит Мехар, в какой бы части дома она ни была. Его поражает ее любопытство. Ее отвага. Когда она стиснула его спину руками, он почувствовал такой прилив любви — и к ней, и от нее. Он качает головой, изумляясь своему счастью: она тоже любит его, любит быть близко к нему, так близко, что ближе некуда.

— Воздухом они сыты не будут, если ты на это надеешься.

Май. Давно ли она следит за ним? В этом доме все вечно следят друг за другом.

— Ты пялился на фарфоровую комнату.

— Разве?

Он садится на корточки, развязывает холщовый мешок с травяным фуражом и начинает рассыпать его по кормушке. Резким окриком останавливает буйвола, который уже тянется туда мордой, и встает на ноги только полностью вытряхнув все из мешка. Он еще чувствует пристальный материнский взгляд, который чуть ли не давит его сбоку, но вдруг она делает шаг вперед, сгребает его за волосы и дергает, больно дергает, потом отпускает, и ее рука скользит вниз, пальцы перебирают пуговицы на его груди. Джит отступает.

— Дражайшее дитя, а что, если она не принесет нам сына? Представь, как ты огорчишься, если придется заменить ее на другую. Давай не будем привязываться к ней слишком сильно. Договорились?

— Что это…

Она приложила палец к его губам, надавила и провела им вниз, задев изнанку нижней губы и зубы.

— Ни слова больше.

И затем, освободив его:

— Она такая прелесть. Ты правильно сделал. Хотя я от тебя не ожидала. Так обмануть брата.

— У меня работа.

— О, не вини себя. Не зря я дала тебе имя Джит. Конечно, ты должен был победить. Все равно, — продолжала она, оглянувшись на комнату, погруженную в тишину, — его жена тоже красотка, как считаешь? Вся эта сурьма и пудра. Готова поспорить: покувыркаться с ней одно удовольствие.

12

В конце концов Мехар не выдерживает и показывает своим названым сестрам жемчужины. Близится вечер, и они готовят ужин.

— Это чтобы родился мальчик? — спрашивает Харбанс.

Мехар кивает.

— К третьему урожаю. Так священник сказал.

— А где тогда наши жемчужины? — интересуется Гурлин.

— Может, я больше нравлюсь Май, — говорит Мехар.

— Или тебе больше других нужна помощь, — парирует Гурлин с тихим злорадством.

— А какие красивые, — говорит Харбанс. — В них глядеться можно.

И тут же поддразнивает:

— Разница есть?

В жемчужинах ли дело, или в том, что теперь Мехар представляет себе его черты, но разница несомненно есть. Она ее почувствовала… внизу. Но как бы сказать…

— Точно! — восклицает Харбанс. — По лицу видно!

Мехар смеется, чувствуя, как ее куда-то уносит, и желая этого.

— Вам же рассказывали про поезда? Вот он был как поезд!

— Тупорылые, — произносит Гурлин, пока две другие заливаются смехом, а потом вдруг Мехар холодеет и поднимает голову, как будто принюхивается. Что там творится снаружи?

— Ты гнилой плод гнилого семени!

Май замахивается стеблем сахарного тростника и хладнокровно бьет Сураджа по икрам — у него подгибаются ноги, и он падает, вытянув руки перед собой. Она обрушивает следующий удар поперек его узкой голой спины, а потом еще один, и еще, и еще, пока Сурадж не сдается: он падает грудью на землю и вскрикивает.

Во двор вбегает Джит, за ним — средний брат, Мохан.

— Что ты делаешь! — орет Джит, выхватывая у Май палку.

— Продал двоих из стада и продул все деньги, — говорит Май со смехом, в котором звучит злоба и даже угроза.

Сами слова об этом преступлении, произнесенные во всеуслышание, заставляют ее вспыхнуть от ярости, отобрать палку и треснуть Сураджа по голове. Теперь уже Мохан вырывает у нее оружие и швыряет в сторону.

— Хватит, — говорит Май, как будто это она миротворец, а Джит падает на колени, бережно приподнимает голову брата и осматривает.

— Сбегай за медом, — говорит он Мохану, однако Сурадж отталкивает его руки. Он поднимается на колени и бешено сверкает глазами на мать, которая смотрит на него сверху вниз, и царственность чувствуется даже в том, как она поправляет сбившиеся волосы.

Мехар отпускает планку ставня — и снова становится темно. На глаза наворачиваются слезы. Может быть, она шмыгнула носом, потому что Гурлин спрашивает:

— Думаешь, это твой? Которого били?

«Да, мой», — думает она. Там, где не существует понятия «личное пространство» (о чем Мехар и не догадывается), не проговориться — значит молчаливо выразить солидарность с избитым мужем.

— Откуда мне знать, — отвечает она Гурлин.

Ни в эту ночь, ни в следующую он не требует Мехар к себе. Она лежит в темноте, под боком посапывает Харбанс. Мучительно вспоминать, как он распростерся на земле, сдерживая крик. Будь они вместе, могла бы она отбросить осторожность, поцеловать его раны, прикоснуться к ним губами? Ей кажется, что точно могла бы, и от этой уверенности к ее бедрам приливает влажный жар. Чтобы не дать ему разгореться, она подтягивает колени к груди. Харбанс сонно протестует. Мехар закрывает глаза. Вспоминает тепло прижавшегося к ней тела. Скользит рукой по животу, задирает тунику, пальцы развязывают шальвары, пробираются к волосам. Она вздыхает со сладострастным трепетом и тут же открывает глаза, выглядывая во мраке, не видел ли кто этого.

13

День яркий. Сидя на краю каменной ванны, Мехар обрезает торчащие прутья и вплетает к остальным. Любуется готовой корзиной, перебрасывая из одной руки в другую, после чего возвращается в фарфоровую комнату, где Харбанс режет фрукты. Кажется, она не услышала Мехар.

— Все хорошо, сестра?

Харбанс поднимает голову:

— Ой, извини.

Мехар ставит корзину на бетонную плиту и начинает обшивать кусками джутовой ткани.

— Такой точно должно хватить, — говорит Харбанс и добавляет тоном, будто давно об этом думала: — Сестра мне как-то сказала, что джут привозят с самого Востока. Добираются сюда много дней.

— Ты не рассказывала, что у тебя есть сестра.

Харбанс пожимает плечами: а зачем?

— По-моему, сегодня у нее свадьба.

— То есть как «сегодня»? — Мехар потрясена. — Так почему же, во имя Кришны, ты не поехала туда? Ты должна быть со всеми!

Харбанс отворачивается и принимается за очередную груду фруктов. Май приказала раздать их работникам в поле.

— Май не отпустила? Вот же ведьма.

— Это к лучшему. Представляешь, как родителям пришлось бы выслуживаться перед Май, сколько золота они бы со мной отправили.

Она с силой стучит ножом.

Мехар обнимает Харбанс сзади и целует в плечо, но это объятие и для нее самой, чтобы утешить печаль от долгой разлуки с Монти. Интересно, что он сейчас делает? Отжимается на деревенской площади? Задирает тех деревенских жителей, которые не отправляют детей в школу? Боясь, как бы он не стал слишком далек, она мчится в комнату Май и возвращается со свадебным джамаваром.

— Какая красота, — говорит Харбанс. Вытерев о себя руки, она деликатно гладит кайму шали и все затейливое шитье. — Боже мой!

— Мне брат помогал выбрать. Знаешь что, если она не пустит меня на его свадьбу, я суну ей в штаны скорпиона.

— Бедный скорпион, — говорит Харбанс, и обе смеются.

Шаль уложена на место, Харбанс накидывает чунни и подымает на голову корзину, готовая идти раздавать нарезанные фрукты.

— Давай я, — говорит Мехар.

— Нет уж. Кому-то же надо таскать навоз.

— Так и знала, что ты это мне оставишь.

Харбанс ухмыляется и опускает вуаль.

— А где Гурлин? — спрашивает Мехар.

— В храме, вместе с Май. А ты не знала?

Мехар вытягивается почти в рост Гурлин и копирует тон ее голоса:

— Вы не находите, что у Май даже бздёх пахнет розовым маслом?

— Прямо как вылитая, — смеется Харбанс. — Слушай, она ведь отказалась принести шпинат. Сказала, мы сами способны. Но ты погоди, я ее приструню.

Она открывает дверь.

— Ладно. Главное — не забудь.

— День-бздень, — хором произносят они.

Сначала она решила прикорнуть, а пробудившись, увидела, что через двор уже пролегли тени. Очередной день клонится к вечеру. В ветвях трещат сверчки. Из полей потянулись телеги. Мехар семенит на носках через амбар, зажимая нос от звериной вони, и выдыхает только снаружи, за домом, у загона с буйволами. У задней стены сложена пирамида навозных лепешек высотой в два ее роста. Убедившись в том, что все быки привязаны, она ступает на бурое поле и ходит в поисках длинной палки, позвякивая колокольчиками на щиколотке. Палка застряла в колесе телеги, доверху груженной кормом. Мехар вытаскивает ее и волочит к навозной пирамиде. Вытянувшись в струну и задрав голову так, что солнце бьет в лицо, она силится достать до самой верхней лепешки. Но, как ни прыгай, роста не хватает, и лепешку не столкнуть. Бормоча что-то про себя, Мехар закатывает штанины и начинает карабкаться по кирпичам, выступающим из стены, и так как ловкости ей не занимать, быстро добирается до середины, когда внизу раздается голос:

— Помочь достать?

Нет, она не соскальзывает, услышав мужской голос. Наоборот, крепче хватается за кирпичи, как будто это поможет сохранить достоинство. Отворачивается в другую сторону и прячет лицо в сгибе локтя. Какую затрещину она заслужит от Май, выставляя напоказ лицо. И икры. Боже, у нее голые икры. Она по очереди трясет ногами — и, слава богу, шелковая ткань сползает вниз.

— Ты можешь упасть. Дай я.

Она начинает спускаться и успевает закрыть лицо вуалью, прежде чем коснуться земли. Сердце наливается тяжестью. Она делает шаг в сторону, чтобы пропустить его к кирпичной лесенке, но ему и не нужно: он зигзагами, подтягиваясь то на одной руке, то на другой, проворно взбирается по стене. Сев на нее верхом, как принц на коня, он пинками сбрасывает лепешки: одна, две, три хлопаются на землю.

— Еще?

— Если не трудно.

— Тогда скажи сколько, будь милосердна.

«Будь милосердна». Мехар-бани кар ке.

Дразнит? Неужели это он? В голове мутится от радости.

— Ну же, — мягко говорит он.

— Пожалуйста, еще только две.

Лепешки глухо шлепаются к ее ногам, и тут же рядом приземляется он сам. Она в ужасе садится на корточки, чтобы подобрать лепешки, и вдруг его лицо оказывается у нее перед глазами, и это он, ее муж, он пришел ей помочь, и ужас сменяется восторгом. Долго ли он следил за ней из амбара, прежде чем подойти? Она представляет, как он стоит, прислонившись к двери и сложив руки на груди, жует соломинку и смотрит за ее действиями. Какая приятная мысль. Он поднимается, и ей снова видны только его ступни.

— Куда их отнести?

И оттого, что он ей муж, и оттого, что они одни, она поднимает и сворачивает на темени вуаль. Ей кажется, что глаза у нее расширились на пол-лица. «Ее взгляд яснее слов; у нее взгляд распутницы», — думает он, его грудь вздымается, и нет никаких сомнений — он все верно понял. Ток медленно течет между ними, и вспыхивает разряд. Интересно, о чем он думает. Все, чего хочет она, — встретиться ночью. Может быть, стоит сказать это прямо? Почему бы и нет, она уже достаточно далеко зашла. Он кивком велит следовать за ним, назад, к амбару. Дверь освещена солнцем, но внутрь оно не проникает. Он опускает лепешки на пол и проходит наискось в ту часть, где темнее всего. Не очень понимая, чего он теперь от нее хочет, она стоит посередине амбара. Взять лепешки и уйти? Она надеется, что ему не стыдно за нее, за ее неподобающее поведение. Что она ему после этого не противна. Она готова заступиться за себя, ведь ничего непростительного в ее поступке нет. Но пока она собирается с духом, вопросы отпадают сами собой, потому что он не обращает к ней ни слова, ни взгляда: он расчищает место на полу. От волнения ей сжимает горло и удается выдавить всего пару слов:

— Как твоя голова?

— Что? Ах, ты видела.

Он явно смущен тем, что она подсмотрела его избиение. Не стоило напоминать об этом, но раз уж она это сделала:

— Мне не положено критиковать твою мать, и, наверное, я выхожу за границы дозволенного, но это было очень жестоко.

Он кивает, не вставая с земли. Холодные белки его глаз в полумраке кажутся огромными.

— Когда все вернутся?

— До вечерней молитвы, а может, первых звезд. Им еще нужно завернуть на поле Калиана, где тыквы. Для сага.

Видишь, как бы говорит она, я тоже кое-что знаю.

Он протягивает к ней руку, сложив ладонь чашечкой, манит к себе. Мехар приближается, колокольчики на щиколотке предостерегающе звякают. Взяв ее запястье, он тянет ее вниз, на пол. Задирает ее тунику, снимает через голову. Она вздрагивает: грудь подставлена воздуху и ветерку, соски сжались. Она не в силах протестовать, даже если хочет. Он ее муж, он тоже снимает тунику, прижимается к ней, и тогда она обвивает его шею руками и склоняется на землю.

Долго ли Сурадж следил за Мехар? Достаточно, чтобы солнце сдвинулось на градус по своей дуге. Чтобы трава подросла на толщину ногтя. Чтобы стая скворцов кругами набрала высоту и унеслась к горизонту, как будто птицы хотели немедленно донести о том, чему свидетельствовали. Он следил. Он увидел ее в первый раз и следил за ней. Про скрещенные на груди руки и соломинку она не угадала, и даже к двери он не прислонился. Он сидел на корточках у самого выхода из амбара, твердо упираясь босыми ногами в неровный пол, и тень скрывала его лицо. Так вот жена его старшего брата, почтенная невестка, с которой, лишь только она родит сына, он должен будет обходиться с глубочайшим уважением и учтивостью. Почитать как вторую мать. И которая сможет просить его, младшего деверя, о чем захочет, дать любую работу. На его губах появляется игривая улыбочка. Она ведь гораздо младше него. И ей быть преемницей Май! Занять этот высокий пост! Теперь, глядя на ее поджарые голые икры и сочный широкий рот, поджатые от усердия губы, он понимает все. Огромные глаза. Светлая кожа. Ошибка совсем не была ошибкой. Он так и знал. Брат передумал.

Весь тот день, когда Май и Джит ездили с визитами к невестам, Сурадж играл на дхоле[22] — импровизировал и упражнялся, пытаясь подражать барабанщикам, которым свистел и аплодировал на параде неделей раньше. Как элегантно они смотрелись в лазурных туниках и павлиньих шапках! Как современно. И как толпились на балконах взволнованные женщины, любуясь молодыми музыкантами. Он поставил себе целью принять участие в параде на следующий год, только бы чертова левая рука делала, что ей сказано. Она все время сбивалась на ритм правой, хотя должна была отбивать три четверти такта, синкопируя в промежутках. Ему уже казалось, что дело идет на лад, когда послышался шум — вернулась повозка с Май и Джитом. Игнорируя их требование выйти во двор, он поправил ремешок вокруг вспотевшей шеи, так чтобы барабан висел наискось, и продолжил играть. Наконец в комнату вошел Джит и вежливо попросил выйти: Май ждет. Мохан уже был там — стоял руки в боки, мокрый и грязный, оттого что поливал из шланга скотину.

— Ты бы подал брату руку, — сказал Джит, когда Сурадж вышел к ним, но не то чтобы присоединился — встал подальше от их треугольника со все еще висящим на шее дхолом.

— Весь день ничего не делал, только в барабан свой колотил, — сказал Мохан, глядя воспаленными глазами. Он любил коротать вечера в компании деревенских пьяниц, этот Мохан, но ему все прощалось, потому что и работал он усерднее всех. Даже в самое пекло трудился на поле, обливаясь потом, вместе с которым выходил весь алкоголь.

— Свадьбы в следующем месяце, — сказала Май. — На вспашку нужны все руки, так что сразу после. Может, семнадцатого. Смотря как посевы будут выглядеть.

— А семьи согласны? — спросил Мохан.

— Они сделают так, как им скажут. Но сходите завтра в храм. И обязательно скажите священнику, что все должно быть скромно. Никаких плясок и песнопений.

— Жаль, — сказал Мохан, дернув Сураджа за ухо. — Ты бы мог на барабане сыграть.

— Все три в один день, — продолжала Май. — Их деревни довольно близко.

— Так дешевле, — объяснил Джит.

— И из дома надолго уходить не надо, — рассудительно заметил Мохан.

— Хорошо, — сказала Май. — Закажу иностранной ткани, пока можно. Этот Виджайпал на углу говорит, что еще сможет достать сколько-то. И выложи пол мрамором.

— Целиком? — спросил Мохан, вздыхая, что ему привалило работы.

— Только в их комнате, снаружи будет чересчур.

— Если тебе нужно где-то играть на дхоле, найди другую комнату. Это — для них, Май уже сказала, — обратился Джит к Сураджу.

Тот ничего не ответил. Женитьба его не интересовала. Ни одного счастливого мужа он еще не видел. И ни одной счастливой жены, если уж на то пошло. Какая бы она ни была, главное, пусть оставит его в покое, большего он не желал. Перспектива секса его тоже не соблазняла, поскольку он уже успел узнать городские бордели. Он почесал шею концом барабанной палочки — ремешок опять натер.

— Сколько им лет? — спросил Мохан. — Со скотиной справятся?

— Придется, — ответила Май. — Твоей, сказали, семнадцать. И твоей тоже.

Последние слова были обращены к Сураджу. Тот насмешливо оттянул щеку изнутри языком.

— Быстро состарилась. На прошлой неделе ты сказала, она только-только вышла из ребячьего возраста.

— Ей семнадцать. Помалкивай.

— А твоей, брат? — спросил он Джита.

У того задергались губы. Даже в детстве, когда он тайком переставлял тарелки, чтобы получить самую большую порцию масла, ему никогда не удавалось скрыть вину, и тарелки приходилось переставлять обратно.

— Точно не знаю. Сказали, четырнадцать-пятнадцать.

— А тебе двадцать третий год. Стыд и срам.

— Дело решенное, — вмешалась Май. — Священник уже знает, кого на ком женить.

Сурадж криво улыбнулся.

— То есть он пересмотрел всех трех и убедил тебя поменять их местами, так надо понимать?

— Ты поставил все с ног на голову, — сказала Май.

— А тебе и дела нет. Он обманом отнимает то, что принадлежит мне. Какая разница, да?

Май крепко треснула его по щеке, но он лишь едва шелохнулся.

— Я сказала, ты ошибся.

И больше он не проронил ни слова, ни в последующие дни, ни после свадьбы, решив, что по большому счету Май права: жена — это жена, ее задача — приносить сыновей, а в остальное время сидеть под вуалью, от него подальше. И неважно, какое у нее лицо.

И теперь он давит ее своим весом, всасывается в ее грудь и с таким напором делает толчки, что она все ближе и ближе придвигается затылком к стене. Это изнасилование. Он уже не замечает ее лица. Да, он чувствует желание, но еще боль, сладость мести и обладания тем, что по праву принадлежит ему. В конце концов, такая нескромная женщина лучшего не заслуживает.

После он ждет, что она сожмет на груди тунику и убежит в слезах. Но ее глаза сухи. Потянувшись обеими руками за спину, она застегивает металлический замочек туники. Невероятно, она совершенно не торопится. Перекидывает свои длинные волосы через одно плечо и расчесывает эту черную завесу пальцами. Он старается собрать в кулак всю ненависть к этой безнравственной женщине, ведь на ее лице ни тени стыда. Какая все-таки удача, что он на ней не женился. Даже проститутки с крашеными губами и то притворяются оскорбленными после соития. При мысли об этом ненависть вспыхивает моментально, но она сложная и затуманена ощущением чуда, естественным для двадцатилетнего мужчины. У нее такая спокойная улыбка и такое выразительное лицо. Она встает, расправляет сзади тунику, двумя руками убирает волосы назад и сворачивает в узел. Стоит, свободно опустив руки.

— Мне можно говорить? — спрашивает она.

— Нет.

Она хмурится и делает забавную гримаску, потом поправляет колокольчики на ногах, накидывает вуаль и поворачивается к выходу. Ее темные шелковые бедра колеблются в полумраке. Он понимает, что хочет задержать ее, но не ради одного лишь ее тела, их тел, не только ради живости ее черт, а с подспудным желанием уничтожить этот мир, в котором он сам себе не признается. Над амбаром зависли в желтом свечении светлячки. Дать ей уйти просто так?

— Я хочу видеть тебя еще.

Она уже у выхода, но замирает на полушаге, спиной к нему, опускает ногу и слегка поворачивает голову.

— Сегодня ночью, господин?

Господин! Додумалась же. Может свалить его одним словом. В нем снова поднимается вожделение, и в ней тоже, это ясно. Какая тихая чувственность, какая умиротворенная ненасытность. Он перекатывается на локтях и садится, скрестив ноги, внезапно почувствовав себя перед ней учеником. Его голые бедра сверху припудрены пылью.

— Сегодня ночью — прекрасно.

— Тогда тебе нужно сказать Май.

Он улыбается. Как она изменилась.

— Посмотрим.

Она переступает порог и исчезает во дворе. На небе уже звезды, и это сбивает ее с толку — неужели так поздно? Что, если остальные женщины вернулись и видели или слышали их с мужем? Но в комнате никого, и только через некоторое время до нее доносится голос Харбанс — та просит Гурлин принести самый широкий парат, громадный поднос, да поживее, потому что у нее уже голова кружится под грузом тыквенной ботвы и сага. Мехар выходит помочь, и они вместе перебирают зелень, расправляя и отмывая от грязи листья.

— Быстро стемнело, — замечает Гурлин.

— М-м, — зевает Харбанс и устало отирает лоб рукой, повыше, где она чистая, а потом вдруг говорит: — Ого, вы только гляньте.

Они смотрят в ту сторону. Над крышей амбара пляшет столб света.

— Светлячки? — предполагает Гурлин. — Какая странная ночь. Может, муссон будет раньше обычного.

Мехар смотрит не отрываясь. Они сверкают так волшебно. Интересно, он еще в амбаре и думает о ней, как она — о нем?

Женщины ретировались к себе, а Сурадж по-прежнему сидит в амбаре, прислонившись к глинобитной стене. Братья вернутся и разбранят его: он не убрал навозное месиво вокруг буйвола, но единственное, чего ему сейчас хочется, — это сидеть в благотворном мраке и думать о ней. О ее огромных умных глазах и атласной коже. Изящном изгибе бровей. Узкой талии, которую он кусал и кусал, а потом спустился ниже, поднял глаза и увидел ее мокрый дрожащий рот. Ее пальцы вжались ему в спину, и он еще чувствовал ток, пронзивший его в ту минуту. В следующий раз он будет не так груб. Он был слишком груб? Неважно. В следующий раз он будет нежен, как впадинки под ее подбородком. Заслышав, что вернулась мать, а за ней братья, Сурадж берет повязку, встряхивает от грязи и оборачивает вокруг головы в маленький плотный тюрбан. Он не хочет показывать им свои волосы, точнее, что остриг волосы — первый в семье, кто так сделал. Теперь они падают только до плеч. На прошлой неделе он пошел к цирюльнику-магометанину на базаре, дал ему рупию с лишком и приказ держать рот на замке.

Сурадж поднимается на ноги, и именно это механическое действие вызывает падение первой костяшки домино и цепь синаптических вспышек глубоко в чаше его мозга. Он снимает с нее тунику. Ее улыбка. Ее спокойствие. Мой господин. Сказать Май. Сказать Май? Он замедляет шаг и останавливается, не дойдя до двери. Нащупывает стену. Заставляет себя соображать. Сжимает кулак и в этот момент осознаёт, что произошло, тихо опускается на землю и, скорчившись, прячет лицо в ладони.

14

Она ничего не скажет. Не сможет. Это уничтожит ее саму. Ее обреют, разденут донага и проведут на веревке через всю деревню. Как предостережение другим. А если и нет, если Май проявит милость и не вышвырнет ее, все равно ее положение в доме будет ниже некуда. Не почтенная жена старшего брата. Не старшая невестка. А самое последнее существо в доме. Оскорбительные намеки от сестер. Тонкое издевательство Май, без права на ответ. История неизбежно просочится наружу, проникнет в каждый деревенский дом. Так всегда бывает. Лишь только она отважится пойти на базар за дюжиной яиц или горстью бамии[23], по ее следу побежит злобная молва. Не давая ни секунды роздыху, не позволяя ни на минуту забыться, удушливая деревушка и ее мелкие умишки будут травить жертву, пока она не юркнет обратно в дом, где столкнется с тем же самым, и так будет всегда, пока она не умрет, но даже и тогда о ней не перестанут судачить, рассказывать друг другу байку о невестке, которая обольщала братьев мужа, проститутка, гетера, даже по смерти она не будет знать покоя, приговоренная скалить зубы и царапать когтями стенки своего гроба, пока ее жгут на суде.

— Ты взял роти, чтобы съесть или раздавить?

Сурадж смотрит на лепешку и тут же расслабляет пальцы.

— Простите, — еле слышно говорит он.

Снова вечер; еще сутки назад он стоял и смотрел, как она забирается по стене с палкой в руке.

— В этом месяце рано темнеет, — продолжает Май. — И луна снова огромная.

— Красуется, — говорит Джит.

Сурадж замирает, поднеся роти к губам, потом откусывает от лепешки и жует так медленно, что слышит каждый щелчок челюсти. Знает ли Джит? Могла ли она проболтаться в своем великом простодушии? Он так и так перекидывает в уме эту мысль, жуя очередной кусок. Ему бы никто не сказал ни слова. Даже брат. Май позаботилась бы об этом. Ради спасения семьи, их репутации она позаботилась бы о том, чтобы бесчестье настигло только заблудшую невестку. И снова эта картина: рынок, осклабившийся на нее торговец: «Может, и мне провести с тобой ночку, сестра?» Жгучие слезы катятся по ее щекам, пока она кладет монеты на источенный жучком прилавок и забирает плетеную сумочку с коричневыми яйцами.

— Давай сюда, если так и будешь на нее смотреть, — говорит Май. — Пол хорошей лепешки в мусор.

— Поможешь мне дерьмо убрать в амбаре? — спрашивает Джит. Сурадж кивает и отряхивает ладони.

Дверь в комнату жен открывается, и одна из них выходит с медным кувшином. Наверное, они смотрели сквозь ставни — она смотрела, — чтобы знать, когда нести воду. Но с кувшином идет не она, думает он с облегчением, к которому примешивается странное разочарование. Нет, это его собственная жена. Она ставит перед ним стальную чашу, на дне которой лежит кривой бледно-серый обмылок, и когда он берет его и вытягивает руки, она наклоняет кувшин и льет воду. Он тщательно моет руки, рот, бороду, берет поданное ею жесткое полотенце и отчищает ногти от куркумы, а потом встает, как будто вспомнил о чем-то срочном, и смотрит куда угодно, только не на жену. Что, если за ставнями стоит и следит за ним она? Может быть, это женщины видят всё, а мужчины глядят на черные ставни? Он идет в амбар, и лоб его рассекают три глубокие ложбины.

— Ты куда собрался? — спрашивает Май.

— Дерьмо убирать.

— Ну и зачем было тратить мыло?

15

Солнце восходит и заходит, восходит и заходит, а в долгие промежуточные часы Сурадж держится подальше от фермы: на базаре, где они с приятелями скептически дивятся новой штуке под названием беспроводное радио; сидит на своем барабане у сыромятни; дремлет в тени, пока скотина с хлюпаньем бродит в заросшем тростником болоте. Из дома он выходит через амбар, пересекает поле как раз тогда, когда Мехар должна идти за навозными лепешками, и не возвращается, пока не взойдет луна и пока Мехар не закроется у себя в комнате вместе с сестрами. Ворота к тому времени уже на запоре, поэтому он с разбегу подпрыгивает, подтягивается на стену и прыгает вниз, через каменную ванну. Он стоит в пустом дворе: звезды над ним как блестки на темном платье дня. Они так близко — протяни руку и оторви одну, и когда он проводит ладонью по ночи, звезды движутся параллельно его руке. Интересно, что за ними? Наверное, Бог, думает он, и его медные весы. Раздается звук. Что это? Сурадж замирает. Тапочки. Кашель. Меньше чем через минуту — дверь. На пороге мужской комнаты появляется старший брат, он проходит к колонке у амбара. Каким он кажется маленьким в этой позе: одной рукой нажимает рычаг, из другой пьет, скрючившись, как пугливое ночное животное. Наконец он ополаскивает лицо и выпрямляется, слегка дернув костлявым плечом, как будто оно его беспокоит. Сурадж вдруг чувствует теплоту к нему, и на долю секунды в этот бархатный час воцаряется равновесие: любовь к брату тихо и безупречно гармонирует с вожделением к его жене. Вдоль стены вьется змея; пока Сурадж наблюдает, как ее хвост исчезает под железными воротами, Джит начинает пересекать двор — и тотчас словно скала обрушивается на Сураджа. Он должен остановить брата во что бы то ни стало.

— Брат, — произносит Сурадж, выходя на лунный свет.

Джит не вздрагивает — может, он все время знал о присутствии Сураджа?

— Что?

— Один из Бава сказал, они видели у нашего колодца мусульманина. В Мурналипуре.

Джит поворачивается и прямо смотрит в лицо Сураджу.

— И что же ты там нашел? — спрашивает он, не скрывая иронии. Не в первый раз Сураджа посещает подозрение, что брат его иногда ненавидит, ненавидит за то, что он не старший брат в семье и не сталкивается с тем, что выпало на долю самому Джиту.

— Я там не был. Мне казалось, я говорил тебе. Может, кто-то опять испортил полив?

— Так съезди.

Сурадж нарочито широко улыбается.

— А ты почему не можешь?

На лице Джита выражается сдерживаемое напряжение, треугольная челюсть выпятилась вперед.

— Давай без капризов. Езжай.

Он снова направляется к дальней комнате.

— Добился, чего хотел, да? — выпаливает Сурадж. — Сын с мамашей обстряпали дельце, как удачно. Для тебя.

Джит поворачивается, но не смотрит ему в глаза.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ну и как она тебе?

— Тебе нельзя так говорить о ней.

— Брату нельзя так поступать.

Джит что-то гневно бормочет, потом идет к воротам, и оттуда слышится непростительно громкий для этого часа лязг замка.

— Болото разлилось, лучше через нижний рынок, — советует Сурадж, в то время как Джит берет стоящий у стены велосипед и тряско выезжает за пределы фермы.

Сто. Двести. Триста. Неподвижно стоит во дворе Сурадж — «солнце» — под луной, и считает, едва шевеля губами. Осматривает все вокруг, начиная с тихого амбара, веранды, на которой поставлены стоймя чарпои, их длинные круглые ножки похожи на дула винтовок, и дальше, до фарфоровой комнаты, захлопнувшей ставни в молчании. Скользит взглядом мимо двойных дверей, дальних от входа. Теперь он подходит к ним, проводит рукой по облупившейся краске и крадучись проникает внутрь, туда, где Мехар велели ждать мужа.

Она осторожно скрывает свою радость от того, что он против обыкновения не поднимается и не уходит, как только кончил. Нет, он лежит рядом, и она представляет себе его голову, которая покоится на овальной подушке, а открытые глаза глядят в потолок. Печальные глаза, помнится ей. Он перебирает пальцами свои волосы, кончик локтя едва ли не касается ее виска. Она убеждает себя в том, что может его разглядеть.

— Муджхе тумсе куч бат карни хай.

Я хотел бы обратиться к тебе. Как официально! Ее глаза расширяются. Улыбка.

— Ты окажешь мне честь.

В темноте слышен шорох: он поворачивается к ней лицом. Она ждет, прижавшись щекой к запястью и опустив глаза. Рука начинает ныть. Он ищет ее лицо и дотрагивается до подбородка, легко и нежно, одним пальцем, она и не думала, что муж способен прикоснуться вот так, ее губы раскрываются, и она слышит собственное дыхание, теплое и влажное. Слышит ли он? Наверное — да нет, точно, он чувствует его на своем запястье, когда гладит ей лицо, глаза, кожу вокруг колечка в носу, раскрывает ладонь, чтобы охватить всю ее прекрасную светлую щеку. Он ведет большим пальцем вдоль по ее руке, высвобождает из-под головы и целует, лижет ладонь. Кровь бурлит, бунтует и горит от желания, и слова изменяют ему. Разговор подождет. Он впивается в ее коричневые соски, а она стискивает руками сбившийся узел его волос. Их страсть как будто реальная вещь, которую можно потрогать, почуять и уж точно услышать.

16

Солнце стрелами проникает сквозь ставни. Мехар стоит, прислонившись бедром к каменной стойке, одна ее рука подпирает локоть другой, которая, в свою очередь, подпирает голову, — Мехар будто спит, а может, и вправду спит или спала, но от нее не укрываются суетливые и резкие движения Гурлин. Чайник ставится с размаху. Морковь режется с громким стуком. Мехар пропускает все это мимо себя и сосредоточивается на другом звуке — учитель напевает, собираясь домой. Кажется, она его уже видела, когда он шел по дорожке за стеной их комнаты: ей определенно знаком этот большой живот, очки, синий тюрбан и нечесаная борода. Она слушает приятную мелодию, пока та не тает так далеко, что уже бесполезно напрягать слух. Мехар открывает глаза. Гурлин водружает на стойку большую ротанговую корзину, берет оттуда баклажан и вонзает в него нож. Подавив улыбку, Мехар принимается замешивать тесто на вечер.

Братья накормлены, она уносит со двора последние тарелки, и, хотя солнце за домом клонится к горизонту, под вуалью все искрится светом и воздух напоен острым ощущением долгого и почти завершенного дня. В фарфоровой комнате Гурлин сидит на корточках перед лоханью с мыльной водой и моет тарелки.

— Вот еще, сестра, — говорит Мехар, ставя стопку тарелок поверх других.

Гурлин с каменным лицом отшвыривает мокрую тряпку и уходит, заявив, что забыла на крыше перец.

Мехар занимает ее место.

— Что это с ней? Весь день не в духе.

Харбанс молча заносит разделочный нож над перепуганной мышью, которая таскала у них зерно. Брызжет теплая кровь, Харбанс морщится и, опустив вуаль, ногой открывает дверь, чтобы выкинуть два кошмарных кусочка в поле. Они падают в жесткую траву, а в высоте уже кружит пустельга. Харбанс захлопывает дверь и заставляет Мехар подвинуться, чтобы смыть брызги крови с рук.

— А у колонки нельзя было? — с досадой спрашивает Мехар.

— Дело в том… Муж больше ее не зовет, — говорит Харбанс, понизив голос и подбирая слова. — Она беспокоится.

Мехар подает ей полотенце вытереть руки.

— Я так и подозревала. Бедная. Они никогда о нас не думают.

— А к тебе прошлой ночью приходил муж? — спрашивает Харбанс, принимая вымытую миску.

— Ко мне? Да. А что?

— Так просто. Ничего. У Гурлин бывают заскоки, сама знаешь. Но вчера она подслушала разговор двух мужчин.

— О чем?

— Не знаю. Потом один взял велосипед и уехал.

— Они приходят и уходят когда хотят. Что с того?

Мехар полощет последнюю тарелку, встает и видит, что щеки у Харбанс мокры от слез.

— Что случилось?

— Ничего. Жалко ее, вот и все.

Она притягивает Мехар к себе и обнимает так крепко, будто боится больше никогда не увидеть.

— Наверняка все уладится.

17

К тому времени — в разгар лета 1929 года — по штату распространились слухи о том, что по деревням и фермам ходят повстанцы и собирают ценные вещи, а если им не дают добровольно, отнимают силой. Одни говорили, что их раздают людям, разорившимся в результате британской внешней политики. Другие — что на них покупают боеприпасы для движения «Свободная Индия». Так или иначе, Май решила совершить ежегодное паломничество в Амритсар, пока еще была возможность, пока дороги не перегородили люди на верблюдах и путешествия не стали опасной затеей. Она собиралась взять с собой Джита и отсутствовать шесть дней.

И вот каждую ночь Мехар сбегает в поле, где уже высоко поднялась пшеница и где ее ждет Сурадж. Это его идея — встречаться не на ферме, а под открытым небом.

Однажды она приносит с собой низку жемчужин и высоко поднимает на фоне ночного неба, как будто венчая ими луну. Какое все маленькое, думает она. В какие узоры мы сплетаем свою жизнь.

— Зачем ты их принесла? — спрашивает Сурадж.

— Не знаю. Наверное, по привычке. Ты же мне их достал.

Он выпускает ее из объятий и откидывается на спину.

— Все это чушь дремучая. Убери их.

Она лежит тихо, не соглашаясь с ним, и любуется рисунком ночного неба. Потом отряхивает и надевает шальвары.

— Не уходи, — говорит он.

— О нет, мне пора.

Это уже третья такая ночь подряд, и Мехар знает, что ей простятся любые речи. И еще знает, что ей нравится тоже немножко властвовать над мужем.

— Еще разок? — спрашивает он.

— Завтра, — смеется она.

— Завтра, — повторяет он со вздохом.

— Как нам повезло, что мы можем побыть вместе.

Мехар хочется сказать еще что-нибудь. Что-нибудь из ее собственного мира, поделиться своими ежедневными заботами.

— Не все так счастливы. Моя бедная сестра очень расстроена.

— Кто?

— Гурлин.

Мехар колеблется — продолжать или нет? Не сочтет ли он ее скучной?

— Твой брат уже много дней не звал ее к себе. Может, он ходит куда-то еще. В городе.

Сурадж кивает. Тьма. Во тьме носятся летучие мыши. Целый широкий и темный мир.

— Скорее всего, Гурлин поговорит об этом с Май, когда она вернется.

Пусть этот день не наступит никогда, думает он. А вслух произносит:

— Когда там она возвращается?

Он говорит о Май с такой явной неприязнью, что Мехар улыбается. Иногда он брюзжит, как старуха.

— Дня через два-три? Ей ведь нужно посетить шесть храмов?

— Кто ее знает.

— Наверное, Он будет слушать ее молитвы о рождении внуков.

А дальше:

— Я хочу детей, но не слишком скоро. А ты?

Он не знает. И вообще не хочет ни о чем ни говорить, ни думать. Только провести оставшиеся дни в удовольствии вместе с ней. Потом он признается ей. Как-нибудь.

— А который из твоих братьев ее муж?

Ей кажется, что теперь можно задать этот неслыханный вопрос. Он не рассердится, он знает, что никакого женского коварства за этим нет. Но он сердится:

— Какое твое право думать о других мужчинах?

Он говорит с такой злостью, что в ней поднимается обида от несправедливости. Она вскакивает, но он уже стоит на коленях, обнимая ее за талию, и уговаривает сесть обратно. Он сам не ожидал, что настолько выйдет из себя.

— Значит, завтра? — снова спрашивает он.

Она сидит, упорно закусив губу, пробор в черных волосах блестит в лунном свете. Даже уши у нее прекрасны. Как уши могут быть прекрасны? Она создана для него, чтобы он обладал ею, в этом нет никаких сомнений, как и в том, что он ляжет костьми, лишь бы заполучить ее.

— Я хотела бы.

Простота ее слов, помноженная на выражение честных глаз, вызывает у него стыд, который опять разжигает влечение и заставляет сердце биться чаще, как будто готовя почву для нового чувства.

Она не опустила вуаль, и всю дорогу домой они тихо переговариваются и пересмеиваются. Потом она проходит в дом, а Сурадж еще задерживается у ворот.

— Сестры! — шепчет Мехар, проскользнув в фарфоровую комнату. — Вы спите?

— Проходи уже, — отвечает Харбанс.

Мехар укладывается на чарпой и шарит рукой под подушкой: громкие колокольчики, которые она сняла с ноги перед вылазкой, лежат на месте.

18

В какой-то момент Мехар едва не проговорилась Харбанс, что брат, который сидит на стуле, — ее муж. Но не успела она открыть рот, как Харбанс зажала уши и сказала, что не хочет знать и ей все равно.

— Значит, своего ты знаешь? — спросила Мехар.

— Ну пожалуйста, хватит. Все будет в порядке.

Мехар кивнула и в смущении оглянулась на зарешеченное окно. Возможно, у Харбанс проблемы с мужем, но и Гурлин немедленно отвернулась, когда Мехар попыталась заговорить с ней на ту же тему.

— Не говори со мной о мужчинах, — отрезала Гурлин и умчалась с охапкой хвороста. Покачав головой, Мехар пошла следом, неся буйволиные лепешки, и они вместе разожгли глинобитную печь, потому что Май должна была вернуться из паломничества и надо было срочно приготовить все свежее.

— Ты ведь поговоришь с ней насчет мужа? — робко спрашивает Мехар, а не дождавшись ответа, утешительно касается руки Гурлин.

Вечером, когда Май и Джит уже дома и младшие братья коснулись ног матери, когда все насытились и ушли со двора, Гурлин подходит к свекрови и просит ее уединиться на два слова. Через ставни Мехар видит, как Май неохотно встает с чарпоя и ведет Гурлин в свою комнату. Ей остался только пустой двор и неровно мерцающая под светом луны земля, точно чешуя призрачной рыбы. Ее мучает недоумение. Она никогда не думала, что у Гурлин или Харбанс достанет смелости противостоять Май и критиковать ее в лицо. И сейчас она нервничает, потому что именно это Гурлин и делает. Как будто нарушает правила устоявшегося мира.

— Как она отреагировала? Скажет ему, чтобы обращался с тобой лучше? — спрашивает Мехар, когда Гурлин возвращается.

Но та опять молчит. В последние дни обе сестры ведут себя странно, нет никаких сомнений. И настроение в их комнате изменилось, этот обмен испуганными взглядами… Мехар успокаивает себя объяснениями: холодностью мужей, желанием зачать ребенка — и буквально приказывает себе перестать об этом думать.

Уже далеко за полночь Мехар будят крики ярости. Подойдя к окну и приоткрыв одну планку, она видит, как один из братьев появляется на пороге комнаты Май и начинает бить рукой по стене, еще и еще. Муж Гурлин, неприязненно думает Мехар. Получил-таки взбучку от матери.

19

Сурадж не сумел признаться Мехар накануне возвращения Май. Когда Мехар стряхнула грязь с тапочек и поднялась, чтобы уйти, он тоже встал, внезапно наполнившись энергией и не зная, куда ее девать. Она смотрела удивленно.

— Ты что-то скрываешь?

— Нет, просто думаю.

Ему пришло в голову, что если он признается сейчас, это будет конец: раненая честь и ярость камня на камне не оставят от ее чувства к нему; но если она узнает обо всем дома, в окружении членов семьи, ей придется подавить гнев, и то, что вырастет на его месте, возможно, будет в его пользу.

— Когда ты придешь опять? — спросил он безнадежно.

Она улыбнулась с нежным и оттого почти материнским удивлением.

— Теперь как раньше.

Он кивнул и по дороге домой говорил мало. Да, пусть лучше она все узнает сама, но не осмеливался спросить себя, для кого лучше. А ему остается только ждать. Ночами он лежит на чарпое и ждет. Как только ей скажут, что муж хочет провести с ней ночь, все будет кончено. Вот она лежит в дальней комнате, и входит Джит. Поймет ли она с первого прикосновения, что это другой человек, ведь она уже привыкла к его собственному? Что будет — она оттолкнет его и потребует, чтобы ушел? Кричать она не станет, в этом он уверен. Не станет привлекать внимание к этой стороне своей жизни. Он молится, чтобы она ради собственного блага не сказала ничего, что раскрыло бы их секрет. Невыносимо даже думать об этом. Поэтому ночь за ночью он лежит без сна, в тихом и страшном ожидании: чарпой брата совсем рядом, нельзя не услышать, если он встанет и пойдет через двор. Но ничего такого не происходит. Брат спит, сгорбившись, лицом к стене. Только дважды он поднимался, две ночи подряд, и каждый раз Сурадж лежал неподвижно, уставившись на отсыревший потолок, с ноющим животом и пересохшим горлом, и старался не заплакать. Но Джит доходил до колонки, пил воду и возвращался в кровать, а Сурадж начинал ненавидеть брата, который никак не прервет его терзаний. Поэтому он почти испытывает облегчение, услышав однажды утром, что его зовет Май, которая сидит на кровати в тени широкого крыльца и обмахивается веером. Сурадж играл на дхоле в амбаре — он снимает инструмент с шеи и выходит во двор.

— Я?

— Мой любимец, — говорит она, маня его рукой, и он пересекает пыльный двор, пока не останавливается в полуметре от нее. — Сядь. Посиди со старой матерью.

Он осторожно садится. Что-то она от него хочет. Он опускает голову и кладет локти на худые колени, так что сплетенные тонкие пальцы образуют между них мостик.

— О чем мальчик так грустит в последнее время? Разве пристало грустить члену нашей семьи?

— Лучше напиться, проиграть половину земель и повеситься?

— Ты так сильно мне его напоминаешь.

— О чем ты не упускаешь случая мне сообщить.

— Не злись!

Она вертит веер с такой скоростью, что поднимает ветерок, в котором играют мухи у них под ногами. Взлетают и садятся ей на ноги. Взлетают — и садятся. Взлетают — и садятся. От улыбки становится видна тонкая, как изысканная вышивка, сеть морщинок на ее лице, блестящих от пота.

— Съезди в город и закажи мне три костюма, шальвары с туникой. Но только в патиальском стиле. Цвет — «шафран Хальсы». На тот случай, если придут эти воры повстанцы. Мы же хотим выглядеть благочестиво, не так ли? Ты знаешь лавку Мунима в Анаркали?

— Я не разбираюсь в женской одежде. Оторви зад от кровати и съезди сама.

— С удовольствием, если бы могла доверить невесткам хозяйство, — говорит она достаточно громко, чтобы услышали в фарфоровой комнате. — Всего на несколько дней уехала — и вот, до сих пор навожу порядок. Кто оставляет муку открытой, а, кто, я спрашиваю? А ты езжай. Повозка свободна, можешь взять.

— Не дури, женщина.

— Вернешься, как раз когда роти будут готовы.

— Я не поеду тебе за тряпками!

— Что творится! Обычно тебя из города не выманишь. Тогда бери с собой жену. Давай.

В фарфоровой комнате слышен шорох, который тут же стихает.

— Что взять? — выговаривает Сурадж, слабея.

— Жену свою, дитя, кого же еще? Бери. Но не плати ему.

Май предупреждающе наставляет на Сураджа сложенный веер — мухи тут же приземляются.

— Иначе этот мошенник заставит ждать нас месяцами.

Он встает и идет к воротам.

— Ты куда?

— К повозке.

— Я сказала, возьми жену. Так даже лучше, сможете еще кое-что прихватить. Для их комнаты. Миски там, всякую всячину.

Пауза.

— Не смотри на меня так, будто тебе насрали в тапки. Я ей все объясню. Давай, приведи ее, вперед.

— Я справлюсь один. И быстрее.

— Ты не знаешь нужных лавок. Просто пойди и позови ее.

— Я поеду один. Не беспокойся.

Жара мучительно жалит его шею.

— Приведи ее. Она, может, давно уже готова. У этих трех слух как у летучих мышей, когда надо.

Сурадж медлит, его лицо искажается.

— Сделай это сама.

— Что за ерунда, Сурадж? Веди ее немедленно.

Заслышав его шаги, три женщины в комнате живо опускают вуали. Мехар улыбается, потупив глаза, сердце гулко бьется в груди, будто она снова невеста. Она поедет в город с мужем. Вдвоем, пусть все завидуют. Она представила себе, какие будут лица у сестер, когда она вернется вечером. «Я и раньше знала, — скажет она. — Он самый красивый из них, правда?» Может, рассказать им, как они с мужем проводили вместе ночи в отсутствие Май? Нет, нет. Это навсегда должно остаться чудесным секретом, неприкосновенным. Полоски солнечного света на ее коленях на миг скрывает тень — значит, он прошел мимо окна, и через пару секунд отворяется дверь. Через серый каменный пол протягивается тень — его ноги, его узкие плечи, и совсем у ее сандалий — голова. Она уже хочет подняться с чарпоя, когда он говорит:

— Ты не могла бы поехать со мной, Гурлин?

20

— Всё в порядке?

Он смаргивает слезы и плечом утирает те, что уже потекли по лицу. Он думал, что плачет тихо, но, видимо, не так уж тихо, раз она заметила через вуаль.

— Мне кажется, Май специально задумала эту поездку, — начинает Гурлин. — В смысле, чтобы мы поехали вместе.

— Потому что ты с ней говорила? О том, что я тебя не зову?

Она молчит.

— Да какая разница, — говорит он и хлещет мула, раз, другой, третий, сильнее, чтобы наконец животное развернулось к городу и делало, что ему сказано.

21

Вид мотылька, который бьется о планки ставней, радуясь тонкому рассеянному свету, возвращает ей способность чувствовать. Насекомое как будто нарочно поворачивается к Мехар своей шипящей головкой, перебирает скрипучими ножками. Она приподнимается, трогая рукой вспотевший лоб, но ее снова толкают на спину. Вокруг голоса, какие-то смазанные звуки. Мужчина? Господи, нет. Пожалуйста, нет. Где вуаль? Закрыто ли ее лицо? Она пытается кричать, но все силы уходят на то, чтобы поддерживать дыхание, ужасно короткое и быстрое. Доктор несколько раз встряхивает градусник, чтобы ртуть опустилась, и снова измеряет ей температуру. Просит одну из женщин задрать пациентке тунику, чтобы сделать инъекцию хинина прямо в живот.

— В ее собственной кислоте он лучше растворится, — на всякий случай поясняет доктор, улыбаясь присутствующим: мало ли что могут подумать о мусульманине, который просит частично раздеть женщину. Эти сикхи бывают весьма темпераментны. Работать в поле — в такое-то пекло! — у них небось мозги совсем протухли. Он втирает в ступни Мехар цинковый лосьон и оставляет на каменной стойке флакон белого масла, чтобы ей каждое утро давали делать глоток. Наконец он промакивает борной кислотой порезы — она рассекла себе руки и шею, — из-за чего несчастная начинает трястись и стонать, пока, измучавшись, не проваливается в забытье.

22

На этот раз Мехар пробуждается в темноте, пугающей темноте. Ей нечем дышать. Тошнит. Голова такая тяжелая, будто шея стала тоньше соломинки. Мехар опускает вуаль, рывком встает, ждет, когда перестанет кружиться голова, кое-как пробирается к выходу, потом через двор, туда, где начинается пшеничное поле. Ее мутит, но рвоты нет, и луна, повисшая в оглушительной вышине, не облегчает ее недуга. Его ничто не облегчит. Мехар делает несколько глубоких вдохов, поворачивается, стараясь держать голову неподвижно, и идет назад. Уже во дворе перед ней возникает его тень, а потом и он сам, как-то странно сидящий у стены — паря над землей. Глаза его белы, как мел. Как давно он тут сидит? Когда вернулся? Или ей мерещится? Вверх по горлу ползет паника, и она сглатывает. В комнате она какое-то время просто смотрит на каменный пол, на геккона, спокойно поедающего собственную ногу. А может, и это ей тоже мерещится. Мехар закрывает глаза.

— Не полегчало? — спрашивает Харбанс, обняв ее. — Постарайся уснуть. Я с тобой.

На соседнем чарпое обиженно фыркает Гурлин. Упав на кровать, Мехар мысленно видит поставленный вертикально дхол — на нем-то он и сидел там, у стены.

Когда мы сбили запоры и Лакшман выровнял дверь, я вселился в ту комнатку. Комары туда залетали редко, а в сумерках, с едва слышным суетливым шумом, мимо проносились летучие мыши. Из стены торчала длинная каменная плита, на ней я держал открытый чемодан, рюкзак, а также зубную щетку, гель для бритья, кусок мыла и упаковку туалетной бумаги «Люкс Гоу» — шестнадцать рулонов. Чарпой поставил под окном, которое открыл снаружи: сначала отжал квадрат толстого дерева от карниза, затем отодрал его полностью. Свет лился между пятью железными прутьями и рисовал клетку на стене у меня за спиной, а я лежал и думал, не потому ли Лакшман так ел меня взглядом, что увидел семейное сходство. Мне действительно всегда говорили, что я пошел в родных по материнской линии. Я представлял себе прабабушку — как она спит здесь, готовит здесь, в этой маленькой комнате с грозной решеткой.

Первое время в комнате висела затхлая вонь дыма, навоза и перезрелых фруктов, но я вымыл стены и постоянно проветривал, так что запах исчез. А может, я перестал замечать его, по крайней мере днем. Единственное, что я не сумел оттереть, — полукруг сажи с локоть длиной под стойкой, там, где разводили огонь. А вот ночью мой так называемый сон наводнили запахи и образы гниющих фруктов, компоста и личинок. Я встал, поднялся по лестнице и вышел на плоскую крышу подышать. Вокруг тишина и мрак. Земли было не видно, я будто оказался в невесомости, плыл куда-то в пространстве. Это напомнило мне, как я в первый раз наширялся, пришел домой, стоял в своей комнате и смотрел в ночь; мое слабое отражение в окне наложилось на темное небо, и в кои-то веки мне не было тяжело глядеть на себя самого — прямо какое-то чудо. Я включил фонарик и направил луч через всю ферму, за амбар. Тут же налетели мотыльки, и я смотрел, как они роятся и трепыхаются в широком конусе света.

Как-то в разгар дня приехала женщина на зеленом велосипеде. Я как раз загонял палкой в ведро маленького скорпиона. Он скворчал, тычась клешнями в железные стенки, и я пошел к колонке, чтобы залить тварь водой. Женщина попросила не делать этого, но я все равно утопил его и выплеснул вместе с водой подальше в поле. Она ждала меня во дворе, держа велосипед. Высокая, изящная, с идеально прямой осанкой. Знакомая внешность, но я не мог сообразить, где ее видел. Волосы не расчесаны, скомканы сзади, как будто подвязаны в спешке, и эта ее странная полуулыбка, из-за которой лицо даже в спокойном состоянии казалось слегка насмешливым.

— Я хотела сказать, что его лучше сжечь. Немножко воды ему ничего не сделает.

Очевидно, она едет в соседнюю деревню, в двух километрах дальше по дороге. Заехала посмотреть, как справляется иностранец, не иначе. И не только она. В первые дни появилось несколько непрошеных любопытствующих посетителей из местных: прослышали, что на запущенной ферме поселился английский внук, которого выгнала Куку. Надолго они не задерживались, да и я опасался просить об этом.

— Чем обязан?

— Дядя просил передать вам это. Мне было по дороге.

К велосипеду спереди была прикреплена корзина из толстой белой проволоки, на дне ее лежал конверт, который женщина мне и протянула. Мои квалификационные баллы. Я оформил на папу разрешение забрать вместо меня результаты экзаменов. Видимо, он позвонил Джаю сообщить новость. Я сунул бумажку в задний карман и зажмурился от солнца.

— Спасибо.

— Надеюсь, все хорошо?

— Да, отлично. Простите, что отнял у вас время.

Я ожидал, что женщина сядет на велосипед и выедет за ворота. К моему удивлению, она прислонила его к стене, освободила подол длинной юбки, зацепившийся за спицу, повернулась к дому и с улыбкой оглядела его.

— Всегда хотела узнать, что здесь. Каждый раз, как проезжала мимо.

Она и правда была высока: наши лица оказались почти на одном уровне, а во мне больше ста восьмидесяти сантиметров.

— Вы часто здесь ездите?

— Вообще-то не очень. А звучало так, что я все время мотаюсь туда-обратно, да? — со смешком сказала она. — Примерно раз в две недели. Когда у меня прием в Сунре.

Ну конечно, это же докторша, которая была в тот раз у дяди. Она представилась Радхикой Чатурведи, и вот теперь она здесь и настроена все осмотреть. Оставив меня у колонки, она медленно прошла ко входу в дом и потрогала обшарпанный столб.

— Это владение вашей семьи?

— Дядиной.

— А дядя разве не семья?

Она бросила на меня проницательный взгляд и пошла к амбару:

— А здесь что?

Прежде чем я успел ответить, она скрылась внутри, а когда вышла, я уже был у себя в комнате и мазался кремом от солнца. Именно в эту минуту, пока мы стояли в разных частях дома, я понял, что она не такая, как все.

— К вам часто приходят? — крикнула она.

— Не те, кто нужно, — ответил я, выходя за порог.

Она притворилась обиженной.

— Изображаете изгнанника, понятно. Не помню у вас бороды в прошлый раз.

Я снова пошел к колонке, где лежала горка одежды для стирки, и взял ведро.

— Можно задать вам один вопрос?

Я повернулся к ней. Солнце золотило ей волосы, а лицо осталось в тени.

— Вы тогда выплеснули скорпиона, и у вас были закатаны рукава, а потом вы пошли ко мне и опустили их. Почему?

Я и не заметил, это уже стало рефлексом, но сказал: «Вы знаете почему», и мы надолго замолчали. Потом я позвал ее взглянуть на одну вещь — и она поднялась за мной на крышу. Там я указал рукой туда, где за полями, за деревенской округой, виднелись красные строительные леса, а внутри них — какой-то пенек цвета синего неба.

— Что там строят?

— Вон та статуя? Вроде должен быть Кришна.

— Что, в чистом поле?

— В поле, которое принадлежит какому-то феодалу или как они там называются. Кто разберет эти деревенские нравы. Я слышала, что он хочет построить гигантскую статую, которая смотрела бы на деревню с высоты. Как покровитель.

Она достала из кармана юбки красную пачку «Мальборо», что ли, и коробок. Спичка вспыхнула, Радхика затянулась и выпустила дым в сторону, скосив рот.

— Надеюсь только, эти люди не чересчур благочестивы и поставят Кришну с флейтой. Немножко музыки не помешает. Господи, как мне не хватает нормальной музыки!

— Он заставляет их работать всю ночь, — сказал я. — Отсюда видно. Иногда даже слышно.

— На таком расстоянии?

— Ну, не знаю. Мне кажется, слышно. Когда я ложусь, то слышу вокруг себя голоса, как будто люди работают и переговариваются.

— Да, тяжело. Но работа есть работа. Утешение. Так вы по-прежнему не спите.

Я почувствовал себя под прицелом, тем более мы стояли на крыше. Она уставилась на меня с иронической полуулыбкой, но поспешно затушила сигарету, услышав, что по грунтовке дребезжит еще один велосипед. Это был внук Лакшмана Принц. Обычно он приезжал до рассвета, и мы обменивались парой фраз, пока он выгружал еду и забирал посуду. Живой и веселый парень, у которого едва пробились усы, как пятнышко под носом. Обычно я бывал рад его приезду, но в ее присутствии неожиданно смутился: теперь она узнает, что мне привозят поесть прямо на дом, как будто я королевских кровей.

Принц только подлил масла в огонь:

— Еда нашему особому гостю!

Мы с Радхикой спустились во двор. Принц объяснил, что привез и завтрашнюю трапезу, потому что поедет в Дели подавать на визу в Дубай.

— О, неужели и ты, Принц, — сказала Радхика. — Ты в курсе, что там нет алкоголя?

— Мадам, да я ни в жизни!

— Привези мне каких-нибудь духов.

— Если будете молиться, чтобы мне дали визу.

— Денно и нощно.

Пока я мыл у колонки посуду, Принц все-таки слез с велосипеда.

— А вот сюда не заходите, Мадам! — позвал он, сдерживая смех.

Радхика, которая заглядывала через железные прутья внутрь моей комнаты, обернулась.

— Пуркуа?

— Это фарфоровая комната, — подмигнул Принц. — Для женщин.

— А я кто?

— Шучу, док! Заходите куда хотите. Просто дед рассказывал мне, как тут заперли одну женщину за… — он многозначительно прищелкнул языком, — с мужчиной, который не был ее мужем.

Он поймал мой взгляд, и его смех улетучился, как дым под вытяжкой. Видимо, сообразил, что если это правда, та женщина может иметь ко мне отношение. Вскоре он отбыл с нашими пожеланиями получить визу, а мне страшно захотелось объяснить Радхике, что я не считаю себя — хотя, возможно, являюсь — избалованным родственничком из Британии, которому прислуживают.

— Чай я делаю сам, — сказал я, указывая кивком головы на глинобитную печь во дворе и недогоревший хворост.

— Это вы о чем?

— О том, что мне еду приносят, — я приподнял посудину. — Как королю.

— Или заключенному. Это первое, что пришло мне в голову.

До тех пор я не задумывался о том, что дядя мог сознательно держать меня подальше от базара, чтобы меня больше не нужно было прятать, как нечто постыдное. Может быть, пока я жил у Джая, к нему в банк приходили люди и расспрашивали обо мне, почему я так плохо выгляжу? Или почему от меня так разит перегаром? Может, я был не избалованный британский родственник, а оторви и выбрось?

Радхика посмотрела вверх, на крышу, и процедила:

— Черт, сигарету зря истратила, а их поди достань.

Она выкатила велосипед из ворот, развернула к грунтовке и села в седло, оправляя юбку.

— Сунра в другую сторону, — сказал я, и она вдруг посмотрела на меня обезоруживающе простодушно. Она была очень красива и привлекательна, как привлекательны люди, которые держатся естественно, не стесняясь себя.

— Ты говорила, ездишь по этой дороге только на врачебный прием.

Ее лицо расплылось в широкой улыбке. Она вынула из проволочной корзины широкополую шляпу абрикосового цвета, которую я как-то ухитрился не заметить, надела поплотнее и покатила прочь, а уже выровняв велосипед, помахала рукой.

Я стоял, пока она не скрылась из виду и пока в голове не прояснилось, а потом вытащил бумажку с результатами экзаменов и прочел внимательнее. Провал, как я и думал. На два экзамена я вообще не явился, будучи не в состоянии осознать, что должен сидеть не в парке, потеть с закатанным рукавом, а за партой в километре оттуда, над листком бумаги. Поэтому нет, оценки меня не удивили, только грустно было за папу, который наверняка сильно расстроился, получив мои результаты.

Как мне повезло, что я все-таки попал в университет, думал я, особенно если учесть, что перед собеседованием я успел ширнуться в туалете автовокзала в Лутоне по дороге на автовокзал Виктория, тщетно надеясь, что это поможет мне дожить до конца дня. Это был мой первый визит в самую гущу столицы, и все вокруг казалось демонстративно нереальным: классические знаки метро, которое, как я потом с удивлением узнал, действительно существует; название «Южный Кенсингтон» — так и видишь, как его обливают королевской глазурью; свет на желтоватых кирпичах Музея естествознания. После речи декана, экскурсии по факультету математики и обеда в столовой, где я сожрал больше, чем кто-либо еще, нас усадили на оранжевые пластмассовые стулья ждать своей очереди. Я говорил немного, меньше, чем хотел. Сначала зачесались ступни, потом заболели голени, и я понял, что скоро все мое тело начнет бить дрожь. Я прижал колени к груди, но почувствовал на себе странные взгляды других студентов и спустил ноги на пол. Пошел в туалет. У меня еще оставалось полпакетика, завернутые в фольгу, но шприц я выбросил в Лутоне. Тогда я взял зажигалку и скурил остаток, сидя на опущенной крышке унитаза в кабинке, то и дело озаряемой вспышками.

К тому времени, когда меня пригласили в кабинет профессора Нолана, я был в состоянии бодрствующего отсутствия: мои ощущения не пошли ко дну, но были убаюканы на волнах моего сознания.

— Сожалею, что вам пришлось ждать. Еще одну секунду.

Профессор Нолан отыскал у себя на столе мои документы, а я сидел и пялился на его широкие плечи и комично розовое лицо, все в лопнувших капиллярах. Его седые волосы были зачесаны назад, так что посередине лба вырисовался треугольник.

— А вот они.

Высоким голосом с ирландским акцентом профессор неточно произнес мое имя, после чего буквально проглотил мое личное заявление.

— Вижу, ваши наставники ждут от вас больших успехов.

В школе мы называли их учителями, но я был неспособен возражать.

— Хорошо, расскажите немного о себе. Что вам нравится в математике?

— Приятно знать ответ, — сказал я после паузы длиной так в час.

— Да. Да, согласен. Жизнь бывает такой неопределенной, не правда ли?

Он ободряюще улыбался, возможно, ожидая, что я продолжу, но я не смог, мое сознание стало мягким, как вата, как подушка, ничто не оставляло на нем следа, все возвращалось в круглый ноль.

— Давайте кое над чем вместе подумаем, хорошо?

Он нацарапал несколько уравнений и подал мне листок и свою ручку.

— Не торопитесь. Подумайте.

Знаки были знакомые, и я был уверен, что, если бы мог сфокусироваться, добыл бы ответы. Но руки не желали подниматься с колен, ручка скатилась со стола, и что-то в моем лице заставило его сказать:

— Слишком легко? Хотите поинтереснее?

И он все переписал, добавив какие-то неопознанные мною функции, и снова подтолкнул листок ко мне.

— Вот это уже ваш уровень, полагаю.

Я старался держаться неподвижно и только повернул голову посмотреть на листок. Какая-то абракадабра. Я ничего не сказал, и он посмотрел на меня уже внимательнее. Я опустил глаза и услышал, как листок скользит обратно.

— В заявлении вы написали, что часто ездите в Индию. Бывали в Калькутте? Дивное место.

И весь остаток нашей встречи он рассказывал мне о том, как познакомился там с будущей женой, тоже профессором; оба успешные люди за пятьдесят, они решили проводить по полгода в бунгало где-нибудь в районе Баллигандж.

Потом он очень по-деловому и даже резко завершил встречу, выпроводил меня и пригласил следующего абитуриента, и всю дорогу домой в автобусе я чувствовал себя раздавленным. Но как-то в понедельник, несколько недель спустя, я получил письмо, в котором сообщалось, что университет рад сделать мне особое предложение. Не знаю, зачем это понадобилось профессору, я его больше никогда не видел и не слышал, но это сочувствие, да еще из такого неожиданного источника, до сих пор греет мне душу.

Я положил бумажку с баллами на горку хвороста и сел у печки, уперев подбородок в колени и раздумывая, как выдержу переезд в Лондон, когда лето закончится.

Радхика вернулась очень скоро, проехала через полуоткрытые ворота прямо во двор. Я сидел на корточках в уборной, но увидел ее через большие щели в двери. Радхика слезла с велосипеда и прислонила его к одному из столбиков у входа. Она что-то привезла в корзине, но издалека я не смог различить что. Она на минуту нырнула в дом, затем пошла назад и заглянула через железные прутья в мою комнату. Не обнаружив меня, двинулась к амбару, на ходу щелкая пальцами и напевая песню на незнакомом языке: «Аре рама кришна бане манихари / одх ли саре / ре хари». Очень приятный, легкий напев, она как будто сама не замечала, что идет и поет, и у меня возникло чувство, что я подглядел какой-то драгоценный секрет.

Я начал заливать в туалет кувшины воды, и Радхика повернулась со словами:

— Прошу прощения! Подожду там.

Я вышел из уборной с твердым решением не робеть как овца, ну или как мужчина, который, едва опорожнив кишечник, столкнулся с курильщицей «Мальборо», позабавленной этим обстоятельством.

— Это уже становится привычкой, — сказал я.

Она бросила взгляд на сигарету.

— О, вы имеете в виду мой приезд! Но смотрите, я краску привезла.

Ее корзина была полна банок с краской, но она вытащила из-за них что-то другое.

— И зеркало. Теперь можно и бороду сбрить, нет?

— Для чего краска?

— Это ваш дядя, он сказал, раз вы живете здесь бесплатно, можете хотя бы немножко подновить дом.

Мой дядя в жизни бы такого не сказал и не предложил. Она что, все купила на свои деньги?

— Я не буду красить.

— Слегка потрясены, да? Я и кисти купила. А там есть совки и метлы.

Она показала на амбар.

— Рядом со старыми газетами.

Разумеется, я понимал, чего она добивается — чтобы я взял себя в руки, дал себе цель, а своей жизни — структуру.

— Посмотрим.

— Рада, что мы договорились. Нам понадобится вода.

В тот первый день мы всё подготовили: соскоблили шелушившуюся краску и грязь со стен и столбов, прошлись шкуркой по желтой каменной кладке и смыли все теплой водой. Когда я вылил последнее ведро в поле и вернулся во двор, она вытирала лицо краем блузки, открыв одну грудь в хлопковой чашечке. У нее была идеальная кожа и румянец, и я поставил ведро обратно к колонке и начал сосредоточенно наполнять его снова.

По утрам, когда Принц оставлял еду и уезжал, а для покраски еще было слишком темно, я чаще всего поднимался на крышу посмотреть на голубую статую — намного ли рабочие продвинулись за ночь. Иногда я ловил их на передышке, фонарики на касках медленно блуждали туда-сюда. Понаблюдав за ними, я передвигался к противоположной стене, смотревшей не в сторону деревни, а на бурый загончик, и через зеленоватый воздух следил за тем мальчиком в далекой Англии, на школьном спортивном поле, убегавшим от других мальчиков, которые не давая роздыху подставляли ему подножки. А вот они опять, в столовой, бросают ему в лицо муку. Однажды утром — не знаю, чем это было навеяно, отдаленным шумом стройки или словесным бальзамом Радхики, который осел у меня в голове, — я увидел его, девятилетнего. Он стоял на лестнице, поднявшись на цыпочки, и через балясины перил заглядывал в открытую спальню родителей. Папа натянул рубашку на голову, а мама втирает ему в спину какую-то мазь. Рецессия сильно ударила по нашему магазинчику. Возвращаясь из школы, я издалека видел маму; она стояла в дверях с метлой в руке, гадая, откуда появится следующий покупатель. Чтобы не продавать магазин задешево, папа устроился работать на стройке в Илинге, в двухстах пятидесяти километрах от дома, поселился в чьей-то пустующей комнате и приезжал к нам на выходные сменить маму за прилавком. На работе ему приходилось взваливать на спину высокие пластмассовые бадьи с кирпичами и переносить с одного конца площадки на другой, как вьючной лошади, по многу часов в день, в основном в компании нелегальных иммигрантов. Домой он приезжал поздно вечером в пятницу и двигался как-то деревянно, когда вручал нам с братом гостинцы, обычно кассету с хитами поп-музыки. Спина у него была ободрана чуть не до мяса и покрыта кровоточащими язвами, отчего он вздрагивал, когда мама наносила мазь. Она очень старалась не плакать, а папа смотрел прямо перед собой, тоже очень стараясь не думать о том, что его жена плачет.

— Как прошла неделя? — спросил он.

— Получше. Вроде бы самое трудное позади.

Папа кивнул.

— Покупатели нормально себя ведут?

— Да.

— Смотрю, битых окон больше нет. Уже хорошо.

— Лучше некуда.

— Серьезно, проблем нет?

— Никаких, честное слово.

Она врала. В тот же вечер, только раньше, я лежал на диванчике и услышал шум. Снял наушники. Какая-то женщина орала на маму: та не имеет права не продавать ее сыну спиртное. Я подошел к деревянной перегородке, отделявшей дом от магазина, стараясь, чтобы меня не заметили, и слушал, как женщина громко, ужасно громко перечисляла все причины, по которым ее оскорбляет присутствие моей мамы, все причины, по которым она не может выносить, как мама одевается, разговаривает и пахнет. Когда она вышла, грохнув дверью, я вернулся в гостиную и снова лег на диванчик, надел поролоновые наушники и включил музыку на полную громкость. Я смотрел в белый потолок. Зачем они приехали в этот городок свихнувшихся белых? Неужели все было так плохо? В Дерби нас было тринадцать человек — дяди, тети, двоюродные братья и сестры и прочие — в одноквартирном доме на две спальни, но зато в квартале было полно наших. А теперь те же самые и еще другие родственники смеялись над нами, потому что родители решили отделиться и явно не справлялись. Я страшно сердился на них, на моих родителей. Вошла мама, встала ко мне спиной у окна, глядя на залитый бетоном дворик. Ее затылок немножко дергался. Я повернул голову, но недостаточно, чтобы увидеть ее отражение в стекле.

23

Тревога за нее не дает Сураджу уснуть. Мучаясь неизвестностью, он идет на риск и спрашивает у Май, как самочувствие невестки.

— Ей лишь бы не работать, — отвечает Май, отчего он ненавидит ее еще больше.

Наконец он видит, что Мехар вернулась к обычной работе по дому, и надеется, что это признак выздоровления. Может быть, она даже начинает его прощать. Он пытается застать ее одну, но это невозможно, поэтому он решает держаться от фермы подальше и проводит дни с друзьями: сидит в тени мечети, плюет камешки в урну через трубку, жонглирует булыжниками. Часто он подстерегает какую-нибудь телегу, едущую в город, и упрашивает недовольного возницу подвезти его, а там заходит в закусочную Кашьяпа Вайшну: две чапати[24] из тандыра и миска жареной чечевицы ежедневно меньше чем за десять рупий в месяц. По дороге домой он задерживается на деревенском перекрестке, где строится беломраморный сикхский храм и собирается мужская компания. Это единственное место, где сигнал более-менее, хотя и здесь диктор Всеиндийского радио вынужден пробиваться сквозь помехи: «Молодежь! Слушайте! Вступайте в Науджаван Бхарат Сабха![25] Сражайтесь за настоящую свободу, а не статус доминиона…»

На верху радиоприемника стоит маленькое растение, и звук включен на такую громкость, что медный горшочек гудит в ответ.

— Придурки, сами не знают, чего хотят, — говорит Сурадж, заводя толпу.

— Да вообще. Только что вопили «Вступайте в колхозы». Теперь эта молодежная фигня.

— Богачи сами пусть играют в свои игры.

— Пандит Неру[26] так вставил бритишам, что у самого хер застрял.

— Да тихо вы! Не слышно! Что он сейчас сказал, мусульман тоже принимают?

— А ты идешь, Парвейз Миах?

— Спроси у моей жены, старик. Я о свадьбе сына-то последним узнал.

— У которой из многих, скажи, будь другом?

— Сколько сил тратишь, Парвейз, совсем иссох!

Сурадж внезапно перестает хохотать и идет дальше по дороге — ленте щербатого асфальта с голыми деревьями по краям. Впереди толкает грязную трехколесную тележку продавец содовой, сзади на куртке у него полосой проступил пот. Сурадж поворачивает на узкую улицу и замечает собаку, свалившуюся в тени розовым пузом вверх, на радость мухам, которые тучей вьются вокруг. Ее беременный живот, вздымаясь и опадая, как будто излучает невидимый жар. Сурадж воображает себе прикосновение к теплой шерсти, и тут же его охватывают чувства благодарности и отчаяния одновременно, потому что тепло это вызывает воспоминание — а на самом деле оказывается его частью — о Мехар, прикосновении к ее волосам. Он идет дальше по улице и думает о Мехар: ее руки у него на спине, жаркий ободряющий шепот у самого уха и удовлетворенный взгляд. Голос? Он оборачивается. Это старая тетка Безант, и она ковыляет к нему, а между тем у него нарисовался явственный бугор пониже пупка. Он поправляет одежду, проклиная идиотскую тонкую ткань.

— Зову-зову, — говорит тетка Безант, отдуваясь. — Думаешь, легко бегать в моем возрасте?

— Если столько кушать, нет, мауси[27].

— Паскудник. Вот, — она подает ему записку, рецепт от йога. — Прочти мне. Что там пишет этот ученый мошенник?

Сурадж пробегает глазами чернильные закорючки.

— Тебе нужна инъекция протертого навоза. В зад. Срочно.

— Во имя всего святого и света гуру Нанака[28], скажи, что ты шутишь! У меня всего-то кости побаливают.

— И хотел бы, да не могу. Звучит серьезно. Отнеси это лекарю.

Она выхватывает записку и засовывает под блузу.

Тетка эта из низкой касты, и в деревне к ней странное отношение. Против нее не возражают, но и всерьез ее, кажется, никто не воспринимает.

— Если узнаю, что ты наврал, прямо к матери твоей пойду, понял?

— Там сказано, бери навоз только от беременных коров. Не дай лекарю всучить тебе низкопробное говно.

Она хмурится.

— То одна болячка, то другая. И не только у меня. Как невестка? Получше? Это не?.. — она делает вид, что баюкает ребенка. — У моей невестки то же самое. Я про ребенка.

Что за деревня. Даже поболеть спокойно не дадут.

— Понятия не имею. Это не мое дело.

— Она сейчас роти выносила, так страшно выглядела! Если б твоя мать попросила, я бы ей помогла, да вот только колени…

— Конечно, конечно.

Уже собираясь уходить, тетка показывает на его чресла.

— Не знала, что у тебя ко мне такие чувства, — смеется она, и покрасневший Сурадж поспешно прощается.

По дороге на ферму он забирается на дерево и устраивается верхом на узловатом побочном стволе, который толсто откололся от главного, как взбунтовавшись. До самого горизонта — одни поля, упираются в щит голубого неба. Только земля и тяжелый труд, и где-то там она, точно она: собирает пустую посуду в корзину, поднимает корзину на голову. Руки изящно придерживают груз, спина прямая, вуаль опущена до подбородка — достаточно, чтобы видеть дорогу. Она ступает между тяжелых колосьев, а он все думает: «Вот бы из земли выросло какое-нибудь маленькое опустевшее хранилище или забытая вышка, куда он мог бы с ней спрятаться, и их бы не нашли». Поэтому, когда ему приходит на ум старая попугаичья ферма, он понимает, что вот оно, долгожданное благословение, и уже хочет спрыгнуть с дерева и помчаться к Мехар, но у него вытягивается лицо: она выходит с пшеничного поля на грунтовую дорогу, а там ее ждет провожатая — Гурлин.

24

Ночью он лежит на крыше дома, спиной на жесткой ребристой плите. В теплом воздухе аромат камфоры, до рассвета несколько часов. Всюду покой. Фарфоровая комната закрыта, немо чернеющее окно. Он задирает голову. Какие звезды. Величие и ясность тысяч звезд как будто говорят, что ей быть с ним.

25

Сурадж так давно не помогал жать пшеницу, что быстро отстает от других; к тому времени как солнце оказывается в зените, между ним и ближайшим жнецом уже снопов сорок. Он в одиночестве пробирается вперед — подрезает со всех сторон корни и выкручивает колосья из земли. Болтовня работников вдали пронизывает жаркий бриз, как серебряная струна. У него болят бедра и пот капает без конца со лба, носа и подбородка. Он останавливается на полузамахе и следит, как по дороге вдоль поля проходит она с широкой корзиной на голове. Она сворачивает в поле и приближается, с каждым шагом становясь все реальнее, и небо за ней кажется таким громадным, что она как будто нисходит с высоты. Те, кто впереди, получают еду первыми, а потом указывают на него («Вон там еще один возится»). Она смотрит из-под вуали — на таком расстоянии она вряд ли его опознала, — идет к нему по тропинке, описывая полный полукруг, в паре метров от него останавливается, снимает с головы корзину и протягивает ему, чтобы он взял две роти и дала сколько захочет, своими руками, и она не рисковала прикоснуться к нему случайно.

— И воды выпей тоже, брат. Сегодня жарко.

С тех пор как Мехар узнала о его лжи, она еще ни разу с ним не заговорила. Теперь выясняется, что от отчаянного желания встретиться с ней он забыл о смущении, и только в эту минуту стыд за обман захлестывает его и лишает дара речи. Он берет пиалу с водой и нерешительно кладет свою руку поверх руки Мехар. Она сдавленно ахает.

— Как ты себя чувствуешь?

Он не видит ее лица под вуалью.

Долгая пауза. Она убирает руку.

— Пощади меня, прошу, пожалуйста.

— Ты меня не щадишь.

— Не пытайся со мной заговаривать.

— Это очень суровое наказание.

— Если бы я могла, то вздернула бы тебя в этом амбаре.

— За то, что я тебя люблю?

— Ты меня погубил.

— Никто никого не погубил, — говорит он, начиная терять терпение. — Никто же ничего не знает. Ни Май, ни кто другой.

— Это не игра. Я не дам тебе играть моей честью.

— Ты послушай себя. Погубил. Честь. Сколько можно быть такими узколобыми. Мир меняется.

Раздраженно, как будто она бог знает почему не желает внимать доводам рассудка, он забирает еду и бросает пустую посуду обратно в корзину:

— Всё.

Она приседает, берет корзину и поднимает на голову.

— Тебя ведь за меня просватали. Мы должны были пожениться. А потом он тебя увидел и все переиграл.

— Что сделано, то сделано. Прошлое изменить нельзя.

— В том-то и дело, что можно! Мы можем! Мы можем получить что хотим. А я хочу тебя.

Позже она спросит себя: не в этом ли суть положения мужчины — ты не просто желаешь чего-то, а можешь заявить о своем желании вслух?

— Я положил в посуду записку.

Она уже собралась уходить, но веселье в его голосе заставляет ее застыть от ярости.

— Расписание наших свиданий. Бывшая попугаичья ферма в сторону Сунры. Встретимся там.

Она резко отворачивается — и жаркий воздух облепляет ее лицо вуалью. Выплюнув приставшую ткань, она говорит:

— Если бы за тебя просватали Гурлин, а выдали меня, ты бы сейчас ей назначал свидания.

— Неправда. Ты сама так не думаешь.

— Ну конечно, не думаю. Ты же лучше знаешь, что я думаю.

Прежде чем выйти из поля на дорогу, она выуживает записку и прячет под белье.

— Что-то ты заболталась с последним работником, — замечает Гурлин по дороге на ферму.

— Он долго ел.

— Кто?

— Откуда я знаю.

— А мне показалось, знаешь, — не отстает Гурлин.

— Тогда я надеюсь, Май не видела, что ты задрала вуаль, — говорит Мехар.

26

Мехар неграмотная, поэтому в записке только рисунки: пальцами, не привыкшими держать ручку, выведен ряд квадратов, а в них — солнце, рассветное, полуденное или закатное. Некоторые квадраты оставлены пустыми — очевидно, он вычислил те дни, когда они не смогут встретиться. Как же пристально он за ней следил, думает она с изумлением, следил за ритмом ее дней. Она во много раз складывает бумажку, сует за плотный край белья и продолжает вечерние труды: лущит горох, подметает крышу, отскребает внутренность каменной ванны.

Она знает, что пойдет. Хотя бы для того, чтобы не разгневать его отказом. Ведь он может все рассказать ее мужу. Или Май. Ему-то ничего не сделают, слишком винить не станут, даже найдут удобное оправдание. У мужчин свои интересы. А ее жизнь будет кончена. Она живо представляет себе: голова обрита, грудь оголена, на шее железное кольцо для свиней и грубая веревка, на которой ее водят по деревне. Слышит, как толпа обзывает ее грязной шлюхой, и чувствует, как тело ранят острые камни, когда она наклоняется над колодцем и бросается вниз, навстречу гибели. Да, только это заставит ее послушаться. Но потом, лежа на кровати спина к спине с Харбанс, за оглушительными цимбалами смерти она различает другую ноту, легкую и светлую. Она прислушивается и узнаёт — ее собственное растущее желание. Она закрывает глаза и шепчет, вслух, но так, что никому больше не слышно: «Я тоже хочу тебя», — а потом открывает их и долго глядит на яблоки, темнеющие на оконном карнизе.

Радхика принесла мне самую бледную розовую краску, почти белую, цвета балетной туфельки. К прежнему оттенку она подходила, насколько можно было судить по хлопьям старой краски на столбах. Однажды, когда я работал за воротами — наносил первый слой на внешнюю стену, ко мне подъехал человек на серебристом скутере «Баджадж». На нем был черный шлем из шестидесятых, закрывающий пол-лица и с большим откидным козырьком, и ему пришлось помучиться, прежде чем он сумел отстегнуть ремешок под подбородком и направился ко мне. Раньше я его не видел, и сейчас тоже навстречу не пошел.

— Разумнее подождать, пока эта стена не окажется в тени.

Волнистые, зачесанные назад волосы, наполовину разбавленные сединой, и такая же клиновидная бородка — а скорее, пижонская эспаньолка, идеально подстриженная и глянцевитая. Похож на бывшего джазмена, который иногда еще играет с приятелями джемы по выходным, только теперь они все отрастили пивные животы и с трудом застегивают шлемы под подбородком. Такие стараются быть ультрасовременными. На самом деле, как я вскоре узнал, он преподавал коммерцию и обществознание в старшей индуистской школе для девочек — светской, несмотря на название. Женат он не был, жил один в соседней деревне Сунра, куда вела грунтовая дорога, и вход в его дом был закрыт не дверью, а мешковиной.

— Танбир, — представился он, протянув руку. — Делаешь нечеловеческие успехи.

— Будем надеяться, успех сделает меня человеком.

Он хрипло хохотнул. Я снова принялся красить стену водянистой краской. Получалось так себе, и я не был уверен, что второй слой выйдет лучше.

— Джай — голова, — сказал он. — Нашел сторожа и мастера в одном лице.

Я не ответил. Он был как у себя дома, и меня тяготила его фамильярность. Хотелось, чтобы он побыстрее напялил шлем, который оставил болтаться на руле скутера, и ехал восвояси.

— Последний раз, когда я видел твоего дядю, он менял в банке обогреватель. Такой человек — вечно чем-то занят. Ух, это ж когда было… два года назад? Зимой. Как он поживает? Хорошо?

— Вроде да.

За три недели, с тех пор как Джай забросил меня сюда, он не появлялся ни разу, и Танбир, вероятно, заметил мое смущение, потому что сказал:

— Говорю же, занятой человек. Но тетка-то за тобой присматривает?

Тут я повернулся и взглянул ему прямо в глаза. Никто из моих визитеров не спрашивал про тетю, и я пытался понять, что стоит за его вопросом.

— Я справляюсь.

— А как без электричества?

— Не проблема.

— Доктор Чатурведи держит руку на пульсе?

И снова он удивил меня. Я открыл было рот, но не издал ни звука. Что это за человек? Радхика приезжала накануне, привезла еще краски и новый малярный валик. Мы выпили по глотку виски из ее фляжки. Я не знал, что сказать, и демонстративно встал руки в боки.

— Послушай, — сказал он уже другим тоном, умиротворяюще, даже доверительно. — Люди начали шептаться. Женщина не из нашего штата все время сюда ездит, сидит на заброшенной ферме с мальчиком вдвое младше. Я решил тебя предупредить.

— Это ее надо предупредить, не меня.

— Я уже.

Я молчал.

— Она… она прямо раскричалась, сказала, у меня мелкий умишко.

Он удрученно улыбнулся.

— Тоже мне, Изабелла Арчер[29]. Она же не знает, какие тут порядки. Думает, что знает. Но нет, далеко не все. Уж если они против кого ополчатся, сожрут живьем, медленно и со вкусом.

Он опустил глаза, потом покосился на скутер.

— Пора мне. Не возражаешь, если я как-нибудь еще загляну?

— У нас свободная страна, — сказал я.

Он рассмеялся и погрозил пальцем, как бы показывая, что понял мою ужасную шутку.

Радхика заезжала часто — проверить, как я, помочь красить, иногда просто поболтать. Чем чаще она приезжала, тем больше мне хотелось, чтобы она осталась, и тем больше я ей сочувствовал. Наутро после визита Танбира я стоял на крыше в надежде увидеть Радхику, и она вдруг появилась из-за поворота и помахала мне рукой. Она поднялась на крышу, встала рядом, и мы стали вместе наблюдать, как продвигается работа над статуей Кришны. Ноги — пара толстых голубых колонн, прижатых друг к другу, — были уже готовы. И голубое туловище тоже. Все крепилось к земле целой паутиной веревок. Вокруг роились строители. Приезжали и уезжали грузовики. У одного задний борт болтался открытым, и оттуда высовывалась гигантская голубая рука ладонью к небу, как будто показывая на двух ярко-зеленых попугаев, пролетевших над ней.

— Кто такая Изабелла Арчер? — спросил я.

Радхика устало скрестила руки на груди и вздохнула. Я почувствовал прикосновение ее плеча.

— Умная девушка из романа. В конце… А что?

Я не знал, как объяснить.

— Да так.

Она пристально поглядела на меня.

— А знаешь, это мысль. Тебе нужно читать. Скоротаешь время.

Я взял одну книжку в аэропорту, читать еще не начал, но собирался, как будто чтение о жизни помогало ее одолеть.

— Да, наверное.

— Могу принести тебе книжек. Ты какие предпочитаешь?

Я еще не знал.

— Да какие угодно. Мне все равно.

Мы принялись за очередную порцию работы — в тот день это была покраска входа, — прячась от полуденной жары. Радхика с одного края, я с другого. Внезапно она сказала, махнув в мою сторону валиком:

— Этот прилизанный учитель. Он с тобой говорил?

Я перестал красить.

— Кто?

— Любитель книжек и всего такого. Подозреваю, дрочит на Джеймса. Так что? Был он тут?

— Какой еще Джеймс?

— Длинные волосы. Бородка. Среднего роста. Щекастый.

— Джеймс?

— Если не ошибаюсь, его зовут Танбир Сингх.

Я пожал плечами, признавая свое поражение.

— Он заехал сказать, что люди о тебе судачат.

— Ха! Так и знала! Так и знала, что прибежит! Лезет не в свое дело. Такой высокоморальный, смотрит на нас, грешных, сверху вниз и раздает советы.

Но видно было, что она сердится не по-настоящему. Напевая себе под нос, она прокатила валик по лотку с краской — раз, другой.

— Ты, наверное, городская? — спросил я.

Мне очень хотелось продолжить разговор.

— Почему ты так решил?

— Не знаю. Но ведь в городе живешь?

— Сейчас да.

— А раньше?

— Раньше?

— Откуда ты родом? — спросил я, уже вне себя от любопытства.

— Из Ранчи, это столица штата Джаркханд. Далеко-далеко отсюда.

— А здесь как оказалась?

Она молча достала сигареты, потом передумала. Испугавшись, что обидел ее, я решил сказать что-нибудь легкомысленное, чтобы разговорить ее снова.

— Ты уверена, что стоит меня обкуривать? Виски поить? По-моему, я встаю на скользкий путь.

Не слушая, она шагнула ко мне с серьезным лицом, и я подумал, что мы сейчас поцелуемся, чего очень желал, но теперь, когда все казалось возможным, почувствовал, что совершенно не готов.

— Во мне скопилось столько злости, — сказала она, — столько обиды и энергии, которые некуда было выпустить. А потом я нашла куда, и все наладилось.

— Выпустить? Как в трубу?

— В работу, балбес. В медицину. Соображай.

— Извини, — улыбнулся я. — И теперь ты помогаешь мне сделать то же самое?

— Вряд ли я могу тебе помочь. Все зависит от тебя, — сказала она, и я кивнул, потому что это была правда. — Но эта ферма просто рай.

— Мама здесь выросла. Думаю, очень ее любила.

— Можно вздохнуть свободно, не то что… — она махнула в сторону деревни. — Плюс приятная возможность провести время с молодым человеком, который не судит меня слишком строго.

— Я же пошутил насчет курения и…

Но она улыбалась.

— Я рад, что ты сюда приезжаешь. Спасибо.

— Не благодари. Не за что.

Она поцеловала меня в щеку, потрепала по руке и отошла красить. Я почувствовал, как сильно меня к ней тянет, а еще веру в то, что жизнь необязательно должна быть криком обиды, что она может быть полна прекрасных минут, которые прилетают внезапно, как птицы.

Принц, любитель поболтать, пересказал мне кое-какие деревенские сплетни о Радхике: обмишулила наркобарона и теперь от него прячется; вырезала аппендицит дочке политика в Бихаре и убила ее — пришлось бежать; развелась и бросила ребенка ради мужчины вдвое старшее нее, который тоже бросил ее в заснеженном шале в Шимле. В тот день, когда мы красили вход, она сама мне все о себе рассказала. Она родилась в Патне у мамы бенгалки, умной и несчастной, и папы — обаятельного бихарского пьяницы. Когда Радхике было шесть лет, мать оставила жестокого мужа, они обе перешли границу Западной Бенгалии и ютились там в дальней комнате у дальних родственников. Через три года мать села на поезд до Ранчи, как раз с мужчиной вдвое старше себя: у них были планы основать школу. Радхику она оставила у дальних родственников, рассчитывая забрать ее в новый дом перед переходом в средние классы. «Так ведь гораздо лучше, Радху?» И Радхика действительно переехала к матери в Ранчи, но к тому времени ей уже исполнилось двенадцать, и в ночь перед отъездом к ней в комнату прокрался кузен много старше ее и забрался под цветастую простыню. С новой школой ничего не вышло — вечерами мать работала официанткой, а днем продавала кремы для лица. С сожителем, который оказался очередным агрессивным пьяницей, она рассталась, но когда начала испражняться кровью и обнаружилось, что у нее рак кишечника, они с Радхикой пришли к старику под дверь, и он впустил их, отвратительно сияя великодушием. Смерть была медленная. Мать продержалась еще шесть лет, получая самое примитивное лечение. Меньше чем через два месяца после того, как Радхика развеяла пепел матери над Субарнарекхой[30], старик, которому уже было семьдесят, решил подержаться за ее грудь. Она сидела с учебником, и он подошел сзади, одну руку положил ей на плечо, а другой начал гладить ей через рубашку сосок. Она с улыбкой подняла на него глаза, отвела его в спальню, а там привязала за руки к каркасу кровати. Он жутко возбудился. Его рука была покрыта густой белой шерстью, и не успела Радхика распылить дезодорант и достать зажигалку, как он уже орал, дул на руку и обзывал ее мелкой ничтожной шлюхой. Она схватила сумку и учебник и уехала, сначала в Гоа, а потом в Хайдерабад, где продолжила занятия медициной, оплаченные одним фондом.

Я только и мог, что кивнуть. Был закат, и она отвернулась посмотреть на небо, а потом продолжала.

Когда ей исполнилось тридцать, она решила попрощаться с городской жизнью и поработать в селе. Подходящая возможность, которая не начиналась бы с минета кому-нибудь из отборочной комиссии, представилась далеко не сразу, но однажды на доске объявлений появилась вакансия в каком-то богом забытом захолустье в Пенджабе. Это был годичный эксперимент с целью выяснить, повлияет ли увеличение числа докторов-женщин на количество случаев детоубийства среди местных матерей — показатель, по которому Пенджаб опережает другие штаты. Радхике дали добро и устроили сногсшибательную прощальную вечеринку с выпивкой, травкой, смехом и рыданиями на дружеском плече. А потом одним знойным днем она приехала сюда и быстро поняла, что доктор Дуггал оскорблен самим фактом ее существования и в лучшем случае даст организовать ежемесячный врачебный прием то в одном месте, то в другом, чтобы она раздавала желтые брошюры о способах контроля рождаемости. К дяде она зашла в тот раз по случайности: Дуггал пожаловался, что надо тащиться смотреть какого-то придурка-иностранца, что-то он там с собой сотворил. Радхике было адски скучно, и она уговорила его взять ее с собой.

— И рада этому, — сказала она, вставая.

Мне страшно хотелось прикоснуться к ней, пробыть рядом с ней всю ночь, но мы в молчании пошли к воротам.

Во второй раз Танбир привез мешок свежесобранного гороха.

— Поесть не хочешь? — позвал он, высоко подняв тонкий голубой мешок. — Тебе, наверно, уже худо от жирной столовской еды.

Я ничего не ответил. Тогда он вошел на ферму, и по его улыбающемуся лицу мелькнул зайчик, отраженный от железных ворот. Он оглядел выкрашенный фасад.

— Здорово. Почти закончил?

— Почти.

— Внутри все равно еще куча работы.

— Серьезно?

На его лице вдруг появилась усталость, как будто ему хватало этих ироничных подколок и в классе.

— Мне не в чем готовить горох, — сказал я, решив немного уступить.

Мы сидели на чарпое и ели горошины прямо из стручков, вскрывая их ногтем большого пальца. Он рассказывал мне про Сунру, что в ней есть крутые мощеные улицы и две сотни каменных домов. Оказалось, он там родился, меня это почему-то удивило. Я представлял его благотворителем из большого города, который приехал помочь бедным. Но нет, он всю жизнь живет в Сунре, и вряд ли это изменится, потому что у него отец после инсульта.

— А где ваш отец сейчас?

— В доме престарелых. Ближе к городу, — сказал он и добавил, как бы оправдываясь: — Я приезжаю к нему раз в два дня.

— Выходит, вы по-настоящему никогда не уезжали?

— Только за дипломом учителя. А потом назад.

— Надеюсь, работа вам нравится.

— Очень, — сказал он.

— И быть одному тоже?

— В этом есть свои плюсы, безусловно.

— А почему вы не женились? — спросил я, как будто у сорокалетнего мужчины уже не было шансов.

— Не хотел бы это обсуждать.

Я слегка улыбнулся и кивнул, закрывая тему. Мы помолчали. А потом он сказал тоном человека, который желает перевести разговор в более привычное русло:

— Видел вчера твою тетю.

— Да?

— На базаре. С сыном. Как тебе кажется, она всем довольна?

Я не ответил. Не хотелось подводить дядю сплетнями об истинном состоянии его брака.

— Не буду совать нос в чужие дела, — проговорил он.

Мы услышали шорох, потом затренькал велосипедный звонок и во двор въехала Радхика. Я возликовал, но постарался не выдать себя.

— Ты закончил карнизы! — сказала она.

— Нашел лестницу на поле за домом.

Она оставила велосипед и уселась на краешек чарпоя рядом с нами, скрестив ноги под длинной юбкой, прямая как струна. Взяла с подноса плотно набитый стручок гороха и провела ногтем по бугоркам.

— Приехали присмотреть за нами? — спросила она Танбира.

Он примирительно поднял руки.

— Простите, я неудачно выразился.

— Прямо огорошили, — сказала она, и мы захихикали, хотя меня-то больше всего порадовало ее «за нами», как будто мы с ней были отдельной от всех единицей.

Она залучила Танбира убирать вместе с нами комнаты, и вскоре мы дружно выметали во двор слежавшуюся пыль. Сломали детскую кроватку, раздраконили чарпои и сложили в стороне для растопки. Остальной хлам — жестянки из-под «Овалтина», груды старых календарей, битые глиняные горшки и осколки фарфора с китайским узором, коробки ржавых погнутых гвоздей — выкинули за ворота. Остались дырявые стены, но я заметил в углу кучку глазурованных кирпичей и решил, что можно заделать ими дыры. Радхика предложила привезти назавтра молоток и цемент, а Танбир сказал, что знает человека, который может забрать мусор под воротами. Мы вымыли руки и лица у колонки и сели отдохнуть на чарпой, больше утомленные тяжкой жарой, чем трудом. Наступил вечер, наши черные тени протянулись через золотистый двор, становясь всё длиннее, по мере того как солнце тонуло за платанами. Радхика закурила сигарету. Я отказался, но Танбир взял одну, и я последовал его примеру. Она едва заметно улыбнулась, и я пожалел, что так легко выдаю себя.

Воцарилась тишина — обычное окончание долгого дня. В кои-то веки я не стал спускать рукава и теперь смотрел на свои руки, блестящие от пота. И думал о том, что совсем перестал запинаться, когда говорю. И сплю намного лучше. Я понял, что хотел именно этого — не одиночества, вовсе нет, мне нужны были люди вокруг, просто я не хотел разговаривать. Нетребовательная дружба, связи какого-то другого порядка, раз и навсегда на моих условиях. Я растоптал свою сигарету и, не спрашивая разрешения, взял из пачки еще одну.

Из дальней каморки памяти постучался другой вечер, и я тихо впустил его. Я сидел у себя в комнате наверху, задернув занавески, и готовился к экзаменам. На улице перед магазином собрались старшеклассники. Они всегда толклись у нас под окнами, старшие ребята, издавая смутный угрожающий гул, и я всегда со страхом ждал взрыва, и часто не зря. Я услышал, как по лестнице поднимается отец, повернулся на стуле и открыл дверь.

— Все нормально, пап?

— Просто хочу прилечь.

Он болезненно кривился при каждом шаге и держался за поясницу.

— Выглядишь так себе.

Но он отмахнулся от меня и ушел к себе в комнату.

В два часа ночи он сидел в ванной, крича от боли. Я постучал в дверь.

— Пап, что случилось? Открой!

Он отпер дверь и вышел. Сначала я подумал, что его лицо мокро от воды, но потом сообразил, что это пот. Он стекал у него по рукам.

— Сейчас вызову скорую.

Он был потрясен. Ему даже в голову не пришло, что раз в жизни он может не справиться сам и доставит кому-то хлопоты.

— Мышца, ничего страшного, — сказал он и прохромал обратно к себе.

В пять утра у него, как обычно, зазвонил будильник. Я слушал, как он с трудом спускается по лестнице, чтобы забрать почту и очередную партию товаров. Когда я спустился вниз, уже одетый в школьную форму, он, тяжело дыша, пытался носить упаковки молока по шесть бутылок.

— Пап, давай я.

— Иди в школу, — распорядился он, тут же выронил молоко и рухнул на пол.

Я поехал на скорой вместе с ним. Молодой доктор-азиат сказал, что это легочная эмболия, тромб, надо было давно обратиться, повезло еще, что живой. Годы и годы повышенного давления. И повышенного стресса, обвиняюще добавил он. Когда он ушел, папа кивнул на мой галстук и спросил, не слишком ли я опоздал в школу. Я не ответил. Положил руку ему на лоб и не сказал вообще ничего.

Пожалуй, именно тогда у меня зародилось подозрение, что этот город и дом убьют нас, но утвердился я в нем только три месяца спустя. Не успев поправиться и еще сидя на антикоагулянтах, папа отослал маму из магазина и сам встал за прилавок. Одним солнечным днем в разгар экзаменов, как раз после истории, я шел домой через Рингвуд-парк. Пройдя половину улицы, я увидел наконец магазин — и скорую перед ним — и побежал бегом к отцу.

Его избили два мужика, которые ничего не украли, им просто захотелось причинить боль немолодому темнокожему человеку. Фельдшеры держали папу за руки, его лицо было окровавлено, нос сломан, глаза уже заплыли и не открывались. Помню, как кровь текла по усам, окрашивая губы и зубы. Как он пытался выплюнуть кровавые пузыри. Через две недели, возвращаясь домой с летней подработки, я узнал папин фургон — он был припаркован в переулке за углом, недалеко от дома. Папа сидел внутри, на водительском месте, заглушив мотор и опустив голову, как будто молился, только вот не молился он никогда. Он был так неподвижен, серьезен и печален. Под глазами еще остались белые швы. О чем он думал? Правильно ли он сделал, что приехал сюда? В этот город? В Англию? Может, он задавал себе тот же вопрос, что и я сейчас, глядя, как мою дочку непринужденно и бездумно оттирают в сторону на детской площадке: когда-нибудь эти люди согласятся разделить с нами право на землю? Беспокоился ли он о том, что нас не перестанут считать по сути вне закона? Я очень часто вспоминаю тот момент и папину фигуру за рулем. Это воспоминание как наркотик, я должен возвращаться к нему снова и снова, как бы плохо от него ни становилось. То лежа в постели, то набирая имейл, то высаживая детей из машины и заводя их в дом, я внезапно думаю о папе, оставшемся один на один со своей личной болью, и тогда способен только закрыться от детей в другой комнате и ждать, когда чувства отхлынут. Я смотрел на папу долго, и он ни разу не шелохнулся. Я не хотел привлекать его внимание, но знал, что если сейчас пойду домой, то он вскоре появится тоже, смеясь и улыбаясь, задвинув свою печаль подальше. Думать об этом было невыносимо. Я бы точно схватил ножик и порезал себе трясущиеся запястья. Поэтому я не пошел домой, а вернулся в Рингвуд-парк и болтался там весь вечер, пока не подъехали машины и за опустившимися окнами не показались лица старших парней из моей школы, прошлогодний выпуск. Я огребал от них неоднократно, но в этот раз сел в машину, положил в общак десятку, и как только они разжились травой, мы поехали в грязную квартиру в том же районе, что и моя школа, и я наблюдал, как они дерутся за первую затяжку.

27

Пшеница убрана в красные и оранжевые рукава. На колодце сидит козодой, как дозорный, и вертит туда-сюда головой, перья горят в лучах зари. Он как будто врос в собственную тень, но вот видит ночную бабочку, не спеша и грациозно расправляет крылья, отталкивается и взлетает. Случись рядом человек, он залюбовался бы длинным и точным броском к цели и полетом по идеальной кривой вокруг каменной хижины. Но нет, этим зрелищем некому восхититься. В Сунре стоит тишина. Детей уже убаюкали, в медных кастрюльках кипит молоко, мужчины смывают грязь дневных трудов. А внутри бывшей попугаичьей фермы — каменной хижины, над которой пролетает никем не замеченный козодой, — Мехар снимает с крючка тунику, а Сурадж лежит голый на каменном полу и закуривает самокрутку. Они встречаются так уже в четвертый раз, и Мехар чувствует на себе его пристальный взгляд, когда тонкий хлопок стекает по ее телу. Она ступает в штанины шальвар и туго завязывает шнурок.

— Я найду работу, — говорит Сурадж, и это почти неприятно — понять, что последние пару минут он молчал не от восхищения ее красотой, а предавшись практическим мыслям.

— Как угодно, — говорит она.

— Тогда мы переедем. Далеко, в большой город. Такой, где можно затеряться. Лахор, например. Я быстро скоплю достаточно денег.

Какая самоуверенность! Как будто весь мир должен отступить перед его молодостью и напором. Она на пять лет его младше, но иногда ей кажется, что гораздо старше, ведь именно она думает о последствиях и предвидит препятствия.

— Я могу начать откладывать вещи, — говорит она. — То, что нам понадобится. И надо уйти, пока не начались дожди, иначе дороги снова затопит.

— Получается, у нас три месяца, так? Три месяца.

У него нет ни тени сомнения. Он садится, зажав в зубах самокрутку. Смотрит в окно, на квадрат багровеющего неба. В эту минуту Мехар видит то же, что он: страну без условностей, жизнь вне стен фарфоровой комнаты. Насколько сильно ее любовь к нему сплетена с ожиданием обещанной свободы? В ней шевелится чувство вины, и она в смущении отворачивается.

— Я подумаю, что мы расскажем о себе людям в Лахоре, — говорит она.

Он не отрываясь смотрит в окно.

— Расскажем, что захотим. Да и какая разница? Разве важно, что они подумают?

— Придет время, и будет важно. Когда мы решим женить наших детей, будет важно. Люди захотят узнать, откуда мы и кто наши предки. Мир еще не настолько изменился.

— К тому времени мир будет совершенно другим, — горячо заявил Сурадж, обернувшись к ней. — Мы сделаем его другим.

Тоже одевшись, он помогает ей поднять корзину с красным чили.

— Еще одно, — говорит он, пока она устраивает корзину на головной подушечке. — Он так и не приходит к тебе?

— Да нет, — отвечает она, секунду помолчав.

Она не говорит, что его брат стал очень нежен с ней и, когда она жалуется на слабость, не настаивает и сам просит ее отдохнуть: дети подождут.

— Хорошо. Будь осторожна.

Она отворачивается и опускает вуаль, чтобы он не видел гнев на ее лице. «Будь осторожна». Как будто она может что-то сделать.

— Отчего же? — язвительно говорит она. — Ты что, не станешь растить чужого ребенка, такой современный-пресовременный?

— Не неси ерунду.

— А ты еще проводишь время с женой?

— Как можно меньше. Для видимости.

Он берет ее за руку.

— А ты бы хотела, чтобы она снова пожаловалась Май?

— По-моему, мы уже решили, что мои желания роли не играют.

Она просыпается раздраженная и хмурая, еще не вполне забыв об их размолвке. Может, потому она и проспала: чай уже готов, тесто замесили, сестер не видно. Она ложится снова и вздыхает. Закрывает глаза. По дороге проезжает телега, слышен стук копыт, потом какой-то человек умоляет сына убрать свою дурацкую рогатку и слушать, потому что работа часовщика требует внимательности. В Лахоре, думает Мехар, у нее будут часики, она будет ходить в них по городу, она будет ходить по городу свободно, не закрывая лица. Заслышав голоса во дворе, она встает и приникает к ставням. Это Гурлин, она расстроена, а Май ее успокаивает. Только делает это странным образом — слишком настойчиво, слишком долго сжимает ей то руку, то плечо. Гурлин колеблется и выглядит неуверенной. Мелькает воспоминание — твердые пальцы Май, объятие всхлипывающего Монти, — но тут же пропадает с появлением Гурлин.

— Что произошло? — спрашивает Мехар. — Чем ты так расстроена?

Гурлин вынимает тесто.

— Я спрашиваю, что произошло?

— Ничего. Ребенок. Пока ни намека, и я огорчаюсь.

Какое-то время Мехар смотрит на нее, потом решает, что это похоже на правду.

— Мы все чувствуем то же самое. Погоди, время придет.

28

Сураджу удается поступить подмастерьем к оформителю вывесок на базаре Миссии, на главной городской магистрали. Целый день он толкает арендованную двуколку с арендованными инструментами и материалами — стремянками, кистями, трафаретами, тяжелыми ведрами цветного порошка — с одного конца огромного рынка на другой. Когда пора сдавать снаряжение на склад, у него уже так ломит плечи, что сил остается только протянуть руку и забрать плату.

— А здесь что, работы мало? — спрашивает Май, наблюдая, как он отмывает зеленую краску с шеи и рук, с коричневых ног и выглядит в этот момент как осыпающееся дерево.

— Я хочу, чтобы мне платили за труд, — отвечает он.

Воду накачивает Мохан, потому что Сурадж не в состоянии, снова накачивает жизнь в плечи младшего брата. Мехар глядит на них из окна фарфоровой комнаты, сжимая в руке жемчуг, и ей вдруг делается странно оттого, что она оставит этот дом, так и не сказав ни слова среднему брату — мужу Харбанс, потому что заговорить друг с другом им всегда мешала излишняя формальность. Сурадж встает, и чудная мысль рассеивается, а когда он бредет через двор и скрывается в одной из внутренних комнат, Мехар нашаривает платок, завязывает в него жемчуг и прячет у груди под туникой.

На следующее утро Мехар оставляет ведра в косой тени и входит в хижину, где он уже ждет ее у окна.

— Ты что так долго?

— Молоко разносила.

Мехар умалчивает о том, что эту работу взвалила на нее Гурлин, — это только испортит им встречу.

Позже он ложится на живот и проводит большим пальцем по мелким ямочкам на ее талии — вмятинам от плотного пояса шальваров. Какие аккуратные, какие мягкие рубчики. Он проводит по ним языком.

Снаружи в пшенице какой-то шорох.

Мехар подходит к сброшенной тунике и достает из-под нее маленький сверток. На ладонь Сураджу скользят жемчужины.

— И что мне с ними делать? — спрашивает он. — Надеть на работу? Меня не поймут.

— Продай их, — говорит она, продевая голову в тунику и поправляя рукава. — Добавь деньги к своим накоплениям. Тогда мы быстрее окажемся в Лахоре.

— Я теперь работаю.

— Как будто никто не заметил! Ползешь на койку, охаешь — то болит, се болит. Продай и избавь нас от своих жалоб.

— А Май?

— Она еще ни разу меня о них не спрашивала. А мы скоро уйдем.

Она видит, что не убедила его, и продолжает:

— Они мне даже не нравятся. Белый не мой цвет.

— А какой твой? — спрашивает он, чтобы ее умаслить.

— Красный, — говорит она, подумав. — Может быть, розовый. Да, бледно-розовый. Купи мне в Лахоре розовых драгоценностей.

— У тебя уже есть одна дивная розовая драгоценность, — говорит он, и она возмущенно разворачивается к нему спиной.

29

Какую-нибудь одежду. Две пары хватит. Зеленый хлопок, а на случай холодов клетчатую саржу. И свадебную шаль. Ее она точно не оставит. Хотя много брать с собой не стоит. Они должны продвигаться быстро. Идти придется всю ночь. «Они сбегут прекрасной лунной ночью и исчезнут в серебряном чужом краю». Кто произнес эту фразу, Мехар не помнит. Наверное, кто-то из родных. Отец? Свечи. Да. Нож. Фрукты. Припрятать несколько роти от ужина. Завернуть в шаль. Так что да, шаль взять надо. Идти им далеко. Он тоже может закутаться в шаль. Или покрыть голову одеялом. Он замерзнет. Или нет? Масло, растереть ему ноги. Столько идти. Пока не окажемся там. Найдет ли он работу? Новая жизнь. С ним. Только с ним. Ну и характер у него. Но я знаю, терпеть не нужно. Нужно управлять. И он говорит такие прекрасные слова, что я готова умыть лицо пылью у его ног. Его прикосновение как молния. Розовая драгоценность! Свадебные драгоценности. Сундук Май. Если б только. Как бы они помогли в Лахоре. Как достать ключ, как достать… Небольшую сумку. Можно начать складывать все эти вещи в хижине (или поближе, в поле?), чтобы в нужный день были под рукой. Боже, господи, защити нас. Дай мне уйти отсюда незамеченной. Я завернусь в шаль, он — в одеяло, мы выйдем на дорогу и уйдем прочь из этой деревни. Прочь, прочь, прочь. Прошу, защити нас. Яви нам милость.

— Ты его сейчас угробишь, — говорит Гурлин, и Мехар с извинениями достает фитиль из растопленного жира. — Много мечтаешь последнее время.

— Я работаю. Не приставай ко мне.

— Работаешь? — ехидно переспрашивает Гурлин. — Теперь это так называется?

— Хватит уже! — вмешивается Харбанс и умоляюще продолжает: — Давайте просто заниматься делом. Пожалуйста!

Мехар снова опускает фитиль в жир. Но подумав, что скоро оставит сестер, а еще потому, что ее гложет чувство вины при виде Гурлин, она спрашивает:

— Ты сама-то как? Помочь чем-нибудь?

— Мерзкие твари, — отзывается Гурлин.

Она лежит на чарпое, приложив листья мяты к рукам, где осы ужалили сильнее всего.

— Как ты все время на них нарываешься?

— Чтоб они сдохли, — говорит Гурлин, рука у которой трясется, и смотрит, как Харбанс просеивает чечевицу.

Все стихло, и они лежат в кроватях, но дверь вдруг открывается почти без стука. Они разом садятся, а Гурлин встает, как будто ожидала визита Май в такой час. На стену кидаются тени: Май держит фонарь.

— Я узнала про ос, — говорит Май. — Как сейчас? Все по-прежнему?

— Да. По-прежнему.

— Ну, — говорит Май, поворачиваясь к выходу, — сама виновата.

30

Полуденная спячка прервана богатырскими ударами в ворота. Перед грубо разбуженной Май стоят пятеро вооруженных мужчин.

— Ну и? — невозмутимо произносит она.

— Я хочу говорить с хозяином.

— Так говорите.

Братья выносят стулья, стол, и главарь садится, широко расставив ноги и угнездив между них винтовку — ствол покоится у него на бедре. У главаря итальянские усы, загнутые и напомаженные до блеска, и легчайшая бородка, точно его голову поддерживает тоненький гамак. Глаза продолговатые и яркие, ресницы как у женщины. Изящное лицо. Только в руках есть что-то грубое: твердые желтые шишки на ладонях, под самыми пальцами. Винтовка действительно выглядит тяжелой. Зовут его, как известно всему штату, Тегх Сингх.

— У тебя наблюдательные сыновья, — говорит Тегх Сингх, ставя на стол чайный стаканчик.

— Берут пример с меня, — отвечает Май.

Она тоже сидит, расставив ноги, руки уперты в колени, локти в стороны, как ручки у чайника, и вертит в зубах соломинку.

— Наблюдательность — это хорошо. Следить, задавать вопросы. Так и развиваются идеи.

Он милостиво улыбается Сураджу.

— Именно идеи делают революции. И эту сделают идеи.

Сурадж переводит взгляд на ласковое небо. Он не хочет встречаться глазами с этим человеком и заводить с ним разговор. Эта борьба, эта битва не для него, ему нет до нее дела, ему всего двадцать лет, и он еще ни разу не сталкивался с белыми.

— Пурна сварадж, — продолжает Тегх Сингх. — На меньшее мы не согласны. Полное самоуправление. Потребует времени, но немного. Я уже слышу дыхание новой Индии. Я слышу, она ждет, чтобы мы подняли ее на плечи, высоко к свету. Мы пойдем на жертвы. Кто-то из нас погибнет в битве. Но все мы должны быть готовы нести свою ношу.

Хорошо затверженная речь, судя по всему. Джит показывает Мохану три пальца, тот быстро уходит, возвращается с маленьким коричневым свертком и передает его Май.

— Трое сыновей, — говорит Тегх Сингх. — Может, один пойдет вместе с нами? Вступит в борьбу? Мы готовим атаку, и, скажу тебе честно, мать, люди нам нужны больше, чем деньги.

— Я не собираюсь отдавать сыновей. По крайней мере сейчас, — говорит Май, с улыбкой глядя на своих мальчиков. — А от денег только дурак откажется. Ты же не таков? Пусть это поможет делу.

И она передает ему банкноты.

— Все послужит делу, — произносит он слишком серьезно, и Сурадж подавляет смешок.

Они ожидали его прихода, как и все остальные. В деревне только и говорили, что о великом Тегхе Сингхе, который ходит по городу и вокруг и собирает средства для нападения на британцев. Средства и людей, судачили жители. Так что лучше готовьте деньги.

— И где эта новая Индия, про которую он рассказывал? За рекой? — спрашивает Мехар.

— Это просто очередная идея, — говорит Сурадж. — Лучше, когда тебя угнетают свои, чем британцы. Для нас это ничего не изменит.

Они лежат на боку, и Мехар прижимается к нему теснее, щекой между плеч.

— А где мы будем жить в Лахоре?

— Я найду где. Обещаю.

Пауза. Она представляет себе, как в хижину врывается вся деревня и застает их такими, как сейчас: она обнимает его сзади, он накрыл ее руки своими. Ей этого чуть ли не хочется.

— Вчера старая тетка Безант приходила, тебя искала, — говорит она. — Сказала, что очень необычно на тебя действует. И еще что в следующий раз тебя самого заставит сделать уколы в зад.

Он не смеется, только хмыкает, и в наступившей тишине перед ней проступают слова Тегха Сингха.

— Полное самоуправление, — шепчет она неслышно, как будто сама эта мысль — прекрасная ересь.

Внезапно раздается шорох, что-то движется в пшенице, и оба замирают. Сурадж бесшумно встает на колени, поднимается и идет вдоль стены к двери, явно готовый убить любого, кто бы за ней ни стоял. Но это всего лишь собака, тощая черная дворняга, которая скачет в золотистой пшенице. Сурадж смеется от облегчения, громко, не таясь.

— Ты только посмотри, — зовет он.

Они стоят в дверном проеме и глядят, как перед ними прыгает и гавкает радостная псина.

— А это что? — спрашивает Мехар, указывая на ленту вокруг собачьего горла.

Это полоска красной флажной ткани, видно, осталась от праздника. Сурадж снимает ее с прыгучего животного и оборачивает вокруг головы Мехар, как венец. Она тут же вплетает ее в волосы и все время трогает и гладит.

— Ну как? — спрашивает она, даже не глядя на него. Она все еще стоит в дверях, а он позади.

— Моя королева.

— Когда я буду свободна, буду заплетать так волосы каждый день. Вы согласны, господин? — спрашивает она, оглянувшись, и Сурадж низко кланяется, прижав руку к груди.

31

Постирочный день, а где эти две ходят, один бог знает. У Мехар ноет плечо под весом мокрой простыни. Она расправляет индиговую ткань и перебрасывает через веревку. Нагибаясь за второй простыней, она ловит себя на мысли о последних месячных — когда они были? Помнит она вообще или нет? В этот момент из фарфоровой комнаты слышится дребезг разбитой посуды. Мехар бросает простыню в корзину и поспешно идет туда. На одной из кроватей сидит Май. Поразительно, но у каменной плиты спиной к Мехар стоит Джит. У него трясутся плечи, а на полу валяются осколки свадебных тарелок Май. Мехар опускает вуаль.

— Они упали, — объясняет Май.

— Я приберу, — говорит Мехар, и Джит выходит из комнаты.

Мехар видит из-под вуали, что Май тоже идет к дверям, ступая прямо по осколкам.

32

Призыв к молитве застает Сураджа на стремянке, и тотчас булыжная мостовая скрывается из виду от наплыва людей: пятьдесят, сто, две сотни выходят из своих лавок, достают молельные шапочки и направляются к мечети. Белые шапочки покачиваются внизу, как шелковые буйки на бурлящей реке. Стремянку дважды задевают — и Сурадж хватается за крышу, крича, что надо быть осторожнее. Наконец улица пустеет, и он снова берется за кисть. От стояния на перекладинах у него болят ступни, и он становится немного боком, так что в поле зрения попадает самый высокий из минаретов с лежачим полумесяцем, похожим на улыбку. Сурадж замирает с кистью в руке. Внутри него что-то поднимается, какое-то душевное волнение: новая дорога зовет за собой. После этого заказа у него остается еще только один, еще пару недель работы, и он уйдет по этой новой дороге. Что странно, в первую минуту он видит себя одного. Потом вспоминает о ней. Порошок высох. Он снова прокручивает кисть в краске и, решительно сжав губы, принимается за работу.

Дома, умываясь над каменной ванной, он чувствует, как сзади подходит Май.

— На два слова, — говорит она.

Он не спеша снимает с веревки полотенце, дважды вытирает лицо и шею, намеренно оттягивая момент, и наконец заходит, пригнувшись, к ней в комнату. Она сидит на стуле с прямой спинкой и ждет его.

— Я надеялась, это уже в прошлом.

Он кивает: продолжай.

— Жена твоего брата.

Он слушает, не меняя выражения лица, ни на миг не выдавая своего страха. Сказать по правде, его и поражает не столько осведомленность Май, сколько то, что она это с ним обсуждает.

— Ты развлекся, — продолжает она. — Теперь хватит.

— А если нет?

— Если нет, раздену сучку догола и проведу по деревне.

Он вздыхает, сразу устав от нарочитого драматизма.

— Ты бы уже это сделала, если б хотела, сама знаешь. Это он тебе не дает? Что, слишком сильно любит?

— Я хотела дать тебе шанс. Незачем людям перемывать мне кости без особой причины.

— Как милосердно. Но мы уходим. Даже не пытайся остановить нас.

— Отличный способ защитить честь матери. Матери, которая дала тебе все.

— Ничего, бывает, — глухо смеется он.

Май в ярости встает.

— Завтра я подаю заявление в сельский суд. Выкроишь время, чтобы посетить публичное раздевание? Бритье головы? Мехар будет счастлива тебя видеть, уверена.

Сурадж смотрит на нее, взвешивая угрозу, и спрашивает:

— А он знает? Ты не ответила.

— Твой отец тоже никогда меня не защищал, — произносит она словно про себя, на миг поддавшись воспоминаниям, потом ее взгляд снова твердеет, лицо напрягается. — Когда вы уходите? Вы оба?

— Так он знает?

Она быстро просчитывает в уме ходы.

— Это бы его убило. Пощадим его.

— Хорошо. Ты же никогда не могла причинить ему боль, правда?

Они долго смотрят друг другу в глаза, оценивая меру обоюдной обиды, потом Май отводит взгляд, и Сурадж выходит.

33

— Как твое самочувствие? — спрашивает Джит у Мехар в темноте.

— По-прежнему. Прости. Не понимаю, в чем дело.

— Наверное, мне стоит отвести тебя к доктору.

— Как скажешь.

— Просто это так дорого.

Она невидимо кивает.

— Я благодарна тебе за терпение.

— Ты же моя жена.

Он смыкает пальцы на ее щиколотке и ведет их дальше, одним долгим движением, исполненным желания. Она отодвигается подальше и слышит сдавленное ворчание рассерженного зверя.

— Я хочу что-нибудь для тебя сделать, — говорит он и делает паузу, но она не отвечает. — Мне надо перекрасить дом. Пусть он будет твоего любимого цвета. Какой цвет у тебя любимый?

— Никакой.

— Красный? Зеленый?

Пауза.

— Розовый?

— Пожалуйста, выбери любой.

Он со вздохом уступает.

— Как хочешь.

На выходе его ловит Май, и он следует за ней в амбар, где их никто не услышит.

— Она была с тобой ласкова? — спрашивает Май.

— Ей еще нездоровится.

— Тьфу. Так она сначала твоему брату родит.

— Прекрати. Прошу.

Он ходит взад и вперед, уперев руки в бока, и Май дает ему немного повариться в обиде.

— И все же я думаю, суд должен знать, — запускает она пробный шар. — Пусть они решат это дело, почему нет?

— Нет.

Он подходит к ней вплотную, тыча ей в лицо пальцем.

— Даже не думай. Даже не пытайся.

— Твой брат не собирается ее бросать.

— Ты с ним говорила? Что он сказал?

— Что они вместе уходят, естественно.

И затем, выждав секунду:

— Говорит, она ему слишком нравится.

Именно это слово «нравится» заставляет его заклокотать.

— Плевать ему на нее.

— Ну-у. Кто знает?

Май оценивающе смотрит на сына: нужно ли его подхлестнуть?

— Ты знаешь, если я в чем и уверилась, так это в том, что на все случаи жизни есть свой мужчина. Может, в конце концов и ты будешь рад, что младший брат вставляет твоей жене.

— Она моя, — рычит он. — Моя и есть. Моя жена.

У него срывается голос. Уже шепотом, как кощунство, он произносит:

— Это он должен уйти.

Май ждала этого, но знает, что сам он не додумает мысль до конца: дальновидность не его качество.

— Ты имеешь в виду революционеров? Они еще набирают людей?

Он смотрит прищурившись, не понимая толком, от кого исходит предложение: от него самого или от нее.

— Хватит пары дней, чтобы их найти. Ты мог бы начать прямо утром. Я скажу, ты ушел смотреть за скотиной.

— Он же мой брат.

— Соображай, дубина. Он необязательно умрет, но путь будет свободен. Успеешь осеменить ее. Она снова будет твоей.

34

Пока Джит в отлучке и двор заполонили маляры, поглотив всеобщее внимание, — по крайней мере, так кажется любовникам, — они используют возможность встречаться спонтанно. Сурадж придумал укрытие — груду глазурованных кирпичей, которые он сложил в углу амбара, под навесом из пшеничных колосьев.

Когда они занимаются любовью и он просит ее сесть сверху, она бледнеет, а от настойчивых просьб ее робость перерастает в ужас.

— Пожалуйста, — повторяет он. — Мне будет очень приятно.

Она склонила голову и не видит его лица из-за плотной завесы своих волос. Ее руки вжаты в его худую грудь. Он оглядывает ее всю. Ее бедра обхватывают его собственные и обжигают кожу. Он проводит по ним руками, по талии, скользкой от пота, и маленькому кармашку живота. Под черным занавесом волос слышно ее прерывистое дыхание, и по всему его телу пробегает упоительная судорога. Она так опустошает его, что ему почти хочется плакать от мысли, что они навеки вместе.

— Я хочу уйти, — говорит Мехар, одевшись, и по движению его подбородка у себя на макушке понимает, что Сурадж несколько раз кивнул. — Почему еще не пора? И когда будет пора?

— Скоро.

— Когда?

— Мне заплатят примерно через неделю. Обувная лавка. Думаю, что смогу вытребовать дальше сверх уговора.

— Какой ты умный, а.

— Не чета тебе.

— Серьезно, Сурадж. Я хочу уйти поскорее.

Он выдерживает паузу — может, потому что она назвала его по имени. Что на нее нашло?

— Я же сказал «скоро».

— А брат твой продолжает ко мне приходить, между прочим.

Она сознательно подгоняет его.

— С этим я ничего не могу поделать.

— Ты можешь забрать меня отсюда.

— Сначала деньги.

— Ты можешь заработать в Лахоре.

— Осталось всего несколько дней!

Она сдерживает ответный выпад и резко высвобождается из его объятий.

— У меня коса была?

Он выпячивает нижнюю губу — где ему помнить, и она принимается заплетать волосы, нервно перебирая пальцами. Выпрямляется и перебрасывает косу на спину.

— У меня будет ребенок, — говорит она.

Ни единый мускул не дрогнул на его лице, и они долго стоят в молчании, так долго, что это уже нелепо, и оба не выдерживают и начинают смеяться, буквально трясутся от смеха и не могут остановиться.

На ферме ее ждет сюрприз: маляры загрунтовали стены и теперь распределились все четверо вдоль фасада, взяв по длиннющей метле, обмотанной тряпьем. Они жизнерадостно посвистывают и так, посвистывая, красят дом в ее любимый оттенок розового.

Почти месяц я провел на ферме, прежде чем почувствовал, что готов выйти за ворота, и отправился на главный базар. Через километр пути мне встретился тук-тук[31], в который я запрыгнул и высадился из которого уже только в людном центре деревни. Я уже и забыл, как там шумно: куры, торг, мотоциклы и ветряные колокольчики, монотонное звучание гимнов из колонок на крыше храма. И над всей этой рыночной суетой — вызывающе синее небо и два самолета, которые вот-вот столкнутся в вышине, но нет, благополучно проплывают мимо друг друга.

Закусочную я нашел на длинной боковой улице, где в основном продавали обувь. Дородная женщина в туго натянутом переднике оторвала взгляд от гигантского вока, где в масле жарились пельмени, и посмотрела на меня.

— Как еда, нормально? — спросила она, не успел я открыть рот.

— Супер. Спасибо. Но можете больше не посылать.

— Уезжаешь?

— Буду готовить сам.

Она хитро улыбнулась, глядя на бурлящее масло.

— Он будет готовить сам, — сообщила она пельменям, как будто это были не пельмени вовсе, а отрубленные головы клиентов, которые послали ее подальше. Человек за ближайшим столиком рыгнул и ухмыльнулся.

— А подружку свою прокормишь? — спросил он.

Я отпрянул, как ужаленный, попрощался с поварихой и направился к главной улице.

Там я подстригся как никогда коротко. Я решил забежать к дяде в банк, хотя бы показаться, какой я теперь стал здоровый, но зря: управляющий отправил дядю покупать ему холодильник, со смехом рассказал мне охранник. Выйдя из банка, я увидел тетю Куку, которая шла по улице, крепко зажав под мышкой бордовую сумочку. За ней едва поспевал Сона. Они прошли мимо, причем каменное лицо Куку не выразило ни малейшего интереса, но у своего дома она остановилась, как будто ей в спину попал крохотный дротик, и медленно развернулась.

— Ты поправился? — спросил я у Соны, и тот молча кивнул, тараща на меня глаза.

— Не твоими стараниями, — сказала Куку.

Я встретился с ней глазами.

— Неплохо выглядишь, — продолжала она, клянусь, уязвленным тоном.

— Мне гораздо лучше.

— Слыхала, ты быстро подружился с одной докторшей.

— Это сплетни.

— Значит, вы просто оба там живете?

— Она не живет на ферме. И вообще ничего плохого не сделала.

— Приезжает к тебе? Еда и женщины на дом — хорошо проводишь лето.

— Спроси Танбира Сингха, если не веришь, и нечего на нас наговаривать.

«На нас» — в глубине души я упивался тем, что меня считают любовником Радхики, может быть, даже надеялся, что в каком-то глубинном смысле это правда.

— Учителя? — помолчав, спросила Куку уже менее равнодушно. — Ему-то что известно?

— Намного больше, чем тебе.

— Да уж наверное.

На ее лице появилась нерешительность и как будто промелькнула боль.

— Это с ним у нее шашни, с учителем?

Я безнадежно покачал головой и пошел прочь. Скандал — вот чего хотели все эти люди, какая-нибудь удобная история, которую можно было бы затянуть человеку вокруг шеи, как петлю, и линчевать его.

Позже мы с Радхикой и Танбиром сидели на ферме и курили. Радхика лениво обмахивалась концом шелкового шарфа мандаринового цвета с красными чешуйками. У колонки высилась горка тарелок. Я приготовил карри из цветной капусты и картофеля — Танбир научил. Через платаны падал вечерний свет, испещряя полосками и кружками стену позади нас. Так мы сидели довольно долго, потом Танбир прислонился спиной к стене и спросил:

— И сколько еще ты с нами пробудешь?

— Пару недель, — ответил я.

— И я тоже, — сказала Радхика и улыбнулась. — Потом обратно в Хайдерабад, в клинику.

Она закурила очередную сигарету.

— Ты еще к нам приедешь? На каникулы?

— Конечно приеду. Я прямо влюбился в это место.

Само это слово «влюбился» приближало к ней, и в том, что нам предстояло уехать примерно в одно и то же время, почти вместе, был какой-то привкус судьбы.

— Влюбился в это место? — переспросила она.

— Я здесь как дома.

Она медленно кивнула, затянулась сигаретой.

— Тебе понравилось жить среди людей, которые выглядят так же, как ты. Это все сантименты.

— Никакие не сантименты. Это правда.

— Правда, но сантименты, — вмешался Танбир, да так убежденно, что я почувствовал раздражение. — Поживи тут подольше — и разлюбишь это место.

— И это тоже будут сантименты, — сказала Радхика.

— Не всем же кочевать, как ты, — сказал Танбир с удивившей меня резкостью.

Радхика улыбалась, сжимая в губах сигарету.

— Ты поэтому сам не уехал? Решил пожить достаточно, чтобы все разлюбить?

— А знаешь, что в этом самое хорошее? Отсутствие любви освобождает. Влюбленность затапливает тебя целиком, ты в плену, кроме нее ничего нет, и ты готов на что угодно, лишь бы сохранить любовь. Но стоит ей схлынуть, перед тобой снова открывается целый мир, все возвращается на свои места, которые были отняты любовью.

Радхика стряхнула пепел и пристально, с любопытством посмотрела на Танбира. Я хотел сказать ей что-нибудь, добавить собственные слова к разговору о любви, но мне ничего не пришло в голову.

— А что насчет твоей пра? — сказала наконец Радхика, кивнув в сторону моей комнаты. — Интересно, что любовь сделала с ней.

Танбир заговорил снова.

— У женщин это по-другому, разве нет? У них нет выбора, куда идти. Рождаются в одной тюрьме, потом выходят замуж и оказываются в другой.

Он тоже смотрел в сторону моей комнаты, на железные прутья в окне.

— Я имею в виду, слава богу, хотя бы в этом плане мы ушли вперед.

— Не в каждой тюрьме есть решетка, — сказала Радхика, затаптывая окурок. — И не всякая любовь — тюрьма.

Танбир низко наклонил голову, точно собирался как следует обдумать эту мысль, но больше ничего не сказал. Солнце почти закатилось, и к тому времени, когда дали о себе знать летучие мыши, Радхика и Танбир уже уехали и двор снова был в моем полном распоряжении. Я побрел к себе в комнату и взялся за прутья решетки. Здесь была заперта женщина — моя прабабушка. Я вспомнил, как об этом упомянул Принц, но меня в то утро волновало только мнение Радхики о доставке еды к моему порогу. Я сосредоточился на пустяке и пропустил мимо ушей главное. Глядя во двор через прутья решетки, я представил себе, что в глубине комнаты сидит Мехар, и подумал, какой же должна была быть ее жизнь.

Несколько дней спустя мы втроем докрасили дом и отпраздновали это дело виски и жареной рыбой, принесенной Танбиром с базара. Мы ели на крыше в пятне лунного света, которое мне в ту минуту казалось единственным в мире. Радхика выглядела потрясающе. Ее глаза сверкали, белые зубы ровной улыбкой сияли между полных губ. Она откинула густые волосы назад — и открылись ее длинные выступающие ключицы. Она пошла по вершине стены, откуда легко было упасть прямо в бурый загончик, но как будто совсем этого не боялась.

— Надо нам купить эту ферму у дяди и жить здесь, — сказал я осипшим от выпивки голосом.

Откуда-то взялась музыка, и мы с Радхикой танцевали что-то бальное; мои пальцы, помню, были жирными от всей этой рыбы, и, касаясь ими то плеча, то спины Радхики, я каждый раз извинялся. Она все смеялась, а Танбир смотрел на нее почему-то с гордостью.

— Ты постригся! — сказала она. — Как я рада.

— Сто лет назад. Думал, ты не заметила.

Она сделала два оборота от меня, потом ко мне, и я хотел сказать, что люблю ее, что она не похожа ни на кого другого, но не сказал или по какой-то причине не смог сказать.

Мы еще много пили и смеялись, и я уже не вспомню, о чем еще говорили, но помню, как начал засыпать и Радхика укрывала меня, а Танбир стоял у лестницы и крутил на пальце ключи от скутера.

По пробуждении я не сразу протер глаза и сообразил, что все еще лежу на крыше. В воздухе чувствовался холодок, поэтому я подошел к бортику закутанным в простыню. С полей поднимался легкий голубовато-серый туман. Я смотрел на поля, но больше не видел идущего через них грустного мальчика. Похоже, мальчик исчез. Остались чувство тихого упоения, медленно проступающих красок зари, искристый, как шампанское, свет, который начинал согревать мою кожу и колышимые ветром акры пшеницы и кукурузы, мягкие зеленые холмы, разбросанные в беспорядке, дальняя каменная хижина на горизонте и длинная сужающаяся дорога, терявшаяся из виду. Пробилось вверх оранжевое солнце — и на всю жаждущую землю словно уложили широкие ленты света. Первый раз в жизни я ощутил, что мир вращается. Сколько лет прошло, а я все еще вижу, как стою, зачарованный, и у меня перехватило дух от восторга.

35

С безопасного места на крыше все три женщины наблюдают за стычками вокруг деревни. Где-то небольшие пожары. Дым подымается в небо. Гурлин, самая зоркая, говорит, что видит людей в оловянных шлемах, которые прыгают с крыши на крышу.

— Ты можешь разглядеть, что у них на головах? — с сомнением спрашивает Харбанс.

— Ну, почти.

В конце концов Май объявляет, что все улеглось, что деревенскому суду удалось обуздать зачинщиков и договориться о перемирии. Одному богу известно, надолго ли.

— Но за что дрались? — спрашивает Мехар. — Это все насчет доминиона?

— Чтоб мне лопнуть! — говорит Гурлин и фыркает. — Послушайте, как она теперь выражается!

О том, что на этот раз британцы ни при чем, по крайней мере впрямую, Мехар узнает от Сураджа: индуисты и сикхи попытались создать в деревне магометанский квартал, за границы которого нельзя было бы выходить, а мусульмане в отместку разбили на куски статую Кришны над лавкой сладостей.

— Что, статуи господа Кришны больше нет? — недоверчиво спрашивает Мехар.

— Ты бы не говорила «господа». Это крашеный камень.

— Этот камень — то, что он представляет. И я буду говорить как хочу.

Он напоминает себе, что ей едва исполнилось шестнадцать лет. Строптивость пройдет.

— Смотрю, гуавы сегодня вкуснее некуда, — говорит он, расплываясь в улыбке, берет одну из корзины и начинает с удовольствием поедать.

— Ну и дитя, — говорит она. — Не знаю, кто еще так любит гуаву.

— Возьми тоже. Тебе теперь нужно есть больше.

Она качает головой.

— Слишком сладкие.

— А ребенку? Про него не забывай.

Перед тем как ей уйти, он советует не приближаться к деревне (там еще неспокойно), а сделать крюк через дальнее кукурузное поле. Добираться домой по этой дороге почти вдвое дольше, к тому же здесь кучи навоза и полчища ос, так много ос, что ей приходится плотно прижать руки к телу, чтобы спрятать под вуаль. Она чувствует прикосновение осиных ножек к носу, к ушам, подвижная масса давит на вуаль, как будто ища способ добраться до лица. Мехар перепугана до дрожи, но знает, что останавливаться нельзя. На что она сейчас похожа — ходячий балахон из ос? Дома надо будет попросить у Гурлин мяты. Даже когда осы остаются позади, Мехар еще долго чувствует, как они облепляют ее, и слышит пронзительное жужжание.

36

Только рассвело, но Май уже садится, проклиная свет, и нашаривает под чарпоем сандалии. Первым делом защити ноги. Никогда не знаешь, не окажется ли под ногой скорпион. Хотя о Май поговаривают, что однажды она раздавила босой пяткой младенца. Она как следует потягивается всеми косточками, выгибая спину, а опустив руки, замечает во дворе Джита, который таращится на свежевыкрашенную в розовый стену.

— Завтракал? — спрашивает она, зевая.

Она хлопает ладонью по шее, осматривает убитую муху и смахивает блестящие останки на землю.

— Я вернулся меньше часа назад.

— Нашел их?

Он кивает, по-прежнему любуясь домом.

— У тебя есть его адрес? Куда послать телеграмму? Им же недолго сюда добираться?

Какое-то время он молчит, потом спрашивает:

— Ей понравилось? Цвет? Она что-нибудь говорила? Ей же понравилось, правда?

— Бедный ты, бедный, — говорит Май, гладя Джита по руке.

Он утыкается лбом ей в плечо и разражается слезами.

Ночью он зовет Мехар к себе. Он входит, когда она лежит на кровати, но вместо того чтобы приблизиться, спрашивает в темноту:

— Ты здесь?

— Да, — отвечает она и ждет, что он подойдет к ней, приготовившись вздрогнуть от его прикосновения и молить о прощении за то, что ей по-прежнему нездоровится. Но, судя по тишине, он стоит у двери.

— Я хотел только узнать, как ты себя чувствуешь.

— Пока не лучше. Мне очень жаль.

— Ничего. Но теперь я дома и обещаю лучше заботиться о тебе.

Рука Мехар поднимается к животу, к растущему там ребенку, и в ней просыпается какая-то жалость к мужу.

— Надеюсь, поездка удалась? Ты нашел годный скот?

— Да, спасибо. Смотря что называть удачей. Время покажет.

Она слышит скребущий звук: он открывает дверь.

— Дам тебе отдохнуть, — говорит он.

Она остается лежать в глубокой темноте, поглаживая живот.

37

Стремясь найти их, Джит бродил вокруг городского храма каждое утро, день и вечер, наводил справки, предлагал подкуп и в конце концов отыскал нить — ему дали адрес. Туда он отправился на следующий день и с удивлением обнаружил не темное тайное логово, а обычный дом — маленький, чистенький, с кожаным диванчиком и широкой кроватью из розового дерева, совсем недалеко от главной улицы Джаландхара. Может, они и вовсе не прятались.

— Это дом моей сестры, — объяснил Тегх Сингх, когда принесли чай. — Они следят за тем, что делается в Дели. Мало ли Пандит задумает нас кинуть.

Джит кивнул. Он сидел на самом краешке дивана, изумляясь роскошному стеклянному столу и обтянутому тканью вентилятору, вращавшемуся под потолком. Вокруг кровати стояло еще несколько серьезных и молчаливых мужчин, желавших, вне сомнений, услышать причину визита. На стене висела карта Индии со врезкой подробной карты Пенджаба.

— Ты приходил в наш дом, — начал Джит. — Мы пожертвовали денег на вашу борьбу. Нашу борьбу, — поправился он.

— Да, помню. Там была твоя мать.

— Да, — Джит отпил глоток чая. — Ты еще планируешь атаку? В Дели?

— Ты хочешь присоединиться? Нам по-прежнему нужны люди. Храбрые люди.

— А они выживут, как думаешь?

Тегх Сингх наклонился вперед через стол, и Джит увидел пистолет у него за поясом.

— Это борьба за свободу. Потери неизбежны. Но, — тут он откинулся назад, — ты умрешь с высоко поднятой головой, это я тебе обещаю. О тебе будут слагать песни.

Сурадж был прав, подумал Джит. Этот Тегх Сингх точно дурак, чванный и мрачный. Хотя руки у него тряслись, Джит поставил чашку на стекло так аккуратно, что не раздалось ни звука.

— Не я. Мой брат. Можешь забрать его, когда придет время.

38

Сурадж толкает тележку под широкий навес «Обуви Лакхпатти» и там, в тени, подготавливает свои трафареты и емкости с порошком, водой, мукой и солью. Кисти промыты, он проводит пальцем по щетине каждой и раскладывает их по порядку. Улица залита солнцем. Трое голых по пояс мальчишек подманивают голодную собаку. На углу расположился пирожник, перед ним — плоская сковорода с шипящим маслом. На маленьких балконах стоят задрапированные женщины, перешептываясь и на что-то друг другу указывая: бегает бесхозная свинья, красит себе бороду старый учитель, в очередь к тележке с содовой встают двое белых мужчин. Балконы, арочные окна, затейливая кирпичная кладка, а за всем этим — спящие тяжелым сном кокотки, которых хозяйка скоро окатит водой из кувшина, и у них тоже начнется трудовой день. А пока над базаром, за мечетью, все выше поднимается солнце, равнодушное ко всему. Да, он любит бывать в городе.

Когда второй слой положен и уже прописан ремешок сандалии, завернувшийся вокруг буквы «к», появляется владелец лавки, его губы блестят от сиропа.

— Очень красиво, господин художник, очень красиво.

— Даже лучше, чем я думал, — говорит Сурадж, спускаясь со стремянки.

Одной ногой он остается стоять на нижней ступеньке, давая понять, что готов взобраться наверх и продолжить.

— Обвести золотым?

— Золотым? Я похож на богатея?

— Это модно, дядя. Ни у кого больше такого нет. У твоего друга только бронза.

Лавочник смотрит на вывеску «Обувного короля» по другую сторону проспекта — коричневую доску с выразительными большими буквами. И ни единого рисунка: ни сандалии, ни ботинка, ни даже короны. А туда же — «король»!

— Он вчера сюда приходил, разнюхивал, что я собираюсь делать, — говорит Сурадж.

— Ах вот как? Давай золото. Все обведи.

— Это будет лучшая вывеска на всем базаре. Уж не беспокойся.

Тут лавочник косится на него, потому что заявление явно чересчур громкое.

— Можешь заплатить мне, когда закончу, — говорит Сурадж.

— То есть сначала работа, так?

— За три дня управлюсь. Только заплати сразу все. Не хочу возвращаться в такую даль за деньгами. Через три дня.

Вернувшись домой к вечеру, он первым делом поливает голову у колонки, зажав резиновый край, чтобы вода не брызгала фонтаном вокруг. Выпрямившись, оказывается лицом к лицу с Джитом.

— Вернулся? — говорит Джит.

— Как видишь.

— Ты сегодня рано ушел.

— Надо было забрать тележку.

Джит кивает: ну конечно, тележка.

— Ходят слухи, пшеница подорожала. Хотел съездить проверить.

Джит указывает на велосипед у ворот.

— Поехали со мной. Можем на одном велосипеде, как раньше.

— Нет. Спасибо. Я устал. Пойду отдыхать.

— Извини, не подумал. Отдыхай.

Джит кладет руку младшему брату на плечо, и Сураджу кажется, что в его глазах на секунду промелькнуло какое-то чувство.

— Мне не все равно, что с тобой происходит, ты должен это знать. И мне не все равно, что ты так тяжело работаешь. Тебе не страшно, — продолжает Джит, отнимая руку, — забираться так высоко?

— Поначалу было немного. Теперь уже нет.

Джит улыбается и отходит. Сурадж наблюдает за тем, как он выезжает за ворота, и ему кажется, что между ними случилось что-то настоящее и они оба понимают, как трудно быть братьями здесь, в этом месте. Вздохнув, он садится на теплый край каменной ванны и радуется неожиданному покою, возможности окинуть взглядом дом целиком, ни на что не отвлекаясь. Скучать по нему он не будет точно — ни по его тесноте и скуке, ни по страсти подавлять все живое. Он уйдет с радостью, только вот будет ли этого достаточно? Когда они окажутся далеко, и все приключения останутся позади, и она станет его? Хватит ли ему ее? Будет ли он хорошим отцом своему сыну? Он отмахивается от этой мысли. Еще успеется. Сперва нужно переговорить с Мехар. Он встает и скатывает пониже намокший пояс штанов, глядя на глухо запертое окно, и воображает, как она лежит в темноте и прохладе комнаты… Только вот на самом деле ее там нет.

Мехар и ее сестры в эту минуту сажают бодхи в загончике на задах фермы, в правом дальнем углу, у стены. Зачем они сажают это дерево с сердцеобразными листьями, Мехар не знает. Май приказала.

— Сажай, — говорит Гурлин, толкая к Мехар глиняный горшок, и нарочито неискренне добавляет: — Пожалуйста.

— Да что ж такое, неужели ты даже этого?..

Но к чему спорить? Если она вовремя покончит с работой, успеет поджарить еду для путешествия. Чтобы было что пожевать по дороге в Лахор им обоим. Поэтому она садится на корточки, Харбанс передает ей совок, и скоро ямка готова. Она вынимает малютку бодхи из глиняной ванночки и прочно сажает в торф, после чего поднимает глаза на сестер, щурясь от яркого солнца за их спинами.

— А вода?

Но воды ни одна из них не принесла, и обе стоят столбом, поэтому Мехар выпрямляется, всем своим видом выражая недовольство, и идет во двор. По дороге через амбар она замечает Сураджа, который без дела стоит у ворот, положив руки на стройные бедра. Она замедляет шаг и наблюдает. Чему он улыбается? О чем сейчас думает? Где его страх? Она опускает накидку и идет дальше, через двор к колонке, где стоит медный кувшин. Подходит Сурадж: сбоку на вуаль падает его тень.

— Давай я, — говорит он.

Мехар ставит кувшин на землю и отступает на шаг. Он низко наклоняется, так чтобы она увидела его из-под вуали, и проводит пальцами по краю кувшина.

— Готовься уйти через три дня. Я буду ждать тебя у хижины. На лошади. Только не смейся.

Она и не смеется. Ей не смешно ни капли.

— Что, если меня поймают…

— Никто не собирается нас ловить.

Он начинает качать воду в кувшин, как будто хочет смыть эту мысль, досадуя, что Мехар вообще об этом заикнулась.

— Нас не поймают.

Он вспоминает о звездах и об их с Мехар новой жизни.

— В мире достаточно смысла, чтобы позволить нам хотя бы это.

Она говорит, что ей пора, иначе сестры будут спрашивать, куда запропастилась, и он передает ей полный кувшин.

— Когда мы увидимся в следующий раз, я буду сидеть на коне!

Это что, шутка? Но вдруг у нее в уме громко звучит нота сомнения: или это всерьез? Или все же игра? Она поворачивается и идет назад через амбар, и в голове у нее слегка звенит и кружится. Она останавливается, отпивает воды и наконец выходит к сестрам, которые так и стоят вокруг саженца бодхи. Мехар поливает его с молитвой, и под ее бормотание почва темнеет и размокает.

39

Через три дня. Эти слова настигают ее всюду, куда бы она ни пошла, как недреманное солнце. У колонки, где она заворачивает две ложки для простокваши в край чунни. На крыше, где она сворачивает в один тугой комок свое белье и перевязывает шнурком. В амбаре, где она на коленях молит Бога. К вечеру последнего дня сумка набита и спрятана в поле. Мехар четко знает, где и когда должна быть. Но ей хочется забрать шаль, подаренную ей дома перед свадьбой, и она тайком забегает в комнату Май, достает джамавар из комода, заворачивает в старые шальвары и прячет в фарфоровой комнате.

Я выпрыгнул из тук-тука, не дожидаясь остановки, и поспешил в клинику. Я всю ночь думал о нас и наконец созрел, чтобы выразить Радхике свои чувства. Понимая, что она уже сама могла о них догадаться, я волновался: не считает ли она меня слишком молодым, слишком инфантильным, чтобы между нами возникли серьезные отношения? Мне хотелось усадить ее перед собой и спокойно объяснить, что это не так. Но когда я вошел, доктор Дуггал сообщил, что у Радхики обход.

— А толку-то, — усмехнулся он презрительно.

— Она скоро вернется?

Он пожал плечами.

— Похоже, ты выздоровел. Значит, это была денге. Как я и говорил.

Я ждал у киоска с напитками напротив клиники, пока меня не заметил Принц, который, оказывается, видел, как Радхика садилась в рейсовый автобус. Наверное, мое разочарование от него не укрылось, потому что он позвал меня в компанию друзей и приобщил к карточной игре бхабхи, в которую я играл первый раз в жизни тогда и умею играть до сих пор.

— Он живет на той самой ферме, — сказал Принц.

Остальные закивали — для них это явно не было новостью.

— В запертой комнате, — мрачно добавил он.

И хотя во мне проснулся интерес к жизни — впервые за бог знает сколько времени, — и особенно к истории той самой комнаты и Мехар, было ясно, что расспрашивать нужно не Принца. Я решил про себя, что снова подниму этот вопрос, когда мне попадется Танбир.

Я встал.

— Еще один круг? — предложил Принц, но я попрощался и двинулся в обратный путь, который казался мне таким долгим теперь, когда я упустил Радхику.

Утром я читал книгу на крыше, когда со двора донеслось шуршание велосипедных шин. У меня сердце подпрыгнуло: неужели кто-то рассказал Радхике, что я ее искал? Но, подойдя к лестнице, я увидел: это был всего-навсего мой дядя Джай. Он поддернул штанины и неуклюже слезал с седла. Только после того как я спустился, он наконец оторвал взгляд от дома.

— Прямо как новый, — сказал он. — Да и ты тоже.

— Мне помогали, — сказал я.

Он так осторожно кивнул, будто это слово не годилось для описания того, что здесь происходило.

— Прости, что не навещал тебя. Сначала работой завалили, потом у Соны был кашель.

Упоминание о кашле заставило его прочистить горло.

— Я заказал тебе обратный билет.

Он вынул мутно отпечатанные билеты на самолет, скрепленные сбоку, как лотерейная книжечка.

— Через неделю. Я работаю, но ты можешь вызвать такси до автобуса в город и… Да ты сам сообразишь, я уверен.

Он взял велосипед за руль, пнул подножку и взгромоздился на седло.

Я стал было его благодарить, но он сердито сказал:

— Не стоит развлекать в моем доме этого господина. Хорошенькая благодарность за гостеприимство.

И уехал. Я не выдержал, вышел за ворота и отправился, взбудораженный, по грунтовке в сторону Сунры, где жил Танбир.

Если в деревню я уже зачастил, поговорить с прохожими или купить еды на рынке, то в другую сторону еще не ходил. У ворот Сунры я выбрал дорожку, которая шла между двух строек, и оказался на каком-то холерном болоте, в котором увязли куски гофрированной жести и сидела по пояс гипсовая статуя четырехрукого Шивы. На дальнем краю печально хлебали воду коровы, вокруг них висели устрашающие тучи ос, и над всем этим стоячим водоемом поднималась вонь от навоза и газа. Я обошел болото, причем коровы перестали пить и следили за каждым моим шагом, и свернул на длинную извилистую тропу, которая представляла собой две бурые колеи и облезлую ленту желтой травы между ними — как будто взлетная полоса для птиц. Оказалось, тропа огибала деревню; слева тянулись дома с плоскими крышами, справа — обширное кукурузное поле. Поскольку Танбир меня не ждал, я не спешил и даже с удовольствием бродил наугад, поэтому вздрогнул от негодования, когда с ближней крыши донесся окрик:

— Заходи, заходи!

Какой-то знакомый старик, думал я, приближаясь к дому. Место было темное и тесное, вдоль пустого дверного проема шел сухой водосток, и мне пришлось подниматься по лестнице пригнувшись.

— Слыхал, ты в карты играешь.

Теперь я узнал его: это был Лакшман, только по пояс обмотанный простыней в качестве саронга и с голым торсом, ребристым, как аккордеон.

— Шулер твой Принц.

— Ему не дали визу. Придется что-то еще придумывать.

Я посочувствовал ему.

— Сейчас это не так легко.

— Да, для некоторых из нас нелегко.

Пристыженный, я посмотрел на кукурузное поле и спросил, не его ли это владения. Лакшман расхохотался от одной мысли об этом. Нет, поле не его, а вот попугаичья ферма принадлежала одной семье, которая давно эмигрировала в Канаду, в Суррей.

— А там есть попугаи? — спросил я, глядя в небо, как будто они могли появиться там как по волшебству.

— Чушь. У старого хрыча, который купил эту ферму, был огромный нос, вот и все.

Лакшман пожал плечами, как бы удивляясь глупости этого человека.

— Уже давно как помер, а название прилипло. Видишь, там хижина? Я вообще-то думал, ты туда идешь. Хижина Любовников.

Он протянул руку через мое плечо. Я увидел вдалеке лачугу из желтых кирпичей.

— Почему ее так называют?

Он помолчал.

— Не хотелось бы трепать имя твоих предков.

— Вы про Мехар Каур? Можете рассказать о ней что-нибудь? Мне интересно.

— Да это просто старая сплетня, — сказал он. — Она гуляла с братом мужа. Потом он ушел, а она осталась.

Лакшман аккуратно снял полотенце, сушившееся на стене, и сложил его.

— Хотя кто его знает.

— Он ее бросил?

— Так говорят. Пустился в путь и не вернулся. Хотя я слышал и другое, что он умер и мать похоронила его пепел под деревом бодхи.

Лакшман беззубо улыбнулся.

— Чего только не наплетут!

— И ее заперли в той комнатке?

— Да кто его знает, — снова сказал он. — Теперь уже некому рассказать, как все было.

Я молча кивнул, гадая, что из услышанного правда и можно ли вообще так рассуждать, и все равно чувствуя боль за ту женщину, свою прабабку, которую даже не знал.

— А все-таки, что тебя привело в нашу деревню? Маловата и скучновата для тебя, нет?

Я посмотрел на него.

— Где живет учитель? Танбир-джи?

Лакшман подвел меня к противоположному краю крыши и описал широкую дугу над домами, остановившись на большой черной спутниковой тарелке «Эйртел».

— Видишь красное здание рядом? Это родной дом твоей тети. За ним улочка, и там живет учитель.

Он сказал, что туда легче всего добраться, перепрыгивая с крыши на крышу и не выпуская из виду тарелку. Так я и сделал — проложил себе путь над крышами: прыгал, перелезал, подныривал под веревки с бельем, осторожно ступал на старые мостики, изогнувшиеся над мощеными улочками. По дороге несколько раз мне встретились хозяева, и я просил разрешения пройти, но, казалось, никому нет до меня дела. Тарелка, когда я до нее добрался, смотрелась так, будто была из другого мира, и я представил себе, что ее запрокинутое лицо ждет сигнала с небес.

Родной дом моей тети выглядел так, словно в нем не жили много лет: мутные стекла, заколоченная дверь. Я подошел к краю плоской крыши и стал высматривать Танбира. Вскоре я заметил его скутер во дворе дома как раз за тетиным. Наверное, они вместе росли. Я стал быстро вспоминать. Слова дяди в первый же вечер («сосед в той деревне, откуда она родом»). Расспросы Танбира о Куку. Наша с ней встреча около банка и боль в ее голосе («это с ним у нее шашни, с учителем?»).

Я в волнении перегнулся через бортик крыши, чтобы лучше видеть его двор. Там стоял квадратный столик, заваленный книгами. А на одном из трех стульев лежал шарф Радхики — тот самый, с узором из красных чешуек. Мой взгляд упал на мешковину, закрывавшую вход в дом. Из-за нее выглядывал руль велосипеда Радхики. Я почувствовал сразу и горечь, и смущение и понял, как был слеп. Потом мешковина приподнялась, и наружу вышла Радхика — и тут я повернулся и побежал назад по крышам, боясь, что меня засекли.

Я надеялся, что она еще зайдет и я все объясню, но она не зашла, а потом оказалось, что у меня всего пара дней до отъезда. Однажды утром, отчаянно желая сделать хоть что-нибудь, я пошел на базар купить книжек — ее идея, — и меня окликнул парикмахер:

— Племянник Джая!

Я посмотрел через дорогу, но заговорил клиент парикмахера, через клубы пены для бритья:

— Твоя докторша тебя ищет.

С недобрым чувством я зашел в клинику. Радхика складывала настольную лампу, чтобы убрать ее в коробку, полную серых учебников. Снаружи стоял скутер Танбира, но его самого видно не было.

Лицо Радхики смягчилось. Она отложила лампу, подошла, обвила меня руками и прижала к себе. Я тоже обнял ее, но неуверенно, едва касаясь ее рубашки, как будто чувства внутри этого объятия были слишком хрупки.

— Ты уезжаешь прямо сейчас? — спросил я.

— Меня вызвали раньше, чем собирались. Не хватает кадров, — сказала она, возвращаясь к своим коробкам. — Видел бы ты старика Дуггала. Скачет от радости.

— Реально сейчас?

Она вздохнула.

— Уезжаю.

Я принялся благодарить ее, неуклюже и обиняками, снова не в силах сказать то, что хотелось, а может, впервые понимая, что это не всегда и нужно, а затем появился Танбир, поприветствовал меня кивком и протянул Радхике бутылку воды.

— Спасибо, — ласково сказала она, и он снова кивнул.

Была ли у них любовь? Просил ли он ее остаться? Просила ли она его уехать с ней? Я так и не узнал.

Радхика посмотрела на свои руки, чуть-чуть одернула юбку на коленях, взглянула на меня и улыбнулась. Потом подняла коробку.

— Помочь тебе нести? — спросил Танбир, не двинувшись с места и избегая ее взгляда.

— Ничего, — сказала она, — мне не тяжело.

Я тоже должен был уехать до выходных, но прежде на ферму нагрянула моя тетя — попрощаться. Помню, я развешивал выстиранные напоследок вещи; позади лежал раскрытый чемодан.

— Так что, уехала твоя подруга докторша?

Она выглядела довольной, но какой-то нервной.

— Ее работа кончилась, — сказал я.

— Значит, никаких больше посиделок. Ни ей, ни тебе, ни этому учителю.

— Очевидно.

— Вы, наверное, оба расстроились, что она уезжает?

Я поставил пустую корзину на пороге комнаты и повернулся к Куку, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Великолепная была сила воли у этой женщины, которой не дали выйти замуж за соседского юношу, а выдали за нелюбимого — моего дядю, пока Танбир заводил романы с кем вздумается. Он разлюбил ее и двинулся дальше. А ей не дали возможности сделать то же самое.

— Я расстроился, а насчет учителя не знаю.

— Наверняка они друг на друга набрасывались, как на собачьей свадьбе.

Порыв жаркого ветра принес облако пыли со двора, и я спросил себя: всегда ли отступает боль, если разлюбить? И принял решение защитить нас обоих.

— Вот уж не думаю, — сказал я.

— Нет?

Она сделала паузу, а потом быстро спросила:

— Разве они не сошлись?

— Насколько я знаю, нет.

Не знаю, поверила ли она мне. Вряд ли; может, еще и угадала мою попытку пощадить ее.

— Можно вас спросить?

Я оглянулся на комнату.

— Вы когда-нибудь задумывались, что было с моей прабабушкой? Что-нибудь о ней знаете?

Она тоже заглянула внутрь, но сказала только:

— Я знаю хижину.

Стоя на крыше, я смотрел, как она возвращается в деревню, с каждым шагом гоня и отталкивая от себя Сунру. Над ней маячила гигантская статуя Кришны. Он действительно играл на флейте, как того хотела Радхика, и под этим огромным небом я на миг заглянул в будущее, и меня охватило чувство, что отныне все будет иначе, что я больше не приму ни дозы, что я поеду в Лондон, у меня будут друзья, будут любимые и я построю жизнь так, как мне хочется. Сегодня я вспоминаю его с улыбкой, восемнадцатилетнего и не желающего признавать порядок вещей; он не мог знать, что дважды сорвется и дважды завяжет, что подспудная боль никуда не уходит и за ней можно только следить. Когда сигналит такси и он застегивает молнию на чемодане и переворачивает его на бок, в воздухе разлита пронзительная грусть расставания, и оттого, наверно, ему кажется, что чьи-то глаза наблюдают, как он выходит из комнаты и пересекает двор. У ворот он даже поворачивается лицом к дому, почти надеясь увидеть фигуру в окне. Конечно, никого там нет, только полоска красной флажной ткани, принесенная откуда-то ветром и свободно плывущая над крышей.

40

В день побега Сурадж приходит на конную ферму и выбирает коня, который в точности соответствует его идеалу. Это мощный махагониево-красный зверь с благородной белой звездой от лба до самых ноздрей, из которых пышет горячий пар. Сурадж гладит и гладит изгиб его спины, что-то шепчет в розовые складки его уха. Обернувшись, окликает свистом хозяина.

— У наших колодцев рыщут какие-то бродяги. Ничего, если я объеду ночью поля, а утром верну его тебе?

Толстяк с густыми клочковатыми баками, чье пузо еле сдерживает оливковая рубаха, идет вперед мелкими шажками, как при больной спине.

— Этого? — выдыхает он в конце долгого странствия.

— Да, самое то.

— Точно справишься с ним?

— Две?

— Скорее десять.

— Десять!

Но торговаться некогда. Конь будет его. Он вынимает еще три монеты из нагрудного кармана и протягивает хозяину.

— Грабеж среди бела дня, — говорит он, не сдержавшись.

Хозяин указывает на туго набитые седельные сумки.

— В них просо. Свежемолотое. Не смей кормить его всякой дрянью.

— Не беспокойтесь, дядя. Буду беречь как своего.

Выводя коня под уздцы, Сурадж шепчет, придвинувшись так близко, что касается носом вибрисс на лошадиной морде:

— Лети как стрела, прошу тебя.

Хозяин стоит руки в боки и наблюдает, как они идут к полю.

— Как любовницу отдает, — бормочет Сурадж, садясь в седло.

Его тотчас охватывает чувство силы и власти — и он пускает коня рысью.

Рядом с хижиной он спрыгивает. Чтобы коня не заметили из деревни, стены которой виднеются вдалеке, Сурадж заводит его за хижину. Он целует коня, тот опускает голову в короткую тень и щиплет траву.

Сурадж идет к двери; кожаная сумка со сбережениями уже спрятана внутри. Торговец обувью так восхитился новой вывеской, что щедро заплатил сверху. Теперь у Сураджа достаточно денег, чтобы снять комнату, пока он ищет работу. В Лахоре ведь тоже нужны оформители вывесок. Сурадж оглядывается на коня, который застенчиво отворачивает морду к очередному кустику травы, а потом переводит взгляд на деревню вдалеке. Его Кала-Сангхьян. У него мелькает мысль пройти вперед и взглянуть напоследок на ферму, но он решает не нежничать — в конце концов, больше всего на свете он хочет забыть это все: амбар, навоз, плоские крыши, храмы с колоколами, белые купола всех до единой гурдвар. В Лахоре они заживут по-новому. В этот момент, стоя у двери в ожидании ночи и гадая, придет ли Мехар, он словно прозревает. Только теперь, перед самым побегом, потрясенный, он осознаёт, что ничего не хочет делать без нее и, хотя это не входило в его расчеты, без памяти ее любит.

Через несколько часов, в середине ночи, Мехар слышит, как кто-то отпирает ворота. Она бросается к окну и успевает увидеть Джита, уезжающего на велосипеде. Может, опять что-то случилось на колодцах. Мехар тихо вдевает ноги в шерстяные тапочки. Она думала, что будет нервничать сильнее — такое впечатление, что страх усох и превратился в какое-то твердое оружие, принуждающее ее двигаться вперед. Зато это самые хорошие тапочки, думает она. Самые недырявые. Могут выдержать долгую дорогу. Нечасто она позволяет себе их надеть, эти тапочки. И они ей как раз по ноге. Или она все-таки нервничает? Затаив дыхание, она закутывается в шаль и встает.

— Это кто там?

Она не сразу узнает голос.

— Я. Спи. Еще ночь.

— Тебе пописать надо?

Это Харбанс, в ее голосе беспокойство, и Мехар понимает по звуку, что сестра села на кровати.

— Ложись. Я быстро.

— Не глупи. Сейчас вокруг опасно.

Мехар не спорит, боясь вызвать подозрения, и они идут через двор. У колонки их останавливает Май: выйдя за порог, она спрашивает, куда они собрались.

— По нужде, — говорит Мехар, решив теперь идти по большаку, чтобы Май не увидела, как она идет назад на грунтовую дорогу.

— Обе? Плохая ночь для прогулок.

— Но ведь такая темень, — говорит Харбанс.

— Я же не захочу потерять вас обеих, правда? Харбанс, иди спать. Я подожду ее сама.

Харбанс явно недоумевает и не желает подчиняться, поэтому Мехар говорит: «Не волнуйся», — и ласково дотрагивается до ее руки, надеясь, что Харбанс вспомнит этот жест. Когда начнут спрашивать, кто видел Мехар последним, отзовется Харбанс. Мехар подумала об этом, еще когда они выходили из комнаты, и порадовалась. Харбанс всегда была добрее других женщин.

Под влиянием нахлынувших чувств Мехар снимает свадебную шаль, которая сразу так восхитила Харбанс, и отдает ей.

— Думала, будет прохладнее, — объясняет она.

Потом Мехар бросает взгляд на Май, но та молчит. Может быть, ей оттуда было не видно.

— Я быстро, — говорит им Мехар и делает шаг в поле. Она идет, пока не упирается в высокий тростник. Ее сердце полно, как луна, заливающая светом хлеба, такая низкая, что еще несколько шагов — и можно пройти прямо через нее. В небе россыпи звезд. Быстро плывут рваные облака. Лохмотья ночи. Чутко прислушиваясь, Мехар встает на колени и нащупывает холщовую сумку, в которую последние несколько дней складывала свою и его одежду. Она вытягивает шнурок из пары своих шальвар, привязывает сумку за спиной, а сверху накрывает чунни.

Теперь она снова прокладывает себе путь, пригнувшись, раздвигая стебли. Беззвучно молясь, ускоряет шаг и сжимает в кулаке подол туники, чтобы не мешался. В ее ступни впиваются камушки. Красная галька. Острые ракушки. Не думай. Не надо. К дороге. К дороге, а потом к нему, он уже ждет ее на лошади. (Почти: он лежит на крыше хижины и высматривает, не покажется ли кто в поле, не покажется ли она. Внизу неподвижно стоит конь и видит сны.) Трава становится короче, укрыться больше негде, луна беззаботно освещает все далеко вокруг, и Мехар чувствует опасность, хочет сделать передышку, однако ноги несут ее дальше, прежде чем она успевает что-то сделать, и вот она уже ступает на теплый асфальт и мчится по дороге, отбросив вуаль, растаптывает расстояние, атакует ночь, вдыхает ее всеми легкими. Берет влево, потом срезает по длинной прямой и на полной скорости, задыхаясь, добегает до соседней деревни. Мерцают гладкие камни мостовой, по краям улочек ромашки, зажмурившие лепестки. Она жмется к домам, где темнее всего, и наконец пересекает грунтовую дорожку, бежит через последнее поле, через траву по грудь высотой, прорезая локтями что-то колкое и жесткое, все ближе и ближе к нему, и он вдруг замечает темную полосу, рвущуюся через поле, спрыгивает с крыши, бросается навстречу и втягивает ее в хижину.

— Как ты долго. Скоро светает.

Почему-то ей трудно признаться себе, что она смогла, успела, и пока они готовятся к выходу, у нее вертится мысль, не упущено ли что-то важное, о чем нужно ему сказать, — возможно, в поведении Май, в том, как легко она дала ей сбежать. Ее тревожит чувство, будто она утаивает какую-то важную деталь, которую ей никак не ухватить, но это чувство она не хочет и не в силах анализировать. Она кладет руку на живот. Поскорее бы уйти отсюда. Она спокойно берет мешок с одеждой и привязывает к седельным сумкам.

— Пересечем поле и выедем через дальние ворота.

— Май меня ждет. Пришлось сказать, что мне нужно в поле. По внешней дороге лучше не ехать.

— Не поедем.

— И надо ехать очень тихо.

— Правда? А я надеялся забрать барабан.

Она улыбается, он разворачивает свое покрывало, спрашивает, где ее шаль, и отдает ей покрывало — и она закутывается в него с головой, так что видны только глаза. Он тоже готов и помогает ей забраться на коня, удивляясь, какая она легкая, и даже немного перебарщивает, и слышит, как она смеется, цепляясь за гриву, чтобы не кувырнуться с другой стороны. Он взлетает на коня перед ней. Она смыкает тонкие руки вокруг его талии. Ее сердце колотится ему в спину. Он думает об их ребенке, о них троих, о трех сердцах.

— Мне жалко сестер. Надеюсь, они простят нас.

Она чувствует, как он кивает, а потом дергает поводья — раздается громкий стук копыт. Ей приходят на ум печальные строки, старое свадебное причитание: «Звезды жалости не знают, жеребенку не помочь, девушки дом покидают, мокро от слез крыльцо».

— Держи, — говорит Сурадж, передавая назад фляжку.

Резиновая пробка выскакивает с гулким звуком, и Мехар поднимает фляжку ко рту, но та полна до краев, вода течет с подбородка — и на шерсти коня расплывается темное пятно. Мехар вытирает рот и проводит пальцами по намокшей лошадиной спине, делая мягкие бороздки. Едва заметные бороздки, думает она, маленькая копия их пути.

Высокая поступь коня, его большая важная голова — в их движении через траву есть что-то убаюкивающее, с каждым шагом они поднимаются и опускаются, снова прижимаясь друг к другу, одной пригнанной волной. Черные глаза коня вобрали в себя ночь; вся Вселенная в этих ярких овалах, ведущих Мехар и Сураджа через старое поле. Им встречается большая белая мышь, которая села на задние лапы и что-то азартно грызет. Рядом лениво разворачивает свои кольца змея и подползает толчками, хвастливо махнув хвостом. Облачный занавес расступается, и следующим номером появляется освещенный луной панголин, который что-то вынюхивает в земле. Он поднимает голову и следит за движением любовников — они для него не более чем чужой запах в знакомом мире ночи. Мехар представляет себе уже не в первый раз маленькую деревню, забранную в рамку из вечнозеленых нимов. Сначала одна буйволица. Даже это пока мечты. Но со временем будут и животные, и дети. Может, участок земли побольше. Ничего лишнего. Им не нужно лишнего. Она сама будет делать чарпои. По крайней мере это она умеет. И шьет уже лучше. Пшеница шепчет, зерна летят в потоке воздуха и падают куда им вздумается. Тени то грозят, то гладят, подчиненные бегу облаков. Где-то позади раздается резкий радостный крик совы: наверное, успела схватить мышь раньше змеи. Да, шьет она точно лучше, чем раньше. Надо взяться за шапки и рукавицы: когда он родится, будет уже середина зимы. Она уверена, что это мальчик. Небо пульсирует в обычном ритме, материя продолжает свое безличное дело: сталкиваются планеты, распадаются галактики, черные дыры величиной в дюжину солнц вращаются с такой фантастической мощью, что их воздействие скажется через миллионы лет, и да, сначала рукавицы, и она отнимает фляжку от губ и затыкает пробкой.

У края поля широкая деревянная калитка, закрытая на серую веревку. Сурадж спешивается, тяжело ступает по грязи, которая расплющивается под его ногами, снимает веревочную петлю и раскрывает калитку так широко, будто тащит по полю корову. Он смотрит на Мехар, в ее глаза, сияющие и ласковые, но внезапно распахнутые от ужаса, и уже хочет спросить, в чем дело, когда двое с винтовками за спиной валят его ничком и удерживают на земле. Ничего не соображая, он пытается кричать, но его вдавливают лицом в грязь, а потом рывком ставят на ноги, так что он не успевает отдышаться. Моргая и отплевываясь, он различает колеблющиеся огни, между деревьев появляются люди с факелами — жестокое пламя в предрассветном сумраке.

Какая-то женщина — судя по походке, Харбанс — помогает Мехар слезть с коня и придерживает ей голову. Май тоже здесь. Потом она видит и братьев. Но первым заговаривает Тегх Сингх — обладатель итальянских усиков и бороды, которая уже маленькими пучками распространилась на щеки. Он старше Сураджа не больше чем лет на пять, и ему еще многое нужно доказать делом.

— Это наш?

Май выступает вперед и говорит ясным голосом:

— Можете его забрать.

Сурадж яростно выворачивается, но его жестоко одергивают. К ветерку примешиваются капли дождя, они забираются под покрывало Мехар — его покрывало, еще полное его запаха. Она чувствует капли, дрожащие на верхней губе, чувствует капли внутри, под его покрывалом, и оставляет их лежать там, в целости и сохранности.

— А эта сестра? — спрашивает Тегх Сингх. — Это его жена?

— Моя, — говорит Джит.

Он кладет на землю велосипед и выходит вперед, стараясь не смотреть на Сураджа.

— Когда мы узнали, что он собирается сбежать сегодня ночью, я отправил ее поговорить с ним. Думал, он ее послушается. Я представить не мог, что он попытается забрать ее с собой.

Тегх Сингх колеблется.

— Это правда? — спрашивает он Сураджа.

Двое мужчин, которые держат Сураджа, стискивают его руки за спиной крепче, и еще крепче, пока юноша не произносит, клокоча от бешенства:

— Я хочу говорить с братом.

Тегх Сингх поворачивается к Мехар:

— Он забрал тебя силой, сестра? Или ты поехала добровольно?

Что она может сказать? Она ищет взгляд Сураджа, но тот намеренно не смотрит на нее, и в этом нежелании встречаться с ней глазами она читает отказ, а в отказе — свою глупость.

— Ты не первая женщина, которая меняет мужа, — говорит Тегх Сингх.

— Не позорь меня, — говорит Джит с оттенком угрозы. — Я дал тебе человека. Бери его.

И затем, уже обращаясь скорее к Сураджу:

— Если он погибнет, это будет достойная смерть. Я ему обещаю.

— Сбежать тайком! Насильно увезти женщину из дому!

Тегх Сингх приближается к Сураджу и наклоняется так близко, что тот чувствует его дыхание и воображает, будто поры у него на носу шевелятся.

— Надеюсь, она того стоила, потому что тебя приперли к стенке, — тихо и доверительно говорит Тегх Сингх.

— Май! — выговаривает Сурадж, выпрямляясь, чтобы посмотреть на нее из-за плеча предводителя.

— Ты сказал достаточно, — говорит Май Сингху, а потом переводит сверкающий взгляд на Сураджа и отчеканивает так, чтобы ему запомнилось: — Ничего, бывает.

Неделю спустя Мехар стоит в фарфоровой комнате, а на фоне до боли чистого синего неба Джит снимает черные лакированные ставни и устанавливает на их место железные прутья. Он не объяснит зачем, а Мехар не спросит. Она будет молча следить, как он заливает известью карниз, отмеряет и распиливает металл, а потом будет считать прутья, как они появляются один за другим, заколачиваются в раствор, запечатывают ее внутри.

Она не узнает, что перед тем Джит навестил в камере Сураджа и передал ему молитвенник — священную гутку.

— Слышал, завтра ты уезжаешь в Дели. Я помолюсь за тебя вечером.

— Я могу вернуться домой, если выживу? — спросил Сурадж.

— Не советую. Но земля по-прежнему твоя.

— А ребенок — по-прежнему мой?

— Об этом старайся не думать, — ответил Джит.

Сурадж фыркнул и сказал, что найдет способ вернуть себе свободу, после чего попросил брата удалиться.

С этого момента годы потекут дальше, как у них заведено. Харбанс родит девочек и напоследок мальчика, а Гурлин уедет с новым мужем в предместье большого города, где будет тиранить горничную и больше ни разу не упомянет свой первый брак. Она не приедет на похороны Май, к моменту которых первенец Мехар уже сам женится и у него родится собственная дочь, которую выдадут шестнадцати лет за тихого юношу, уже в Англии, и они станут вместе строить жизнь для себя и для меня. Придет изобилие, но для Мехар над фермой всегда будет тяготеть отсутствие Сураджа. Жив он или нет? Близко он или нет? Думая, что так лучше, Джит не расскажет Мехар о своем визите к Сураджу в камеру и о его словах: ни поначалу, когда он возьмет ее за руку, а она с отвращением отшатнется, ни спустя десятки лет и шестерых детей (один братний и пятеро своих), когда он будет медленно и мучительно умирать, а она — все так же не проявлять к нему привязанности. Джит позволил Мехар до конца ее жизни думать о Сурадже то, что ей было нужно и хотелось думать. Такова тяжесть победы. А пока…

Небо робко заголубело, и воздух пронзает птичья трель. Революционеры уходят, таща за собой Сураджа. Глядя им вслед, Май кивком ставит точку и переводит взгляд на Гурлин, которая резко отворачивается, с трудом сдерживая слезы. Толпа рассеивается с невнятным бормотанием, и Мехар встречает непроницаемый взгляд Джита. Он опускает глаза на грязное месиво под ногами, но не двигается с места, пока Мохан не берет его за плечи, зовя домой. Все уходят — как же так можно, взять и уйти? — думает Мехар, но у нее подкашиваются ноги, и она протягивает руку к Харбанс. «Ну-ну-ну, — говорит Харбанс, — все позади, больше не будем об этом говорить». Прижимая Мехар к груди, она выводит ее через калитку на дорогу, и теперь за ними только конь: в дивном своем неведении он жует сырую траву на кромке чужого поля.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Анастасия Иванова

Корректоры Лилия Семухина, Евлалия Мазаник

В оформлении обложки и блока используются элементы по лицензии © shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Дал (дхал) — национальный индийский суп-пюре. Здесь и далее прим. ред.

2

Таро называют «картофелем тропиков».

3

Почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.

4

Традиционный вид мужской одежды. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной от двух до пяти метров, обертываемую вокруг ног и бедер, с одним концом, пропущенным между ног.

5

Платок или шаль.

6

Праздник огней и один из главных праздников, отмечаемых индусами, джайнами и сикхами. Фестиваль обычно длится пять дней и проходит в индуистский лунно-солнечный месяц картика (между серединой октября и серединой ноября). Символизирует духовную победу света над тьмой, добра над злом и знания над невежеством.

7

Кали — богиня в индуизме, символизирующая разрушительную силу времени. Изображается как женщина с черной или синей кожей и высунутым языком, держащая в руке окровавленную голову демона.

8

Праздник Дашары отмечается в конце сентября или начале октября и продолжается десять дней. Представляет собой кульминацию празднования Наваратры («девятиночья») — служения богине Деви в ее многочисленных ипостасях.

9

В индуизме — аскет, всецело посвятивший себя медитации и познанию Бога.

10

Популярный традиционный десерт в Индии. Происходит от персидского десерта фалуде — замороженных нитей из крахмала, политых розовой водой.

11

Очень важный день для мусульман. Считается благословенным и требует соблюдать предписания строже, чем любой другой на неделе.

12

Неприкасаемые, наследственным занятием которых является обдирка туш животных, изготовление кожаной обуви и других изделий из кожи. Чамары находятся вне индуистской варновой системы и повсеместно подвергаются дискриминации.

13

Райта — гарнир в индийской кухне из йогурта с овощами или фруктами.

14

Популярный десерт. Нити из теста, приготовленного из пшеничной муки тонкого помола, жаренные во фритюре и политые сахарным сиропом.

15

Один из официальных языков Индии.

16

Исторический район в городе Абердине в Шотландии.

17

«Овалтин» (или «Овомалтин») — марка продукта со вкусом молока, изготовленного из солодового экстракта, сахара и молочной сыворотки.

18

Термин произошел от малайского слова, означающего «рис в соломе или шелухе». Как правило, рисовое растение также называют падди; культура, принадлежащая к семейству злаковых.

19

Торговая марка, четвертая по величине сеть супермаркетов в Соединенном Королевстве со штаб-квартирой в Брэдфорде.

20

Листья бетеля имеют лекарственные свойства и используются как специи или тонизирующее средство.

21

Южноазиатское блюдо из шпината, горчичной зелени, листовой капусты, базеллы, мелко нарезанной брокколи или другой зелени, а также с добавлением специй.

22

Дхол — ударный музыкальный инструмент, род двустороннего барабана, имеющий форму цилиндра. Применялся в военных походах, в настоящее время сопровождает танцы, шествия.

23

Бамия, или окра, — растение семейства мальвовых, стручки которого используют в пищу в Индии, на Ближнем Востоке, на Юге США.

24

Хлеб из пшеничной муки, наподобие тонкого лаваша.

25

Левая молодежная революционная организация, основанная Бхагатом Сингхом в марте 1926 года.

26

Джавахарлал Неру, известен также как Пандит Неру — лидер левого крыла индийского национально-освободительного движения.

27

Тетя по материнской линии.

28

Гуру Нанак Дэв — основатель религии сикхизма и первый сикхский гуру из Десяти гуру сикхов.

29

Героиня романа Г. Джеймса «Женский портрет» (1881).

30

Река в индийских штатах Джаркханд, Орисса и Западная Бенгалия.

31

Трехколесный городской транспорт.

Content

Санджив Сахота
Фарфоровая комната

Информация от издательства

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания