Юрий Поринец

Книги, которые читают наши дети, и книги, которые им читать не следует

Посвящается жене и сыну

По благословению

Архиепископа Брюссельского и Бельгийского СИМОНА

Предисловие редактора

Есть что-то очень уютное, теплое, домашнее уже в самом слове «сказка». Вспоминается детство, когда при чтении даже страшной сказки все равно было хорошо, и страх как-то власти не имел – было ясно, что все это «понарошку», а ты дома, и самые родные и близкие рядом с тобою, и, конечно, ты защищен надежно, и ничего тебе грозить не может…

Книги сказок, как правило, бывают самыми первыми книгами для человека и часто запоминаются на всю жизнь. Сказки мягко и неприметно действуют на ум ребенка, на его воображение, учат его тем или иным образом видеть мир. Недаром у сказки много общего с притчей – в ней почти всегда заключается нравственный урок, некое иносказание, обращенное к самой душе. И тут мы невольно и неожиданно для себя сталкиваемся с определенным риском. Что принесет сказка ребенку? Чему научит? Какие волны всколыхнутся в неопытной, уязвимой душе? За яркой, захватывающей историей может притаиться развращающая или помрачающая сила, так под ярко-зеленой сочной травой может оказаться трясина.

Нам кажутся такими безобидными, например, сказки о Красной Шапочке, Маленьком Муке и другие, но, оказывается, это безобидность мнимая, и многое зависит от автора сказки (а речь в этой книге пойдет именно о сказках литературных), который обрабатывал или придумывал сюжет, и даже от переводчика, если сказка переводная. Сочинитель, да и переводчик, хотят они того или нет, вкладывают в творение энергию своей души, свое видение мира, свое понимание добра и зла, свою любовь и неприязнь, веру, неверие или теплохладность. Мир сказки – это во многом мир души ее создателя. И воздействие на сердце читателя – в прямой зависимости от того, какого духа ее автор.

Ребенку может быть принесена добрая радость или светлая грусть, но может быть нанесен и вред, ущерб маленькому сердцу!

Что же делать? Как сориентироваться, предостеречься, как защитить ребенка? Неужели предпринимать самостоятельное исследование, перечитать все, чтобы знать, какую покупать или брать в библиотеке книгу, но ведь это не очень реально?

И вот Юрий Юрьевич Поринец, кандидат педагогических наук, преподаватель Российского государственного педагогического университета имени Герцена, написал замечательную книгу о сказках. Это интересная, увлекательная, полезнейшая книга и, к тому же, кажется, единственная в своем роде.

Автор рассказывает о сказках и сказочниках с точки зрения верующего человека, православного ученого. Нам раскрываются таинственные глубины творчества сказочников. И мы начинаем различать скрытые духовные опасности, враждебные настроения, видеть, где сияет настоящий свет, утверждается правда, приоткрывается путь к истине. Мы узнаем о религиозности сказок Пушкина, духовных аллегориях в произведениях Толкина, христианских идеалах (искаженных советскими переводчиками) в сказках Андерсена, о духовных исканиях Сент-Экзюпери и других сказочников, и по-новому предстают Русалочка, Снежная королева, Маленький принц…

Эта книга указывает нам те дороги, по которым мы сможем вести наших детей к свету и вере, к честности, верности и надежде, к чистоте и любви.

Вступление

Литературная сказка – жанр наиболее органичный для детского восприятия. Сказка необходима ребенку так же, как и игра. Но она принадлежит не только детям, но и тем взрослым, которые сохранили в себе что-то детское, то, что позволяет им узнавать, что утаено «от мудрых и разумных» и открыто младенцам.

Мир лучших литературных сказок – мир торжества добра, любви и милосердия, мир цельной человеческой личности, созданной по образу и подобию Божьему.

Разумеется, что это утверждение относится не ко всем сказкам. Существуют среди них и те, которые могут оказать вредное воздействие на сознание ребенка. В этой книге сделана попытка осмысления различных сказочных произведений. В первой части сделан обзор литературных сказок XVII–XX веков русских и зарубежных авторов (от Ш. Перро до Д. Роулинг). Во второй части представлены очерки о произведениях христианских и близких христианству наиболее значительных сказочников.

Надеемся, что эта книга поможет вам, уважаемые читатели, в выборе сказок для детского чтения, в ваших размышлениях над содержанием произведений и в беседах о нем с детьми.

Часть 1

Глава 1

Литературные сказки XVII–XIX веков

Ш. Перро

Создателем жанра литературной сказки был знаменитый французский писатель Шарль Перро (1628–1703). Сказки Перро, объединенные в сборник «Сказки Матушки Гусыни», сильно отличаются от тех, к которым мы привыкли с детства. В детских изданиях они печатаются в пересказах, которые существенно изменяют содержание сказок, но не могут изменить их изначальный смысл. Ниже будут рассмотрены тексты Перро в их полном оригинальном варианте.

В своих сказках он во многом следовал сюжетам народных сказок, но в соответствии с нравами своей эпохи многое в них изменил. Каждую из своих одиннадцати сказок он заканчивает стихотворной моралью. Во многих из них содержатся детали, взятые из жизни французских аристократов XVII века. Его сказки, по признанию самого автора, написаны с нравоучительной целью и для развлечения читателей и были рассчитаны не на детское восприятие, а на восприятие взрослых, среди которых были и представители королевского рода, и посетители великосветских салонов. Отсюда тот «бесконечно изящный», по определению писателя, светски-любезный тон, в котором выдержаны все его сказки. Порой они напоминают забавные анекдоты, герои которых интересуют автора лишь как средство блеснуть острым словцом, игривой интонацией и светским поучением. Причем временами от этого «бесконечно изящного» тона становится несколько не по себе.

Едва ли не с цинизмом описывается в «Мальчике-с-пальчик» реакция доброй жены Людоеда, когда она видит своих зарезанных дочерей: «Прежде всего она упала в обморок, так как это первое средство, к которому прибегают почти все женщины в таких случаях»[1].

Смысл сказок сводится писателем к морализаторству. Следует заметить, что излишняя нравоучительность в литературных произведениях, нарочитые поучения обычно не приводят к желаемому автором результату, а вызывают у детей противоположную реакцию. Впрочем, как уже отмечалось, поучения Ш. Перро, как и сами сказки, предназначены не для детей, а для взрослых. Они, как правило, не связаны со смыслом сказки и выглядят неубедительно.

Два нравоучения, завершающие одну из самых страшных сказок писателя – «Синяя Борода», выдержаны в шутливом тоне. Первое направлено против женского любопытства, а второе – против современных женщин, которые держат мужа под каблуком. Очевидно, что из такой морали пользу извлечь невозможно хотя бы потому, что мораль эта никак не соотносима со сказкой.

Особое значение Ш. Перро придавал своей сказке «Гризельда»[2]. Речь в ней идет о женщине, которая подвергается различным испытаниям со стороны собственного мужа. У Гризельды отбирают дочку, сообщают о ее смерти, сама она сослана на скотный двор, а в довершение всего муж разыгрывает спектакль женитьбы на красавице (а на самом деле – собственной дочери). В конце же добродетель жены вознаграждена – муж ее прославляет, и все, таким образом, разрешается благополучно.

В предисловии к сказке Ш. Перро писал, что «мораль “Гризельды” имеет целью побудить женщин терпеливо сносить всякие выходки мужей и показать, что нет такого грубого или сумасбродного мужа, с которым верная жена не смогла бы сладить благодаря своему терпению». Вывод довольно странный. Героиня возводится на пьедестал, автор призывает читателей восхищаться ее душевными качествами. Но стоит ли ею восхищаться? Ведь Гризельда соглашается на все, что ей приказывает муж, а он переходит от одной жестокости к еще большей.

Получается, что она своей безропотностью и терпеливостью потакает тирании мужа с поистине рабской покорностью.

Стремление к морализаторству приводит Ш. Перро к тому, что он заканчивает сказку «Красная Шапочка» таким нравоучением:

Из этой присказки становится ясней:

Опасно детям слушать злых людей,

Особенно же девицам,

И стройным, и прекраснолицым.

Совсем не диво и не чудо

Попасть волкам на третье блюдо.

Волкам… но ведь не все они

В своей породе откровенны.

Иной приветливый, почтенный,

Не показав когтей своих,

Как будто бы невинен, тих,

А сам за юною девицей

До самого крыльца он по пятам стремится,

Но кто ж не ведает и как не взять нам в толк,

Что всех волков опасней льстивый волк.

С учетом такого заключения вся сказка, даже если рассматривать ее как аллегорию, выглядит откровенно двусмысленной.

Общая направленность творчества Ш. Перро такова, что с назидательностью и поучениями соседствует изображение хитрости и подлости, которыми автор едва ли не восхищается.

Наиболее поразительна в этом отношении сказка «Мальчик-с-пальчик». Несмотря на предупреждение доброй жены Людоеда, оставшись ночевать в его доме, главный герой убеждается, что и он сам, и его братья ночью погибнут. Тогда герой меняет головные уборы на братьях и дочерях Людоеда, в результате чего «семь дочерей зарезаны и плавают в крови». Для того же, чтобы оправдать подобный жестокий обман героя, Перро помещает описание дочерей Людоеда, полное неприятных, отталкивающих деталей: «Эти маленькие людоедки обладали прекрасным цветом лица, потому что они ели свежее мясцо, как их отец, но у них были маленькие, серые, совершенно круглые глазки, нос крючком и громадные рты с длинными, очень острыми и широко расставленными зубами. Они были еще не очень злы, но в будущем много обещали, так как уже и теперь кусали маленьких детей, чтобы сосать у них кровь».

Мальчик-с-пальчик обманом заполучил все богатства Людоеда, «купил совершенно новую должность отцу и братьям и, таким образом, пристроил их, да сам устроился так, что лучше и не надо». Автор, как видно, не только не осуждает поступки своего героя, но как будто даже призывает читателя подражать стилю его поведения – ведь Мальчик-с-пальчик добился в жизни успеха.

В сказках Ш. Перро очень много жестоких сцен. В «Спящей красавице», например, есть следующий диалог между королевой-людоедкой, которая часто бродит «по дворам и задворкам замка, промышляя себе свеженького мясца», и дворецким:

«– Я хочу съесть за обедом маленькую Зарю (это ее внучка. – Ю.П.).

– Ах, Королева! – вскричал дворецкий.

– Я так хочу! – отвечала Королева (и сказала она это так, как говорит людоедка, которой захотелось свежего мяса), – и я хочу ее съесть под соусом Робер».

Это, конечно же, делает сказку неприемлемой для детей[3].

Наибольшее количество ужасных сцен содержится в «Синей Бороде». Жуткий, животный страх нагнетается в эпизоде, когда Синяя Борода дает жене отсрочку на семь минут и она трижды спрашивает у сестры, не едут ли братья, и получает отрицательный ответ. В это время муж «с громадным ножом в руках» кричит: «Спускайся скорей, не то я поднимусь наверх». Заканчивается же сцена следующим описанием: «Синяя Борода принялся кричать так, что весь дом задрожал. Бедная женщина сошла и бросилась к его ногам, вся растрепанная и заплаканная.

– Это ни к чему не поведет, – сказал Синяя Борода, – нужно умереть.

Потом, схватив ее одной рукой за волосы и занеся нож другой, он уже собирался отсечь ей голову».

И то, что в последний момент появляются братья, которые спасают сестру, и финал, где мы узнаем, что женщина вышла замуж «за очень достойного человека, с которым она позабыла о тех временах, когда жила с Синей Бородой», только подчеркивает ужас сказки.

Стоит ли говорить, что сказки Ш. Перро могут оказать отрицательное воздействие на неокрепшую детскую психику. Жестокость сказок не снимается полностью даже в пересказах для детей – с основой ведь ничего сделать невозможно.

Сказки Ш. Перро могут способствовать возникновению детских страхов. Часто дети после прочтения «Красной Шапочки», в особенности ее финала, начинают бояться волков.

В «Красной Шапочке» о волке, съедающем бабушку, говорится так: «Тут он бросился на добрую старушку и сожрал ее так, что и не осталось ничего, потому что он уже больше трех дней ничего не ел»[4].

К.И. Чуковский в своей книге «От двух до пяти» безотносительно к сказке Ш. Перро приводит следующий пример: «У бабушки большие очки. Андрюша гуляет с нею по многолюдному парку и очень боится волков. При этом в душе у него тлеет надежда, что если уж волки совершат нападение, то скорее всего на бабушку. Эту свою тайную надежду он выражает такими словами:

– Если какого человека съест волк, что он сделает с его очками? На себя наденет, что ли?»

Откуда у мальчика боязнь волков в многолюдном городском парке? Здесь очевидна связь с «Красной Шапочкой», где волк съедает бабушку и надевает ее очки. Такова, к сожалению, та «полезная мораль», которую ребенок извлек из сказки Ш. Перро.

Сказки братьев Гримм

Сюжеты сказок Якоба (1785–1863) и Вильгельма (1786–1859) Гримм полностью повторяют сюжеты народных сказок[5].

Но сказки братьев Гримм при этом – не народные сказки, а самостоятельные произведения. Сами авторы признавались, что исправляли стиль, соединяли различные варианты одного и того же сказочного сюжета; кроме того, в их произведения внесено множество художественных деталей, существенно уточнены характеры персонажей.

Братья Гримм не пытались вложить в свои произведения какого-то своего содержания, они стремились сохранить верность сюжету и духу фольклорной сказки, и смысл сказок, очевидно, не имел для них первостепенного значения. Поэтому в их сборнике соседствуют совершенно несовместимые по смыслу сказки. Есть произведения, изобилующие жестокими подробностями, с жуткими финалами, а есть и народные сказки литературного происхождения, которые подверглись влиянию христианства. Последних, впрочем, значительно меньше. В сказке «Два странника» добрый портной, полагавшийся во всем на Господа Бога, пострадав и потрудившись, достигает счастья, а злой сапожник, «забывший в сердце своем Бога», наказан за свое коварство изгнанием и сходит с ума. А в сказке «Трое подмастерьев» главные герои помогают черту заполучить душу злодея-хозяина и получают за это много денег. Причем повествование в этой сказке ведется в остроумной манере, и подмастерья выглядят вполне положительными героями.

Иногда даже в тексте одной сказки сочетаются жестокость фольклорной сказки и надежда на милосердие Бога. В «Золушке» мать, умирая, завещала дочери: «Мое милое дитя, будь скромной и ласковой, и Господь тебе всегда поможет, а я буду глядеть на тебя с неба и всегда буду возле тебя». Финал же сказки как будто написан совсем другим автором. Речь здесь идет о наказании злых сестер Золушки: «И когда свадебный поезд отправился в церковь, сидела старшая сестра по правую руку, а младшая по левую; и вот выклевали голуби каждой из них по глазу. А потом, когда возвращались назад из церкви, сидела старшая по левую руку, а младшая по правую; и выклевали голуби каждой из них еще по глазу».

Все это заставляет отнестись к сказкам братьев Гримм при выборе произведений для детского чтения с большой осторожностью.

Много в сборнике братьев Гримм волшебных сказок, в которых главное – нагромождение превращений, странствий, погонь, заколдованных принцев (реже – принцесс). Часто в процессе чтения подобных сказок теряется нить повествования: становится неясно, кто в кого превратился, зачем и почему это произошло.

В сказке «Два брата», например, близнецы съедают сердце птицы, приготовленное для их дяди, потом их изгоняют из дома, они приобретают себе волшебных помощников – зверей. Дальше один из братьев побеждает дракона, освободив при этом прекрасную принцессу, но его убивает злодей-маршал. Звери с помощью живой воды возвращают его к жизни, причем голову приставляют задом наперед (!), затем они опять его умерщвляют и оживляют заново. Он женится на принцессе, потом гонится за белой ланью, старуха-колдунья касается его вместе со зверями волшебным прутиком, и они превращаются в камни. Тут появляется второй брат, выдает себя за мужа принцессы, едет на поиски брата, убивает старуху, все звери и принц оживают. Но принц ревнует жену к брату, отрубает ему голову, потом он сожалеет об этом и прибегает к помощи живой воды. И это еще не самая запутанная из сказок братьев Гримм.

Встречаются и откровенные нелепости. Так, в сказке «Ослик» говорится, что у короля с женой не было детей, они очень об этом печалились, а потом «исполнил Господь ее (королевы. – Ю.П.) желание; родилось у нее дитя, но было оно похоже не на человеческое дитя, а был это маленький ослик» (!). Очевидно, что с такой сказкой детей знакомить ни к чему.

Следует заметить, что сама по себе волшебная сказка не плоха и не хороша. Все зависит от того, каким она наполнена содержанием. Этот жанр органично воспринимается детьми дошкольного и младшего школьного возраста, но многие сказки братьев Гримм, скорее, могут оказать вредное воздействие на детей. Некоторые дети под влиянием таких сказок переносят на реальный мир все, что они в них вычитали. Так что, повторимся, читать их нужно с осторожностью.

Среди таких сказок – «Три перышка», «Шестеро весь свет обойдут», «Ференанд Верный и Ференанд Неверный», «Певчий прыгун-жаворонок», «Йоринда и Йорингель», «Столик-накройся, золотой осел и дубинка из мешка», «Ученый охотник», «Шестеро слуг», «Железный Ганс», «Стеклянный гроб», «Морская рыбка», «Старый Ринкранк», «Хрустальный шар», «Три черные принцессы», «Гвоздика», «Лесная избушка», «Золотые дети», «Ундина», «Птица-найденыш», «Лесная старуха», «Три змеиных листочка», «Два брата», «Железная печь», «Королевские дети», «Двенадцать охотников», «Настоящая невеста», «Рапунцель».

Часто в сказках братьев Гримм герои побеждают не потому, что они добры или кому-нибудь помогли, а потому, что оказываются хитрее и изворотливее, чем их противники. Во многих сказках ремесло вора стоит наравне с другими, показано, как ловко удалось одним героям обмануть других – и либо получить богатство, либо избегнуть наказания. А поскольку это рассказывается обычно в шутливом тоне – герои выглядят положительными, им должно быть отдано, по логике, сочувствие читателя. Вряд ли эти сказки полезны детям. Среди них: «Доктор Всезнайка», «Ленивая пряха», «Умные люди», «Кошка и мышка вдвоем», «Вор и его учитель», «Умная Гретель», «Мальчик-с-пальчик», «Странствия Мальчика-с-пальчик», «Ранец, шапочка и рожок», «Мужичок», «Четверо искусных братьев», «Ловкий вор», «Старый Гильдербранд» (в этой сказке, ко всему прочему, духовное лицо выведено в карикатурном виде).

Есть у братьев Гримм и сказки, в которых герои достигают счастья, хотя, по логике повествования, скорее, должны быть наказаны. В «Короле-лягушонке», например, королевна не держит своего слова (а обещала она относиться к лягушонку как к человеку), напротив, кидает лягушонка оземь, чтобы убить. Но неожиданно выясняется, что тем самым она его расколдовала (!), и королевна выходит замуж за прекрасного королевича.

Очевидно, что такой финал делает сказку бессмысленной.

В сборнике братьев Гримм, как и в сказках Ш. Перро, мы встречаемся в ряде сцен с жестокостью, но эта жестокость не нарочита, как у последнего, а повторяет жестокость народной сказки. Жестокие детали портят всю сказку, даже если в ней есть и достоинства. Здесь мы можем прочитать и о том, как родители бросают своих детей, проклинают их; о бесах в виде кошек и собак; о том, как монах залез в терновый куст за птицей, а «доброму (!) батраку захотелось над ним посмеяться», и он заставил его плясать; о том, как людоеды сорвали с девушки «красивое платье, положили ее на стол, порубили на куски ее красивое тело и посыпали его солью». Комментарии здесь, думается, излишни. Таковы сказки: «Разбойник и его сыновья», «Собака и воробей», «Домовые» (2-я и 3-я), «Фрау Труда», «Кум», «Сказка про можжевельник», «Милый Роланд», «Бедный пастух в могиле», «Девушка из Бракеля», «Сказки про жерлянку», «Ганс мой Еж», «Монах в терновнике», «Гензель и Гретель», «Семь воронов», «Ворона», «Девушка-безручка», «Салатный осел», «Верный Йоганнес», «Юный великан», «Чудо-птица», «Снегурочка», «Вошка и блошка», «Про смерть курочки», «Ягненок и рыбка». С ними знакомить детей не следует, они не могут вызвать ничего, кроме страха, отвращения или же, напротив, нездорового любопытства.

Во многих сказках братьев Гримм жестокий финал. В этом авторы следуют сказкам народным, для которых как будто не существует прощения врагов и христианского милосердия. Да это и неудивительно, ведь фольклорная сказка языческая по происхождению. В финале злодеев ожидает возмездие сообразно их поступкам – недаром часто они сами определяют, как нужно наказать совершивших аналогичное преступление, и вынуждены испытать это наказание на себе. «Она достойна одного, чтобы раздели ее догола и бросили в бочку, утыканную острыми гвоздями; и надо запрячь в ту бочку двух белых лошадей» – такой приговор подписывает себе, сама того не подозревая, коварная фрейлина из сказки «Гусятница».

Описание торжества добра, не ведающего милосердия, вряд ли полезно для детского сознания.

Кроме названной сказки, схожие финалы в сказках «Золушка», «Братец и сестрица», «Гриф-птица», «Господин Корбес», «Поющая косточка», «Дева Малейн», «Три птички», «Три маленьких лесовика», «Румпельштильцхен», «Волк и семеро козлят».

Сказки, в которых злодеев прощают после их раскаяния или же где хотя бы не описывается их казнь, у братьев Гримм редкость.

Ранее уже упоминалось, что у братьев Гримм есть сказки, герои которых заключают договор с нечистой силой и выходят сухими из воды. В сказке «Медвежатник» отставной солдат за золото соглашается жить почти как зверь (не мыться, не стричься и т. д.) и не молиться в течение нескольких лет. Он получает золото, женится на девушке, которая обещала ему свою руку еще в то время, когда он имел полузвериный облик. Две же ее сестры, которые ранее его отвергли, покончили с досады жизнь самоубийством: «одна утопилась, другая повесилась». В финале же черт говорит солдату: «Вот видишь, теперь мне досталось две души вместо твоей одной». То есть можно, заключив договор с нечистой силой, не только уберечь свою душу, но еще и получить богатство и счастье. В финале же явно торжествует зло. К этой сказке по содержанию примыкают и другие: «Черт и его бабушка», «Чертов чумазый брат», «Петушиное бревно».

Встречаются среди сказок братьев Гримм и более чем сомнительные произведения, в которых действующими лицами являются святой Петр и Сам Господь Бог. Из них верующий человек может узнать много «нового» и «любопытного» («Брат-весельчак», «Смерть в кумовьях», «Кованный заново человек», «Звери Господни и чертовы звери», «Бедняк и богач»),

В сказке «Брат-весельчак», например, святой Петр воскрешает королевну следующим образом: «Потом разрезал он покойницу на куски, бросил их в воду, развел огонь под костром и начал варить. Отвалилось от костей мясо, вынул он белые кости, положил их на стол в надлежащем порядке. Только он это сделал, вышел и трижды промолвил: “Во имя Пресвятой Троицы, мертвая, встань”». Эта картина, полная жутковатых деталей, скорее, напоминает действия мага или шамана.

В сказке «Белая и черная невеста» говорится о Боге ни больше ни меньше как следующее: «Разгневался Господь Бог на мать и на дочку, отвернулся от них и околдовал их: сделались они черны, как ночь, и безобразны, как грех». Выходит, что Бог еще и колдует. Еще более в той же сказке поражает такой эпизод: бедная добрая падчерица просит у Бога выполнить три ее желания: она хочет стать прекрасной, как день, получить кошелек с деньгами и обрести вечный покой после смерти. Бог эти просьбы выполняет. Таким образом получается, что все, являющееся венцом христианской жизни, можно получить в качестве награды вместе с красотой и кошельком.

Царствие Небесное в сказках братьев Гримм обычно изображается в несколько шутливом тоне, оно подобно жизни на земле («Портной на небе», «Брат-весельчак», «Гансль-игрок»),

Следует заметить, что кощунственный тон этих сказок не выглядит намеренным. Ведь здесь мы читаем не о Боге, к Которому обращаются в молитве, – перед нами сказочный тип властелина мира, который вполне доступен пониманию обычного человека. В народной сказке ни о каком кощунстве в этой связи говорить не приходится, но творчество братьев Гримм приближается к жанру литературной сказки, поэтому и оценивается оно совершенно иначе.

Конечно же, среди сказок братьев Гримм есть и вполне приемлемые для детского чтения. Среди них – «Умная дочь крестьянская», «Шиповничек», «Ганс в счастье», «Умная Эльза», «Сладкая каша», «Белая змея», «Королевич, который ничего не боялся», «Госпожа Метелица», «Барабанщик», «Жестокий богач», «Лиса и кот», «Бременские уличные музыканты», «Дары маленького народца», «Веретенце, челнок и иголка», «Два странника», «Сапог из буйволовой кожи», «Верные звери», «Звездные талеры», «Домовые» (сказка 1-я), «Пчелиная матка», «Гусятница у колодца», «Старый Султан», «Золотая птица», «Шесть лебедей», «Храбрый портняжка», «Золотой гусь», «Зимели-гора», «Заяц и еж», «Стоптанные башмачки».

В них счастье герои получают в награду за добрый нрав и отзывчивость. Зло же всегда наказывается, порой сурово, но без жестокости.

Есть в сборнике братьев Гримм и подлинные шедевры. Например, «Король-Дроздовик», «Сказка о рыбаке и его жене», «Девушка-дикарка».

В сказке «Живая вода» есть замечательный эпизод. Королевна, ожидая своего жениха, велит вымостить дорогу к замку золотом. Кто поедет по ней, тот ее жених, а кто – окольным путем, тот ненастоящий. Двум братьям стало жалко ехать по золотой дороге, и они свернули на проселочную, а младший брат «все думал только про королевну, и так хотелось ему быть поскорее с нею, что не заметил он вовсе той золотой дороги».

Остается только пожалеть о том, что братья Гримм не удержались на такой высоте во всем своем творчестве.

П.К. Асбьернсен и И. Му. Д. Харрис

Сюжетами народных сказок следуют в своем творчестве норвежские писатели П.К. Асбьернсен (1812–1885) и Й. Му (1813–1882)[6] и американец Д. Харрис (1848–1908).

В сказках из сборника П.К. Асбьернсена и Й. Му, известных русским читателям по пересказам в издании «На восток от солнца, на запад от луны», добро всегда побеждает зло. Хотя в них встречается нечистая сила (тролли, ведьмы), но она не в силах победить человека. Нечистая сила обречена на поражение, ее бессилие в том, что она злая. Так, в сказке «На восток от солнца, на запад от луны» колдунья не может отстирать пятна от свечи на рубашке, потому что «в руках нечистой силы ничто не становится чистым».

Герои сборника следуют завету, который дан рыбаку из сказки «Вороны Ут-Реста»: «Пока твое сердце бесстрашно, пока не знает оно жадности, мы не покинем тебя…» Хальвор из сказки «Замок Сориа-Мориа», не задумываясь, готов бросить вызов шестиголовому троллю: «А бояться мне нечего, потому что я не сделал ничего плохого». Пер Гюнт, герой одноименной сказки, побеждает многих троллей, при этом он не только не боится их, но еще и высмеивает: «Едва Пер отворил окошечко, как тролль просунул в него свой нос. А нос у него был такой длинный, как хороший багор.

– Как тебе нравится мой нос? – спросил тролль.

– А как тебе нравится мой суп? – спросил Пер и выплеснул весь горшок с похлебкой ему на нос.

Тролль завыл, застонал и отскочил от окошка».

В этих сказках нет жестокости, она в них смягчается, хотя злодеи гибнут. Замечательно то, что в сборнике «На восток от солнца, на запад от луны» присутствует множество юмористических сцен («Пер Гюнт», «Глупые мужья и вздорные жены» и др.). Особенно смешная сказка – «Королевские зайцы».

Все это делает сказки сборника вполне приемлемыми для детского чтения.

«Сказки дядюшки Римуса» Д. Харриса – это обработанные сказки афроамериканцев. В них есть множество достоинств: это и яркие характеры (Братец Черепаха, Братец Лис, Матушка Мидоус, Братец Опоссум и другие), и интересные сюжеты, и множество комических моментов, и ласковая интонация рассказчика дядюшки Римуса.

Но есть в этой книге и то, что настораживает. Прежде всего, это фигура главного героя – Братца Кролика. Он не только хитрец, обманщик и самодовольный хвастун, а иногда и попросту жесток. Причем, это далеко не всегда вызвано тем, что он спасает себя и свою семью от Братца Волка или от Братца Лиса. Часто он это делает просто так. Так, например, он, чтобы позабавиться, выдал своего закадычного друга Братца Опоссума Братцу Медведю («Почему у Братца Опоссума голый хвост»).

Проделки Братца Кролика описываются с таким остроумием, что невольно перестаешь обращать внимание на содержательную сторону его поступков. Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что и дядюшка Римус, и мальчик Джоэль, и сам автор, видимо, не всегда сочувствуют поступкам Кролика. Так, например, в сказке «Как Братец Черепаха победил Братца Кролика» последний наказан за свою спесь.

Второе, что оставляет не очень хорошее впечатление, – это то, что почти во всех сказках интрига держится на том, кто кого перехитрит, кто ловчее вывернется, хотя сам автор не восхищается этими свойствами героев (в том числе и Братца Кролика). Недаром дядюшка Римус предупреждает мальчика против обмана в жизни и с горечью замечает: «Так часто бывает на свете: один натворит бед, а другой за них отвечает».

Сказки Д. Харриса не лишены некоторой назидательности, впрочем, достаточно уместной. Так, продолжение только что процитированной фразы Римуса таково: «Помнишь, как ты науськал собаку на поросенка? Не тебе ведь досталось, а собаке!» Мальчик увидел несправедливость в истории, рассказанной стариком, и теперь невольно должен задуматься о своем дурном поступке. Видимо, именно ради этого, а не ради занимательности сюжета, и рассказывает Харрис эти истории. Ребенок должен увидеть в героях свои черты и задуматься над тем, хорошие они или плохие, сделать выводы.

Лучшее же, что есть в «Сказках дядюшки Римуса», – это удивительная теплота, чувство дома, семьи. Недаром часто упоминается мама мальчика. В сказке «Как повстречались Братец Лис и Братец Черепаха» Черепаха обманул Лиса, и тот бросил его в воду. «Ну, тут Братец Лис выпустил его хвост, и Братец Черепаха пошел ко дну – керблонкети-блинк!

Никакими буквами нельзя изобразить, какие звуки вылетели тут из горла у дядюшки Римуса. Это были такие чудные звуки, что мальчик переспросил:

– Как, как он пошел ко дну?

– Керблонкети-блинк!

– И утонул, дядюшка Римус?

– Кто? Старый Братец Черепаха? Да разве ты тонешь, когда мама кладет тебя в кроватку?

– Ну, нет, – задумчиво ответил Джоэль.

– Вот и Братец Черепаха не утонул. Потому что в воде он был дома, дружок. Керблонкети-блинк!»

В. Гауф

В холодный, неуютный, порой даже отталкивающий и уродливый мир мы попадаем при чтении сказок Вильгельма Гауфа (1802–1827).

Автор детально описывает безобразие своих персонажей, уродство в его сказках намного ярче, чем красота. Люди у Гауфа в большинстве своем бессердечны и злы. И таковы не только злодеи. Таковы и вполне обычные люди: они преследуют героев, смеются над ними, способны на подлость, предательство и обман. В «Маленьком Муке», например, это завистливые придворные, мальчишки, которые дразнят Мука, неблагодарный король. Все люди как будто враждебны герою. Неудивительно, что одним из итогов его приключений стало то, что он живет «совсем одиноко, ибо он презирает людей».

Гауф иногда пытается убежать от этого мира, рисуя идиллические картины как прошлого (двор Гарун аль-Рашида в «Приключениях Саида»), так и современности («Шпессартская харчевня»). Но картины эти не настолько убедительны, как повара и базарные торговки, издевающиеся над уродством карлика («Карлик Нос»), или старушка, которая созывает на пир кошек и злобно хохочет над мальчиком, желающим отведать предназначенной для них похлебки («Маленький Мук»).

Герои Гауфа всегда надеются только на себя, хотя в его сказках и подчеркивается непрочность всего земного. К церкви писатель относится, по-видимому, прохладно: в сказках встречаются и положительные («Рассказ о гульдене с изображением оленя»), и отрицательные («Рассказ об отрубленной руке») образы священников.

Автора интересует то, что выходит за рамки повседневной жизни, то, что существует рядом с людьми и не замечается ими. Гауфа привлекает все тайное, волшебное.

Возможно, поэтому столь большое внимание уделяет он колдовству («О корабле привидений», «Карлик Нос», «Калиф-аист», «Холодное сердце», «Маленький Мук», «Стинфольская пещера», «Приключения Саида», «Сказка о мнимом принце»). Причем, наряду со злыми колдунами у него действуют и добрые (!).

Так, в «Рассказе о корабле привидений» старец Мулей с помощью заклинаний расколдовывает жутких призраков, и они умирают. В «Холодном сердце» добрый лесной дух Стеклянный Человечек выполняет два желания героя, несмотря на то что считает их вздорными. А делает он это потому, что Петер Мунк верно произносит заклинание, к тому же он родился в воскресенье с одиннадцати до двух часов пополудни, а значит, имеет право на три желания. В этой же сказке крест используется в качестве талисмана. Причем, в сказках Гауфа колдовство всегда действенно, спасти от него может только другое колдовство, найденное заклинание, магическое слово, волшебная травка и т. п.

Самое запоминающееся в сказках Гауфа – детальное описание ужасов, страшные сцены. Здесь и таинственный незнакомец в красном плаще; рука, отрубленная на плахе; отрезанная голова прекрасной девушки («Рассказ об отрубленной руке»); человеческие головы, которые колдунья вытаскивает из корзины вместо кочанов капусты («Карлик Нос»); сердца, которые бьются в специальных сосудах («Холодное сердце»); и многое другое.

Гауф писал свои сказки не ради изображения этих ужасов. Целью его произведений было, чтобы читатели, погрузившись в мир сказки, поднялись над повседневностью, увидели свою ограниченность, то, что мир, который так привычен, на самом деле полон таинственности.

Вполне очевиден смысл «Холодного сердца». «Лучше довольствоваться малым, чем обладать сокровищами и иметь холодное сердце!» – говорит Петер Мунк в конце сказки. Эта сказка, наверное, самая яркая из всего написанного Гауфом. Петер Мунк заключает договор со страшным Голландцем-Михелем, символизирующим в сказке нечистую силу, – он отдает ему свое живое сердце и получает взамен богатство, но сердце в его груди становится каменным. Петер делается жестоким, бессердечным ко всем, даже к родной матери. Под конец он убивает жену за то, что она подала нищему старику немного хлеба и вина. Но после этого с помощью Стеклянного Человечка он получает свое сердце обратно, раскаивается в содеянном, и его жена возвращается к нему живой и невредимой. Никакого религиозного смысла автор в произведение не вкладывает. Он сводит все к нравоучению. «Петер, ты был великим грешником. Деньги и безделье довели тебя до того, что сердце твое обратилось в камень и не знало больше ни радости, ни горя, ни раскаяния, ни милосердия». Как будто бы не было ни Голландца-Михеля, ни проданного сердца!

При этом Гауф наполняет эту историю таким леденящим ужасом, что ни о какой близости христианству и говорить не приходится. Когда Петер Мунк после убийства жены обвиняет во всем Стеклянного Человечка, мы становимся свидетелями следующей сцены: «Но не успел он это выговорить, как Стеклянный Человечек вырос и раздулся, сделался большим и широким, глаза у него стали величиною с тарелки, а рот превратился в раскаленную плавильную печь, из которой вырывалось пламя. Петер упал на колени и задрожал как осиновый лист – не помогло ему и его каменное сердце. Когтями коршуна вцепился лесной дух ему в затылок, перевернул его в воздухе, как ветер кружит сухой лист, и швырнул оземь так, что у него ребра затрещали».

Дети часто боятся сказок Гауфа, причем происходит это, даже если опускать в детских изданиях либо при чтении отдельные подробности или целые сцены. Общее тяжелое впечатление все равно не снимается. Сказки же, которые вызывают у детей страх, неприемлемы для детского чтения. Любопытно, что с последней мыслью был согласен сам Гауф.

Он считал вредными страшные рассказы, писал о том, что нельзя запугивать детей. Заслуживает внимания рассказ студента из «Шпессартской харчевни», которому явно сочувствует автор: «Я был веселым и живым мальчиком, может быть, даже несколько более беспокойным, чем этого хотелось моей кормилице. А она не знала другого средства заставить меня замолчать, как только пугать меня. Она рассказывала мне всякие страшные сказки о ведьмах и о злых духах, которые будто бы бродят по дому; и когда кошка поднимала возню на чердаке, она испуганно шептала мне: “Слышишь, сынок? Вот он опять ходит вверх и вниз по лестнице, – это мертвец! Голову свою он несет под мышкой, а глаза в голове горят как фонари; вместо пальцев у него когти, и если он кого поймает впотьмах, то непременно свернет ему голову”. <…>

Попадая в темную комнату, я зажмуривал глаза, – мне казалось, что сейчас мертвец подкрадется ко мне. Дошло до того, что я не соглашался один и без свечи выйти из комнаты, если снаружи было темно. <…> Но еще долгое время я не мог побороть в себе этот детский страх, а виновата в этом только моя глупая кормилица».

Стоит прислушаться к этому разумному предостережению писателя. Остается только сожалеть, что он сам его не услышал.

Э.Т.А. Гофман

Мир произведений Эрнста Теодора Амадея Гофмана (1776–1822) – страшный мир, лишенный радости и счастья, враждебный по отношению к человеку, мир больного, изломанного сознания, мир тьмы и хаоса, в котором нет Бога. Этот мир населен фантомами и призраками, в изображении которых Гофман, наверное, не знает себе равных в мировой литературе[7].

Друг писателя Юлиус Хитциг вспоминал: «Черта он поминал кстати и некстати, многое… в его произведениях проясняется благодаря такой вере. Его вечно преследовало предчувствие тайных ужасов, которые могут ворваться в его жизнь; двойников, всевозможных жутких призраков он в самом деле видел перед собою, описывая их». Известно, что часто Гофман по ночам, во время написания своих произведений, будил жену, чтобы ему не было так страшно. Свидетельство вполне красноречивое.

В сказках Гофмана размыта граница реальности. Обычное течение жизни может быть легко прервано из-за столкновения с миром таинственного. Любая, даже самая ничтожная, вещь может ввергнуть человека в череду загадочных приключений: рассыпанная корзина с яблоками («Золотой горшок»), выдернутая из земли спелая морковка («Королевская невеста»), купленная в магазине коробка с игрушками («Повелитель блох»).

Главные герои сказок Гофмана – это, как правило, люди необычные, странные, все они мечтатели, не понятые окружающими и чуждые действительности. В них есть тяга к чему-то чудесному, к тому, что выходит за пределы нормального мира, за рамки человеческого сознания. Поэтому их и ожидает встреча с неким другим, неземным миром. Но и потусторонний мир не является у писателя царством света и добра. В нем происходит постоянное сражение добрых и злых сил, в которое оказываются вовлечены и герои его сказок.

Причем добрые силы у Гофмана очень своеобразны. В «Золотом горшке», например, их представляет могущественный маг Саламандр, вынужденный прозябать среди людей под личиной архивариуса Линдгорста. В лучшем случае, у Гофмана добро эфемерно и почти беззащитно («Чудесное дитя»), в худшем – вообще не представлено («Песочный человек»).

Идеальный мир, по Гофману, также бывает призрачным и обманчивым, как и земной. В «Королевской невесте», например, девушка собирается выйти замуж за гнома, прельщенная прекрасными овощами, королевой которых она должна стать. Но вот что она видит в минуту прозрения вместо столь милых ее сердцу овощей: «Ив этой тине копошились и извивались уродливые жители земных недр. Жирные дождевые черви медленно сплетались друг с другом, в то время как похожие на жуков животные тяжело ползали, вытягивая короткие ножки; на спине у них сидели большие луковицы с уродливыми человеческими лицами, скалили зубы и косили мутные желтые глаза, стараясь запустить друг другу в длинные кривые носы когти, росшие у них возле самых ушей, и столкнуть в тину, меж тем как тощие, голые улитки, высовывая из болотной топи свои длинные рога, копошились друг на друге с отвратительной вялостью».

Обманчивость и земного, и потустороннего мира у Гофмана ведет к тому, что его герои, а вслед за ними и читатели, постепенно утрачивают чувство собственного «я». Границы сознания героев раздвигаются до такой степени, что персонажи близки к безумию. Гофман ведь всерьез полагал, что «навязчивая идея помешанного может быть часто не чем иным, как иронией бытия, предшествовавшего настоящему».

Конечно же, в таком мире торжество добра в финале выглядит несколько сомнительным.

Чаще всего это торжество пошлости и обыденности над мечтой и поэзией. Тогда писатель не скрывает своей иронии. В «Крошке Цахес» описывается женитьба студента Бальтазара на возлюбленной Кандиде. Причем, счастье молодых зависит от подаренного феей гребня, в котором невеста теряет способность сердиться, быть чем-то недовольной. Что ожидало бы эту супружескую чету без этого гребня, представить нетрудно – видимо, ничего хорошего. Здесь, очевидно, мы сталкиваемся с авторской иронией. В том же ключе выдержаны и многие другие финалы. Впрочем, когда герои добиваются всего, чего хотят, и это подается автором как счастье, финал все равно выглядит двусмысленным. В «Золотом горшке», например, прославляется

Ансельм, «счастливый, бросивший бремя обыденной жизни, смело поднявшийся на крыльях любви к прелестной Серпентине», а рассказчик, которому суждено продолжать обычное человеческое существование, называет себя несчастным и утешается только тем, что может наслаждаться этой историей. Но ведь Ансельм исчезает из этого мира навсегда, а его женитьба на змейке и обладание магическим золотым горшком выглядят довольно призрачно.

С тем же мы встречаемся и в «Щелкунчике». Мари вместе с племянником крестного царствуют в кукольной стране и наслаждаются марципанами и прочими сладостями и удовольствиями. Но оттого, что страна эта не настоящая, становится скорее страшно, чем радостно.

Сказка «Чудесное дитя» заканчивается тем, что после смерти отца дети вместе с матерью ведут жизнь, близкую к нищете, полную страданий и невзгод. Но «долго-долго они в сладких мечтах играли с чудесным дитятею, которое не переставало приносить им восхитительнейшие диковины своего родимого края». Вот какое утешение дает вместо веры своим героям Гофман – забвение земного горя в царстве грез и фантазий. Иллюзия подменяет подлинную радость, химера – настоящий мир.

При чтении произведений Гофмана часто не только детей и подростков, но и взрослых охватывает чувство страха. Человек в изображении писателя, утверждавшего, что «человеческая душа – это самая дивная на свете сказка» и что в ней заключен прекрасный мир, не является личностью в подлинном смысле этого слова. Его герои не свободны, они являются игрушками в руках различных таинственных сил.

Перед жуткими описаниями и сценами в его сказках меркнут даже сказки Гауфа. Вот бьются друг с другом колдунья и Саламандр вместе со своими магическими помощниками, и мы читаем, что «наконец попугай повалил кота на пол своими сильными крыльями и, проткнув его когтями так, что тот страшно застонал и завизжал в смертельной агонии, выколол ему острым клювом сверкающие глаза, откуда брызнула огненная жидкость».

Вот уродливый учитель, магистр Чернилли, который, пожимая руки детям, колет их руки иголкой. Он все время подъедает все отбросы, «противно гудит и жужжит», а впоследствии оказывается мухой, в которую превратился зловредный гном (!). Вот картина нападения гномов на человека: «И тут из всех кастрюль и со всех сковородок словно посыпалась дикая орда, и сотни маленьких уродцев, величиною с палец, кинулись со всех сторон на господина Дапсуля фон Цабельтау, повалили его навзничь в большое блюдо, заправили его, облив наваром из всех посудин и посыпав рублеными яйцами, мускатным цветом и тертыми сухарями».

Вот оживают выброшенные ранее мальчиком механические игрушки. «Они высунулись из куста, в который он их зашвырнул, и, уставясь на него мертвыми глазами, грозно размахивали ручонками».

И даже чудесная картина ожидания детьми Рождества, лучшая в сказочных произведениях Гофмана, только предваряет ужасы, которые будет переживать Мари в эту и в последующие ночи. Тут и часы, предупреждающие:

Тик-и-так, тик-и-так!

Не хрипите громко так!

Слышит все король мышиный…

Тут и крестный Дроссельмейер, который сидит на часах вместо совы, свесив полы своего желтого сюртука по обеим сторонам, словно крылья. Тут и мерзкий Мышиный Король, угрожающий девочке: «У нее по руке бегали ледяные лапки, и что-то шершавое и противное прикоснулось к щеке и запищало и завизжало прямо в ухо. На плече у нее сидел противный Мышиный Король; из семи его разверстых пастей текли кроваво-красные слюни».

С помощью подобных описаний Гофман стремился передать ощущения кошмара бытия, в котором смешаны сон и явь, видения и реальность, призраки и бытовые детали. Гофман пытается открыть перед читателем истину о мире и о человеке, но на деле разрушает то истинное представление о прекрасном Божьем мире, о человеке как творении Божьем, которое живет в сердце каждого человека. И мы видим мир искаженным, как в зеркале троллей из «Снежной королевы» Г.Х. Андерсена, в котором все доброе представало безобразным.

Чувство кошмара, с которым вынужден жить человек в этом мире, ярче всего описано Гофманом в «Песочном человеке». Перед нами талантливый юноша Натанаэль, которого в детстве няня запугала Песочным человеком: «Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, он швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклевывают глаза непослушным человеческим детям». На его чрезвычайно живое воображение, граничащее с болезненным, это оказало сильное влияние. «Вечером, как только загремят на лестнице шаги, я дрожал от тоски и ужаса. Мать ничего не могла добиться от меня, кроме прерываемых всхлипываниями криков: “Песочник!

Песочник!” <…> Песочный человек увлек меня на стезю чудесного, необычайного, куда так легко совратить детскую душу. Ничто так не любил я, как читать или слушать страшные истории о кобольдах, ведьмах, гномах и прочем; но над всеми властвовал Песочный человек, которого я беспрестанно рисовал повсюду, – на столах, шкафах, стенах, углем и мелом, в самых странных и отвратительных обличьях».

В этом отрывке Гофман с огромной художественной силой показывает нам, от чего необходимо в первую очередь беречь детей, к каким разрушительным последствиям приводит страх, запавший в сердце ребенка под влиянием запугивания родителей или воспитателей.

На самом деле неважно, кем и чем ребенка пугать: Песочным человеком, букой, ба-

бой-ягой, милиционером, зубным врачом, злой собакой, чужой тетей (или дядей) или Бармалеем. Когда и как это может всплыть в сознании ребенка – никому неизвестно. Одну девочку в 4 года, когда она не слушалась родителей, пугали бабой-ягой, и на нее это не оказывало никакого воздействия. Но в 9 лет эта девочка неожиданно начала панически бояться, что к ней в форточку залетит баба-яга, а ночью просыпалась от ужаса – ей казалось, что баба-яга заглядывает в окно.

Но Гофман совсем не собирался предостерегать читателей, изображая вредное влияние страшных рассказов на детское сознание. Рассказ няни о Песочнике, жуткие фантазии, возникающие в воображении героя, лишь предвосхищают встречу с настоящим Песочным человеком, выступающим под личиной адвоката Коппелиуса. Встречу, которая неизбежно должна произойти в жизни Натанаэля. Так проявилось в его жизни действие таинственных сил.

И реальный Песочник оказывается намного страшнее, чем в воображении: «Мне чудилось, что везде вокруг мелькает множество человеческих лиц, только без глаз, – вместо них ужасные, глубокие черные впадины. “Глаза сюда! Глаза!” – воскликнул Коппелиус глухим и грозным голосом. <…> И вот Коппелиус схватил меня. “А, звереныш! Звереныш! – заблеял он, скрежеща зубами, поднял меня и швырнул на очаг, так что пламя опалило мои волосы. – Теперь у нас есть глаза, глаза – чудесные детские глаза”, – так бормотал Коппелиус и, набрав в печи полные горсти раскаленных угольков, собирался бросить их мне в лицо».

И в финале сказки, когда «безумие впустило в него огненные свои когти и проникло в его душу, раздирая его мысли и чувства», Натанаэль пытается сбросить с башни свою невесту. А потом начинается настоящая бесовщина – он кричит: «Живей-живей-живей, – кружись, огненный круг, кружись, – веселей-веселей, куколка, прекрасная куколка, – живей, кружись-кружись!» За всем этим наблюдает адвокат Коппелиус, который объясняет желающим спустить юношу вниз: «Ха-ха, повремените малость, он спустится сам». Натанаэль видит его и с воплем «А… Глаза! Хорош глаза!» бросается вниз и погибает. Безумие под влиянием колдовских сил стремится к саморазрушению, самоуничтожению.

Но есть ли иной путь у человека в этом кошмарном мире, есть ли иной путь у человека, который живет с сознанием того, что Песочник реален и преследует его?

Творчество Э.Т.А. Гофмана похоже на страшный, болезненный сон, от которого хочешь очнуться, но не можешь. Пробудиться от такого кошмара, освободиться от наваждения возможно только с Божьей помощью. Но для этого нужно к Нему обратиться.

К. Кодлоди, Д. Макдональд

Среди сказочной литературы очень распространены нравоучительные произведения. Особенно часто встречались такие сказки в XIX веке. Для авторов этих произведений сам сюжет во многом является лишь аллегорией, то есть иносказанием, которое отсылает читателя к скрытому глубокому смыслу. Большинство нравоучительных сказок не пережило своего времени, но есть среди них и свои шедевры.

Один из них – «Приключения Пиноккио» Карло Коллоди (1826–1890). Эта книга, безусловно, близка христианству. История Пиноккио – это история о том, как «неблагодарный мальчишка», «довольно легкомысленный парень» стал хорошим, послушным ребенком. О том, как деревянный мальчик стал настоящим человеком. Это история бегства из родительского дома и пути в новый дом, в который герой входит вместе со своим отцом. Конечно же, это отсылка к евангельской притче о блудном сыне.

Писателю очень ярко удалось передать характер Пиноккио в начале повествования. Деревянный мальчик чрезвычайно доволен своей внешностью, горд собой, груб, ленив, хочет только «есть, спать, наслаждаться и с утра до вечера бродяжничать». Следование этому жизненному принципу и приводит мальчика ко многим несчастьям.

Но у Пиноккио «буйное доброе сердце», а «дети, у которых доброе сердце… найдут правильный путь». В конце он становится трудолюбивым, послушным, благодарным: отдает последние деньги больной Фее, выполняя тяжелую работу, получает по стакану молока в день для больного отца.

Но изображение Пиноккио в начале книги получилось у автора намного ярче и убедительнее, чем образ положительного мальчика, который может служить примером для подражания, в конце. Поэтому маленькие читатели скорее сочувствуют Пиноккио, когда он шалит и совершает нехорошие поступки, чем когда он раскаивается и вступает на верный жизненный путь. И их можно понять – ведь последнее в сказке выглядит едва ли не скучным. Так что получается, что книга не достигает того воспитательного эффекта, на который была рассчитана.

Кроме того, сказка перегружена морализаторством. Все поучения здесь носят безусловный характер, им действительно стоит последовать. Но, к сожалению, очень часто поучения как будто призваны запугивать детей. Сказка ведь написана для вразумления «неразумных и бессердечных детей», которые обязательно будут наказаны. Пиноккио недаром говорит: «Если бы мое несчастье хотя бы могло послужить уроком всем непослушным и ленивым мальчикам». Именно наказание становится лейтмотивом книги.

И автор, говоря совершенно верные вещи, иногда слишком сгущает краски, не подозревая о том, что детей прямое нравоучение в сказке, скорее, отталкивает[8].

Мы встречаемся в «Приключениях Пиноккио» с такими предупреждениями: «все ленивые мальчишки, которые отвернулись от книг и учителей и проводят свои дни в играх и развлечениях, рано или поздно должны стать ослами, все без исключения»[9].

Иногда назидательность доходит до крайности. Когда Пиноккио в гостях у Феи с лазурными волосами отказывается принимать лекарство, она велит внести для него пустой гроб (!). После же того, как он уступает, между ними происходит следующий диалог:

«– Почему же ты так долго заставлял себя упрашивать?

– Потому что мы, дети, всегда такие. Мы больше боимся лекарства, чем болезни.

– Стыдитесь! Дети должны знать, что хорошее лекарство, принятое вовремя, может их спасти от тяжелой болезни и даже от смерти».

Подобное нравоучение здесь выглядит неуместным – оно по своей мелочности несопоставимо с глубиной проблематики сказки. Надеяться же на то, что дети после прочтения этой сцены будут безропотно принимать лекарство, довольно наивно.

Финал сказки неоднозначен. С одной стороны, он окрашен в радужные тона. Пиноккио не только получает прощение «за прежние проделки», но и переселяется с отцом в новый уютный дом, потому что «скверные дети, становясь хорошими детьми, обретают способность делать все вокруг себя новым и прекрасным». А в довершение всего герой превращается в настоящего мальчика и очень счастлив. Но вот сцена, когда он смотрит на прислонившегося к стулу деревянного человечка, которым он был совсем недавно, вызывает у многих детей чувство дисгармонии, иногда им даже становится страшно. И эта реакция вполне объяснима. Вот это описание: «Голова его была свернута набок, руки безжизненно висели, а скрещенные ноги так сильно подогнулись, что нельзя было понять, каким образом он вообще может держаться в вертикальном положении». А ведь эта «большая деревянная кукла» – тот Пиноккио, которого уже успели полюбить читатели…

Русскому читателю известно и знаменитое переложение «Приключений Пиноккио» на русский язык, сделанное Алексеем Николаевичем Толстым (1882–1945). «Золотой ключик» и сказка Коллоди, совпадая до определенного момента, сильно друг от друга отличаются. У Толстого это, прежде всего, история о веселом, озорном деревянном мальчугане.

О глубине сказки А.Н. Толстого говорить не приходится, но отсутствие чрезмерной назидательности делает ее едва ли не более приемлемой для детского чтения, чем сказку К. Коллоди.

* * *

Безусловно, христианским писателем является живший в Англии Джорж Макдональд (1827–1905). Его сказки можно с некоторыми оговорками назвать нравоучительными проповедями. Так, одна из его лучших сказок «Невесомая принцесса» – история о том, как красивая, но эгоистичная наследница престола, полюбив человека, готового отдать ради нее жизнь, становится по-настоящему прекрасной. К тому же в этот момент разрушается заклятие злой колдуньи, и принцесса теряет свою невесомость и становится такой же, как все люди. Смысл этой аллегории очевиден – сострадание и любовь делают человека человеком, а кроме того, открывают перед ним возможность земного, обычного счастья. Эта сказка (что нельзя сказать обо всех сказках писателя) обладает легкостью, изяществом и остроумием.

«И это притяжение? За что вы его так славите? – сказала она принцу однажды, когда он в очередной раз помог ей встать с пола. – Честное слово, без него мне было гораздо удобнее.

– Нет, это не притяжение. Вот что такое притяжение, – ответил принц, поднял ее на руки и понес, осыпая поцелуями. – Вот это и есть притяжение.

– Так-то лучше, – сказала она. – Против такого притяжения я не возражаю».

Одна из самых известных сказок Макдональда – «Потерянная принцесса». Эта сказка-аллегория, поэтому ее иногда сложно понимать. Автор в конце замечает: «В ней много смыслов, а сколько – разберитесь сами. Если вам покажется, что у нее нет конца, я скажу вам, что не бывает окончательных историй». Писатель считает: «Того, что написано, будет много для тех, кто читает лишь разумом, и достаточно для тех, кто задумается и вздохнет, закрывая книгу».

В центре книги – две гордые девочки: дочь короля – Розамунда и дочь пастуха – Агнес. Первой родители внушают, что она «не кто-нибудь», а второй – восхищаются, что бы она ни сделала.

Обе они считают, что «их капризы и прихоти важнее всего на свете». Обе попадают в дом мудрой женщины, которая, чтобы помочь им избавиться от гордыни, заставляет пройти через множество испытаний. Принцесса, гордость которой наяву, снаружи, и которая так привыкла к тому, чтобы быть плохой, «что не отличала добро от зла», в конце понимает, что была нехорошей, и называет себя «жалким, гадким, грубым, капризным созданием». Для нее это только начало пути, на котором она «должна делать добро, когда не хочется, и не должна делать зло, когда хочется», пути к той Розамунде, какой она должна быть, какой сотворена Богом.

Агнес же, в которой главным было «уверенное самодовольство», остается такой, какой была, и мудрая женщина от нее отступается – человек ведь свободен, и против воли спасти его невозможно. Хотя это утверждение в сказке звучит довольно мрачно. Финал тоже не оставляет радостного чувства.

«Потерянная принцесса» – сказка, которая заставляет задуматься об очень серьезных вопросах. Хотя иногда размышления Макдональда слишком сложны для понимания, а аллегорический смысл остается неясным. При этом сказка изобилует авторскими разъяснениями происходящего, их нравственной оценкой. Это выглядит нарочито и портит сказку. Так, в тексте можно встретить рассуждения о «ветхом, призрачном “я” человека, о том, что у гордой девочки “нынешнее тело выросло бы красивым с виду, но другое тело, невидимое – то, что выйдет на свет после смерти, – искорежилось бы словно куст, который сотни лет уродуют и бьют соленые морские ветры”. Эти мысли представляются недоступными для детского понимания[10].

Аллегории и размышления писателя оказываются такими же сложными, как сложны, а порой и пугающи, испытания Агнес и Розамунды.

Но есть в сказке Макдональда и простые, ясные мысли, которые доступны пониманию и взрослого, и ребенка. Трудно не согласиться, например, со следующей фразой: «Никто не может стать настоящей принцессой, пока не сумеет научиться властвовать собой, другими словами – делать то, что делать не хочется. Да, пока нашими действиями правит настроение, мы – рабы, а не властители»[11].

О. Уайльд

В своем творчестве английский писатель Оскар Уайльд (1854–1900) декларировал принципы эстетизма. «Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или плохо написанные. <…> Не приписывайте художнику нездоровых тенденций: ему дозволено изображать все». Это утверждение бездуховности искусства, равно как и принципы аморализма, которые Уайльд исповедовал в повседневной жизни, не могли не сказаться и в его сказках.

Хотя есть у него и сказки, близкие христианству – «Счастливый принц» и «Великан-эгоист». Однако и в них присутствует какой-то трагический надлом, ощущение неизбывного одиночества. Даже эти произведения, наверное, не стоит читать детям. Лейтмотив «Счастливого принца» – людские страдания, которые, по мысли писателя, есть «самое удивительное в мире». Статуя принца, отдающая все свои сокровища беднякам и отправленная в переплавку, и птица, ради любви к принцу не улетевшая в теплые края и погибшая, оказываются для Бога самым ценным, что есть в городе.

В сказке «Великан-эгоист» за эгоизм человек наказывается пустотой сердца, а доброта получает заслуженную награду. Хотя следует заметить, что в этих сказках присутствуют излишняя сентиментальность и эстетическое любование страданием. В частности, в «Великане-эгоисте» говорится о мальчике с ранами на теле от гвоздей, которые «породила любовь». Этот несколько странный образ напоминает читателям о Христе, но производит болезненное впечатление.

В сказке «Мальчик-звезда» себялюбивый, гордый и жестокий по отношению к людям и животным герой, который «точно околдован своей красотой», не слушает слов священника: «Кто ты такой, что осмеливаешься приносить страдания в сотворенный Богом мир?» Он отрекается от матери, пришедшей в образе нищенки, и сам становится безобразным. Теперь от него отворачиваются птицы и звери, а люди потешаются над ним. Мальчик у всех спрашивает, где его мать, но узнает лишь, сколько горя он принес в этот мир. «Ты убил мою мать, может быть, ты разыскиваешь свою, чтобы убить ее тоже?» – так отвечает ему Белочка.

С этого момента начинается преображение героя. Он воспринимает происходящее как наказание за грех, стыдится своих прежних поступков, просит «прощения у всех Божьих тварей». Его путь в поисках родителей – это путь искупления. Поэтому мальчик «нигде никогда не встречал ни любви, ни сострадания, ни милосердия, весь мир обошелся с ним так же, как поступал он сам в дни своей гордыни». Мир этой сказки – жестокий мир, основанный на контрастах и одиночестве.

Но вот герой попадает в рабство к злому волшебнику и должен найти для него три золотые монеты – в противном случае его ожидает смерть. Монеты он находит с помощью зайчонка, которого раньше освободил из силков. Когда мальчик благодарит его, тот отвечает: «Как ты поступил со мной, так и я поступил с тобой». Очевидно, что эти слова связаны со словами Христа: «Итак, во всем как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». Три дня подряд вступает мальчик в город со своими монетами – и три раза отдает их прокаженному. Милосердие побеждает страх за свою жизнь. Пожертвовав собой ради первого, кто в нем нуждался, того, кто в Евангелии называется ближним, мальчик вновь становится прекрасным, находит своих родителей и впоследствии становится королем.

«Он был справедлив и милосерден ко всем. <…> Не дозволял никому обращаться жестоко с птицами и лесными зверями и всех учил добру, любви и милосердию. И он кормил голодных и сирых и одевал нагих, и в стране его всегда царили мир и благоденствие».

Но финал сказки придает ей мрачное звучание, перечеркивая все то светлое, что в ней есть: «Но правил он недолго. Слишком велики были его муки, слишком тяжкому подвергся он испытанию – и спустя три года он умер. А преемник его был тираном». В этом мире, несмотря на временное торжество добра, господствует зло.

В сказке «Соловей и роза» соловей своей удивительной песней и ценой своей гибели вызывает к жизни красную розу, за которую влюбленному студенту красавицей обещан танец на балу. Но жертва, принесенная соловьем ради настоящего чувства (а он всю жизнь воспевал любовь в песнях) оказывается напрасной. Искусство, по Уайльду, выше жизни, в нем есть жертвенность – тогда как в жизни торжествует пошлость.

Подобное неприятие мира с христианством не имеет ничего общего.

О. Уайльд – писатель-бунтарь, ему не нравится сложившийся в обществе порядок, он гневно обличает несправедливость мира («Молодой король», «Преданный друг» и другие сказки). Не устраивает писателя и позиция христианской Церкви: как ему кажется, она должна постоянно бороться с несправедливостью, изменить то, с чем был не согласен он. Отсюда – критика Церкви в сказках «Молодой король» и «Рыбак и его душа». В первой мы встречаемся с фразой: «Склонив голову, он молился, и священнослужители неслышно отошли от алтаря в своих неуклюжих ризах», – в этих словах противопоставление Божественной благодати и Церкви.

В сказке «Рыбак и его душа» герой, отрекшийся ради любви к морской деве от райского блаженства и отказавшийся от своей души, в конце, по сути дела, именуется святым, что признает и христианский священник (!). Любовь к красоте (в данном случае – неземной), готовность ради этого чувства всем пожертвовать, с точки зрения Уайльда, искупает все. Выглядит это в сказке довольно привлекательно, но вот сама природа этого чувства, те поступки, которые ради него совершает герой, представляются чрезвычайно сомнительными.

В сказке «День рождения инфанты» Уайльд ярко изображает силу зла.

История о том, как сердце безобразного карлика разорвалось от тоски и ужаса, – едва ли не самая талантливая сказка писателя. Уайльд с жутковатыми подробностями рассказывает, как минута высшего торжества юноши – участие в веселом празднике и любовь к юной инфанте, возникшая в его чистом сердце, – становится минутой страшного прозрения и унижения. Это происходит, когда он, впервые увидев свое изображение в зеркале, узнает о своем уродстве и понимает, что дети просто потешались над ним, а инфанта подарила ему розу ради шутки.

Сцена, когда над карликом, плачущим от горя, боли и стыда, смеется инфанта, – одна из самых страшных в произведении. Узнав же о том, что юноша мертв, она «нахмурилась, и ее прелестные губки, подобные розовым лепесткам, покривились в очаровательной презрительной гримаске.

– Впредь да не будет сердца у тех, кто приходит со мной играть!»

В этих сценах Уайльд не щадит своих читателей, он как будто смакует жуткие детали, желая, очевидно, произвести как можно более сильное впечатление[12].

Да и стоит ли ожидать другого от автора, для которого, по его собственным словам, порок и добродетель – материал для творчества. Всего лишь материал. Поэтому те произведения, где этот принцип у Уайльда не расходится с делом, детям читать не стоит.

С. Топелиус

Один из лучших сказочников XIX века, финский писатель Сакариас Топелиус (1818–1898) в «Предисловии для всех добрых детей», предваряющем сборник его сказок, приводит разговор птички с Ангелом о назначении художественного творчества.

«– Что же мне петь? – спросила птичка.

– Песни и сказки, – ответил Ангел. – Прославляй Бога; пой о Его могуществе и милосердии. Пой о красоте природы и мудрости Творца; пой о том, как Дух Божий проносится по всему миру и дает ему жизнь. Пой обо всем хорошем на земле, о благочестии и добродетели, о мужестве и правде, о кротости и милосердии. Пой о сиянии солнца, хотя бы даже в ночь печали; но пой всегда о высоком и благородном, чтобы в самых тяжелых и горьких испытаниях судьбы являлось напоминание о возвышенном».

В своих сказках Топелиус пытался донести до своих читателей, маленьких и больших, евангельские истины. Часто его сказки похожи на проповеди[13].

Одна из первых переводчиц сказок С. Топелиуса на русский язык М. Благовещенская писала, что их отличает «искренняя религиозность». Замечательный русский педагог конца XIX – начала XX в. Х.Д. Алчевская рекомендовала его сказки «всем тем, кто искренне дорожит возможностью поселить в душе ребенка религиозные верования, соединенные с любовью к человечеству и идеализацией добра и правды»[14].

Однако эти черты творчества писателя совершенно исчезли в пересказах его произведений, сделанных в советские годы А.И. Любарской. О религиозности автора при их чтении можно только догадываться. А.И. Любарская при пересказе опустила все, имеющее отношение к христианству, внесла в текст сказок многочисленные изменения.

В пересказе одной из лучших сказок Топелиуса «Сампо-лопаренок» есть следующий эпизод: мальчик Сампо, бросивший вызов отвратительному горному королю, укрывается от его гнева в домике школьного учителя, который не боится горного короля и поэтому сильнее его. В оригинале же Сампо прячется в доме священника, который совершает над некрещеным мальчиком таинство крещения. Когда же горный король требует открыть двери, говоря: «Язычники принадлежат мне», священник отвечает: «Отойди, нечистый дух, дух ночи и зимы, ибо над этим ребенком ты уже потерял власть». В сказке, таким образом, утверждается сила христианской веры; в пересказе же Любарской остается только ощущение силы человека, бросившего вызов злу[15].

То же происходит и с другими сказками Топелиуса в обработке Любарской. Например, один из героев сказки «Кнут-музыкант» г-н Петерман выглядит жадным богачом, который издевается над бедным мальчиком Кнутом. В оригинале же это добрый, благородный человек, который собирается мальчику помочь. «Знаешь ли ты, что тот может назваться героем, кто способен преодолевать свои желания и отрекаться от самого необходимого, к чему влекут нас наши привычки и склонности», – поучает он мальчика.

И не потому ли Кнуту удалось преодолеть все испытания и выбраться невидимым из заколдованного леса, что он по дороге повторял урок из катехизиса? (В пересказе Любарской, конечно же, мальчик обязан всем только своей сметливости.)

Пересказы Любарской настолько сильно отличаются от оригинала, что могут считаться самостоятельными произведениями. К счастью, существуют дореволюционные (Благовещенской, Гурьевой и Гранстрем, неизвестного переводчика) и современные (Беляковой, Брауде) переводы сказок Топелиуса.

Писатель считал, что голос Бога «доносится к нам не только в звуках псалмов, но также в щебетанье птиц, в журчанье ручья и в невинных играх детей». Поэтому именно дети становятся, обычно, главными героями сказок Топелиуса.

Дети в сказке «Береза и звездочка», несмотря на трудности пути, находят свой дом и своих родителей. Слышит Бог пронзительную молитву оказавшегося в одинокой лодке на море мальчика в сказке «Бьерн Скуг»: «Боже! Рука моя слаба, и я не могу бороться с бурным морем. Но Ты, о Господи, всемогущ и велик, Ты сильнее морских волн, буря слушается Твоих повелений. Ночь и смерть не причинят мне зла, если Ты запретишь им это».

Лучшим на свете в сказке «Слаще сладкого» называется сон невинного ребенка. Причем взрослый человек, как подчеркивается в сказке, тоже может быть «как дитя» – для этого ему нужно молиться, вести умеренную жизнь, прощать своих ближних. Дети вносят в нашу жизнь радость и свет: по Топелиусу, они ближе всех к Богу. Недаром в финале сказки «Две сосны» мы читаем: «Еще недавно я встретил двух таких детей, и, дивное дело, куда бы они ни посмотрели, всюду проникал солнечный луч и озарял как пасмурное небо, так и печальные или равнодушные лица людей. Дети не подозревали этого сами, но невозможно было смотреть на малюток и не чувствовать той сердечной радости, какую испытывает всякий при виде невинности и доброты. Тогда начинает таять лед на оконном стекле, снег в сугробах и холод в черствых сердцах людей, и среди зимы настает цветущая весна. <…> За все это мы должны благодарить Всевышнего, по милости Которого весна и радость не перестали еще цвести для нас на земле».

Топелиус глубоко убежден: «Нет никого во всем широком свете, кто бы был настолько слаб, что не мог взять под свою защиту еще более слабое существо, нет такого бедного, кто не мог бы своей услугой обогатить другого. И каждый раз, когда он это делает, он хоть немного воздает Богу за его любовь, за любовь Того, Кто сжалился над нами всеми, и каждый раз он будет узнавать в себе то дитя, которое Спаситель взял на руки и благословил» («Рождественский подарок Ангелов»).

Главное в жизни, по Топелиусу, – быть милосердным, любить Бога и своих ближних. Об этом – многие сказки писателя («Великий вопрос», «Мирза и Мириам», «Звездоглазка», «Милосердный – богат» и другие).

Высший дар человеку – дар смирения. В сказке «Жемчужина Адальмины» принцесса роняет в воду жемчужину, а вместе с ней – красоту, богатство, ум. Но вместе с тем она перестает быть гордой и жестокосердной. У Адальмины теперь есть «доброе, смиренное сердце», которое не только помогает ей переносить выпавшие на ее долю испытания, но и приносит с собой «чистую совесть, невзыскательность, мир и душевный покой, доброту и любовь». «И куда бы Адальмина ни пошла, вокруг нее словно распространялось солнечное сияние, но сияние это исходило не от ее прекрасной внешности, как прежде, а от ее прекрасной души; добрые люди всегда озаряют все вокруг себя тихим светом, точно ангелы, которые опускаются на землю и осеняют людей своими большими, белыми крыльями». В финале же сказки к девушке возвращается ее жемчужина, а значит – красота, ум, богатство, любовь родителей и признание народа. Адальмина выходит замуж за принца. Земное счастье вернулось к ней во всей полноте. Но, как говорит в сказке народ, «жемчужина Адальмины прекрасна, но еще прекраснее смиренное сердце».

В сказках Топелиуса никогда не торжествует зло, а описание страданий не повергает в уныние. В «Ласточке из Египта», например, рассказчик с тоской размышляет о том, что после смерти человек исчезает бесследно. Но уже через мгновение его мысли принимают другое направление: «Надо любить Бога за все и оставаться молодым в душе. Тот, кто следует этому, походит на дерево: после каждой суровой зимы, когда опадают листья, наступает весна, новая, молодая, и почки распускаются. И что же, если мы и умрем? Ведь мы не умрем, и то, что в нас есть лучшего, лишь вступает в новую жизнь: после короткой зимы для души нашей наступает вечная весна».

Герои С. Топелиуса живут в прекрасном Божьем мире. Особенно ярко это показано в сказках «Святая ночь», «Солнечный луч в ноябре», «Береза и звездочка», «Канун Иванова дня». В последней есть строки, напоминающие сказку Г.Х. Андерсена[16].

«Колокол»: «Среди лета во всей природе совершается служение Богу, и тогда целый лес представляется храмом Божиим: над ним с небесного свода сияет лучезарное светило, там звонят голубые колокольчики, <…> а маленькие птички своими слабыми голосами беспрерывно распевают псалмы во славу Божию <…>

И птичьи псалмы имеют слова, но не каждый их понимает. Эти слова переняли птички от Божьих Ангелов, и эти слова говорят: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение».

Глава 2

Литературные сказки XX века

Л. Кэрролл, А.А. Милн, Д. Биссет, К. Грэм, Л.Ф. Баум, Д. Родари, Доктор Сьюз и другие

Удивительный мир предстает перед нами в сказках английского писателя Льюиса Кэрролла (1832–1898)[17] «Алиса в Стране Чудес» и «Алиса в Зазеркалье»[18].

Все вещи в нем узнаваемы, но в то же время как будто перевернуты вверх ногами. Законы здравого смысла, обычная логика в мире Кэрролла не действуют. В его сказках царит путаница и бессмыслица, в которой вот уже второй век разбираются самые разные читатели. Как верно заметил английский писатель XX века Гилберт Кит Честертон о Кэрролле: «Он не только учил детей стоять на голове; он учил стоять на голове и ученых». Кэрролл помогает своим читателям, маленьким и большим, на время отдохнуть от забот повседневности и преодолеть ограниченность рассудка, раскрепоститься и почувствовать себя свободными, увидеть мир заново.

Кэрролл погружает читателей в атмосферу праздника, которым являются, по справедливому замечанию Г.К. Честертона, его произведения. Его книги не учат детей ровным счетом ничему, они бесполезны, но в этом-то и заключается их польза. Сказки Кэрролла передают читателю чувство радости, безграничного удивления перед каждой частицей мироздания. А ведь именно с таким чувством встречают каждый день своей жизни маленькие дети. Так Алиса постоянно удивляется всему, что видит вокруг в Стране Чудес.

В статье «Алиса на сцене» Кэрролл писал: «Какой же ты была, Алиса, в глазах твоего приемного отца? Как ему описать тебя? Любящей, прежде всего любящей и нежной… а затем учтивой – учтивой по отношению ко всем, высокого ли, низкого ли рода, величественным или смешным, Королеве или Гусенице, словно сама она была королевской дочерью, а платье на ней чистого золота, и еще доверчивой, готовой принять все самое невероятное с той убежденностью, которая знакома лишь мечтателям, и, наконец, любознательной – любознательной до крайности, с тем вкусом к жизни, который доступен только счастливому детству, когда все ново и хорошо, а Грех и Печаль всего лишь слова – пустые слова, которые ничего не значат!»

Именно с образом Алисы, по справедливому замечанию Н. Демуровой, связана главная тема книги – тема тождества человека самому себе. Главный вопрос «Алисы» – тот, который задает девочке Синяя Гусеница: «Кто ты?» На него Алиса ответить не может, и он остается в сказке открытым. Ведь на вопрос, кто есть человек, может ответить лишь Тот, Кто его создал. Несмотря на все превращения, путаницу и нелепицы, Алиса ничуть не меняется, и в конце сказки она продолжает оставаться собой.

Нельзя согласиться с Н. Демуровой, которая отсюда делает вывод об арелигиозности Кэрролла. Разве чувствовать, понимать, что ты – это ты, не удивительная радость и разве в этом нет религиозного смысла?

Когда заканчиваешь чтение сказок Кэрролла, невольно задумываешься о той Стране Чудес, которая совсем не похожа на парадоксальный мир, нарисованный писателем. О той стране, у которой никогда не будет конца и где человек узнает ответ на вопрос: «Кто ты?»

* * *

Традицию парадоксальной литературной сказки продолжает английский писатель Алан Александер Милн (1882–1956). В сказке «Винни-Пух и все-все-все» он рисует мир безоблачного детства, в котором человеку доступны удивительные мгновения, когда, по выражению героя сказки, Кристофера Робина, «просто гуляешь, слушаешь то, что никто не слышит, и ни о чем не заботишься».

Герои этой книги постоянно играют (что неудивительно, ведь они сами – игрушки) вместе с Кристофером Робином: кого-нибудь выслеживают, что-нибудь ищут, просто ходят в гости друг к другу или же организуют «искпедицию» к Северному Полюсу. Не что иное, как веселая игра, и стихи Винни-Пуха, недаром он сам говорит, что «самый лучший способ писать стихи – позволять вещам становиться туда, куда они хотят». Медвежонок убежден, что «поэзия, кричалки – не такие вещи, которые вы находите, это вещи, которые находят на вас; и все, что вы можете сделать, – это пойти туда, где они могут вас найти».

И во всей сказке торжествует эта парадоксальная логика. Винни-Пух недаром говорит: «Кролик – он умный!.. У него настоящие мозги. Наверное, поэтому-то он никогда ни чего не понимает». Медведь, у которого голова сделана из опилок, в сказке Милна понимает намного больше, чем рассудительный Кролик с настоящими мозгами.

Есть в сказке Милна и по-настоящему грустные сцены. Изумительная по своему остроумию книга заканчивается пронзительной сценой прощания Кристофера Робина с детством. В ней присутствует ощущение того, что все на земле (в том числе и детство) имеет свой конец. Но образ детства остается с человеком навсегда. «Что бы ни случилось в жизни, здесь, в зачарованном месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком».

* * *

Сказки английского писателя Дональда Биссета (1911–1992) адресованы прежде всего маленьким детям, для которых основным занятием является игра. Поэтому странное поведение персонажей (а Биссет продолжает традиции Л. Кэрролла и А.А. Милна) объясняется тем, что они просто играют, как дети. Дракончик использует свой огонь, чтобы кипятить бабушке чайник, мальчик и тигр вместе гуляют и рычат друг на друга, лондонский туман мечтает посмотреть парад и переписывается с английской королевой, а носорог Сэми больше всего на свете любит печенье и ночью не может уснуть из-за крошек.

Персонажи веселых сказок Биссета, известные в России по сборнику «Забытый день рождения», по-детски доверчивы и добры, кем бы они ни были: людьми, животными, птицами, насекомыми или чем-нибудь другим. В этих сказках нет места злу, и конец всегда хороший. Поэтому поросенок Икар, подобно одноименному герою из греческой мифологии залетевший слишком высоко и опаливший свои крылья о солнце, не погибает, как его тезка, а бежит домой, к маме. Она же утешает его: «Не огорчайся, мой маленький Икар, ведь ты все-таки летал!», крепко обнимает и угощает чаем с пирожным и джемом.

Сказки Д. Биссета наполнены ощущением домашнего тепла и любви. В них очень тонко передано то чувство радости, важности каждого мгновения жизни, которым обладают, наверное, только дети.

* * *

Уютный и поэтичный мир природы рисует в своей книге «Ветер в ивах» английский писатель Кеннет Грэм (1859–1932).

Для писателя природа почти идеальна. Он даже порой противопоставляет ее людям. Недаром Барсук по поводу разрушенного города говорит: «Народы приходят, живут, процветают, строятся, а потом уходят. Таков их удел. А мы остаемся. <…> Мы можем на время уйти, переждать, перетерпеть, а потом появиться снова. Мы будем всегда».

Сам Грэм писал: «Что до животных, то я написал о тех, кого я знал в “Ветре в ивах”, ибо, в качестве их друга, чувствовал какой-то долг по отношению к ним. Каждое животное инстинктивно живет в согласии со своей природой. А потому оно живет мудро, обнаруживая превосходство по отношению к людской традиции. Животные никогда не поддаются искушению изменить своей природе. Другими словами, животные никогда не лгут. Все животные не лицемерят, все животные правдивы, а потому являются, в согласии со своей природой, красивыми и добрыми». Тем не менее, в сказке есть и пример трусости героев-животных, их подлости, глупости и даже тщеславия. Герои писателя очень далеки от настоящего природного мира. Все в их жизни, от привычек до домашней обстановки, напоминает жизнь людей. Да и характеры они имеют человеческие. Возможно, Грэм изображает лучших своих героев такими, какими он бы хотел видеть людей.

Но есть у Грэма то, что выше животных и выше природы. Это та музыка мироздания, которая в главе «Свирель у порога Зари» заставляет так трепетать сердца Рэтта и Крота. Играет на свирели Пан, языческий покровитель леса. Но в изображении Грэма Пан – не древнее божество, для него музыка Пана – это символ великой тайны природы, недоступной пониманию его героев, да и его самого.

В персонажах «Ветра в ивах» нет ничего особенно выдающегося, на первый взгляд, во многих из них даже можно заметить ряд эгоистических черт. Но они относятся друг к другу с любовью, готовы в любой момент забыть о себе и прийти друзьям на помощь.

С героями связаны многочисленные юмористические моменты книги. Чего стоит хотя бы неисправимый Тоуд (Жаб) с его бахвальством, увлечением автомобилями и побегом из тюрьмы под видом прачки!

Лучшее же, что есть в сказке Грэма, – это, наверное, изображение теплоты дома. И неважно, чей дом описывает автор – нору Барсука в Дремучем Лесу, домик Рэтта на Реке, подземелье Крота или замок Тоуда, – все они удивительно надежны, в них царят уют и гармония. Дом в сказке – это то, к чему всегда можно вернуться.

«Ветер в ивах» – очень светлая книга, после прочтения которой остается радостное чувство. И это неудивительно, ведь сам писатель считал, что дети должны читать о радостях жизни, а не предаваться воображаемым горестям и сантиментам. Писатель, по его мнению, должен «неизменно возвещать юным путешественникам, что в этой чудесной стране много радости, воздуха и света». Именно поэтому его сказка «Ветер в ивах» нужна детям.

* * *

В многочисленных сказках американского писателя Лаймена Фрэнка Баума (1856–1919) о волшебной стране Оз много приключений, злые герои всегда терпят поражение, а побеждают дружба, находчивость и смелость. Однако в стране Оз нет серьезных жизненных противоречий, нет места страданию. А все, даже самые трудные приключения, с легкостью преодолеваются героями. Страна Оз – это действительно страна, в которой читатель разного возраста может отдохнуть. В сказках Л.Ф. Баума происходит множество волшебных превращений, настолько удивительных, что кажется – еще чуть-чуть, и у читателей закружится голова. Так, герой одной из сказок, озорной мальчуган Тип, в финале оказывается заколдованной принцессой Озмой! Иногда у Баума волшебства становится слишком много, оно не всегда оправдано сюжетом. Перегружены сказки и множеством персонажей, которых с каждой новой книгой становится все больше. Но доброта произведений Баума, его любовь к детям искупают многочисленные недостатки.

«Дети обращаются к мистеру Бауму, когда хотят получить кусок вкусного пирога вместо водянистой овсянки», – пишет Р.Д. Брэдбери. И действительно, дети всегда получали от этих сказок такое удовольствие, что в своих письмах постоянно просили автора придумать новые истории о стране Оз. И он уступал их просьбам.

Популярность творчества Баума такова, что до сих пор в разных странах мира появляются продолжения этой сказочной эпопеи, написанные разными авторами.

Именно в этом ряду стоят сказки советского писателя А. Волкова (1900–1996) об Изумрудном городе.

Все лучшее в них заимствовано у Л.Ф. Баума. Это и яркие персонажи: девочка Элли (у Баума – Дороти), Трусливый Лев, Железный Дровосек, Страшила, Капитан, волшебник, феи, механический человек. И многие волшебные предметы: порошок, превращающий неживое в живое, вода забвения и другие.

Первая книга Волкова «Волшебник Изумрудного города», являющаяся пересказом на русский язык сказки Баума «Дороти в стране Оз», безусловно, хорошая, хотя и несколько уступает оригиналу.

Другие же книги Волкова, являющиеся его собственными произведениями, лишены легкости и обаяния сказок Баума.

Так, появляется социальная проблематика (у Баума она вовсе отсутствует): критикуется богатство, милитаризм, рабство, колониализм. В одной из сказок описывается, как жителей отравили желтым туманом, после чего выстроились очереди на аптечные пункты за зелеными фильтрами. Автор здесь явно намекает на оружие массового поражения. В сказке подобное выглядит неуместным.

От книги к книге все старые персонажи становятся скучнее, а новые – невыразительны. Единственный яркий оригинальный персонаж сказок Волкова – Урфин Джюс – во второй книге производит довольно мрачное впечатление.

Когда же он неожиданно перевоспитался, то стал совсем блеклым. Появляются у Волкова и детали, разрушающие поэзию сказки. Так, герои видят все события по волшебному телевизору, сказка «Огненный бог марранов» заканчивается тем, что все самозабвенно играют в волейбол. В последней сказке появляются инопланетяне.

Иногда стиль автора начинает напоминать передовицы советских газет. Так, мы можем прочитать следующее: «Сомнения не было: захватнические планы Урфина Джюса провалились как на востоке, так и на западе». Или: «Кагги-Карр уступила ему полномочия и тепло поздравила с восстановлением на высоком посту».

Все это, конечно же, делает произведения А. Волкова местами неудобочитаемыми[19].

* * *

Лучшее, что есть в сказках итальянского писателя Джанни Родари (1920–1980), – чувство радости оттого, что живешь в этом мире. Большинство его сказок жизнерадостны, ведь сам писатель считал, что детская книга должна быть яркой и «веселой, как игрушка. А кроме того – неожиданной, с выдумкой, чтобы она годилась каждому». Это в полной мере относится к его собственным сказкам, которые писатель называл «игрушками из слов».

Сказки Родари – это праздник фантазии, солнца и красок.

Лучшие произведения Д. Родари – «Торт в небе», «Сказки, у которых три конца», «Джельсомино в стране лжецов», «Джип в телевизоре», «Приключения Чиполлино», «Сказки по телефону», двойственное впечатление оставляет «Путешествие Голубой стрелы». Менее удачны «Римские фантазии» и «Новогодний подарок». Неудачны «Жил-был дважды Барон Ламберто…» и «Планета новогодних елок» – утопия писателя.

При этом они лишены безоблачности, в них много внимания уделяется страданиям людей. Писатель относится к читателю как к равному, предоставляет свободу. Недаром в сборнике «Сказки, у которых три конца» Родари оставляет выбор за читателем и лишь в конце книги пишет, какой из вариантов финала лично он считает предпочтительным и почему. Именно эта свобода, то, что его образы порой намного ярче и убедительнее, чем авторское толкование, делает Родари замечательным сказочником, несмотря на ряд недостатков. Главный из них, по нашему мнению, заостренное внимание к социальной проблематике.

Д. Родари постоянно декларирует природное равенство людей, обличает несправедливости современного общества, в котором существует богатство и бедность. В не самой удачной из своих сказок, «Планете новогодних елок», писатель рисует планету, все обитатели которой счастливы: трудятся, получая от работы удовольствие, не имеют собственности, не знают слова «убийство». Это явно напоминает мечту социалистов об устройстве общества. Родари довольно туманно объясняет, как добиться того же на Земле – начать должны дети. Подобная наивная надежда не учитывает ни греховности человека, ни свободы воли.

По своим убеждениям Родари был социалистом – он верил в возможность устройства идеального общества. Он писал: «Под влиянием самой жизни в моей голове созрели определенные идеи, я участник движения, которое занимает в истории свое место и ведет борьбу в определенном направлении».

Взгляды писателя едва не портят даже самые лучшие произведения. Например, в «Приключениях Чиполлино», «Джельсомино в стране лжецов» герои, по сути дела, устраивают революционные восстания. «Приключения Чиполлино» заканчиваются следующей фразой: «Правда, есть еще на свете другие замки и другие дармоеды, кроме принца Лимона и сеньора Помидора, но и этих господ когда-нибудь выгонят, а в их парках будут играть дети». При этом заразительное веселье этой сказки, замечательные образы Чиполлино, Вишенки, Редисочки, кума Тыквы и другие перекрывают социальный пафос и позволяют наслаждаться сказкой. Недаром она так любима детьми[20].

Но много замечательных сцен с участием игрушек: очень интересно описывается их побег и путешествие в новогоднюю ночь по Риму. В сказке «Путешествие Голубой стрелы», чтобы подчеркнуть несправедливость бедности, заставить читателя содрогнуться от ужаса, Родари рисует картины детской нищеты, детства без игрушек и праздника. Для детской сказки их здесь слишком много. Особенно страшна сцена, в которой описывается замерзшая в ночь под Новый год девочка с куклой на руках. Этот эпизод напоминает сказку Г.Х. Андерсена «Девочка со спичками». Но у Андерсена сказка имеет религиозный смысл, тогда как у Родари сцена поражает своей безысходностью.

Чудесная сказка «Торт в небе» заканчивается размышлениями автора о том, что человечеству вместо изготовления оружия нужно накормить голодных. Мысль, безусловно, хорошая, но разве антивоенный памфлет совместим с детской сказкой? Тем не менее эту сказку дети обычно читают с огромным интересом, ведь речь в ней идет о том, как над предместьем Рима в воздухе появился торт, который по ошибке получился вместо новейшей бомбы. Сказка настолько увлекательна, а описания торта настолько яркие, что читателям невольно хочется присоединиться к детям и взрослым, которые его в сказке поедают. Недаром предисловие к русскому изданию своих сказок Родари закончил фразой: «Приятного аппетита!» Ведь детские книги, по его мнению, должны быть еще и «вкусными».

Есть еще много замечательных сказок, которые необходимо упомянуть в этой главе. Это сказки англичанина Доктора Сьюза о добром слоне Хортоне, высидевшем птичье яйцо. Замечательна сказка Доктора Сьюза «Слон Хортон высиживает яйцо» о слоне, который дал обещание сидеть на птичьем яйце и держит его, несмотря на обстоятельства: бурю, насмешки, угрозы охотников:

Сидел на гнезде – и еще посижу.

Птенец не погибнет. Я слово сдержу!..

Он готов пожертвовать своей жизнью, чтобы сдержать слово и спасти жизнь птенца. И в награду из яйца появляется птенец с хоботом.

Но так и обязано было случиться!

Обязано!.. Так и случилось в конце,

Ведь это же Хортон сидел на яйце.

Сказки английского писателя Хью Лофтинга о докторе Дулитле, лечившем птиц и зверей и приходящем на помощь по первому зову. (У нас они больше известны в переделке К. Чуковского под названием «Доктор Айболит».)

Это прекрасные сказки норвежского писателя Т. Эгнера. Одна из них – «Разбойники из Кардамона» – о замечательном городе, в котором все дружили, и перевоспитавшихся разбойниках. Другая – «Приключения в лесу Елки-на-Горке» – рассказывает о дружбе самых разных зверей: мышей, медведей, ежей и даже лис.

Это и сказки для самых маленьких: «Крошка Енот и тот, кто сидит в пруду» английской писательницы Л. Муур, «Про козленка, который умел считать до десяти» норвежского писателя А. Прейсна, «Тутта Карлссон Первая и Единственная, Людвиг XIV и другие» шведского писателя Я. Экхольма, сказки английской писательницы Энн Хогарт об ослике Мафине и его друзьях, замечательны также сказки американского писателя Э.Б. Уайта «Стюарт Литл» и «Паутинка Шарлотты», английской писательницы Э. Несбит, австрийского писателя Ф. Зальтена, «Добывайки» английской писательницы М. Нортон. Интересна также сказка английской писательницы М. Стюарт «Маленькая метла», где девочка с мальчиком разрушают школу колдовства. (Эту сказку было бы интересно сравнить с «Гарри Поттером».)

Список этот далеко не полон. Все эти истории обычно нравятся детям младшего возраста, а некоторые (Э. Несбит, Ф. Зальтена, М. Стюарт, М. Энде) с удовольствием читаются позже.

Д. Барри, П. Трэверс, Т. Янссон

Главный герой сказок английского писателя Джеймса Барри (1860–1937) «Питер Пэн в Кенсингтонском саду» и «Питер Пэн и Венди» – мальчик, который не хотел вырастать. Питер Пэн – вечный ребенок, живущий без забот и болезней. Его неукротимая энергия находит выход в постоянной игре, в которую он вовлекает всех окружающих его детей. Питер дарит им то ощущение праздника, с каким живет сам. Недаром он говорит о себе: «Я юность, я – радость!»

Питер Пэн живет одним мгновением. Он не помнит того, что было некоторое время назад, не признает воспоминаний и вчерашнего дня, чувство времени для него не существует.

Остров, на котором Питер Пэн живет, вполне ему под стать. Это остров мечты, где оживают детские грезы и любимые персонажи детских игр (пираты, индейцы, животные), недаром он называется Небывалый. Это, конечно же, не реальный, а выдуманный, книжный мир. В нем нет настоящих страданий. Создается впечатление, что даже смерть на острове существует только понарошку, погибший просто выбывает из игры.

Но на острове Небывалом не все прекрасно и безоблачно.

Питер Пэн – эгоист, он все время думает только о себе. Так, мальчики, живущие на острове, иногда играли против своего желания, потому что Питер очень сердился, если кто-то выбывал из игры. Эти черты Питера Пэна ясно показывают, что он далеко не идеальный герой, каким может показаться на первый взгляд.

Но его эгоизм не делает его злодеем. Например, увидев глубокое горе миссис Дарлинг, он открывает форточку в детской, куда должны вскоре прилететь дети. Хотя ему очень хочется, чтобы они остались с ним.

Мир Питера Пэна – это мир одиночества. Семья, любовь мамы – это «единственное счастье, которое ему недоступно». Единственное, но какое! И оттого, что он сам позже добровольно откажется стать членом семьи Дарлинг, его сиротство не будет выглядеть менее пронзительным. Добровольное сиротство – ведь тоже трагедия. Хотя в сказке несколько раз навязчиво подчеркивается, что не надо жалеть Питера за то, что у него не было мамы, – это вызывает противоположный эффект.

Дети, живущие на острове, бесприютны. И, несмотря на общее веселье, обращает на себя внимание то, что им некому подоткнуть одеяло. Мальчики не помнят своих мам, хотя в глубине души по ним тоскуют. Недаром их любимая игра – игра в семью, где есть папа, мама и множество ребятишек. А любимая сказка – история о настоящей семье Дарлинг.

Семья Дарлинг и на самом деле замечательная семья, живущая в уютном домике.

Но при этом в сказке не раз говорится об улыбке миссис Дарлинг (любимой героини писателя), выражающей, очевидно, самую суть ее натуры. Только Питер Пэн находит ключ к улыбке миссис Дарлинг. Получается, что и мир семьи ущербен, как и мир острова Небывалый.

В сказке постоянно подчеркивается эгоизм детей по отношению к родителям, драматизм беззаветной родительской любви, которую дети не в силах понять и оценить по достоинству. Один из самых напряженных моментов сказки – история о том, как Питер решил вернуться к своей маме, полетел к ней, но окно было закрыто, а она крепко спала, обняв другого мальчика. Героем это воспринимается как предательство, а у других детей рассказ вызывает леденящий ужас. Страшно бывает и маленьким читателям сказки – ведь получается, что мама может забыть своего ребенка! Возможно, этим Барри предупреждает своих читателей о том, что необходимо платить родителям любовью за любовь. Иначе произойдет катастрофа.

Хотя в сказке «Питер Пэн и Венди», по сравнению со сказкой «Питер Пэн в Кэнсингтонском саду» – первым вариантом данного сюжета, этот эпизод существенно смягчен. Там автор после этого эпизода с горечью восклицает: «Эх, Питер! Все мы, совершившие непоправимую ошибку, вели бы себя совершенно иначе, если бы имели возможность повторить все сначала! <…> В этом мире возможность дается только один раз, по крайней мере большинству из нас. Мы подлетаем к окну, но уже поздно. Пробил Запретный Час. На окне железная решетка, и она не исчезнет вовек».

Здесь, желая того или нет, Барри как будто пытается опровергнуть евангельскую притчу о блудном сыне[21], в которой отец всегда ждет возвращения своего сына (как Бог ожидает к Себе всех людей).

«Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец и сжалился; и побежав, пал ему на шею и целовал его», – читаем в Евангелии.

Финал сказки наполнен пронзительной тоской. Плачет Венди, ставшая взрослой, встретившись с Питером вновь. При виде того, что она выросла, Питер кричит от ужаса. И хотя герой быстро утешается, найдя Венди замену в лице ее маленькой дочки Джейн, а затем, в свою очередь, ее дочки Маргарет – и так, видимо, до бесконечности, – но для Венди как будто все лучшее уже позади. Взрослея, человек утрачивает легкость. Недаром дети, дружившие с Питером, разучились летать, когда выросли. Во взрослой жизни нет праздника, поэзии. Последняя фраза сказки не оставляет читателю никакой надежды, хотя Барри, может быть, хочет высказать и нечто иное: «И так оно и будет продолжаться, пока дети веселы, бесхитростны и бессердечны».

Очевидно только одно – Барри говорит здесь не о том ребенке, на которого Христос в Евангелии призвал быть похожими всех людей.

П. Траверс

Уютный и прекрасный мир детства пытается изобразить в своих сказках о Мэри Поппинс английская писательница Памела Трэверс (1902–1997). Но, вопреки замыслу автора, идеальная няня, которая вносит в дом Бэнксов порядок и праздничную атмосферу, производит временами отталкивающее впечатление. Книга Трэверс и уютна и неуютна одновременно. Так, в главе «Миссис Корри» описание того, как из звездочек от имбирных пряников делают настоящие звезды, производит завораживающее впечатление, а странная старуха с дочками – пугающее.

Вокруг Мэри Поппинс всегда праздник, она открывает детям мир заново. Рядом с ней оживают поговорки из английского фольклорного сборника «Рифмы Матушки Гусыни». И мы сталкиваемся с миром «наоборот» (как у Кэрролла). Особенно ярко – в главах «Танцующая корова», «История Робертсона Эя», «Шиворот-навыворот», «Веселящий газ», «Кошка, которая смотрела на короля». И это, наверное, лучшие главы книги (наряду с «Мисс Ларки и ее Эндрю»),

Звезды устраивают цирковое представление, приходят в магазин за рождественскими подарками, оживают памятники и картины, а воздушные шары действительно летают по воздуху вместе с людьми.

Мэри Поппинс похожа на прекрасную фею из старинных сказок, но в ней есть что-то отстраненно-холодное, высокомерное, чужое. Недаром дети не только радуются ей, но и боятся. «Мэри Поппинс не сводила с Майкла пронзительного взгляда, и внезапно он почувствовал, что нельзя смотреть на Мэри Поппинс и не слушаться ее. Что-то странное, очень-очень необычное было в ней, одновременно и пугающее и веселящее!» Она любит детей (недаром носит на груди медальон с их фотографиями), но больше всех она, конечно же, любит саму себя. Мэри Поппинс не пропускает ни одного зеркала, чтобы не полюбоваться собой. Она видит в себе идеал и совершенство. «Мэри Поппинс была занята – она думала о Мэри Поппинс», – говорится в тексте.

Да и как ей о себе не думать, собой не любоваться, ведь «она была такой красивой и свежей, что походила на куклу с витрины магазина». Это, наверное, должно вызывать у читателей (особенно у девочек) восхищение, только почему-то от этого становится не по себе. Автор замечает, что она «не была лишена тщеславия и любила красиво выглядеть». Казалось бы, качество отрицательное, но далее П. Трэверс как будто оправдывает свою героиню: «Да и в самом деле, разве мог хоть кто-то выглядеть лучше ее, когда она шла по улице, держа в руке зонтик, ручка которого была сделана в форме головы попугая?»

Для героини в сказке нет никаких препятствий, она не знает неудач и поражений. «Она всегда получает то, что хочет, и так, как хочет», – говорят о ней. От той, кого страшная королевская кобра, повелительница Зоопарка, называет кузиной и дарит свою кожу, неудивительно слышать фразу: «Я могу все! И даже больше! Если захочу». Только вот здесь неизбежно возникает вопрос – а кто же она тогда такая?

Т. Янссон

Шведская писательница Туве Янссон (р. 1914) писала, что мир ее сказок о муми-троллях – это тот мир, в котором каждый из нас хотел бы побывать. Для нее самой эти сказки были бегством от проблем реального мира, которые, судя по ее произведениям для взрослого читателя, тяготили писательницу.

Мир, в котором живут муми-тролли и их многочисленные друзья, для писательницы действительно попытка изобразить уют дома, обаяние детства, гармонию человека с окружающим миром. В муми-доме таинственность кроется в обычных вещах и в любой момент может начаться приключение. Здесь царят дружба, взаимопомощь, любовь и гостеприимство. Недаром двери муми-дома всегда открыты для всех (в том числе и для ворчливого Ондатра, который всем недоволен). При этом у героев есть свои слабости, герои несовершенны, но они преодолевают свои недостатки ради друзей. Единственное злое существо в сказках – Морра, ничуть, в общем-то, не страшная. Она вызывает скорее жалость, чем страх. Создается впечатление, что Морра тоже стремится к теплу и уюту, но не может его достичь. Боятся же ее герои потому, что чувствуют в ней что-то чужое.

В первых двух сказках: «Муми-тролль и комета» и «Шляпа волшебника» – Т. Янссон в общем и целом удалось передать ощущение уютного мира, в последующих же книгах оно несколько теряется. Яркие характеры (Муми-тролль, Муми-мама, фрекен Снарк) становятся все более аморфными, они ничуть не меняются, повторяются похожие ситуации; все новые персонажи, странные, как и авторские рисунки, становятся менее интересными. Мир, лишенный серьезных происшествий (по крайней мере, у них всегда счастливый исход), созданный писательницей, постепенно становится скучным. А повествование – затянутым.

Во всех книгах Т. Янссон присутствует чувство тоски, одиночества, усиливающееся от сказки к сказке. От этого не спасают ни трогательные картины любви мамы и сына, ни описание веселых забав муми-тролля и его друзей, ни юмор сказок, ни образ мамы, разливающей кофе и тем самым разрешающей многие трудные ситуации. Мир, задуманный как мир-мечта, мир гармонии, становится в последних книгах серым и унылым.

Р. Киплинг

«Сказки просто так» и «Книги джунглей» английского писателя Редьярда Киплинга (1865–1936) – особенно любимы детьми.

В «Сказках просто так» читатель попадает в удивительный мир, когда у слона не было хобота, у кита – узкой глотки, а носорог носил свою кожу, застегнув ее на три пуговицы. В этом мире на наших глазах появляются первые броненосцы, верблюд получает свой горб и пишется первое письмо. В этих небольших сказках Киплинг отвечает на детские вопросы:

Пять тысяч Где, семь тысяч Как,

Сто тысяч Почему.

И эти ответы ничего общего не имеют с научными объяснениями. «Сказки просто так» открывают перед нами мир таким, каким мы его никогда не видели, открывают нам чудо мироздания.

Все сказки написаны в форме бесед с маленькими читателями. Киплинг ведет их с доверительной интонацией, обращаясь к детям, как к равным, оберегает детей от негативных впечатлений. Это особенно заметно в его пояснениях к собственным рисункам. Вот одно из них: «Черные пятна на островках – это обломки судов, потерпевших крушение в Красном море. Однако пассажиры все были спасены и благополучно вернулись домой».

Изображая суровую жизнь природы, а подчас и людей, Киплинг в «Книгах джунглей» удерживается в достаточно строгих рамках. Так, например, не описывается поедание обезьян удавом Каа, а последний даже просит Маугли удалиться, говоря: «Тебе не годится видеть то, что будет». Того, о чем, по мнению Киплинга, не годится читать детям, нет в его книге.

В «Книгах джунглей» 15 сказок, из которых 8 – это истории о мальчике Маугли, воспитанном волчьей стаей. Именно они наиболее известны. Все другие не менее увлекательны (за исключением разве что «Слуг королевы») и также рассказывают о смелости, верности, благородстве. Среди них, например, знаменитая сказка «Рикки-Тикки-Тави».

«Книги джунглей» – не рассказ натуралиста о жизни природы, а сказка о человеке и его месте в мире, о пути человека, о том, каким он должен быть. Награды и почести, которыми осыпает человека общество, писатель называет «мало полезными на этом… да и на том свете» («Чудо Пуран Бхагата»). Люди также далеки от идеала. Они бывают жестокими и несправедливыми, часто находятся во власти предрассудков, убивают ради золота и денег. По мнению же Маугли, деньги – это «то, что переходит из рук в руки и не становится теплей».

Тем не менее в людях есть то, что ставит их выше животного мира. Животные в «Книгах джунглей» служат человеку, несмотря на то, что считают его «самым беззащитным из всех живых существ». Но слушаются звери не всех людей – над Балдео волки потешаются, а Маугли избирают вожаком. Причина – в том, что Маугли является человеком в подлинном, по Киплингу, смысле этого слова.

Маугли бесстрашен и смел. Свободная воля ставит его выше законов природы, перед ним бессилен даже Закон джунглей, который в книге «много старше всех законов на земле».

Человек может быть подлинно велик. Недаром одно из лучших стихотворений Киплинга «Если» (в переводе М. Лозинского, который будет цитироваться ниже, оно называется «Заповедь») заканчивается строчками:

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неутомимый бег, —

Тогда весь мир ты примешь во владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

В «Прощальной песне», которой заканчиваются истории о Маугли и «Книга джунглей» в целом, Каа, Балу и Багира наставляют идущего к людям Маугли, чтобы он чтил и любил закон людей. Заключается же этот закон в следующем: не гневаться, бороться с обманом, быть бесстрашным и всегда готовым принять бой, открыто смотреть людям в глаза, следить за своими словами, быть честным, не ходить окольным путем, а идти только прямым, не хвастаться, не обижать слабых. Эти напутствия, перекликающиеся со стихотворением «Если», созвучны христианству. Но главное для всех христиан слово – любовь – не звучит ни в этой песне, ни в стихотворении. Это, наверное, не случайно. Да и Маугли, если посмотреть внимательнее, далеко не совершенен – он груб (его шутки с буйволом Месой довольно жестоки), мстителен (он мстит жителям деревни, пытавшимся убить его мать), хотя оказывается намного милосерднее волков. В нем нет смирения, наоборот, он горд. (Даже в «Прощальной песне» звучит слово «гордость» в положительном контексте.) Конечно же, это от христианства далеко.

Что же касается слова «любовь», то оно хоть и не произносится в «Прощальной песне», но постоянно присутствует в сказке. Маугли любят Багира, Балу, Каа и Акела, его мать Мессуа. Но наиболее удивительна любовь к нему Матери-волчицы, которой он дороже ее собственных волчат. Следует ли добавлять, что Маугли всех их любит в ответ и готов пожертвовать для них всем.

Э. Фарджон

В сказке «Золотой орел» садовник Лионелло говорит о своей жене, что «краше ее во всей

Италии нет». При этом читателю известно, что в ней нет ничего необычного, она курносая простушка. Но у английской писательницы Элинор Фарджон (1881–1965) все обычное – прекрасно. Весь мир для нее чудесен. И не имеет значения – прекрасный ли это сад, напоминающий нам о райском саде («Господин Ноготок»), или вокзал, куда мальчик Джонни отправляется покупать шоколадку («Всего за пенни»). Девочка Кристи находит удивительный цветок, у которого нет имени, поэтому ученые уничтожают его («Безымянный цветок»). Но сама Кристи, дожив до глубокой старости, продолжает вспоминать о цветке, а на вопрос о том, как он назывался, с улыбкой отвечает: «У него не было имени, но Господь знает, что творит».

На деревню с гор спускается кипящая лава – и люди бегут оттуда. Но маленькая девочка возвращается домой, чтобы поцеловать свое персиковое деревце, ведь она верит, что это убережет его от гибели. И лава отступает перед девочкой, спящей рядом со статуей святого Антония в обнимку со своим деревом. Огненный поток огибает ее и останавливается – люди же называют случившееся чудом («Девочка, поцеловавшая персиковое деревце»).

На острове, где живут одни бедные рыбаки, есть только одна ценность – прекрасный куст роз. Девочка Лоис вырывает его и закрывает им грязную лужу, чтобы добрая королева, приехавшая на остров, не замочила ног. Девочка жертвует самым дорогим для другого человека. Вскоре королева умирает. Проходит несколько лет, и отец девочки, отправившись вместе с другими жителями за новым кустом роз, застигнут на море страшной бурей. Спасение кажется невозможным. Священник вместе с детьми «молит Господа о спасении путников». И происходит чудо. Лоис видит над островом Королеву в бледном сиянии. «Она была далекая, точно прекрасный сон, и видная притом ясно-ясно, до последней черточки – как тогда в церкви, во время песнопений. Только теперь в ее глазах не стояли слезы». Королева бросает на море девять белых роз – и все благополучно добираются до острова («Чудо Бедного острова»).

Замечательны и сказки «Королевская дочка просит Луну с неба», «Ослик из Коннемары», «Серебрянка».

Любимые герои писательницы – дети. И даже взрослые персонажи ее сказок похожи на детей. Особенно это касается сказок о любви («Листвия», «Маленькая портниха» и «Щенок-спаниэль»),

«Маленькая портниха» – старая добрая сказка о золушке, только на новый лад. В этой сказке есть бедная девушка, есть король и королева, но нет волшебства и чудесных превращений. Нет ничего волшебного в том, что маленькая портниха шьет три сказочно прекрасных платья для бала-маскарада, на котором король должен выбрать себе невесту. Нет ничего волшебного в том, что маленькая портниха сама отвозит платья и показывает, как их носить, а пока она ждет приема – один молодой лакей танцует с ней вальс. Весь бал-маскарад длится три дня, и все три дня маленькая портниха шьет, отвозит платья и встречает лакея. Нет ничего волшебного в том, что от усталости она все происходящее воспринимает как сон. «В туманном полусне» едет она в снежно-белом платье на свою свадьбу и стоит у алтаря рука об руку с лакеем.

Сказка построена таким образом, что читатель ожидает увидеть в этом лакее короля. «Но лакей-то и в самом деле был лакеем». Однако для маленькой портнихи он лучше короля, потому что она его любит. Настоящий мир оказывается чудесней волшебной сказки.

Можно смело говорить о близости многих сказок Э. Фарджон христианству. Хотя она приняла крещение в 71 год, по ее творчеству можно судить о том, что она долго шла к этому великому событию.

Люди в ее сказках наделены удивительным даром – даром свободы. Они могут выбрать праздную жизнь, жизнь в свое удовольствие, тогда они превращаются в марионеток («День рождения Розауры»), А могут, оставив титулы и роскошь королевского дворца, бежать навстречу новой жизни: «Ведь и в этом мире есть место всякому – и тому, кто сидит во дворце, взаперти, и тому, кто бродит на просторах, на вольной воле» («Седьмая принцесса»).

И самый закоренелый злодей может измениться, как меняется под влиянием жены и дочки фермер Чердон («Добрый фермер»), И если раньше он отбирал у людей то, что им принадлежало, то теперь раздал все, что нажил за всю жизнь.

В итоге он разорился, начал работать батраком на своей бывшей ферме, но морщины на его лице разглаживаются, он глядит на дочь «новым, просветленным взглядом». Дочь же «верила в отца, верила в людей, и все ей было нипочем». Перед смертью Чердон «вверяет ее Господу» и умирает с легким сердцем. «Подкостье тем и прославилось, что жил там когда-то Добрый Фермер, который обездолил родную дочку ради чужих детей. Деревня помнила о Чердоне и гордилась им. Джейн не осталась обездоленной – отец оставил ей людскую доброту и благодарность, любой дом в деревне был теперь ее домом, у любого очага ей было тепло», – читаем в конце сказки.

Так то, что кажется глупостью и едва ли не безумием (раздать все деньги и оставить свою дочь без средств к существованию), на самом деле оказывается подвигом любви и милосердия, который искупает грех и преображает человека, открывая ему путь к вечному блаженству. В этой устремленности к вечности, к Богу и раскрывается в полной мере в человеке дар свободы.

Сказки о Гарри Поттере

Произведения английской писательницы Д. Роулинг – едва ли не самые популярные сказки последнего времени. Причина этой популярности, думается, проста. Герои сказок Роулинг, в общем-то, самые обычные дети. Но при этом они обладают почти неограниченными возможностями: могут летать по воздуху, перемещаться во времени и пространстве, каждый имеет свою волшебную палочку. Изучают они в школе магии Хогвартс не обычные, а волшебные предметы, учатся использовать различные заклятья.

Кроме того, интерес читателей к сказке поддерживает ловко закрученная интрига. Почти как в детективах, где главный вопрос: кто преступник, читателю предлагается в сказках до самого конца ломать голову над тем, кто хочет завладеть философским камнем, кто открыл тайную комнату или где Волермонт спрятал части своей души.

Привлекает читателей и образ главного героя – мальчика Гарри Поттера, в котором, казалось бы, нет ничего особенного. Он не обладает физической силой, носит очки. Но Гарри – прекрасный товарищ, у него сильная воля, он умен, честен, любит справедливость. К тому же, ему всегда удается выпутаться невредимым из любых сложных положений. Он, что называется, «в воде не тонет, в огне не горит».

Гарри Поттер – сирота, его родителей убил Темный Лорд, его сиротство постоянно подчеркивается на протяжении книги. Вновь и вновь, от первой до последней книги, напоминает нам автор об обстоятельствах убийства родителей – так что эти сцены, вызывающие жалость, сочувствие к герою, с каждой книгой становятся все навязчивей.

Книги Д. Роулинг были объявлены по всему миру литературным шедевром. Но это далеко не так. В художественном плане эти произведения довольно бледные, в них почти не разработана психология героев (она дается на примитивном уровне), хотя в книгах и уделяется большое внимание отношениям персонажей.

В сказках о Гарри Поттере присутствуют прямые литературные заимствования из других произведений. Приведем один пример. В книге «Гарри Поттер и узник Азбакана» герой спасает жизнь предателю Питеру Питтегрю: «Я поступаю так не ради тебя. Я уверен, мой отец не захотел бы, чтобы его лучшие друзья стали убийцами из-за такого, как ты», – говорит он. Директор Хогвартса Дамблдор полностью одобряет этот поступок: «Это был замечательный поступок – то, что ты спас жизнь Питтегрю! Это самые сокровенные глубины магии, Гарри, ее непостижимая суть… Но поверь: может быть, наступит день, когда ты будешь рад, что сохранил жизнь Питера Питтегрю». Очевидно, что перед нами переиначенная цитата из сказки Д.Р.Р. Толкина «Властелин колец». Только там Гэндальф говорит о прощении хоббитом Бильбо ничтожного Голлума. Неуместность подобной цитаты в «Гарри Поттере», думается, очевидна – произведения несопоставимы по художественному уровню, по глубине. Цитата из «Властелина колец» выглядит поэтому у Д. Роулинг едва ли не нелепо[22].

Книги Роулинг принадлежат к массовой литературе, которая рассчитана прежде всего на коммерческий успех у читателей. В ее сказках последовательно проводится идея борьбы со злом, но выглядит она, скорее, чисто внешней, привнесенной для большего успеха книги. Отсюда возникает некоторая путаница. Так, на протяжении трех первых книг подчеркивается, что Гарри остался в живых (и ему сейчас ничего не грозит), потому что его мать пожертвовала ради него жизнью. В четвертой же книге выясняется, что эта неуязвимость существовала только до поры до времени и мальчик стал уязвим для Темного Лорда.

В дальнейшем же подчеркивается, что Гарри делает сильнее и хранит от зла сила любви. «У тебя есть сила, которой никогда не было у Волдеморта. Ты можешь…

– Я знаю! – нетерпеливо произнес Гарри. – Я могу любить!» В сказке постоянно встречаются отсылки к Евангелию (например, строчки из книги «Гарри Поттер и дары смерти»: «Там, где твое сокровище, будет и твое сердце»), подчеркивается, что любовь сильнее магии. «Его знания остались ужасно неполными, Гарри! Вещи, которые Волдеморт не считал ценными, он и не пытался понять. О домовых эльфах, детских сказках, о любви, верности, чистоте Волдеморт ничего не знает и не понимает. Ничего. То, что это сильнее его, сильнее и богаче любой магии – это истина, которую он никогда не постигнет». Этим фрагментам очень хочется поверить и увидеть в сказке то светлое и прекрасное, что подчеркивается автором, но все это выглядит нарочито, в тексте явно привлекательнее выглядит интрига, а не что-то иное. Например, в сказке «Гарри Поттер и дары смерти» превращения Гарри и его друзей, поиски даров смерти, поединки с Пожирателями смерти выглядят намного интереснее, чем размышления героя о жизни и его беседа с Дамблдором о сущности бытия[23]. В книге же «Гарри Поттер и Орден Феникса» самой яркой сценой является эпизод битвы Пожирателей смерти с членами Ордена за обладание пророчеством о Гарри, которое, впрочем, оказывается предельно банальным. Эта сцена напоминает вполне заурядный боевик – весь интерес здесь сосредоточен на сражении как таковом, только вместо кулаков и оружия здесь выступают волшебные палочки и магические заклятья. Создается ощущение, что именно ради этого момента написана вся книга. Кроме того, Гарри на протяжении всех сказок отказывался применять заклятия черной магии, но в последней он применяет два из них (боли и подчинения), причем подается это в тексте как вполне оправданные действия, в этих эпизодах сочувствие читателей будет явно на стороне Гарри. Получается, что можно использовать зло для борьбы со злом, если к этому вынуждают обстоятельства. В финальном же поединке Гарри побеждает Волдеморта явно не только своей любовью, у него в руках оказывается самая мощная волшебная палочка всех времен и народов. Таким образом, в тексте возникают очевидные противоречия между заявленными идеями и их реализацией, но объяснение этому следует искать, повторимся, в коммерческой направленности сказки.

Писательница стремится считаться с интересами разного круга читателей – этим и объясняется присутствие в сказках сатирических выпадов в адрес бюрократии, государственной английской системы, журналистики. Видимо, на взрослого читателя рассчитаны и философские размышления, не отличающиеся ни яркостью, ни особой глубиной, а порой и вовсе сомнительные. Так, в книге «Гарри Поттер и философский камень» мы встречаемся с замечанием Дамблдора о том, что «для высокоорганизованного ума смерть – это очередное приключение». Не более и не менее. И звучит туманно, и смысла особого нет.

«Гарри Поттер» – настоящий книжный сериал. Поэтому интрига искусственно растянута на 7 книг, постоянно повторяются одни и те же ситуации. Это и поединки, и стычки Гарри с Малфоем, и ссоры Рона с Гермионой, и конфликты на уроках профессора Снейпа, и Дамблдор, который всегда появляется в гуще событий в последний момент и делает мудрое заключение. Причем это касается и последней сказки, в которой его уже нет в живых. Но для того, чтобы соблюсти определенную традицию, автор вводит сцену, где Дамблдор встречается с Гарри в месте, находящемся между жизнью и смертью.

Все это совершенно не меняется от книги к книге и утомляет все более.

Это, похоже, поняла и сама писательница, поэтому в книге «Гарри Поттер и Принц-Полу-кровка» сцены обучения в Хогвартсе сведены к минимуму и теряют существенное значение, а в последней книге герои вообще в Хогвартсе не учатся, там лишь разворачивается финальное сражение.

Поверхностно и односторонне изображаются у Д. Роулинг «маглы», обычные люди, «в чьих жилах нет волшебной крови» и которые не знают о существовании магов. Хотя постоянно подчеркивается, что положительные герои книги любят маглов, заступаются за них, отстаивают их интересы, но их образы в тексте даются преимущественно в ироническом освещении, они выглядят намного ниже волшебников. (Исключение здесь, конечно же, образ матери Гарри.) Особенно яркий пример – родственники Гарри, семейство Дурдслей. Их описание доведено до карикатуры. Бычья шея дяди Вернона, визгливый голос тетушки Петуньи, обжорство толстого Дадли, их постоянные издевательства над Гарри, соединенные с необыкновенным тупоумием, – все это повторяется из раза в раз. Но апофеозом является описание тетушки Мардж, приехавшей к Дурдс-леям в гости. «Смачно рыгнув, она похлопала себя по животу, которому под твидовым пиджаком было тесновато. <…> Тетя Мардж икнула, выбросив вперед руку, крошечные, налитые кровью глазки впились в Гарри».

В сказках Роулинг много страшных сцен, которые бьют по нервам читателей. Очевидно, что на впечатлительных детей они могут оказать чрезвычайно сильное воздействие. Так, в первой сказке изображается, как Квирелл пьет кровь убитого им единорога. Ужасен и финальный поединок Гарри с Квиреллом, в которого вселился Волдеморт: «Гарри готов был завопить от ужаса, но не смог выдавить из себя ни звука. Там, где должен был находиться затылок Квирелла, было лицо, самое страшное лицо, которое Гарри когда-либо видел. Оно было мертвенно-белым, вместо ноздрей были узкие щели, как у змеи, но страшнее всего были глаза – ярко-красные и свирепые».

Периодически описывается жутковатая сцена убийства родителей Гарри, которую он вновь и вновь переживает:

«Грудь у Гарри словно охватило ледяным обручем. И он снова услышал… Кто-то кричит… Голос женщины…

– Только не Гарри, пожалуйста, не надо!

– Отойди прочь, глупая девчонка… Прочь…

– Пожалуйста, только не Гарри… Убейте лучше меня, меня…

<…>

– Пожалуйста, только не Гарри, пожалейте…

Плач женщины… Чей-то пронзительный хохот».

Описываются в сказке и страшные дементоры – стражи тюрьмы Азкабан. Тем, кто с ними соприкасается, кажется, что они явились с того света. В Гарри они вселяют беспредельное отчаяние, ему кажется, «как будто никакой радости никогда больше не будет».

«Глаза Гарри метнулись вниз, к горлу подступила тошнота. Из-под плаща высунулась рука: лоснящаяся, сероватая, вся в слизи и в струпьях, как у долго находившегося в воде утопленника.

<…> То, что было под капюшоном, протяжно, с хрипом не то взвыло, не то вздохнуло, словно хотело засосать не только воздух, но вообще все вокруг.

Присутствующих обдало стужей. У Гарри перехватило дыхание. Мороз пробирался под кожу, в грудь, в самое сердце.

Глаза Гарри закатились. Он ничего не видел. Погрузился в холод. В уши хлынул поток воды. Его потащило вниз, вой усиливался».

Описывается и сцена «возрождения» Темного Лорда, где отрезают руку Питеру Питтегрю, убивают товарища Гарри, а у него самого берут кровь.

При этом в последних книгах подобные сцены перестают ужасать, даже смерть героев не производит уже особого впечатления, сказки все более становятся похожими на боевики, в которых смерть не выглядит пугающей, а интерес читателей сосредоточивается на процессе поединка.

В книгах «Гарри Поттер и тайная комната», «Гарри Поттер и кубок огня», «Гарри Поттер и Орден Феникса» постепенно, с каждой страницей, нагнетается ощущение ужаса. В первой из этих сказок жуткий василиск взглядом парализует нескольких учеников Хогвартса, со страниц пустого дневника Том Ридл (он же Волдеморт) будет беседовать с девочкой Джинни. Потом он живым сойдет с его страниц. Это напоминает сцены романов Стивена Кинга или сериала «Твин Пике». Присутствие подобных эпизодов во всех без исключения книгах Роулинг, то, что в них показана реальность магии, ее сила, делает эти произведения совсем не безобидными, как их часто пытаются представить.

Особенно это касается сказки «Гарри Поттер и кубок огня». Здесь есть сцены, где демонстрируется действенность страшных заклятий (боли, подчинения и смерти). Несмотря на то, что такие сцены производят отталкивающее впечатление, что писательница подчеркивает сугубо отрицательную оценку подобной магии, это не меняет сути дела.

Слишком ярко, впечатляюще показана мощь и эффективность заклятий. Это делает произведения Роулинг опасными для юных читателей, ведь независимо от желания автора сила зла выглядит завораживающе. Да и сама идея противопоставления черной и белой магии, на которой держится книга, выглядит чрезвычайно сомнительной. Ведь магия и есть магия, как бы красиво она порой ни называлась и как бы привлекательно ни выглядела.

А. Линдгрен

Шведскую писательницу Астрид Линдгрен (1907–2002) называют самой значительной сказочницей XX века. А. Линдгрен изменила сам жанр литературной сказки, она перенесла сказочный мир с его волшебством в современность.

В ее произведениях действуют самые обыкновенные дети со всеми их проблемами и недостатками. Вместо тридесятого царства, тридевятого государства А. Линдгрен раскрывает перед нами повседневный мир, мир, к которому мы привыкли, как сказку – и мы удивляемся и открываем его для себя как будто заново.

Сказка «Ронья, дочь разбойника» напоминает историю Ромео и Джульетты. Но Ронья и Бирк – не просто дети враждующих разбойничьих семей, полюбившие друг друга. Их любовь в сказке побеждает вражду.

Разбойники двух враждующих кланов делят мир на свое и чужое, не понимая, что все вокруг не им одним принадлежит. Поэтому Ронья требует от Бирка: «Хочу, чтобы ты оставил в покое моих лисят и убрался из моего леса!» Но, со временем, полюбив его, она поймет, что «весна для всех». Позже, когда Бирк и Ронья поссорятся, Бирк не сможет как обычно «просто так сидеть и радоваться и купаться в весне». Весенний вечер был прекрасен, как чудо Господне, но Бирк этого не замечал. Он не чувствовал весеннего аромата, не слышал пения птиц, не видел цветов и трав. Он чувствовал лишь боль обиды в груди. Чувство злости, обиды, вражды несовместимо с красотой мира, который окружает людей. Чтобы быть счастливым и радоваться весне, нужно жить не для себя, а для других. Так, в сказке главные герои поочередно спасают друг другу жизнь. А Ронья, чтобы выручить Бирка, даже добровольно отдается в руки врагов. Именно в этот момент любовь торжествует победу. После этого мы читаем, что «Ронья и Бирк смотрели друг другу в глаза, словно они были одни в Волчьем ущелье и вообще во всем мире». Героям уже не нужно слов, они с этого момента становятся как будто одним целым.

Но это удивительное ощущение куплено дорогой ценой. Ведь Ронья, прежде чем спасти Бирка, совершает страшный выбор – между ним и своим отцом Матиасом. Выбрав Бирка, она идет против воли отца и расплачивается за это. Отречение Матиаса от дочери, наверно, самый драматичный момент в сказке. Как же он совершил такой жестокий поступок? Ведь он любил Ронью. «Да, мальчишка, в этих вот маленьких ручонках ты держишь уже мое разбойничье сердце Не знаю, как это случилось, но так оно и есть», – говорил он. Ронья, одна в целом свете, пробудила в отце нежные, сокровенные чувства, о которых он сам даже не подозревал. Но вместе с тем, по всей видимости, Матиас почти боготворил свою дочь и хотел, чтобы она принадлежала только ему. Когда же Ронья предпочитает ему другого человека, да к тому же еще и сына злейшего врага, он воспринимает это как предательство и говорит, что у него нет дочери. Ведь Матиасу не знакомы библейские слова: «Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей…» Как пишет замечательный христианский педагог С.С. Куломзина: «Родители не должны считать свою любовь неким подарком ребенку, который, в свою очередь, должен быть благодарен им, как за благодеяние. <…> Любовь матери к ребенку наполняет ее жизнь, обогащает ее. Это любовь к чему-то большему, чем она сама, к тому, что ей уже не принадлежит. Ребенок вырастает и уходит от родителей. Жертвенный, христианский смысл родительской любви состоит в признании этого факта, в радостном согласии с правом ребенка на независимость».

Лишь спустя время Матиас из любви к дочери принимает ее выбор и так говорит отцу Бирка: «Я уже с этим смирился, и ты свыкнешься! Такие нынче пошли дети: что хотят, то и творят. Нам тут остается лишь смириться, хоть и нелегкое это дело!» Родители должны считаться с выбором своих детей и уважать его, иначе они рискуют их потерять. Матиас осознал это и обрел свою дочку вновь.

И в финале сказки Бирк и Ронья, отказавшиеся от того, чтобы стать разбойниками, встречают свою общую весну, которую Бог подарил всем и каждому в отдельности.

О том, что жизнь не кончается со смертью, о трогательной истории любви и верности двух братьев – сказка «Братья Львиное Сердце». О надежде на успокоение в Вечности ото всего, что «гнетет человека на земле», – «Солнечная полянка». О силе и торжестве жертвенной любви повествуют сказки «Звенит ли моя липа, поет ли мой соловушка» и «Рыцарь Нильс из дубовой рощи». В первой – девочка Малин из богадельни отдает свое сердце, чтобы зазвенела липа и «ко всем пришла радость». В сказке «Рыцарь Нильс» смертельно больной мальчик в горячечном бреду представляет себя рыцарем, сражающимся за короля. Во сне он освобождает его ценой собственной жизни, а наяву – выздоравливает. Так любовь оказывается сильнее смерти.

Одна из лучших, наверное, сказок А. Линдгрен – «Мио, мой Мио».

Это история мальчика Буссе, приемыша из Стокгольма, попавшего в чудесную страну. В стране Дальней сбылась его самая заветная мечта – он встретил своего отца. «Навстречу нам кто-то бежал вдоль берега. То был сам король. Стоило мне взглянуть на него, как я понял, что мой отец – король. Я в этом ничуть не сомневался. Отец широко раскинул руки, и я бросился в его объятия…» Сказка? Вымышленная страна? Конечно да. Но разве для каждого мальчика его отец – не сказочный король? Разве не счастлив каждый ребенок, когда отец раскрывает перед ним свои крепкие объятия? Разве не таков образ отца в глазах каждого, как в этой сказке король страны Дальней: величественный, умный, добрый, мужественный и справедливый?

Буссе, ставший в стране Дальней принцем Мио, обретает счастье, поэтому сад его отца, все, что он видит и слышит вокруг, кажется ему самым прекрасным. Отец же говорит: «Мне нравится пение птиц, нравится перезвон моих серебристых тополей, но больше всего люблю я слушать смех сына в моем саду». Эти слова потрясают мальчика, он совершает открытие, перевернувшее его жизнь. «И тут я впервые понял: мне нечего бояться отца. Что бы я ни сделал, он только посмотрит на меня своими добрыми глазами, вот как сейчас, когда он стоит, опираясь на плечо садовника, а белые птицы кружат над его головой…» Отец любит его и доверяет ему. Что бы ни делал Мио впоследствии, он будет стараться быть достойным этого. Поэтому Мио, преодолевая страх, отправится в страну мрака сражаться с жутким рыцарем Като и победит его.

Когда Мио после победы возвращается домой, происходит чудо – оживает девочка, которая погибла, чтобы помочь ему одержать верх над рыцарем Като. Но самое удивительное чудо в сказке – это встреча Мио с отцом. «Мы шли, держась за руки, отец и я.

Мой отец-король смотрел на меня сверху вниз и смеялся, а я смотрел на него снизу вверх и чувствовал себя таким счастливым.

– Мио, мой Мио! – сказал отец.

– Мио, мой Мио! – повторил он, пока мы в сумерках шли домой».

И перед нами как будто оживает лучшая картина нашего детства – «страна Дальняя, где шумят серебристые тополя, где костры освещают и согревают ночь, где так вкусен хлеб насущный и где у Буссе есть отец-король, которого он так любит и который так любит его».

Героев других сказок А. Линдгрен – Пеппи и Карлсона – объединяет то, что рядом с ними нет места скуке. В этих сказках писательница рисует удивительно светлый мир детства, поэтому, наверное, с их героями детям не хочется расставаться.

Пеппи Длинный Чулок – в общем-то обыкновенная девочка, она наделена только одним необычным свойством – недюжинной физической силой. Пеппи живет без родителей, она одинока, но это не превращается в сказке в трагедию. Потому что девочка твердо уверена, что ее мама живет на небе и смотрит на нее сверху, а папа, которого смыло за борт парохода, стал «негритянским королем». И неправда, что это выдумка девочки, утешающей себя подобными историями. Ее отец и на самом деле оказывается живым – во второй сказке он возвращается к Пеппи, а в третьей сама девочка вместе с друзьями едет на остров, которым он правит.

В центре этих сказок – история дружбы Пеппи с детьми Томми и Анникой. У них замечательная семья, но, как с горечью замечает героиня, «взрослые не умеют играть». Пеппи вносит в их жизнь постоянную новизну, побуждает удивляться всему вокруг. Так, по поводу обыкновенной консервной банки, попавшейся на дороге, она говорит детям: «Во-первых, в нее можно положить пряники, и тогда она превратится в прекрасную Банку с Пряниками. Во-вторых, в нее можно не класть пряников. И тогда она будет Банкой Без Пряников и, конечно, не будет такой прекрасной. Но все же не всем попадаются такие банки, это точно»[24].

С Пеппи Томми, Анника и другие дети учатся радоваться, понимать, что обычный мир необычен. Причем героиня делает это совершенно бескорыстно, забывая о себе. Увидев горе детей от предстоящей разлуки с ней, Пеппи отказывается ехать с отцом на его остров и остается с детьми. «Я не согласна с тем, чтобы хоть кто-нибудь на свете плакал из-за меня и чувствовал бы себя несчастным», – говорит она. И награда за ее доброе сердце – всеобщая любовь детей, то, что встречи с ней ждут как самого лучшего праздника.

Трилогия о Карлсоне – самое знаменитое произведение А. Линдгрен.

«– А мы не будем ждать Карлсона? – осторожно спросил Малыш.

Мама покачала головой:

– Нет, я думаю, ждать не стоит. Я уверена, что он сегодня не придет. И вообще, давай поставим на нем крест. Ведь у тебя же теперь есть Бимбо.

Конечно, теперь у Малыша был Бимбо, но все же он очень хотел, чтобы Карлсон пришел на его праздник».

Астрид Линдгрен едва ли не единственная писательница, которой настолько удалось изобразить мир счастливой семьи. Мир, в котором ребенок чувствует себя счастливым и защищенным. Недаром самый чудесный персонаж в сказке – мама. Обычно мы видим ее на кухне, в клетчатом переднике, она готовит что-то вкусное. «Малыш подошел к ней, чмокнул ее в полную руку и сказал:

– Как я люблю тебя, мамочка!

– Я очень рада, – сказала мама.

– Да… Я люблю тебя, потому что ты такая милая…»

С мамой Малыш доверительно делится своими переживаниями, к маме обращается за утешениями, без нее он не может представить своей жизни. Он по-детски эгоистично выражает это:

«Я хочу, чтобы ты стояла на кухне всякий раз, когда я прихожу из школы, и чтоб на тебе был клетчатый передник, и чтоб каждый день пекла плюшки». Образ мамы делает всю книгу теплой, доброй и ясной, как будто придает ей домашний уют.

В самом начале книги Малыш говорит, что он «вовсе не самый обыкновенный мальчик»[25], и мы, взрослые, понимаем, что за этим заявлением стоит непоколебимая уверенность в собственной неповторимости, которая у ребенка могла возникнуть только в счастливой семье. В семье, где к самому маленькому ребенку относятся с уважением и вниманием, где царит понимание и любовь. И именно потому, что у него в семье все благополучно, его не мучают детские страхи, не беспокоят неразрешимые проблемы, он может всерьез переживать из-за отсутствия собаки.

Неуловимыми штрихами, бережно и ненавязчиво писательница раскрывает нам, что составляет мир Малыша: у милой мамы можно по утрам посидеть на коленях, съесть свежую ватрушку и сочинить стишок; ему очень хочется быть похожим на папу, любит он своих брата и сестру, Боссе и Бетан. Только Бетан слишком быстро взрослеет или хочет повзрослеть. Поэтому она делает Малышу замечания, воспитывает его. Взрослость в изображении Линдгрен связана не с возрастом, а с игрой во взрослых. Людям, в какие-то моменты жизни, начинает казаться, что они должны чему-то учить в силу своего возраста. Так, мама, которая обычно понимает Малыша, становится непреклонной, когда заставляет его есть невкусный шпинат, потому что он очень полезен.

И только Карлсон, «мужчина в полном расцвете сил», всегда ведет себя как ребенок. «Их знакомство произошло в один из тех неудачных дней, когда быть малышом не доставляло никакой радости, хотя быть Малышом обычно чудесно». Карлсон – маленький, толстый человечек, который весь мир вокруг себя превращает в веселую игру.

И тем самым даже в самых строгих взрослых пробуждает ребенка. Домомучительница, как поначалу называл Малыш фрекен Бок, привыкла воспитывать детей:

«– Надеюсь, вы любите детей, фрекен Бок, да?

– О да, конечно, если они хорошо воспитаны, – ответила фрекен Бок и уставилась на Малыша.

И снова мама смутилась.

– Я не уверена, что Малыш хорошо воспитан, – пробормотала она.

– Он будет хорошо воспитан, – успокоила маму фрекен Бок. – Не беспокойтесь, у меня и дети быстро становятся шелковыми». Фрекен Бок давно забыла, что значит быть ребенком и беззаботно смеяться. И убедила себя, что «дети должны чувствовать твердую руку». Ее педагогическая система сводилась к набору бесчисленных назидательных штампов, произносимых с внушительным видом: «Все мучное портит аппетит», «Отправляйся в свою комнату и учи уроки», «Не болтай глупости». И она так и прожила бы скучную жизнь неудачницы, если бы Карлсон не помог ей вспомнить в себе ребенка. Ведь недаром после «низвождения» и «курощения» фрекен Бок хохотала.

«– Бедная фрекен Бок! – вздохнул Малыш. – Как вы себя чувствуете? Вам больно?

Фрекен Бок ответила не сразу, словно собираясь с мыслями:

– Мне кажется, у меня во всем теле нет ни одной целой косточки, – сказала она наконец. – Но болеть, пожалуй, ничего не болит… Вот только, когда смеюсь…

И она захохотала так, что кровать под ней затряслась».

Дядюшка Юлиус, приезд которого в семье Свантесонов воспринимался как настоящее бедствие, давно был стар душой. А своим ворчанием и раздражительностью убивал всякое веселье вокруг себя. Состарившись раньше времени, он с помощью докторов пытался сохранить (но скорее, найти) вкус к жизни. Но вторжение

Карлсона в его жизнь научило его радоваться. Неисправимый брюзга и скептик по-детски искренне поверил в сказки и добрых гномов. Карлсон, который приложил немало сил, чтобы дядюшка Юлиус своими глазами увидел сказочное существо, вовсе не высмеивает его. Скорее, он предлагает забавную игру и сам же охотно в нее играет. Играет охотно, зажигательно, так что невозможно оставаться безучастным. А вовлекаясь в игру, взрослые забывают о строгих, ворчливых масках, которые они надели, чтобы прикрыть свою незащищенность, и становятся сами собой. Они не сердятся на Карлсона, а радуются жизни. Да рассердиться на него никто по-настоящему и не может. Да и как можно сердиться на маленького толстого человечка, который, «до ушей вымазанный взбитыми сливками», сидит на полу и машет своей пухлой ручкой так, что хлопья сливок летят во все стороны?

И самое большое огорчение доставлял Малышу именно Карлсон. Карлсон, в которого никак не могли поверить мама и папа. Для полной гармонии ребенку необходимо, чтобы все в мире стояло на определенных местах и чтобы родители одобряли все, что он делает. Поэтому полное приятие жизни у Малыша наступает только после знакомства родителей и Карлсона.

«Папа, Боссе и Бетан стояли и молча глядели во все глаза.

– Видишь, мама, Карлсон все-таки пришел ко мне, – сказал Малыш. – Ой, какой у меня чудесный день рождения получился!»

М. Энде

Михаэль Энде (1929–1995) – один из самых лучших сказочников XX века.

Среди его сказок – дилогия о Джиме Пуговке («Приключения Джима Пуговки», «Джим Пуговка и Чертова Дюжина»), в которой соединяются увлекательные приключения, познавательные сведения о мире, яркие образы героев (нелепых пиратов, мальчика Джима, девочки Ли Ши, злобной драконихи фрау Зубнер, побежденной главным героем и ставшей Золотым Драконом Мудрости, смешного дракончика Непомука и других) и многочисленные юмористические сцены. Эти сказки – глубокие по смыслу и радостные по тону, что делает их привлекательными для детского чтения.

Удивительная девочка, противостоящая едва ли не в одиночку страшным людям в сером, похищающим человеческое время, – главная героиня философской сказки «Момо». Здесь мы сталкиваемся с критикой современного мира, из которого постепенно исчезают радость и любовь, творчество и чувство наполненности времени. Писатель разоблачает цивилизацию, где истинные ценности постепенно подменяются ложными, а жизнь людей становится бессмысленной и пустой. Противостоять этому могут только естественные человеческие привязанности, общение друг с другом, взаимное доверие и готовность пожертвовать собой ради других людей.

Самая лучшая сказка писателя – «Бесконечная история». Эту захватывающую историю можно разделить на две смысловые части. В первой – вместе с мальчиком Бастианом мы становимся свидетелями попыток жителей страны Фантазии спасти свою страну от страшного Ничто, куда постепенно исчезает все живое. Причина этого в том, что в мире людей оскудело творчество, люди перестали верить в чудо, ощущать реальность, подлинность невидимого мира, люди утратили способность быть детьми, и их жизнь тоже подобна этому Ничто. Теперь вся надежда Фантазии на человеческого ребенка, который должен прийти в этот мир и дать новое имя ее владычице Детской Королеве. Читателям кажется, что, когда Бастиан оказывается в Фантазии и дает королеве имя – Луниана, а Фантазия возрождается, сказка должна закончиться. Но этого не происходит, потому что речь в сказке идет не столько о Фантазии, сколько о Бастиане. И для него это только начало пути. Пути не в воображаемый мир, а, наоборот, – к самому себе.

Оказавшись в Фантазии, герой получил способность желать все, что захочет. И из толстого, слабого и некрасивого мальчика он превращается в сильного, красивого и выносливого юношу, равных которому нет во всей стране. Но последнее неудивительно, ведь он создает эту страну силой своего воображения. Он тратит свои желания на то, чтобы быть в глазах других лучше, чем на самом деле. Он становится самым мудрым, лучшим поэтом в Фантазии, но с каждым желанием он забывает себя настоящего, забывает того Бастиана, кого дразнили мальчишки за его неуклюжесть, кто самозабвенно читал на школьном чердаке «Бесконечную книгу», кто дал имя Детской Королеве. Тот мальчик мог дать ей имя, а нынешний Бастиан, хоть и утверждает, что способен придумать Королеве десяток новых имен, постепенно начинает терять способность к подлинному творчеству. Происходит это потому, что мир Фантазии связан со свободной волей человека. Бастиан тратит свои желания на то, чтобы доказать всем, что он лучше всех, выше всех в этом мире, он только самоутверждается, думает только о себе. И с каждым желанием он растрачивает то лучшее, что в нем есть. Так, после того, как Бастиан сильно обидел своего друга, у него «в этот миг погасло еще одно воспоминание – о том, что в человеческом мире он был когда-то ребенком». Человек должен быть ребенком – его глаза и сердце должны быть открыты миру, он должен удивляться и радоваться, а иначе он перестает быть человеком.

В желаниях Бастиана нет любви, поэтому они ведут в никуда, прочь от себя, в мир Ничто. Человек же, с точки зрения писателя, должен быть самим собой, воображение не должно уводить его в несуществующий мир. Недаром один из персонажей предупреждает Бастиана, что он не должен желать все подряд, единственный смысл свободы желаний, предоставленной герою, в том, чтобы познать свое подлинное желание. Таким образом, получается, что творчество, воображение должно вести человека не прочь от себя, а к себе, к подлинному миру. Тот же, кто, оказавшись в Фантазии, не смог победить тщеславия, жажды власти, гордости, кто решил, что всем он обязан не Детской Королеве, чьим именем все творил, а самому себе, и захотел присвоить себе эту власть, тот оказался в городе Старых королей – городе, в котором пребывают люди, утратившие дорогу в свой мир, – они утратили свои желания. Теперь их занятия – это бессмысленная игра в буквы, смысл которых они уже не в состоянии понять. К такому итогу мог прийти и Бастиан, но ему помогают верные друзья – Атрей и везучий дракон счастья Фухур.

Чтобы вернуться назад в свой мир, надо отрешиться от своих желаний, полюбить другого человека больше, чем себя. Тогда наступает перерождение – герой недаром омывается в живой воде и приносит ее часть в человеческий мир. Самая же пронзительная сцена в сказке – сцена встречи Бастиана с отцом. Именно любовь героя к отцу позволила ему вернуться в свой мир. Вернувшись из Фантазии, Бастиан становится другим человеком и вновь обретает семью.

«Он пил и пил, пока не утолил жажду. Радость переполняла его – радость жить и быть самим собой. Потому что теперь он снова знал, кто он такой и к какому Миру принадлежит. Он родился заново. И самое прекрасное было то, что теперь он хотел быть именно тем, кем он был. Если бы он мог выбирать из бесчисленных возможностей, он выбрал бы только эту одну. Теперь он знал: в мире есть тысячи тысяч радостей, но, в сущности, все они – одна-единственная радость: радость любить. Любить и радоваться – это одно и то же.

И потом, много лет спустя, когда Бастиан давно уже возвратился в свой Мир, когда он стал взрослым и даже старым, его никогда не покидала эта радость. В самое тяжелое время радость эта жила в глубине его сердца и заставляла его улыбаться, и утешала других людей».

О. Пройслер

Героями произведений лучшего из ныне живущих сказочников – немецкого писателя Отфрида Пройслера (р. 1923) – часто являются гномы, лешие, привидения, водяные, баба-яга. Все эти персонажи в фольклорных сказках и легендах относятся к нечисти, их происхождение связано с бесовскими силами. Но в литературных сказках, как правило, они не имеют с нечистой силой ничего общего.

Это художественные образы, являющиеся плодом воображения писателей и имеющие свой неповторимый облик и характер. Поэтому присутствие в сказках таких героев не может являться препятствием для чтения их детьми.

Сказки же Пройслера даже полезны детям. Потому что главные герои у него всегда добрые и вызывают живейшую симпатию читателей.

В сказках Пройслера нет ничего страшного для детей. Так, в сказке «Гном Хербе и его шляпа» в Ближнем Лесу все боятся жуткого чудища Плампача, которого никто никогда не видел. Считается, что он обитает в Дальнем Лесу. Но когда Хербе оказывается там и встречает лешего Цвоттеля, то выясняется, что там тоже боятся Плампача, но считают, что он живет в Ближнем Лесу. Таким образом, герои открывают для себя, что никакого чудища вовсе не существует. Причем радуются они этому, наверное, не меньше, чем маленькие читатели, которые следят за ходом сказки.

Если же в сказках Пройслера и встречается зло, то оно обязательно побеждается. Так происходит в сказке «Маленькая Баба-Яга», героиня которой, чтобы стать «хорошей», делает только добрые дела: устраивает праздник для лесных зверей, помогает старушкам, дружит с детьми, защищает обиженных. Злые же колдуньи, которые хотят за эти поступки ее наказать, в финале теряют свою колдовскую силу.

Совсем не страшен и «великий и злой волшебник Петрозилиус Цвакельман», который сидит на корточках на кухне своего замка и чистит картошку. Не страшен и разбойник Хотцен-плотц, который разговаривает грубым голосом, носит за поясом семь ножей и стреляет из перцового пистолета. Но он постоянно попадает в нелепые ситуации, а мальчишкам Сеппелю и Касперлю удается в конце концов засадить его за решетку (трилогия о разбойнике Хотценплотце).

От стихийных бедствий (дождя или ветра) всегда защитит большая шляпа гнома Хербе – стоит только пошире растянуть ее поля. Еще более надежное пристанище – дом, описанный Пройслером с любовью и теплотой. Он настолько уютен, что читателю хочется там побывать. Когда же ни шляпа, ни дом не помогут, тогда на помощь придут друзья-гномы. Они подкармливают прожорливого лешего, чтобы у Хербе остались запасы на зиму, в Новый год избавляют ото льда его избушку («Гном Хербе и леший»).

Дружбе у Пройслера всегда отводится первое место. Дружат в его сказках все: маленький водяной с деревенскими ребятами, маленькая баба-яга с детьми и вороном Абрахасом, маленькое привидение с филином Шуху. Дружба для писателя – то, без чего немыслима человеческая жизнь. Так же относятся к ней и его герои.

«Хербе вспомнил, как в такие же ненастные вечера он сидел у себя дома и слушал мерный шум дождя, радовался, что есть у него крыша над головой и сухая теплая постель.

Может ли быть что-нибудь лучше? Может! То, что с ним происходит сейчас, лучше. Разве не замечательно сидеть спиной к спине с хорошим другом и вместе слушать шум дождя и мокрого леса? Разве не чудесно знать, что в этом огромном мире у тебя есть друг и с ним ничего не страшно? Сидишь себе, молчишь, и на душе радостно и спокойно. Что же такое счастье, если не это?»

Сказки Пройслера обычно заканчиваются праздником. Это и танец маленького привидения на стенах замка, и пир Касперля и Сеппеля с бабушкой. «И совершенно неважно, что у них на столе – сливовый торт со взбитыми сливками или сардельки с кислой капустой, – они не променяют свое положение ни на что».

Особняком в творчестве писателя стоит его самое глубокое произведение – сказка «Крабат».

Если другие сказки Пройслера рассчитаны на детей 4-10 лет, то эту сказку, наверное, лучше читать не раньше 9-10 лет.

В ней утверждается необходимость борьбы со злом, показано, как можно его победить.

Действие сказки происходит на мельнице, которая, «притаившись в снегу, стоит мрачная и угрюмая, словно огромный злой зверь в ожидании добычи». Под стать ей и хозяин – мрачный одноглазый мельник, которого все называют Мастером. Это очень странное место. Зерно сюда никто не везет, муку никто не забирает, но подмастерья при этом с утра до ночи трудятся в поте лица.

В Страстную Пятницу, в новолуние, главный герой Крабат узнает, что он попал в школу чернокнижия. Посвящение его в ученики происходит в черной комнате. На столе у Мастера – череп, горящая красная свеча освещает Корактор – черную книгу, где собраны заклинания «искусства искусств» (магии). Она кощунственно подменяет здесь книгу книг – Библию. А ведь в Церкви читают в этот день о Распятии Христа.

Иногда на мельнице появляется таинственный Незнакомец в черном с красным пером, которого сам Мастер называет господином и боится. В голосе же Незнакомца «словно слились воедино полыханье огня и трескучий мороз». На подмастерьев он наводит ужас, при звуках его голоса героя «обдало холодом и тут же бросило в жар, словно вокруг него бушевало пламя». Крабату неясно, но читатели могут понять, что это – холод и жар ада и перед нами – нечистая сила, являющаяся подлинным источником и господином всяческого чернокнижия.

Пасхальную ночь подмастерья проводят вдвоем у крестов на могилах людей, погибших не своей смертью. А наутро рисуют обугленными щепками от креста на лбу знак Тайного братства. Позже проходят, согнувшись, под воловьим ярмом со словами: «Я покоряюсь силе Тайного братства», получают от Мастера две пощечины и говорят: «Буду повиноваться тебе, Мастер, и ныне и впредь». Здесь и надругательство над Крестом, и символическое признание себя рабом греха и смерти (воловье ярмо). И формулы веры не в Бога, а в Мастера, и темный знак на лбу вместо креста, который изображает священник. И все это – в день Воскресения Христова!

Ну а подмастерья? Все они – обманутые Мастером нищие парни, которые, соблазнившись тем, о чем они и мечтать раньше не могли (крышей над головой, куском хлеба, теплой одеждой), опрометчиво согласились, чтобы Мастер учил их не только молоть зерно, а и «еще чему другому». Все они, наверное, как Крабат, до поры до времени восторгались силой черной магии, «которой подвластны курфюсты и короли», считали, что колдовать «забавно и весело». Но постепенно подмастерья понимают, какова цена этой власти, видят, что колдовство имеет только разрушительную силу.

Каждую новогоднюю ночь гибнет один из них – его убивает Мастер. Ведь по договору с Незнакомцем он должен ежегодно приносить одного из двенадцати подмастерьев в жертву (наверное, это число здесь не случайно: количество учеников у Мастера кощунственно напоминает о числе апостолов) или же погибнуть сам.

Бежать с мельницы невозможно, все попытки заканчиваются неудачей – ведь она заколдована и хозяин на ней Мастер. Один только исход – смерть, но и она зависит от Мастера. О похоронах повествуют нарочито спокойные строки: «После полудня еловый гроб вынесли из дверей мельницы и направились к Пустоши.

Там и похоронили».

На этой мельнице как будто иначе и быть не может: ни отпевания, ни надгробных слов – ничего. И даже вспоминать об умерших вслух нельзя. Все это создает ощущение полной безысходности. Торжество зла выглядит окончательным и бесповоротным.

Но человек свободен – и как Крабат по своей воле пришел на мельницу (сам он перед тем, как войти, говорит: «Никто ведь не заставляет меня идти»), так позже стремится выбраться с мельницы. Но в одиночку ему это сделать не под силу. На помощь Крабату приходит друг – Юро. И Крабат узнает единственный путь, каким можно победить Мастера, освободиться от его власти. Девушка, которая любит одного из подмастерьев, должна потребовать у мельника своего жениха и узнать его из числа двенадцати. Если она узнает своего возлюбленного, тогда подмастерья забудут колдовское искусство и будут свободны, а Мастер погибнет. Если же нет – погибнет и девушка и ее жених.

Невеста Крабата, Певунья, приняла это условие. Образ Певуньи – самое светлое, что есть в сказке. С ее появлением к герою (да и к нам, читателям) как будто приближается небо, куда возносится в Пасхальную ночь ее высокий чистый девический голос. Певунья – удивительная девушка, тоненькая, высокая, с юным лицом и огромными прекрасными, добрыми, светлыми глазами в венце ресниц.

При первой же их встрече в Пасхальную ночь она смотрит на Крабата так, как будто ждала его всю жизнь.

«Она обмакнула краешек шали в кувшин с водой и молча, не торопясь, словно делала это всю жизнь, стерла со лба Крабата магический знак.

Крабат почувствовал себя так, будто с него смыли позорное клеймо. Как хорошо, что она есть на свете и стоит тут рядом и смотрит ему в глаза!»

Перед любовью чистой девушки отступает зло, магический знак (помните, что означает этот ритуал?) смывается, и Крабат, пусть пока только на короткое время, освобождается от власти Мастера.

Любовь к Певунье открывает перед Крабатом красоту мира, теперь для него даже на мельнице (а где найти место мрачнее?) – «мир вокруг с каждым днем все светлее».

Певунья соглашается на просьбу Крабата идти к Мастеру просто и искренне, как живет (а ведь она может погибнуть): «Моя жизнь мне не дороже твоей. Когда мне прийти к Мельнику?» Но зло не хочет отдавать своей добычи. И хозяин предлагает Крабату стать его преемником на мельнице, с тем чтобы потом сделаться богачом и вельможей и жить в свое полное удовольствие. Даже очередную жертву Мельник предлагает Крабату выбрать вместе. «Пусть это будет тот, кого не жалко. Лышко, к примеру», – говорит он. А ведь Лышко, казалось, и вправду заслуживает смерти: он, единственный среди подмастерьев, лгун, трус, доносчик, готов смеяться над чужим горем. Но не из животного ли страха перед тем, что будет в следующую новогоднюю ночь, он стал таким? Поэтому Лышко заслуживает скорее жалости. Крабат отказывается от этой подлой сделки: «Я, конечно, терпеть его не могу, но тут, на мельнице, он мой товарищ. Не хочу быть виновником его смерти. И соучастником не хочу – это одно и то же». Теперь Крабат должен умереть в Новый год, он – следующая жертва.

Но вот Певунья, в праздничной одежде, с белой лентой в волосах, приходит к Мастеру и требует отдать ей жениха. И дальше героям кажется, что все идет наперекосяк. Вместо того, к чему готовились Крабат и Юро, – другое испытание. Певунья должна узнать жениха с завязанными глазами. Они же думали, что Мастер превратит подмастерьев в воронов и велит спрятать голову под левое крыло, Крабат же, научившийся противостоять воле Хозяина, спрячет ее под правое. Теперь же все его колдовское умение ни к чему – чернокнижием не победить чернокнижия.

Но писатель показывает, что есть сила, перед которой зло бессильно.

«Певунья прошла вдоль ряда раз, другой. Крабат еле стоял на ногах. Он поплатится жизнью и жизнью Певуньи! Никогда еще он не испытывал такого страха:

“Я один виноват в ее смерти! Один только я…”

И тут свершилось!

Певунья, пройдя вдоль ряда в третий раз, протянула руку к Крабату.

– Это он!

– Уверена?

– Да! – сорвав с глаз платок, она приблизилась к Крабату. – Ты свободен!

<…> Крабат не мог слова вымолвить. Он будто окаменел.

Певунья обняла его за плечи, укутала своей шалью, теплой, мягкой.

– Идем, Крабат! – и повела его прочь с мельницы.

– <…> Как же тебе удалось? – спросил он, завидев сквозь редкие деревья огни Шварцхольма*.

– Как ты нашла меня среди всех парней?

– Я почувствовала твой страх… Страх за меня!

Как только они подошли к деревне, посыпал мелкий снег, легкий, мягкий, словно мука из огромного решета».

Настоящее волшебство – то, «которое идет из глубины любящего сердца, когда оно печалится о дорогом человеке», – утверждает писатель. Любовь, которая забывает о себе ради другого, «душу свою полагает за други своя», не может ошибиться. И перед ней бессилен и Мастер со всем его колдовским искусством,

Деревня, недалеко от которой расположена мельница.

и его господин со всеми силами тьмы. Мягкая шаль Певуньи укрывает Крабата от всех страданий, и они вместе идут туда, где идет снег; туда, где у них будет свой дом, своя семья; туда, где мир, созданный Богом для человека, ждет их, туда, где для Крабата и Певуньи начнется новая жизнь… И кто сможет усомниться, что она будет счастливой?..

В сказках О. Пройслера нет ни слова о Боге, но есть полное приятие сотворенного Им мира, вера в высокое предназначение человека, ощущение того, что эта прекрасная жизнь есть отблеск вечности. Сам писатель так говорит о цели своего творчества: «Я хотел бы показать, что такое дружба, что такое любовь, что такое доброжелательность, что безвыходные ситуации не всегда бывают безвыходны, что страхи, которые дети нередко испытывают, при более близком рассмотрении рассеиваются, как дым на ветру. Важно привить детям понимание того, что любая земная жизнь имеет конец, но все-таки есть одна поддержка, которая не растворяется во времени и пространстве, – это любовь Господа, Его доброта, в которую я верю».

Глава 3

Сказки русских писателей XIX–XX вв

Русские сказки XIX века

Лучшие из русских литературных сказок XIX века отличает особая теплота, мягкость, все они стремятся воспитать в маленьких читателях лучшие человеческие качества: честность, отзывчивость, трудолюбие, чувство ответственности за свои поступки.

Замечательны сказки Дмитрия Николаевича Мамина-Сибиряка (1852–1912). Не могут, наверное, оставить детей равнодушными трогательные истории о доброй царевне Горошине («Сказка про славного царя Гороха»), страданиях уточки Серой Шейки («Серая Шейка»). Эти сказки отличает мягкая доверительная интонация. Особенно ярко это видно в «Серой Шейке»: «Да, чудно хорошо было кругом! А бедная Серая Шейка знала только одно, что эта красота – не для нее, и трепетала при одной мысли, что ее полынья вот-вот замерзнет и ей некуда будет деться».

Добрый, ласковый мир детства предстает перед нами в сборнике писателя «Аленушкины сказки». Все истории этой книги («Сказка про храброго Зайца», «Сказочка про Козявочку», «Сказка о том, как жила-была последняя муха» и другие) очень увлекательны для маленьких читателей, пронизаны юмором и волшебным очарованием детства. Недаром заканчивается сборник строчками, по интонации и по смыслу близкими русским колыбельным:

«– Папа, я всех люблю… – шепчет Аленушка. – Я и черных тараканов, папа, люблю…

Закрылся другой глазок, заснуло другое ушко… А около Аленушкиной кроватки зеленеет весело весенняя травка, улыбаются цветочки, – много цветочков: голубые, розовые, желтые, синие, красные. Наклонилась над самой кроваткой зеленая березка и шепчет что-то так ласково-ласково. И солнышко светит, и лесочек желтеет, и зовет к себе Аленушку синяя морская волна…

– Спи, Аленушка! Набирайся силушки… Баю-баю-баю…»

Замечательна и сказка П.П. Ершова (1815–1869) «Конек-Горбунок», близкая народным, которую отличает яркий, колоритный ритм. И добрые сказки В.И. Одоевского (1803–1869) «Городок в табакерке» и «Мороз Иванович». И сказка Л.Н. Толстого (1828–1910) «Три медведя». В оригинале, народной французской сказке, медведи съедают девочку, забредшую в их дом. У Толстого же никаких ужасов нет. Домик медведей выглядит очень уютным, чего стоят хотя бы «синенькая чашечка и подушечка». Да и девочка благополучно спасается от зверей.

Другие сказки Толстого не настолько удачны, они перегружены морализаторством, свойственным писателю.

Замечательна и поучительна сказка В. Гаршина (1855–1888) «Лягушка-путешественница». Самое яркое в ней – образ тщеславной лягушки, которая изображается со множеством комических черт: «Дождик моросил по ее пестренькой лакированной спинке; капли его подтекали ей под брюшко и за лапки, и это было восхитительно приятно, так приятно, что она чуть-чуть не заквакала, но, к счастью, вспомнила, что была уже осень и что осенью лягушки не квакают, – на это есть весна, – и что, заквакав, она может уронить свое лягушачье достоинство».

Одной из самых значительных сказок XIX века является «Черная курица, или Подземные жители» А. Погорельского (1787–1836), полная грусти и печали. Воспитательное значение сказки выражено в словах, которыми главного героя, мальчика Алешу, укоряет его внутренний голос: «Алеша, не гордись! Не приписывай самому себе того, что не тебе принадлежит; благодари судьбу за то, что она тебе доставила выгоды против других детей, но не думай, что ты лучше их. Если ты не исправишься, то никто тебя любить не будет, и тогда ты, при всей своей учености, будешь самое несчастное дитя!».

«Черная курица» – это история доброго, отзывчивого мальчика, ставшего из-за дурного желания – «не учившись, знать урок свой», гордым и непослушным. Только после того как он совершает предательство, рассказав о том, откуда он получил дар знать уроки, и из-за него подземные жители вынуждены уйти, а его друг Чернушка закован в цепи, – Алеша раскаивается и со временем становится другим. Сцены одиночества Алеши в начале сказки, его прощание с Чернушкой, переживание мальчиком своего позора, когда он не может ответить урок, его наказание вызывают у читателя чувство щемящей жалости. Несмотря на счастливый конец, эта сказка пронизана печалью.

Но лучшая, наверное, русская сказка XIX века из тех, о которых речь идет в этой главе, – «Аленький цветочек» С.Т. Аксакова (1791–1859). В ней есть и напевность говора няни[26], и удивительная образность русского народного языка. И торжество красоты, которая может быть только доброй и никакой иной. И утверждение величия настоящей любви, и силы, и зоркости смиренного девического сердца. И загадочный аленький цветочек, символизирующий, по всей видимости, чудо единственной любви в жизни человека.

Аленький цветочек в сказке таинственно связан с младшей дочерью купца, которая просит привезти его из заморских стран. Она – единственная из трех дочерей, кто чувствует, что горе вернувшегося из заморских стран купца связано не с потерей богатства, а с более важной причиной. «Мне богатства твои не надобны; богатство дело наживное, а открой ты мне свое горе сердечное», – говорит она.

Ради любви к отцу младшая дочь отправляется к чудищу, казалось бы, на верную гибель. Но она как будто чувствует, что ее аленький цветочек не может принести ей зла. «Не оплакивай ты меня живую, словно мертвую. Может, Бог даст, я и вернусь к тебе», – обращается она к отцу. Она и в горе разлуки с отцом и с сестрами радуется «своему цветочку аленькому, заветному», словно предчувствуя грядущую радость встречи со своим супругом.

И ее сердце не обманывает, ведь чудище, «господин милостивый», «зовет ее госпожой своей» и «любит ее пуще самого себя». Постепенно эта любовь находит отклик в сердце девушки. Преодолевая свой страх и отвращение, она говорит с чудищем, слушает его «разумные речи, и у нее становится радостно на сердце». Для нее чудище – уже не чудище, «зверь лесной». Любовь помогает ей увидеть в нем прекрасную душу, личность, в которой за безобразной внешней оболочкой сияет образ Божий. Так, благодаря аленькому цветочку, встретились два человека, созданные друг для друга.

Финал сказки воистину прекрасен: «Помутилися ее очи ясные, подкосилися ноги резвые, пала она на колени, обняла руками белыми голову своего господина доброго, голову безобразную и противную, и завопила истошным голосом: “Ты встань, пробудись, мой сердечный друг, я люблю тебя как жениха желанного!” <…> Много ли, мало ли времени она лежала без памяти – не ведаю, только, очнувшись, видит она себя во палате высокой, беломраморной, сидит она на золотом престоле с каменьями драгоценными и обнимает ее принц молодой, красавец писаный <…> И возговорит к ней молодой принц: “Полюбила ты меня, красавица ненаглядная, в образе чудища безобразного, за мою добрую душу и любовь к тебе; полюби же меня теперь в образе человеческом, будь моей невестой желанною…”»

«Аленький цветочек» – сказка, рисующая нам дивный, лучезарно-ясный мир, в котором существует чистая любовь, не знающая преград; мир, в котором зло никогда не будет торжествовать победу.

«Время волшебников прошло» (сказки советской эпохи)

Сказки советского времени, так же как и дореволюционные, полны воспитательным пафосом. Только зачастую они несут на себе слишком сильный отпечаток эпохи.

Одна из самых ярких сказок в этом смысле – «Три толстяка» Ю. Олеши (1899–1960). В ней есть прекрасные страницы, поразительное ощущение наполненности времени, в котором живут герои.

Но вместе с тем очевидно, что произведение перегружено социальной проблематикой, революционным пафосом. (Это характерно и для ряда других сказок, например пьесы-сказки Т. Габбе «Город мастеров».)

Это существенно портит хрупкую ткань детской сказки, делает содержание излишне идеологизированным. В ней часто встречаются обличения богатых: «Все, кто раньше работал на вас и получал за это гроши, в то время как вы жирели, все несчастные, обездоленные, голодные и исхудалые, сироты, калеки, нищие, – все идут войной против жирных, богатых, заменивших сердце камнем…». Вместе с подобной проблематикой в сказке появляются и реалии, которые должны подчеркнуть правоту восставшего народа, вызвать отвращение к тем, с кем он сражается. Для достижения этой цели автор использует ужасающие подробности: «На дороге лежали люди; доктор низко наклонялся над каждым и видел, как звезды отражаются в их широко раскрытых глазах. Он трогал ладонью их лбы. Они были очень холодные, и мокрые от крови, которая ночью казалась черной».

В «Трех толстяках» описывается победа народа над угнетателями, которая открывает дорогу новому времени, когда все будут равны, «не будет ни богачей, ни лентяев, ни обжор», «всем будет хорошо», все будут «сыты и богаты». И, конечно же, в этой жизни нет места волшебству, ведь «время волшебников прошло», делать чудеса теперь люди будут сами.

Близка сказке Олеши «Малахитовая шкатулка» П. Бажова (1879–1950). У сказок Бажова есть много достоинств: и удивительный, певучий язык, который близок народному сказу и завораживает читателя; и поэзия труда, и замечательные образы простых людей, и любовь к родному краю, и обличение жадности и ослепления богатством. Есть и прекрасные светлые сказки.

Но сказы Бажова также направлены против притеснения народа богачами, в них много описаний ужасов крепостного права, «царизма». Так, в сказке «Железковы покрышки» о царице Александре Феодоровне, причисленной Православной Церковью к лику святых, читаем следующее: «Царица после пятого году (речь здесь идет о революции 1905 года. – Ю.П.) камень с краснинкой видеть не могла. То ли ей тут красные флаги мерещились, то ли чем другим память бередило. Ну, может, те картинки вспоминались, какие на тайных листах печатали, как она с царем кровавыми руками по земле шарила. Не знаю это, да и разбирать ни к чему, а только с пятого году к царице с красным камнем и не подходи – во всю голову завизжит, все русские слова потеряет и по-немецки заругается».

Отдал Бажов дань и антирелигиозной пропаганде. В целом ряде сказок есть сатирические образы священников, которым все равно, «с кого деньги сорвать». Религия в изображении писателя – такое же шарлатанство, как и знахарство («Сочневы камешки»), причем совершенно бессильное. Например, в «Приказчиковых подошвах» против Хозяйки Медной горы оказываются бесполезными отслуженный молебен, повешенный на шею образок и молитва «Да воскреснет Бог…»

Хозяйка Медной горы, наверное, самый яркий образ, созданный Бажовым. В его сказках Хозяйка почти всесильна, она наказывает злых и жадных, но и для других опасна. «Худому с ней встретиться горе, и доброму – радости мало», – говорят о ней. Хозяйка не знает милосердия, ее образ явно языческого происхождения. Недаром она «огневалась за столбы-то, слышь-ко, что их в церкву поставили. А ей это вовсе ни к чему». Поэтому образ Хозяйки Медной горы и оставляет несколько гнетущее впечатление.

Есть у Бажова и утверждение грядущего счастья, которое принесет всем людям советская власть. «Будет и в нашей стороне такое времечко, когда ни купцов, ни царя даже званья не останется. Вот тогда и в нашей стороне люди большие да здоровые расти станут».

Прославление страны победившей революции, советских людей – главное в сказке В. Губарева (р. 1912) «Королевство кривых зеркал».

Попав через зеркало в волшебную страну, советская девочка Оля найдет там мир богатых и бедных, полный несправедливости и горя, и будет с недоумением спрашивать: «Почему люди не прогонят своего Топседа, как в моей стране когда-то прогнали царя?». Столкнувшись с таким миром и со своим двойником Яло (девочкой, в которой собраны ее худшие черты), героиня внутренне изменяется – из капризной и избалованной она становится смелой, решительной, горячо вступается за правду, и с ее помощью народ побеждает своих угнетателей. Почему ей удается так много, почему так горят щеки Оли и такой смелостью сверкают ее глаза?

Читатели, конечно, догадались почему. Потому что, несмотря на свои недостатки, она была пионеркой. Об Оле говорят, что она «пришла из чудесной страны, где сердца всех людей благородны и отважны». «Нет ничего прекраснее и лучше моей родной страны! Вы, наверное, тоже построите когда-нибудь счастливую жизнь, как в моей стране», – говорит девочка.

Господство советской идеологии над миром сказки, утверждение, что советская страна чудеснее, чем волшебная, – вот что преобладает в сказке. Это же присутствует и в хороших, в общем-то, сказках В. Каверина, «Приключениях желтого чемоданчика» С. Прокофьевой, «Старике Хоттабыче» А. Лагина.

Советской сказочной литературе не хватает свободы, она, как правило, не обращается к духовному миру человека, ограничиваясь лишь нравственной областью. Советские сказочники как будто наивно убеждены, что их произведения смогут изменить людей, мир к лучшему. (Знаменательны в этом отношении слова волшебника из сказки Николая Носова «Незнайка в Солнечном городе»: «А если на кого-нибудь не подействует книга?» – спросил Пестренький.

– Этого не может случиться, – ответил волшебник. – На коротышек книги всегда хорошо действуют. Они не действуют только на натуральных, так сказать, прирожденных ослов.)

Эти черты свойственны и сказкам, практически лишенным идеологической направленности, в том числе и добрым, замечательным сказкам С. Михалкова, В. Медведева («Баранкин, будь человеком!»), Л. Гераскиной, сказкам Е. Шварца: «Два брата», «Сказка о потерянном времени» и другим.

Есть у Е. Шварца (1896–1958) и замечательные сказочные пьесы для детей: «Два клена», «Снежная королева», «Золушка», остроумные и лиричные одновременно. В них звучит мысль об ответственности людей за свои поступки, о бессилии зла перед добром, о том, что «волшебным чувствам, прекрасным свойствам души человека (верности, благородству, умению любить) никогда не придет конец», о том, что когда-нибудь придется держать ответ за свои поступки. В «Золушке», лучшей, наверное, в мировой литературе сказке на этот сюжет, король говорит в финале: «Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу – большой, а сердце – справедливым».

Есть среди сказок советского времени много хороших сказок для маленьких детей, в них обычно не так много назидательности, а на первом месте – теплота и душевность. Многие из них – это сказки-игры, которые помогают детям ориентироваться в окружающем мире. Это и сказки Н. Грибачева «А это мы!» о зайце Коське и других лесных жителях, Э. Рауда «Муфта, Полботинка и Моховая Борода», М. Пляцковского, С. Козлова, Ю. Дружкова и В. Постникова (о Карандаше и Самоделкине). Это и сказки о животных В. Бианки, Н. Сладкова, С. Сахарнова, которые учат детей любить родную природу.

Это и сказки В. Сутеева, проиллюстрированные автором («Под грибом», «Мешок яблок» и другие). Все это прекрасные, добрые сказки, любимые детьми.

Одно из лучших произведений для самых маленьких – сказка Николая Носова (1908–1976) «Приключения Незнайки и его друзей». Маленьких читателей привлекает в сказке многое: и описания домиков малышей и малышек, Цветочного и Зеленого городов, и захватывающее путешествие на воздушном шаре, и, конечно же, сами герои-коротышки.

Главный герой Незнайка – симпатичный шалун, непоседа, хвастун и врунишка, но при этом в душе добрый и отзывчивый малыш. Он постоянно попадает впросак, с ним связано множество смешных ситуаций.

Носов пытается ненавязчиво воспитывать своих читателей: в книге показано, что нехорошо обманывать, хвастаться, нужно трудиться и уважать друг друга.

Уже во второй сказке о Незнайке – «Незнайка в Солнечном городе» – воспитательные цели выходят на первый план, что делает ее несколько слабее первой (хотя в ней много замечательных страниц, которые детьми читаются с удовольствием).

Многое выглядит в сказке излишним. Несколько утомительны изображение «чудес науки и техники» в Солнечном городе, выпады Носова против «ветрогонов»-хулиганов и современной писателю молодежной музыки, разговоры Незнайки со своей совестью.

Жизнь Солнечного города (название напоминает об одной из первых утопий – «Городе Солнца» Т. Кампанеллы) похожа на коммунистическую утопию. Незнайка восхищается: «Вы живете все сообща, а у нас каждый домишко – сам по себе». Но следует заметить, что славные домишки Цветочного города выглядят гораздо милее и привлекательнее, чем серийные грандиозные постройки, архитектурные изыски и «механизированный рай» Солнечного города.

Третья же сказка о Незнайке, «Незнайка на Луне», – это не совсем удачная сатира на жизнь капиталистического общества, близкая жанру антиутопии. В ней и в помине нет теплой интонации, мягкости и уютного мира первых двух сказок. А образы трогательных коротышек меняются. Так, симпатичный обжора Пончик в «Незнайке на Луне» становится корыстным дельцом с отталкивающей жадностью и обжорством, напоминающим порой отвратительного Гаргантюа. Книга эта существенно уступает первым и вряд ли нужна для детского чтения.

Один из немногих сказочников советской эпохи, почти избежавших воспитательных тенденций, – Э. Успенский (р. 1937). В его сказках они скорее пародируются.

Персонажи его прозаических сказок «Дядя Федор, Пес и Кот», «Крокодил Гена и его друзья», «Меховой интернат», «Про Веру и Анфису», «Гарантийные человечки» надолго запоминаются детям. В этих произведениях современные картины соединяются с традиционной сказочной интонацией, их отличает прекрасный юмор. Немного портят эти сказки сатирические выпады в адрес недостатков советской системы (особенно бюрократии), некоторые бытовые детали. Но это не делает сказки менее любимыми.

К сожалению, произведения Э. Успенского последних лет («Тетя Дяди Федора», «Дядя Федор идет в школу», «Любимая девочка Дяди Федора», «Бизнес крокодила Гены» и другие), рассказывающие о тех же героях, неизмеримо ниже по художественному уровню. Автор пытается сохранить тот же стиль, остроумие, но юмор становится каким-то взрослым, слишком много шуток «на злобу дня», иронических откликов на социальные и политические реалии России последнего десятилетия.

В сказках при этом существенно ослаблена содержательная сторона, они уже не совсем сказки – скорее это развлекательная беллетристика, которая пытается быть интересной как взрослым, так и детям. В этих произведениях часто встречаются дурные шутки, только по манере напоминающие прежнего Успенского. Приведем несколько примеров из «Тети Дяди Федора»: Печкина поят водкой, и он распевает песню о том, как он на почте служил ямщиком; о перспективах отношений Печкина с тетей говорят: «Печкин ее не потянет». Комментарии здесь излишни.

Самые, наверное, лучшие (глубокие) из сказок советского времени – сказки Константина Георгиевича Паустовского (1892–1968). Человека в них окружает удивительно прекрасный мир родной природы. В сказке «Стальное колечко» девочка Варя собиралась увидеть «белый свет со всеми его чудесами», но посмотрела на «все эти цветы, на липкие, березовые листочки, на ясное небо и жаркое солнце, послушала перекличку петухов, звон воды, пересвистывание птиц над полями» и решила: «Нигде на белом свете не может быть так хорошо, как у нас в Моховом. Это же прелесть что такое!» Мир, который окружает нас, и есть чудо.

В сказке «Теплый хлеб» деревенский мальчик Филька отказывается угостить хлебом голодного коня. Он бьет коня по губам и швыряет хлеб на снег, говоря при этом: «На вас не напасешься, на христарадников! Вон твой хлеб! Иди, копай его мордой из-под снега!» Расплачивается за жестокость мальчика вся деревня – нет возможности запустить мельницу и испечь хлеба.

Самая поразительная сцена в сказке та, где раскаявшийся мальчик предлагает хлеб коню, а тот из боязни отказывается: «Тогда Филька перед всей деревней громко заплакал. <…> Конь помотал головой, подумал, потом осторожно вытянул шею и взял, наконец, хлеб из рук Фильки мягкими губами. Съел один кусок, обнюхал Фильку и взял второй кусок. Филька ухмылялся сквозь слезы, а конь жевал хлеб, фыркал. А когда съел весь хлеб, положил голову Фильке на плечо, вздохнул и закрыл глаза от сытости и удовольствия». Так утверждается необходимость любви к людям и животным, гармонии человека со всем миром и, в первую очередь, со своей совестью.

В сказке «Растрепанный воробей» воробей, которого подкармливают мама с маленькой дочкой Машей, в благодарность отбивает у ворон украденный ими стеклянный букетик и возвращает его хозяевам. А ведь этот букетик очень важен – его маме-балерине подарил папа-моряк и просил приколоть к платью, когда она будет танцевать на сцене Золушку.

«А потом у себя в доме, когда погасили свет и поздняя ночь вошла в комнату и приказала всем спать, Маша сквозь сон спросила маму:

– Когда ты прикалывала букет, ты вспоминала о папе?

– Да, – ответила, помолчав, мама.

– А почему ты плачешь?

– Потому что радуюсь, что такие люди, как твой папа, бывают на свете.

– Вот и неправда! – пробормотала Маша. – От радости смеются.

– От маленькой радости смеются, – ответила мама, – а от большой – плачут. А теперь спи!

Маша уснула… Мама подошла к окну. На ветке за окном спал Пашка. Тихо было в мире, и крупный снег, что падал и падал с неба, все прибавлял тишины. И мама подумала, что вот так же, как снег, сыплются на людей счастливые сны и сказки».

От этой умиротворяющей тишины, от этого ощущения удивительной ясности мироздания и подлинного счастья, хочется благодарить Бога. И почему-то вспоминаются слова из акафиста митрополита Трифона (Туркестанова): «Слава Богу за все»: «Когда на землю сходит закат, когда воцаряется покой вечного сна и тишина угасающего дня, я вижу Твой чертог под образом сияющих палат и облачных сеней зари. Огонь и пурпур, золото и лазурь пророчески говорят о неизреченной красоте Твоих селений, торжественно зовут: пойдем к Отцу!»

Детская поэзия (К. Чуковский, Г. Остер, С. Михалков, А. Барто, С. Маршак)

«Писатель для малых детей непременно должен быть счастлив. Счастлив, как и те, для кого он творит.

Таким счастливцем порою ощущал себя я, когда мне случалось писать стихотворные детские сказки», – читаем в книге Корнея Ивановича Чуковского (1882–1969) «От двух до пяти». И действительно, лейтмотивом детского творчества писателя является счастье. Поэтому во всех его сказках счастливый конец. Хорошо заканчиваются «Муха-Цокотуха», «Федорино горе», «Путаница» и даже «Крокодил» и «Тараканище».

Несмотря на порой страшные сцены, в финале всегда торжествует атмосфера праздника и веселья. У Чуковского и злодей Бармалей исправляется и рад, что поедет в Ленинград, звери мирятся с людьми, страшный таракан оказывается совсем нестрашным – его просто не нужно было бояться, посуда возвращается к своей хозяйке, а Крокодил ходит в гости к рассказчику, потом появляется в «Телефоне», а в «Мойдодыре» называется «мой любимый, мой хороший».

Мир сказок Чуковского, по его собственным словам, «почти никогда не пребывает в покое. Чаще всего и люди, и звери, и вещи, сломя голову, бегут из страницы в страницу к приключениям, битвам и подвигам». Его стихи рассчитаны на множество иллюстраций, их ритм подвижен и переменчив, рифмы очень простые, стихи легко запоминаются. Поэтому они так любимы детьми.

Но в его сказках много пугающих страшных сцен. Так, начинающаяся задорным парадом зверей, которые «едут и смеются, пряники жуют», сказка «Тараканище» сменяется сценой появления Таракана:

Звери задрожали,

В обморок упали.

Волки от испуга

Скушали друг друга.

Бедный Крокодил

Жабу проглотил.

А слониха, вся дрожа,

Так и села на ежа.

Дальше – хуже. За изображением ужаса зверей перед Тараканищем («Только и слышно, как зубы стучат, только и видно, как уши дрожат», и т. п.) следует картина его торжества:

А он между ними похаживает,

Золоченое брюхо поглаживает:

«Принесите-ка мне, звери, ваших детушек,

Я сегодня их за ужином скушаю!»

Производят сильное впечатление ритмичные строки «Мухи-Цокотухи»:

Вдруг какой-то старичок

Паучок

Нашу Муху в уголок

Поволок —

Хочет бедную убить,

Цокотуху погубить!

<…>

А злодей-то не шутит,

Руки-ноги он Мухе веревками крутит,

Зубы острые в самое сердце вонзает

И кровь у нее выпивает.

Муха криком кричит,

Надрывается,

А злодей молчит,

Ухмыляется.

Или же – описание «гадкого, нехорошего, жадного Бармалея», который «бегает по Африке и кушает детей»:

Он страшными глазами сверкает,

Он страшными зубами стучит,

Он страшный костер зажигает,

Он страшное слово кричит.

А чего стоят несколько иронические строчки, повествующие о страданиях Айболита в огне:

Но злодей Айболита хватает

И в костер Айболита бросает.

И горит, и кричит Айболит:

«Ай, болит! Ай, болит! Ай, болит!»

Все эти сцены настолько яркие, настолько увлекательно описаны, что их можно зримо представить. Это, конечно, говорит о незаурядном мастерстве писателя, но вместе с тем очевидно, что эти сказки могут напугать детей (особенно впечатлительных), оказать отрицательное влияние на детское воображение.

Даже в довольно безобидной сказке «Мойдодыр», перегруженной назидательностью, писателю обычно не свойственной, присутствует ощущение некоторого дискомфорта. Героя преследуют мыло и мочалка, пугает крокодил. «Из маминой из спальни», одного из самых уютных мест дома в восприятии ребенка, появляется «кривоногий и хромой (!) умывальник». А все это только ради того, чтобы заставить героя умыться и воспеть «вечную славу воде».

Иногда некоторые фрагменты сказок доступны пониманию только взрослых, а не детей. Особенно это относится к «Крокодилу».

В этой сказке есть монолог Крокодила, который, по всей видимости, пародирует стиль романтических поэм, прежде всего «Мцыри» М.Ю. Лермонтова[27].

– Узнайте, милые друзья,

Потрясена душа моя,

Я столько горя видел там,

Что даже ты, Гиппопотам,

И то завыл бы, как щенок,

Когда б его увидеть мог.

Там наши братья, как в аду —

В Зоологическом саду.

О этот сад, ужасный сад!

Его забыть я был бы рад.

<…> вы помните, меж нами жил

Один веселый крокодил…

Он мой племянник. Я его

Любил, как сына своего.

<…> В лохани грязной он лежал

И, умирая, мне сказал:

«Не проклинаю палачей,

Ни их цепей, ни их бичей…

<…> сказал и умер.

Я стоял,

И клятвы страшные давал

Злодеям людям отомстить

И всех зверей освободить.

В «Крокодиле» страшных эпизодов больше, чем в других сказках Чуковского. В этой сказке присутствуют стихи, напоминающие современные детские страшилки (уж не с «Крокодила» ли они начались?). Их стоит процитировать подробно.

Милая девочка Лялечка!

С куклой гуляла она

И на Таврической улице

Вдруг увидала Слона.

Боже, какое страшилище!

Ляля бежит и кричит.

Глядь, перед ней из-под мостика

Высунул голову Кит.

Лялечка плачет и пятится,

Лялечка маму зовет…

А в подворотне на лавочке

Страшный сидит Бегемот.

Змеи, шакалы и буйволы

Всюду шипят и рычат.

Бедная, бедная Лялечка!

Беги без оглядки назад!

Лялечка лезет на дерево,

Куклу прижала к груди.

Бедная, бедная Лялечка!

Что это там впереди?

Гадкое чучело-чудище

Скалит клыкастую пасть,

Тянется, тянется к Лялечке,

Лялечку хочет украсть.

Лялечка прыгнула с дерева,

Чудище прыгнуло к ней,

Сцапало бедную Лялечку

И убежало скорей.

А на Таврической улице Мамочка

Лялечку ждет:

– Где моя милая Лялечка?

Что же она не идет?

Писатель так мастерски нагнетает атмосферу страха (звери оказываются на всех, привычных для ребенка, местах, окружают девочку везде, она прижимает к груди куклу, катастрофа выглядит неотвратимой), что даже взрослому читателю при чтении этого фрагмента становится не по себе. Что же говорить о детях, а ведь эта сказка, как и все произведения Чуковского, рассчитана на самых маленьких. И хотя в конце «Крокодила» животные мирятся с людьми и «по вечерам быстроглазая Серна Ване и Ляле читает Жюль Верна», книгу это не спасает.

Но есть у Чуковского и мирные сказки, лишенные жутковатых деталей; есть и прекрасные переводы из английской поэзии.

Именно в них с полнотой раскрываются все лучшие стороны его творчества: бодрый, радостный тон, близость к детскому восприятию мира, праздничные концовки. Среди таких сказок

И этот добрый, убаюкивающий финал не может не вызвать у ребенка чувства радости и уверенности в том, что все и завтра, на следующий день, будет хорошо.

Большой популярностью у детей и взрослых пользуется творчество Георгия Остера (р. 1947). Ему принадлежат замечательные сказки «Котенок по имени Гав», «38 попугаев», по которым сняты известные мультфильмы. Но прославился Остер как автор «Вредных советов». В центре этого сборника идея воспитания от противного. Сама по себе она не плоха, стихи Остера порой остроумны и вряд ли могут научить чему-то плохому. Но при этом они едва ли имеют и положительное воспитательное значение. Маловероятно, что дети, прочитав стихотворения, изменятся. Создается впечатление, что декларация воспитательного значения книги – для писателя только уловка, а на самом деле стихи написаны «ради красного словца», ради развлечения.

При чтении стихотворений Остера так и кажется, что дети состоят из одних недостатков – они хитрецы, воришки, обжоры, жадины, склонны к подлости. Плохо, на наш взгляд, здесь не то, что дети-читатели могут послушаться «вредных советов», понять их буквально, этого, конечно же, не произойдет. Понятно ведь, что авторская оценка такого поведения отрицательна. Плохо то, что образ ребенка в стихотворениях безобразен. Причем цели поэзии здесь уже не важны.

Есть верное средство понравиться взрослым:

С утра начинайте орать и сорить,

Подслушивать, хныкать, по дому носиться,

Лягаться и клянчить подарки у всех.

Хамите, хитрите, дразните и врите,

А к вечеру вдруг перестаньте на час, —

И сразу, с улыбкой растроганной глядя,

Все взрослые вас по головке погладят

И скажут, что вы замечательный мальчик

И нету ребенка приятнее вас.

<…>

Заведи себе тетрадку

И записывай подробно,

Кто кого на переменке

Сколько раз куда послал,

С кем учитель физкультуры

Пил кефир в спортивном зале

И что папа ночью маме

Тихо на ухо шептал.

Чрезвычайно сомнительной представляется «Книга о вкусной и здоровой пище людоеда». Здесь шутки писателя становятся неприятными. Приведем некоторые «рецепты»:

«Кривляка в собственном платьице

Снять с кривляющейся девочки сандалики и уложить ее на блюдо, вымазанное горчицей. Сандалики можно съесть потом, на закуску».

«Сосиска со скромницами

Трех застенчивых девочек положить на тарелку рядом с сосиской и стыдить, пока не подрумянятся. Тут-то и съесть».

«Вонючка с ванилью

Никогда не мывшегося мальчика остричь наголо, посыпать ванилью, побрызгать одеколоном и проглотить, зажав нос себе и ему».

Книги Г. Остера угождают вкусам современных детей, но вот нужно ли детям их читать?

Наверное, трудно представить себе раннее детство без стихотворений Агнии Барто (1906–1981), Сергея Михалкова (р. 1913), Самуила Маршака (1887–1964). В их произведениях нарисован образ счастливого детства в окружении мамы и папы, бабушки и дедушки, братьев и сестер, приятелей, птичек, зверят и любимых игрушек.

В этом мире если и происходит что-то плохое (поднялась температура, потерялся щенок, нужно стричься, делать прививку или отправляться спать, когда так не хочется прерывать игру, в школе поставили плохую отметку, сломалась или потерялась игрушка, не дают покормить поросят, кто-то обидел во дворе), то это не нарушает общего радостного настроения, а скорее его подчеркивает, ведь все обязательно хорошо закончится.

Эта уютная, теплая атмосфера в стихотворениях как будто распространяется на все, с чем ребенок соприкасается. Писатели делают мир понятным ребенку, похожим на него. Поэтому, например, у Маршака звери совсем не похожи на хищников из «Крокодила», да и название цикла – «Детки в клетке» – говорит о многом. Животные здесь действительно ведут себя как дети:

Вы разве не знаете папы —

Большого рыжего льва?

У него тяжелые лапы

И косматая голова.

Он громко кричит – басом,

И слышно его далеко.

Он ест за обедом мясо,

А мы сосем молоко.

«Львята», С. Маршак

В стихотворениях Барто, Михалкова, Маршака переживания ребенка изображаются как будто изнутри, весь мир мы видим его, а не своими, взрослыми, глазами (многие произведения написаны от лица ребенка). Причем в них мы сталкиваемся и с особенной детской речью, и с детскими выдумками, и с детским удивлением перед всем новым, необычным.

Ритм многих стихотворений похож на день маленького ребенка, наполненный множеством впечатлений, сменяющих одно другое. Читая эти стихи, так и хочется пуститься в пляс, попрыгать на одной ножке в такт ритму, вести себя по-детски. Наверное, это ощущение знакомо всем родителям, всем, кто играл с детьми, заражаясь их отношением к миру, их настроением.

Многие произведения напоминают небольшие жанровые сценки, читать которые ребенку необычайно интересно (например, «Кот и лодыри», «Про одного ученика и семь единиц», «Мастер-Ломастер», «Усатый-полосатый», «Багаж» С. Маршака; «Мы с Тамарой», «Я выросла», «В театре» А. Барто; «Прививка», «Тридцать шесть и пять», «Грипп» С. Михалкова).

Есть у Маршака и Михалкова и целые сказочные истории. Это и «Дядя Степа» С. Михалкова, и «Тихая сказка» С. Маршака. Есть и сказочные пьесы: «Зайка-зазнайка» С. Михалкова, «Терем-теремок», «Петрушка-иностранец», «Двенадцать месяцев», «Кошкин дом» С. Маршака. Есть и переделки зарубежных сказок: «Три поросенка» Михалкова, «Старуха, дверь закрой!», «Мельник, мальчик и осел» Маршака. Последнему, к тому же, принадлежат любимые детьми переводы из чешской, латышской и, конечно же, английской народной поэзии. Это и знаменитые «Шалтай-Болтай», «В гостях у королевы», «Мэри и баран», «Веселый король», «Дом, который построил Джек» и много-много других.

Иногда стихотворения Барто, Михалкова и Маршака перегружены нравоучениями («Пожар» Маршака, «Фома», «Мимоза» Михалкова, «Песенка про Петю» Барто). Как правило, по художественному уровню они значительно уступают лучшим произведениям писателей. (Обычно дети такие стихи не любят.)

В одном из них – стихотворении Барто «Медвежонок-невежа», мы читаем:

Медведица бурая

Три дня ходила хмурая,

Три дня горевала.

– Ах, какая дура я —

Сынка избаловала!

Здесь же описывается конфликт папы с мамой по вопросу о том, нужно применять телесные наказания к сыну или нет. В конце же автор указывает на то, что «такие мишки есть среди ребят». Вряд ли об этом необходимо читать детям. Иногда воспитательные стихи могут привести к обратному эффекту.

Замечательную во многих отношениях, любимую детьми «Сказку о глупом мышонке» напрочь портит конец:

Прибежала мышка мать,

Поглядела на кровать,

Ищет глупого мышонка,

А мышонка не видать.

А ведь дети уже успели полюбить мышонка – уж очень он симпатичный, хотя и глупый. Поэтому многие из маленьких читателей отказываются слушать финал.

Наверное, правильно поступают те родители, которые просто опускают эти строчки при чтении.

Впечатления, полученные ребенком от этой сказки, указывающей читателям, что не нужно капризничать, а перед сном – особенно, могут быть самые неожиданные. Так, К.И. Чуковский в книге «От двух до пяти» приводит историю, где ребенок делится соображениями по поводу сказки Маршака:

«– Наверное, мышка-мать рада, что кошка съела ее мышонка.

– Почему же?

– Да он все пищал, плакал, не давал ей спать… А теперь ей никто не мешает: спи сколько хочешь. Не надо вставать и баюкать его. Правда? Ведь ей стало лучше? Да?»

В творчестве поэтов (прежде всего, Маршака и Михалкова) присутствуют стихотворения, прославляющие советскую идеологию, критикующие западный образ жизни: «Кто он?», «Мистер Твистер» у Маршака, «Смена» у Михалкова. Детям, наверное, их можно просто не читать.

Но эти стихотворения, к счастью, не определяют общего содержания их поэзии. От стихотворений Михалкова, Барто, Маршака остается ощущение семейного счастья, домашнего тепла, родительской любви, красоты удивительного мира, который окружает человека.

Вот портфель,

Пальто и шляпа.

День у папы

Выходной.

Не ушел

Сегодня

Папа,

Значит,

Будет он со мной.

(«Хороший день», С. Маршак)

Герой стихотворения на самом деле живет «сегодня», для него все, что происходит, – событие. Недаром почти каждое слово выделено в отдельную строчку. Так и чувствуешь, что за этими радостными, прыгающими словами – долгое ожидание выходного дня, когда папа будет дома.

И вот папа с сыном отправляются на прогулку:

Голубое,

Голубое,

Голубое

В этот день

Было небо над Москвою,

И в садах цвела сирень.

Разве не чудесен этот мир, увиденный детскими глазами?

Мы вернулись

На трамвае,

Привезли домой

Сирень.

Привезли домой, маме, частицу той радости, к которой прикоснулись за день. Да по-другому и быть не может, ведь в семье – все общее, а папа и мама для ребенка – неразделимое целое.

Я нажал звонок знакомый —

Он ответил мне, звеня,

И затих…

Как тихо дома,

Если дома нет меня!

Самое важное, когда возвращаешься домой, – знать, что тебя ждет знакомый звонок, тишина и мама, которая сейчас откроет дверь. Она, конечно, соскучилась, ведь тебя не было дома целый день. А без тебя здесь чего-то не хватает… И лучшего названия для стихотворения не придумать – это действительно «Хороший день».

Может ли на земле быть большая радость, чем радость ребенка? Наверное, только та, что ожидает человека на Небе…

Часть 2

Глава 1

«Этот чудесный мир»

Г.Х. Андерсен

Жизнь моя – настоящая сказка, богатая событиями, прекрасная! Если бы в ту пору, когда я бедным, беспомощным ребенком пустился по белу свету, меня встретила на пути могущественная фея и сказала мне: «Избери себе путь и цель жизни, и я, согласно с твоими дарованиями и по мере разумной возможности, буду охранять и направлять тебя!» – и тогда жизнь моя не сложилась бы лучше, счастливее, разумнее. История моей жизни скажет всем людям то же, что говорит мне: «Господь Бог все направляет к лучшему».

Г.Х. Андерсен. «Сказка моей жизни»

Датский писатель Ганс Христиан Андерсен (1805–1875) – не только один из величайших детских сказочников мира, он глубоко христианский писатель.

Герои, которыми писатель восхищается, в самых трудных обстоятельствах не опускают рук, не ропщут, а смиренно надеются на Бога, верят в Его Божественный Промысел, готовы пожертвовать всем ради своих ближних. Тех же героев, которые выбирают другой путь (надеются только на себя, бросают вызов Богу), ждет суровое наказание. Но раскаявшийся грешник всегда может надеяться на милосердие Божие, хотя искупить свой грех, по Андерсену, непросто. Часто писатель показывает трудный путь человека к Богу – путь скорбей, страданий, невзгод. Земное счастье, по Андерсену, в полной мере неосуществимо. Но в будущей жизни за все терпеливо перенесенные на земле страдания человека ожидает вечное блаженство.

У Андерсена есть сказки, сюжет которых основан на народных, но писатель наполняет их христианским смыслом. В сказке «Дорожный товарищ», например, есть много деталей, сближающих ее с народной. Но не они определяют содержание сказки. Главное в ней – вера в Божественный Промысел, чувство благодарности Богу за тот мир, в котором мы живем. Так и герой «Дорожного товарища» Йоханнес, смотря с высоты на землю, «не мог не воскликнуть:

– Боже Ты мой! Как бы я расцеловал Тебя за то, что Ты такой добрый и создал для нас весь этот чудесный мир!»

Недаром Андерсен полагал, что лучшей сказки, чем сама жизнь, не существует.

Главная героиня сказки «Дикие лебеди» Элиза с Божьей помощью побеждает колдовство злой мачехи и возвращает братьям человеческий облик. Ее сила – в уповании на Бога, к Нему она обращается во всех трудных ситуациях. Элиза живет с молитвой в сердце, недаром в одном из эпизодов сказки говорится, что она «продолжала свою молитву даже во сне».

Необходимо сделать важное отступление. Существуют очень распространенные переделки сказок Андерсена, предназначенные для детей младшего возраста. Они сделаны Т. Габбе и А. Любарской в советские годы. Эти переделки заключаются в следующем: из текста сказок убираются упоминания о Боге, о молитвах, обо всем, что связано с религией. Так из них в годы господства атеизма пытались изгнать религиозный смысл. (К сожалению, эти переделки переиздаются и сейчас, причем не всегда в изданиях указывается, что это пересказы.)

Рассмотрим, как в пересказе искажается смысл сказки «Дикие лебеди». В оригинале сказки читаем: «Сидела ли в воскресный день у дверей своего домика какая-нибудь старушка, читавшая Псалтырь, а ветер переворачивал листы, говоря книге: “Есть ли кто набожнее тебя?” – книга отвечала: “Элиза набожнее!”». В пересказе этот фрагмент отсутствует и остается только предшествующий ответ роз, что «Элиза красивее». Когда речь идет о заколдованных жабах, превратившихся в красные маки на сердце и голове Элизы, в оригинале читаем, что «девушка была так набожна и невинна, что колдовство никак не могло подействовать на нее». В пересказе отсутствует слово «набожна».

О странствующей по лесу девушке в оригинале читаем: «Она думала о своих братьях и надеялась, что Бог не покинет ее: это Он ведь повелел расти диким лесным яблокам, чтобы напитать ими голодных; Он же указал ей одну из таких яблонь, ветви которой гнулись от тяжести плодов». В пересказе фраза звучит так: «По пути ей попалась дикая яблоня, ветви которой гнулись от тяжести плодов». Конечно же, в переделке отсутствует и описание сна Элизы в лесу: «Вдруг ей показалось, что ветви над ней раздвинулись и на нее глянул добрыми очами Сам Господь Бог; маленькие ангелочки выглядывали из-за его головы и из-под рук».

Сцена, когда братья рассказывают Элизе о том, как трудно им поместиться на утесе в бурном море, в оригинале звучит следующим образом: «Но мы благодарим Бога и за такое пристанище». В пересказе же иначе: «Но мы рады и такому пристанищу». Разумеется, в переделке сказки ни разу не упоминается о том, что Элиза молится. Даже из последней фразы о том, что «все церковные колокола зазвонили сами собой», в пересказе исчезло слово «церковные»!

Но самое показательное изменение сделано при пересказе эпизода, когда Элиза и ее братья во время бури стоят на утесе. Читаем оригинал: «Элиза увидела вокруг себя братьев, стоявших рука об руку; все они едва умещались на крошечном утесе. Море бешено билось об него и окатывало их целым дождем брызг; небо пылало от молний, и ежеминутно грохотал гром, но сестра и братья держались за руки и пели псалом, вливавший в их сердца утешение и мужество». В пересказе эта фраза существенно сокращена, а вместо последних строк говорится следующее: «Небо не переставая озарялось молниями, каждую минуту гремел гром, но сестра и братья, взявшись за руки, находили друг в друге мужество и утешение». Вместо веры в Бога – надежда друг на друга, вместо религии – гуманизм. Комментарии здесь, наверное, излишни.

Подобные же искажения присутствуют и в переделках сказок Андерсена «Гадкий утенок», «Снежная королева», «Русалочка» и других.

Русалочка в одноименной сказке настолько сильно «жаждет обрести бессмертную душу и человеческое счастье», что отдает свой голос – лучшее, что у нее есть, соглашается терпеть страшные физические муки (с каждым шагом по земле она раздирает ступни в кровь), оставляет родную стихию, свой дом, в котором все ее любят. И уходит в чужой для нее мир, где никому нет до нее дела. Любимый ею принц, от любви которого к ней зависит, будет она жить вечно или погибнет, относится к русалочке как к диковинке, забаве, называет «несчастным найденышем». И все оказывается напрасным: принц женится, а русалочка должна умереть.

Перед ней страшный выбор – убить принца и продлить свою жизнь на триста лет, став вновь русалкой, или же превратиться в морскую пену. Сцена, когда она с ножом в руках смотрит на спящего принца – лучшая сцена сказки. Принц во сне произносит имя своей жены – «она одна была у него в мыслях». Чего же еще ждать? Отомсти ему за все напрасно перенесенные страдания, спаси свою жизнь. Но русалочка бросает нож в волны и «растекается морской пеной». Она не хочет причинить вред любимому человеку, жертвует собой, забывая о страданиях. Поэтому итог ее жизни – не «морская пена». Русалочка не чувствует смерти – она возносится к дочерям воздуха, которые с помощью добрых дел могут через триста лет войти в Царствие Небесное. Так она награждена за свое стремление к вечной жизни, перенесенные страдания и подвиг самопожертвования.

Главный герой сказки «Гадкий утенок» родился не таким, как все. Поэтому его преследуют и презирают обитатели птичьего двора, собственные братья. Даже мать говорит о нем: «Глаза бы мои тебя не видали». Неудивительно, что утенок, не выдержав этого, бежит с птичьего двора, бежит навстречу другим невзгодам и страданиям.

На охоте он оказывается на волосок от гибели, но собака пробегает мимо, не тронув его. «Слава Богу! Я так безобразен, что даже собаке противно укусить меня!» – восклицает утенок. Вероятно, собака не трогает утенка, потому что он другой породы, а она обучена хватать уток и гусей. Но смиренному утенку такие мысли в голову не приходят. Он благодарит Бога за то, что безобразен, ведь из-за этого он избавился от гибели.

Еще одним испытанием для героя стала жизнь в избушке вместе с котом и курицей, которые «считали самих себя половиной всего света, притом – лучшею его половиной». Они настолько самодовольны, что утенку отказывают в праве на собственное мнение, потому что он не такой, как они. Кот и курица пытаются заставить его смотреть на мир их глазами – видимо, само существование рядом с ними кого-то, кто имеет свое мнение, свои желания и свои представления о мире, не позволяет им жить по принципу «Мы и весь мир». Но утенок предпочитает уютному, но чужому мирку курицы и кота свободу – свежий воздух и солнце[28].

Но Гадкий утенок не находит покоя – «все животные по-прежнему презирали его за безобразие». Он создан для чего-то другого – его удел необычен. Недаром при виде красивых лебедей его охватило «смутное волнение», и он испустил «такой громкий и странный крик, что сам испугался». Его непреодолимое стремление к лебедям символизирует в сказке стремление человека к своей первозданной природе, к духовной чистоте, к Небу. Когда же в утенке соединяются жажда быть с лебедями и сознание собственного бессилия перед лицом страданий, выпавших на его долю, он просит птиц убить его и опускает голову в ожидании смерти. И тогда происходит преображение утенка в прекрасного лебедя.

«Теперь он был рад, что перенес столько горя и бедствий, – он лучше мог оценить свое счастье и все окружавшее его великолепие. <…> Он был чересчур счастлив, но ничуть не возгордился – доброе сердце не знает гордости, – он помнил то время, когда все его презирали и гнали. А теперь все говорят, что он прекраснейший между прекрасными птицами! Сирень склоняла к нему в воду свои душистые ветви, солнышко светило так славно!» И в ответ на эту красоту мироздания, обращенную непосредственно к нему, из его груди вырвался ликующий крик, по сути дела, хвалебная песнь Богу, молитва благодарения: «Мог ли я мечтать о таком счастье, когда был еще гадким утенком!»

Андерсен верит в то, что доброе сердце обязательно будет вознаграждено. Никакие обстоятельства не могут воспрепятствовать спасению человеческой души. В мире много горя, но это путь к свету, неизбывной красоте и вечному блаженству. «Не беда появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца», – замечает автор.

О невзрачной птичке, заставившей плакать китайского императора, повествует сказка «Соловей». Обычно принято считать, что это произведение о подлинном и мнимом искусстве. Но это не так. Эта сказка – о настоящей и мнимой жизни[29].

Мнимая жизнь – выдумка человека, такая же, как и сложный церемониал императорского двора. Поэтому ее можно подчинить себе, а сделав это, считать себя господином вселенной, как император. Именно это господство над миром символизирует в сказке искусственный соловей, которого все превозносят выше настоящего. Еще бы, ведь, как говорит придворный капельмейстер, «у искусственного все известно наперед! Можно даже отдать себе полный отчет в его искусстве, можно разобрать его и показать все его внутреннее устройство – плод человеческого ума, расположение и действие валиков, все, все!» Такая жизнь подвластна человеку, поэтому и император, и уличные мальчишки, и весь народ с удовольствием распевают песню искусственного соловья (она ведь всегда одна и та же).

Только перед лицом смерти император неожиданно обнаруживает, что настоящей своей жизни, жизни вообще он не знает. Когда Смерть показывает ему добрые и злые дела, которые он совершил, император удивленно восклицает: «Я и не знал об этом!» Император в отчаянии, и никто ему не может помочь, никто не слышит его призыва играть на китайских барабанах, чтобы заглушить голос Смерти, перечисляющей его проступки. Слуги забыли о нем, придворные спешат поклониться новому правителю. «А милая, славная, золотая птичка», как он называет искусственного соловья, в ответ на мольбу: «Пой же, пой!» – молчит – «некому было завести ее, а иначе она петь не могла».

И кажется, ничто больше не может спасти императора. И Смерть в полной тишине продолжает смотреть на него «своими большими пустыми глазницами». Но прилетает настоящий соловей, слушая которого «даже бедный, удрученный заботами рыбак» восклицал: «Господи, как хорошо!» Он прилетел, помня слезы, пролитые императором когда-то над его песней, и Смерть отступила. Настоящая жизнь побеждает смерть.

Соловей говорит императору: «Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за твою корону». И император не просто выздоравливает, оживает – он возрождается к жизни, к той подлинной жизни человеческого духа, о которой поет соловей. И сердце императора теперь открыто для этого пения, открыто для любви, спасения и вечной жизни. Поэтому в финале сказки мы читаем: «Слуги вошли поглядеть на мертвого императора и застыли на пороге, а император сказал им: «Здравствуйте!»

В сказке «Последняя жемчужина» рассказывается о том, как добрые феи приносят новорожденному свои дары – жемчужины счастья, здоровья, богатства, любви – «всех благ земных, каких только может пожелать себе человек». Но Ангел Хранитель ребенка говорит, что недостает жемчужины скорби, «без которой не полон венец земных благ». В скорби, по Андерсену, есть «сияние радуги – моста, соединяющего землю с небом». Писатель верит, что человек спасается через страдания, они помогают людям осознать несовершенство земной жизни и обратить свои взоры к Небу.

Поэтому Андерсен часто изображает в своих сказках героев, у которых в жизни почти не было счастья, чья жизнь состояла из одних страданий. Несчастная любовь, измены возлюбленных, разлука, гибель жениха или невесты накануне свадьбы, голод, бедность, слезы, болезни – такова участь многих героев писателя. И смерть для них – освобождение от мук земной жизни, врата в тот мир, где Бог за все перенесенные страдания наградит их вечным блаженством.

Эти сказки бередят душу и не могут оставить равнодушными. Но в них у писателя ярче и убедительнее получилось изображение страданий и горестей, чем надежды на отдохновение после смерти. К тому же в этих произведениях звучит такое отчаяние в том, что можно на земле найти радость и покой, такая печаль, такое беспросветное одиночество и безысходность, что это может вызвать у читателей уныние. Реалистическое же изображение многих страданий может оказать отрицательное воздействие на детское сознание. Поэтому такие сказки, наверное, не стоит читать детям до подросткового возраста.

Такие сказки у Андерсена – это, по сути дела, жизненные истории, заключенные в рамки сказочного сюжета. Среди них «Ангел», «Побратимы», «Бронзовый кабан», «Под ивою», «Ледяная дева», «Золотой мальчик», «Ромашка», «Ночной колпак старого холостяка», «О чем рассказывала старая Йоханна», «Бутылочное горлышко», «У окна богадельни», «Тернистый путь славы», «Лен», «Бабушка», «Садовник и господа», «Предки птичницы Греты», «Старый дом», «На дюнах», «Пропащая», «Иб и Христиночка», «Сын привратника», «История одной матери», «Последняя жемчужина», «Девочка со спичками».

Андерсен во всех произведениях остается христианским писателем и певцом человеческого страдания. Но не всегда ему удается выдержать меру в изображении этих страданий, удержаться от излишней сентиментальности. В других же случаях он создает шедевры – это прежде всего те сказки, в которых ему удается убедительно передать читателю, что вера в Бога уже в этой жизни позволяет читателю радоваться и быть счастливым (например, в сказках «Гадкий утенок», «Дикие лебеди», «Снежная королева», «Колокол», «Соловей», «Дюймовочка»),

Но есть у Андерсена произведение подлинно трагическое, в котором нет радости, но есть подлинное величие христианского смирения – «История одной матери». (Конечно, эта сказка не для маленьких детей. Читать ее лучше не ранее подросткового возраста.)

В этой сказке даже в исступлении, в отчаянии от потери ребенка мать не хочет принести зла другим матерям. Вера ее такова, что она видит: Бог лучше знает, что нужно человеку. И она отказывается от своей воли ради Божьей воли. В образе этой матери столько глубочайшего страдания, величия, любви, жертвенности, смирения, что остается только отступить перед ним в молчании.

Среди сказок Андерсена есть множество сатирических и комических сказок. Это с юмором «пересказанные» народные сказки «Ганс-Чурбан», «Огниво», «Принцесса на горошине», «Что муженек ни сделает, все хорошо», «Сундук-самолет».

(Из таких сказок детям, может быть, не стоит читать сказку «Маленький Клаус и Большой Клаус», потому что в ней слишком много жестокости, свойственной народному оригиналу.)

В сатирических сказках Андерсена действующими лицами чаще всего являются предметы, растения, птицы, животные, насекомые, реже люди. Среди таких сказок «Пастушка и трубочист», «Две девицы», «Жених и невеста», «Прыгуны», «Скороходы», «Штопальная игла», «Пятеро из одного стручка», «Воротничок», «Отпрыск райского растения», «Свинья-копилка», «Истинная правда», «Калоши счастья», «Тетушка», «Соседи», «Счастливое семейство», «Всему свое место», «Улитка и розовый куст», «Мотылек», «Есть же разница!», «Навозный жук», «Домовой у лавочника», «Домовой и хозяйка», «Дворовый петух и флюгерный», «Кое-что», «Суп из колбасной палочки», «На утином дворе», «Писарь», «Лягушачье кваканье», «Судьба репейника», «Жаба», «Чайник», «Перо и чернильница», «Ветряная мельница», «Новое платье короля».

Все эти сказки разной степени таланта, но все приемлемы для детей. (За исключением сказки «Волшебный холм», в которой есть много страшных сцен с участием троллей и другой нечисти. Сказки «Калоши счастья» и «Тетушка» вряд ли вызовут интерес у детей младшего возраста.)

В этих сказках с незаурядным юмором высмеивается хвастовство, высокомерие, суетность, трусость, зависимость от земных благ, праздность, гордость, тщеславие.

Одной из лучших сатирических сказок Андерсена по праву считается «Новое платье короля». Тщеславие короля, который занимается преимущественно своими нарядами, делает его уязвимым перед ткачами-обманщиками. Но не только король в этом государстве подвержен слабостям. Народ с нетерпением ожидает короля в новом платье, видном только тому, кто умен и находится на своем месте, потому что горит «желанием поскорее убедиться в глупости или непригодности своего ближнего». Придворные, боясь разоблачения, восхищаются несуществующей тканью. В результате король без одежды появляется перед народом. И люди молчат, «никто не хотел признаться, что он глуп или сидит не на своем месте». Такова сила тщеславия, ведь боязнь общественного мнения – одно из его проявлений. Но вот маленький мальчик, «невинный младенец», единственный говорит то, что видят все: «Да ведь король голый!» И все люди повторяют эти слова: стоило одному сказать правду, и перед очевидным не может устоять никто. Но король остается пленником своей страсти – он продолжает церемонию. Андерсен предупреждает читателя: перед лицом смерти человек, находящийся в плену своих страстей, окажется ни с чем, «голым». «В чем застану, в том и буду судить», – говорит Бог в Евангелии. Наверное, именно к этим словам отсылает читателя финал сказки.

В сказке «Пятеро из одного стручка» перед нами – пять горошин, которые мальчик из бузинной трубочки отправляет в поля. Тех из них, что мечтали о том, что будет, хвастались («Лечу, мечу, куда хочу! Лови, кто может!»; «А я полечу прямо на солнце»; «Мы дальше всех пойдем»; «Вот настоящий-то стручок! Как раз по мне!»), ожидал бесславный финал. Трех проглотили голуби, а четвертая упала в канаву. Только горошина, говорившая «Будь что будет!», принесла пользу. Она попала в землю, пустила ростки и стала символом надежды, а после – и выздоровления для умирающей девочки. «Господь сам посадил и взрастил цветочек, чтобы ободрить и порадовать тебя, милое дитятко, да и меня тоже! – сказала счастливая мать и улыбнулась цветочку, как Ангелу небесному». Единственное, в чем в этом мире есть смысл, – приносить радость окружающим. И если на это способна обыкновенная горошина, то что же говорить о человеке!

Финал сказки заслуживает того, чтобы его процитировать полностью (речь здесь идет о четвертой горошине, которая попала в канаву и разбухла). «Как я славно раздобрела! – говорила горошина. – Право, я скоро лопну, а уж большего, я думаю, не сумела достичь ни одна горошина. Я самая замечательная из всех пяти!

Канава была с нею вполне согласна.

А у окна, выходившего на крышу, стояла девочка с сияющими глазами, румяная и здоровая; она сложила руки и благодарила Бога за цветочек гороха.

– А я все-таки стою за мою горошину! – сказала канава».

Насколько ничтожным и нелепым выглядит в сказке стремление добиться успеха, быть выше других, самодовольство! Насколько смешной выглядит канава, считающая свою горошину лучше (только потому, очевидно, что она ее), рядом с чудом выздоровления девочки, рядом с ее искренней благодарностью Богу.

У писателя есть сказки, которые посвящены расплате за совершенный проступок. И это наказание не бывает легким. Несмотря на то что смысл этих сказок в том, что Бог ведет человека к покаянию, что Милосердие Божие неисчерпаемо, читаются они с тяжелым сердцем. Детальное описание мук грешников, страшные образы делают эти сказки не всегда приемлемыми для детского чтения. («Злой князь», «Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях», «Эльф розового куста», «Епископ Берглумский и его родич», «Анне Лисбет», «Девочка, наступившая на хлеб», явно не для детей написана мрачная сказка «Тень».)

В центре внимания сказки «Красные башмаки» история бедной, но очень тщеславной девочки Карен, сознание которой всецело поглощено собственными красными башмаками. Только о них она думает во время крещения, ей нет дела до Бога, девочка занята своей красотой, тем впечатлением, которое она производит на окружающих. Карен преклонила колена перед алтарем, и золотая чаша приблизилась к ее устам, а она думала только о своих красных башмаках: «они словно плавали перед ней в самой чаше…» Девочка поддается искушению, бесовскому соблазну, ее сознание мутит, оно занято только башмаками, поэтому они видятся ей вместо Св. Тела и Крови Господней. Карен еще не исчерпала своей меры – Бог еще терпит ее грехи.

Но вот девочка предпочла отправиться на бал вместо того, чтобы ухаживать за своей смертельно больной благодетельницей, рассуждая при этом: «Она посмотрела на старую госпожу, которой все равно было не жить, посмотрела на красные башмаки – разве это грех?» Карен любит только себя, живет ради собственного удовольствия, ее интересует только блеск («Да, блестят!» – говорит она о башмаках при примерке). И вещь приобретает над ней власть, Карен теряет волю, ее ноги пляшут, и она не может остановиться, избавиться от башмаков.

Девочка видит Ангела в белом одеянии, со строгим лицом: «Ты будешь плясать, – сказал он, – плясать в своих красных башмаках, пока не побледнеешь, не похолодеешь, не высохнешь, как мумия! Ты будешь плясать от ворот до ворот и стучаться в двери тех домов, где живут гордые, тщеславные дети; твой стук будет пугать их! Будешь плясать, плясать!..

– Смилуйся! – вскричала Карен». Но башмаки влекут ее дальше, и она не слышит ответа Ангела. На этом эпизоде следует остановиться подробнее. Грех Карен ужасен, уродлив, но все-таки она ребенок, и то, что она не слышит слов Ангела, – страшно. Андерсен увлекся в этой сказке изображением возмездия за совершенный грех. Милосердие Божие может совершиться только при глубоком, подлинном покаянии, – подчеркивает Андерсен. То, что Карен просит Ангела о милости, еще не раскаяние.

Образ же танцующей девочки, стучащейся в окна к тщеславным и непослушным детям, – это картина в духе произведений Гофмана, такое может привидеться только в страшном сне. Здесь, к сожалению, сказка запугивает тщеславных и гордых детей, чтобы они не были похожи на Карен. Пугать ребенка вредно для его сознания, что уже отмечалось в I части нашей книги. Запугивать же ребенка наказанием за грехи вряд ли целесообразно. Это может отвратить его душу от Церкви.

Одна из последующих сцен не менее ужасна. Карен стучится в дом палача, исповедует ему свой грех, он отрубает ей ноги, и они, танцуя, мчатся по полю отдельно от девочки (!).

(В некоторых сокращенных изданиях сказки эта сцена либо опускается, либо смягчается, но это не изменяет сути сказки. Все равно она может оказаться вредной для детей.)

«Потом палач приделал ей вместо ног деревяшки, дал костыли и выучил ее псалму, который всегда поют грешники. Карен поцеловала руку, державшую топор, и побрела по полю». Эта сцена также может вызвать у детей страх. К тому же сложно будет объяснить им после того, как они прочтут о героине, поцеловавшей «руку, державшую топор», что ее покаяние не глубокое. По Андерсену, Карен наказывает себя, но не раскаивается. Девочка решает идти в храм, считая, что «довольно настрадалась», но ее ноги в красных башмаках пляшут перед входом в церковь, не пуская ее (!). Жуткая картина! Грешник, которому Бог не дает войти в храм покаяться. Вряд ли это полезно для детского сознания.

Следует заметить, что сказка может, вопреки логике повествования, желанию автора, привести к совершенно противоположным результатам. У ребенка вполне может сложиться впечатление, что Бог жесток, в то время как Андерсен писал сказку для того, чтобы подчеркнуть: Господь милосерден, и грешник может покаяться и заслужить прощение, ведь сказка заканчивается покаянием Карен и ее смертью в храме во время богослужения.

Одна из лучших сказок Г.Х. Андерсена – «Снежная королева». Остановимся на некоторых эпизодах сказки.

На пути в царство Снежной королевы Герду ждут испытания, первое из которых оказалось самым сложным. Ее встречает старушка-колдунья, которой давно «хотелось иметь такую миленькую девочку». Она пускает в ход колдовство, и девочка забывает о Кае. Все розы, которые могут напомнить Герде о мальчике, исчезают под землей. Старушка не хочет причинить Герде зла («она не была злою колдуньей»), но при этом она думает прежде всего о себе, а не о девочке, тем менее о Кае, который без Герды пропадет.

Герда попала в место, где нет никаких горестей и треволнений. Но читателя не покидает ощущение неполноты той иллюзии земного счастья, претендующего на вечность, которая создана в цветнике старушки. Цветы в этом мире могут рассказывать только сказку. «Я вижу себя», – недаром говорит один из них. В этом мирке для «я» создано все. Сон вместо жизни, бегство от зла вместо борьбы с ним – вот каков мир старушки.

Его красота обманчива. Но колдовство не всесильно, и в Герде живет какое-то смутное беспокойство, ей кажется, что недостает какого-то цветка, и она видит розу на полях соломенной шляпки колдуньи. (Старушка, оказывается, имеет простую человеческую слабость – забывчивость.) Когда Герда не находит роз, она плачет, слезы падают на землю – и появляется розовый куст. Как только девочка стала прежней, хотя бы на мгновение, – она вышла из подчинения старушки и освободилась от чар. Так страдание, которое старушка пытается изжить в своем мире, побеждает ее колдовство.

«Как же я замешкалась! Мне ведь надо искать Кая!» – с этими словами Герда бежит от колдуньи. А на дворе – поздняя осень, в воздухе сыро и холодно, белый свет кажется серым и унылым, ее ножки устали и болят. Что стоит Герде повернуть назад – ведь в «волшебном саду старушки вечно сияет солнышко, цветут цветы всех времен года», там она снова будет спать в уютной «постельке с красными шелковыми перинками, набитыми голубыми фиалками», и ей опять приснятся «такие сны, какие видит разве только королева в день своей свадьбы». А что ожидает Герду впереди? Недаром она видит, что терновник стоит покрытый ягодами, – символ страданий, трудности пути, который ей предстоит. Но она даже не думает о том, чтобы вернуться, а оглядывается назад только для того, чтобы убедиться, что за ней никто не гонится. Все ее мысли – только о спасении Кая. «Господи! Как же я замешкалась! Ведь уже осень на дворе! Тут не до отдыха!» – говорит она. И Герда продолжает путь. Она совершает подвиг, ради другого человека преодолевая свою физическую слабость. И все ей помогают на этом пути: вороны, Принц с Принцессой и даже Маленькая Разбойница.

«Сильнее, чем она есть, я не могу ее сделать. Не видишь разве, как велика ее сила? Не видишь, что ей служат и люди, и животные? Ведь она босая обошла полсвета! Не у нас занимать ей силу! Сила – в ее милом, невинном сердечке», – говорит финка-волшебница.

Конечно же, никакой волшебный напиток, дающий «силу двенадцати богатырей», не может сравниться с детской верой, полностью полагающейся на волю Божью, той верой, что горы может сдвигать с места.

(В пьесе «Снежная королева» Е. Шварца говорится о «горячем сердце» Герды. Тем самым религиозный смысл подменяется гуманистическим.)

В царстве Снежной королевы, куда попадает Герда, «холодно, пустынно, мертво» – в нем нет жизни, оно подобно аду, ведь, по скандинавским представлениям, в аду холодно. Кай от пребывания здесь сильно изменился. Душа в нем как будто заснула, ее сковал холод, сам он «словно неживой». В нем осталась только «ледяная игра разума», разума, занимающегося бессмысленным делом. Кай пытается сложить из льдинок слово «вечность». «Если ты сложишь это слово, ты будешь сам себе господин, и я подарю тебе весь свет и пару новых коньков», – так сказала ему Снежная королева. Слова эти неслучайны. За ними стоит бунт против Бога, идея о том, что выше человека никого нет, и он сам может стать повелителем вечности, хозяином самого себя. Снежная королева обещает Каю «весь свет», который ей не принадлежит. Помните? «Будете как боги, знающие добро и зло…»

Кажется, что Каю уже ничто не поможет. Е1о вот во дворце Снежной королевы появилась Герда, ветры мешали ей войти, но она прочла вечернюю молитву, и ветры улеглись.

Слезы девочки растопили лед в сердце Кая, окончательно же возвращает его к жизни песня: «Розы цветут… Красота, красота! Скоро узрим мы Младенца Христа». Имя Христа разрушает все колдовские чары Снежной королевы, мальчик плачет, со слезами выходит осколок. И Кай снова становится человеком. «Герда! Милая моя Герда!.. Где же ты была так долго? Где был я сам?» Кай очнулся от страшного сна и обрел мир и себя заново.

Льдинки пускаются в пляс и сами складываются в слово «вечность». Кай действительно получил «весь свет», но не от Снежной королевы, а от Бога, Кому этот мир действительно принадлежит.

Возвращению Кая и Герды домой сопутствует весна – видимо, это символизирует начало их новой жизни. Они входят в родной город под колокольный звон, приходят в свой дом. «Уже взрослые», сидят на детских стульях и забывают «холодное пустынное великолепие чертогов Снежной королевы, как тяжелый сон». Они слышат, как бабушка громко читает Евангелие: «Если не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное». И в этом – смысл сказки.

Теперь Кай и Герда поняли смысл песни:

Розы цветут… Красота, красота!

Скоро узрим мы Младенца Христа!

В этих строках – утверждение того, что красота земная – прообраз красоты небесной, надежда на встречу человека с Богом, Которого

славит весь мир. «Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло теплое, благодатное лето!»

В последних словах сказки слышится благодарение Богу за «лето Господне благоприятное» – всю человеческую жизнь.

Глава 2

Возвращение домой

С. Лагерлеф

Приближаться к отчему дому – это настоящее чудо.

С. Лагерлеф. «Удивительное путешествие Нильса Холъгерссона по Швеции»

Самая знаменитая книга С. Лагерлеф (1858–1940) – «Удивительное путешествие

Нильса Хольгерссона по Швеции». В начале книги герой предстает перед нами маленьким бездельником, «который только и знал, что есть, спать и озорничать». Действие сказки не случайно начинается с того, что мальчик отказывается идти с родителями в церковь.

Мать говорит о нем: «Дай-то Бог, чтобы нрав его переменился к лучшему, не то он станет в тягость и себе и нам». Ради этой перемены и отправляется Нильс в путешествие с гусями, но сам он, конечно же, об этом и не догадывается. Впрочем, меняться мальчик начинает сразу же после того, как в наказание за невыполненное обещание и злой нрав он превратился в гнома. От его самоуверенности и наглости

не осталось и следа. Он ощущает себя беспомощным. Но вместе с тем Нильс впервые замечает красоту природы.

Мальчик совершает, наверное, первый в жизни добрый поступок. Он пытается задержать гуся Мортена, собравшегося улететь с дикой стаей, потому что беспокоится о том, что родители расстроятся. Впервые Нильс думает не о себе, а о своих близких. Путешествуя с гусями, мальчик узнает, что такое настоящее страдание (и в мире природы, и в мире людей). Сострадая людям и животным, страдая вместе с ними, Нильс будет меняться.

Но, кроме страдания, Нильс узнает и дружбу, и любовь, и прекрасный мир, который окружает человека. Удивительно в сказке описание танца журавлей на горе Куллаберг: «В нем было что-то дикое, и вместе с тем он будил чувство сладостной тоски. Никто больше не думал о сражениях. Все, кто смотрел на этот танец, и пернатые, и бескрылые, вдруг почувствовали неодолимое желание оторвать от земли свое тяжелое тело, взлететь высоко-высоко, к самым облакам, и устремиться к чему-то неведомому.

Такую тоску по недостижимому, которая тайно живет в каждом существе, звери чувствовали только один раз в году, когда смотрели танец журавлей». Мир природы устремлен к Небу, поэтому он так благотворно влияет на Нильса Хольгерссона.

Мальчик начинает совершать добрые поступки, хотя делает он их поначалу из соображений пользы и выгоды. Так, он помогает гусю Мортену, потому что понимает, что тот – его единственная опора. Но мальчик совершает эти поступки с удовольствием, они приносят ему радость. Нильс как будто становится другим человеком, и сразу меняется отношение к нему окружающих: гусь Мортен помогает ему во всем, птицы и звери восхваляют его подвиги, а дикие гуси выпрашивают для него разрешение вернуться домой и вновь стать человеком.

Но Нильс отказывается от этой возможности. Он жаждет приключений, не задумывается о последствиях своего отказа.

Нильс отличался тем, что ни к кому не был привязан. Он не любил ни отца, ни мать, ни товарищей, ни учителей. Мальчик и помыслить не может о переживаниях родителей. Превратившись в гнома, он предполагает, что они будут показывать его на ярмарке за деньги. Нильс всерьез считает, что родители не любят его, что он для них всего лишь обуза и они будут только рады от него избавиться (!). Прежде чем герой поймет настоящие родительские чувства и осознает, что родители значат для него самого, ему придется пройти через многие испытания.

Взгляд Нильса на мир изменяется после слов вожака гусиной стаи Акки о том, что любой из гусей охотно согласился бы пожертвовать жизнью ради мальчика. Нильса потрясает, что кто-то может ради него отдать свою жизнь, он впервые понимает, что кто-то его любит. «Отныне нельзя было сказать, что Нильс Хольгерссон никого не любит», – замечает автор.

С. Лагерлеф утверждает в своей сказке, что только любовь, добро, сделанное своим ближним, кем бы они ни были: людьми, зверями или птицами, – должно быть нормой человеческой жизни.

К концу путешествия Нильс изменился до неузнаваемости. Он с честью выдержал одно из последних испытаний, отказавшись обменяться участью со студентом и стать человеком. Ведь для этого ему бы пришлось бросить гуся Мортена на произвол судьбы, а ведь «самая большая подлость на свете – это предать товарища».

Глубоко потрясает Нильса история старой крестьянки, пережившей драму материнской любви. Мальчик впервые вспоминает про своих родителей, задумывается об их страданиях: «Подумать только, как тоскуют родители по своим детям! А он и не подозревал об этом. Оказывается, жизнь им становится немила в разлуке с детьми!

А вдруг там, дома, по нему тоскуют так же, как тосковала по своим детям эта старая женщина?

Эта мысль обрадовала его, но он не смел ей поверить. Он не из тех, по кому можно тосковать. Да, конечно, он не такой, но ведь он может стать таким!»

«– Бедняги! – сказал мальчик, обращаясь к портретам. – Ваша мать умерла. Вы бросили ее, и этого уже ничем не поправишь. Но моя мать жива! – повторил он. – Они оба живы – отец и мать!»

Нильс начинает понимать, что родители любят и ждут его таким, какой он есть, – и он должен стать достойным этой любви. Отныне его путь – это путь к отчему дому.

Расставаясь с гусями, Нильс говорит им: «Я ни капельки не раскаиваюсь, что полетел с вами нынче весной». Он увидел мир, свою страну, людей и природу. Заново обрел свой дом и самого себя. «То, чему я научился у вас за это время, дороже всяких сокровищ и золота», – говорит Нильс гусям. Мальчик научился любить, быть милосердным, сострадать, помогать попавшим в беду, защищать слабых, ценить каждое мгновение своей жизни.

Больше всего на свете Нильс хочет стать человеком и вернуться к своим родителям. Но он знает, что это возможно, только если гуся Мортена положат на убойную скамью в родительском доме. И поэтому он заходит в свой дом только попрощаться, поглядеть на него в последний раз, прежде чем лететь с гусями на юг.

Страшный выбор предстоит Нильсу, когда мать ловит Мортена и собирается его убить, а тот по привычке зовет мальчика на помощь. «Нильс слышал эти крики, но не двинулся с места. Медлил он вовсе не потому, что мог стать вновь человеком, если бы мать положила гуся Мортена на убойную скамью. Он сейчас даже и не вспомнил об этом. Просто, чтобы спасти гуся, надо было показаться на глаза родителям, а этого ему страх как не хотелось. “У них и без этого много горя, – думал он. – Могу ли я нанести им еще и этот удар?”». Мальчик забывает о себе – все его мысли только о родителях. Но ради спасения своего товарища (опять-таки не ради себя) он решается заступиться за него. И происходит чудо – Нильс становится человеком. Его смирение, готовность не задумываясь жертвовать собой не остаются без награды.

Но сценой встречи героя с родителями, описанной с удивительной простотой, книга не заканчивается. Последняя сцена – это сцена прощания Нильса с гусями.

Глядя на удаляющуюся стаю, мальчик вдруг ощутил такую тоску по улетевшим друзьям, что ему почти захотелось снова стать Вершком и, как прежде, носиться над сушей и морем вместе со стаей диких гусей. Радость соседствует с печалью, а обретения – с потерями. Но, по С. Лагерлеф, в этом нет ничего страшного. Недаром в сказке говорится, что Нильсу «почти» захотелось лететь с гусями.

После всех испытаний, после всего, что он пережил, Нильс Хольгерссон готов принимать жизнь такой, какая она есть, со всеми ее потерями, со всей горечью. Ведь он теперь знает, что нет ничего чудеснее, чем возвращение домой.

Силе и величию материнской любви и милосердия посвящена лучшая сказка С. Лагерлеф «Подменыш».

(К сожалению, эта сказка не настолько известна читателям. Адресована она детям старшего возраста и взрослым. Детям лет до 11-ти эту сказку читать не стоит.)

Троллихе понравился человеческий ребенок, и она украла его, оставив взамен своего – безобразного, жуткого уродца.

Простодушная крестьянка, которая была «не больно сметлива», готова согласиться со своим рассудительным мужем, предлагающим оставить тролленка в лесу. Но ее сердце не дает ей так поступить – она не может бросить тролленка на произвол судьбы, ведь он «все же, какой он ни на есть, – детеныш». И крестьяне забирают его к себе в дом. Но отец, ослепленный горем и убежденный «разумными» доводами соседей, хочет избить тролленка[30].

И мать, кажется, готова отступить. «Хорошо, если он это сделает, – подумала она. – Я такая глупая. Я никогда не могла бы избить невинного детеныша». Но в простоте сердца оказывается намного больше разума, чем в премудрости века сего, которой следует крестьянин. Сбываются слова Евангелия о том, что «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрое».

«Но только муж ударил тролленка, как жена кинулась к нему и схватила мужа за руку.

– Нет, не бей его! Не бей его! – умоляла она.

– Ты, верно, не желаешь получить назад нашего ребенка, – сказал муж, пытаясь вырвать свою руку.

– Ясное дело, я хочу получить его, – ответила жена, – но только не таким путем.

Крестьянин поднял было руку, чтобы снова ударить детеныша, но, прежде чем он успел это сделать, жена заслонила тролленка собой, и удар достался ей.

<…>

Он молча постоял в ожидании, но жена по-прежнему лежала на полу, защищая своим телом тролленка…»

Крестьянка просто кидается на защиту слабого, принимая на себя удар, предназначенный тому, кого видеть в своем доме ей намного горше, чем мужу. Она сердцем чувствует, что нельзя делать добро, совершая злые поступки. «Таким путем», как предлагает муж, можно только умножить зло в этом мире. А потом останется только жалеть, ведь дети, которых вернули домой с помощью подобной жестокости, не живут, как она слышала, долго.

«Но уж такой она уродилась: если на ее пути вставал кто-нибудь, кого все ненавидели, она старалась изо всех сил прийти бедняге на помощь. И чем больше страданий выпадало на ее долю из-за подменыша, тем бдительнее следила она за тем, чтобы ему не причиняли ни малейшего зла». Женщина на деле исполняет слова апостола Павла: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром». Женщина взяла на себя тяжкий крест – она не только заботится о тролленке так, как заботилась бы о собственном ребенке, но и претерпевает презрение соседей, насмешки слуг, холодное отчуждение со стороны любимого мужа.

Крестьянин долго пытается терпеть кажущееся ему безумным поведение жены. Но когда тролленок поджигает их дом, а крестьянка вместо того, чтобы уничтожить, дважды вытаскивает его из пожарища, крестьянин говорит, что не может жить вместе с троллем, и уходит.

«Когда жена услыхала эти слова и увидела, что муж повернулся и ушел, она почувствовала, как в душе у нее словно что-то оборвалось. Хотела она поспешить за ним, да тролленок тяжелым камнем лежал у нее на коленях. У нее не хватило сил стряхнуть его с колен, и она так и осталась сидеть». Кажется, загорись в ее сердце в это мгновение ненависть к тролленку, она бы придала ей сил (ведь он «тяжелым камнем» лежит у крестьянки на коленях), но как раз этого чувства у нее в душе уже нет, она его избыла, отрекаясь от себя, от своих желаний[31].

Теперь для крестьянки как будто все кончено.

Но происходит неожиданность. В лесу крестьянин встречает своего сына, который говорит, что идет к матушке.

«– Не ходи к матушке, – сказал крестьянин. – Ей дела нет ни до тебя, ни до меня. Сердце у нее не лежит ни к кому, кроме большого, черного тролленка.

– Вы так думаете, батюшка? – спросил мальчик и заглянул в глаза отцу. – Тогда, может, поначалу мне лучше с вами остаться?

Крестьянин почувствовал такую радость, что слезы чуть не хлынули у него из глаз.

– Да, оставайся только со мной! – произнес он, схватил мальчика и поднял его на руки. Он так боялся еще раз потерять сына, что пошел дальше, не выпуская его из объятий.

Крестьянин чуть замедлил шаг и стал выспрашивать мальчика.

– Расскажи, как тебе жилось у троллей?

– Иногда бывало трудновато, – ответил малыш, – но, когда матушка бывала ласкова к тролленку, троллиха бывала ласкова ко мне.

<… >

Не успел ребенок произнести эти слова, как крестьянин круто повернул назад и начал быстрыми шагами спускаться в долину.

– Не знаю, как это могло получиться, – сказал он, – но, сдается, от тебя пахнет дымом пожара.

– Ничего тут удивительного нет, – сказал мальчик. – Ведь прошлой ночью меня бросили в огонь, когда вы швырнули тролленка в горящий дом. Кабы не матушка…

Тут крестьянин так страшно заторопился, что почти бежал. Но внезапно он остановился.

– А теперь скажи, как получилось, что тролли отпустили тебя на волю? – спросил он.

– Когда матушка пожертвовала тем, что было для нее дороже жизни, тролли уже потеряли власть надо мной и отпустили меня, – произнес мальчик.

– Разве она пожертвовала тем, что для нее было дороже жизни? – спросил крестьянин.

– Да, верно, так оно и было, когда она позволила вам уйти, ради того, чтобы сохранить тролленка, – ответил мальчик».

В финале сказки описывается встреча жены и мужа с сыном. Тролленок куда-то исчез, а крестьянка по-прежнему сидит, «как будто окаменев, но вот голос мужа, зовущий ее по имени, возвращает ее к жизни». И голос его возвещал об огромной радости, но она все-таки продолжала сидеть, тихо и безмолвно. Она не смела шевельнуться. Наконец целая толпа людей окружила ее, и муж, отделившись от толпы, подошел к ней и положил ей на руки прекраснейшего ребенка.

– Вот наш сын. Он вернулся к нам, – сказал он, – и спасла его только ты, и никто иной».

Муж просит у жены прощения за то, что усомнился в ней и оставил, за то, что не доверял ее сердцу. Он преклоняется перед ее верой, перед ее любовью. Ведь она в своей жизни явила ту любовь, которая, по слову апостола Павла, «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит». Любовь, которая «никогда не перестает», а значит, пребывает вечно.

Глава 3

«Звезды, которые умеют смеяться»

Антуан де Сент-Экзюпери

Что значит освободить? Если в пустыне я освобожу человека, который никуда не стремится, чего будет стоить его свобода? Свобода существует лишь для кого-то, кто стремится куда-то. Освободить человека в пустыне – значит возбудить в нем жажду и указать ему путь к колодцу.

А. де Сент-Экзюпери

«Маленький принц» французского писателя Антуана де Сент-Экзюпери (1900–1944) —

сказка-притча. Читая ее, всегда нужно помнить, что «самого главного глазами не увидишь».

Сказка посвящена «Леону Верту, когда он был маленьким». Но каждый может понять ее – ведь «все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит». Автор призывает каждого из читателей вспомнить в себе ребенка, детскую веру в чудо. «Взрослая» логика здесь не действует – сказка обращается не к уму, а к сердцу читателя, к вере, которая превышает возможности разума.

Именно вера нужна, чтобы преодолеть важнейшие, по Сент-Экзюпери, проблемы современного человечества – проблемы одиночества и смерти.

Пустыня, в которой находится летчик, символизирует беспредельное одиночество. «Человек, потерпевший кораблекрушение и затерянный на плоту посреди океана, – и тот был бы не так одинок», – читаем в сказке. Герой близок к смерти, находится на грани отчаяния, ведь мотор самолета сломан, а запасы воды на исходе. Но тем и хороша пустыня, что «где-то в ней скрываются родники». Глубокий внутренний кризис, состояние катастрофы, которое переживает летчик, открывает перед ним возможность духовного возрождения.

Именно в этот момент появляется Маленький принц, который «тихо и очень серьезно» просит нарисовать ему барашка. «Все это было так таинственно и непостижимо, что я не посмел отказаться. Как ни нелепо это было здесь, в пустыне, на волосок от смерти, я все-таки достал из кармана лист бумаги и вечное перо», – говорит летчик.

Слова и поступки Маленького принца действительно «не от мира сего». Он живет в истинном, единственно существующем мире, где ценность имеет только то, что происходит в настоящее мгновение. Летчику нелегко с ним общаться, иногда он теряет терпение. Есть в сказке поразительная сцена, когда летчик отказывается выслушать Маленького принца, потому что занят взрослым «серьезным делом». Для летчика в этот момент существует только его собственная проблема: сможет ли он починить самолет и спасти свою жизнь, – существуют только гайка и молоток. Летчик забывает о личности, которая находится рядом, а значит – требует к себе внимания и любви.

«Он больше не мог говорить. Он вдруг разрыдался. Стемнело. Я бросил работу. Я и думать забыл про злополучную гайку и молоток, про жажду и смерть. На звезде, на моей планете, по имени Земля, плакал Маленький принц, и надо было его утешить», – говорит летчик. Слезы ближнего важнее собственных бед и страданий, ведь, по Сент-Экзюпери, «ты всегда в ответе за тех, кого ты приручил». Несложно увидеть, что эти слова восходят к заповеди Христа о любви к ближнему.

Забывая о себе, теряя драгоценное время, летчик приобретает нечто большее – то самое духовное сокровище на небе, которое не съест «ни ржа, ни моль». Может быть, поэтому ему и удастся впоследствии починить самолет. В мире нет ничего важнее, чем тайна отношений между людьми. Здесь все значимо, все наполнено смыслом. Все неизведанно и необъяснимо. Это понимает летчик, пытаясь услышать Маленького принца и помочь ему: «Я чувствовал себя ужасно неловким и неуклюжим. Как позвать, чтобы он услышал, как догнать его душу, ускользающую от меня?»

Маленький принц делится с летчиком самым сокровенным. Для него – это взаимоотношения с Розой, которые в духовном смысле действительно важнее сломанного самолета.

«Если любить цветок – единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: “Где-то там живет мой цветок… Но если барашек ее съест, это все равно, как если бы все звезды разом погасли!” И это, по-твоему, не важно!»

Маленький принц бежал от цветка, без которого не может жить, расстался с той, кому раз и навсегда отдал свое сердце. Почему? Зачем? Сам он говорит: «Ничего я тогда не понимал! Надо было судить не по словам, а по делам. Она дарила мне свой аромат, озаряла мою жизнь. Я не должен был бежать. За этими жалкими хитростями и уловками я должен был угадать нежность. Цветы так непоследовательны! Но я был слишком молод, я еще не умел любить». В этом мире даже те, кто любят друг друга, могут оказаться чужими. Слишком много они друг от друга требуют, слишком часто хотят казаться не такими, какие есть, не желают признаться даже самим себе в своей слабости, в своей любви: ведь это такое детское чувство – любовь. Но только любовь может помочь увидеть, что другой человек намного глубже, чем кажется.

Любовь Маленького принца к Розе проходит через годы (он 6 лет путешествует по планетам), через разлуку (он тревожится, постоянно думает о ней). И на Земле подвергается самому серьезному испытанию. Здесь он увидел, что его роза – не одна в целом свете, узнал, что существует множество роз, «одна красивее другой». И ему начинает казаться, что его цветок обыкновенный, что он не принц «после этого». Именно в этот момент появляется Лис, который говорит Маленькому принцу: «Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе не нужен. Я для тебя всего только лисица, ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете. <…> Люди все одинаковы, но если ты меня приручишь, моя жизнь точно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом – смотри! Видишь, вон там, в полях, зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне тебя. И я полюблю шелест колосьев на ветру…» Эти пронзительные поэтические строки вряд ли нуждаются в комментарии.

Полюбив Лиса, Маленький принц осознает смысл своего чувства к Розе – она вновь становится для него единственной. И он говорит, обращаясь к цветам: «Вы красивые, но пустые. Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас я поливал каждый день. <…> Я слушал, как она жаловалась и как хвастала; я прислушивался к ней, даже когда она умолкала». Тот, ради кого ты живешь, о ком заботишься, становится для тебя единственным в целом мире.

Маленький принц ради Розы забывает себя. Поэтому его душа постепенно становится светоносной. «Трогательней всего в этом спящем Маленьком принце его верность цветку, образ розы, который лучится в нем, словно пламя светильника, даже когда он спит… И я понял, что он еще более хрупок, чем кажется. Светильники надо беречь: порыв ветра может их погасить…» – говорит Летчик. Думается, что недаром здесь вспоминаются евангельские строки: «Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.

Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».

Маленький принц как будто делается слишком хорошим для этого мира. И он исчезает. Его исчезновение окутано такой же тайной, как и появление. На первый взгляд кажется, что он умирает – ведь его ужалила змея и он упал. Очень важно, что во французском языке это слово мужского рода и его правильнее переводить как «змей». Связь этого образа с образом «врага рода человеческого» очевидна. Змей в сказке имеет власть смерти, всякого человека он может вернуть «земле, из которой он вышел». Но над Маленьким принцем он не властен, потому что тот «чист и явился со звезды».

Чувствуя свое бессилие, змей пытается взять над героем верх с помощью обмана, он «жалеет» Маленького принца, говоря, что «среди людей тоже одиноко». Змей предлагает герою свою помощь в тот день, когда он горько пожалеет «о своей покинутой планете». Но Маленький принц примет эту помощь не потому, что захочет бежать с Земли, «жесткой, как гранит», а потому, что любит Розу и понимает свою ответственность перед ней. Это покидать Землю он жалеет, ведь здесь остаются его друзья – Летчик и Лис. То, что змей предлагает Маленькому принцу сделать из страха, он делает из любви. Разумеется, смысл этого поступка совершенно иной. Его готовность умереть, чтобы вернуться к Розе, есть жертва, духовная победа над смертью.

Нам кажется, что Маленький принц умирает от змеиного яда, но он сам говорил Летчику: «Тебе покажется, будто я умираю, но это неправда. Видишь ли… это очень далеко. Мое тело слишком тяжелое. Мне его не унести. <…> Но это все равно, что сбросить старую оболочку. Тут нет ничего печального». Маленький принц говорит, что возвращается домой, говорит о смехе звезд, похожем на «целую кучу смеющихся бубенцов». И Летчик уверен, что если герой умер, то только на Земле. «Но я знаю: он возвратился на свою планетку, ведь, когда рассвело, я не нашел на песке его тела. Не такое уж оно было тяжелое. А по ночам я люблю слушать звезды. Словно пятьсот миллионов бубенцов». «Человек бессмертен», – утверждает писатель. Стяжается же это бессмертие на духовном поприще.

Последний рисунок в сказке – «самое красивое и самое печальное место на свете» – место, где Маленький принц «впервые появился на Земле, а потом исчез». Это место, несмотря на точную географическую привязку (Африка, пустыня), похоже на любое место на Земле. Это место наполнено высшим смыслом. Время здесь как будто остановилось и все осенено покоем Вечности. Звезда на небе вызывает в сознании не только звезду Маленького принца, но и путеводную звезду Вифлеема. Так и кажется, что здесь, в тишине и безмолвии, Бог говорит с человеком.

Рассказчик обращается к читателям с призывом помедлить немного в этом месте, «под этой звездой», потому что каждый, кто здесь оказался, может встретить Маленького принца. И для Летчика спустя шесть лет нет ничего важнее вопроса о том, не съел ли барашек розу. «Все это загадочно и непостижимо. Вам, кто тоже полюбил Маленького принца, как и мне, это совсем, совсем не все равно: весь мир становится для нас иным оттого, что где-то в безвестном уголке Вселенной барашек, которого мы никогда не видели, быть может, съел незнакомую нам розу.

Взгляните на небо. И спросите себя: жива ли та роза или ее уже нет? Вдруг барашек ее съел? И вы увидите: все станет по-другому…

И никогда ни один взрослый не поймет, как это важно!»

В мире нет ничего неважного, второстепенного, все, что происходит, равно значимо и наполнено глубоким смыслом. И только дети могут переживать о барашке и розе, только дети могут любить все, что их окружает, только дети могут надеяться, что умерший жив, только дети могут верить в Бога, Которого «не видел никто никогда». Но если взглянуть на Небо, то все станет по-другому. И будет ясно, что именно дети правы.

«Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное…»

Герои сказки обретают истину. Писатель обращается к нам, пытаясь достучаться до наших сердец, чтобы и мы увидели, куда нам идти. Когда Летчик находит в пустыне колодец, он дает напиться Маленькому принцу.

«И я понял, что он искал!

Я поднес ведро к его губам. Он пил, закрыв глаза. Это было как самый прекрасный пир. Вода эта была не простая. Она родилась из долгого пути под звездами, из скрипа ворота, из усилий моих рук. Она была как подарок сердцу. Когда я был маленький, так светились для меня рождественские подарки: сияньем свеч на елке, пением органа в час полночной мессы, ласковыми улыбками.

– На твоей планете, – сказал Маленький принц, – люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут…

– Не находят, – согласился я.

– А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе, в глотке воды…»

Ребенок погружен в мгновение. Мгновение, наполненное радостью и любовью, есть великое чудо. И только от человека зависит, будет ли он черпать из Источника Воды живой, Который никогда не иссякнет.

Глава 4

«Мы не выбираем времена…»

Д.Р.Р. Толкин

– Книги должны кончаться хорошо. Как тебе вот такая, например: «Все они поселились вместе и жили с тех пор счастливо»?

– Годится, – улыбнулся Фродо. – Дожить бы до этого.

– Эй, подождите, – вмешался Сэм. – А где они жили-то? Вот что меня всегда интересовало.

Д.Р.Р. Толкин. Властелин колец

Джон Рональд Руэл Толкин (1892–1973) сам называл себя христианином и писал, что об этом можно догадаться по его произведениям. И это действительно так. Все произведения Толкина имеют христианскую направленность. Но при этом многое в художественном мире, созданном писателем, двойственно и противоречиво. Разобраться в этой сложности мы попытаемся в настоящей главе.

Чувство радости, удивления перед окружающим миром, обыкновенным и чудесным одновременно, не покидает нас при чтении сказки «Хоббит», одной из лучших у писателя.

В центре сказки – образ Бильбо Бэггинса. Бильбо – типичный обыватель с его любовью к еде, порядку, размеренности и желанием, чтобы в жизни было как можно меньше потрясений. Практический ум выручает героя даже в критических ситуациях. Но при этом Бильбо «не так прост, как кажется себе самому». В обывателе Толкин открывает героя. Бильбо не раз спасает своих спутников-гномов от смерти и от плена, совершает мужественные поступки, одерживая «настоящую победу над самим собой». Даже в минуту смертельной опасности он не забывает о милосердии и не хочет убивать несчастного Голлума. Торин, вождь гномов, перед смертью обращается к Бильбо с такими словами: «В тебе хорошего больше, чем ты думаешь, недаром ты родился в доброжелательном краю. Доля отваги, доля мудрости, сочетающихся в меру. Если бы наш брат побольше ценил вкусную пищу, застолье и песни и поменьше золото, то в мире было бы куда веселее». И это убеждение самого писателя.

«Поэзия» простых человеческих чувств, поэзия дома будут только изредка пробиваться через эпическую значительность «Властелина колец», где главный вопрос, по словам писателя, это вопрос смерти и бессмертия.

Путь за сокровищем для Бильбо Бэггинса был дорогой Туда и Обратно. Для главного же героя «Властелина колец» Фродо обратный путь представляется невозможным, он не верит, что сможет остаться в живых. Когда же все-таки возвращается, называет свое возвращение ненастоящим. И сложно представить, что в мире «Властелина колец» герой мог бы ощущать себя иначе. Ведь перед нами в этом произведении предстает мир как будто накануне Апокалипсиса. Это «темные времена», здесь «время чернее день ото дня». И жить в это время страшно. «Горе всем нам, бредущим по тропам мира в эти последние дни!» – восклицает эльф Леголас. Среднеземье, описываемое Толкином, все более погружается в Тень, исходящую от Темного Властелина – Саурона. От зла свободны только страны, где живут эльфы. При их описании Толкин пытался показать мир, недоступный для зла. Но при этом очевидно, что Мордор, страну мрака, ему удалось изобразить намного ярче. Писатель не смог преодолеть трудностей, которые, похоже, понимал и сам. Так, он объясняет в «Хоббите», почему не описывает пребывания Бильбо в Дольне. «Странное дело: о том, что хорошо, о днях, которые провел приятно, рассказывается скоро и слушать про них не так уж интересно. А вот про то, что неприятно, что вызывает страх или отвращение, рассказы получаются долгими и захватывающими».

Одни из самых «захватывающих» сцен в книге – сцены, в которых изображаются картины ужасов. Это и отрубленная кисть, высовывающаяся из-под земли в Упокоище, и крылатые всадники-назгулы, распространяющие вокруг ощущение ужаса. Вот их описание: «Безжалостные глаза горят жутким фосфорическим светом. Под плащами – серые саваны. На пепельных волосах – боевые шлемы. Иссохшие руки сжимают длинные стальные мечи». Такие сцены вряд ли могут оказать благотворное воздействие на детскую психику. Слишком ярко изображены они в книге, слишком сильное впечатление они производят. Впрочем, сам Толкин к таким сценам относится иначе. Он был категорически против переделок народных сказок, в которых изымались страшные подробности. «Не думаю, что мне повредили сказочные ужасы, какие бы мрачные верования и обычаи древности их ни породили», – писал он.

Выстоять в поединке со злом может только «твердейшая воля и устремленная мысль». Можно совладать даже с желанием надеть кольцо, как это ясно из поведения Фродо в Упокоище: «Еще мгновение неразумные руки нашаривали кольцо, но уже в следующий миг сердце подчинило их своей воле, в ладонь словно сама собой скользнула и удобно легла рукоять меча, оказавшегося под боком». Зло в сказке, несмотря на свою силу, не всесильно, а его торжество только кажущееся. В конце обязательно должно восторжествовать добро. И автор подчеркивает это на протяжении книги. Когда герои смотрят на то, как из открытых ворот Мордора выходит страшное войско, Сэм с детским восхищением интересуется, нет ли среди них «елефантов», т. е. слонов. Этот вопрос, казалось бы совершенно неуместный в подобной ситуации, заставляет читателя забыть на мгновение о силе зла, обо всех ужасах, с которыми можно встретиться на других страницах книги.

Ту же мысль о бессилии зла хочет подчеркнуть автор в сцене, когда Фродо смотрит в волшебное зеркало эльфийской владычицы Галадриэль. «Там, в бездне, появилась багровая точка. Она стремительно росла и вдруг стала единственным Оком, занявшим всю поверхность зеркала. Ужасное зрелище приковало хоббита к месту; не в силах вскрикнуть или отвести взор, он следил за огненным веком, в котором шевелился по-кошачьи желтый глаз, пристальный, настойчивый, но какой-то тусклый, с черной щелью зрачка, похожей на провал в Ничто.

Глаз ворочался, вращался, он явно искал кого-то, и Фродо с ужасом понял: его! Но тут же пришла твердая убежденность: Глаз не увидит его, пока он не захочет этого сам». Эта сцена – ярчайший пример противоречивости художественного мира «Властелина колец», несоответствия между авторскими намерениями и данностью текста. Очевидно, что значение этого отрывка, по замыслу писателя, в том, что свободная воля может противостоять злу. Силы мрака не могут завладеть этой волей без согласия того, кому она принадлежит. Но думается, что эта мысль, этот вывод теряется в этой сцене перед описанием жуткого Ока, которое к тому же будет встречаться еще не раз на протяжении сказки.

Свой выбор в сказке совершает не только Фродо, но и те, кто стоит во главе сил, противостоящих Саурону. И Толкин показывает, что даже великие могут не устоять в борьбе со своими страстями. Стать властелином стремится Саруман, когда-то глава всех противников Саурона, рассуждающий о неизбежном зле по пути к великой цели. За всеми этими словами кроется всего лишь непомерная гордыня, презрение к людям и стремление к власти. Так Толкин отвечает Мефистофелю из «Фауста» И.-В. Гете, говорившему, что он «часть силы той, что вечно хочет зла, но творит лишь благо», и М. Булгакову, у которого в «Мастере и Маргарите» дьявол творит добро и справедливость. Толкин же показывает, что путь, на котором совершается зло, к добру привести не может.

Одолеть зло силой невозможно. Недаром персонажи Толкина не любят войну и ужасаются ее жестокости. Но при этом герои четко сознают: «Война неизбежна, если мы защищаем свою жизнь от супостата, но я люблю меч не за то, что он острый, и стрелу – не за ее полет, а воина не за силу. Я люблю их за то, что они защищают родину: ее красоту, древность и мудрость». Только для защиты родины и своих ближних можно обнажать меч.

Победа же над злом совершается совсем иным оружием. Оружие это прежде всего в добровольном отказе от использования силы, той силы, какую может дать кольцо всевластия. В книге на самом деле сбываются евангельские слова: «Сила моя в немощи совершается». Сила зла оборачивается его бессилием, как говорится в сказке, «зло часто побеждает само себя». Победа над злом совершается в смирении и отрешении от себя.

Толкин постоянно подчеркивает, что зло отступает перед любовью и милосердием. Гэндальф говорит о том, что кольцо всевластия не разрушило личность Бильбо Бэггинса только потому, что, вступая во владение им, он пожалел ничтожного злодея Голлума и не стал его убивать. «Еще неизвестно, чем обернется простая жалость хоббита Бильбо для судеб всего этого мира», – эти слова Гэндальфа вспоминает Фродо в Мордоре, когда Сэм предлагает ему убить Голлума. И так случится, что, когда Фродо объявит себя господином кольца и будет казаться, что его миссия окончилась полным провалом, именно Голлум вырвет кольцо из рук героя и низвергнется в жерло вулкана. Так будет уничтожена сила Саурона и Добро восторжествует.

Эта победа была бы невозможна без тех, кто готов пожертвовать собой ради нее, при этом сознавая свою слабость и бессилие. Прежде всего без Фродо и Сэма.

«Не стоит ломать голову над тем, что будет дальше. Самое большее, на что мы можем надеяться, – это сделать свое дело. А дальше – неважно. <…> Мы идем и делаем то, что можем», – говорит Фродо Сэму. Герои мечтают о простом счастье, о доме, который оставили позади. Но при этом ни разу даже не думают о том, чтобы вернуться назад. В душе Фродо все личное отступает перед возложенной на него миссией, от результата которой зависит судьба всего Среднеземья. В этом и заключается подлинный героизм. Недаром Гэндальф с восхищением говорит о Фродо, что в конце пути он станет «как хрусталь, наполненный чистым светом». И это на самом деле происходит в сказке.

Спутник Фродо, Сэм, совсем другой. Он крепко стоит на земле, недаром Галадриэль дарит ему лопату и землю из своего сада. У Сэма есть невеста, на которой он женится после своего возвращения домой. В походе он беспокоится прежде всего о пропитании, местах ночлега. Фродо – хранитель кольца, а Сэм – его верный слуга, и их нельзя представить отдельно друг от друга, как и Дон Кихота с Санчо Пансой из романа Сервантеса. Трезвомыслие Сэма, его практические заботы, соединяющиеся с восхищением перед Фродо, позволяют нам принимать последнего таким, какой он есть. Если бы Сэма не было в книге, фигура Фродо воспринималась бы неестественной и недостоверной. В этом смысле интересен разговор Пиппина и Мерри.

«– Мы, хоббиты, такой народ, что не можем долго оставаться на вершинах.

– Да, – подтвердил Мерри, – я вот не могу. По крайней мере, сейчас. Но мы можем, Пиппин, хотя бы видеть и чтить их. Конечно, мы любим свою землю, но, наверное, есть что-то еще выше этого. И если бы не так, то ни один садовник не смог бы мирно трудиться в своем садике. Все равно – знаем мы об этом высшем или нет».

«Властелин колец» – попытка Толкина описать «вторичный» художественный мир, который живет по своим законам, свою Вселенную. Он описывает огромное число стран, народов с их историей, обычаями и даже языками. Этими описаниями книга сильно перегружена, равно как и объяснениями, философскими разговорами, что делает сказку иногда несколько тяжеловесной, в именах же и названиях можно запутаться. Поэтому многие читатели не задерживают на них свое внимание, следя в основном за фабулой (сражениями и приключениями), а не за философскими размышлениями писателя, которые для него были намного важнее.

Толкин придумал для своей Вселенной мифологию – этому посвящен «Сильмариллион». Здесь писатель пытается выйти за пределы литературы и показать историю возникновения этого выдуманного мира, рассказать его легенды и предания. Речь здесь идет о Творении, Добре и Зле, взаимоотношениях между всеми народами Среднеземья и могущественными валарами (которые во многом напоминают ангелов). При чтении этой книги создается впечатление, что писатель не на шутку увлекся своим выдуманным мирозданием, начал воспринимать его как подлинную реальность.

«Сильмариллион», может быть и вопреки желанию автора, уводит нас от реальности, подменяет ее выдуманным писателем миром. Причем сам Толкин, как это ясно из его писем, понимал, как опасно для писателя обольщение вторичным миром – оно может стать своего рода состязанием с Творцом мира подлинного. Цель же создания вторичного мира, по Толкину, «не в том, чтобы покорить и перекроить первичный».

Во многом картина творения мира, изображенная в «Сильмариллионе», напоминает библейскую. В центре мира у Толкина, как и в Библии, находится Бог-Творец. Многие эпизоды книги восходят к библейским (например, история падшего духа Мелькора). Но очевидно также и то, что писатель вводит в свой мир множество элементов, по сути дела, противоположных христианству. В этом смысле многое настораживает уже во «Властелине колец». Уже во «Властелине колец» добро и зло фактически показаны как две силы, сущности, противоборствующие друг другу. Так, мы можем встретиться со следующей фразой: «Две могучие силы, две воли скрестились в нем, словно два клинка». Здесь как будто присутствует отзвук дуализма, в котором как раз добро и зло понимаются как две силы. В то время, как в святоотеческом богословии утверждается, что зло не является сущностью, силой, оно рассматривается как болезнь человеческой природы, состояние воли человека, направленное против Бога[32].

Этот момент усиливается в «Сильмариллионе». Во «Властелине колец» было лишь упомянуто о том, что страшная Шелоб – «последняя из тревожащих мир отпрысков древней Унголиаты, порождение Довременного Мрака». В «Сильмариллионе» же говорится, что «бесчисленными веками раньше, когда Мелькор впервые с завистью взглянул на Владения Манвэ[33], ее породила Тьма, окружавшая Арду». (Ар да – Вселенная. – Ю.П.)

Мелькор после творения вмешивается в него и много портит («облик Арды и равновесие ее вод и земель нарушилось, так что изначальные замыслы валаров были искажены и впоследствии не восстановлены»). В тексте же Вселенная прямо называется «Ардой Искаженной». Нужно ли говорить о том, что святоотеческое богословие никогда не называет нынешний мир искаженным творением. Хотя, конечно же, все мироздание пострадало из-за грехопадения человека. Но с помощью человека может и возродиться[34].

Смерть, данная людям, в «Сильмариллионе» называется даром Илуватора (Бога). Но, по Библии, смерть это не дар, а наказание человеку за совершенное Адамом грехопадение («смертию умрешь»), она понимается как разлучение души и тела.

В «Сильмариллионе» не только Илуватор обладает способностью творить живые существа. Ауле, один из валаров, например, создает гномов из камня, а Бог только после совершившегося творения находит для них место в Бытии мира. (Не совсем ясно, как это соотносится с Божественным Провидением.) Творит и Мелькор, злой дух, он создает «лиходейских тварей» (чудовищ, призраков, драконов). При этом, когда Мелькор пытается вмешаться в творение мира и внести в него что-то свое, Илуватор говорит ему: «А ты, Мелькор, увидишь, что нет темы, истоки коей не лежали бы во мне, равно как никто не может изменить музыки мне назло. Ибо тот, кто попытается сделать это, окажется лишь моим инструментом в создании вещей более дивных, чем он сам мог бы представить себе». Здесь снова вспоминается Мефистофель, который якобы «творит добро, желая зла».

Толкин вкладывает в уста Илуватора следующее оправдание всех поступков людей, в том числе и злых: «Окажется в свое время, что все, что бы ни совершали они, служило в конце концов к славе моих трудов». Все это представляется в произведении сомнительным. Хотя нужно оговориться, что нелепо требовать от художественного произведения богословской точности. Но исключением являются те произведения, которые вторгаются в эту область. А «Сильмариллион» как раз из их числа. Эта книга представляется и художественной неудачей писателя, в литературном отношении она намного слабее предыдущих произведений.

Многие вещи в «Сильмариллионе», к сожалению, позволяют сравнительно легко перетолковать его в нехристианском духе. Отсюда во многом проистекает заблуждение многих, видящих в писателе человека, намеренно проповедовавшего неоязычество. Толкин стал, явно помимо своего желания, родоначальником нового литературного жанра – фэнтези. Почти все авторы, писавшие произведения в этом жанре, считали себя последователями Толкина, при этом они намеренно пытались создать неоязыческую картину мира.

По поводу «Властелина колец» Толкин писал: «Мне радостно сознавать, что у него уже нашлись добрые друзья, способные защитить от коварства и злобы врагов, но, к несчастью, далеко не все глупцы собрались под знамена противника». Писатель отрицательно относился к тому, что уже многие его современники пытались в повседневной жизни подражать внешней стороне поведения героев, называли друг друга именами его персонажей, устраивали игры, инсценируя прежде всего сражения из его книг. Все это среди толкинистов распространено и сейчас. Некоторых из них в книгах писателя привлекает изображение магических действий, они говорят о серой магии (по аналогии с Гэндальфом, которого называют Серым), пытаются применить ее на практике. Сам Толкин относится к магии резко отрицательно. Он писал, что «магия меняет реальный мир (или притворяется, что делает это)», «магия – набор определенных приемов, ее цели – власть, господство над неживыми предметами и волей живых существ». Поэтому в своих произведениях он старался, по его собственным словам, редко прибегать к магии. Причем магия, изображаемая писателем, совсем иного рода. Во «Властелине колец» есть сцена, когда Галадриэль говорит Фродо и Сэму, что есть эльфийское искусство, а есть «уловки врага» (магия в обычном, и для Толкина – отрицательном, смысле слова). Под эльфийским же творчеством писатель понимал «искусство, лишенное множества ограничений, какими его наделили люди, искусство свободное, совершенное, смелое (ибо предмет и образ существуют в нем как единое целое»). По сути дела, он имеет в виду творчество, подобное тому, как Адам в Раю давал имена тварям. Творчество эльфов свободно от греха, который неизбежно привносится во все, что делает человек. Способностями к такому искусству, к такой «магии» «люди обделены», она доступна у Толкина только эльфам и передается исключительно по наследству. Но магические действия подобного рода совершают в книге «Властелин колец» не только эльфы, но и король Арагорн. По Толкину, это возможно в силу того, что Арагорн – эльфинит, потомок эльфов. Но мало кто из читателей, разумеется, будет читать письма Толкина и разбираться в том, почему именно этот персонаж может исцелять больных с помощью травки и определенных слов (что напоминает заговор). Сам писатель, впрочем, признавал, что в своих книгах «слишком неосторожно употреблял слово “магия”». Читатели же часто видят в книгах Толкина, что у него магия изображается как реальная сила – надо только, чтобы она служила добру, а не злу. Очевидно, что с позицией самого Толкина, с христианским пониманием магии такая точка зрения не имеет ничего общего.

Подобным же образом, отталкиваясь от каких-то противоречий в художественном мире писателя, толкинисты перетолковывают различные понятия в его книгах. Существует и много попыток написать продолжение «Властелина колец». В России самое известное произведение подобного рода – это трилогия Ника Перумова «Кольцо Тьмы» («Эльфийский клинок», «Черное копье», «Адамант Хенны»), Как и другие продолжения, не отличаясь высоким художественным уровнем, трилогия Перумова более популярна среди юных читателей, чем книги Толкина. Причина этого кроется, думается, прежде всего в коммерческой направленности трилогии Перумова. В ней на первом месте – сражения, звон мечей, занимательная фабула. При этом произведение наполнено рассуждениями героев (преимущественно хоббита Фолко), которые нужны, наверное, для того, чтобы создать у читателей ощущение глубокомысленности. Философия «Кольца Тьмы» крайне сомнительна, со взглядами Толкина она не имеет ничего общего.

Добро и зло в книгах Перумова прямо называются двумя началами мира. Мало того, в третьей части мы читаем: «Свет – это благо. Как и Тьма. Когда они занимают каждый свое место и не пытаются вытеснить друг друга». Эти суждения заставляют вспомнить о манихействе – ереси, утверждавшей примерно то же самое, о «Мастере и Маргарите» М. Булгакова с его «департаментом света» и «департаментом тьмы». Добро и зло – это две стороны одной медали – нужно только установить равновесие между ними. Но существует и некая загадочная «третья сила» – здесь это принявший вид дракона Великий Орлангур, «неподвластный ни Тьме, ни Свету», который «выше Добра и Зла». Эта сила призывает сражаться против валаров, представляющих в книге силы Добра.

Лейтмотив «Кольца Тьмы» – предотвращение конца мира, Дагор Дагоррата. Эта мысль в книге навязчива и мучительна. Герои патологически боятся Дагор Дагоррата, постоянно говорят о нем. Это рождает ощущение жуткого, уродливого мира, находящегося в состоянии психоза. Вот как рассуждает о конце мира Великий Орлангур: «Но что нам до Илуватора! Высок его Престол сил, и не достигнут его слуха вопли, стоны и проклятия, что в последний горестный час вырвутся из груди умирающих на земле. Ведь все, запомни, все, созданное бессчетными поколениями Смертных и Бессмертных (здесь имеются в виду эльфы. – Ю.П.), падет, вся сотворенная ими Красота развеется пеплом, и последний из живых проклянет отцов своих, на одно лишь горе даровавших сынам своим жизнь. И тогда воистину бессмысленными станут все до единой короткие и горькие человеческие жизни, все труды, мысли, порывы, подвиги, подвижничество, вдохновение, озарение – все станет бессмысленным». Здесь очевидно, что сохранение земной истории в ее нынешнем состоянии становится самоцелью. Страшный Суд понимается как окончательный конец, тогда как христианство говорит о том, что дальше будет «новое небо и новая земля». Орлангур призывает всех жителей Среднеземья объединиться, «сделаться равными Богам», победить их, предотвратить Дагор Дагоррат и сделать бытие мира вечным. Именно этот путь выберет хоббит Фолко вместе со своими товарищами. Поэтому в третьей части «Кольца Тьмы» он бросает вызов тем, за кого сражался в первых двух книгах – Гэндальфу, эльфам. Герои в книге вступают в борьбу с валарами, побеждают их, спасают мир от катастрофы, выходят за пределы Вселенной и оказываются в другой (!).

В «Кольце Тьмы» высказываются откровенные богоборческие мысли, Бог рисуется жестоким тираном, которому нет дела до страданий «нерожденных младенцев в материнских утробах». Совершенно очевидно, что подобное, антихристианское по существу, произведение детям читать вредно. Ничего хорошего они из него не вынесут.

Толкин же при всех противоречиях и сомнениях, которые возникают при чтении его произведений, остается глубоким и замечательным писателем, сознательно причислявшим себя к писателям христианским. Для него «Добро и Зло все те же. И эльфы, и гномы судят о них одинаково. В Золотом Лесу Человек различает их так же, как в отчем доме». Для Толкина белый цвет – цвет добра и чистоты – нельзя разложить на части, к нему ничего не может быть примешано, иначе «он уже не будет белым». А тот, кто начинает расчленять целое на части, пытаясь понять природу целого, уже не будет мудрым. Толкин убежден, что «зло не изначально», а значит – бессильно.

«Далеко на западе над Хмурыми Горами ночное небо казалось тусклым и бледным. Потом в разрыве туч над темной горной цепью Сэм увидел мерцающую белую звезду. Ее красота пронзила его, и в этой проклятой стране он почувствовал крепнущую в сердце надежду. Ибо, подобно молнии, сверкнула в нем мысль о том, что Мрак, в конце концов, не вечен и что есть в мире свет и красота, до которых никакому Мраку не добраться».

Глава 5

«История, в которой каждая глава лучше, чем предыдущая»

К.С. Льюис

– Вот это да! – сказал кэбмен. – Знал бы, что такое бывает, лучше бы жил!

К. С. Льюис. Хроники Нарнии

«Да, – сказал он, – вода не соленая. Просто вода. Не знаю, умру ли я от нее, но если бы можно было выбирать себе смерть, я бы выбрал такую.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Эдмунд.

– Она похожа на свет, – сказал Каспиан.

– Именно, – согласился Рипичип. – На жидкий свет. Свет, который можно пить».

Этот свет, с которым соприкасаются герои, льется и со страниц книги английского писателя Клайва Стейплза Льюиса (1898–1963) «Хроники Нарнии». И это свет христианской веры, освящающей удивительный талант

писателя. «Хроники Нарнии» – это проповедь христианства, но Льюис, по верному замечанию диакона А. Кураева, «проповедует, не наставляя». «Кажется, некоторые считают, что вначале я спросил себя, как рассказать детям что-нибудь о христианстве, потом как средство выбрал сказку, собрал сведения о детской психологии и определился, для какого возраста я буду писать, набросал список христианских истин и придумал к ним аллегории. Это – полная ерунда. Так я бы не написал ничего. Все началось с образов: фавн под зонтиком, королева в санях, величавый лев.

Сперва там не было ничего от христианства, это пришло само собой, позже, когда я уже кипел», – писал К.С. Льюис.

Образы в книгах писателя действительно значат больше, чем слова. Именно образы делают «Хроники Нарнии» такими, какие они есть. Мир, который рождается из песни Льва; звезды, которые поют; молодое солнце, которое как будто смеется от радости; и Аслан, с улыбкой умирающий на Каменном столе от ножа Колдуньи…

Именно образ Аслана придает смысл всем сказкам Льюиса, всему, что в них происходит. В Нарнии «золото его гривы» затмевает золото солнечных лучей. При его имени детей, которые его ранее не знали, охватывает трепет. Глядя в «большие, серьезные, проникающие в самое сердце глаза» Аслана, герои не смеют лгать, а при звуках его голоса «на сердце становится радостно и спокойно». Аслан притягивает к себе все добрые создания и отпугивает злые.

«Дети не двигались – и не могли, и, наверное, не хотели. Лев на них не глядел. Он прошел мимо них, едва не коснувшись гривой; они боялись, что он обернется, и хотели этого. Он обернулся». Встреча с Асланом наполняет жизнь героев смыслом и преображает душу.

«– Кто ты такой? – спросил Шаста.

– Я – это я, – сказал голос так, что задрожали камни. – Я – это я, – громко и ясно повторил он. – Я – это я, – прошептал он едва слышно, словно слова эти прошелестели в листве.

Шаста уже не боялся, что кто-то его съест, и не боялся, что кто-то мертвый. Но он боялся – и радовался.

<… >

Взглянув на льва, он соскользнул на землю и поклонился ему. Он ничего не сказал и сказать не мог, и знал, что говорить не нужно.

Царь зверей коснулся носом его лба.

Шаста посмотрел на него, глаза их встретились. Тогда прозрачное сиянье воздуха и золотое сиянье льва слились воедино и ослепили Шасту, а когда он прозрел, на зеленом склоне, под синим небом, были только он и конь, да на деревьях пели птицы».

Обычные дети становятся в Нарнии королями и королевами, совершают удивительные поступки, сражаются наравне с воинами, становятся выше самих себя. И все это – благодаря встрече с Асланом.

Многое в образе Аслана напоминает детям о Христе. В сказках есть постоянные отсылки к тексту Евангелия, многие события подобны событиям Священной истории. Читая «Хроники Нарнии», невозможно о них не вспоминать. Но вместе с тем Льюис настаивал на том, что не пытался «представить реальную (христианскую) историю в символах». В этом смысле Нарния – это не наш мир, а Великий Лев – не Христос, эти образы лишь напоминают нам о них. «Я не говорю: “Давайте представим Иисуса, как Он есть, в виде Льва Нарнии”. Я говорю: “Предположим, была бы такая страна Нарния, и Сын Божий, как Он стал человеком в нашем мире, стал бы там Львом, и представим, что бы могло случиться”. Если вы подумаете, то увидите, что это совсем другое дело», – писал Льюис.

Ближе к границам Нарнии, «на краю Зари», Аслан становится более похож на Христа. Так, детям он является в виде ягненка, угощает их трапезой. Сам Аслан говорит, что он живет и в нашем мире: «Только там я зовусь иначе. Учитесь узнавать меня и под другим именем. Для этого вы и бывали в Нарнии. После того как вы узнали меня здесь, вам легче будет увидеть меня там».

Для этого и написана книга. Она побуждает читателей узнавать Христа, верить в Него и любить. Истории о Нарнии могут помочь в этом читателям. Ведь в них так зримо присутствие Бога, так реально чудо, истина так проста и очевидна, что остаться равнодушным просто невозможно.

Эта страна настолько красива, что невольно больше радуешься и нашему миру. Поэтому дети, вернувшись из Нарнии в Англию, вдруг обнаруживают в «однообразном и отчаянно скучном» пейзаже «что-то неожиданно приятное: знакомый запах железной дороги, английское небо и летний день».

Нарния – страна добрых говорящих зверей. Когда они появляются перед нами – живые, трогательные, то кажется, что они твои старые друзья, и немного странно, что ты их когда-то не знал. Расставаться с ними одинаково тяжело и главным героям, и читателям.

Встретившись на страницах книги с мистером Бобром и миссис Бобрихой, невольно начинаешь жалеть, что мы только читатели и не можем вместе с героями очутиться в их маленьком уютном гостеприимном домике. Не можем в сильный мороз посидеть в теплой гостиной на маленьких табуреточках (мистер Бобр сделал их сам), пить горячий чай и кушать плум-пудинг.

Все персонажи, населяющие Нарнию (гномы, кентавры, единороги, крылатые кони, фавны и другие), позаимствованы Льюисом из мифологии, народных сказок. Но каждый из них у писателя меняется и становится таким, каким его нигде больше не встретишь. Все герои писателя неповторимы и своеобразны. Единственный же волшебный народец, полностью придуманный самим Льюисом – это квакли-бродякли; с одним из них, Хмуром, мы встречаемся в сказке «Серебряное кресло».

Серовато-грязноватый квакль говорит ноющим голосом, и его можно счесть занудой. Но это впечатление обманчиво, ведь надежнее друга не найти на всем белом свете. С присущей ему невозмутимостью и отважностью он соглашается отправиться вместе с детьми в опасное путешествие, считая при этом, что назад они могут не вернуться. Именно благодаря ему удается разрушить чары Колдуньи, спасти принца и благополучно вернуться домой.

Герои «Хроник Нарнии» обладают удивительным даром свободы. Они все время находятся в ситуации выбора: добро творить или зло, с Асланом быть или против него. Совершить этот выбор часто бывает очень непросто. И читателям понятно, почему герои не всегда поступают так, как нужно. Ведь так соблазнительно выглядит насквозь прозрачный рахат-лукум в круглой коробке, перевязанной зеленой шелковой ленточкой. (И зачем Эдмунду думать о том, кто на самом деле дама, которая его предлагает, – Королева Нарнии или Белая Колдунья?)

Трудно устоять перед перспективой принять горячую ванну, спать в мягких постелях и четырежды в день кушать жареное, печеное и сладкое (как Джил и Юстэс). Особенно, когда об этом говорит красивая дама в развевающихся зеленых одеждах, с нежным, как пение птицы, голосом, да еще верхом «на белой лошади, такой красивой, что хотелось поцеловать ее в нос и дать ей сахару». А вы так «устали от ветра и дождя, костлявой дичи, зажаренной на костре, твердой холодной земли вместо кровати», вам нужно повторять по утрам непонятные знаки, искать какой-то разрушенный город великанов, который находится неизвестно где, и принца, которого вы никогда не видели.

Одно из самых трудных испытаний, с которым сталкиваются дети в Нарнии, – это испытание веры в Аслана. Недаром Льюис писал о замысле сказок: «Я подумал, что в детстве такие книги, возможно, помогли бы мне самому не растерять веру». Писатель надеялся, что, если перенести все, что связано с верой, в волшебную страну, – «может, тогда ребенок впервые увидит веру во всей ее мощи и устоит?»

Ярчайший пример такого испытания в книге – эпизод, когда Хмур, Юстэс, Джил и принц Рилиан спорят с Колдуньей, называющей себя королевой Подземья, о том, существуют ли земной мир, Нарния и Аслан. При помощи колдовского искусства и логических ухищрений Колдунья доказывает героям, что они живут в воображаемом мире, что все, во что они верят, им только приснилось. «Одумайтесь, оставьте эти детские забавы. Для всех найдется дело в реальном мире. Нарнии нет, и нет Наземья, нет неба, нет солнца, нет Аслана», – утверждает она. И в этот момент, когда силы детей и принца «были на исходе», Хмур наступил лапой на огонь, где горел колдовской порошок. И боль придала особую ясность Хмуровым мыслям.

«– Минуточку! – произнес он, ковыляя прочь от огня. – Минуточку внимания, мадам. Все, что вы сказали, верно. Я всегда хочу знать худшее и держаться как можно лучше. Потому спорить не стану. Допустим, мы видели во сне или даже выдумали все это: деревья, траву, солнце, звезды и даже Аслана. Но тогда выдумка лучше и важнее реальности. Допустим, это мрачное место и есть единственный мир. Тогда он никуда не годится. Может, мы и дети, играющие в глупую игру. Но четверо детей создали игрушечный мир, который лучше вашей реальной ямы. Я не предам игрушечного мира. Я останусь с Асланом, даже если Аслана нет. Я буду жить как нарниец, даже если нет Нарнии». После этих слов чары развеиваются, и вера героев торжествует над ложью Колдуньи. Ведь вера превышает возможности земного разума. Как здесь не вспомнить слова святого Аврелия Августина: «Вы разумеете, чтобы верить, а я верую, чтобы понимать».

Герои часто пытаются оправдать свои ошибки, им кажется, что поступить иначе они не могли. Лошадям, спешащим предупредить Нарнию о наступающем войске врагов, только кажется, что бежать быстрее они не могут. Но это не так. И рычание льва за спиной заставит их скакать со значительно большей скоростью. Никакие обстоятельства, ничто не может отменить свободы выбора. Ведь в любых условиях можешь делать то, что выше твоих сил. Смог же Дигори отказаться от соблазна взять яблоко с чудесного дерева для умирающей мамы. «Оно бы вылечило твою маму, – сказал Лев, – но пришел был день, когда и ты, и она пожалели бы об этом и подумали, что лучше бы ей умереть теперь».

Льюис писал, что «стоит нам сделать что-нибудь хорошее, как мы должны в награду сделать то, что еще лучше и еще труднее».

Тогда все благополучно закончится. Аслан всегда ведет героев к цели. Но каждого – своим путем. Недаром он говорит Шасте, а потом Аравите: «Я рассказываю каждому только его историю».

История эта каждый раз новая, но всегда об одном и том же – о том, «как очистить и обрадовать душу». В «Хрониках Нарнии» мы видим, как многие герои избавляются от недостатков, становятся лучше. Это и Дигори, и Аравита, и Эдмунд, и Джил. Но самый яркий пример – это, конечно же, Юстэс. Испорченный неправильным воспитанием, эгоистичный, занудливый, относящийся ко всем свысока, скептичный и трусливый, он оказывается вместе с другими детьми в Нарнии, на корабле, плывущем на край зари. В Нарнии меняется даже он. Когда Юстэс превратился в дракона, то он почувствовал «невыносимое одиночество» и «начал догадываться, что другие совсем не так плохи, а сам он не так хорош, как прежде думал». С этого момента Юстэс начал всем помогать, думать прежде всего о других, а не о себе. Тогда он понял, как хорошо любить и как хорошо, когда тебя любят». Именно тогда происходит встреча Юстэса с Асланом. Трижды сдирает герой с себя драконью шкуру, – в четвертый раз это когтями, с болью, какой Юстэс «в жизни не знал», делает сам Аслан. «А я вдруг стал гладкий, как очищенный прутик, и очень маленький… Тут он подхватил меня лапами – тоже очень больно, без кожи-то! – и швырнул в воду. Вода обожгла меня, но через мгновение стало хорошо. <…> Тогда я и увидел, в чем дело: я снова превратился в человека», – рассказывает сам Юстэс Эдмунду. И может быть, прежде всего для того, чтобы «Юстэс начал становиться другим», дети в этот раз попали в Нарнию. Как пишет диакон А. Кураев: «Трудна встреча с Богом, потому что из нее нельзя выйти неизменившимся. Аслан может ласково дыхнуть, а может поранить.

Все мы ходим в шкурах Дракона – и пока мы не совлечем их с себя (у апостола Павла это называется «совлечься ветхого человека»), нам не понять тот Замысел, который есть о нас у Творца».

«И если есть одно слово, которым можно определить Нарнию, это слово Радость», – как пишет С. Кошелев. Недаром так радостно творение Нарнии и ее обитателей. И самые большие беды (правление Белой Колдуньи, завоевание Нарнии тельмаринцами) предшествуют в Нарнии еще большей радости. Так будет и с испытанием, ставшим для нарнийцев последним.

Глупость ослика Недотепы, облачившегося в львиную шкуру, гнусный обман Обезьяна, хитро выдавшего его за Аслана; кощунство кота Рыжего и воина Ришды, утверждавших, что Аслан и отвратительная богиня Таш одно и то же и у этого «божества» имя «Ташлан». Говорящие животные, которые как будто забыли о том, что они разумные, свободные создания, и начали поклоняться этому «Ташлану». Такой страной, по сути дела отпавшей от своего Создателя, предстает перед читателем Нарния в свой последний час. Все это не остается безнаказанным. «Все миры имеют конец», и даже такая прекрасная страна, как Нарния, заканчивает свое существование.

Но конец Нарнии – это не конец книги. И герои попадают в «настоящую Нарнию», которая находится в стране Аслана. И все герои чувствуют то, что высказывает единорог Алмаз: «Наконец-то я вернулся домой! Это моя настоящая страна! Я принадлежу ей. Это та самая страна, которую я искал всю жизнь, хотя никогда не знал этого. И старую Нарнию я любил потому, что она была немножко похожа на эту страну». Здесь все герои обретают радость, ту радость, к которой стремились всю жизнь.

В этой Нарнии герои встречают всех, кого считали погибшими, всех тех, кого любили и с кем только мечтали встретиться вновь. Здесь же дети видят и своих родителей, которые приветливо машут им рукой, здесь все живы и все двигаются «выше и дальше!». Здесь мы видим Медведя, которого читатели запомнили по последней битве короля Тириана. Описание его гибели вызывает у многих читателей слезы. «Медведь лежал на земле. Он пробормотал пересохшим ртом, сбитый с толку всем, что произошло: “Я не… понимаю”, положил свою большую голову на траву, тихо, как ребенок, который собирается заснуть, и больше уже не поднялся». Теперь же он совсем другой: «Медведь собирался проворчать, что не понимает, когда увидел фруктовые деревья. Он быстро подбежал к ним и здесь, без сомнения, нашел то, в чем хорошо разбирался».

В настоящей Нарнии все остаются прежними, но как будто становятся другими. Так, совершенно преображается ослик Недотепа: из жалкого существа – в «грациозное серебристо-серое создание на четырех ногах», в прелестного ослика с честной и вежливой мордой. Он становится (как и все герои) самим собой в полном смысле этого слова – теперь он такой, каким его создал Аслан.

И здесь, в этой Нарнии, царит милосердие. Поэтому сцена встречи Аслана и Недотепы, которой ослик сильно пугался (и было чего – ведь он сильно виноват), не страшная, а радостная. «Первым Аслан позвал Недотепу. Ослик выглядел таким ничтожным и глупым, когда поднимался к Аслану. Он казался перед ним таким маленьким, как котенок перед сенбернаром. Лев наклонил голову, шепнул что-то Недотепе, и его длинные уши опустились, потом он сказал что-то еще, и уши снова поднялись наверх». Поэтому рядом с нарнийцами в стране Аслана – благородный тархистанец Эмет, который почитал Таш как богиню, а имя Аслана ненавидел. Но он в своей жизни творил добро, а не зло. И Лев говорит ему: «Дитя, все, что ты отдавал Таш, ты отдавал Мне… <…> Если кто-то клянется именем Таш и сдержит клятву правды ради, это Мною он клялся, того не зная, и Я отвечу ему. Если же кто совершит жестокость именем Моим и скажет “Аслан”, он служит Таш, и Таш примет его дело. <…> Если бы твое желание было не ко Мне, ты не искал бы так долго и так искренне, ибо искренне ищущий – всегда находит».

С такой Нарнией читателю трудно было бы расставаться, но Льюис удивительным образом сделал так, что мы не испытываем сожаления – ведь каждый из нас может попасть в страну, подобную стране Аслана – в Царствие Небесное.

«И, говоря так, Он больше уже не выглядел как Лев, и все, что случилось потом, было таким великим и прекрасным, что я не могу это описать. Для нас тут конец историй, и мы можем только сказать, что с тех пор они жили счастливо, и для них это было началом настоящей истории. Вся их жизнь в нашем мире и все приключения в Нарнии были только обложкой и титульным листом, теперь, наконец, они открыли Первую Главу в Великой Истории, которую не читал никто в мире: истории, которая длится вечно и в которой каждая глава лучше, чем предыдущая».

«Не много есть в мире даже христианской культуры книг, которые до такой степени были бы пронизаны пасхальным светом, как книги Льюиса», – пишет диакон А. Кураев. Трудно не согласиться с его мыслью о том, что эта пасхальность нужна нашим детям.

Глава 6

«Для радости такой…»

А.С. Пушкин

Диво, право, не безделка.

А. С. Пушкин. Сказка о царе Салтане

«Все, что украшает русскую народную душу: равнодушие к суетным земным благам, тоска по иному, лучшему граду, неутомимая жажда правды, широта сердца, стремящегося обнять весь мир и всех назвать своими братьями, светлое восприятие жизни как прекрасного дара Божия, наслаждение праздником бытия и примиренное спокойное отношение к смерти, необыкновенная чуткость совести, гармоническая цельность всего нравственного существа, – все это отразилось и ярко отпечаталось в личности и творчестве Пушкина, как в чистом зеркале нашего народного духа», – писал митрополит Анастасий (Грибановский). Эти слова в полной мере относятся и к пушкинским сказкам.

В них Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837), как верно пишет выдающийся пушкинист современности В.С. Непомнящий в главе «Добрым молодцам урок» из книги «Поэзия и судьба» (она входит и в его книгу «Да ведают потомки православных…»), создает «страну величавой простоты и детской ясности, страну, где добро беспримесно отмежевано от зла и всегда торжествует».

В этой главе не рассматривается «Сказка о попе и работнике его Балде». Очевидно, что образ «попа», наделенный в сказке комическими и сатирическими чертами, может стать соблазном для детского восприятия. Ведь священник здесь – жадный, хитрый, глупый. Нужно заметить, что в этой сказке нет ничего антирелигиозного. Скорее, здесь Пушкин, как отмечает В.С. Непомнящий, еще близок к фольклорной сказке. Недаром у Пушкина ничего не говорится о церковном служении. Поп в сказке ходит по базару, торгуется с Балдой на равных. Это обычный притеснитель мужиков, определенный сказочный тип с набором стандартных черт. Именно это дало возможность В.А. Жуковскому, готовившему сказку к первому изданию, заменить попа на купца без потерь для смысла произведения.

«Сказка о рыбаке и рыбке»

Эта сказка начинается тихо и неспешно.

Жил старик со своею старухой

У самого синего моря.

Они жили в ветхой землянке

Ровно тридцать лет и три года.

Старик ловил неводом рыбу,

Старуха пряла свою пряжу.

За этими скупыми, лаконичными строчками так и слышится, что все в их семейной жизни шло своим чередом, все было на своих местах. Но вот ход их спокойного, размеренного существования нарушает событие, ставшее для старика и старухи испытанием. Старик поймал «не простую рыбку – золотую». И перед этим «великим чудом» он отступил в удивлении, отпустил рыбку и сказал ей «ласковое слово»:

Бог с тобою, золотая рыбка!

Твоего мне откупа не надо;

Ступай себе в синее море,

Гуляй себе там на просторе.

Как тут не порадоваться за старика – ведь он ради Бога творит добро. Как справедливо замечает В.С. Непомнящий, старик не от испуга «не посмел взять выкупа» с рыбки, «а оттого, что есть святое за душой». Кажется, что все идет как надо, но…

Старуха воспринимает происшедшее совершенно иначе:

Дурачина ты, простофиля!

Не умел ты взять выкупа с рыбки!

Хоть бы взял ты с нее корыто,

Наше-то совсем раскололось.

Плохо здесь не только то, что старуха, не понимая, что такое «великое чудо», пытается заставить рыбку выполнять свои желания. Плохо и то, что старик ее безропотно слушается. Он-то понимает, что поступает нехорошо, да и сами просьбы сомнительны («Еще пуще старуха вздурилась», «Опять моя старуха бунтует», – это все слова старика). Но ему легче сделать то, чего старуха требует, чем обуздать свою сварливую жену. Даже тогда, когда старуха хочет стать «владычицей морского», чтобы золотая рыбка ей служила и была бы «на посылках», «Старик не осмелился перечить, не дерзнул поперек слова молвить».

Старик хочет, чтобы она оставила его в покое («Не дает старику мне покою»). Иерархия семейных отношений в их семье нарушена. Слова апостола Павла «жена да убоится мужа своего» здесь вывернуты наизнанку. Но, понимая вину старика, мы сочувствуем в сказке именно ему. Он ведь – тихий, смирный, добрый.

Пока старуха оставалась в рамках обычных земных желаний: требовала богатства, власти, почета, – рыбка выполняла их. Хотя могла и отказать, ведь торг между рыбкой и стариком не состоялся, он «так пустил ее в синее море». Выполняет просьбы старика рыбка из милости. Недаром он говорит: «Смилуйся, государыня рыбка…» Когда же старуха замахнулась на само «великое чудо», когда она захотела стать почти что Господом Богом, чтобы само «великое чудо» ей прислуживало, – наступило возмездие. Желаниям человека есть предел. И мера терпения «великого чуда» не безгранична:

Ничего не сказала рыбка,

Лишь хвостом по воде плеснула

И ушла в открытое море.

«В тот момент, когда старуха возомнила себя всемогущей, наступает крах и совершается справедливость. Именно не взрыв, не гибель, но – справедливость: все приходит к прежнему положению. Крах совершился только для старухи – в мире все осталось по-прежнему», – пишет В.С. Непомнящий.

Долго у моря ждал он ответа,

Не дождался, к старухе воротился —

Глядь: опять перед ним землянка;

На пороге сидит его старуха,

А пред нею разбитое корыто.

«Сказка о рыбаке и рыбке» – это сказка-предупреждение. Она предупреждает нас о том, к какому плачевному итогу может прийти тот, кто хочет иметь больше, чем у него есть; тот, кто мнит себя хозяином окружающего мира и своей жизни. Эта сказка – о мере ответственности человека за свои поступки, о том, что ничего в мире не случается просто так.

«Сказка о царе Салтане»

Но из бочки кто их вынет?

Бог неужто их покинет? —

задает вопрос автор о царице и ее сыне. И конечно же, автор, да и читатель, знает на него ответ. В трудную минуту на помощь героям всегда приходит чудо.

Но чудо совершается только тогда, когда герои готовы его принять. Так, Гвидон не случайно становится князем и живет, не зная горя. Читателям может показаться, что счастье само плывет к нему в руки. Но это не так, ведь счастье пришло к герою, когда он пожертвовал своей единственной стрелой, пустив ее в коршуна. Хотя он скорее должен был выстрелить в лебедь – он же за дичью к морю пришел. Но Гвидон об этом даже не думает, лебедь для него «бедняжка» («Та бедняжка так и плещет»), он ей сочувствует, сопереживает. А ведь Гвидону грозила голодная смерть, для тетивы лука он недаром взял – как последнюю надежду – «со креста сну рок шелковый».

Не тужи, что за меня

Есть не будешь ты три дня,

Что стрела пропала в море… —

скажет ему Лебедь.

Что прибавить к этому удивительному «за меня»? За то, что отдает все, что имеет, за то, что сострадание к Лебеди сильнее в нем, чем забота о себе, – ему воздастся сторицей. («Отплачу тебе добром, Сослужу тебе потом», – говорит Лебедь.) Лебедь будет исполнять все просьбы Гвидона, вплоть до самой последней и, видимо, самой важной:

Грусть-тоска меня съедает:

Люди женятся; гляжу,

Не женат лишь я хожу.

Но мечтает он не об обычной земной девушке, ему нужно недостижимое чудо («диво так уж диво») – та единственная, кто «днем свет Божий затмевает, ночью землю освещает».

Если она действительно существует, то Гвидон «готов душою страстной За царевною прекрасной… пешком идти отсель Хоть за тридевять земель».

Лебедь тут, вздохнув глубоко,

Молвила: «Зачем далеко?

Знай, близка судьба твоя,

Ведь царевна эта – я».

И на глазах Гвидона Лебедь преображается в Царевну. Оказывается, что чудо было рядом с ним, а он его не разглядел, не увидел в Лебеди той единственной, кого искал. А ведь еще после избавления от злого коршуна она говорит Гвидону, что он «не лебедь ведь избавил, Девицу в живых оставил». (Тогда этих слов князь не принял во внимание.) Та, ради кого он готов был совершить подвиг («пешком идти отсель»), та, от кого «не можно глаз отвесть», была с ним рядом и стала теперь его женой. Как тут не поразиться глубине пушкинских сказок, ведь разве не то же происходит и в обычной жизни.

Над главою их покорной

Мать с иконой чудотворной

Слезы льет и говорит:

«Бог вас, дети, наградит».

И к этому великому счастью прибавляется в конце и встреча Царя со своей женой. В финале же сказки торжествует поистине евангельское милосердие, явлено, как отмечает замечательный пушкинист С.А. Королев, то, что сам Пушкин называл «милостью к падшим». («И милость к падшим призывал» – из стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»)

Разбежались по углам;

Их нашли насилу там.

Тут они во всем признались,

Повинились, разрыдались;

Царь для радости такой

Отпустил всех трех домой.

Радость и милосердие в сказке Пушкина неразделимы. Может быть, поэтому после ее чтения становится так светло на душе.

«Сказка о золотом петушке»

По верной мысли В.С. Непомнящего, эта сказка – «притча об исполнении желаний и о том, что ничто из делаемого человеком не падает в пустоту»[35].

Мир этой сказки – «сплющенный мир», в котором жить очень тесно («Воеводы не дремали, Но никак не успевали; Ждут, бывало, с юга, глядь, – Ан с востока лезет рать…»). Этот мир «насквозь двусмысленный», все в нем призрачно и сомнительно. «Было ль, не было ль сраженье»; «Быль и небыль разглашала»; «А царица вдруг пропала, Будто вовсе не бывало», – эти фразы не случайны в сказке.

Читателю, даже после неоднократного прочтения сказки, неясно, что из себя представляют Звездочет, Шамаханская царица и Золотой петушок, они лишены всяческих личностных

А ткачиха с поварихой,

С сватьей бабой Бабарихой,

черт. Но объяснение этой двусмысленности – в самом герое, «славном царе Дадоне»: реальность вокруг такова, каков он сам. Шамаханская царица, Звездочет и Петушок не понятны такие, какие они есть, потому что они «зеркало», в котором отражаются поведение и поступки героя.

То, что происходит в сказке, объяснено с самого начала:

Жил-был славный царь Дадон,

Смолоду был грозен он

И соседям то и дело

Наносил обиды смело;

Но под старость захотел

Отдохнуть от ратных дел

И покой себе устроить.

«Дадон привык только брать и получать: когда хочется – обижать, когда хочется – отдыхать. Он и покоя захотел дарового, в обмен на самонадеянное обещание. “Царствуй, лежа на боку!” – формула всей его жизни. Он “смолоду” делал то, чего человеку делать нельзя, и думал, что так и надо, что за это ничего не будет». Но это не так.

Что за страшная картина!

Перед ним его два сына

Без шеломов и без лат

Оба мертвые лежат,

Меч вонзивши друг во друга.

Бродят кони их средь луга,

По притоптанной траве,

По кровавой мураве…

Пронзительнее строк нет в этой сказке, перед нами – подлинная трагедия. Это как будто предупреждение Дадону: пора остановиться,

посмотреть вокруг и на себя, иначе будет поздно. Но царя хватило только на то, чтобы завыть: «Горе! смерть моя пришла!» И она действительно пришла.

…Вдруг шатер

Распахнулся… и девица,

Шамаханская царица,

Вся сияя как заря,

Тихо встретила царя.

Как пред солнцем птица ночи,

Царь умолк, ей глядя в очи,

И забыл он перед ней

Смерть обоих сыновей…

И потом, неделю ровно,

Покорясь ей безусловно.

Околдован, восхищен,

Пировал у ней Дадон.

Звездочет обещал Дадону, что Петушок будет хранить его не только от «набега силы бранной», но и от «другой беды незванной». И когда присмиревшие соседи «воевать уже не смели», осталась «другая беда» – в самом Дадоне. На нее и указывал «верный сторож», но эта беда имеет духовную природу, никакой Петушок здесь не поможет – все дело в самом человеке. Шамаханская царица – это вожделение Дадона, своеволие его хотений, воплощенное в «девице». Первой жертвой его становятся сыновья Дадона. Истина, что грехи отцов падают на головы детей, здесь исполняется в буквальном смысле. «Ради вожделения Дадон “забыл… смерть обоих сыновей”, ради вожделения нарушил царское слово, ради вожделения ударил того, кому должен был отдать. Вожделение хихикает как ведьма, вожделение “не боится, знать, греха”. И вдруг вожделение “пропало”. Потому что умер Дадон.

В каждой душе, даже самой падшей, есть потребность в любви. Но для того, кто живет лишь по законам своих хотений, и любовь может стать погибелью: “Горе! смерть моя пришла!”

“Ибо сильна, как смерть, любовь”, – сказано в Песни Песней.

“Вся сияя как заря”; “Со своею силой ратной и с девицей молодой…” – читаем о Шамаханской царице. “Кто эта, блистающая как заря… грозная, как полки со знаменами?” – говорится в Песни Песней о возлюбленной, о любви.

Дадон – перевернутая и сплющенная Песнь Песней. Тут любовь и впрямь оборачивается смертью, потому что убита с самого начала».

После встречи с Шамаханской царицей Дадон неотвратимо движется навстречу своей гибели, ведь он не только не захотел услышать предупреждения – он «забыл смерть обоих сыновей» ради той, кто была причиной этой смерти.

Дадон, похоже, окончательно утратил чувство реальности. «Он встречает мудреца, снисходительно бросает ему: “Подь поближе. Что прикажешь?” – и не подозревает, что в словах “Что прикажешь?” таится роковой для него буквальный смысл.

В ответ на требование Звездочета он изумляется: “Или бес в тебя ввернулся?” – но это относится к нему самому.

Он иронически спрашивает: “Или ты с ума рехнулся?” – и не понимает, что безумен сам.

Он рассудительно увещевает: “Но всему же есть граница”, – и не ведает, что говорит о себе. Наконец: “И зачем тебе девица?” – задает он убийственно-язвительный вопрос старику-скопцу.

Айв самом деле – зачем? Так выполняются условия игры, и заданы они самим Дадоном; ведь царь не обещал Звездочету: “Подарю, что захочу”, – он обещал: “Волю первую твою Я исполню, как мою”… Дадон не понимает, что мудрецу-то ничего не нужно, что “условия игры” не в том, чтобы скопец “получил”, а в том, чтобы он, Дадон, отдал».

Но вместо того, чтобы отдать, царь совершает еще одно преступление. Считая себя всем, герой тем самым делал все для того, чтобы стать ничем, – и наконец сделал это.

Царь хватил его жезлом

По лбу, тот упал ничком,

Да и дух вон… Вся столица

Содрогнулась, а девица —

Хи-хи-хи да ха-ха-ха!

Не боится, знать, греха.

Царь, хоть был встревожен сильно,

Усмехнулся ей умильно.

В этом смехе есть нечто бесовское, жуткое. Но и это не останавливает Дадона. Он лишь сильно встревожен, да и то ради Шамаханской царицы превозмогает эту слабость и умильно ухмыляется. Дадон, по сути дела, уже мертв, мертв духовно. И дальше происходит то, к чему Дадон, сам того не сознавая, приближался всю жизнь.

Петушок…

Встрепенулся, клюнул в темя

И взвился… И в то же время

С колесницы пал Дадон.

Над героем совершилось возмездие. «Вот нечестивый зачал неправду, был чреват злобою и родил себе ложь;

рыл ров, и выкопал его, и упал в яму, которую приготовил.

Злоба его обратится на его голову, и злодейство его упадет на его темя» (Псалом 7).

«Сказка о мертвой царевне»

Мир этой сказки – особенный мир. Даже стихии здесь добрые. Королевич Елисей разговаривает с ними тепло, по-родственному («Свет наш солнышко!..», «Месяц, месяц, мой дружок…», «Ветер, ветер! Ты могуч…»). Да и они удивительно ласковы к человеку («Свет ты мой, – Красно солнце отвечало…»; «Братец мой, – Отвечает месяц ясный…»). Но не стихии распоряжаются в этом мире. Выше всего – Бог. «Не боишься никого, Кроме Бога одного», – говорит Елисей ветру. В этом мире уютно так же, как в тереме у семи богатырей:

Дверь тихонько отворилась,

И царевна очутилась

В светлой горнице; кругом

Лавки, крытые ковром,

Под святыми стол дубовый,

Печь с лежанкой изразцовой.

Видит девица, что тут

Люди добрые живут…

Здесь все освящено молитвой, все на своих местах («Под святыми…»). Надо ли удивляться, что одно из первых дел царевны в тереме то, что она «засветила Богу свечку». Все это воспринимается в сказке как само собой разумеющееся, естественное, как будто по-другому и быть не может.

Но этот мир далеко не безоблачен, даже трагичен.

Один из самых удивительных образов в творчестве Пушкина – образ царицы-матери. О ней нам почти ничего не известно. Ни ее внешность, ни ее внутренний мир автором никак не характеризуются. В ее поступках, на первый взгляд, нет ничего необыкновенного – она просто ждет своего мужа (а что же еще ей остается делать?). Вот и царица-мачеха будет говорить о том, почему царевна выросла такой красивой:

И не диво, что бела:

Мать брюхатая сидела

Да на снег лишь и глядела!

Но у Пушкина все иначе: дело не в том, что царица-мать смотрела на снег, дело в том, почему она на него смотрела, чем жила в эти девять месяцев, прошедших в разлуке с мужем.

И царица у окна

Села ждать его одна.

Ждет-пождет с утра до ночи,

Смотрит в поле, инда очи

Разболелись глядючи

С белой зори до ночи;

Не видать милого друга!

Только видит: вьется вьюга,

Снег валится на поля,

Вся белешенька земля.

Девять месяцев проходит,

С поля глаз она не сводит.

Вот в сочельник в самый, в ночь

Бог дает царице дочь.

Сколько за этим ожиданием самоотвержения, кротости, сколько невыразимой духовной красоты! Она любит мужа больше себя, живет одним ожиданием его возвращения, и потом действительно ее дочь родится такой же чистой и прекрасной, как снег.

Рано утром гость желанный,

День и ночь так долго жданный,

Издалеча наконец

Воротился царь-отец.

На него она взглянула,

Тяжелехонъко вздохнула,

Восхищенья не снесла

И к обедне умерла.

Перед нами – почти икона, такой неземной, ясной красотой веет от этих строк. Любовь царицы к мужу глубока настолько, что не вмещается в тесные рамки земной жизни, и героиня, умирая, восходит к Богу, который Сам есть Любовь.

После смерти такой жены, истинной Царицы, которая так любила, можно ли думать о другой женитьбе, другой царице? Ответ, наверное, очевиден. И царь, конечно же, виноват в том, что вступил во второй брак, тем более что он принес всем героям только страдания. Но Пушкин не считает себя вправе осуждать своих героев. Быть милосердным он призывает и читателя.

Долго царь был неутешен,

Но как быть? и он был грешен;

Год прошел как сон пустой,

Царь женился на другой.

В его втором браке, судя по всему, не было счастья.

Царица, будучи замужем, ходит на девичники, ее любимый собеседник – зеркальце. Какой контраст с первой царицей, которая жила ожиданием встречи с мужем, смотрела из окна и видела поле, вьюгу, снег, землю – утро и ночь! Она видела весь мир, потому что любила царя больше жизни. Царица-мачеха смотрит только в зеркальце и видит в нем то, что хочет увидеть – саму себя, отражение своей красоты. (Недаром о ней говорится, что она «горда, ломлива, своенравна и ревнива».)

Она за свою красоту не желает быть благодарной Богу – тем самым царица сама в своем сознании занимает Его место. Она и царицей, наверное, стала, чтобы дать своей красоте возможность сиять перед всем народом в еще большем блеске славы.

Реакция же ее на слова зеркальца (а она ведь знает ответ, иначе бы не спрашивала), которые она готова слушать вновь и вновь, поразительна:

И царица хохотать,

И плечами пожимать,

И подмигивать глазами,

И прищелкивать перстами,

И вертеться, подбочась,

Гордо в зеркальце глядясь.

Как пишет в одном из своих рассказов Г.К. Честертон: «Тот, кто смеется один, почти наверняка или очень плох, или очень хорош. Видите ли, он поверяет шутку или Богу, или дьяволу». В этом случае мы имеем дело с последним. Царица-мачеха демонически упивается своей красотой[36].

И ей невыносимо сознавать, что есть кто-то лучше, красивее, чем она («Но царевна всех милее…»). Ее не устраивает просто сознание своей красоты (зеркальце ведь ей в этом не отказывает: «Ты прекрасна, спору нет…»), ей нужно быть выше всех. Поэтому она велит уничтожить царевну. Но это попытка прикрыть свою духовную пустоту. Красота царицы похожа на яблоко, от которого нельзя было отвести взора («…Оно Соку спелого полно, Так свежо и так душисто, Так румяно-золотисто, Будто медом налилось! Видны семечки насквозь»). Но суть этого яблока – гнилостная, от него гибнет царевна («напоено Было ядом, знать, оно»).

С момента, когда царица решила убить царевну, она очутилась в искаженном мире, где «доброй вестью» называется сообщение об убийстве («…царица злая, Доброй вести ожидая»), Она и умирает в финале от злобы, от «черной зависти».

Злая мачеха, вскочив,

Об пол зеркальце разбив,

В двери прямо побежала

И царевну повстречала.

Тут ее тоска взяла,

И царица умерла.

«Пустому блеску царицы-мачехи, прикрывающему внутреннее уродство, противостоит подлинная “краса” царевны, внутреннее совершенство. <…> Царица – почти ведьма, царевна родилась “в сочельник самый, в ночь” (стало быть – под Рождество или Крещение)», – пишет В.С. Непомнящий. Красота царевны – красота Истины. Она тиха, смиренна и целомудренна, она не нуждается в любого рода самоутверждении, она, как пишет С.А. Королев, «просто Есть, занимая свое место в иерархии Божиего мироздания».

Царевне дается и земное счастье:

И жених сыскался ей,

Королевич Елисей.

Читатели в этот момент не знают, как он выглядит, что он за человек, но ни у кого не возникает сомнений: Елисей вполне ей под стать.

Царевна нигде не будет чужой, ей везде найдется место – она своя в этом Божьем мире. Потому и пес, увидев ее, «прибежал и смолк, играя», потому и богатыри принимают ее, еще не видя («Коль ты старый человек, Дядей будешь нам навек. Коли парень ты румяный, Братец будешь нам названый. Коль старушка, будь нам мать, Так и станем величать. Коли красная девица, Будь нам милая сестрица»). Царевне везде будет хорошо, потому что в душе у нее так же «чисто и красиво», каким она сделает все в тереме у богатырей.

Смерть же царевны в сказке описывается автором как трагедия:

Вдруг она, моя душа,

Пошатнулась не дыша,

Белы руки опустила,

Плод румяный уронила,

Закатилися глаза,

И она под образа

Головой на лавку пала

И тиха, недвижна стала…

Она умирает так же тихо, как жила, и как всю жизнь ходила перед Богом, теперь недвижно лежит под иконами. Над ее красотой не властно тление, и братья не могут решиться ее по хоронить.

… Она,

Как под крылышком у сна,

Так тиха, свежа лежала,

Что лишь только не дышала.

Духовная красота вечна и человек бессмертен – как будто утверждают эти строки.

Один из самых пронзительных образов в сказке – пес Соколко. Он всеми силами пытается воспротивиться тому, чтобы царевна попробовала яблоко («Пес бежит и ей в лицо Жалко смотрит, грозно воет, Словно сердце песье ноет, Словно хочет ей сказать: “Брось!..”»). После же ее смерти он на глазах богатырей глотает яблоко и погибает от яда. Думается, что дело здесь не только в том, что богатыри таким образом узнают причину гибели царевны. Это – подвиг верности, преданности и любви, которая восторжествует в финале. Так и кажется, что без этого поступка пса финального счастья могло бы и не быть.

Спасет царевну от смерти любовь и верность Елисея. Когда никто не верил в то, что она найдется, когда никто не понимал, зачем он «по свету скачет», когда все думали, что она мертва («Знать, ее в живых уж нет», – говорит Елисею солнце), – он верил в то, что она жива, и продолжал ее искать. И не потому ли Елисей нашел свою невесту, что отправился на розыски, «помолясь усердно Богу»? Он воистину «жених ее», и он не мог отступить.

И царевна, отказывающая семи богатырям ради верности королевичу (меж тем – где он, свидится ли она с ним когда-нибудь? – она не знает), поступает так же, как он.

…Как мне быть? ведь я невеста.

Для меня вы все равны,

Все удалы, все умны,

Всех я вас люблю сердечно;

Но другому я навечно

Отдана. Мне всех милей

Королевич Елисей.

Бог создал их друг для друга, они – жених и невеста. Они «навечно» будут вместе, не важно, что сейчас они разлучены. В это она верит – и ее вера не напрасна.

В поисках царевны Елисей объехал весь свет и, наконец, узнав, где она, отправился «На прекрасную невесту Посмотреть еще хоть раз».

Перед ним, во мгле печальной,

Гроб качается хрустальный,

И в хрустальном гробе том

Спит царевна вечным сном.

И о гроб невесты милой

Он ударился всей силой.

И мертвая – царевна остается его «невестой милой», она для него жива всегда, вечно. Как здесь не вспомнить слова французского мыслителя Габриэля Марселя, приводимых митрополитом Антонием Сурожским в беседе «Таинство любви»: «Сказать человеку: “Я тебя люблю” – то же самое, что сказать ему: “Ты будешь жить вечно, ты никогда не умрешь”». В «Сказке о мертвой царевне» эти слова сбываются в буквальном смысле. Любовь восстает против смерти («Он ударился всей силой») и – побеждает ее.

Гроб разбился. Дева вдруг

Ожила. Глядит вокруг

Изумленными глазами,

И, качаясь над цепями,

Привздохнув, произнесла:

«Как же долго я спала!»

И встает она из гроба…

Ах!., и зарыдали оба.

В руки он ее берет

И на свет из тьмы несет…

Та любовь, которая, по слову святого пророка Давида, «сильна, как смерть», возвращает царевну к жизни, выводит ее из тьмы смерти к свету Божьего мира.

И разве это не прекрасно?

Примечания

1

Подобный тон портит даже вполне приемлемую для детского чтения «Золушку». У братьев Гримм этот сюжет изложен во многом лучше, но финал у сказки все-таки жестокий.

2

В «Гризельде» писатель почти без изменений заимствовал сюжет из 10-й новеллы 10-го дня «Декамерона» Д. Боккаччо.

3

Но даже если опустить часть о королеве-людоедке, что часто делается в пересказах для детей, все равно «Спящая красавица» уступает аналогичной сказке братьев Гримм «Шиповничек».

4

У Ш. Перро она заканчивается тем, что волк съедает девочку. У братьев Гримм в финале охотник убивает волка и девочка с бабушкой освобождаются. В народных сказках есть оба варианта.

5

Сказки братьев Гримм – это так называемые «фольклористические сказки». В них есть как черты фольклора, так и черты литературы. Оговоримся, что в этой главе они рассматриваются с точки зрения современного читателя и как литературные сказки.

6

С творчеством норвежских писателей лучше всего знакомить детей в пересказах А.И. Любарской. Поскольку в оригинале сказки несколько тяжеловесны. Мы говорим в этой подглавке именно о пересказах.

7

Здесь рассматриваются как сказки Гофмана («Щелкунчик и Мышиный Король», «Чудесное дитя»), так и новеллы, в которых присутствует множество сказочных, волшебных элементов («Золотой горшок», «Королевская невеста» и др.). Последние по какому-то недоразумению причисляют к детской литературе и печатают иногда в сборниках для детей.

8

Мы встречаемся с нравоучениями и в сказках Андерсена, Топелиуса, Сент-Экзюпери и других замечательных писателей. Но в их произведениях мораль не является целью, хотя она очень важна. У них важнее сами образы.

9

Так и происходит в сказке в буквальном смысле. Страна развлечений, в которой это происходит, – прообраз сказок «Праздник непослушания» С. Михалкова, «В стране невыученных уроков» Л. Гераскиной и других. Эти сказки не претендуют на глубину, но вместе с тем совершенно безобидны.

10

Язык сказки местами довольно тяжеловесный, что также затрудняет ее восприятие.

11

К.С. Льюис, на которого, по его собственному признанию, Д. Макдональд оказал огромное влияние, вкладывает в уста королю в сказке «Конь и его мальчик» следующее рассуждение, перекликающееся с цитатой из «Потерянной принцессы»: «Мы, короли, подчиняемся закону. Лишь закон и делает нас королями. Я не свободней, чем часовой на посту. Быть королем – это значит идти первым в самый страшный бой и отступать последним, а когда бывает неурожай, надевать самые нарядные одежды и смеяться, как можно громче, за самой скудной трапезой в стране».

12

Не стоит забывать, что перу Уайльда принадлежит пьеса «Саломея», в которой с безобразными подробностями и каким-то болезненным упоением описывается история казни святого Иоанна Крестителя. Хотя для писателя, судя по пьесе, святым, в христианском смысле этого слова, он не является.

13

Порой они даже перегружены назидательностью.

14

С. Топелиус переосмысливает ряд известных сказочных сюжетов в христианском духе. Так, известная сказка о том, как муж с женой, увидев, что их маленький сын делает деревянное корытце, чтобы кормить их в старости, устыдились своей жестокости по отношению к деду (в пересказе бр. Гримм «Старый дед и внучек»), у Топелиуса называется «Чти отца твоего и матерь твою».

15

Интересно, что многие дети при чтении пересказа чувствуют фальшь эпизода и задают вопрос о том, причем здесь учитель. Там сама ткань сказки сопротивляется искажениям.

16

С. Топелиус сознательно продолжает традиции Г.Х. Андерсена, многие его сказки даже можно назвать прямым подражанием великому сказочнику («Флюгерный петух», «Кувшинка» и др.). Не имея глубины художественного таланта Андерсена, полностью следуя его линии в творчестве, Топелиус не уступает ему в глубине веры.

17

Сказки Л. Кэрролла оказали огромное влияние на сказку XX века, поэтому о них речь идет в этой главе.

18

Сказки Л. Кэрролла существуют на русском языке в различных переводах. Маленьким детям лучше читать пересказ Б. Заходера, для детей постарше рекомендуем более точный перевод Н. Демуровой.

19

Популярность его сказок в советские годы, вероятно, объясняется тем, что в советской литературе в таком жанре почти никто не писал, а сказки Э. Фарджон, Э. Несбит, Д.Р.Р. Толкина, К.С. Льюиса, М. Нортон и других если и переводились на русский язык, то выходили незначительными тиражами. Баум, разумеется, не переводился совсем. Интерес же к чудесному миру, миру волшебных приключений, в детском возрасте огромен.

20

Это относится и к «Джельсомино в стране лжецов». Кроме того, в этих сказках есть пронзительные истории о тех, кто пожертвовал собой ради других (паук Хромоног в «Чиполлино» и Бенвенуто в «Джельсомино»).

21

Отметила аспирантка филологического факультета РГПУ им. А.И. Герцена М. Иванкина.

22

Но в отличие от «Властелина колец» навряд ли можно говорить о том, что спасение Питера Питтегрю имеет настолько существенное значение. Он вновь появляется в последней сказке цикла и после напоминания Гарри о том, что он спас ему жизнь, медлит с тем, чтобы уничтожить его, не зовет других волшебников на помощь. Но представляется очевидным, что Гарри и без этого бы добился своих целей. У Толкина в критический момент действия, когда Фродо оказывается бессильным бросить кольцо в жерло вулкана и тем самым уничтожить его, именно Горлум вырывает кольцо из рук героя и падает вниз. Благодаря этому, кольцо уничтожено, Саурон уничтожен, миссия Фродо увенчалась успехом.

23

Интересно заметить, что приключения Гарри и его друзей в министерстве магии, когда они под чужими личинами ходят по кабинетам и спасают людей, напоминают произведения: «Приключения неуловимых мстителей», «Красные дьяволята», «Армия Трясогузки».

24

Как здесь не вспомнить сказку Г.Х. Андерсена «Ганс-Чурбан», где герой, радуясь и удивляясь, подбирает все, что попадается ему по дороге, а потом именно с помощью этих вещей женится на принцессе.

25

При этом в тексте постоянно подчеркивается, что Малыш – самый обыкновенный ребенок. «В городе Стокгольме, на самой обыкновенной улице, в самом обыкновенном доме живет самая обыкновенная шведская семья по фамилии Свантесон. Семья эта состоит из самого обыкновенного папы, самой обыкновенной мамы и трех самых обыкновенных ребят – Боссе, Бетан и Малыша». Так Астрид Линдгрен показывает, что семья Малыша не является исключительной, такими могут быть и другие семьи.

26

Недаром она имеет подзаголовок – «сказка ключницы Пелагеи».

27

Сам автор писал по этому поводу следующее: «“Крокодил” – моя первая сказка, сочиненная еще в 1916 году. В нее (во вторую часть) я, по неопытности, ввел длиннейший монолог Крокодила о тех страданиях, которые испытывают звери, заключенные в железные клетки зверинцев. При новом издании сказки я хотел было заменить этот монолог кратким воспоминанием, излагающим тот же сюжет, но редакторы воспротивились этой замене. По их словам, уже создалась традиция, которую нельзя нарушить. Все же я считаю этот монолог своей ошибкой».

28

Курица, не способная понять желание утенка поплавать, объясняет ему: «Не дури, а благодари-ка лучше Создателя за все, что для тебя сделали». В ее устах это звучит сомнительно, потому что дальше она плавно переходит к самовосхвалению («Тебя окружает такое общество, в котором ты можешь чему-нибудь научиться»), оскорблению и унижению («но ты пустая голова, и говорить-то с тобой не стоит!»).

29

Хотя тема искусства в сказке очень важна. К сказке «Соловей» близка сказка «Свинопас».

30

Тролли в скандинавской мифологии сродни нечистой силе. Соседи убеждают мужа в том, что если он изобьет тролленка, то троллиха вернет сына обратно.

31

Отмечено студенткой филологического факультета РГПУ им. А.И. Герцена О. Семеновой.

32

В.Н. Лосский в книге «Догматическое богословие» пишет: «Человек для вселенной есть ее упование благодати и соединения с Богом; но в нем также – опасность поражения и утраты. “Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих”, – пишет святой апостол Павел. И действительно, “тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих” (Рим. 8, 19–21). Тварь, по вине человека покорившаяся беспорядку и смерти, от него же, ставшего по благодати сыном Божиим, ждет своего избавителя».

33

Манвэ – один из валаров.

34

В.Н. Лосский в книге «Догматическое богословие» пишет: «Человек для вселенной есть ее упование благодати и соединения с Богом; но в нем также – опасность поражения и утраты. “Тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих”, – пишет святой апостол Павел. И действительно, “тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего ее, в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих” (Рим. 8, 19–21). Тварь, по вине человека покорившаяся беспорядку и смерти, от него же, ставшего по благодати сыном Божиим, ждет своего избавителя».

35

Данный разбор полностью заимствован из книги В.С. Непомнящего «Поэзия и судьба». —М.: 1987. Цитаты из нее взяты в кавычки, сноски отсутствуют.

36

Впервые это отмечено В.С. Непомнящим, который писал о «почти демоническом образе царицы-мачехи». Замечательный пушкинист С.Н. Королев в статье «Черты православной культуры» пишет о том, что царице «не остановиться в темных демонических проявлениях своей красоты – слишком эстетической, слишком языческой.

Царице действительно не остановиться, ибо зазор, образовавшийся между ее красотой (перефразируя Канта – “в пределах одной только эстетики”) и Красотой как способом проявления Истины и Добра, влечет ее к действию, к демоническому активизму…»

Content

Юрий Поринец
Книги, которые читают наши дети, и книги, которые им читать не следует

Предисловие редактора

Вступление

Часть 1

Глава 1 Литературные сказки XVII–XIX веков

Ш. Перро

Сказки братьев Гримм

П.К. Асбьернсен и И. Му. Д. Харрис

В. Гауф

Э.Т.А. Гофман

К. Кодлоди, Д. Макдональд

О. Уайльд

С. Топелиус

Глава 2 Литературные сказки XX века

Л. Кэрролл, А.А. Милн, Д. Биссет, К. Грэм, Л.Ф. Баум, Д. Родари, Доктор Сьюз и другие

Д. Барри, П. Трэверс, Т. Янссон

П. Траверс

Т. Янссон

Р. Киплинг

Э. Фарджон

Сказки о Гарри Поттере

А. Линдгрен

М. Энде

О. Пройслер

Глава 3 Сказки русских писателей XIX–XX вв

Русские сказки XIX века

«Время волшебников прошло» (сказки советской эпохи)

Детская поэзия (К. Чуковский, Г. Остер, С. Михалков, А. Барто, С. Маршак)

Часть 2

Глава 1 «Этот чудесный мир»

Г.Х. Андерсен

Глава 2 Возвращение домой

С. Лагерлеф

Глава 3 «Звезды, которые умеют смеяться»

Антуан де Сент-Экзюпери

Глава 4 «Мы не выбираем времена…»

Д.Р.Р. Толкин

Глава 5 «История, в которой каждая глава лучше, чем предыдущая»

К.С. Льюис

Глава 6 «Для радости такой…»

А.С. Пушкин

Примечания