Питер Акройд

От конца Викторианской эпохи до начала третьего тысячелетия

Новую эпоху в ее сущности можно сравнить с водителем автомобиля, который не знает, куда именно ему надо, но намеревается прибыть туда в рекордно короткий срок.

Peter Ackroyd

THE HISTORY OF ENGLAND

Volume VI. Innovation

Впервые опубликовано в 2021 году издательством Picador, импринтом Pan Macmillan

© Peter Ackroyd, 2021

© Ионова В.А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

КоЛибри®

ИСТОРИЯ АНГЛИИ

Основание

ОТ САМЫХ НАЧАЛ ДО ЭПОХИ ТЮДОРОВ

Тюдоры

ОТ ГЕНРИХА VIII ДО ЕЛИЗАВЕТЫ I

Мятежный век

ОТ ЯКОВА I ДО СЛАВНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Революция

ОТ БИТВЫ НА РЕКЕ БОЙН ДО ВАТЕРЛОО

Расцвет империи

ОТ БИТВЫ ПРИ ВАТЕРЛОО ДО БРИЛЛИАНТОВОГО ЮБИЛЕЯ КОРОЛЕВЫ ВИКТОРИИ

Новая эпоха

ОТ КОНЦА ВИКТОРИАНСКОЙ ЭПОХИ ДО НАЧАЛА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

1

Где никогда не всходит солнце

Вторая Англо-бурская война шокировала не столько затяжными и кровавыми боями с партизанами, сколько плачевным состоянием британских войск[1]. Призывников плохо кормили, они болели и демонстрировали низкий боевой дух. По результатам расследования, проведенного по окончании войны в 1902 году, примерно 16 000 солдат срочной службы умерло от болезней, чему виной был скудный рацион и слабое здоровье рекрутов. Многих молодых людей загнала в армию крайняя нищета, при этом около 60 % новобранцев отсеивались как негодные к строевой службе. Вскрытие данных фактов повлекло за собой дальнейшее изучение «физического упадка определенных слоев населения», однако заняться этим следовало минимум на пятьдесят лет раньше.

Анализ собственно военных операций вызывал не меньшее беспокойство. Для покорения буров, численность которых равнялась населению Брайтона[2], потребовалось почти полмиллиона британских солдат и 250 миллионов фунтов стерлингов. Публикация этих материалов умерила пыл английских джингоистов[3] и побудила правительство создать Комитет обороны империи (Committee of Imperial Defence), координирующий вооруженные силы. Когда триумфально началась война, в 1900 году волна империалистического энтузиазма принесла победу коалиции консерваторов и либеральных юнионистов[4] на так называемых выборах хаки[5]. Коалиция, где доминировали тори, обеспечила себе солидное превосходство над либералами, нарушив тем самым закон «качающегося маятника», на котором зиждется британская политика.

По ходу войны тех, кто раньше испытывал гордость за империю, постепенно охватывало разочарование и стыд. А трудовое население и вовсе открыто восхищалось восставшими бурами. «Что толку прославлять империю, где никогда не заходит солнце, — высказался один лондонец, — если оно никогда не всходит над нашей крышей?» К концу десятилетия избитые патриотические лозунги на тему «великой империи» вызывали лишь смех.

Свидетельствовали ли изъяны британской армии о некоем национальном вырождении вообще? В XIX веке многие искренне полагали, что английская предприимчивость и принципиальность помогли привнести порядок в отдаленные земли Британской империи, населенные столь разнообразными народами; к концу столетия в эти хвастливые заявления не верил уже никто. После Бурской войны политики то и дело пускались в рассуждения о «консолидации» и «интеграции» колоний, доминионов и «сфер экономического влияния». Считалось, что для сохранения Англией статуса великой державы крайне важно укрепить политические и экономические связи внутри империи, особенно на фоне процветающих Германии, Японии и Соединенных Штатов Америки.

Некоторые политики возражали: с учетом ограниченных возможностей британских вооруженных сил и усиливающихся националистических настроений на подконтрольных Британии территориях единственный способ сохранить единство — создать систему «самоуправляемых доминионов». Уже в конце XIX века индийская интеллектуальная элита разработала политическую теорию, основанную на принципе «представительных национальных органов». В Ирландии несколько десятилетий главенствовала и пользовалась неизменной поддержкой идея самоуправления, или «домашнего управления»[6], а антианглийские настроения проявлялись все сильнее.

Такого рода антиимперская критика звучала и в самой Англии. Когда британские отряды сожгли тысячи бурских домов и ферм и построили 8000 «концентрационных лагерей» для выселенных буров — это вызвало гнев, а когда в тех лагерях умерло порядка 20 000 женщин и детей, ярость, разумеется, лишь усилилась. Затем до Англии дошли новости, что правительство наняло около 50 000 китайцев для работы в шахтах Южной Африки — за мизерную зарплату и в нечеловеческих условиях. Либералы на скамьях оппозиции заговорили о «китайском рабстве». До сих пор имперская экспансия оправдывалась идеей, что Британия несет цивилизацию «отсталым» народам. Так, вице-король Индии в конце XIX века похвалялся введением в стране «справедливого правления», а также «мира, порядка и доброго правительства». Однако после Бурской войны многие усмотрели в британской «цивилизационной миссии» лишь прикрытие для эксплуатации.

К тому же после 1900 года англичанам пришлось столкнуться с понижением их международного экономического статуса. В Викторианскую эпоху английские производители лидировали в мировой торговле. Сочетание новаторских технологий и дешевой рабочей силы позволяло организовать недорогое производство непосредственно в Англии; само существование и непрерывное расширение имперских рынков сбыта, а также господство на море гарантировали большие объемы продаж по всему миру. Кроме того, для реализации сложных инженерных проектов британские колонии нанимали английские фирмы, а деньги занимали в лондонском Сити. В 1870-х годах Соединенное Королевство обеспечивало примерно треть мирового промышленного производства, но к 1900-м его доля упала до 10 %.

Англия не могла более претендовать на звание «всемирной мастерской» — теперь этот титул оспаривали Германия и Соединенные Штаты, серьезно продвинувшиеся вперед после объединения Юга и Севера во второй половине XIX века и в течение недавних войн освоившие современные методы производства. К 1900 году США обошли Англию по выработке угля и железа, а в Германии в высшей степени успешно развивались горные технологии, электротехника и химическая промышленность. Проблема Англии отчасти заключалась в том, что она прошла этап индустриализации задолго до своих соперников, и теперь ни правящие круги, ни представители капитала и промышленности не видели необходимости и не имели желания обновлять производственный сектор. Страна застряла на уровне устаревших технологий, исчерпала возможности расширения имперской территории и была отрезана от многих международных рынков высокими таможенными пошлинами других государств. Ее главные экспортные отрасли — металлургия, судостроение, добыча угля и производство шерсти — вступили в период упадка. Проблема сокращения экспорта усугублялась растущей зависимостью Англии от иностранных товаров. С 1900 года платежный баланс все время в дефиците: приток денег в страну меньше их оттока из страны. За последующие четырнадцать лет экономический рост сократится вдвое.

В начале 1901 года The Annual Register[7] описывал будущее Англии как «полное недобрых предчувствий». А несколько недель спустя, 22 января, тревога нации усугубилась: умерла королева Виктория. Новость разлетелась по стране, повсюду звучал погребальный звон, отменялись театральные представления, дорожное движение парализовалось повалившими на улицы толпами. Во многих случаях отчаяние шло в паре с растерянностью. Иностранцы порой говорят, что монархизм — религия англичан, однако и тогда далеко не все в стране были «верующими». Беллетрист Арнольд Беннетт утверждал: событие «в целом не слишком затронуло» лондонцев, «что бы ни плели журналисты».

Однако все комментаторы отмечали, что кончина королевы знаменовала собой поворотный момент в истории страны. «Теперь мы не так уверены в собственном положении, — заявляла газета The Times. — Может статься, наша движущая сила… как нации — исчерпана». Вскоре после смерти Виктории раздались голоса, предсказывающие и уход викторианских идеалов, викторианского духа. В своем обращении к парламенту лидер консерваторов в палате общин, Артур Джеймс Бэлфур, провозгласил «конец великой эпохи».

Прошло совсем немного времени, и пал еще один столп викторианской правящей элиты. В июле 1902 года по причине плохого самочувствия ушел с поста премьер-министра лорд Солсбери: сердце и ноги политика больше не выдерживали непомерного веса его гаргантюанских габаритов. С тех самых пор, как партия либералов раскололась по вопросу об ирландском самоуправлении в 1886 году, а либеральные юнионисты перебежали к партии-противнику, этот гранд-тори контролировал всю политическую жизнь страны, лишь три года из шестнадцати не занимая кабинет премьера. Консервативный аристократ старого разлива, он испытывал отвращение к демократическим тенденциям нового времени и видел миссию своей партии в том, чтобы представлять и защищать интересы «правящего» класса землевладельцев, поддерживая status quo. «Что ни делается, все к худшему, — повторял он свое самое знаменитое политическое высказывание, — а потому в наших интересах, чтобы делалось как можно меньше всего». Солсбери умер в следующем году, и некоторые обозреватели увидели в его кончине предвестие развала Британской империи; другие же считали, что эта смерть подводит окончательную черту под викторианством.

Однако консерваторы, скроенные по лекалу Солсбери, отчаянно старались не замечать закат старого порядка. Викторианские ценности, включая принцип laisser-faire (невмешательства) в экономике и политике, а также центральное место аристократии, короны, англиканской церкви и имперской идеи в государстве, оставались для тори священны. И хотя либералы представляли коммерческие и диссидентские слои населения Англии, очень мощный аристократический элемент внутри партии проявлял приверженность идеалам свободного рыночного капитализма еще более страстно, чем их политические противники.

Пассивность обеих ведущих сил отражала инерцию политической системы. Мажоритарная система выборов практически исключала шансы на победу для новых партий. Вследствие этого власть десятилетиями принадлежала или консерваторам, или либералам. Избирательное право распространялось на мужчин, плативших не менее десяти фунтов стерлингов годовой ренты или владевших землей эквивалентной стоимости, а это означало, что 40 % англичан, а также абсолютно все женщины страны в выборах не участвовали. А поскольку членам парламента не платили жалованья, лишь состоятельные граждане могли позволить себе баллотироваться на выборы в палату общин. Невыборная и контролируемая тори палата лордов либо отвергала законодательные инициативы избранных народом депутатов нижней палаты, либо видоизменяла и уже потом передавала на подпись монарху. С виду «конституционный» монарх, глава британской церкви, армии и аристократии (и к тому же один из крупнейших землевладельцев), обладал еще и большой исполнительной властью, так называемой «королевской прерогативой», и в частности, мог снимать и назначать премьер-министров.

В противоположность английским политикам образованная верхушка радовалась окончанию викторианской эры и с упоением разрабатывала планы развития нового чудного мира. Герберт Уэллс сравнивал королеву Викторию с «массивным пресс-папье, полвека придавливающим умы людей… Стоило сдвинуть его, и идеи беспорядочно разлетелись во все стороны». Радикалы вроде Уэллса употребляли эпитет «викторианский» в уничижительном смысле, приветствуя приход более справедливого и разумного века. Либеральный экономист Дж. А. Гобсон замечал, как много вдруг появилось людей, «полагающих своим долгом и одержимых желанием задавать такие вопросы, которые их родители считали шокирующими, и требовать на них ясных и вразумительных ответов». В чем заключается роль государства? Для чего нужна империя? Почему женщины и рабочий класс не участвуют в выборах? В чем причины политического и экономического неравенства и как с ним бороться?

Попытки ответить на эти вопросы породили изобилие политических и культурных движений. Основывались социалистические, анархистские и феминистские группы, процветали тред-юнионы (профсоюзы). Некоторые интеллектуалы обращались к религиозным учениям вроде теософии[8] или занимались отдельными аспектами политической жизни, протестуя против вивисекции или прививок. Многие реформаторы ждали, что путь к светлому будущему укажет наука. И хотя радикально настроенные мыслители ратовали за разные подходы, Беатрис Уэбб, социалистка фабианского толка, полагала, что цель у них одна. «Вся нация, — писала она, — движется к социальной демократии».

* * *

На смену ушедшим гигантам викторианской политической элиты пришли люди, не дотягивающие до их масштаба. Виктории наследовал ее старший сын Эдуард, по словам молодого члена парламента от консерваторов Уинстона Черчилля, «наконец-то получивший пас». Эдуард родился в 1841 году и обладал внешностью, исключительно подходящей для XIX века: густые усы и внушительная фигура. Он был любителем сигар, женщин, сплетен, анекдотов и военной формы, однако главной его страстью всегда оставалась еда. Тон его правлению задал тот факт, что коронацию пришлось отложить из-за болезни монарха, вызванной кулинарными излишествами. Придворные нередко испытывали неловкость из-за очевидного монаршего переедания — учитывая, что изрядная доля его подданных жила в бедности.

Эдуард обладал характерной для Викторианской эпохи натурой, отличался весельем, энергичностью и вечно приподнятым настроением. Очевидцы описывали его «ревущим словно бык», когда он давал волю своей «наследственной ганноверской раздражительности». По многим своим политическим взглядам он также принадлежал прошлому веку. Например, отвергал идею даровать колониям автономию в рамках империи. При этом, по сравнению со своей горячо преданной консерваторам матерью, был скорее нейтрален в отношении партий и не особенно стремился вмешиваться в деятельность правительства и парламента. Впрочем, новый король настойчиво желал влиять на внешнеполитические решения. Большинство английских королей нового времени не могли бы похвастаться дипломатической подготовкой Эдуарда: он владел несколькими европейскими языками и гордился тем, что он «добрый европеец».

Викторию не слишком радовал гедонистический образ жизни старшего сына, однако любезность, элегантность и любовь к появлению на публике снискали ему немало поклонников. Когда коронация все-таки случилась, ее повсюду праздновали с большим воодушевлением, а Эдуард оставался популярной фигурой на протяжении всего своего правления. Писатель Дж. Б. Пристли, выросший в Эдвардианскую эпоху, вспоминал, что король повсеместно вселял энтузиазм, и считал, что Эдуард был самым любимым английским королем после Карла II. Английские газеты преимущественно правого толка представляли короля этакой иконой, через которую все могли причаститься власти и наслаждений.

Подобно наследованию трона, наследование должности премьера оказалось делом семейным. Лорд Солсбери, уйдя в отставку в 1902 году, просто назначил премьер-министром своего племянника Артура Бэлфура — никаких выборов не потребовалось. То был далеко не первый случай, когда Солсбери продвигал по государственной службе своих родственников, и это лучшая иллюстрация на тему гегемонии английской аристократии и самой сути Консервативной партии.

Бэлфур, человек острого ума и изящных манер, являл собой поразительный контраст с королем, чье правительство он возглавлял. Его самая известная публикация называлась «Защита философского сомнения», а тяга к философским изысканиям шла бок о бок с даром к риторике. В то же время мастерское умение находить компромиссы в парламентских баталиях зачастую затрудняло для окружающих понимание его позиции. Казалось, Бэлфур никогда не защищает и не отрицает никакую точку зрения; не предлагая определенных действий, он предпочитал подвергать анализу все возможные варианты, так что в конце концов все они выглядели нецелесообразными. Будучи патрицием-тори, премьер абсолютно не желал менять status quo, а любое проявление политических страстей вызывало в нем какую-то идиосинкратическую мнительность. Словно одна только мысль о возможной анархии парализовала его, и он без устали трудился, чтобы не допустить хаоса — с помощью иронии, ораторского искусства и даже насилия. В Ирландии, где в 1880-х он занимал пост главного секретаря, его за драконовские меры прозвали «Кровавый Бэлфур». «Позволить… сторонникам самоуправления победить, — говорил он, — значит попросту проститься с цивилизацией и… властью». Бэлфур все время защищал консервативные «ценности», но ни одна отдельная политическая проблема не вызывала у него энтузиазма. Политика привлекала его сама по себе, как особый вид искусства, он не рассматривал ее как способ что-то сделать.

Многие критики Бэлфура отзывались о нем как о никчемном и неэффективном руководителе, другие упрекали в недостатке интереса к народу, которым он управлял. Поговаривали, что за всю свою жизнь он не прочитал ни единой газеты. Равнодушный к «низшим» и презрительно относящийся к среднему классу, «не пригодному» ни к чему, кроме производства товаров, премьер-министр от тори воплощал в себе всю спесь правящей аристократической элиты. Сможет ли такой лидер ответить на вызовы новой эпохи?

2

Дом, милый дом

Вдали от королевского дворца и здания парламента протянулись бесконечные улицы с недавно возведенными домами. Дома представляли собой либо сдвоенные, либо отдельно стоящие двухэтажные здания из красного кирпича с покрытыми шифером крышами, эркерами, деревянными рамами, створчатыми окнами и небольшими садиками перед входом. Заглянув за живую изгородь, скрывающую от лишних глаз эти новые жилища, прохожий разглядел бы на подоконнике за кружевными занавесками ряд тщательно подобранных предметов. Своей чистотой, аккуратностью и скромным комфортом «пригородное» жилье словно бы оповещало окружающих, как довольны жизнью и процветают здешние обитатели. Население пригородов стремительно выросло именно в Эдвардианскую эпоху: в 1910 году во «внешнем Лондоне» проживал почти миллион людей.

Новым домам давали имена — например, «Дивный вид» или «Лавры». Архетипичный житель пригорода Чарльз Путер, главный герой классического поздневикторианского сочинения Джорджа и Уидона Гроссмитов «Дневник ничтожества», обитал как раз в «Лаврах». Обычно такие дома располагались кварталами или вдоль тупиковых улиц. Поблизости непременно находился парк, гольф-клуб или боулинг, а также целый ряд магазинов. По утрам мужчины в черных костюмах, шляпах-котелках и с зонтиками в руках спешили на службу, молодые матери толкали коляски с младенцами, а мальчишки из продуктовой лавки и газетного киоска разносили заказы к дверям. На этих улицах почти не встречались играющие дети. То была квинтэссенция «средней Англии».

Проблемы коммерческих и промышленных городских центров отсутствовали в пригородах. Пропитанные иллюзорным духом сельской романтики, с их рядами деревьев вдоль улиц и лужайками зеленой травы, они стали негородскими городами для тех, кто мог позволить себе бежать из сутолоки центральных районов. Чем зеленее и просторнее был пригород, тем выше поднимались цены на жилье и тем больше оказывался процент жителей-собственников. Дом в зеленом Балхэме к югу от Лондона продавали примерно за 1000 фунтов стерлингов, а сдавали за двенадцать шиллингов в неделю; такие расходы мог осилить лишь средний класс.

В самом низу пригородной прослойки находились специалисты-ремесленники, руководившие мастерскими; вышестоящие обращались к ним не просто по фамилии, а добавляя «мистер». В эту же группу входили лавочники, мастеровые, владельцы пабов и дешевых пансионов, учителя и мелкие торговцы. Они, как правило, арендовали дома во внутренних пригородах и держали одного слугу, что, с одной стороны, было необходимо в трудоемком эдвардианском домохозяйстве, а с другой — свидетельствовало о более высоком статусе хозяев, демонстрируя, что их уровень жизни на порядок выше, чем у полуквалифицированных или вовсе неквалифицированных фабричных рабочих и прочих поденщиков. Таким людям из низов «держащего прислугу класса» чувство собственного превосходства не позволяло якшаться с рабочим людом в пабах, при том что сами они не могли себе позволить часто ходить по ресторанам, ориентированным на средний класс. Зачастую им едва хватало средств на поддержание своего социального статуса — а в эдвардианской Англии это было главное. Ситуация, когда семья скатывалась вниз по общественной лестнице и перебиралась из внутренних пригородов в центр, рассматривалась как трагическая и необратимая. Причиной трагедии могло стать банкротство, потеря работы, болезнь или смерть члена семейства.

Клерки, работающие в городских конторах, чувствовали себя более уверенно; это же относится к государственным служащим, счетоводам, младшим управленцам, зарабатывающим в год от 300 до 700 фунтов стерлингов. Они обычно нанимали двух и более слуг и могли осилить покупку дома во внутренних пригородах — таких, как, например, Чорлтон и Уитингтон вблизи Манчестера. При этом более зеленые внешние пригородные зоны оставались для них недоступны, хоть и желанны. Самые привлекательные и элегантные пригороды колонизировала верхняя прослойка среднего класса: владельцы предприятий, оптовые торговцы, а также бухгалтеры, архитекторы, юристы, адвокаты, врачи, ветеринары, банкиры, страховщики и землемеры, составлявшие профессиональную прослойку населения. На протяжении всего XIX века они становились все более влиятельными и организованными, объединяясь по профессиональному признаку. Их доходов хватало на то, чтобы держать нескольких слуг и давать детям образование в частных школах. По завершении обучения мальчики зачастую продолжали дело отца; девочкам в ожидании брака рекомендовалось работать стенографистками или гувернантками.

Жители пригородов регулярно ездили в город, пользуясь недавно введенными маршрутами общественного транспорта: трамваев, омнибусов, наземных и подземных поездов. К примеру, Балхэм соединялся с лондонским Сити линией метро через станции «Кеннингтон» и «Стокуэлл», а из Дидсбери на центральный вокзал Манчестера ходил наземный поезд. Самым дешевым транспортом были трамваи, где действовали особые «рабочие расценки», позволяющие рано утром проехать до десяти миль за одно пенни. И именно потому, что трамваи пользовались особой популярностью у рабочих, средний класс презирал их и предпочитал поезда.

Как только за пределами города строилась новая станция метро, тут же рядом вырастали офисы агентств недвижимости, предлагающих земельные участки перекупщикам, фирмам-застройщикам и частным клиентам. В 1907 году Голдерс-Грин к северу от Лондона соединили железной дорогой с Сити — через вокзалы Черинг-Кросс и Юстон и станцию Хэмпстед. Туда немедля явилась армия строителей. «С утра до ночи, — писала местная газета в 1910 году, — раздается гул и грохот, напоминающий отдаленные раскаты грома». Вокруг станции, вдоль железнодорожной линии и обычных дорог вырастали крытые черепицей островерхие крыши новых, наполовину деревянных сдвоенных домов. Ни общего плана развития территории, ни контроля местной администрации попросту не существовало, так что ради большей прибыли дома строили впритык друг к другу. Хаотичная и неуправляемая застройка не брала в расчет ни качество жизни переезжающих сюда людей, ни сохранение окружающей сельской среды. Уже в 1914 году казалось невероятным, что всего десятилетие назад в Голдерс-Грин росло множество деревьев и живых изгородей.

Непрерывный рост подобных внешних городов создавал впечатление, что и население Англии тоже растет. Однако в противоположность континентальным многоквартирным блочным домам или старой английской террасной застройке не так плотно застроенные пригороды в действительности раскрывали совершенно иную демографическую тенденцию. Жилье нового типа привлекало пожилых людей. Именно при Эдуарде впервые за все время ведения переписей прирост населения в Англии замедлился. Между 1900 и 1910 годами количество рождений снизилось с тридцати шести до двадцати четырех на 1000 человек; население росло только за счет снижения смертности и все возрастающей иммиграции.

Снижение рождаемости и смертности означало, что Англия больше не та молодая и бодрая страна, какой была в начале правления Виктории. В 1841 году половине жителей не исполнилось двадцати лет, а к 1914-му доля таких молодых людей снизилась до одной трети. Эта тенденция породила новый всплеск тревоги относительно жизнеспособности нации, в то время как растущая иммиграция подстегивала ксенофобию, и многие жаловались, что «Англия сдалась на милость ирландцев и евреев». Общественная озабоченность «испорченностью» расы и предположительным «загрязнением» англосаксонской крови привела к принятию в 1905 году Закона об иностранцах, предложенного консерваторами и ограничивающего иммиграцию в Британию из не принадлежащих империи территорий.

* * *

Лейтмотив пригородной жизни — уединенность, тихая семейная жизнь и респектабельность. Живая изгородь перед фасадом сдвоенного дома и забор, отделяющий задний двор, гарантировали, что «дом, милый дом» становился крепостью для обитающей там семьи. Соседи не причиняли друг другу беспокойства, лишь изредка обмениваясь парой слов. И все же все вокруг были в курсе вашего финансового и социального положения: о статусе хозяев говорил сам размер дома и весь его вид. Наиболее состоятельные семейства задавали стандарты, на которые равнялись остальные: смысл жизни в таком квартале чеканно выражен в расхожей с 1913 года фразе — «быть не хуже Джонсов», то есть стараться не отставать от соседей. Кроме того, случись какое-нибудь моральное падение, к примеру — нежелательная беременность, соседи немедля узнавали об этом. Порядочность и благопристойность, за которыми строго следило окрестное общество, пронизывали всю пригородную жизнь, и эпитет «респектабельный» стал синонимичным английскому среднему классу.

Одержимый благополучием и благосостоянием пригородный средний класс, разумеется, сделался предметом литературных насмешек. «Мы способны проживать глупые, нереальные, ничтожные жизни в собственных вольерах, — говорит один такой обыватель, персонаж рассказа Саки[9], писателя из верхней прослойки среднего класса, — и при этом убеждаем себя, что мы — по-настоящему свободные мужчины и женщины, ведущие разумное существование в разумной сфере»[10]. Другие авторы насмехались над «простецкими» культурными сообществами новых жилых кварталов — театральными, хоровыми и флористическими кружками, коих появилось не меньше, чем боулинг- и гольф-клубов, почти безраздельно захвативших свободное время обитателей пригородов. Немало презрения и осуждения доставалось и собственно пригородам. В романе 1910 года «Говардс-Энд» Э. М. Форстер[11] описывал пятно «бурой ржавчины», расползающееся от Лондона в сельскую местность.

Некоторые интеллектуалы защищали пригороды. Радикальный либерал и член парламента Чарльз Мастерман предрекал, что они станут ведущей формой городской жизни в XX веке и заменят сельскую местность в качестве питательной среды для новых «английских йоменов». Считалось, что население пригородов, заряженное викторианскими ценностями (такими, как самопомощь, принцип невмешательства и индивидуализм), отличается особой энергией, амбициями, прагматизмом и агностицизмом. К тому же средний класс начинал свое восхождение как новая политическая сила. Реформы 1860-х и 1880-х частично включили его в число избирателей, а в 1918 году право голоса распространилось на весь средний класс, и на протяжении всего XX века именно его предпочтения будут определять, кому править Англией. Признавая растущее влияние этого слоя, в переписи 1911 года основным критерием социального положения семьи сделали профессию мужчины — главы семейства, а не количество принадлежащей ему земли или семейные связи.

При этом новому слою общества были присущи свои ограничения. Ни политическому самосознанию, ни чувству солидарности в пригородах не было места — интересы частной жизни превалировали там над общественными заботами. В отсутствие крепкого общинного духа и понятного всем свода этических норм просело и соблюдение религиозных обрядов. Не то чтобы в пригородах распространялся атеизм; просто люди предпочитали теперь посвящать время семье, активному отдыху и покупкам. По воскресеньям вместо того, чтобы идти в церковь, обитатели новых кварталов играли в гольф или боулинг. Большая их часть по своему мировоззрению оставалась христианами, но они все меньше ощущали необходимость подтверждать это присутствием на службах. Их равнодушие к официальной церкви Англии задало тон всей нации и всему XX веку. В грядущие десятилетия англиканская церковь будет сильно влиять на культуру, но ее воздействие на людские умы и политическую жизнь существенно уменьшится.

3

Характер сельской местности

А за пригородами простиралась старая сельская Англия, стенания об упадке которой раздавались беспрестанно. Более одного миллиона англичан по-прежнему обрабатывали землю, но их доля в общем количестве трудящихся постоянно падала. В 1851 году четверть населения занималась сельскохозяйственным трудом, а в 1911-м эта цифра упала ниже 5 %. Англия теперь представляла собой преимущественно урбанизированную страну, где порядка трех четвертей населения проживало в больших и маленьких городах. Эта тенденция вызывала опасения у тех, кто считал городской образ жизни вредным для здоровья англичан.

Сельские работники жили в основном в шести регионах: скотоводческих графствах северо-запада, северо-востока и юго-запада и на земледельческих территориях Восточной Англии, в Мидлендс (центральных графствах) и на юго-востоке острова. Упадок сельского хозяйства в конце XIX столетия особенно сильно ударил по земледелию. В 1870 году доля пахотных культур составляла половину всего сельскохозяйственного производства страны, а к 1914-му опустилась ниже 20 %. Усовершенствования в области транспорта и хранения позволяли привозить зерно даже из Новой Зеландии. На импорт приходилась половина всех потребляемых страной продуктов.

Уже в начале правления Эдуарда сельским труженикам платили невысокое жалованье. Средняя зарплата за 65-часовую рабочую неделю составляла 12 шиллингов, чего, по словам социального реформатора Бенджамина Сибома Раунтри, «семье среднего размера не хватало даже для простого поддержания физического состояния». Между 1900 и 1912 годами сельские заработки вырастут на 3 %, притом что стоимость жизни за эти годы увеличится на 15 %. При всякой возможности деревенские жители сами выращивали скот на мясо и возделывали выделенные им участки земли.

Английские крестьяне в принципе не владели землей, которую обрабатывали. Огораживания, практиковавшиеся на протяжении нескольких предыдущих столетий, привели к тому, что буквально каждый акр сельскохозяйственных угодий принадлежал какому-нибудь лендлорду. Даже в Ирландии, где в XVI–XVII веках Британия отобрала огромные территории у местных католиков, ситуация для деревенских жителей оказалась более благоприятной: по Закону о покупке земли (Закону Уиндхема) 1903 года крестьянам, желавшим выкупить надел у землевладельца, выдавали субсидию. Работа в деревне Эдвардианской эпохи зачастую описывалась как безрадостный труд ради чьей-то выгоды, при этом крестьяне жили в чудовищных условиях. Стоит ли удивляться, что так много сельских тружеников либо присоединились к профсоюзам и включились в борьбу за улучшение своей доли, либо бросили землю и ушли на заработки в города. Население деревень все уменьшалось, и традиционный сельский образ жизни с его старинными ремеслами, занятиями и развлечениями постепенно отмирал. Деревенские праздники случались все реже, закрывались пабы, а хлеб и мясо доставлялись фургонами из ближайшего городка.

Покидающие сельскую местность крестьяне по пути в крупные английские города часто встречали состоятельных горожан, едущих на машинах в противоположном направлении. Верхняя прослойка эдвардианского среднего класса прониклась тягой к более «простой» деревенской жизни, внедренной в умы такими викторианскими писателями, как Джон Рёскин. Еще большее влияние на эти умы оказывал основанный в конце 1890-х журнал Country Life (Сельская жизнь): он обещал «деловым людям, любящим деревню», «покой, мир и изобилие». Весь следующий век ностальгия по традиционной сельской жизни (преимущественно выдуманной) будет отличительной чертой сознания городского среднего класса. Чем больше разрушалась деревня, тем сильнее оказывал влияние на английскую душу иллюзорный традиционный идеал.

Да, богатые горожане провозглашали любовь к сельской пасторали, однако не собирались расставаться с современным комфортным существованием. Вместо того чтобы ремонтировать дряхлые коттеджи, брошенные подавшимися в город фермерами, они выстраивали новые «коттеджеподобные» дома, оснащенные всеми городскими удобствами. Вдоль Темзы протянулись бесчисленные «прибрежные» коттеджные поселки, а их обитатели легко могли воспользоваться регулярными железнодорожными рейсами прямо до Сити. Новые жилища располагались в сельской местности, но не были сельскими. Из домов и дворов доносились звуки фортепиано и стук теннисных ракеток по мячу, на деревенских улицах звучали городские разговоры.

Крестьяне же, попав в город, оказывались в лабиринте из множества улиц с неотличимыми друг от друга домами и магазинами. Большую часть населения городских центров составляли поденщики или полуквалифицированные рабочие, занятые на фабричном производстве или строительных работах на условиях еженедельных выплат. Еще ниже на социальной и экономической лестнице находились люди, зарабатывающие всяким сомнительным ремеслом, — старьевщики, точильщики и лоточники. Согласно переписи 1911 года наемный домашний труд по-прежнему оставался главным занятием работающих мужчин и женщин: прислугой работало около миллиона с четвертью человек. Количество нанятых в услужение людей подкрепляло консерваторскую идею о том, что в Англии иерархичное общество совершенно естественно, и каждый в нем знает свое место.

Рабочий люд, не живущий по месту службы (как в случае с прислугой), часто селился в поздневикторианских крохотных городских домишках «две комнаты сверху, две снизу»[12]. Эти дешевые «рабочие коттеджи» отличались плохой изоляцией и не оснащались водопроводом, хотя во многих проводилось газовое освещение. Семья проводила время в основном в задней комнате на первом этаже, служившей одновременно и гостиной, и кухней. В парадной гостиной выставляли всю лучшую мебель — этой комнатой пользовались лишь в особых случаях. За домом размещался крошечный дворик с уличным туалетом. Двор мог служить микроскопическим огородом или просто складом рабочих инструментов.

Чуть меньше половины рабочего класса официально были признаны оказавшимися за чертой бедности. Национальный доход за время правления Эдуарда вырос на 20 %, но зарплаты упали на 6 %. Если отец семейства не приносил в дом достаточно денег на еду, его жена вынуждена была закладывать вещи. В первое десятилетие нового века порядка 700 ломбардов действовало в пределах 15 километров лондонского Сити.

Всякого работающего человека постоянно преследовал страх нищеты: она могла прийти вследствие потери работы, ухудшения здоровья, урезания жалованья или несчастного случая на производстве. Если денег переставало хватать на аренду террасного домика, еще недавно респектабельная семья вынуждена была перебираться в переполненные убогие лачуги по «остаточному» принципу. Считается, что в 1910 году в Лондоне 35 000 человек не имело вообще никакого жилья. Ночами они бродили по улицам города, а утром, когда открывались ворота общественных парков, укладывались спать на скамейках. Работные дома тоже не предлагали ничего утешительного. Их постояльцы, весь день щипавшие паклю или коловшие камень, словно заключенные, зарабатывали себе лишь скудный обед, а любая оплошность могла закончиться тюрьмой.

Представители среднего класса часто описывали трудящихся как иную расу — чахлых, нездоровых, склонных к насилию и постоянно измотанных людей, пристрастившихся к табаку и алкоголю. Благовоспитанные реформаторы клеймили выпивку как «проклятье рабочего класса», а сами пьяницы описывали ее как «кратчайший путь к выходу из трущоб». Религия в число любимых народом стимулирующих средств не входила — меньше 15 % трудового населения городов регулярно появлялось на церковных службах. Иные священники переживали, что работяги скатываются обратно в язычество, но более чуткие наблюдатели понимали, что те никогда по-настоящему и не обращались в христианскую веру. Характерно, что конфессии, которым еще удавалось удерживать рабочую паству, исповедовали веру, где неземные материи сочетались с интересом к вполне мирским, политическим проблемам. Кейр Харди, пылкий нонконформист[13], ставший в 1892 году первым в истории «лейбористским»[14] членом парламента, заявлял, что «единственный способ служения Богу — это служение людям». К англиканской церкви рабочие относились с равнодушием, и неудивительно: у нее была устойчивая репутация «партии тори на молитве».

4

На двух стульях

Низкие доходы, вечная угроза нищеты и слишком явное социально-экономическое неравенство порождали среди трудового населения тревогу и злость. Классовая борьба представлялась неизбежной в стране, где даже в общественных банях существовала сегрегация между работягами и «высшими классами». В 1900 году группы социалистов, включая фабианцев и Независимую рабочую партию (Independent Labour Party, ILP), совместно с различными профсоюзными деятелями, не желавшими терять узаконенный статус тред-юнионов и право на забастовки, создали представительный Комитет лейбористов (Labour Representation Committee, LRC). Главная цель комитета (а с 1906 года — просто Лейбористской партии) заключалась в защите интересов рабочего класса в палате общин: предполагалось финансово поддерживать парламентариев, которые должны были, как выразился Кейр Харди, объединиться в «заметную лейбористскую группу… и сотрудничать с любой партией, продвигающей законодательные проекты в пользу рабочих». Комитет принял концепцию «постепенного» социализма, предполагающую шаг за шагом совершенствовать существующую экономическую, политическую и социальную систему Британии. В их планы не входила революция, только реформы.

В политической истории XX века возвышение лейбористов в парламенте и как следствие — избирательные трудности для Либеральной партии — отдельный поразительный сюжет. Уже в 1901 году фабианец Сидни Уэбб предположил, что появление партии труда напрямую угрожает статусу либералов как «прогрессивной организации с прогрессивным чутьем», а также их репутации главных противников тори. И все же первые пять лет лейбористы оставались лишь парламентской группой влияния, не претендующей на место Либеральной партии. Группа включала всего двух членов парламента, один из которых — сам грозный Харди, известный тем, что ходил на заседания в матерчатой кепке, а не в традиционном шелковом цилиндре. Одно его присутствие в Вестминстере вызывало у многих шок. «В складках монархии, — писал один журналист, — завелась республика». Пресса, преимущественно консервативная, честила Харди на чем свет стоит за его республиканские взгляды. С задней скамьи парламента он пропагандировал идею увеличенного и прогрессивного подоходного налога (который тогда платили лишь 7 % населения), за счет которого предлагал проводить социальные реформы во благо рабочего класса.

Пока еще никто особо не прислушивался к голосам лейбористов. Администрация Бэлфура, продержавшаяся с 1902 до 1905 год, не имела ни малейшего интереса к социальному законодательству, а уж идея повышения налогов большинству тори казалась попросту вопиющей. Тем не менее в 1903 году правительство издало Акт о безработных, в котором государство хотя бы признавало существование проблемы. Самой амбициозной внутриполитической законодательной инициативой правительства оказался Закон об образовании 1902 года. Он обеспечивал финансирование конфессиональных религиозных школ из местных бюджетов, причем по закону начальные школы, существующие на пожертвования и управляемые представителями англиканской и католической церквей, приравнивались к тем, которыми руководили советы попечителей. Закон вызвал бурю возмущения на скамьях либералов. Те утверждали, что акт дискриминирует нонконформистов, поскольку субсидии предполагаются в основном для англиканских школ.

Закон об образовании повлек много противоречий, но cause célèbre[15] правления Бэлфура — протекционизм. В 1902 году группа либеральных юнионистов и консерваторов попыталась убедить правительство ввести таможенные сборы на все импортные товары, ввозимые в Британию не с имперских территорий. Их предложения по сути предполагали конец экономики невмешательства и свободной внешней торговли — двух бесспорных викторианских догматов. Либеральная партия выступила против — на тех основаниях, что ничем не стесненная конкуренция естественна, добродетельна и патриотична.

Дебаты не только четко разделили две партии, но и разбили коалицию юнионистов с консерваторами. Многие тори с сочувствием относились к фритредерским[16] идеям либералов, а кроме того, питали искреннее убеждение, что менять существующее положение вещей вредно. Как такая радикальная идея, вопрошали они, могла родиться в коалиции, где господствовали консерваторы и чьей основной целью было законсервировать все как есть и сохранить как можно дольше власть партии, безраздельно царившей в Вестминстере почти два десятилетия?

На это имелся простой ответ, а именно: Джозеф Чемберлен, министр по делам колоний и лидер либерал-юнионистов. Сам факт его обращения к таможенной реформе гарантировал, что этой теме суждено стать громкой. Чемберлен, по меткому замечанию молодого тори Уинстона Черчилля, был из тех, кто «делал погоду» — в кабинете министров, в парламенте и в стране. Харизматичный политик с бутоньеркой в петлице и моноклем был «сделан в Бирмингеме» и до мозга костей пропитался самоуверенностью города, пережившего невероятный материально-технический взлет во время промышленной революции. Бывший фабрикант, производитель шурупов, он отличался резкостью, практичностью, энергией и амбициями. Символ процветающей бирмингемской коммерческой аристократии, в 1870-х Чемберлен занимал пост мэра города и сильно улучшил городскую инфраструктуру, реализуя программу «муниципального социализма».

Учитывая характер и биографию Чемберлена, неудивительно, что не все тори радовались его переходу на их половину палаты общин в 1886 году, после внесения либералами первого законопроекта о самоуправлении в Ирландии. Многие консерваторы полагали, что старинной партии правящего класса землевладельцев и англиканской церкви не стоит вступать в союз с фабрикантами и оппозиционерами, в особенности такими, как Чемберлен, — радикальными, вспыльчивыми и потенциально несущими раздор. Однако в смысле грядущих выборов он оказался необычайно ценным приобретением для будущего политического альянса. В 1895 году его либерал-юнионисты заняли 71 место в парламенте и вошли в коалицию, а его действия как министра по делам колоний с тех самых пор пользовались большой поддержкой народа. Чемберлен, будучи рьяным империалистом, считал, что «британский народ — лучший правящий народ из всех, которые видел мир». Его имперский план заключался в создании тесных связей между «родственными нациями» ради «схожих целей». В частности, он стремился укрепить «узы», призванные соединить Британию, Канаду и Америку в «еще более Великую Британию». Впрочем, укрепления и интеграции империи Чемберлену было мало, он мечтал о расширении ее границ. Его агрессивные действия разожгли конфликт с бурами, который так и называли — «война Джо». На первом этапе военных действий он наслаждался триумфом британских войск, что привело к решительной победе юнионистского альянса на парламентских выборах 1900 года.

Речи и статьи Чемберлена во время той предвыборной кампании пересыпались лозунгами. «Каждое потерянное место в правительстве, — говорил он, — это уступка бурам». Чемберлен считал, что тонкие аргументы не годятся для нового века. «В политике, — заявлял он, — надо рисовать широкими мазками». Его дар напрямую обращаться к обладающим правом голоса низам среднего класса и деловым кругам, используя понятный им язык и современные средства печати, делал его уникальным в рядах коалиции. Как сказал Черчилль, он был тем, «кого знали массы». И хотя многие тори и почти все либералы обвиняли политика в том, что его демагогические приемы снижают стандарты публичной деятельности, партийной верхушке ничего не оставалось, кроме как мириться с этим.

Позорный провал Бурской войны похоронил джингоизм, либеральная оппозиция набирала обороты, и Чемберлену понадобился новый боевой клич. Кроме того, он уже приближался к почтенному 70-летнему возрасту и жаждал вписаться в какое-нибудь последнее приключение. Желательно такое, которое помогло бы ему воплотить самую большую свою амбицию — возглавить юнионистское правительство. Чутко улавливающий дух времени Чемберлен первым ощутил, что предприниматели и низы среднего класса медленно приходят к мысли, что свободная конкуренция — всего лишь викторианский трюизм. Вот это-то откровение и вдохновило его на проект протекционистской таможенной реформы.

Чемберлен представил свой план кабинету в 1902 году. Одних коллег ему удалось убедить аргументами, что новые таможенные пошлины защитят английское производство от иностранных конкурентов, но другие отнеслись к программе с открытой враждебностью. Бэлфур решил, что он не может рисковать доверием критиков Чемберлена и поддержать его план. Официальная позиция правительства отличалась классической Бэлфуровой амбивалентностью: протекционистская реформа в целом желательна, но сейчас ее проведение нецелесообразно. Чемберлен был не из тех, кто готов ждать. В мае 1903 года он бросил Бэлфуру вызов, обнародовав свои предложения в ошеломительной речи, произнесенной в Бирмингеме: политик утверждал, что английское фритредерство вкупе с таможенными пошлинами, налагаемыми другими государствами на английские товары, разрушают промышленность страны. «Сахара нет, шелка нет, железо под угрозой, шерсть под угрозой, хлопок исчезнет! Как долго вы собираетесь это терпеть?» Лишь введение таможенных пошлин на товары, производимые вне империи, может остановить экономический упадок и сохранить рабочие места. «Таможенная реформа — работа для всех!» — гласил его новый слоган. Кроме того, протекционистская политика благоприятствовала двум самым дорогим его сердцу идеям — империализму и социальному реформаторству. Он крепче связал бы обширную империю в единый экономический, политический и военный блок, а также увеличил бы приток средств в казну, дав возможность правительству заняться внутренним законодательством. Таким образом, за социальные реформы заплатили бы «иностранцы», а не налогоплательщики-англичане.

Предложенную Чемберленом панацею от всех английских бед публика приняла на ура. Некоторые парламентарии-юнионисты хвалили программу, видя в ней амбициозную попытку обновить «единый национальный торизм» Дизраэли и оживить концепцию империи как в умах народа, так и в качестве партийной повестки. Бэлфур пребывал в смятении. На него давили со всех сторон, требуя сделать выбор между протекционизмом и свободной торговлей, но ни его кабинет, ни его партия не имели единого мнения по этому вопросу. Бэлфур так и не решился принять чью-либо сторону, предоставив своим министрам полную свободу мнений. Он также предложил половинчатый законопроект, призванный умиротворить обе фракции его партии: «ответные» таможенные пошлины вводились лишь для тех государств, которые практиковали подобное в отношении британских товаров; то есть протекционистские меры в итоге как бы способствовали свободной торговле.

С этим типичным двусмысленным решением была лишь одна проблема: оно не удовлетворило ни одну из сторон. А нежелание премьер-министра твердо проводить какую-либо линию в своем кабинете интерпретировалось как пренебрежение обязанностями национального лидера. В отставку подали представители обеих фракций, при этом также вышедший из кабинета Чемберлен заявил: лично он потратит освободившееся время на то, чтобы разнести свою благую весть по всей стране. Не вступая с ним в спор, Бэлфур пообещал выделить средства на проведение таможенной реформы после следующих выборов, если тот сумеет убедить в ее пользе большинство электората.

Этот эпизод сильно подкосил позиции Бэлфура и в партии, и в палате общин, где бесконечно звучала громогласная либеральная критика. Премьер верит в протекционизм, утверждали его противники, но знает, что такие меры не слишком популярны, и потому принес в жертву прагматическим соображениям своего самого способного министра и собственные убеждения, а без Чемберлена правительство лишено амбициозных проектов и главного источника энергии и идей. Удивительно, но Бэлфур сумел продержаться на двух стульях еще пару лет, однако в ноябре 1905 года его окончательно ослабевший кабинет ушел в отставку. Это могло оказаться уловкой: теперь сформировать правительство предстояло либералам, и в этом теневом либеральном кабинете должны были проявиться все разногласия внутри оппозиции. Если так, то уловка не удалась. Пусть и не вся либеральная верхушка безоговорочно поддерживала своего лидера сэра Генри Кэмпбелл-Баннермана, но он все равно успешно сформировал кабинет и привел единую партию к победе на выборах в январе 1906 года. Прошло пять лет с окончания Викторианской эпохи, и вот бездеятельный высокородный премьер-министр изобличен и изгнан с Даунинг-стрит. Ему никогда больше не руководить этой страной.

5

Самая могучая вещь

Что было характерно для администрации Бэлфура, так это ощущение нестабильности и бессилия. И нигде это не проявлялось с такой силой, как во внешней политике. Британия утратила главенствующее положение в мире и не могла одновременно отражать вызовы на разных фронтах: ее экономика слабела, империя растеклась на слишком большие территории, рост населения замедлился. Часть британцев вообще сомневалась в способности страны справиться хотя бы с одной угрозой.

Считалось, что наиболее вероятная опасность исходит от Германии. Англичан беспокоила процветающая немецкая промышленность, многочисленная сухопутная армия, империалистические мечты кайзера и непрерывно растущий флот. Адмирал Тирпиц в своей морской программе 1900 года прямо поставил целью создание флота «такой силы, что даже самая мощная из морских держав, вступив в войну с Германией, рисковала бы поставить под удар эту свою мощь». Это воспринималось как плохо прикрытая угроза Британии. Министерство иностранных дел Британии заявило, что Германия «проявляет стремление к политической гегемонии и господству на море, угрожая независимости своих соседей и в конечном итоге представляя опасность для самого существования Англии».

Консервативные английские издания призывали правительство ответить строительством лучше оснащенных и больших по размеру военных кораблей, и к 1905 году большая часть общества согласилась с этой идеей. Именно флотом больше всего гордилась страна, как раз отмечающая столетие победы при Трафальгаре. Защищая торговые пути и границы империи, флот гарантировал и процветание, и безопасность Англии. Правительство Бэлфура отреагировало на требования народа и выделило финансирование на постройку корабля его величества Dreadnought («Бесстрашный»), громадного военного судна, спущенного на воду в Портсмуте в 1906 году в присутствии короля Эдуарда. Один из английских адмиралов назвал его «самой могучей вещью в мире», и тот действительно произвел всенародную сенсацию. Вскоре в военно-морскую игру включились Соединенные Штаты, Япония и Германия, и британская пресса начала требовать победы в гонке вооружений.

Но даже если победа в такой гонке в принципе возможна, то полагается ли за нее приз — в виде мирного времени? Ведь в конце концов, сколько бы дредноутов ни заготовила Англия, она больше не может править морями в одиночку. Некогда английские политики восхваляли «великолепную» изоляцию страны от континентальных проблем; она позволяла Англии сосредоточиться на глобальном и расширять границы империи. Теперь, когда империя растянулась на полмира, а экономика страны пришла в упадок, изоляция сама по себе сделалась пагубной. Назрела необходимость срочно искать союзников в Европе, однако на континенте у Англии почти не осталось друзей. Повсеместное осуждение действий Британии в Бурской войне еще больше оттолкнуло потенциальных союзников. Зачем угнетать volk[17] свободных фермеров, если не ради жадности до золота Южной Африки? Злосчастный конфликт немало усугубил долгоиграющие подозрения французов насчет la perfide Albion[18]; возможность англо-французского союза казалась весьма шаткой.

Тем не менее король Эдуард решительно намеревался улучшить отношения с ближайшим соседом. Он осознал опасность изолированного положения Англии и предпочел французов немцам. Его государственный визит во Францию в 1903 году помог создать атмосферу, в которой на следующий год стороны подписали исторический документ — Entente Cordiale[19]. Соглашение, основанное на общих подозрениях в отношении Германии, знаменовало конец многовекового обоюдного англо-французского недоверия. А вот вялые попытки Эдуарда как-нибудь наладить связи с немцами ни к чему не привели. Король вскоре повздорил с кайзером и ополчился против «лживых» германских представителей; кайзер, в свою очередь, обозвал англичан «выродками».

Очень скоро Германия дала шанс протестировать Entente Cordiale в действии, воспротивившись попытке Франции установить контроль над Марокко. Под предлогом защиты экономических интересов, а в действительности демонстрируя военную угрозу, к месту конфликта отправился немецкий крейсер. К негодованию немцев Англия все-таки поддержала партнера, и это сильно укрепило новообразованный альянс. Кайзер обвинил англичан в том, что они «ведут антигерманскую политику по всему миру», тогда как в самой Англии распространились сильные антинемецкие настроения. Герберт Уэллс в своем романе «Мистер Бритлинг пьет чашу до дна» (1916 год) писал, что «столкновение английских и немецких интересов в мировом масштабе» стало «константой в сознании англичан… Целое поколение выросло под угрозой войны с Германией».

В поисках союзников Англия обращала свой взор и за пределы Европы. Чемберлен последовательно отстаивал идею альянса Британии и Соединенных Штатов, «еще более Великой Британии», считая, что она могла бы доминировать в мировой экономике и следить за порядком на всем земном шаре. Такая перспектива не казалась слишком реалистичной, а вот крепкие дипломатические связи между двумя государствами вполне можно было наладить. Начиная с 1890-х стали привычным явлением браки между богатыми американскими наследницами и английскими аристократами, повсюду увлеченно обсуждали общее историческое и лингвистическое прошлое. В конечном итоге было достигнуто соглашение, где Британия, в частности, признавала претензии Америки на Аляску и Карибские острова. Англии пришлось смириться с новой реальностью, где Штаты имели экономическое и морское превосходство. Ни международные договоры, ни спуск новых дредноутов не могли унять тревоги касательно боеспособности страны. Многие считали, что военная мощь государства напрямую зависит от национальной гордости и сильного боевого духа; и похоже, в Англии наблюдался недостаток того и другого.

Еще одним проявлением охватившего Англию беспокойства стало движение мальчиков-скаутов. Его основатель, генерал-лейтенант Роберт Баден-Пауэлл, принимал участие в Бурской войне и не понаслышке знал о плачевном состоянии английских войск. Убежденный, что Британская империя находится в процессе распада, он решительно желал замедлить этот процесс. Тень имперской и национальной катастрофы омрачает каждую страницу его книги «Скаутинг для мальчиков» (Scouting for Boys), бестселлера 1908 года. Книга вдохновила многих энтузиастов по всей Англии на спонтанное создание «скаутских патрулей», а к 1910 году в подобных отрядах насчитывалось около 100 000 ребят. Мальчиков собирали «старшие», зачастую бывшие солдаты; они вдохновляли парней тренировать физическую силу, жизнестойкость и находчивость, причем упор делался на активные уличные занятия и навыки выживания. «Благодаря скаутингу болезненные, слабые, сутулые мальчики, — обещал Баден-Пауэлл, — получат возможность всесторонне развивать мужественность». Скауты превратились в неофициальную молодежную армию: их форма походила на военную, у них существовала система рангов, линейки со знаменами и смотром отрядов. А их девизом стали слова «Будь готов».

6

Спрос на реформы

Либералы выиграли выборы 1906 года с огромным отрывом. Юнионистская коалиция потеряла больше половины из своих 400 мест, включая самого Бэлфура и многих других членов кабинета министров. 397 либералов вернулись в палату общин, и партия теперь опережала соперников на 241 место. Консерваторы потерпели одно из самых сокрушительных поражений в своей истории; после двадцати лет политического господства многим тори нелегко было смириться с этим. Бэлфур принял проигрыш стоически. Когда объявили результаты голосования, он лишь пробормотал: «Что ж, такое будет случаться».

Во время предвыборной кампании либералы критиковали деятельность юнионистской коалиции, особенно Бурскую войну. Они также выступали против протекционистских планов Чемберлена, утверждая, что таможенные пошлины только увеличат цены на привозные товары. Приняв этот аргумент, электорат согласился с тем, что доктрина невмешательства по-прежнему будет преобладать в экономической политике, возможно во вред промышленному сектору, который срочно нуждался в обновлении. То есть выборы 1906 года по смыслу оказались выражением протеста. Обладатели права голоса сурово осудили не только юнионистскую коалицию, но и партию тори, и консерватизм как таковой. Избиратели сочли, что партия не способна ответить на вызовы нового века и что «правящий класс», чьи интересы она представляла, не достоин власти. Симптоматично, что половина избранных в 1906 году депутатов впервые вошли в парламент, и мало кто из них происходил из класса джентри.

Теперь список приоритетов Бэлфура возглавляли две задачи: вернуться в палату общин и сохранить лидерство в своей партии. Первая решилась за счет гарантированного места в парламенте, вторая оказалась более проблематичной. Многие тори винили его в провале на выборах. Лео Макс, редактор правого издания National Review, полагал, что Бэлфур «заслужил себе повсеместную дурную славу вне палаты общин». Ситуация для него осложнялась и тем, что большинство переизбранных в 1906 году консерваторов и либерал-юнионистов придерживались протекционистских взглядов. Таким образом, он оказался во главе альянса, главные чаяния которого, в общем-то, не разделял; к тому же за место главы партии с ним конкурировал Чемберлен. Однако к своему семидесятилетию главный двигатель юнионистов начал сбавлять обороты. Вскоре после выборов Чемберлен перенес инсульт и вынужден был оставить общественную жизнь. На некоторое время Бэлфур оказался бесспорным лидером.

Но не только некомпетентное руководство Бэлфура и уход от дел Чемберлена внушали пессимизм членам Консервативной партии. Консерватор и член Тайного совета[20] сэр Джеймс Фергюссон проиграл на своем участке рабочему представителю профсоюза, а подобные поражения предвещали тяжелые времена. «Старой доброй Консервативной партии больше нет», — жаловался один заслуженный тори. Лейбористов рассматривали и как главную причину поражения в предвыборной гонке, и как самую насущную из грядущих проблем. «Движение и организация лейбористов, — комментировал другой политик-тори, — приобрели несравнимо большую важность, чем что-либо другое». Бэлфур соглашался: в результатах выборов ему чудилось «отдаленное эхо тех же революционных брожений, которые привели к бойне в Петербурге, мятежам в Вене и социалистским шествиям в Берлине».

Фракция лейбористов в парламенте стремительно возросла с двух до 29 членов. Такому успеху способствовал секретный либерально-лейбористский пакт 1903 года, согласно которому представители обеих партий обещали не соперничать друг с другом в определенных избирательных округах. И те и другие исповедовали последовательный антимилитаризм, фритредерство и стремление к социальным реформам, хотя в перспективе их намерения очевидно различались. Либералы стремились возглавить страну в целом, тогда как лейбористы сосредоточились на интересах рабочего класса и профсоюзов. К тому же парламентарии-лейбористы ратовали за куда более глубокое социальное реформирование, чем большинство либералов.

Соглашением 1903 года либералы купили поддержку небольшой группы парламентских лейбористов — тогда, когда безоговорочная победа на выборах казалась им неосуществимой. Лейбористы находились в шаге от превращения в независимую парламентскую силу и партию, за которую когда-нибудь неизменно будут голосовать все наименее состоятельные избиратели. «Мы горячо симпатизируем представителям лейбористов, — говорил Кэмпбелл-Баннерман. — Их слишком мало в палате общин». Этот краткосрочный расчет имел долгосрочные последствия. Соглашение помогло лейбористам сформировать крупную партию, способную соперничать с либералами в качестве оппозиции тори среди прогрессивного среднего класса. И все же рисковали не только либералы. Существовала опасность, что лейбористы потеряют свою отдельную идентичность и постепенно растворятся в среде либералов, крайние левые представители которых отстаивали очень схожую с лейбористской программу социальных реформ.

Среди новоиспеченных членов парламента выделялись красноречивый шотландец Рамсей Макдональд и методичный йоркширец Филип Сноуден. Оба они в прошлом имели связи с партией либералов, при этом Макдональд выступал одним из архитекторов «либ-лейб» пакта. И хотя оба они провозглашали себя сторонниками социализма, их социализм был парламентским, христианским и нереволюционным. Как и большинство других рабочих членов парламента, они представляли поколение не так давно получившего доступ к образованию рабочего и нижнесреднего класса. Их сознание сформировалось скорее под влиянием британских писателей вроде Томаса Карлейля, Джона Рёскина и Чарльза Диккенса, чем трудов Карла Маркса. Закрепившись в качестве лидера лейбористов в палате общин, Макдональд твердо намеревался превратить свою фракцию в сильную парламентскую партию, а не оставаться всего лишь профсоюзной группой давления. Он верил, что однажды на выборах такая партия сможет потеснить либералов в качестве ведущей альтернативы консерваторам. К Макдональду, Сноудену и Кейру Харди в палате общин присоединился Артур Хендерсон, методист и самоучка, некогда поддерживавший либералов. Возвышение Хендерсона от видного профсоюзного деятеля до члена парламента — прекрасная иллюстрация, почему эти выборы оказались успешными для лейбористского движения: чтобы закрепить свои законодательные достижения, в политическую борьбу решили вступить профсоюзы.

Новые члены парламента были серьезные, усердные и зачастую абсолютно непьющие, однако, несмотря на их в высшей степени нереволюционный настрой, само присутствие таких людей в палате общин вызвало смятение среди ортодоксальных тори. Что скажет король Эдуард на открытии парламентской сессии насчет их нелепого внешнего вида? Продвинутые интеллектуалы и оптимистично настроенные реформаторы, напротив, приветствовали вливание новой крови, и тем самым еще больше подтверждали культурный разрыв между теми, кто желал укрепить и подпереть викторианский порядок, и теми, кто желал построить более равноправное общество на руинах викторианства.

* * *

Успех политиков, проповедующих социализм, свидетельствовал: взгляды на государственное вмешательство изменились. Социализм предполагал реорганизацию общества и экономики на благо всего населения, а не только элиты. Государство, до сих пор ассоциировавшееся с ненавистными законами о бедных, принудительным образованием и запретом на употребление алкоголя, теперь все чаще представало в более светлых тонах. Люди постепенно начинали ощущать себя дольщиками общенационального предприятия.

Опубликованные социологические исследования на тему бедности показали, что невозможно более списывать плачевное состояние бедняков на их безнравственность. Теперь их положение считалось следствием социальных и экономических обстоятельств, на которые они никак не могли повлиять. Радикальная эдвардианская интеллигенция прочно внедрила идею, что сама по себе бедность — проблема, которую администрация должна признать и которой стоит заняться на государственном уровне. После таких выступлений мало кто остался при мнении, что нищету возможно искоренить личными усилиями, местными комитетами и благотворительными организациями. Даже The Times заговорила о неизбежности обширных реформ и о том, в какой степени правительству следует влиять на перераспределение благ. Многие ожидали от либерального кабинета амбициозной программы внутриполитических реформ и снижения уровня бедности. Готовы ли были к этому сами либералы? В конце концов, викторианский либерализм строился на принципе невмешательства.

Судя по предвыборной программе, партия не могла и не хотела существенно реформировать социальное законодательство. Лидер либералов — представительный, проницательный и обаятельный шотландец Кэмпбелл-Баннерман (или, как предпочитал он сам, К-Б) — опирался в предвыборной кампании на традиционную Гладстонову платформу «мир, экономия и реформы». В борьбе за голоса избирателей большинство либералов сосредоточились на критике правительства Бэлфура вместо того, чтобы представить новаторский и детально разработанный политический план. Тем же козырял К-Б все семь лет, пока возглавлял оппозицию консерваторам. Один журналист так описывал разницу между лидерами партий: когда в палате общин Кэмпбелл-Баннерман пресекся с утонченным аристократом Бэлфуром у вализы для официальных бумаг, казалось, что «плотного добродушного человека из Сити» «призвали скрестить с грациозной шпагой проворного фехтовальщика всего лишь свою трость для ходьбы». К-Б умел действовать эффективно и всегда невозмутимо, к вящему раздражению Бэлфура.

К избирательной пропаганде от противного он прибег, руководствуясь как необходимостью, так и сознательным выбором. Возглавляемая им партия, разобщенная и разнородная, проявляла единодушие лишь в критике противника. Когда Бэлфур вынудил либералов формировать правительство в конце 1905 года, проимперская фракция, включавшая таких видных членов парламента, как Герберт Генри Асквит и сэр Эдвард Грей, попыталась спровадить К-Б в палату лордов и тем самым обеспечить себе контроль над нижней палатой. К-Б подорвал мятеж, предложив зачинщикам ключевые посты в своем кабинете при условии, что те откажутся от своих требований. Они согласились и приняли его расплывчатую и нейтральную предвыборную программу.

Разногласия внутри Либеральной партии свидетельствовали о крайне неоднородных элементах в ее составе. Отдельно выделялись нонконформисты, а также коммерсанты и промышленники; но в то же время в нее входили и аристократы-виги, и радикалы вроде Джона Бернса, сына прачки. Партия традиционно защищала нонконформистов от нападок официальной церкви; она также стояла на стороне торговли и промышленности в противостоянии с интересами землевладельцев. Однако было очень трудно сформулировать последовательную и внятную политическую программу, удовлетворившую бы все фракции. В исторической перспективе либералы предпочитали выступать с какой-то позицией по отдельным «делам», например самоуправлению в Ирландии, но это грозило партии ярлыком вечных оппонентов. Нити, связующие малосовместимые внутрипартийные элементы, тоже слабели со временем, а некоторые группы могли переметнуться на другую сторону. К примеру, перебежчик с либеральной скамьи на консервативную половину палаты общин Джозеф Чемберлен наглядно продемонстрировал, что партии не стоит рассчитывать на вечную преданность даже бизнесменов-нонконформистов, добившихся всего собственными силами.

Однако в начале 1906 года сторонники либералов источали уверенность. В новом парламенте на почетной передней скамье восседали различные талантливые представители Церкви Либерализма, ощущая спинами поддержку 400 однопартийцев. Три бывших «империалистских» мятежника сидели бок о бок с радикалами и нонконформистами, а несколько министров носили аристократические титулы. В начале парламентских дебатов К-Б взял верх над Бэлфуром. «Этот почтенный джентльмен, — заявил новый премьер, — ничему не научился и вернулся в палату общин с тем же фривольным подходом к решению серьезных задач. Он не слишком хорошо понимает дух нового парламента… Приступим к делу».

«Дело» состояло в принятии социальных законов, которые, будучи скромными по масштабу и результату, все же внесли значительные улучшения в жизнь на фоне тщетных потуг администрации Бэлфура. Отныне всем школьникам полагалось бесплатное питание, если о том запрашивала местная администрация; права и легальный статус профсоюзов закреплялись в Законе о производственных конфликтах 1906 года; а принятый в том же году Закон о компенсации рабочим гарантировал выплаты в случае получения производственных травм. Что до внешней политики, то кабинет К-Б предоставил бурскому народу колонии Трансвааль самоуправление, закрыв наконец печальную главу английской истории.

7

Ужасные близнецы

3 апреля 1908 года К-Б, переутомившийся от работы и парализованный вследствие нескольких сердечных приступов, ушел с поста премьер-министра. Он умер пару недель спустя, по-прежнему занимая резиденцию на Даунинг-стрит. За кулисами ожидал своего выхода компетентный преемник в лице Герберта Генри Асквита. Несмотря на участие в мятеже, Асквит был верен К-Б, занимая должность канцлера казначейства в его кабинете и демонстрируя недюжинные административные способности. Черчилль говорил, что «ум» Асквита «открывается и закрывается плавно и точно, словно затвор пистолета», и в этом образе сумел передать непринужденную эффективность премьера. Непринужденность присутствовала и в его прозвище Поддатый (Squiffy), намекавшем на привычку политика изрядно выпивать, даже когда ему предстояло заниматься политическими вопросами. Он был в своей тарелке и на приеме в загородном поместье, где вполне мог насладиться карточной игрой и обществом молодых дам, и в лондонском клубе в компании аристократов.

Человек с происхождением Асквита в самой сердцевине английского истеблишмента был явной диковинкой. Он родился в Йоркшире, в семье радикальных нонконформистов, сделавших состояние на шерсти, и в раннем возрасте осиротел. Однако суровое пуританское воспитание отпрыска среднего класса заложило в нем непоколебимую веру в себя, а после удачно дополнилось элитарным образованием в Южной Англии. Асквит попал в политику традиционным путем — через Оксфорд и Судебные инны[21], обзаведясь в первом сознанием легкодостижимого превосходства над другими, а во втором — способностью разбивать любые доводы оппонента. В конце 1880-х, в расцвете своей судебной карьеры, Асквит стал членом парламента от либералов и без труда возвысился среди однопартийцев; в 1892 году он занимал пост министра внутренних дел в правительстве Гладстона.

Он произносил весьма замечательные речи с передней скамьи, однако за изысканной риторикой не всегда удавалось уловить основную их мысль. Он вполне мог конкурировать с Бэлфуром по части элегантного увиливания от прямого ответа, и эту пару роднило не только умышленное напускание тумана в сложные темы. «Асквит не тот, кто вдохновляет людей своей страстью», — писал один журналист. И даже жена премьера описывала его как «холодного, жесткого, черствого человека, которого никто не любит». Либеральный глава правительства так же отличался бэлфуровской инертностью, медлительностью и отчужденностью. Он редко являлся на заседания кабинета в полной готовности, предпочитая раздумывать о поднятых вопросах в ходе обсуждения. Аристократическая верхушка продлевала век своего господства, вбирая в себя и приспосабливая к себе тех членов нового, богатого и могущественного среднего класса, кто готов принять их правила игры. Так, к примеру, Асквит откажется от своего нонконформизма и перейдет в лоно англиканской церкви. Он также женится на дочери баронета, эксцентричной и острой на язык Марго Теннант.

Общие с элитой взгляды Асквита не предполагали, что он станет проводить обширные и радикальные социальные реформы, но позволяли ему умиротворять разнородные идеологические элементы в его партии. В своих мудреных выступлениях он умело балансировал между соперничающими фракциями либералов и их убеждениями. В один момент он критиковал «неверно направленное и парализующее вмешательство государства», и тут же признавал существование «нужд и служб, которые нельзя оставить на растерзание нерегулируемым силам спроса и предложения». Он возглавлял свой разномастный кабинет скорее как избранный председатель собрания, чем как полновластный диктатор. Клан вигов в партии представляли Реджинальд Маккенна и большая группа титулованных лордов; Гладстонову традицию продолжал Джон Морли. Радикальное крыло либералов радовалось, что Джон Бернс сохранил свой пост главы департамента местного самоуправления, а нонконформисты торжествовали, поскольку валлиец Дэвид Ллойд Джордж сменил Асквита в казначействе. Самым неожиданным оказалось назначение на пост министра торговли бывшего члена парламента от консерваторов молодого Уинстона Черчилля. Эти две последние фигуры, обладавшие непомерными амбициями и страстно стремившиеся к социальному реформированию, в глазах прогрессивно настроенного общества выглядели весьма многообещающими.

Ллойд Джордж, сын фермера, вырос в валлийской языковой среде и был нонконформистом. Как раз в приходской школе при церкви, а затем в судах, выступая в качестве адвоката, он и обучился всем тем риторическим приемам, которые прославили его как лучшего оратора эпохи. Ему удавалось представлять сложные проблемы как однозначно очерченные сражения между правильным и неправильным. В зависимости от характера и настроя его слушателей он мог говорить цветисто и лирично или четко и ясно, что делало его в равной степени убедительным и в разговоре с глазу на глаз в курительной комнате нижней палаты, и на заседании кабинета министров, и перед многотысячной аудиторией.

Ллойд Джордж не учился в университете, ограничившись самообразованием — читал много литературы и трудов по политической теории. Вопросы собственности на землю увлекали его особенно, поскольку сам он происходил из сельского Уэльса. Хотя его личный политический ландшафт скорее принадлежал к доиндустриальной эпохе, ему не о чем было спорить с промышленниками и коммерсантами, он не имел ничего против накопления капитала и не интересовался социализмом. В юности его привлекла к либералам программа социальных реформ Джозефа Чемберлена. «Наш Джо» вдохновлял, казался родным по духу, но молодой валлиец вскоре понял фатальные недостатки кумира — мономанию и догматизм, проявившиеся в его одержимом противостоянии самоуправлению в Ирландии. Когда Чемберлен покинул партию Гладстона из-за ее ирландской политики, Ллойд Джордж остался на стороне либералов. Это не единственный случай, когда прагматизм будет брать верх над его принципами.

В палате общин он впервые проявил себя как самый красноречивый противник Бурской войны, клеймя «расовое невежество», питавшее империализм. Он вовсе не собирался распустить империю, скорее — преобразовать ее в федерацию автономных государств. С К-Б Ллойд Джордж поддерживал близкие и теплые отношения, и тот, получив власть, вознаградил своего соратника должностью министра торговли. Величайшее достижение Ллойд Джорджа на данном посту — предотвращение национальной забастовки железнодорожников. Призвав все свое обаяние и словесную ловкость, он добился соглашения между профсоюзами и железнодорожными компаниями, до тех пор пребывавшими в состоянии непримиримой вражды. Даже правая Daily Mail впечатлилась деятельностью Ллойд Джорджа в министерстве и приветствовала назначение радикала-парламентария на пост канцлера казначейства: «Будучи членом кабинета министров, он доказал, что обладает необыкновенными способностями, практичной деловой сметкой, инициативой и большой непредвзятостью». Этот неудержимый деятель, этот велеречивый Макиавелли, изначально не имея никаких связей с правящей верхушкой, будет господствовать в Вестминстере на протяжении следующих пятнадцати лет.

Назначение Черчилля министром торговли не вызывало подобного энтузиазма у консервативных журналистов. За несколько лет до этого он покинул партию тори, свое естественное политическое пристанище; поводом для перехода на другую сторону стала растущая поддержка протекционизма в юнионистском альянсе. Согласно National Review, такой акт «предательства» был типичным для «кондотьера, который никогда и не притворялся, что им движут какие-то иные мотивы, кроме желания собственного успеха». Обвинения в зацикленности на самом себе будут преследовать Черчилля на протяжении всей карьеры, равно как и претензии касательно его позерства перед публикой и жажды власти. Чиновники жаловались, что Черчилль не отличается пунктуальностью, подвержен внезапным приступам энтузиазма, увлекается экстравагантными идеями и изысканными фразами. То был человек свободного и пылкого духа, вызывавший в равной степени восхищение и недоверие. Соратники прославляли его как гения, враги считали неуравновешенным и беспринципным.

Хотя консервативные газеты всячески подчеркивали прагматизм Черчилля, принципы у него тоже были. Он искренне верил в идею социальных преобразований, совсем как его отец лорд Рэндольф. Когда молодой Черчилль убедился, что партия тори реакционна и неприветлива, либералы с радостью приняли его в свои ряды как человека, способного помочь в деле улучшения условий трудящихся классов. Это как раз роднило Черчилля и Ллойд Джорджа в кабинете Асквита: преданность идее социальных реформ и амбиции. Оба понимали, что в политической истории наступил новый период, когда ключевым вопросом станет «положение народа». Оба были убеждены, что прогресс и общественная стабильность возможны только в контексте обширных социальных преобразований. И оба предполагали, что внутриполитические законодательные инициативы дадут либералам возможность переиграть лейбористов и затормозить распространение социализма.

Именно «Ужасные близнецы», как окрестила их консервативная пресса, оказались в ответе за ряд общественных законопроектов и значительное увеличение доли правительственных расходов на систему социального обеспечения. Черчилль стоял за Законом о комиссиях по вопросам заработной платы[22], где устанавливался минимальный размер оплаты труда, а также за организацией биржи труда, увеличившей подвижность рабочей силы. Ллойд Джордж был движущей силой в принятии Закона о детях 1908 года, защищавшего малолетних от жестокого обращения и запрещавшего использовать детский труд на опасных производствах, и также Закона о пенсиях по старости (1908), по которому вводились не предусматривающие предварительных взносов пенсии для мужчин старше 70 лет, зарабатывающих менее 31 фунта стерлингов в год. Ллойд Джордж также предложил Закон об образовании 1910 года, призванный предоставить молодежи выбор занятия, а также Закон о душевнобольных 1913 года, по которому людей, страдающих психическими расстройствами, переводили из работных домов и тюрем в специализированные заведения. Наконец, самым знаменитым его достижением стал Закон о национальном страховании 1911 года, первый законодательный акт в области страхования от болезни и потери работы.

Один почтовый служащий вспоминал, что, когда первые старики пришли за своей пенсией, слезы стекали по щекам некоторых из них, и они все повторяли — «Господь да благословит этого лорда (sic) Джорджа». Народное возвышение канцлера, гордого своим плебейским происхождением, до «лорда» демонстрировало, что викторианская почтительность к вышестоящим еще не отмерла. Однако новое законодательство как ответ на социальные английские болезни носило характер XX, а не XIX века. Введенное политиками и государственными служащими из профессиональной, а не патрицианской среды, оно закладывало фундамент будущего государства всеобщего благоденствия, обеспечивая минимальные стандарты жизни для отдельной части населения. Через эти новые инициативы люди получали свои права как граждане; их приглашали, как говорилось в одной емкой фразе того времени, «к общенациональному столу». Ничего удивительного, что программу преобразований связывали с социалистическим «новым либерализмом» и что она вызывала энтузиазм у студентов и образованной молодежи. Подрастающее поколение считало, что Ллойд Джордж и Черчилль немало поспособствовали утолению их жажды социальной справедливости.

Но Ллойд Джордж и Черчилль, вероятно, поспособствовали этому настолько, насколько позволяли контролируемая тори палата лордов и идеология laisser-faire, присущая многим либералам. Да еще следовало преодолеть осторожность Асквита. Пусть премьер по большей части и одобрял их предложения, он все же гордился тем, что «энергичные коллеги… никогда не сбивали меня с курса против (моей) воли». Если Асквит считал предложение слишком рискованным, консервативные инстинкты заставляли его жать на тормоза. В частных разговорах Ллойд Джордж жаловался на недостаток «целеустремленности» у своего лидера.

* * *

Впрочем, и активная деятельность несла в себе политическую опасность. Подобный урок Асквит наверняка извлек из конфликта, разгоревшегося вокруг Народного бюджета 1909 года. Бюджет Ллойд Джорджа базировался на принципе перераспределения благ, радикального изобретения, чуждого викторианскому сознанию. Цель его состояла в том, чтобы собрать средства на проведение обширных социальных преобразований с помощью введения прогрессивного налога на высокие доходы и различных сборов с земли, включая 20 %-ю пошлину на любые земельные владения, полученные не как заработок. Канцлер оправдывал эти беспрецедентные для мирного времени требования к владельцам состояний, назвав бюджет «военным» и заявив, что он «собирает деньги на беспощадную войну с нищетой и убожеством». Предложенные налоги не затрагивали мелких представителей среднего класса, работающих за жалованье, и большую часть промышленников, которых Ллойд Джордж считал естественной избирательной средой либералов. Канцлер вновь пытался унять социальное брожение и обыграть партию лейбористов, чьим представителям в палате общин оставалось лишь аплодировать ему. А если ценой тому было отчуждение от партии землевладельцев, то он совершенно не возражал.

Другие, однако, не разделяли такого восторга. Один из грандов Либеральной партии лорд Роузбери отвергал предложения Ллойд Джорджа как «тиранические и социалистические». Тут слышался явный призыв к элите — объединиться, отвергнув партийные различия, и тори не замедлили откликнуться на него. Даже новое поколение парламентариев-консерваторов, происходивших из слоев состоятельных бизнесменов, осуждали бюджет за несправедливость. В одной из своих первых речей, произнесенных в нижней палате, Стэнли Болдуин описывал, какие чрезмерные потери понесет аристократия, если проект будет принят. В последний раз атмосфера в палате общин так накалялась в 1832 году при обсуждении избирательной реформы.

Тем временем в палате лордов царили настроения открытой враждебности вперемешку с ужасом. Лорды отклонили Народный бюджет, и последовал конституционный кризис, подорвавший доверие к политической системе в целом. Король Эдуард, устрашась возможных последствий, попытался неофициально привести стороны к соглашению, но даже усилия монарха оказались тщетны. Пэры-консерваторы оправдывали свою непримиримость отсутствием наказа избирателей. Очевидно, Бэлфур был уверен, что тори выиграют грядущие выборы.

Ужасные близнецы радостно приветствовали возможность донести суть дела новых либералов до народа, и Асквит согласился с их требованиями провести выборы в начале 1910 года. Ллойд Джордж и Черчилль взялись за предвыборную кампанию с присущим им рвением. Они сформировали Бюджетную лигу и координировали работу редакций либеральных газет. Они также задействовали новейшую технологию, рассылая по стране фургоны с закрепленными на них трансляторами так, чтобы их речи разнеслись по городам и весям. Конфликт верхней и нижней палат рисовался как частный случай борьбы между наследственными привилегиями и социальной демократией. Его также представляли как глобальную войну между средним классом и либералами, превалирующими в палате общин, и патрицианской, консервативной палатой лордов. Ллойд Джордж твердо намеревался провести разделительную черту между средним классом и элитой; он предполагал добиться лояльности первого в своей партии, а затем объединить все низшие классы, объявив аристократию их общим врагом. В своих публичных выступлениях он говорил о пэрах, что это лишь «пятьсот человек, случайным образом выбранных из толпы безработных».

Язык классовой борьбы возмущал высшее общество во главе с кролем Эдуардом, заклеймившим подобные речи как «неподобающие» и «вероломные». Согласно высказыванию одного парламентария-тори, канцлер «ввел моду ругать богатых людей за то, что они богаты». Однако и аристократ Черчилль несет ответственность за введение эгалитаристских[23] и меритократических[24] идей в эдвардианский политический дискурс. «Сегодня мы не просто спрашиваем: “Чем вы владеете?” — заявлял он, — мы также спрашиваем: “А как вам это досталось? Вы сами заработали или получили все от других?”» Черчилль даже выступал за упразднение палаты лордов — на тех основаниях, что так или иначе ее всегда будут контролировать тори.

И все-таки знамения для Ллойд Джорджа и Черчилля были неблагоприятны. Консервативная партия смогла мобилизовать свои куда более могучие ресурсы в финансах и пропаганде. The Times и Daily Mail призывали избирателей голосовать против либералов, а взамен поддержать таможенную реформу Чемберлена, поскольку она позволит провести социальные реформы без увеличения налогов. Казалось, низшие слои среднего класса удалось убедить этими аргументами, а жители пригородов и без того находили классовую риторику Ллойд Джорджа слишком социалистической. В итоге либералы потеряли на выборах 123 места, и почти все — в пользу тори, но правительство все равно формировали они благодаря поддержке Ирландской парламентской партии и набирающих вес лейбористов, получивших аж 40 мест.

Теперь задача протащить Народный бюджет через парламент стала для либералов бесконечно более сложной: администрация, сформированная меньшинством, едва ли могла педалировать «широкую программу реконструкции», очерченную Ллойд Джорджем и Черчиллем во время избирательной кампании. Один друг Асквита вспоминал, как в первые дни после выборов тот бродил из угла в угол «крайне несчастный и неприкаянный». И все-таки премьер как-то выкарабкался. Результаты выборов разочаровали его, но он тем не менее считал, что в итоге у него есть разрешение электората на бюджет. Ставка делалась на то, что лучший способ заставить пэров-тори отступить — угроза короля Эдуарда ввести в верхнюю палату новых пэров, либералов, которые уж точно пропустят бюджет. Хотя такие прецеденты уже случались, монарх счел предложение «просто отвратительным». Как многие другие члены элиты, Эдуард считал, что теперь правительство контролирует Ирландская партия, задумавшая выхолостить верхнюю палату, чтобы протолкнуть через нее закон о самоуправлении. Он снова предпринял попытку переговоров с Бэлфуром и консерваторами, а когда это ни к чему не привело, неохотно согласился с требованиями Асквита, однако с оговоркой: он пригрозит введением в верхнюю палату пэров-либералов, если лорды продолжат отвергать бюджет, но только после того, как двое выборов подряд подтвердят согласие общества с Народным бюджетом.

Асквит наседал на короля и в другом, смежном вопросе: он предлагал закон, ограничивающий право вето верхней палаты парламента. И снова, в отсутствие внятной альтернативы, король вынужден был согласиться. Без сомнения, решение Асквита добиваться реформы палаты лордов принималось под давлением членов парламента от Ирландии, но либералы давно уже желали ограничить власть пэров. Еще когда К-Б занял резиденцию на Даунинг-стрит в 1906 году, он заявлял о своем намерении «подрезать крылышки» лордам, и Ллойд Джордж некоторое время с энтузиазмом намеревался воплотить эту угрозу своего наставника в жизнь. Верхняя палата представлялась канцлеру не «сторожевым псом конституции», а «пуделем мистера Бэлфура».

Готовность Эдуарда назначить новых, либеральных пэров возымела убедительный эффект, и в конце концов палата лордов провела Народный бюджет с некоторыми поправками. Однако пэры-тори проявили строптивость в вопросе об ограничении их власти и потребовали новых выборов. Выборы прошли в декабре 1910 года, но результаты оказались практически идентичными предыдущим. Асквит снова получил одобрение избирателей на свои планы, и новый король Георг V, наследовавший своему отцу в мае, не видел другого выхода, кроме как пригрозить верхней палате либеральными вливаниями, если те не согласятся на реформы.

Правительство представило Парламентский акт, который лишал лордов права вето на финансовые и бюджетные акты и ограничивал это право в отношении других инициатив. Пройдя в палате общин, акт вызвал жаркие дебаты в верхней палате; дискуссия закончилась победой правительства с минимальным перевесом. Бэлфур и его соратники удивили многих, в последний момент сдавшись под угрозами короля. В результате «стойкие» тори обвинили своего лидера и его последователей в предательстве.

Принятие Народного бюджета и Парламентского акта — огромная победа Либеральной партии. Несмотря на противодействие консерваторов и верхушки землевладельцев, после двух лет борьбы ей удалось провести и радикальный бюджет, и революционный конституционный закон. Теперь официально закреплялось превосходство нижней палаты и преуменьшалось значение неизбираемых наследственных пэров. Одним из пунктов Парламентского акта было введение зарплат членам парламента; политика отныне стала карьерной возможностью для людей из профессиональной среды, а не хобби для джентльменов. То был значительный шаг в сторону полной парламентской демократии.

Но за победу пришлось заплатить. Либеральное правительство потеряло доверие большинства, и само его существование теперь зависело от ирландской поддержки. А поддержка эта, разумеется, предполагала постановку вопроса о самоуправлении, который неизбежно сеял противоречия. Кроме того, борьба за бюджет и акт разозлила «стойких» тори, за которых горой стояла большая часть земельной аристократии. «Королю нужны верные подданные, — комментировал один из них после голосования в палате лордов, — и он знает, что мы готовы умереть за него. Возможно, как раз этого он и желает. Потому что сегодня палата лордов проголосовала за революцию».

8

Что случилось с джентри?

После объявления результатов голосования палаты лордов «стойкие» тори почувствовали, что политическому превосходству крупных землевладельцев приходит конец. После выборов 1906 года земельная аристократия уже не занимала лидирующих позиций ни в палате общин, ни в кабинете министров. Пятеро юристов, восседающих на передней скамье[25] у Асквита, знаменовали приход новой силы — профессионалов, образованной интеллигенции. Их политическое влияние выросло еще больше после введения в 1911 году жалованья для членов парламента. Власть джентри также ослабла и на местах. В то время как должности мировых судей, лордов-наместников и шерифов графств по-прежнему занимали землевладельцы, они уже не могли определять исход местных выборов и сами редко выдвигались в кандидаты. Теперь и там доминировал расцветающий средний класс. Государство расширяло свои функции и влияние, а локальное высшее общество уступало. Когда управление на местах требует административной компетентности, можно ли рассматривать его в качестве аспекта noblesse oblige?

За пределами политической сферы земельная аристократия приходила в упадок уже несколько десятилетий. Опубликованное в 1873 году официальное исследование английского землевладения гласило, что вся Англия принадлежит менее чем 5 % ее населения. Эти сведения возмутили средний класс, потенциал которого непрерывно возрастал, и дворянские привилегии были атакованы на нескольких фронтах сразу. Так, патронаж джентри по отношению к представителям различных профессий существенно ослаб, когда покупка армейских постов и церковных приходов была запрещена законом, а экзамены стали обязательными для всех. Вскоре последовало введение открытых конкурсов на должности в области юриспруденции и государственной службы; любительский аристократический дух, прежде характерный для этих занятий, рассеялся к началу нового столетия.

Упадок сельского хозяйства в конце XIX века ослабил джентри еще больше. Стоимость земли не менялась с 1880-х до 1910 года, тогда как арендная плата на юге и востоке Англии снизилась на 40 %. К тому же приходилось платить введенный правительством либералов налог на наследство, по которому резко прошлась леди Брэкнелл в пьесе Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным» (1895): «Всю жизнь платишь налоги, и после смерти с тебя их берут, — заявила она, — а в результате земля не дает ни дохода, ни удовольствия. Правда, она дает положение в обществе, но не дает возможности пользоваться им»[26]. В итоге многие землевладельцы решили расстаться со своими владениями. Еще больше старых собственников покинули свои усадьбы из-за дополнительных налогов на землю, введенных в Народном бюджете: между 1909 и 1914 годами на продажу было выставлено рекордное число загородных поместий — 800 000. И все-таки эра, когда «большой дом» господствовал над округой, закончилась задолго до этой лихорадки на рынке недвижимости.

Упадок земельной аристократии не уничтожил, однако, дворянство как таковое. С 1890 года невероятно поднявшимся представителям среднего класса открыли доступ в сословие пэров. Слияние мелких семейных предприятий в конце XIX века привело к созданию корпораций, владельцы которых получали баснословные доходы. Пивовары, хлопковые и стальные магнаты могли похвастаться не меньшим состоянием, чем крупные землевладельцы, и требовали от власть имущих признания своего места в обществе. Среди новых пэров Эдвардианской эпохи преобладали финансисты, промышленники и торговцы.

Многие представители родового дворянства осуждали появление в своем кругу новых людей, и некоторые презрительно именовали их «плутократами». Говорили, что те сколотили состояния благодаря имперской и торговой экспансии викторианской Англии, и теперь у них только один интерес — демонстративно транжирить эти деньги. Журнал Punch изображал их как карикатурных персонажей — вульгарных, невежественных, жадных, помешанных на гольфе и автомобилях. Аристократы опасались, что плутократы «замутят» их касту, и эти страхи зачастую проявлялись как антисемитизм: «стойкий» тори лорд Уиллоуби де Броук сокрушался, что старинная английская порода заражена теперь «космополитичными» и «левантинскими» финансами. На самом деле эту тревогу подпитывал в основном незамутненный снобизм. «Бурный поток неправедно нажитого золота затопил берега и загрязнил кристально-чистые воды безупречного обладания», — высказался один представитель семейства Рассел. Действующие члены элиты критиковали новоприбывших, демонстрируя свое наследственное превосходство, и скрывали тот факт, что и их предки некогда были карьеристами-выскочками. Иные же аристократы полагали, что высшее общество поступило очень грамотно, вобрав в себя новых миллионеров, так же как в свое время оно ассимилировало политиков из среднего класса — вроде Асквита или Болдуина. Стоило выбрать другой путь, и эти «сметливые, напористые, способные и энергичные» люди сумели бы, по мнению леди Дороти Невилл, опрокинуть общественный порядок.

Новоиспеченные дворяне, впрочем, не имели намерения разрушать класс джентри. Они скупали выставляемые на рынке поместья, заключали брачные союзы со старинными аристократическими семействами и поддерживали консерваторов. Газетные бароны-нувориши все как один стояли горой за старую партию землевладельцев, короны и церкви, и влияние этой партии широко распространялось по всей стране через издания наподобие Daily Mail. Исследователь дворянства Ф. М. Л. Томпсон резюмировал: «Старый порядок всеми силами стремился к тому, чтобы сохранить власть крупных собственников, манипулируя процессами в политической демократии с помощью невежества, предубеждений и апатии народа и стараясь отсрочить распространение социального равенства… на максимально возможное время».

У брака по расчету, заключенного между старой и новой аристократией, было два символа: партия тори и лондонский Сити. Многие выходцы из сословия джентри вкладывали вырученные от продажи земель деньги в акции и облигации, нередко прибегая к советам финансистов, лишь недавно получивших дворянство. Доходы от их инвестиций на протяжении всей Эдвардианской эпохи росли значительно быстрее, чем инфляция. Молодые отпрыски аристократических семейств даже становились биржевыми брокерами в Сити, придавая респектабельность профессии, традиционно считавшейся уделом среднего класса. Перед нами в высшей степени английская революция: общество идет на значительные изменения, чтобы его фундаментальная структура осталась неизменной.

9

Автомобильное помешательство

«По воскресеньям в ранние утренние часы [на Кеннингтон-роуд], — вспоминал Чарли Чаплин, чья юность пришлась на начало XX века, — у подъездов некоторых домов можно было увидеть легкие рессорные двуколки с запряженными в них симпатичными лошадками — они терпеливо дожидались артистов, чтобы затем отправиться с ними на прогулку, миль этак на десять в сторону Норвуда или Мертона»[27]. В 1900 году лошади оставались главным транспортным средством, а дороги — относительно пустыми, поскольку поезда взяли на себя перевозку скота и путешественников на далекие расстояния. Однако в течение десятилетия произошли стремительные — во всех смыслах слова — перемены в транспорте.

Лошадей вскоре вытеснили велосипеды с надувными шинами, изобретенными в конце 1880-х Джоном Бойдом Данлопом. С новыми колесами ездить на велосипеде стало куда приятнее, и к 1900 году «веломания» распространилась повсюду. Первые велозвезды облюбовали парки: мужчины в черных костюмах и шляпах-канотье, дамы в широких бриджах под подолами развевающихся платьев. Поначалу велосипедистов не пускали в Гайд-парк, ограничив их менее респектабельными общественными пространствами. Консервативных аристократов возмущал вид юных девиц без сопровождения, мчащих на велосипеде по Роттен-Роу[28] в вызывающих штанах, и все же вскоре велогонщики проникли во все уголки города.

Пресса раздувала страхи о возможных эффектах от долгой езды. Слишком увлеченным велосипедистам грозил «велогорб» из-за того, что они слишком наклоняются к рулю; рассказывали также о тяжелых случаях «велостоп» и даже «велолица». Некоторые дешевые велосипеды были тяжелыми в управлении и оснащались лишь примитивными тормозами, поэтому куда более ощутимым оставался риск падения, и все же соображения безопасности не останавливали бесстрашных гонщиков.

В 1901 году велосипеды были самым быстрым транспортным средством на дорогах, но их торжество длилось мизерный срок. И лошадей, и велосипеды вскоре потеснили автомобили, развивающие скорость до 30 км/ч уже к 1903 году. На смену медленным и ненадежным паровым двигателям, созданным в конце XIX века, пришли бензиновые. Водитель раннеэдвардианского автомобиля сидел совсем как кучер — на высокой подставке, за ветровым стеклом (если владелец раскошеливался на эту дополнительную опцию). Без лобового стекла шофер всегда рисковал, что его выбросит через капот машины вперед при любом резком торможении. Ребятишки-хулиганы иногда пытались спровоцировать аварию, кидая шапки на дорогу прямо перед приближающимся авто. Машины следовали по левой стороне дорог, обгоняя велосипеды справа, причем маневр зачастую сопровождался авариями и скандалами. Поскольку машину могли позволить себе лишь самые состоятельные граждане (покупка обходилась в несколько сот фунтов стерлингов, и еще сотни уходили на ежегодное обслуживание и содержание), то водители смотрели на велосипедистов преимущественно сверху вниз, презрительно называя их «невежи на колесиках».

Иные аристократы-мотористы практиковали тот же высокомерный подход и к закону. Когда лорда Портсмута остановили за превышение скорости, он отреагировал на это крайне воинственно. «Я несколько лет занимал один из высших постов в этой стране, — заявил он констеблю, — и ни разу не слышал о такой абсурдной вещи, как ограничение скорости. На вашем месте я бы не стал ничего усложнять». Другие члены привилегированной касты отказывались платить крупные штрафы на тех основаниях, что ограничение скорости — это просто «не по-английски». Водители, остановленные полицией, обычно утверждали, что не превышали скорость, другие пытались дать взятку стражам закона. Когда ни одна из этих тактик не срабатывала, автомобилисты представали перед местным судом. Среди обвиненных в превышении скорости в этот период был и премьер-министр Артур Бэлфур. Его авто-«слава» была так велика, что при обсуждении Закона об автомобилях 1903 года один парламентарий-юморист предложил не распространять на главу кабинета пункт об ограничении скорости 30 км/ч.

Автомобили воплотили в себе угрозу, которую несла городская жизнь сельской местности. В выходные машины обеспеченных горожан выстраивались возле придорожных гостиниц. В глазах местных деревенских жителей водители выглядели как пришельцы из другого мира. Они одевались в тяжелые кожаные или отороченные мехом костюмы и куртки, матерчатые кепки с козырьками и «ушами», а в плохую погоду — в резиновые «пончо». Поразительное воплощение духа новой эпохи.

Неудивительно, что в стране все возрастающих классовых противоречий машины стали символом английских «богатых бездельников». Во время дебатов об Автомобильном законе 1903 года один член парламента описывал вождение как «развлечение, которому предаются в основном состоятельные люди» и призывал администрацию Бэлфура ввести наказания для высокородных нарушителей закона, тем самым доказав, что она не представляет собой правительство «богатых, созданных богатыми для богатых». Привилегированные водители должны были сдавать экзамен и платить налоги, внося свою лепту в содержание дорог.

Конечно, такие водители составляли малочисленную группу, но какую великолепную! Лорд Нортклифф, один из первых фанатиков-автомобилистов, всячески продвигал водительскую тему в принадлежащих ему газетах. В The Times описывали машины не как «очередной предмет роскоши и развлечение для меньшинства», а как транспортное средство с потенциалом «службы обществу» и «ключевой индустрии» Англии в будущем. В число проавтомобильных инициатив Нортклиффа входило проведение черты между водителями голубой крови и нуворишами, чье поведение якобы и вызывало возмущение публики. «Число владельцев и водителей автомобилей среди неджентльменов, — писали в газете, — представляется чрезмерно большим. — Невозможно превратить деревенщину в благородного человека». Споры вокруг автомобилистов и беспокойство насчет «разжижения» джентри сливались в один поток. Ирония в том, что Нортклифф, ответственный за всю эту антиплутократскую пропаганду, сам получил дворянство совсем недавно.

Защитники нового вида транспорта утверждали, что отчеты о вызванных машинами авариях и несчастных случаях сильно преувеличивали проблему. Эта статистика, будучи частью «автопаники», гармонично вписывалась в общее наступление на богатство и привилегии. И все же критика рискованного вождения не стихала, в особенности потому, что факты подкрепляли критику. В 1909 году в Британии произошло 373 автомобильные аварии, а в 1914-м уже 1329, хотя такой рост объяснялся прежде всего безостановочным увеличением машин на дорогах.

Автомобили постепенно становились привычной частью английского ландшафта, и «автопаника» со временем улеглась. Пресса больше не преувеличивала частоту мелких аварий, а правительство радушно приветствовало владельцев авто как новый источник доходов. Машины мало-помалу прижились, так же как велосипеды до них. На улицах Лондона к личным автомобилям добавились такси, или «наемные экипажи», и наряду с личными каретами, велосипедами, конками и электрическими трамваями и омнибусами с открытым верхом пытались отстоять для себя место на дороге. Трудно найти другое время в английской истории, когда по столице колесило столько невероятно разнообразных транспортных средств и когда на ее дорогах творился такой бедлам.

Принятый либералами Закон о городском планировании 1909 года частично решил проблему отсутствия какого бы то ни было управления транспортом. И все же законодательство имело не больше влияния на дорожную неразбериху, чем на рост пригородов. Быстрый рост числа автомобилей и расползающиеся пригороды выражали дух нового века, беспокойный и помешанный на скорости. Тот же дух пропитывал многочисленные социальные реформы, стремительно проведенные либералами одна за другой, и безостановочное участие Англии в международной гонке вооружений. Всё, включая мысль и, быть может, само время, словно ускорилось после смерти Виктории и викторианства. Новую эпоху в ее сущности можно сравнить с водителем автомобиля, который не знает, куда именно ему надо, но намеревается прибыть туда в рекордно короткий срок.

10

Винтики и шестеренки

Король Эдуард VII внезапно умер посреди конституционного кризиса, пробыв на престоле всего-то девять лет. С виду крепкий 68-летний монарх болел уже много месяцев; жизнь, полная излишеств, подточила его здоровье. Поскольку его недуг не афишировался, смерть короля в мае 1910 года застала страну врасплох.

Асквит выражал чувства многих своих сограждан, когда говорил, что «потрясен» известиями о кончине Эдуарда. Толпа людей молча стояла за оградой Букингемского дворца, а к гробу монарха в Вестминстер за два дня пришло более 400 тысяч человек. Устроители похорон хотели сделать прощание как можно более демократичным, так что представители знати, желавшие отдать последние почести, вынуждены были стоять в одной очереди с простыми людьми. Англия очевидно изменилась с похорон Виктории почти десятилетие назад; толерантный и раскованный Эдуард казался своим подданным куда более досягаемым, чем его мать. Газеты прославляли почившего короля как «очень типичного англичанина, умеренного в своих вкусах и привычках», опуская тот факт, что в удовлетворении тех вкусов он умеренностью не отличался. Эдуард был первым «обыкновенным» английским монархом в глазах своих подданных. Его также можно считать одной из звезд новой культуры популярных личностей, созданной все более набирающей обороты массовой прессой. Этим можно объяснить, почему, по словам одного министра, «горе и ощущение личной потери» в стране были «глубже и острее, чем когда умерла королева Виктория». Однако в общественных проявлениях чувств ощущалась не только печаль, но и страх перед будущим. «Дела у нас теперь идут от плохого к худшему», — заметил один член парламента от консерваторов.

Новый король, Георг, был «убит горем и ошеломлен» смертью человека, которого называл «лучшим из отцов». В юности второй сын Эдуарда пошел служить на флот офицером, а после смерти своего старшего брата в конце правления Виктории стал вторым в ряду наследования, и его морская карьера внезапно закончилась. Последовали брак, дети, сжатый курс конституционной истории и поездки по империи, хотя последние два пункта Георгу отнюдь не нравились, ибо он питал отвращение к заграничной еде и не интересовался книгами.

Невысокий, с вывернутыми внутрь коленями, Георг был скромным семьянином. Характер его сложился на флоте. Несмотря на образ жизни обычного английского сквайра, мыслил и говорил он как флотский офицер — громогласно, хрипло и прибегая к соленым шуточкам. Он унаследовал голубые глаза и светлые волосы отца, но ему недоставало Фальстафовой фигуры, энергичности и добродушия Эдуарда, равно как и его страстного интереса к высшему обществу и континентальной дипломатии. Спустя считаные недели после восшествия на престол Георг велел умерить роскошное убранство Букингемского дворца; он также решил свести к минимуму щедрые публичные банкеты, поскольку они плохо сочетались с его слабым пищеварением. Георг намеревался восстановить атмосферу простоты, серьезности и семейности, характерную для английского двора времен его бабушки. Бывало, что меланхолия короля рассеивалась во время публичных мероприятий, и в близком кругу он иногда выходил из себя, но никогда не действовал импульсивно. Для внешнего мира Георг вел частный и закрытый образ жизни, занимаясь исключительно охотой и коллекционированием марок, но уже само пристрастие его к этим занятиям говорило об упрямстве и любви к порядку.

Уроки истории, прослушанные Георгом в юности, никак не могли подготовить его к политическому кризису, с которым он столкнулся после коронации. Асквит подначивал короля пригрозить консервативной палате лордов введением новых пэров-либералов, если они не примут закон, ограничивающий их же власть. Откажись Георг это сделать, и Асквит уйдет в отставку и поедет по стране. Как прирожденный тори, монарх испытывал инстинктивную антипатию к либеральному правительству; он терпеть не мог этого «проклятого» Ллойд Джорджа и рассматривал Асквита как «не совсем джентльмена». И все-таки, вопреки собственному чутью, согласился на требования премьер-министра: встать на сторону «пэров против народа» казалось слишком опасным в условиях, когда в стране все больше проявлялось неравенство. В дальнейшем Георг будет считать, что совершил ужасную ошибку, и винил Асквита в использовании его неопытности.

Ранние годы правления Георга окажутся непростыми и жаркими. Между 1910 и 1914 годами английское общество и экономика находились на грани катастрофы, а народ охватило бурление и брожение. Либеральное правительство меньшинства (и политическая система в целом) оказались бессильны перед лицом новых проблем и требований прогресса. «В 1910 году, — писал историк Джордж Данджерфилд в вышедшей в 1935 году книге «Странная смерть либеральной Англии», — огонь, долго тлевший в сознании англичан, вдруг воспылал так, что к концу 1913 года либеральная Англия превратилась в золу».

* * *

Первый из социально-политических пожаров, о которых говорил Данджерфилд, разгорелся в 1910 году в форме забастовок и распространился по стране. The Times описывала стачки как «беспримерные по характеру» из-за их охвата и интенсивности. Рабочие по всей Англии складывали инструменты. Большинство боролось за улучшение условий труда, другие требовали повышения зарплаты, уровень которой сильно упал относительно стоимости товаров. Недовольство вызывали и «новолиберальные» социальные реформы, не сумевшие сколько-нибудь значимо остановить обнищание людей. «Какой-то колдовской морок», как выразился Рамсей Макдональд, «охватил весь трудовой люд» на протяжении 1910 года. Сотни тружениц лондонских фабрик без предупреждения оставили работу и вышли на улицы. Забастовщицы кричали, пели и призывали других рабочих присоединиться к протесту.

В 1911 году количество стачек увеличилось, забастовочное движение окрепло. Конфликты разгорелись в портах, шахтах и на железной дороге. «Каждый день закрывается все больше предприятий, — писал Остин Чемберлен, сын Джозефа и лидер протекционистского крыла альянса юнионистов. — Все больше поездов сходят с рельсов. Весь аппарат жизни нации медленно останавливается». Асквит использовал похожую метафору, когда говорил о «суровом испытании для всего общественно-политического механизма». Похоже было, что общество и экономика, в норме функционировавшие независимо от контроля правительства, стоят на грани коллапса. Подавляющее большинство тред-юнионистов и парламентариев-лейбористов не хотели заменять существующий механизм на другую, социалистическую модель, но они желали, чтобы правительство действительно гарантировало рабочим более высокий процент от доходов предприятий. Государственное вмешательство, говорил Макдональд, должно происходить в интересах всего народа. Однако многие либералы считали, что подобные меры категорически противоречат подходу laisser-faire к политике и экономике; к тому же, вводя подобные меры, они рискуют подкрепить идеи о перераспределении не только доходов, но и благосостояния вообще — через прогрессивные налоги на доходы, собственность и ценные бумаги или даже через прямолинейное распределительное социалистическое законодательство. Народный бюджет, допустим, — это шаг в направлении реформ, но Ллойд Джордж задумывал его как защиту против социалистов, а не как поощрение «антилиберальной» идеологии.

Правительству Асквита пришлось импровизировать в ответ на забастовки, при этом не имея преимущества в виде парламентского большинства. Кабинет протестировал разные стратегии, претерпевшие разные виды поражения. Черчилль, получивший повышение и занявший пост министра внутренних дел в 1910 году, пытался загнать забастовщиков обратно на работу, послав против них армейские части. Когда в Ливерпуле начались бунты, солдаты открыли огонь по протестующим, и два человека погибли. Король Георг видел ситуацию «скорее революцией, чем забастовкой» и считал, что правительству следует прибегнуть к более драконовским мерам. Английская политическая элита начинала паниковать.

Когда лейбористы в палате общин раскритиковали применение правительством силы, Асквит попытался действовать законодательным путем. Один предложенный кабинетом закон гарантировал минимальное жалованье для шахтеров, другой давал право профсоюзам формировать фонды для политических целей. Этого, однако, оказалось недостаточно, чтобы утихомирить забастовщиков, включая железнодорожных рабочих. В 1911 году правительство решило разыграть свою самую сильную карту и отправило Ллойд Джорджа посредником для заключения соглашения между железнодорожниками и их работодателями. Канцлер имел славу «человека из народа» и позиционировался как его «заступник». «Он играет на людях за столом, — писал секретарь Асквита, — словно берет аккорды на музыкальном инструменте… пока не получается настоящая гармония». Искусное красноречие Ллойд Джорджа возымело действие, и соглашение было достигнуто, однако на следующий год он не смог повторить свой успех и примирить бастующих докеров и их хозяев. После этой неудачи правительство воздерживалось от прямого вмешательства в производственные конфликты, и стачечное движение продолжалось со все возрастающей интенсивностью. Теперь ежегодно вспыхивало более тысячи протестов, в которые вовлекались больше полутора миллионов рабочих — в восемь раз больше, чем это было при Эдуарде.

В долгосрочной перспективе забастовки пошли на пользу и профсоюзам, и рабочему классу в целом. Членство в профсоюзах выросло вдвое к 1914 году по сравнению с 1906-м, а рабочие начали осознавать свою силу. Вместе с подъемом Лейбористской партии стачки ясно показали правительству и правящей прослойке вообще, что место в самом низу общества, предназначенное трудовому населению в викторианской Англии, неприемлемо для рабочих нового века. Они требовали большей доли в результатах своего труда и готовы были активно действовать в случае отказа.

* * *

Второй социально-политический пожар этого периода устроили женщины, требующие избирательного права. С середины XIX века суфражистское движение добивалось расширения права голоса, надеясь, что это приведет к изменениям в плачевном положении женщин. Дамы из среднего класса викторианской Англии не могли получить высшее образование и заниматься профессиональной деятельностью, а оплату труда в тех немногих областях, где они могли реализоваться, сильно занижали по сравнению с мужчинами. Женщины из низов нанимались на фабрики в качестве работниц ручного труда с ограниченными правами либо оставались дома и рожали детей — иногда до десяти.

Требования избирательного права для женского населения с порога отвергались верхушкой викторианского политического истеблишмента, опасавшегося, что это начало конца мужской гегемонии. Эдвардианская элита тоже нисколько не сочувствовала суфражисткам. И все-таки участие женщин в политических процессах в начале XX века возросло. Дамам позволили служить в местных администрациях, голосовать на местных выборах и даже становиться мэрами. Причина, по которой женщин допустили к власти на местах, проста: там занимались исключительно хозяйственными делами, «естественной сферой деятельности» женщин. К концу правления Эдуарда у женщин из среднего класса также появился некоторый доступ к высшему образованию (хотя они по-прежнему не могли получить диплом) и некоторым профессиям, вроде учительницы или медсестры.

Многие так называемые бойкие женщины начали жаловаться на ограничение профессиональных возможностей, неравные права в браке и недостаток сексуальной свободы. Расцветающая женская уверенность в себе находила выражение в увлечении новыми динамичными видами спорта — теннисом, роликовыми коньками, велосипедами, а также через новую женскую моду. Углы и изгибы ушли прочь, им на смену пришли наряды более свободного прямого кроя; сдержанные оттенки сменились яркими цветами. Один журналист-мужчина замечал: «В викторианской Англии женщина была символом невинности, милым созданием наподобие котенка, не имеющим отношения к мирским делам. Теперь же она осознает себя и свой пол и рушит тюремные решетки обстоятельств».

Нет ничего удивительного в том, что суфражистское движение при Эдуарде стало и более обширным по охвату, и более радикальным по характеру. В 1903 году великолепный оратор Эммелин Панкхёрст вместе с дочерьми Кристабель и Сильвией основала Женский социально-политический союз. Он значительно отличался от других суфражистских организаций. «Мы решили открыть доступ в него исключительно для женщин, — заявляла Панкхёрст, — чтобы абсолютно освободиться от влияния других партий и находить удовлетворение только в действиях. “Дела, а не слова” — таков наш девиз». Когда Daily Mail насмешливо назвала их suffragettes[29], суфражетками, они уверенно приняли прозвище и изменили его на suffragets, используя английский глагол to get — получать, как бы подчеркивая, что они твердо намерены получить право голоса. При этом суфражистки вовсе не хотели «получить» избирательное право для всех без исключения женщин, без учета классовой принадлежности и состоятельности, поскольку в этом отказано было и мужчинам. Они лишь требовали, чтобы пол как таковой перестал быть критерием отбора избирателей. Их ключевая цель заключалась в утверждении самого принципа равноправия, и пусть при таком раскладе право выбора получили бы лишь домовладелицы из среднего класса — зато на равных с мужчинами условиях.

Ко времени коронации Георга в 1910 году Женский союз накопил существенные ресурсы, увеличилось количество сестринских суфражистских обществ. Однако даже такой значительный рост движения за избирательное право не привел к какому-либо значимому влиянию на парламент. Несколько законопроектов о наделении женщин избирательным правом были последовательно внесены независимыми членами парламента, но ни один не прошел через палату общин. Некоторые завсегдатаи задних скамей открыто насмехались над идеей голосующих дам, тогда как ведущие политики той эпохи разошлись во мнениях по вопросу. Асквит полагал, что женская «сфера — это не сутолока и пыль политики, а круг общественной и домашней жизни». Его жена и дочь, вследствие аристократического происхождения не нуждавшиеся в праве голоса ради политического влияния, разделяли его презрительное отношение к «юбочной политике», и физически отстраняли протестующих суфражисток, пытавшихся пробиться к ним. Король в этом же духе клеймил суфражисток как «ужасных женщин». Впрочем, Бэлфур и Ллойд Джордж выражали осторожное сочувствие, а некоторые парламентарии-лейбористы открыто выступали в защиту женского избирательного права, хотя партия как таковая имела амбивалентную позицию по вопросу.

Поскольку палата общин не реагировала на их требования, суфражистки решили действовать напрямую. Они прерывали политические собрания вопросами из зала и совершали попытки нарушать работу парламента. 18 ноября 1910 года тысячи суфражисток вышли на площадь перед парламентом, где их встретила полиция. Черчилль велел офицерам держать протестующих подальше от парламента любой ценой, и этот приказ обернулся множественными случаями побоев, грубого обращения и арестов женщин. Панкхёрст привлекли к суду за подстрекательство к мятежу, но она в итоге превратила процесс в трибуну, где анатомически препарировала бессмысленный и бестолковый отказ правительства дать женщинам избирательное право. События Черной пятницы и его последствия обеспечили суфражисткам поддержку по всей стране.

Начиная с 1911 года движение приобрело более воинственный характер. Активистки поджигали почтовые ящики, приковывали себя цепями к оградам, разбивали окна магазинов и мужских клубов, уничтожали уличные клумбы и резали обивку мягких сидений в вагонах поездов. Они рисовали граффити на общественных зданиях и портили картины, где женщины представали объектами мужских желаний. Не все суфражистки одобряли подобную тактику, но Панкхёрст была убеждена, что насилие — единственный способ. С 1913 года суфражистки начали устраивать поджоги, подпалив в общей сложности 350 зданий за полтора года в ходе скрупулезно организованной кампании. Лидеры движения выдавали поджигательницам инструкции и горючие материалы, а те изготовляли примитивные бомбы и оставляли их в значимых общественных местах. Некоторые приспособления так и не взрывались, другие же причиняли зданиям немалый ущерб — в том числе дому Ллойд Джорджа.

4 июня 1913 года Эмили Дэвисон подарила кампании суфражисток самый мощный символ движения. Выбежав на скаковой круг во время скачек на Эпсом Дерби, она попала прямо под копыта лошади, принадлежавшей королю Георгу, и через четыре дня умерла в больнице. Некоторые историки предполагают, что она планировала зацепить на сбруе флаг суфражисток, но есть и серьезные подозрения, что она просто жаждала мученичества. «Вновь разыграть трагедию распятия для грядущих поколений, — писала Дэвисон в одной газетной заметке, — это последняя, непревзойденная жертва Милитантки». Сразу после смерти Дэвисон суфражистки объявили ее мученицей; на похороны пришло более 50 000 человек.

Слабое либеральное правительство вновь оказалось на нехоженой территории; как и в предыдущем случае, чутье подсказывало им ответить силой. Асквит посадил в тюрьму около 1000 активисток, отказав им при этом в статусе политзаключенных. Это заставило многих из заключенных женщин объявить голодовку. Боясь, что, умерев в тюрьме, они тут же станут народными святыми, правительство настояло, чтобы их привязывали к стулу и насильно кормили через трубку, вводимую в нос и горло.

Такое обращение с арестантками вызвало ярость в обществе. Недавно избранный от лейбористов Джордж Лансбери сказал Асквиту в палате общин: «Вы не достойны даже презрения… вы войдете в историю как человек, пытавший невинных женщин». Премьер-министр, как всегда, ответил на критику законодательно, совершенно так же, как в случае с недавними забастовками. Он провел закон, который запрещал насильное кормление в тюрьме и разрешал временно отпускать ослабленных голодающих домой для восстановления здоровья, чтобы затем вернуться и отбывать срок дальше. Закон получил прозвище Акт «Кошки-мышки», что как бы намекало на пристрастие котов к играм с будущей жертвой, а либералы дополнили его контрпропагандистской кампанией. Суфражистки изображались в прессе не как массовое движение с популярной политической повесткой, а в карикатурном виде — как малочисленная группка богатых, неуравновешенных, эксцентричных дам, намеренных ниспровергнуть закон и порядок.

Часть историков ратует за то, что действия правительства в краткосрочной перспективе оказались эффективны: к началу 1914 года воинственность суфражисток существенно угасла. В то же время правительственные репрессии вызвали много сочувствия к суфражисткам, не говоря уже о том, что они обеспечили их делу бесценный общественный резонанс. С современной точки зрения в глаза бросается именно жестокость и близорукость либералов. «Те, кто будут изучать историю движения, — предсказывала Эммелин Панкхёрст, — подивятся слепоте, которая заставила правительство упрямо сопротивляться такой простой и очевидной мере справедливости».

11

Оранжевая карта

Репрессивный ответ правительства на требования суфражистского движения подпитывал в основном мужской шовинизм, но кроме того, немалую роль мог сыграть тот факт, что женщины затеяли свою кампанию в период беспрецедентного социального хаоса, когда сформированная меньшинством администрация Асквита постоянно чувствовала себя в осаде. Между 1910 и 1914 годами по всей стране гремели забастовки, а в 1912-м третий пожар эпохи разгорелся в Ирландии.

Ирландия входила в Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии номинально наравне с Англией, но de facto Британия веками обращалась с ней как с колонией. Союз между государствами заключили в 1800 году, после того как Объединенное ирландское восстание против британского господства было жестоко подавлено, а членов ирландского независимого парламента подкупили, чтобы те поддержали Акт об унии. Парламент в Дублине распустили, и с тех пор выборные ирландские аристократы заседали в Вестминстере. Британцы продолжили править в стране, но теперь через лорда-наместника, обретавшегося в Дублинском замке.

Ни Уния 1800 года, ни колониальная администрация не снискали любви ирландского народа, и то же можно сказать о собственно деятельности властей — карательной в любой области — на протяжении всего XIX века. Три десятилетия ушло у Британии на то, чтобы выполнить обещание и отменить законы против папистов и нонконформистов, дискриминирующие католическое большинство населения. Реакция правительства на неурожай картофеля в 1840-х, повлекший более миллиона смертей от голода и болезней и вынудивший еще один миллион человек эмигрировать, была и некомпетентной, и безразличной, чтобы не сказать — откровенно жестокой. В первой половине XIX века большинство населения Ирландии поддерживало движение Дэниела О’Коннела за отмену Унии, а во второй половине столетия поставляло в Вестминстер членов парламента, агитировавших за ирландское самоуправление.

После выборов 1910 года либеральное правительство меньшинства напрямую зависело от голосов Ирландской парламентской партии (ИПП), возглавляемой Джоном Редмондом. Редмонд выставил ценник за поддержку: он настаивал на автономии Ирландии внутри Унии через организацию парламента в Дублине для решения «местных» вопросов. Либеральное правительство согласилось на сделку как по принципиальным, так и по прагматическим соображениям. Партия выступала за введение самоуправления в Ирландии с тех пор, как в 1885 году идеей проникся Гладстон; он же сделал ИПП своими союзниками. Две попытки Гладстона провести закон о самоуправлении — в 1886 и 1893 годах — саботировала консервативная палата лордов, но теперь, когда Парламентским актом 1911 года лорды лишались права вето, задача облегчалась. В 1912 году Асквит объявил о намерении правительства вынести на обсуждение третий законопроект о самоуправлении Ирландии.

Однако протестанты Ольстера, сторонники Унии, вместе с горсткой парламентариев-лоялистов[30] в Вестминстере рьяно противились предложенному законопроекту, аргументируя это тем, что самоуправление позволит католическому большинству задавить их. Сопротивление было особенно сильным в четырех северо-восточных графствах Ольстера, где большинство населения составляли протестанты. Они защищали Унию, гарантировавшую им экономическое и политическое господство в регионе и подпитывающую их культурную и религиозную идентичность. Некоторые из них происходили от английских и шотландских поселенцев, прибывших в Ирландию в ходе британской колонизации острова в XVI–XVII веках, когда земля отчуждалась во имя протестантского господства[31].

Ольстерские сторонники Унии в парламенте имели решительного и харизматичного лидера в лице Эдварда Карсона, фанатично ненавидевшего идею самоуправления, но что действительно обеспечивало им влияние в Вестминстере, так это поддержка консерваторов. Альянс тори и ирландских лоялистов уходил корнями в 1886 год, когда первые выступили против Гладстона и его законопроекта, несмотря на то что раньше благоволили идее самоуправления в Ирландии. Стремясь низвергнуть либеральное правительство, консерваторы решили, как выразился Рэндольф Черчилль, «разыграть оранжевую карту» (отсылка к Оранжевому ордену, созданному в Ольстере в 1795 году для защиты протестантского господства в регионе). В последующие годы тори разыгрывали эту карту не однажды. В 1890-х они противостояли второму законопроекту Гладстона о самоуправлении и заключили официальный союз с ольстерскими лоялистами в обеих палатах парламента. В начале XX века альянс сплотился еще больше. В атмосфере страха перед возможным развалом империи, вызванного Бурской войной, многим консерваторам претила сама идея дать Ирландии любую степень автономии: по словам Остина Чемберлена, «корень проблемы» заключался в том, что Ирландия как нация могла в один прекрасный день выйти из Унии и из состава империи, тем самым подорвав самые ее основы. К тому же политическое положение консерваторов после поражения на выборах 1906 года и Парламентского акта 1911 года было весьма хрупким. Разделенные по вопросу о Таможенной реформе, не способные сгенерировать привлекательные для общества идеи и потерявшие право вето в верхней палате, тори жаждали объединиться хоть под каким-то резонансным лозунгом. В этой ситуации они не устояли перед искушением вновь разыграть оранжевую карту, хотя это и грозило еще большим религиозным расколом в Ирландии.

Вряд ли стоит считать совпадением, что именно в это время в рядах тори выделяется твердолобый сторонник Унии ольстерско-шотландского происхождения. Быстрое возвышение Эндрю Бонар Лоу, самоучки и самостоятельно сделавшего карьеру бизнесмена, можно отчасти списать на его пылкий лоялизм, но нельзя сбросить со счетов и яркие выступления в палате общин. Как сказал один член парламента от консерваторов, прямолинейный стиль Лоу напоминал «работу искусного клепальщика: что ни удар, то вбитый гвоздь». Асквит подмечал, что стиль этот к тому же включал новаторские идеи, а именно — использование оскорблений и сарказма: он презрительно клеймил либеральный кабинет как «свору картежников» и «свиней». Воинственная риторика, равно как его протекционистские взгляды и имперский энтузиазм, включавший восприятие Ирландии как неотъемлемой части империи, делали его очевидным наследником Джозефа Чемберлена.

Но и сам Лоу, выходец из среднего класса, служил объектом оскорблений. Асквит отзывался о нем как о «позолоченном торговце», и многие тори-аристократы приходили в замешательство от его манер. «Казалось, — говорил один из них, — что ко мне обратился мой в высшей степени образованный плотник». Наступила эра, когда ведущие роли в партии старой Англии стали играть состоятельные предприниматели — даже такие, как Лоу, неанглийского происхождения и с нонконформистскими взглядами. Джозеф Чемберлен стал «первопроходцем», как тогда выражались, а затем по его следам пошли Лоу и прочие. Однако по-настоящему новая эпоха для тори наступила тогда, когда в 1911 году Бэлфур ушел в отставку и его сменил именно Лоу. Резкий в речах, незнатный, трезвенник, родившийся в Ольстере шотландец сместил утонченного английского аристократа. И если это назначение вызвало смятение среди знатных консерваторов, то и либералы на передней скамье встревожились. «Эти дураки, — констатировал Ллойд Джордж, — случайно наткнулись на своего лучшего человека».

Внезапно взлетевший на вершину Лоу ужесточил сопротивление законопроекту об ирландском самоуправлении. Отец нового лидера партии, будучи пресвитерианским священником в Ольстере, гордился своей принадлежностью к протестантскому вероисповеданию, царившему в четырех северо-восточных графствах. Лоу считал население графств «гомогенным народом», имевшим «право» участвовать в делах Унии. Одним из его первых действий на посту председателя партии явилась смена вывески: вместо Консервативно-либеральной унионистской партии теперь существовали просто юнионисты; тем самым подчеркивалось, что ольстерская приверженность Унии отныне — неотъемлемая часть партийной идентичности. Он также установил тесные отношения с Эдвардом Карсоном, который обеспечил послушание консервативному хлысту всех своих собратьев-лоялистов в парламенте. Хотя и Лоу, и Карсон фанатично защищали интересы ольстерских протестантов, то был «брак по расчету». Консерваторы предлагали лоялистам помощь в сохранении их господства на северо-востоке Ирландии, те же в ответ служили орудием в борьбе тори с либералами и предложенным ими третьим законопроектом о самоуправлении.

Лоу сражался с предложениями Асквита с типичным для него рвением. Он заявил, что протаскивание закона «через заднюю дверь» Парламентского акта 1911 года не имеет одобрения электората, и поэтому необходимы новые выборы, на которых самоуправление станет ключевым вопросом. Лоу считал, что консерваторы вполне способны обойти на выборах слабое либеральное правительство, обращаясь к чувствам британских избирателей, настроенных традиционно антиирландски. У Асквита не было желания вписываться в еще одни выборы, так что он проигнорировал Лоу и представил на рассмотрение законопроект о самоуправлении, где никакие особые статьи о протестантском меньшинстве на северо-востоке не предусматривались. В случае принятия закона ольстерские протестанты на равных с остальными правах заседали бы в автономном парламенте в Дублине, заменяющем некоторые старые институты британской колониальной администрации. Отсутствие в проекте пунктов, посвященных отдельно ольстерскому религиозному меньшинству, демонстрировало, что Асквит и Редмонд недооценивали ярость ирландских сторонников Унии и консервативной оппозиции.

После вынесения закона на обсуждение Лоу разжег праведный народный гнев среди лоялистов за пределами парламента. В серии публичных речей, произнесенных в Англии и на северо-востоке Ирландии, он заявил, что «не может вообразить такого масштаба сопротивления Ольстера, который бы он не поддержал». А если кто-то недопонял, то он добавлял: «Мы прибегнем к любым средствам… Даже если закон о самоуправлении пройдет через палату общин… есть вещи посильнее парламентского большинства». Речи откровенно воинственные! Впервые с XVII века британский политик открыто призывал к внепарламентскому сопротивлению избранному правительству Соединенного Королевства. К тому же не один только Лоу разжигал мятеж. Карсон клялся, что лоялисты «нарушат любые законы», если ненавистный законопроект пройдет, а тори из нижней палаты и «стойкие» пэры толковали о «моральном праве» Ольстера «на сопротивление». Эта воспламеняющая риторика вселила панику в либералов. Асквит заклеймил высказывания Лоу как «полный справочник по анархии», а Черчилль обвинил тори в том, что они просто «намерены править страной — все равно, из кабинета или из оппозиции»; и раз их теперь лишили права «вето по привилегии», то они воспользуются «вето насилия». Лоу попытался добиться королевского вето: английский монарх имел прерогативу не одобрить принятые парламентом законы. Однако раздраженный упертостью лоялистов Георг отказался использовать ее, равно как и распускать парламент, чтобы объявить новые выборы.

В действительности Лоу даже не пришлось сильно подстегивать лоялистов северо-востока, чтобы те воспротивились законопроекту Асквита. В 1912 году родилась парламентская организация «Ольстерских добровольцев», преобразованная позже в этом же году в Ольстерские добровольческие силы (Ulster Volunteer Force — UVF). Туда входило 100 тысяч человек, готовых «защищать» четыре северо-восточных графства от самоуправления, если понадобится — с оружием в руках. В 1914-м они в сотрудничестве с Лоялистским советом Ольстера провели операцию, в ходе которой на северо-восток острова доставили контрабандой 25 000 ружей из Германии. Британское правительство не сделало ничего, чтобы пресечь незаконный ввоз оружия, и в истории Ирландии открылась новая, военная глава.

В ответ на создание «Ольстерских добровольцев» ирландские националисты из таких организаций, как Гэльская лига, Древний орден гибернианцев, политического движения Шинн Фейн[32] и Ирландского республиканского братства сформировали силы «Ирландских добровольцев». Большинство рекрутов составляли католики, хотя их ряды разбавила и небольшая часть протестантов. В минувшие пару десятилетий ирландский национализм и даже ирландский сепаратизм буквально расцвел среди людей, разочарованных поражением конвенциональных политиков в деле самоуправления. Главной целью добровольцев объявлялась «охрана и поддержка прав и свобод для всего народа Ирландии… без различия по вере и социально-политическому положению». В их манифесте говорилось: если другие средства не оправдают себя, они готовы защищать эти права и свободы с оружием в руках. В июле 1914 года в городок Хоут неподалеку от Дублина из Германии прибыло 1500 ружей для «Ирландских добровольцев», которые насчитывали уже 200 000 человек.

Тем временем Третий законопроект о самоуправлении медленно пробился через палату общин, но был отвергнут палатой лордов. Согласно Парламентскому акту 1911 года, в случае неодобрения пэрами законопроект мог стать законом, только если его принимали три состава палаты общин подряд. Это гарантировало задержки в принятии закона, а Лоу обеспечил множество других проволочек. Лоу и Карсон использовали парламентский перерыв для раздувания лоялистского мятежа, вновь угрожая правительству либералов вооруженным восстанием. «Вы собираетесь при поддержке Британской армии обрушить все величие и силу закона на миллион ольстерцев, шагающих под знаменем Унии и распевающих “Боже, храни короля”? А армия выстоит? Стерпят ли такое избиение британский народ и корона?» — вопрошал Лоу Асквита.

Асквит пока не готов был направлять войска на северо-восток для насаждения самоуправления, но все-таки прибег к военным ресурсам, чтобы противостоять Ольстерским добровольческим силам. В марте 1914 года британская разведка доложила, что эта протестантская организация планирует захват снаряжения на нескольких армейских складах; ходили даже слухи о неизбежном перевороте и военном марше на Дублин. Либеральное правительство передало приказ о частичной мобилизации офицерам Кэрра-Кэмп в Килдэре — самой большой британской военной базы в Ирландии, но многие из них отказались его выполнять и в знак протеста угрожали отставкой. Одни военнослужащие считали, что ирландское самоуправление подорвет Британскую протестантскую империю, другие действовали по наущению отдельных штабных офицеров из Лондона, имевших связи с Лоу. Лидер лоялистов одобрил мятеж, полагая, что все британские граждане имеют право на выбор сторон в конфликте, который на глазах перерастал в гражданскую войну.

Во время так называемого бунта в Кэрра британские войска впервые с XVII века отказались подчиниться прямому приказу правительства. Повергнутый в ужас Георг считал, что репутация его войск запятнана; вся система британского управления в Ирландии трещала по швам. Либеральный кабинет министров решил не преследовать бунтовщиков, предпочитая сделать вид, будто ничего не произошло. Однако стало совершенно очевидно, что в северо-восточной части острова самоуправление ввести не удастся. Ольстерские лоялисты убедились в собственной неприкосновенности, тогда как «Ирландские добровольцы» заключили, что им нужно больше оружия, поскольку британская армия не защитит ни их самих, ни либеральный закон о самоуправлении.

Асквит и Редмонд наконец осознали, что прикрываемые консерваторами ольстерские сторонники Унии не блефуют и придется искать компромисс относительно условий самоуправления. В закулисных переговорах приняли участие Лоу, Карсон, Асквит и Редмонд. Премьер-министр озвучил возможность исключить четыре графства с протестантским большинством из закона о самоуправлении, но Карсон настаивал, чтобы еще два графства, где националистически настроенные ирландцы незначительно превосходили по численности протестантов, тоже не включались в зону действия закона. Редмонд отверг эту претензию и пригрозил правительству лишить его поддержки ИПП, если оно поступит таким образом. Выходила патовая ситуация. Притом что закон о самоуправлении в Ирландии был уже почти принят, сама Ирландия стояла на пороге кровавой гражданской войны.

Законопроект в итоге приняли летом 1914 года, и ольстерские ружья смолчали. Внезапное начало войны на континенте отвлекло внимание всех фракций от ирландских дел. Реализацию нового закона официально отложили до завершения европейского конфликта, причем Асквит пообещал лоялистам рассмотреть поправки, прежде чем он полностью вступит в действие. В ответ сторонники Унии согласились отложить внутриирландские раздоры в интересах национального единства. Премьер-министр поздравил себя с тем, что едва выбрался из этой передряги. «Единственный просвет, — говорил он летом 1914 года, — это затихание ирландских гражданских распрей». Однако распри в Ирландии лишь отодвинулись во времени.

12

Черное солнце

Многие либералы видели лето 1914 года мрачным и таящим угрозу. «Просвета в небе не видать», — говорил член парламента Джон Морли, намекая на сгустившиеся над Ирландией тучи. А на востоке неумолимо назревал международный конфликт. После 1906 года Англия сблизилась с Францией; Антанта скреплялась страхом и завистью по отношению к Германии. Процветающая в экономическом и военном смысле Германия отвечала огромными инвестициями в создание флота, который вскоре едва ли не сравнялся с британским. Часть правой прессы и некоторые слои населения требовали сооружения все новых дредноутов. «Мы хотим восемь, не затягивать просим!» — таков был их общий лозунг. Ллойд Джордж возражал, что хватит и четырех, но министр иностранных дел Эдвард Грей не соглашался, и Асквит выделил финансирование на постройку восьми военных кораблей.

Союзники Германии — Австро-Венгрия и Италия — также увеличили расходы на вооружение. Итальянцы, отстраивая новый военный флот, угрожали британскому господству в Средиземном море. Перед Англией встал неприглядный выбор: отстать в гонке вооружений, обанкротиться в результате неуемного строительства дредноутов, добиться пакта о ненападении с Германией — или удовлетворить запрос Франции и согласовать стратегию защиты на континенте. И она выбрала последний вариант — разработать военные планы со своим партнером по Антанте, включая ответ на агрессию неназываемой третьей силы, которая не могла быть ничем, кроме Германии. Англо-немецкие отношения нисколько не улучшились даже после смерти антигермански настроенного короля Эдуарда. Проблема заключалась в том, что большинство членов английского правительства и правящий класс в целом разделяли предубеждения их бывшего короля: Грей называл Германию «нашим худшим врагом и величайшей угрозой». Кайзер и правящая верхушка Германии примерно так же смотрели на англичан, так что прекращение двусторонних переговоров не явилось сюрпризом. Германия хотела, чтобы Англия согласилась на увеличение их флота и гарантировала нейтралитет в случае континентального конфликта, тогда как сама Англия соглашалась только предоставить колониальные концессии.

Британия, все еще рассматривающая себя в принципе как общемировую силу, все больше втягивалась в европейские дрязги, отчасти из страха, что империя существует на пределе напряжения. Несмотря на свое островное положение, страна не могла остаться в стороне от событий в Европе — слишком уж близко происходили эти события; к тому же без помощи Франции у Британии теперь не хватало экономических и военных ресурсов для поддержания империи. После Бурской войны, когда мощь британской армии пошатнулась, а флот утратил передовые позиции, дипломатическая изоляция на континенте представляла прямую угрозу.

Дальнейшим подтверждением новой реальности стало англо-русское соглашение 1907 года. Россия и Франция еще раньше заключили договор, а теперь три империи создали Тройственный союз как противовес альянсу Германии и Австро-Венгрии. Однако кайзер отмел разговоры о «балансе сил» как пустое прикрытие традиционной антинемецкой политики Британии и Франции; с его точки зрения, Тройственный союз был попросту очередной попыткой окружить Германию. Некоторые англичане критиковали антигерманскую направленность британской стратегии равновесия сил и считали Грея слишком агрессивным. Другие видели эту стратегию слишком нестабильной, способной со временем втянуть страну в континентальный вооруженный конфликт.

Баланс сил сработает лишь в том случае, говорили критики, если существует естественное равновесие между двумя сторонами и каждая из них искренне заинтересована в его поддержании. А до этого явно далеко. Османская империя разваливалась, в Европе расцветал национализм, особенно на Балканах, Германия намеревалась соперничать с Британией на море и в колониях, да и риск возникновения споров между европейскими державами относительно границ их заморских владений никуда не делся. В конце XIX века сливным клапаном для потенциального антагонизма стала Африка: у всех континентальных держав появился шанс реализовать свои экономические и военные амбиции за счет ее обширной территории и богатых ресурсов. Однако сейчас континент был практически полностью поделен и разграблен Британией, Францией, Германией, Бельгией, Италией и Португалией, и колонизаторы с подозрением переглядывались с соперниками через внутриевропейские границы.

28 июня 1914 года системе баланса сил выпало тяжелейшее испытание: в Сараеве националист из Боснии застрелил эрцгерцога Франца-Фердинанда Австрийского, наследника австро-венгерского престола. Убийства столь же влиятельных фигур случались и раньше; но на этот раз ни одна из вовлеченных сторон, похоже, не имела желания разрешать ситуацию. Австро-Венгрия считала, что ей угрожает балканский национализм и российские амбиции в регионе. Будучи слишком слабой, чтобы противостоять опасности в одиночку, она обратилась к Германии с просьбой поддержать ее в объявлении войны, пусть даже Россия выступит на стороне своих сербских союзников. Немцы, также опасавшиеся российского влияния на Балканах, исходили из убеждения, что однажды им придется столкнуться с Россией (и лучше раньше, чем позже, с учетом долгосрочных планов Российской империи по обновлению вооружения). Так что Германия дала Австро-Венгрии карт-бланш, и Сербии объявили войну. Последовал эффект домино. Русские, рассчитывая на поддержку Франции, объявили мобилизацию войск в поддержку Сербии против Австро-Венгрии; Германия в ответ объявила войну России. Франция, жившая в страхе нападения Германии с 1871 года, когда немцы захватили ее территорию, мобилизовала армию в поддержку России.

Британия оставалась единственной из ведущих европейских держав, до сих пор не сделавшей хода. Немцы чувствовали уверенность, что она так и не вступит в борьбу, и настрой кабинета в целом был, по словам Черчилля, «безгранично мирным». В противоположность им лидер юнионистской оппозиции Лоу пребывал в воинственном расположении духа. Он предупреждал Асквита, что «колебаться в вопросе поддержки Франции и России… будет смертельно для чести и безопасности» страны. Постепенно, но неотвратимо правительство скатилось к позиции Лоу; сам ход событий неумолимо толкал Британию к войне на континенте. «Мы все словно бы плыли по воле волн, — рассказывал Черчилль, — в своего рода мрачном каталептическом трансе».

3 августа 1914 года Германия объявила войну Франции, а на следующий день вторглась в Бельгию. Либеральная администрация осудила нарушение нейтралитета континентального государства и объявила войну Германии — из солидарности с Бельгией и с целью помочь своим союзникам, Франции и России. В правительстве теперь считали, что нет иного выбора, кроме как вступить в противостояние с государством, признанным в Британии сильнейшей угрозой ее безопасности и процветанию. Германию следовало остановить.

Заявления кабинета делались в полной уверенности, что война закончится в считаные недели, и все воинственно настроенные люди разделяли этот оптимизм. Британский флот, в полной боевой готовности стоящий в Северном море, по-прежнему превосходил немецкий, а что до сухопутных войск Тройственного союза, то предполагалось, что они быстро зажмут Германию и Австро-Венгрию в тиски с запада и востока. По всеобщему убеждению, обширные территории Британской империи могли обеспечить сколько угодно солдат. Исходя из всех этих соображений, Грей уверял палату общин: «Мы меньше пострадаем, вступив в войну, чем если останемся в стороне». Черчилль нисколько не сомневался, что сама Англия не ощутит конфликта, занимаясь «обычными делами».

Подобный оптимизм воодушевлял не только Грея и Черчилля. Всего несколько недель назад Лансбери, Харди и Хендерсон публично клеймили все «капиталистические» и «империалистские» войны; а теперь верхушка Лейбористской партии следовала линии правительства — за исключением Макдональда, ушедшего в отставку с поста лидера из-за своих пацифистских убеждений. Лоу и юнионисты предложили Асквиту уверенную поддержку в случае объявления войны и объявили, что прекращают активную оппозиционную деятельность как в палате общин, так и в Ольстере. Король Георг тоже воспрял духом в начале войны и в последующие месяцы сильно проникся антигерманскими веяниями, несмотря на многочисленные немецкие титулы и семейные связи. Более того, он решил «прикрыть» свое тевтонское происхождение, сменив название династии с Саксен-Кобург-Готской на Виндзорскую.

По Британии прокатилась волна патриотизма — впервые со времен начала Бурской войны. Патриотизм смешивался с чувством облегчения: на этот раз империя выступила в защиту нейтрального соседнего государства от неспровоцированной агрессии, а не нападает на фермеров ради наживы. Когда мальчишки, разносчики газет, принялись выкрикивать заголовки об объявлении войны, народ высыпал из лавок и домов, чтобы радостно приветствовать добрые вести. Популярный журнал Горацио Боттомли John Bull[33] задал тон названием статьи — «На заре величайшей славы Британии». Радикальные интеллектуалы радовались крестовому походу против «прусского милитаризма». Многие прогрессивно настроенные граждане надеялись, что в ходе конфликта удастся навсегда похоронить отжившие пережитки политической, экономической и социальной сферы родом из XIX века и выстроить нечто лучшее. Станет ли это концом одной эпохи и началом другой? Политики, народ и интеллигенция демонстрировали наивность поколения, не имевшего опыта европейских войн. Для тех, кто родился во второй половине XIX века, вооруженный конфликт сводился к неким военным действиям на далеком расстоянии от берегов Британии против существенно более слабого противника. В последний раз страна сражалась на континенте в эпоху Наполеоновских войн, и эта история уже быльем поросла. Таким образом, Англия слепо, с самонадеянной уверенностью и нетерпением, вступила в конфликт, которому суждено было стать первой общемировой войной.

* * *

С одной стороны выступали Германия и Австро-Венгрия, «центральные державы», позже к ним присоединилась Османская империя. На другой располагались Британия, Франция и Россия, прозванные «союзниками», и примкнувшая к ним Италия. Солдаты, отправляясь в Бельгию, распевали национальные гимны; патриотизм и оптимизм смешивались и порождали эйфорию. Те, кто переживет последующие годы агонии и ужаса, еще вспомнят те песни, что горланили мужчины, отправляясь на Западный фронт; некоторые из них так и умерли с песней на устах.

Бесчисленное количество англичан погибнет в этой войне. В первую неделю августа был набран экспедиционный корпус из шести пехотных и одной кавалерийской дивизии. Планировалось отправить их в Бельгию в качестве подкрепления французской армии. Недавно назначенный военный министр лорд Китченер, ветеран антибурской кампании, полагал, что Бельгия слишком опасна как театр военных действий, но французские штабные офицеры и их соратники в британском командовании переспорили Китченера. Дальнейшие события доказали его правоту. Решение отправить войска в Бельгию лишило Британию тактической свободы и обрекло страну на сражения бок о бок с французскими союзниками в течение всей войны.

Куда больше, чем стратегия, Китченера беспокоила численность войск. В отличие от других европейских стран Британия, будучи морской державой и обладательницей огромных густонаселенных территорий, не видела необходимости в большой действующей армии. «Принимая решение о войне, — вопрошал Китченер кабинет министров, — задумались ли вы, что у вас нет армии? Приходило ли вам в голову, что война продлится годы и на нее понадобятся десятки тысяч солдат?» Вскоре ему разрешили призывать добровольцев из числа взрослого мужского населения.

Воодушевленные тем, что «война — славное дело, и британцы всегда выигрывают», как выразился один солдат, миллион человек явились в призывные пункты, причем некоторые до тех пунктов шагали пешком всю ночь. Броские лозунги на плакатах подстегивали народ ответить на воззвание Китченера: «Твоей стране нужен ТЫ», «Женщины Англии! Исполните свой долг! Отправьте мужчин сегодня в нашу Славную Армию!» и «Папа, а ты что делал во время войны?». После нескольких недель обучения добровольцы выстраивались в шеренги на улицах деревень и городков и отправлялись к ближайшей железнодорожной станции, провожаемые приветственными криками остающихся. Поезда развозили их по английским военным базам, откуда вскоре они переправлялись на Западный фронт.

Бои в этом регионе, названные затем приграничным сражением, преподали отрезвляющий урок. 23 августа 1914 года возле города Монс в Бельгии британцы впервые участвовали в большой битве вместе с французами. Ликующие немецкие войска, только что взявшие Брюссель, втрое превосходили силы союзников. В этих нелегких условиях британские отряды сражались доблестно, однако не смогли остановить наступления Германии. В самой Англии новости об отступлении союзных войск, согласно The Times, «прогремели как гром среди ясного неба». Посыпались вопросы о подготовке войск. Солдат обучали и снаряжали по устаревшим стандартам имперских военных кампаний, но готовы ли они к современным вооруженным столкновениям на континенте? Ружей достаточно, а как насчет пулеметов, ручных гранат и телефонной связи?

Немцы теснили англо-французские силы километр за километром (маневр, вошедший в историю как «Великое отступление»). Союзники покидали деревни и городки Северной Франции, оставляя за собой груды мертвых тел. Трупы своих бросали, поскольку не было времени хоронить. Победоносные войска Германии уничтожали или депортировали тысячи мирных французов и бельгийцев, среди них множество женщин и детей; порой обнаженные мертвые тела вывешивали в мясных лавках. Такие действия породили «жуткий страх» среди гражданского населения и подстегнули безжалостную антигерманскую пропаганду в Англии. В результате на немцев нападали прямо на улицах, громили немецкие магазины и мастерские, а многих отправили в лагеря для враждебных иностранцев.

Хорошо проведенные франко-британскими силами арьергардные бои замедлили наступление немцев и остановили его к востоку от Парижа. Когда стороны снова сошлись в битве на Марне в начале сентября, союзники одержали победу. Настал черед Германии отступать — в «беге к морю». Обе стороны обменивались атаками и контратаками, продвигаясь по Пикардии, Артуа и Фландрии. Союзники отвоевали Ипр и надеялись гнать немцев дальше, но были остановлены. Судя по всему, на решительную победу ни той ни другой стороне рассчитывать не приходилось. Целью обеих армий стало удерживание позиций, а не победа над противником.

* * *

Запутанные ряды вырытых противниками окопов наглядно воплощали тупиковую ситуацию; они зигзагами тянулись по всей Франции от Ла-Манша до границ нейтральной Швейцарии. Общая протяженность этих окопов со временем достигла 40 000 км. Между противоположными системами укреплений лежала напичканная минами «ничья земля» — полоса, где постоянно стреляли из пулеметов, минометов, огнеметов и артиллерийских орудий и где использовали новое смертоносное оружие — ядовитый газ. Убивали с расстояния, высокотехничными средствами; громадная смертоносная махина пожирала людей волна за волной. Любая попытка атаковать вражеские окопы была обречена на провал. Если бы атакующие солдаты чудом избежали пуль, мин и газа, им бы пришлось прорываться сквозь стену колючей проволоки и затем сражаться с многократно превосходящими их силами противника.

В перерывах между бесплодными вылазками войска обеих сторон укрывались в окопах, вымотанные и подавленные боями, болезнями, осенними холодами и гибелью товарищей. Некоторые солдаты также страдали от «военного невроза»: они испытывали состояние беспомощной паники, не могли ни говорить, ни двигаться, становились жертвами истерии и бессонницы. В первые месяцы войны военные врачи утверждали, что такие люди просто страдали «от нервов» и имели слабое здоровье, однако болезнь вскоре признали новоявленной военной патологией. Жизнь в окопах была мучительной, тревожной, изматывающей, и сопровождалась невыносимым шумовым фоном — грохотом непрекращающейся стрельбы и взрывающихся снарядов, мешавшимся с криками раненых и умирающих.

Солдаты осознавали, что теперь это, как говорится, война на истощение. «Мы должны продержаться дольше, чем другая сторона, — описал ситуацию один капитан, — и продолжать поставлять людей и ресурсы, пока они не пойдут на мировую». Однако кто знает, сколько времени и сколько жизней понадобится, чтобы вымучить кровавую победу? С учетом специфики боевых действий, в которые вовлечены были противники, а также огромных промышленных ресурсов Германии, борьба могла сильно затянуться, а количество погибших грозило стать беспрецедентным. Что случилось с короткой славной войной, предсказанной правительством?

Еще хуже, что ожидаемое столкновение на море так и не происходило, поскольку немцы отказывались вступать в открытый бой с британским флотом, предпочитая осуществлять нападения подлодок на отдельные суда. Когда британский военный корабль подорвался на немецкой мине, главнокомандующий отдал приказ всему флоту отойти в безопасные воды к берегам Ирландии. Плохо продвигались дела и на Восточном фронте, где военные действия шли куда подвижнее, чем на изрытом воронками Западном. Русские быстро захватили Восточную Пруссию, а Австро-Венгрия потеряла почти миллион солдат в Карпатской операции. Однако оптимизм среди союзников испарился, когда русских вытеснили обратно, а Турция решила поддержать центральные державы.

Английский провоенный энтузиазм завял еще больше, когда зима сменила осень. Газетные репортажи о смертях и ранениях поначалу вызывали жалость и страх, а потом, превратившись в привычную рутину, — лишь тупую обреченность. Вскоре газеты уже не вмещали имена всех погибших солдат. По всей Англии женщины и дети облачались в траурные одежды. Вернувшиеся с фронта военнослужащие на костылях и в инвалидных колясках стали привычным зрелищем. Когда оптимизм начала войны окончательно угас, многие интеллектуалы начали опасаться победы Германии. Куда девалась прославленная сила и смелость Британии? К Рождеству мало кто верил, что война скоро закончится, и почти никто не удивился, когда Китченер вновь призвал добровольцев. В течение нескольких месяцев в армию запишутся еще полтора миллиона человек.

* * *

Китченер верно предугадал, что война будет тяжелой и продолжительной, однако он нередко ошибался в тактических решениях. Командующий Британским экспедиционным корпусом, сэр Джон Френч, считал военного министра некомпетентным и иногда откровенно «безумным»; мало кто уже верил в «тактику Западного фронта». В начале 1915 года первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль внес предложение, призванное оживить британскую стратегическую инициативу. Военные действия на абсолютно новом фронте, подальше от сфер влияния Германии, сдвинут войну с мертвой точки, сказал он кабинету министров. А если этот новый фронт будет на море, то удастся избежать кошмарных потерь окопной войны. Черчилль советовал провести «операцию-амфибию» с использованием кораблей и солдат в проливе Дарданеллы, отделяющем Европу от Азии и находящемся под контролем Османской империи. Через захваченные проливы можно было бы переправлять британские и французские подкрепления русским; к тому же отряды союзников могли бы десантироваться на берег и захватить Константинополь. Поражение турок ослабило бы центральные державы материально и к тому же обеспечило бы безопасность принадлежащего Британии Суэцкого канала.

Ллойд Джорджу предложение понравилось, Асквит отнесся к нему скептично; Китченер колебался, затем согласился. Многие из сторонников плана пребывали в заблуждении, что Турция внутренне ослаблена. Черчилль поначалу считал операцию трудной и запрашивал значительные наземные силы, но Китченер убедил его, что флот справится едва ли не в одиночку. Однако, когда британцы и французы начали наступление в Дарданеллах в середине марта, Черчилля ждал один из сильнейших ударов за всю его карьеру. Османские мины потопили флот союзников, а их попытка вторгнуться на территорию империи была отбита. В конце апреля британско-французские и колониальные войска предприняли еще одну высадку с тем же результатом. Пока солдаты союзных войск оставались на побережье, турецкие солдаты окопались ничуть не хуже, чем их немецкие соратники на западе. Когда у союзных войск подошли к концу боеприпасы, им дали сигнал к отступлению. Сто двадцать тысяч британских солдат погибли, получили ранения или пропали без вести. Вести о поражении и размерах людских потерь буквально раздавили Черчилля.

После провала Дарданелльской операции английская пресса взъелась на правительство либералов и высшее командование британских войск. Военными операциями руководили очевидно бездарно: войскам требовались подкрепления, другая тактика и лучшее обмундирование. Кроме того, Западный фронт срочно требовал больше высоковзрывчатых боеприпасов, больше тяжелой артиллерии. The Times и Daily Mail агитировали за увеличение производства мощных снарядов. Лорд Нортклифф, владелец обеих газет, поддерживал предложение Ллойд Джорджа создать специальный отдел снабжения с ним — Ллойд Джорджем — во главе.

Тем временем в палате общин раздувала «снарядный скандал» ничем не сдерживаемая оппозиция. Лоу открыто атаковал правительство впервые с довоенных времен. Ирландская парламентская партия, со своей стороны, теперь, когда закон о самоуправлении был принят, не видела особых причин поддерживать либеральную администрацию. Когда Редмонд отозвал своих людей, правительство Асквита очутилось на грани катастрофы. Оказалось, что Грей ошибался насчет сроков войны, Черчилль — насчет военно-морских сил в Дарданелльской операции, а Китченер — насчет стратегии. В кабинете остался единственный министр, который все еще пользовался доверием, — Ллойд Джордж, при посредничестве которого состоялась сделка между профсоюзами и ведущими предпринимателями. Первые согласились на введение в трудовые коллективы на фабриках и в офисах четверти миллиона женщин, а также неквалифицированных или полуквалифицированных мужчин. Взамен канцлер гарантировал, что это лишь временная мера на период войны; он также обещал, что доходы от производства будут контролироваться — беспрецедентная уступка властей ради помощи профсоюзов. Ллойд Джордж явно проявлял готовность вмешиваться в военную экономику и в других случаях, хотя это противоречило его либеральным принципам. Он ввел пошлины на ввоз товаров, повысил налоги, укрепил банки Сити, допустил рост государственного долга и принял на себя управление фабриками, не вырабатывавшими квоты по снаряжению.

Репутация премьера падала, репутация канцлера росла. Ллойд Джордж проявлял инициативу, которой не хватало Асквиту, и дружественная первому пресса всячески подчеркивала контраст. Газеты критиковали главу правительства за то, что он неохотно берет ответственность и власть, необходимые стране в военных условиях, а также намекали на его пристрастие к бренди. Друзья утверждали, что алкоголь, наоборот, проясняет сознание Асквита, однако вид вялого и заторможенного премьер-министра в палате общин не внушал доверия — ни журналистам, ни стране в целом. Репортеры видели в Поддатом фигуру, пережившую свой век, чей талант к примирению сторон и природная осторожность не имели применения в новом мире. Мировая война XX века требовала других лидеров. Будущее принадлежало таким людям, как Ллойд Джордж, способным на решительные, действенные экспромты и эффектные общественные жесты, умеющим через прессу донести свои идеи до всего народа. Пока рядом стоял Нортклифф, канцлер был непобедим.

Посоветовавшись с газетным магнатом и потенциальными партнерами с оппозиционных скамей, Ллойд Джордж выступил с заявлением: «Мы должны создать коалицию». Его прагматическая часть видела все преимущества правительства, сформированного без прочных привязок к партиям, личностям или идеям. Это дало бы ему свободу маневра, не ограниченную присущей либералам иерархичностью и их традиционными принципами. Корни канцлера уходили в либеральный нонконформизм, но он явственно ощущал шаткость этой политической силы. Юнионисты Лоу, в свою очередь, не желали в одиночку нести ответственность за военные поражения за рубежом и тяготы жизни внутри страны. Перспектива введения обязательной военной службы и пищевых пайков представлялась весьма вероятной, и они полагали, что народ спокойнее примет эти меры от коалиционного правительства, чем от тори-юнионистского.

Ллойд Джордж выбрал момент безупречно. Люди ужасно устали от вестей с бесконечной, бессмысленной бойни и военных неудач, а после появления в небе над Лондоном немецких цеппелинов общество оказалось на грани истерики. Народ жаждал перемены в судьбе и умелого руководства, а одобрение либералов в нижней палате и на Флит-стрит[34] сходило на нет. Асквит неохотно согласился на формирование коалиции, и в конце мая 1915 года либеральное правительство ушло в отставку.

* * *

Асквит стоял во главе коалиции, но только формально. Он являлся на заседания кабинета министров с минимальным набором предложений и, как правило, откладывал решения по ним же. Ллойд Джордж, реальный лидер на посту министра снабжения, получил единоличную власть над всеми внутренними делами и координировал все аспекты социальной и экономической жизни. Влияние соратников Асквита подрывалось присутствием в кабинете ведущих юнионистов — Лоу, Бэлфура, Остина Чемберлена и Эдварда Карсона. Артур Хендерсон, сменивший Макдональда на посту главы Лейбористской партии, получил должность министра образования, и еще двое членов парламента от лейбористов вошли в состав кабинета в течение последующих месяцев. Лейбористы придавали кабинету «подлинно» общенациональный вид и заодно меняли его социальный состав. Назначения эти свидетельствовали, что лейбористы не просто партия протеста, но движение, готовое к правительственной деятельности. В военной иерархии тоже произошли перестановки. Черчилля понизили до канцлера герцогства Ланкастер[35], отчасти из-за фиаско в Дарданеллах, но также чтобы ублажить Лоу, смотревшего на этого предателя консерваторов как на неуравновешенного авантюриста.

Перед новым правительством стояли старые проблемы: отсутствие убедительной военной стратегии, дефицит человеческих и материальных ресурсов на фронте, необходимость перестроить экономическую и социальную жизнь в стране в соответствии с нуждами военного времени. За последние два пункта умело взялся Ллойд Джордж: он нанял штат предпринимателей, обеспечивших войскам все увеличивающийся поток снарядов, танков и пулеметов. За то время, пока Ллойд Джордж возглавлял Министерство снабжения, производство среднекалиберных орудий увеличилось на 380 %, а тяжелых — на 1200. Министр также назначил «контролеров» в логистике, пищевой и угольной промышленности и найме рабочих, причем все они очень хорошо разбирались в своих областях. Выведенная им новая порода администраторов расширила роль государства во всех секторах экономики и множестве аспектов гражданской жизни. Они брали на себя руководство фабриками, вводили строгие регламенты, новые производственные методы, трудовые повинности и усиливали подвижность рабочей силы. В то же время они умасливали профсоюзы, сокращая рабочий день, улучшая условия труда и поддерживая высокий уровень заработков. Ллойд Джордж без труда убедил юнионистскую часть правительства в неизбежности таких уступок; Лоу осознал: профсоюзы — «единственное, что стоит между нами и анархией».

Ллойд Джордж и его люди контролировали производство и распределение продуктов питания, металлов и химикатов. Они также направили значительные суммы на научно-технические исследования и на изучение управленческих и производственных процессов. Казалось, теперь центральное правительство контролирует все. Бюрократическая машина разрослась, но лишь с целью повысить эффективность. Быстро увеличивались государственные расходы, а заодно и прямые налоги с населения. Число граждан, выплачивающих подоходный налог, поднялось с одного до восьми миллионов, причем те, кто больше зарабатывал, больше и платил. И народ принял нововведенную систему жесткого прогрессивного налогообложения.

Произошла экономическая, социальная и политическая революция. Газеты трубили о «военном социализме» и преображении правительства, где деловые люди и профессионалы вытеснили богатых, получивших частное образование общественных деятелей. Впервые в истории многие люди из низов среднего класса и трудящихся слоев почувствовали, что их ценят и вознаграждают: зарплаты росли, бедность снизилась, а лейбористское движение признали неотъемлемой частью экономики и общества. И это чувствовали не только мужчины, но и множество получивших работу на вновь созданных оборонных фабриках женщин. Англичанки не просто участвовали в великой патриотической борьбе, но и ощущали себя частью государственного дела, устроенного на куда более равноправных условиях, чем все, что им приходилось видеть до сих пор. Нация и впрямь начала напоминать истинное сообщество, основанное на принципах общего блага. «Англия порвала с прошлым, — писал историк У. Х. Доусон, — и, когда настанет день мира, мы обнаружим себя в совершенно переменившейся обстановке».

13

Солдаты поневоле

Политика коалиции привела к благоприятным результатам внутри страны, но за границей Англию преследовали сплошь неудачи. После катастрофы в Дарданеллах никто больше не планировал открывать новый Восточный фронт; а поскольку перспектива морского сражения не приближалась, правительство и командование видели Западный фронт единственным жизнеспособным вариантом — вот только он оказался совершенно нежизнеспособным. Поскольку французы помогали Британии в проливах, Китченер чувствовал себя обязанным поддержать их планы наступления против немцев осенью 1915 года. Битва при Лоосе стала одной из крупнейших британских атак и одной из наименее успешных. Ценой жизни 50 000 британских солдат командование не купило ни пяди земли. Единственным свидетельством того, что «некоторые дивизии на самом деле добрались до немецких окопов», докладывал один из командиров во время сражения, служили «их тела, висящие на колючей проволоке».

После этой кровавой бойни призывы Китченера добровольно вступать в армию участились и приобрели истерический характер. Однако, когда на них не последовало сколько-нибудь бодрого ответа, Асквиту пришлось рассматривать перспективу введения обязательной воинской повинности. И ему, и лорду Бэлфуру эта идея была ненавистна, а Лоу и Ллойд Джордж относились к ней вполне благосклонно — яркая иллюстрация различия между «старыми» и «новыми» политиками внутри кабинета. Новые люди полагали, что обязательная военная служба покажет и союзникам, и врагам, что Британия «настроена всерьез». «Мы должны драться до конца», — заявил Ллойд Джордж, для которого изначально цель противостояния заключалась в устранении «германской угрозы». Асквит же в принципе ненавидел войну, и его старший сын сражался в окопах, а потому премьер склонялся к соглашению с Германией.

Недостаток добровольцев и давление внутри кабинета министров со временем вынудило Асквита предпринять меры в этом направлении, но даже и тогда он действовал с привычными предосторожностями. Его Закон о военной службе, принятый в январе 1916 года, вводил обязательную воинскую повинность для холостяков и бездетных вдовцов, женатых мужчин он не касался. Придерживаясь такого среднего курса, Асквит умудрился примирить большую часть своего разномастного кабинета. Однако через несколько месяцев события потребовали, чтобы военнообязанными стали и состоящие в браке, и Асквиту пришлось внести в закон соответствующие поправки. Расширение военной обязанности означало, что государство теперь контролирует жизнь и смерть всего мужского населения; добровольческую «армию Китченера» сменили солдаты поневоле. К тому же в результате призыва фабрики в Англии лишились сильных мужчин, на их место пришли женщины и менее крепкие рабочие.

Обязательная военная служба не распространялась на Ирландию, что указывало на крайне неопределенный статус страны в Соединенном Королевстве. Правительство понимало, что ирландцы не примут насильной отправки всех взрослых мужчин на защиту островов или Британской империи вообще; сама идея призвать ирландцев «освободить маленькую католическую страну Бельгию» от иностранного агрессора была вызывающе ироничной. Подавляющее большинство представителей Ирландской парламентской партии в Вестминстере вообще проголосовали против закона. Тысячи ирландцев, как католиков, так и протестантов, вступили в армию сразу после объявления войны в августе 1914 года. Впрочем, пойти добровольцем на «короткую и славную» войну в 1914-м — это одно, а всеобщая военная повинность, насажденная британским правительством в 1916-м, — совсем другое.

В 1914 году лидер ИПП Джон Редмонд призывал членов Ирландских добровольческих сил записываться в войска, аргументируя идею тем, что их жертва ускорит введение принятого либералами закона о самоуправлении. И большинство откликнулось на его призыв к оружию, однако около 12 000 отказались. Эти люди утратили веру в готовность и способность британского правительства выполнить свои обещания и ввести в стране самоуправление, да и в любом случае им хотелось большей автономии, чем предусматривал либеральный закон. Они как раз считали, что мировая война дает им уникальный шанс воплотить в жизнь мечту о независимой Ирландской республике. «Английские проблемы, — говорили они, — это ирландские возможности».

В понедельник 24 апреля 1916 года небольшая группа «Ирландских добровольцев» вместе с солдатами Ирландской гражданской армии подняла восстание в Дублине. Они захватили часть административных зданий, включая Главпочтамт, над которым водрузили флаг Ирландской республики. Патрик Пирс, один из лидеров восстания, зачитывал «Прокламацию к народу Ирландии» дублинским прохожим. Он провозглашал «право ирландского народа на владение Ирландией» и добавлял, что новая республика «гарантирует религиозную и гражданскую свободу, равные права и равные возможности».

Пирс призывал своих ирландских братьев и сестер восстать, но мало кто из дублинцев пожелал вступить в борьбу. Одни полагали, что смысла в мятеже нет, поскольку закон о самоуправлении уже принят, и неважно, что дата его воплощения в жизнь так и не определена. Другие считали восстание актом сомнительного оппортунизма, учитывая, что около 20 000 ирландцев воевали на фронте. И почти все жители Дублина предрекали провал миссии. Разница во взглядах среди «Ирландских добровольцев» привела к тому, что лишь 1500 человек участвовало в мятеже, причем от планов поднять общенациональное восстание пришлось отказаться и ограничиться лишь столицей. Восставшим не хватало оружия: британский флот перехватил судно, доставлявшее в Дублин вооружение.

Британское правительство решило, что пули и бомбы будут эффективнее, чем блокада Главпочтамта. Тяжелая артиллерия открыла огонь с территории Тринити-колледжа и с патрульного судна в русле реки Лиффи, превратив пару квадратных километров вблизи почты в груду щебня. После нескольких дней обстрела и ожесточенных уличных боев, в которых погибло 200 солдат и 250 мирных жителей, восставшие сдались. В Ирландии восстановили британское управление и ввели военное положение; главные посты в администрации страны заняли офицеры. Почти 200 мятежников предстали перед военными судами, позже квалифицированными как незаконные, поскольку проходили они втайне и велись теми же командирами, которые руководили расправой с восставшими. Девяносто повстанцев приговорили к смерти, и пятнадцати, в том числе тем, кто не возглавлял восставших и не был повинен ни в одной смерти, приговор утвердили. Расстрельная команда казнила приговоренных в первые недели мая 1916 года.

Эдвард Карсон аплодировал драконовской реакции правительства. Он заявил в палате общин, что восстание «следует подавить мужественно и решительно, так чтобы этот пример предотвратил его повторение». Редмонд поначалу также поддерживал казни, но позже забеспокоился, что они подорвут доверие народа к конституционному национализму, и уговаривал Асквита прекратить расстрелы. Премьер-министр постепенно склонился к мысли, что «значительное количество» смертей может «посеять семена долгосрочных проблем», и приказал остановиться.

Сделанного не воротишь. Национальное движение в Ирландии становилось все более радикальным. «Ибо мнил, что выхода нет, и приходится корчить шута, — писал У. Б. Йейтс в своем стихотворении «Пасха 1916». — Но уже рождалась на свет грозная красота»[36]. Те же самые ирландцы, которые к самому восстанию отнеслись безразлично, неопределенно или враждебно, возвели казненных повстанцев в статус мучеников. Одних возмутили бесчеловечные казни, других тронуло «самопожертвование» мятежников. Бомбардировка Дублина, рассказы об учиненных британскими войсками зверствах во время подавления восстания и скорый суд британских властей без особого следствия — все это вместе внушило отвращение к колониальному правлению в Ирландии. А замаячившая перспектива введения поголовной военной повинности еще больше подогрела националистические настроения. Не поддержанная народом, очевидно бесплодная и в общем-то символическая революция преуспела в одном — в пробуждении ирландского национального духа. Вскоре на выборах все плоды радикализации пожнет ультранационалистическая политическая партия Шинн Фейн; теперь они, а не ИПП будут представлять интересы Ирландии.

Казни повстанцев также вызвали гнев и у прогрессивной части английского общества. Один из либеральных членов парламента требовал, чтобы ирландцев не могли больше приговорить к смерти без гражданского суда; другой призывал судить тех, кто первыми завез в Ирландию оружие с молчаливого согласия тори-юнионистов, то есть — ольстерских лоялистов, ведь именно та партия ружей повлекла за собой вооружение «Ирландских добровольцев» в 1914 году. Асквит ответил на критику тем, что поручил Ллойд Джорджу устроить сделку между лоялистами и ИПП с целью немедленно реализовать закон о самоуправлении. Используя все свое обаяние и искусство, Ллойд Джордж уговорил Редмонда, Карсона и Бэлфура согласиться на план, при котором шесть графств Ольстера исключались из закона о самоуправлении до конца войны, и обещал пересмотреть договоренности, когда страсти улягутся. Сделка, однако, провалилась, когда тори в кабинете министров потребовали не временного, а постоянного исключения графств, и Лоу вышел из переговорного процесса. Добиться компромисса в правительстве не получилось; Асквит чувствовал, что ничего не может сделать, — так что ничего и не было сделано. Ирландией по-прежнему управляли из Вестминстера, а националистические настроения там неуклонно росли.

* * *

Как раз во время Пасхального восстания 1916 года до Англии докатились вести о том, что атака русских на Восточном фронте провалилась. Другие новости были не лучше. В конце мая немецкие военные корабли атаковали британский Гранд-Флит[37] у побережья Северного моря, возле датского полуострова Ютландия. Германское судно Lützow, несмотря на двадцать четыре прямых попадания в него, потопило немало британских кораблей, включая Invincible («Непобедимый»), около 6000 моряков погибло. Когда вести об этом достигли Англии, народ был шокирован и подавлен. Сразу после сражения кайзер похвастался, что теперь «Трафальгарское заклятие снято», но все оказалось не так уж однозначно. Тщательный анализ битвы показал, что и немцы понесли большие потери, а кроме того, не достигли ни одной из двух намеченных целей: получить доступ к Соединенному Королевству и Атлантике и подорвать мощь британского флота. С этих пор Германия ограничивалась подводными атаками на суда, направляющиеся в британские воды или курсирующие рядом с ними, — стратегия, которая имела судьбоносное значение для исхода войны.

Тем временем бесконечные и безрезультатные стычки на Западном фронте подорвали силы обоих противников. Количество смертей невозможно было ни осознать, ни стерпеть. Жертвами первого же дня битвы на Сомме (1 июля 1916 года) стали почти 60 000 британских солдат, из которых 20 000 погибли, — это самые тяжелые потери в отдельно взятом бою за всю военную историю. «К концу этого дня, — писал поэт Эдмунд Бланден, — обе стороны увидели в горестной скорописи искореженной земли и убитых людей — тупик. Дороги нет. Никто не победил, и никто не мог победить в этой войне». Сражение, продолжавшееся еще четыре месяца, не принесло результатов. Союзники продвинулись внутрь оккупированной немцами территории на шесть миль, но те вновь окопались и продолжили защищать свои новые позиции. Какую же цену пришлось заплатить за столь мизерное продвижение? Мы говорим о самой кровавой битве в истории — 350 000 убитых и раненых британцев, более миллиона жертв с обеих сторон. Неудивительно, что именно Сомма стала символом грязи, крови и бесплодности, характерных для войны на Западе.

Бесконечная бойня заставляла британских бойцов задаваться вопросом, за что они вообще воюют. Французы защищали родную землю, но при чем здесь британцы? Много вопросов было и к командующей армейской верхушке. Есть ли какой-то смысл (кроме собственно кровавой резни) в этой их тактике, когда немецкие пулеметы срезают британских рядовых ряд за рядом?

Критика военного руководства порой облекалась в одежды поколенческого антагонизма, но чаще всего питалась межклассовым конфликтом. Писатель Дж. Б. Пристли, получивший на Западном фронте пулевое и осколочное ранения и переживший газовую атаку, сокрушался, что «британская армия никогда не воспринималась как единый гражданский организм, [а] вела себя так, будто маленькой группе офицеров-джентльменов все еще предстояло сделать солдат из этих сбежавших из дома сыновей младших садовников и прочих нищебродов… Традиции господ офицеров убили большинство моих друзей». Классовые противоречия, с которыми столкнулись бойцы на фронте, окажут сильное влияние на послевоенную политическую и социальную жизнь.

В книгах авторов-офицеров также много мощной критики войны и живое описание существования в окопах Западного фронта. В стихах Уилфреда Оуэна невинные солдаты умирают, «задыхаясь» и «захлебываясь» ради пустых патриотических лозунгов вроде: Dulce et decorum est pro patria mori[38]. На страницах автобиографии Роберта Грейвза «Со всем этим покончено» (1929 год) над ничьей землей по-прежнему звучат голоса рядовых: «Мы не трусы, сэр. В нас достаточно храбрости. Просто мы все мертвы на хрен».

* * *

Ллойд Джордж возмущался отсутствием какого-либо прогресса на фронте и намеревался играть более видную роль в принятии стратегических военных решений. Возможность представилась ему летом 1916 года, когда корабль его величества Hampshire подорвался на немецкой мине и среди утонувших оказался Китченер. Став новым военным министром, Ллойд Джордж выпустил несметное количество приказов генералам, невзирая на их протесты против «вмешательства гражданских»; предложение своих коллег-либералов о мирных переговорах с Германией он решительно отверг. И даже масса новых обязанностей не помешала энергичному министру плести закулисные интриги, периодически скармливая прессе свои сожаления о том, как не хватает премьеру Асквиту видения, энергичности и дарования.

Осенью 1916 года военный министр сообщил своим политическим союзникам о необходимости реорганизации. Он предложил создать небольшой военный совет, «свободный от “мертвой руки” Асквитовой инертности», который предполагал сам и возглавить. Потрясенный премьер-министр отверг план. Прежде чем сделать следующий ход, Ллойд Джордж посоветовался с Лоу и Карсоном и выяснил, что они склонны поддержать скорее его, чем Асквита; их реакция вселила в него уверенность, и он подал в отставку. В последующие недели происходило много дискуссий между Ллойд Джорджем, Асквитом и юнионистами, но, когда к компромиссу прийти так и не удалось, Асквиту ничего не оставалось, кроме как уйти с поста. Сформировать кабинет поручили Лоу, но он отказался, поскольку либералы не вошли бы в него. Тогда король обратился к Ллойд Джорджу.

Монарх обвинил валлийца в использовании шантажа во время конфликта, Черчилль же прямо заявил, что на самом деле тот попросту захватил власть. Пусть и то и другое — преувеличения, но Ллойд Джордж, без сомнения, проявил безжалостность и определенно несет главную ответственность за вынужденный уход Асквита. Покидая резиденцию на Даунинг-стрит, Асквит сравнивал себя с Иовом, ветхозаветным патриархом, который безвинно терпит ужасные страдания. Английское общество сочувствовало изгнанному премьеру, недавно потерявшему на фронте старшего сына. И все же большинство, вероятно, разделяло мнение Дугласа Хейга, командующего британскими войсками: «Мне лично очень жаль старого доброго Поддатого. Однако сейчас, полагаю, требуется меньше слов и больше дела».

Большинство либералов, рядовые члены парламента в Лондоне и на юге страны старались утешить Асквита в его горестях. Партии теперь досталась роль официальной оппозиции коалиции Ллойд Джорджа, хотя критиковать ведение войны, которую сами же и начали, было как-то не с руки. Все, что их объединяло, — это верность принципу laisser-faire в экономике и неприязнь к «неизлечимым порокам характера» нового премьер-министра, как выразился Асквит. Нонконформисты и провинциальная часть партии вместе с горсткой членов парламента, включая Черчилля, поддержала Ллойд Джорджа. Со временем к этой «горстке» присоединятся многие либералы в палате общин.

* * *

Таким образом, Либеральная партия раскололась на две части, как это произошло тридцать лет назад по вопросу самоуправления в Ирландии. В этом случае, однако, схизма оказалась роковой. В отличие от либералов Гладстона 1880-х либералам Асквита недоставало внятного политического кредо и устойчивой социальной базы. Нонконформизм как идеология уже утратил популярность в народе, а проблемы свободной торговли, экономики без вмешательства государства или ирландское самоуправление сейчас не имели значения. Суть социальной и политической борьбы в первой половине XX века сводилась к противостоянию капитала и труда, и ни одна из этих сторон не рассматривала либералов как своих защитников. Для рабочих путеводной звездой теперь служила партия лейбористов, а крупные финансисты и промышленники все больше смотрели в сторону консерваторов. Однако партия старой Англии тоже менялась в соответствии с меняющимися временами, вбирая в себя и продвигая новых людей с новыми идеями — таких, как Лоу или Болдуин. К тому же они обладали куда более мощными финансовыми ресурсами, чем либералы, не говоря уже о лучших связях с социальной элитой и прессой. Кроме того, сама избирательная система в Британии способствовала четкому разделению двух ведущих партий с противоположными программами. Третьей, меньшей по численности партии с более текучей повесткой, всегда суждено было иметь слабое представительство в парламенте.

За исключением, собственно, Ллойд Джорджа, либералы в новый коалиционный военный кабинет не вошли. Среди чиновников пониже рангом также преобладали юнионисты, поскольку Бэлфур получил пост министра иностранных дел, а Карсон обосновался в адмиралтействе. Лоу стал лидером палаты общин, а заслуженный тори лорд Керзон возглавил верхнюю палату. За вычетом премьера, единственным признаком того, что правительство «коалиционное», а не чисто юнионистское, служило присутствие в кабинете лейбориста Хендерсона. По сути, Ллойд Джордж оказался этаким президентом без партии. Он умело руководил кабинетом и деятельностью своих министров, многие из которых получили назначения как друзья премьера из делового мира.

Эта система дала Ллойд Джорджу возможность контролировать абсолютно все внутри страны, и довольно многое в делах войны. «Он нажимал на рычаги, — писал один правительственный служащий, — и в движение приходили Вестминстер, Флит-стрит, партийные кабинеты, городские и деревенские советы и избирательные кабинки». Черчилль, занявший в правительстве должность министра вооружений, с энтузиазмом воспринял деспотизм премьера, лидеры юнионистов же смирились с ситуацией, поскольку она давала им власть без особой ответственности. «Если этот выдающийся беспринципный человечек желает быть диктатором, — говорил Бэлфур, — пусть будет». В течение последующих месяцев Лоу и Ллойд Джордж станут успешными деловыми партнерами, несмотря на разительный контраст характеров.

Король входил в число многих, обвинявших Ллойд Джорджа в двуличии, и этим претензии монарха к своему премьер-министру не ограничивались. Ллойд Джордж регулярно пренебрегал ответами на письма короля и не всегда являлся на зов из Букингемского дворца. Человек, поднявшийся до политических вершин исключительно благодаря собственным достоинствам, мог относиться к наследственной монархии только с презрением; ему доставляло удовольствие обращаться с королем «гнусно» (эпитет самого Георга V). Так произошла еще одна революция военного времени: политик из среднего класса ставит в неловкое положение особу королевской крови. Репутация Ллойд Джорджа как «человека из народа» еще больше укрепилась, когда на три министерские должности в коалиционном правительстве он пригласил лейбористов.

Ллойд Джордж описывал свое правительство как коалицию «ради победы в войне». Он использовал ужасы военных действий во Франции как аргумент для продолжения войны, заявляя, что «преступники» должны быть «наказаны». Это его послание подхватил давний и преданный соратник лорд Нортклифф, а вместе с ним Макс Эйткен, владелец Daily Express. Эйткен, сыгравший немалую роль в деле смещения Асквита, вскоре получит титул, станет бароном Бивербруком и займет пост министра информации в правительстве. Благодаря пропаганде Ллойд Джорджа страна продолжала поддерживать войну, хоть и с неохотой.

Премьер-министр же намеревался «поднять рейтинг» войны, отправив врага в «нокаут». Он считал, что любая миссия выполнима: британские войска способны и взять Иерусалим, и помочь итальянцам разбить Австро-Венгрию, и даже добиться никак не достижимого прорыва во Франции. Чтобы добиться этой последней цели, Ллойд Джордж снял все английское высшее командование, преимущественно некомпетентное, и отдал британские части под командование Робера Нивеля, французского генерала. Тем не менее следующее наступление под Аррасом в апреле 1917 года оказалось ничуть не более результативным и ничуть не менее кровавым, чем предыдущие.

Однако в это же время произошло событие, которое со временем оказало решающее влияние на исход войны. Предыдущие несколько месяцев немецкие субмарины без разбора вели сплошной огонь по любым судам, заходящим в британские воды, надеясь блокировать острова и вынудить голодную страну сдаться. Жертвами этой стратегии стали несколько затопленных ими кораблей Соединенных Штатов. В итоге американцы так разозлились, что 17 апреля объявили Германии войну. Появилась надежда, что Штаты склонят чашу весов на сторону союзников, хотя доставка американского вооружения и отрядов заняла бы несколько месяцев.

Однако один союзник прибыл, а другой убыл. В России власть перешла к Временному правительству. Поначалу Ллойд Джордж приветствовал падение дома Романовых и хотел выставить войну в новом свете — как борьбу между либеральными «демократическими» союзниками и автократическими центральными державами. Однако новое правительство не испытывало никакого энтузиазма насчет военного крестового похода и предложило мир без аннексий и компенсаций.

Еще один удар по намерениям Ллойд Джорджа нанес в апреле лидер большевиков Ленин: он прибыл в Петроград на поезде, груженном немецким оружием, чтобы выступить против империалистической войны. «Война, — заявил он, — ведется за раздел колоний и право грабежа чужой территории; воры поссорились — и ссылаться на поражение одного из воров, чтобы идентифицировать интересы всех воров с интересами нации или отечества — бессовестная буржуазная ложь». Эту точку зрения охотно восприняли в России, а также и голодный рабочий класс в Европе. В последующие месяцы большевики под руководством Ленина обретут всевозрастающую силу и в ноябре возьмут штурмом Зимний дворец, где заседало Временное правительство, и установят советскую Республику. Как глава первого в мире социалистического государства, Ленин прекратит участие России в войне, подписав мирный договор с Германией.

* * *

Пока в России разворачивалась революция, на Западном фронте было без перемен. Ожидаемое в скором времени прибытие американских войск вселило некоторую уверенность в фельдмаршала сэра Дугласа Хейга, но в то же время подтолкнуло его закончить операцию до того, как американцы доберутся до Франции, — без сомнения, ради большей личной славы. Хейг проникся уверенностью, что британцы смогут отбить Ипр, продвинуться на бельгийское побережье и ускорить падение немецкого фронта. Ллойд Джордж предостерегал его от самонадеянных и поспешных мер, но Хейг уговорил сомневающихся министров, и в июле 1917 года началась новая кровопролитная битва — при Пашендейле. Когда первая британская атака захлебнулась, Хейг не прервал операцию, как обещал; он по-прежнему верил в «грандиозный» прорыв.

Битва длилась весь август, сентябрь и октябрь без малейшего прорыва. Непривычно ранние дожди и огромное количество орудий и лошадей на местности превратили поле боя в смертоносную трясину, поглотившую тысячи солдат. В «Сражении в грязи» пострадало около 300 000 человек с обеих сторон, и вновь союзники почти ничего не добились. Пашендейл в итоге был взят канадскими войсками в ноябре, но о решительной победе речь не шла.

К концу 1917 года перспектив победы никто не видел. Из-за блокады Британии немецкими подлодками запасы пшеницы подходили к концу, пришлось ввести продуктовые пайки. Наводящие ужас цеппелины вновь появились в небе над Лондоном, а за ними подоспели и аэропланы Гота. 300 000 жителей столицы каждую ночь укрывались в метро, пока немецкие бомбардировщики обрушивали на город ливень снарядов. В обществе послышались призывы к мирному урегулированию вопросов с Германией; голоса ратующих за мир теперь звучали не тише провоенных пропагандистских криков. Многие лейбористы хотели последовать примеру России и заключить мир с Германией, а Хендерсон вышел из коалиции в знак протеста против слабого взаимодействия правительства с европейским социализмом. Даже среди юнионистов ратная бравада пошла на спад; один из лидеров партии предупреждал, что «продолжение [войны] приведет к разрушению всего цивилизованного мира».

* * *

На четвертый год войны решительно вся Англия утратила энтузиазм в отношении военных действий. А весенние события 1918 года еще больше омрачили настроения. Германская армия, получив подкрепление в виде солдат, освободившихся на Восточном фронте в результате заключения мира с Россией, решила воспользоваться численным перевесом и перейти в массивное наступление, пока к союзникам не присоединились американцы. План генерала Людендорфа состоял в том, чтобы прорвать линию обороны и напасть на окопавшегося противника с тыла. Операция поначалу увенчалась большим успехом — немцы одолели британцев на Сомме и продвинулись на 60 километров к Парижу. Отступающие союзники очутились в отчаянной ситуации.

До прибытия подкреплений из Штатов оставалось еще несколько недель, и Ллойд Джордж срочно нуждался в людях. Его военное правительство решилось на введение обязательной военной службы для ирландцев, в обмен обещая националистам немедленную реализацию закона о самоуправлении. Однако мало кто в Ирландии поверил посулам премьера, и многие возмутились, что он поставил самоуправление в зависимость от всеобщей воинской повинности. Разгорелись националистические настроения: ведущие политики из Шинн Фейн и иерархи католической церкви пообещали «друг другу сопротивляться введению военной обязанности всеми самыми эффективными средствами, имеющимися в их распоряжении». Ничуть не утративший присутствия духа Ллойд Джордж все равно провел новый закон, а ведущих членов Шинн Фейн взял под стражу по сфабрикованным обвинениям в сговоре с Германией. Аресты не на шутку разожгли националистические страсти в Ирландии, и попытки британской администрации провести воинский набор по новому закону буксовали.

Так и не дождавшись подкреплений из Ирландии, союзники тем не менее смогли выстоять на Западном фронте до прибытия американских солдат в начале лета 1918 года. Около полутора миллионов бойцов прибыли во Францию, и каждый день на Западный фронт направлялось 10 000 человек. Усиленные американским контингентом, союзники перешли в контрнаступление и изгнали противника со всей отвоеванной им весной территории. В первый же день битвы при Амьене в начале августа союзные войска продвинулись на 11 километров; Людендорф назвал этот день «черным для германской армии».

Пока немцев гнали обратно по Франции, до них дошли вести, что на востоке потерпела поражение турецкая армия, и союзникам открыт путь в Австро-Венгрию. Немецкие солдаты начали массово сдаваться и дезертировать, а население Германии, оказавшееся перед угрозой голода, потребовало прекращения конфликта. Политики осознали, что война проиграна. Немецкие генералы хоть и неохотно, но тоже признали поражение, однако ответственности за него на себя не взяли, эксплуатируя миф о политиках, «воткнувших им нож в спину» своим принуждением к миру. Кайзер отрекся от престола, была провозглашена Веймарская республика, Австро-Венгрия развалилась на множество отдельных государств.

11 ноября 1918 года германское командование подписало договор о прекращении огня. Этот документ завершал глобальный конфликт, длившийся больше четырех лет, унесший жизни 18 миллионов человек, оставивший 23 миллиона серьезно раненными и еще много миллионов больными и бездомными. Война стоила небывалого напряжения в экономической, социальной и культурной сферах стран-участниц. Один английский солдат, которому повезло вернуться с фронта домой, описал эту бойню как «суицид западной цивилизации».

14

Женский полк

Война прекрасно показала, что женщины отнюдь не пассивны от природы и их полу вовсе не присуща роль «домашних ангелов». К тому же они продемонстрировали свою полную пригодность для «мужской работы»: к 1918 году женщины трудились в магазинах и офисах, в трамваях и на поездах, в банках и школах. Они спускались в шахты, водили автомобили и обрабатывали землю. Они занимали государственные должности и работали на фабриках; сотни тысяч были заняты на государственных оружейных заводах. Многие работницы оборонных предприятий покинули родной дом и жили в съемных квартирах или специально построенных общежитиях рядом с производством, обретя таким образом физическую и экономическую свободу от родителей или работодателей. И пусть их заработки не дотягивали до жалованья коллег-мужчин, теперь они получали в два раза больше, чем в довоенный период. Впервые за всю историю в карманах у представительниц рабочего и низов среднего класса — как замужних, так и незамужних — завелись собственные деньги.

Кроме того, во время войны почти 60 000 женщин ушли добровольцами в Женский вспомогательный корпус. Они служили клерками, механиками, медсестрами и рабочими военных заводов в Британии или отправлялись на Западный фронт в качестве поваров и медицинского персонала. Этими войсками руководила врач Мона Чалмерс Уотсон, считавшая, что они являют собой «авангард женского движения», ослабивший гендерный барьер. На внутреннем фронте стал привычным «военно-рабочий тип женщины» — с коротко стриженными волосами, в комбинезоне и ботинках. С учетом специфики их труда и вызванного войной дефицита тканей приходилось одеваться просто и практично. Эдвардианские платья с рюшечками сменились короткими юбками, брюками и шортами. Вместе с новой работой, одеждой и свободой пришла и новая уверенность, на которой взросло стойкое неприятие старых порядков и нежелание к ним возвращаться.

Мужская правящая верхушка разливалась соловьями, восхваляя вклад женщин в победу. «Как мы смогли бы вынести войну без них? — вопрошал Асквит. — Исключая собственно бои с оружием в руках, едва ли найдется такая служба… где женщины не проявили бы себя наравне с мужчинами». Бывший премьер-министр объявил себя новообращенным адептом в борьбе за право голоса для женщин. По завершении военных действий многие политики согласились, что расширение избирательного права может стать «достойным признанием» их вклада в победу. В частных разговорах эти же люди излагали более прагматические соображения. Один либеральный пэр, полагая, что «обстановка после войны не может быть спокойной», опасался возобновления довоенных суфражистских волнений, «если мы откажемся даровать им право голоса». Закон об избирательном праве для женщин старше 30 лет, принятый в конце концов в 1918 году, означал победу как довоенных суфражисток, так и женщин, трудившихся во время войны.

Закон о народном представительстве предоставлял избирательное право более чем 8 миллионам британок, однако вряд ли можно счесть это достойной наградой за женский вклад в победу, что уж говорить об адекватном ответе на требования суфражистками полного избирательного равенства. Молодые женщины так и не получили права голосовать. А что до равенства с мужчинами, то гендерная пропасть благополучно сохранилась, поскольку это право распространили на всех мужчин старше 21 года и на военнослужащих старше 19 лет независимо от состояния. Женщина же старше 30 лет могла голосовать, только если она сама была главой домохозяйства или замужем за человеком, внесенным в местный реестр избирателей, владела собственностью или в качестве выпускницы в университетском избирательном участке. Расширение мужского избирательного права увеличило электорат на 5 миллионов человек и означало, что голоса женщин составляли всего 35 % от общего числа, несмотря на то что женщин было на 2 миллиона больше.

Закон о представительстве 1918 года задал тон всем послевоенным инициативам, касающимся женщин. Нововведения обещали заметные сдвиги вперед, но равенство так и оставалось недостижимым. Закон о запрете дисквалификации по половому признаку 1919 года и Закон о найме женщин, молодежи и детей 1920 года гарантировали, что женщин не будут увольнять просто потому, что они женщины; теперь они могли избираться в нижнюю палату парламента, поступать в университеты, становиться архитекторами и юристами. При этом им был закрыт доступ в Кембриджский университет и на Лондонскую фондовую биржу, а получение медицинских профессий строго ограничивалось.

Очень больно ударило по женскому движению увольнение 750 000 работниц тыловых фабрик: после этого процент занятых на производстве британок оказался меньше, чем до войны. Принятый в 1919 году Закон о восстановлении довоенной практики, по сути, снова превратил женщин в работников второго сорта — к большому облегчению преимущественно мужских профсоюзов, которые очень старались сохранить рабочие места для вернувшихся с фронта солдат. Равенство проповедовали многие левые — однако лишь для мужчин. Лейбористы по-прежнему оставались сугубо мужской партией, хотя фабричный труд перестал быть прерогативой мужского населения. Члены парламента от лейбористов хором с юнионистами и правой прессой обвиняли именно женщин во всплеске безработицы начала 1920-х годов. И мало кто вспоминал, что они «спасительницы нации».

* * *

В 1920-х годах нападки на женскую независимость продолжились. Законы, где женщины упоминались особо, имели выраженную тенденцию рассматривать их как жен и матерей и касались в основном материнства и вдовства. Запрет на брак, введенный для таких занятий, как государственная служба и преподавание, поставил многих женщин, во время войны занятых в этих сферах, перед выбором — работа или семья, причем им недвусмысленно намекали, что лучше избрать последнее.

Однако ветераны феминистского движения не дремали и защищали молодое поколение от подобной пропаганды. Британская писательница Ребекка Уэст объясняла своим младшим «сестрам»: «женщина, не понимающая, что в силу принадлежности к своему полу она живет в осажденном городе, просто дура, заслуживающая потерю всех привилегий (а она их непременно потеряет), завоеванных для нее более твердохарактерными сестрами». Под покровительством старой гвардии молодые женщины могли вести уверенный и независимый образ жизни, невзирая на гегемонию мужчин. Самоуверенность девушек этого десятилетия казалась современникам такой радикальной, что им дали особое прозвище: «флэпперы»[39]. В Викторианскую эпоху так называли несовершеннолетних проституток; в эдвардианской Англии термин применяли к девицам, обожавшим модные танцы. Послевоенная «флэппер» — это молодая, живая и сексуально раскрепощенная девушка. К началу 1920-х этот термин включал все вышеперечисленное и много больше: юность, пренебрежение к стереотипам, импульсивность, независимость, сексуальную неортодоксальность, гедонизм, самоуверенность, резвость, страсть к моде и подражание мужскому миру.

Мужчины средних лет произносили слово «флэппер» с интонацией сурового осуждения. Один доктор по имени Р. Мюррэй-Лесли в публичной лекции порицал «этот вид социальных бабочек… фривольных, безответственных, разнузданных, чуть не голых, джазующих “флэпперов”». Демография, однако, не помогала этой мужской критике: женщин теперь было больше, чем мужчин, особенно среди молодежи. Да и сам дух времени благоприятствовал флэпперам. В 1920-х годах молодежь стремилась залить алкоголем и затанцевать саднящие воспоминания о войне, а что до стариков, которые ввязались в эту мясорубку, то над ними насмехались, их игнорировали и критиковали. Молодые женщины гордо приняли новое прозвище и использовали его по отношению к себе и «сестрам».

Некоторая часть флэпперов происходила из низов среднего класса. Секретарши, официантки, журналистки, администраторы, учительницы и продавщицы усердно трудились днем и кутили по ночам. Многие из этих «карьеристок» вполне могли вести независимую от семьи жизнь. Их доходов редко хватало на отдельное от родителей жилье, но они настаивали хотя бы на отдельном ключе, чтобы самостоятельно возвращаться домой после «ночной гулянки». Однако взгляд писателей и журналистов 1920-х годов притягивали в основном эмансипе, происходящие из верхнего слоя среднего класса или высшего общества. Героиня романа Ивлина Во «Мерзкая плоть» (1930) Нина Блаунт, дочь состоятельного полковника, — прекрасный архетипичный пример. Когда ее спрашивают, не «возражает» ли она против соблазнения, она отвечает «да нет, это оченно даже приятно»[40]. Последовавший за этим диалогом сексуальный опыт, вероятно, оказался не слишком впечатляющим, если судить по сделанной позже Ниной ремарке: «Столько глупостей придумали об этой физической любви. По-моему, у зубного врача и то приятнее».

Секс был излюбленной темой разговоров среди флэпперов. «Мы говорим обо всем, — писала одна молодая дама в журнале Eve, — никакая эмоция и никакой опыт не кажутся нам невозможными или неприличными». Феминизм подпитывал и пробуждал подобное поведение. Феминистки 1920-х призывали сестер прибегать к контрацепции, чтобы избежать бесконечных родов, домашних обязанностей и нехватки средств. Контрацептивы также позволяли женщинам исследовать свое влечение, вкусы и потенциал удовольствия. Интеллектуалка Дора Рассел описывал секс как «вещь достойную, прекрасную и несущую женщинам наслаждение»: «даже без детей, даже вне брака», физическое удовольствие возможно для всех. Самой заметной фигурой этой пропагандистской кампании была Мэри Стоупс. Она основала в Лондоне клинику контроля рождаемости и распространяла знания о предохранении через свою книгу «Любовь замужем», ставшую бестселлером сразу после публикации в 1918 году. Стоупс призывала женщин смотреть на себя как на нечто большее, чем «пассивный инструмент [для удовлетворения] мужских потребностей» и исследовать сексуальное удовольствие как имеющее «высочайшую ценность» само по себе.

Эта революция свершалась без явно выраженной цели или идеологии, просто флэпперы на свой лад применяли феминизм на практике. Журналисты писали, что появляться без сопровождения на публике с мужчиной, а уж тем более встречаться с ним наедине для юной девицы абсолютно неприемлемо. При этом у них не хватало духу назвать вслух чудовищные последствия таких внебрачных связей: газеты писали о растущем количестве незамужних беременных женщин, используя эвфемизм «в определенном положении». Отцы предостерегали дочерей от опасностей блуда, пьянства и поздних гулянок. Девушек запугивали историями о том, что каждый четвертый лондонский таксист участвует в торговле людьми; пассажир не мог сбежать из салона такого автомобиля за неимением ручек на дверцах такси в салоне.

Презрев всю эту пропаганду, флэпперы вечерами отправлялись на улицы английских городов в поисках места, где можно потанцевать. Девушек из высшего общества и из верхних слоев среднего класса компаньонка или шофер привозили на занятия в отелях или на частные уроки, а их товарки с более низких уровней социальной лестницы шли пешком или ехали на трамвае на открытые уроки в городских ратушах. Под аккомпанемент фортепиано учитель помогал освоить фигуры самых популярных тогда танцев. Джайв, уанстеп, блэк-боттом, линди хоп, шимми, варсити драг и быстрый фокстрот — все они побывали на пике популярности за это десятилетие; а с 1925 года повсюду танцевали чарльстон, охарактеризованный одной возмущенной газетой как «уродский, дегенератский и негроидный».

Большинство новых танцев приходило из Соединенных Штатов и отличалось энергичностью, весельем и неформальностью. В отличие от довоенных вальсов блэк-боттом могли танцевать все — ни место, ни одежда не имели значения. Демократичные танцы для эры расцветающей демократии. Некоторые из модных движений привезли американские солдаты, ненадолго задержавшиеся в Англии после войны; другие молодежь заимствовала из американских фильмов, выходящих в прокат по всей стране. Их называли рег-танцами, поскольку они исполнялись под регтаймовые фортепианные мотивы или попросту джаз — ту музыку, которая и определила десятилетие. Самим словом «джаз» — а это креольский эвфемизм для секса — описывались многообразные музыкальные формы с синкопированным ритмом, периодическими импровизациями и свободным приподнятым настроением. Американские группы вроде Original Dixiland Juzz Band выступали в английском Palais de Dance[41], открытом в 1919 году на территории лондонского округа Хаммерсмит. За пределами Лондона специально построенные танцевальные клубы появятся чуть позже.

Флэпперы танцевали ночь напролет и на частных вечеринках. Хозяйка из высшего общества приглашала друзей, часто всего за несколько часов, и после ужина гости танцевали под регтайм. Если не удавалось раздобыть музыкантов, годился граммофон (к тому времени они стали существенно дешевле и компактнее); в отсутствие граммофона довольствовались радио. За происходящим на вечеринках присматривали компаньонки, известные как «танцевальные матери» (а на языке молодежи — «будильники» и «огнетушители»).

Другим центром притяжения танцевальной «тусовки» в тот период стали ночные клубы, открывавшиеся по всему Лондону, несмотря на регулярные преследования по Закону о защите королевства 1914 года. Этот акт, давший правительству на время войны широкие полномочия в отношении общества и культуры, позволял закрывать развлекательные заведения в случае, если они служили «аморальным» целям. Все это придавало ночным клубам флер незаконности, подкрепляемый сообщениями об оргиях, которые якобы происходили внутри. В андеграундных клубах (например, «43» на Джерард-стрит в Сохо, подверженного частым облавам полиции) флэпперы веселились с аристократической богемой, криминальными авторитетами, студентами Оксбриджа и знаменитыми спортсменами. Заведением владела великая и ужасная ирландка Кейт Мейрик — вплоть до того, как ее поймали с поличным на продаже алкоголя без лицензии и отправили в тюрьму на полгода. Нимало не смущенная этим, она, отсидев срок, открыла новый клуб со стеклянным танцполом — Silver Slipper, «Серебряный башмачок».

Ночные клубы предоставляли флэпперам и иные удовольствия — коктейли и сигареты. Впервые женщины курили на публике и даже выставляли это напоказ, используя нарочито длинные мундштуки. Коктейли же рассматривались многими как самое романтическое проявление эпохи; в моду по очереди входили «Мартини», «Манхэттен», «Бронкс» и «Белая леди». Некоторые заведения предлагали новый вид развлечений — кабаре, развлекательную программу с музыкой, танцами и песнями, причем артисты могли выступать как на сцене, так и перемещаясь между столиков.

Флэпперы не смогли бы танцевать излюбленные танцы, заниматься теннисом, кататься на велосипеде или на заднем сиденье мотоцикла в довоенных нарядах с кружевами, пуговицами и тугими поясами, стесняющими и дыхание, и движение. Простота, легкость и комфорт — вот что требовалось, и «маленькое черное платье» Коко Шанель (1926 год) недаром стало символом эпохи. Вместе с простотой пришла и дешевизна: платья теперь шились дома всего из какого-нибудь погонного метра материи, а если взять вискозу или искусственный шелк, то удавалось еще и здорово сэкономить.

Впервые в истории женщины стремились иметь мальчишескую фигуру: без выраженной талии, с плоской грудью и худыми бедрами и ягодицами. Не у всех получалось с легкостью добиться желаемой андрогинной внешности; многие флэпперы садились на диеты, прибегали к массажу, плаванию и гимнастике, другие же полагались на одежду, придающую им более подтянутый юношеский вид. Когда-то девушки туго затягивали корсеты, чтобы подчеркнуть бюст, теперь плотные лифы и бюстгальтеры сдавливали и уплощали грудь. Широкие, свободные цилиндрические платья, а также мешковатые штаны совершенно скрывали талию, а заодно и бедра. Надевая брюки, иные флэпперы как бы ссылались на униформу фабричных работниц военного времени; одежда служила способом выражения социальной и политической эмансипации. Заявляя об удовольствии, которое доставлял им секс и телесность вообще, флэпперы прибегали к другому стилю: короткие безрукавные платья, часто с глубокими вырезами спереди и сзади. На протяжении десятилетия юбки становились все короче.

«В период войны и социальной нестабильности, — писал один эксперт по моде, — женщины просто не могли устоять перед искушением подстричь волосы». На короткую стрижку часто водружали модную сенсацию эпохи — шлемоподобную шляпку-колокол, породившую десятки разновидностей, заполонивших магазины. Кто-то из флэпперов надвигал их очень глубоко, по самые брови, но девушки с макияжем, напротив, сдвигали их вверх, чтобы все видели тушь и карандаш вокруг глаз. Косметические трюки придавали девушкам необходимый для вечеринки вид: среди самых популярных числились «неземной» и «оголодавший». Флэпперы, предпочитающие образ маленьких хулиганистых девочек, красили губы в форме «лука купидона». Повсеместное использование косметики — еще один дерзкий жест эпохи; до войны макияж ассоциировался преимущественно с проститутками и актрисами.

С новой модой в одежде пришла и новая мода в языке. Выражая одобрение, флэппер могла сказать «джаз» (jazz), «пчелиные коленки» (bee’s knees; высший сорт) или «кошачье мяу» (cat’s meow; лапочка); негатив передавался эпитетами «викторианский» (Victorian), «душный» (stuffy) или «барахло» (junk). Занудные мужчины назывались «наволочками» (pillow cases), а молодые люди, которых любая девушка могла «одолжить» (borrow) на вечер, — «зонтиками» (umbrellas). Жадных до новых впечатлений женщин с восхищением именовали «печенюшками» (biscuits), а если девушка уводила парня у другой, то становилась «штрейкбрехером» (strikebreaker). В подобной лексике нетрудно уловить отзвуки самоуверенности и непочтительности молодых женщин послевоенной Англии.

15

Часы останавливаются

Закон о народном представительстве 1918 года так и не дал избирательное право всем женщинам, но тем его недостатки не исчерпывались. В нем также не довели до ума принцип «один человек — один голос» по месту проживания: около полутора миллионов мужчин из среднего класса могли проголосовать дважды, воспользовавшись университетским избирательным участком и участком по месту расположения их бизнеса. Закон не предусматривал пропорциональной системы выборов, вместо этого закрепляя старую мажоритарную формулу, по которой преимущество всегда на стороне «раскрученных» партий. Неизменность системы порождала чувство разочарования и крушения надежд среди английских избирателей. Какой смысл голосовать за предпочитаемую партию, если у нее нет никаких шансов на данном избирательном участке?

При всех этих недостатках избирательный закон 1918 года совершил революцию, увеличив электорат в три раза — до 21 миллиона человек. Большая часть мужчин из рабочего класса впервые получила свою долю общественных «акций» через право голоса. Как и в случае с женщинами старше 30 лет, избирательное право для мужчин низкого социального происхождения рассматривалось многими политиками как достойное вознаграждение за их огромный вклад в победу как в тылу, так и на Западном фронте. Заодно признавались статус и мощь, которых достигли профсоюзы и Лейбористская партия в военные годы, — прагматичная уступка политической элиты, опасавшейся возвращения довоенных производственных конфликтов.

Последствия включения в электорат 14 миллионов рабочих мужчин и женщин не заставили себя долго ждать; Ллойд Джордж объявил о выборах сразу после подписания мирного договора. Официально он стремился получить народное одобрение на переговоры по долгосрочному послевоенному урегулированию международных отношений, а также на реализацию программы экономической и социальной реконструкции. Однако для выборов имелись и чисто политические причины. Ллойд Джордж хотел извлечь как можно больше выгоды из своей репутации «человека, выигравшего войну» и премьер-министра, способного, по словам Черчилля, «справляться с делами». Единственная проблема заключалась в том, что теперь за ним не стояла единая сильная партия. Лишь половина либералов в палате общин поддерживала его в 1918 году, остальные держались за Асквита в принципиальной, хоть и безнадежной оппозиции. Премьеру также недоставало последовательной политической программы, ведь военный опыт разнес традиционный либерализм в хлам.

Но прославленный политик-наладчик вскоре придумал решение: продлить жизнь общенациональной коалиции в мирное время и под его руководством. Ллойд Джордж полагал, что привычные линии фронта между партиями стерлись во время войны, притупившей остроту противоречий вокруг свободной торговли и протекционизма, джингоизма и антиимпериализма, государственного вмешательства и частного предпринимательства. Он надеялся, что на смену старой политике интересов кланов и классов пришла политика консенсуса и что ему суждено председательствовать над межпартийной средой. Юнионисты согласились на этот план, главным образом из-за несокрушимого авторитета Ллойд Джорджа. В партии не нашлось лидера, который смог бы тягаться с премьером по популярности, а способность тори как-то привлечь новых избирателей из числа рабочего класса тоже вызывала сомнения. Кроме того, многие консерваторы видели здесь шанс окончательно уничтожить Либеральную партию, вогнав клин между либералами, поддерживающими коалицию, и сторонниками Поддатого.

Лейбористы отклонили предложение войти в коалицию, предпочтя самостоятельную кампанию. Они чувствовали себя уверенно: в электорат вошли широкие слои рабочего класса, сама партия во время войны выросла вдвое (до 3 миллионов), ее положение приобрело устойчивость, а членство в профсоюзах увеличилось до 8 миллионов человек. Рост денежных взносов дал лейбористам ресурсы на расширение своего Национального исполнительного комитета и создание сети партийных ячеек по всей стране. Все внушало лейбористам оптимизм — и их недавнее участие в правительстве, и очевидный закат либералов, и то, что страна согласилась на введение социалистической экономики в военное время.

Они также считали, что смогут использовать захлестнувший Англию послевоенный радикализм. Люди жаждали построить новое, лучшее общество и больше не допускать развязывания капиталистических и империалистических конфликтов. Джордж Оруэлл писал в романе «Глотнуть воздуха»: «Наглядевшись на жуткий, идиотский кавардак, ты переставал воспринимать систему чем-то вечным и безусловным… Ты уже видел — сплошная хренотень»[42]. Похожие взгляды, вероятно, и спровоцировали протесты и волнения во время празднования Дня перемирия в 1919 году, организованного правительством для сплочения нации. В Лутоне толпа ворвалась в здание городского совета и сожгла его. Национальные лидеры встревожились. Как заметил видный придворный лорд Эшер, «монархию и ее стоимость теперь придется оправдывать в глазах измученного войной и голодного пролетариата, наделенного к тому же огромным преимуществом в виде избирательного права».

Лейбористам хватало смелости формулировать радикальные политические предложения: национализация железных дорог, рабочий контроль над промышленностью и требование к капиталу погасить государственный долг. Профсоюзные лидеры и члены парламента от лейбористов полагали, что раз мужчины из рабочего класса несли обязательную воинскую повинность, то «общее богатство» среднего и высшего классов тоже должно «выполнить обязательную повинность и понести расходы по финансовым обязательствам, возникшим из-за конфликта». Партия также решила открыто заявить о своей социалистической сути, принципиально иной, чем у их соперников либералов. В пересмотренной программе 1918 года она публично обещала «работникам ручного и умственного труда все плоды их занятий и максимально справедливое их распределение… на основании общего владения производительными средствами и контроля над каждой отраслью промышленности и услуг».

Упоминание здесь людей «умственного труда» говорит о попытке привлечь на свою сторону представителей среднего класса и интеллигенцию, до войны одобрявших реформистские либеральные кабинеты. Принятие в качестве официальной доктрины социализма, интернационального надклассового учения, присущего не только рабочему классу или тред-юнионам, означало, что лейбористы стремятся дистанцироваться от профсоюзов и расширить свою социальную базу. Рамсей Макдональд проповедовал расплывчатый и поступательный социализм, скроенный по мерке «среднего сегмента», радикализированного войной, «ядром» которого был «разумный мастеровой и состоятельный интеллектуал». И все же обручение рабочей партии с социализмом, пусть и осторожное, сделало ее мишенью для нападок справа и из центра. В предвыборной кампании 1918 года приятели Ллойд Джорджа из консервативной прессы распустили слух о том, что лейбористы готовят социалистическую революцию; а сам премьер-министр утверждал, что «лейбористской партией руководят крайние пацифисты и большевики». Однако это не заставило их отказаться от социалистических убеждений; они твердо верили, что политический центр тяжести сместился влево.

* * *

Общенациональная коалиция выиграла выборы с огромным отрывом; из 700 мест нижней палаты 500 ушло к юнионистам и либералам, получившим письма с поздравлениями от Ллойд Джорджа и Лоу. К восторгу премьера, потерял свой мандат и Макдональд — прямое следствие сработавших антипацифистских выпадов Ллойд Джорджа. Такими результатами народ от души благодарил премьера за героические свершения во время войны и выражал поддержку его планам по восстановлению страны. Победу на выборах обеспечили обещания лучшего будущего и вера электората в то, что Ллойд Джордж и его союзники-юнионисты выполнят их. Молодые члены коалиции вроде Невилла Чемберлена (второго сына Джозефа и единокровного брата Остина), занимая свои места в парламенте, клялись «сделать Англию лучшим местом для жизни, тем самым выказав признательность всем, кто сражался и погиб за нее».

Результаты выборов, однако, дали Ллойд Джорджу повод не только для торжества, но и для беспокойства. Впервые голосовавший рабочий класс очень серьезно поддержал лейбористов: 2,5 миллиона собранных ими голосов увеличили их долю в общенациональном масштабе с 6 до 21 %, хотя мажоритарная система не позволила этим достижениям превратиться в парламентские места. И все же рабочая партия значительно преуспела, введя в парламент 60 своих членов против 40 в 1910 году. Лейбористы обернулись могучей национальной силой и самой крупной отдельной партией оппозиции. Тем временем практически на всех избирательных участках Ирландии за пределами четырех лоялистских графств на северо-востоке победу одержала ультранационалистическая Шинн Фейн, сменившая Ирландскую парламентскую партию в качестве официального политического рупора страны. Многие из избранных в парламент членов Шинн Фейн отбывали тюремное заключение; и все представители движения отказались занять места в Вестминстере, принести клятву британской монархии и вообще признать право британского парламента вмешиваться в дела Ирландии. Вместо этого политики из Шинн Фейн организовали свой парламент в Дублине, Dáil Éireann. Правительству Ллойд Джорджа предстояло разрешить еще более острый «ирландский вопрос», чем тот, с которым столкнулся Асквит до войны.

Закат ИПП лишил либералов традиционной поддержки ирландских скамей — одна из причин, почему выборы 1918 года оказались смертным приговором для Либеральной партии. Официальные «поддатники» заняли всего тридцать шесть мест, а сам Асквит проиграл выборы в Восточном Файфе. Либеральные сторонники коалиции получили 127 мандатов, автоматически став младшим партнером в коалиции, где преобладали тори. В нижней палате доминировали юнионисты (382 человека) и в теории могли в любое время сформировать правительство без Ллойд Джорджа. Их гегемония прямо отразилась в сформированном им кабинете: Лоу назначили лордом — хранителем печати и лидером палаты общин, Остина Чемберлена — канцлером, а Бэлфура — министром иностранных дел.

Юнионисты провели великолепный маневр. Они привлекли к себе новых избирателей из рабочего класса, подняв на щит блистательного либерала и героя войны. Им также удалось заполучить существенную часть женских голосов, установив тем самым прочные отношения с женской частью электората, которые будут длиться весь XX век. Более того, консерваторы использовали и усугубили раздоры среди либералов и незаметно заняли их место как неофициального представителя бизнеса. Многие из 260 новых парламентариев происходили как раз из среды людей, добившихся всего своим трудом, и большая их часть восседала на скамьях юнионистов. Эти-то новоприбывшие, по знаменитому описанию Стэнли Болдуина — «бездушные люди, которые, судя по их виду, неплохо нажились на войне», на самом деле сменили аристократов в качестве источника жизни Консервативной партии. Всего дюжина титулованных наследников прошла в нижнюю палату на выборах 1918 года, а в кабинете министров лишь четверо из 22 принадлежали к знати.

Ллойд Джордж питал надежду, что эти выборы возвестят приход новой политической эры коалиционного согласия, но парламент, собравшийся в самом начале 1919 года, оказался таким же разномастным, как всегда. Приветствуя его, премьер-министр увидел «с одной стороны Совет тред-юнионов, а с другой — Ассоциацию торговых палат»: лейбористы представляли первый, юнионисты вторую. Чьи же интересы защищали либералы на оставшихся скамьях?

* * *

Несмотря на изолированное положение во главе кабинета, дела у Ллойд Джорджа поначалу шли хорошо. При помощи характерной смеси лести и буллинга он утвердил свое начальствующее положение над коллегами-юнионистами и умудрялся решать многое в обход своих министров — совсем как во время войны. Он также игнорировал парламент, предпочитая лично и напрямую заниматься проблемами по мере их появления.

Битва за умиротворение внутреннего фронта началась успешно. Эпидемия гриппа, унесшая жизни около 200 000 британцев уже после прекращения военных действий, постепенно сошла на нет. Шаг за шагом «демобилизовались» продуктовые запасы; талоны на мясо, сахар и масло отменили. Политические, социальные и производственные волнения, которых со страхом ожидали многие в правительстве, так и не происходили — Закон о народном представительстве 1918 года утолил жажду реформ, а послевоенная экономика расцветала. Война вызвала экономический скачок за счет крупных государственных инвестиций, а инфляция подстегивала промышленность и сельское хозяйство. Армия трудящихся увеличилась после возвращения солдат с фронта, но растущая экономика вобрала их всех, и число безработных редко превышало один миллион (впрочем, 750 000 женщин, уволенных с предприятий, чтобы освободить место вернувшимся мужчинам, в этих подсчетах не учитывались вовсе). Экономический бум продолжился и после войны, поддерживаемый щедрыми тратами граждан, экономивших средства во время конфликта, а также «новых людей», сделавших на нем огромные состояния. Дефицит товаров провоцировал рост как цен, так и жалованья; это побуждало общество расходовать больше, что, в свою очередь, еще больше увеличивало зарплаты и доходы.

Правительство Ллойд Джорджа не отставало от населения по расточительности, пытаясь внедрить его проекты реконструкции. В 1918 году Закон об образовании зафиксировал новый возраст окончания школы — 14 лет. На следующий год прошел Закон об обеспечении жильем — государство брало на себя обязательства по расселению рабочего класса. Пока экономика процветала и ни бизнесмены, ни владельцы состояний не ощущали налогового бремени, юнионисты позволяли премьер-министру расточительство на общественные нужды.

* * *

Ллойд Джордж оптимистично смотрел на свои перспективы и во внешней политике. В январе 1919 года он отправился в Версаль, где победившие союзники должны были продиктовать условия мира потерпевшим поражение центральным державам. Премьер-министр уверенно рассчитывал на долгосрочный мир на благоприятных для Британии условиях. Его цель заключалась в том, чтобы предотвратить агрессию Германии в будущем, не подорвав ее значения как противовеса Советской России на континенте. Большая часть сугубо британских целей была достигнута еще до конференции. Флот Германии уничтожили сразу после подписания мира, а отобранные у нее колонии с молчаливого согласия всех союзников разделили между победителями. Британская империя по факту приобретала свыше 5 миллионов квадратных километров территорий в Африке, Палестине и Месопотамии, вобрав в себя 13 миллионов новых подданных. Так что в Версале Ллойд Джордж вполне мог позволить себе великодушие.

Кроме того, премьер-министр Британии стремился укрепить близкие отношения с Соединенными Штатами, возникшие на последних стадиях войны. С этой целью он поддержал план из 14 пунктов, предложенный президентом США Вудро Вильсоном и призванный стать основой мирного урегулирования. Один из пунктов предполагал самоопределение народов, ранее входивших в состав Османской и Австро-Венгерской империй. Вильсон и Ллойд Джордж рассчитывали, что новые государства изберут гармоничный либерально-демократический путь развития и окажутся достаточно сильными, чтобы противостоять влиянию Германии и России. Еще два пункта должны были ликвидировать потенциальные причины новой войны: сокращение вооружений во всех странах и «общее объединение наций» в «целях создания взаимной гарантии политической независимости и территориальной целости как больших, так и малых государств». Все надеялись, что такая организация заменит силовую дипломатию, нестабильную по самой своей сути.

В германском вопросе Ллойд Джордж разделял стремление Вудро Вильсона сдержать французскую жажду мести. Франция твердо намеревалась сократить границы Германии и заставить ее выплатить кабальные репарации, тогда как Британия и Штаты настаивали на том, чтобы ослабить, но не разорять Германию и не создавать условия для будущих международных раздоров. Когда французы предложили отторгнуть от Германии Рейнскую зону и создать там независимое государство, им резко отказали, а когда назвали непомерную сумму репараций, Ллойд Джордж уговорил их отсрочить определение окончательной цифры.

В этих вопросах Британия и США смогли послужить неким стопором, но французы отомстили Германии другими способами. Версальский договор, подписанный в июне 1919 года, возвращал Франции Эльзас и Лотарингию, отошедшие к Германии 40 годами ранее, и позволял французским войскам занять богатый полезными ископаемыми Саарский регион. Немецкий город Данциг (Гданьск) объявлялся свободным государством. По условиям договора Германия теряла 13 % своей довоенной территории и 10 % довоенного населения; немецкая армия сокращалась до 100 000 человек в сухопутных войсках и 15 000 во флоте. Германию также заставили подписать «статью об ответственности за развязывание войны», в которой на нее прямо возлагалась вина за все потери и весь ущерб, причиненный конфликтом. Германское правительство рассматривало эту статью как оскорбление и ложь, а один немецкий государственный деятель и вовсе назвал договор «продолжением войны другими способами». Следующие десять лет именно на Версальском договоре сконцентрируется народный гнев немцев, который найдет свое выражение в поддержке ультранационалистической партии наци.

Не только сами немцы считали соглашение слишком жестким. Экономист из Кембриджа и представитель казначейства Джон Мейнард Кейнс полагал, что огромные репарации неблагоразумны, поскольку гармония и процветание Европы зависят в том числе от сильной Германии. Ллойд Джордж соглашался, но не сумел убедить французов, что мощная Германия совместима с их безопасностью. Пресса и общество на родине тоже не разделяли его позицию; правые газеты при поддержке юнионистов развернули кампанию «Заставим Германию заплатить» и «Ненависть к гансам». В результате Ллойд Джордж был вынужден подписать договор, который считал «жадным» и «мстительным» по отношению к Германии и едва ли способным заложить фундамент продолжительного мира в Европе.

Да и остальные пункты соглашения не вызывали оптимизма у опытных наблюдателей. Многочисленные независимые государства, возникшие на руинах империй, например Югославия и Чехословакия, не имели собственных демократических традиций, а их этнический состав, исторически завязанный на сильные континентальные державы, зачастую отличался неоднородностью и внутренними противоречиями. Что до разоружения, то никто из союзников не собирался всерьез уменьшать свои арсеналы, а договор не уточнял, сколько именно оружия следует списать. Лига Наций, куда вошли 48 участников, не имела ни армии, ни флота. Каким же образом ей эффективно следить за порядком в Европе? Решение Соединенных Штатов не вступать в новую организацию подорвало ее авторитет и нанесло удар по дипломатической стратегии Ллойд Джорджа. Британия больше не могла в одиночку контролировать весь мир, ей не хватало военных и экономических ресурсов, и она остро нуждалась в помощи новой мировой сверхдержавы. Без трансатлантических связей страна оказывалась слабой и изолированной. Неудивительно, что британские дипломаты вернулись из Версаля в удрученном состоянии. «Если эта война случилась, чтобы сделать мир более безопасным для демократии, то ей это не удалось, — рассуждал лорд Юстас Перси. — Если же она должна была предотвратить дальнейшие войны, то после нее будущее всего мира стало еще более неопределенным и противоречивым».

* * *

Подписав Версальский договор в июне 1919 года, Ллойд Джордж вернулся в Англию, которую едва узнал — настолько она изменилась за время его отсутствия. За те полгода, которые понадобились союзникам, чтобы разделить военную добычу, инерция английского экономического бума сошла на нет. «Все в одночасье замерло, словно остановились часы», — вспоминал Чарльз Мастерман. Технологически устаревшие и погрязшие в долгах британское судостроение, угольная и хлопковая промышленность столкнулись с международной конкуренцией, последовал экономический спад. США тем временем наслаждались плодами технологической революции: автоматизация производства и новаторские методы управления позволяли производить массовую продукцию по низкой себестоимости. Расцвела местная промышленность в Индии, Канаде и Южной Африке. Поскольку во время войны британские товары не доходили до зависимых территорий, колонии стали вполне самодостаточны. Инженерные проекты на землях империи теперь воплощали местные компании — и по весьма привлекательным расценкам. Хаос в Европе тоже не способствовал международному спросу на британские товары. Могли ли, скажем, немцы позволить себе дорогие английские вещи в условиях непрерывной инфляции начала 1920-х годов?

В военные годы государство много инвестировало в основные британские отрасли; лавина заказов последовала сразу по окончании боевых действий. Уничтоженные за минувшие четыре года корабли следовало заместить новыми, и гиганты судостроения и металлургии расширяли производство, чтобы удовлетворить спрос. Однако в действительности военные инвестиции и поствоенные заказы лишь на время скрыли от глаз внутреннюю слабость этих отраслей, а также общий экономический ущерб, нанесенный войной. Пока Британия все глубже увязала в боевых действиях, США, сохранявшие нейтралитет с 1914 до 1917 года, воспользовались возможностью переманить к себе многих ее клиентов. Когда же государственные вливания прекратились, а послевоенная лихорадка закончилась, оказалось, что на британских складах скопились большие запасы дорогих товаров, которые никто не хотел покупать. Экспорт страны снизился на 20 % по сравнению с довоенным временем, и в мировом экспорте Британия уступила первенство Соединенным Штатам — ее доля на рынке упала до 11 %. Эти проблемы усугубляла инфляция, вызванная неуемными послевоенными растратами, и правительство подняло процентные ставки, чтобы держать под контролем цены. Люди перестали брать кредиты и много тратить, внутренний спрос уменьшился; кроме того, кредиты, взятые в дни экономического бума под низкий процент, теперь приходилось возвращать по высокой ставке. Как следствие, многие банки слишком разрослись, а многие предприятия разорились.

Показатели британской промышленности и валовой внутренний продукт стремительно падали в 1920–1921 годах; затем последовал ожидаемый взрыв безработицы. К лету 1921 года безработными числились более 2 миллионов человек (около 20 % трудящегося населения страны). Длинные очереди перед биржами труда стали привычным зрелищем в старых промышленных центрах на севере Англии. Немало вчерашних солдат, стоя в этих очередях, приходили к выводу, что оказались ненужными и нежеланными для страны, за которую бились. «Если бы во Франции мне сказали, что я вернусь вот к этому, — сетовал один рядовой, — я бы просто не поверил. Иногда ужасно жаль, что меня не добили немцы».

Стремясь предотвратить рабочие и политические волнения, Ллойд Джордж действовал быстро: страховые выплаты по безработице распространились на всех, кто зарабатывал меньше 5 фунтов в неделю. На следующий год он разрешил безработным получать пособие дольше максимального периода, предусмотренного страховой схемой, но только в том случае, если они могли доказать, что действительно ищут работу. Такие меры диктовала необходимость: люди подолгу не могли найти место. Однако все решительные действия Ллойд Джорджа не смогли сдержать протесты и забастовки. В 1921 году прошел первый Голодный марш из Лондона в Брайтон, организованный недавно сформированным Национальным движением безработных рабочих. В 1920–1921 годах на демонстрации с требованиями сохранять рабочие места и зарплаты выходили инженеры, шахтеры, железнодорожники, ткачи, судостроители и даже полицейские. Только в 1921 году из-за стачек пропало 85 миллионов человеко-дней.

Правительство опасалось, что отдельные протесты могут перерасти в одну всеобщую забастовку и полностью парализовать экономику. Ллойд Джордж набросал на этот случай план, в частности предполагавший создание защитных сил из 75 000 человек, которые бы следили за порядком во время протестов, работали на общественном транспорте и раздавали еду. Власти очень тревожились. «Недовольство народа растет, — замечал король Георг. — Бунт перерастает в восстание и, возможно, революцию». У элиты были основания для беспокойства. Левая пресса проявляла симпатию к рабочему Советскому государству, а коммунистическое движение в Италии и Германии вплотную приблизилось к захвату власти. В 1920 году образовалась Британская коммунистическая партия, и само ее существование наводило на мысль, что капитализм находится на грани краха. Большинство экономистов не разделяло этой точки зрения, но многие потеряли веру в то, что существующая система способна улучшить условия жизни и побороть неравенство.

Однако, хотя кризис продолжался в 1921 году, перспектива революции шла на убыль. В начале года решительный настрой забастовщиков пошатнулся; правительство, используя комбинацию угроз и пустых обещаний и предложив незначительное повышение зарплат вместе со столь же незначительным уменьшением рабочего дня, сбило этот настрой еще больше. Ллойд Джордж занимал выгодную позицию на переговорах: высокий уровень безработицы означал, что альтернативной работы для забастовщиков попросту не было, так что выбор сводился к принятию условий работодателей или полуголодному существованию на пособие. Премьер-министр укрепил свои позиции в конце 1920 года, приняв Закон о чрезвычайных полномочиях: в случае угрозы производственных конфликтов коалиция теперь могла управлять страной посредством прямых указов. В этих обстоятельствах бастующим ничего не оставалось, как отступить, и запланированную на 15 апреля всеобщую стачку в поддержку шахтеров отменили. Этот день назвали Черной пятницей — многие левые считали, что они упустили последний шанс выступить против капиталистов и одолеть их.

Ллойд Джордж праздновал победу в этой битве с рабочим движением, но то была пиррова победа. Налаженное в войну сотрудничество с профсоюзами в одночасье развалилось и не подлежало восстановлению; теперь премьер-министр не мог претендовать на роль «человека из народа». Были ли шансы у него и либералов из коалиции переманить рабочих избирателей на свою сторону, если те все больше разочаровывались в правительстве, не способном выполнить свои обещания построить «страну, достойную для жизни героев»? Несмотря на некоторые прогрессивные меры, самые амбициозные проекты кабинет приостановил, едва только грянул экономический кризис. Так, Закон об обеспечении жильем финансировал через фонды местных властей строительство более 200 000 съемных домов, но, когда экономика пошла на спад, программа, выполненная всего наполовину, тут же заморозилась.

Посреди кризиса юнионистское большинство в коалиции напомнило премьер-министру, что государственный долг составляет 8 миллионов фунтов стерлингов, в 40 раз превышая цифру 1914 года. В их глазах экономический спад предоставлял прекрасный шанс уменьшить государственный долг, урезав социальные расходы, пусть в результате увеличится безработица и снизится совокупный спрос. Альтернативное решение — поднять подоходный налог — казалось им нелогичным, поскольку юнионисты рассматривали состоятельных людей как основной продуктивный слой населения, от которого собственно экономика и зависит. Партия присоединилась к популярной кампании «антирасточительства», призывающей правительство к эффективным тратам и экономии, и принялась агитировать за программу жесткого аскетизма в чрезвычайных условиях, которая на самом деле маскировала их идеологическую цель — ограничить общественные расходы и в принципе вмешательство государства. Под их давлением Ллойд Джордж создал комиссию из деловых людей для выбора подходящих для урезания статей бюджета. Жертвами пали образование, здравоохранение и пенсии; расходы сократились на 85 миллионов фунтов стерлингов. Политики-лейбористы немедленно обвинили премьера в лицемерии: человек, позиционировавший себя как «защитник народа», вынудил рабочий класс выплачивать национальный долг.

16

Английский ирландский вопрос

Пока в Англии происходили рабочие протесты, в Ирландии разразился новый кризис. По правде говоря, Ирландия пребывала в перманентном кризисе с 1912–1914 годов, со времен спора о самоуправлении, за которым последовало Пасхальное восстание 1916 года и выступления против обязательной воинской повинности в 1918 году. В 1919 году дублинский Dáil, где преобладала партия Шинн Фейн, провозгласил создание Второй Ирландской республики, независимой от Соединенного Королевства. Британия отказалась признавать и республику, и самодельный парламент, притворяясь, что она по-прежнему управляет страной из Дублинского замка. Однако Dáil продолжал обходить британскую колониальную администрацию: вводил внутренние ирландские налоги, выдавал указания местным властям, устроил собственные суды, организовал полицию, а также вооруженные силы — Ирландскую республиканскую армию (ИРА).

Ирландия бросила вызов империи, включавшей тогда около четверти мира — как по территории, так и по населению. Первые два десятилетия XX века проявили уязвимость этой империи, показали упадок военной и экономической мощи. Бурская война и Первая мировая подвергли ее тяжелым испытаниям; под сомнение ставилась и сама имперская идеология. С подачи президента США в Версальский договор включили принцип самоопределения народов, вдохновивший многие территории Британской империи требовать большей автономии. Движение за независимость крепло не только в Ирландии, но также в Бирме и Египте.

В Индии набирал популярность Национальный конгресс под руководством Мохандаса Карамчанда «Махатмы» Ганди, бывшего лондонского юриста, ныне требующего для своей страны статус доминиона. По Закону об управлении Индией 1919 года местное население теперь больше участвовало в провинциальной администрации, получившей обширные полномочия. Этого все равно не хватало, чтобы убедить индийцев в легитимности британского управления. Социальная напряженность оставалась высокой, пришлось ввести военное положение. Последствия такого решения не заставили себя ждать. 13 апреля 1919 года большое количество сикхов собралось в саду Амристар на религиозные торжества и заодно чтобы выразить политический протест. По приказу полковника Дайера британские отряды перекрыли выходы из парка и открыли огонь по безоружным людям. По словам полковника, «вопрос был не только в том, чтобы разогнать толпу, но и в том, чтобы произвести» по всей Индии «достаточный моральный эффект с военной точки зрения». Погибло от 380 до 1000 человек.

В партии консерваторов и правой прессе Дайера превозносили как «спасителя империи». Несмотря на то что из армии его в итоге уволили, общественные пожертвования для полковника составили 26 000 фунтов стерлингов. А вот Индию расстрел разгневал. Как англичане могли теперь утверждать, что несут цивилизацию своим «отсталым» подданным? В 1906 году вице-король Индии вещал о «подчинении» народов Индии «не закону меча, но справедливому правлению» — отныне это звучало как пустой звук. После кровавой расправы множество индийцев решило поддерживать Национальный конгресс. С этого инцидента начинается закат эры британского господства.

В общем, события в Ирландии разворачивались в контексте крайнего напряжения и взбудораженности империи. Номинально Ирландия была частью Соединенного Королевства; близость к Англии делала ее жизненно важной для обеспечения безопасности и процветания островов. В отличие от Индии, Египта или Бирмы Ирландия пребывала под английским влиянием с XII века. Подъем ирландского национализма в том числе очень встревожил юнионистов, преобладавших в правительстве Ллойд Джорджа; во время ирландского кризиса 1912–1914 годов они рьяно отстаивали интересы протестантов в северо-восточных графствах, даже рискуя развязыванием гражданской войны. Сейчас же ольстерские лоялисты по факту жили в Ирландской республике, управляемой из Дублина людьми, которые представляли другую политическую, этническую и религиозную традицию. Административный контроль новой республики не распространялся на северо-восточные графства, где по-прежнему дислоцировалось много британских войск, но никто бы не дал гарантий, что ситуация не изменится.

Ирландское националистическое движение состояло из различных элементов, имеющих столь же различные цели. Многие в Шинн Фейн проповедовали достижение независимости от Британии мирными методами, если возможно. Впрочем, недавно сформированная ИРА готовилась защищать новорожденную республику силой. Во главе армии стоял гениальный военный стратег Майкл Коллинз.

Могущество и ресурсы британской колониальной администрации существенно сократились. Эффективное имперское управление зависело от лояльности самих ирландцев — почтальонов, сборщиков налогов, чиновников местных советов и полицейских, а большинство из них проголосовало за Шинн Фейн. Рассудив, что наступил подходящий момент бросить вызов британскому господству, ИРА объявила войну британской администрации, начав тем самым Войну за независимость. На опыте Пасхального восстания Коллинз понял, что одолеть британские войска привычной военной тактикой не выйдет; его план заключался в том, чтобы сделать сам процесс управления Ирландией невозможным. ИРА провела серию партизанских атак на британских государственных служащих, к концу 1919 года «казнив» восемнадцать чинов ирландской полиции. Кампанию поддерживали коллаборационисты внутри имперской полиции и разведки, а также бесчисленные граждане, укрывавшие стрелков-националистов.

Успех кампании ИРА убедил британское правительство, что его контроль над соседним островом ослабевает, и реакция последовала жестокая. Ллойд Джордж поставил Шинн Фейн вне закона, назначил генеральным секретарем Ирландии сторонника драконовских мер и призвал британских экс-солдат для полицейской службы в Ирландии. Бывшим военным, ныне безработным, обещали «15 фунтов в неделю… много девушек и выпивки в качестве платы за победу над ИРА и подавление ирландского национализма». Из них сформировали «карательный отряд», ставший известным как «черно-пегие» — намек на породу охотничьей собаки — кунхаунда и цветовая гамма их формы. В дальнейшем они оправдали свое прозвище, выслеживая, захватывая, мучая и убивая подозреваемых, обыскивая дома, грабя магазины и поджигая целые деревни.

ИРА устроила ответную охоту на черно-пегих, и немало гражданских стали жертвами шальных пуль. 21 ноября 1921 года в Кроук-парке в Дублине, где проходили соревнования по гэльскому футболу, пегие открыли стрельбу по болельщикам. Событие нарекли «Кровавым воскресеньем»: несколько десятков человек погибли или получили ранения. Британский генеральный секретарь заявил, что войска действовали из самозащиты, но в действительности то была месть за двенадцать убитых бойцами ИРА ранее в этот день британских разведчиков и военных.

Бойня в Кроук-парке подорвала любые законные и моральные основания, которые могли бы оправдать защиту своих позиций в Ирландии британскими властями. Зверства пегих еще больше подогрели ирландский национализм, и это сводило на нет численное превосходство колониальных войск над ИРА. Когда вести о жестокости британских войск достигли Англии, а количество жертв превысило 1000 человек (при населении всего в 3 миллиона), либеральная английская пресса и интеллигенция прониклись большим сочувствием к ирландскому национализму и прокляли «террористические» методы коалиции, объявившей в стране военное положение. Джордж Бернард Шоу, весьма популярный в Англии ирландский драматург и интеллектуал, провел параллель между террором черно-пегих и бойней в Амристаре, и кое-кто из английской элиты согласился с его анализом ситуации. «В Ирландии происходят такие вещи, — говорил Асквит в парламенте, — которые опозорили бы самые черные анналы самого постыдного европейского деспотизма». «Вы собираетесь перестрелять всех ирландцев?» — вопрошал король Георг Ллойд Джорджа. Когда премьер-министр отрицательно замотал головой, король продолжил: «Что ж, тогда вам нужно прийти с ними к какому-то соглашению. Такое не может продолжаться».

Ллойд Джордж поначалу стоял за черно-пегих как за «храбрых» защитников «цивилизации» «прославленной» империи от «террористической» угрозы. Со временем вынужден был признаться, что «некоторое количество несознательных людей» «совершали ошибки». К тому же ему пришлось выработать более конструктивную политическую линию. Он представил на рассмотрение уже четвертый законопроект о самоуправлении (официальное название — Закон об управлении в Ирландии), и в конце 1920 года его приняли. По его условиям один внутренний парламент собирался в Дублине, а другой в Белфасте — для управления шестью графствами Ольстера с преимущественно протестантским населением. Из представителей двух этих органов формировался Совет Ирландии, а сокращенное количество депутатов продолжало заседать в Вестминстере. В законе говорилось, что страна обязана и дальше признавать высшую власть британского монарха и его представителя в Ирландии, генерал-губернатора.

Неудивительно, что этот компромисс не удовлетворил ни одну из партий. Ирландские националисты не признали нововведенный в Дублине парламент самоуправления и продолжили созывать Dáil; ольстерские лоялисты отказались участвовать в Совете Ирландии. Однако, несмотря на противодействие самой концепции самоуправления, сторонники унии одобрили новый парламент в Белфасте. Сразу последовали выборы в оба парламента. Лоялисты получили 80 % мест в шести графствах Ольстера, тогда как Шинн Фейн заняла практически все места на юге. Результаты просто подтвердили, что ситуация в тупике, да еще обострились конфессиональные разногласия, и по Ольстеру прокатилась волна насилия. Из Белфаста принудительно выселили тысячи католиков, антипапистские акты то и дело происходили на улицах города. ИРА убивала протестантов-полицейских в шести графствах, Dáil решил бойкотировать торговлю между «севером» и «югом».

И все-таки от выборов был кое-какой толк. Когда король Георг приехал в Белфаст на открытие северного парламента самоуправления, он призвал «закончить раздор среди [ирландского] народа независимо от крови и веры». За речью монарха последовало перемирие, а потом и переговоры о мирном договоре в Лондоне. Шансы найти компромиссное решение оставались мизерными: националисты требовали независимой республики на всей территории Ирландии, а коалиция, где преобладали консерваторы, твердо намеревалась сохранить «целостность империи» и соблюсти интересы лоялистов Ольстера, которые вновь угрожали гражданской войной. «Если вы не способны защитить нас от махинаций Шинн Фейн, — грозил правительству Карсон, — мы возьмем дело в свои руки. Любой ценой и невзирая на последствия».

Ллойд Джордж предложил стране статус доминиона для двадцати шести графств — за минусом тех шести, где проживает протестантское население. Южный доминион под названием Свободное Ирландское Государство имел бы полную автономию и свободу от британских войск; однако члены его парламента все равно приносили бы клятву верности британскому монарху как главе государства. Шести графствам Ольстера предложили остаться в составе Соединенного Королевства под именем Северная Ирландия. Однако в кулуарах Ллойд Джордж пообещал националистам, что границу между государствами проложат таким образом, что северная часть не сможет функционировать как экономическая и политическая единица; он как бы намекал, что Северной Ирландии вскоре ничего не останется, кроме как присоединиться к Свободному Ирландскому государству. Официально обозначив договор как урегулирование «между Великобританией и Ирландией», премьер-министр как бы подтвердил несомненную перспективу единого Ирландского доминиона.

Перемежая эти частные посулы угрозами нового всплеска вражды, Ллойд Джордж запугал ирландских представителей и вынудил их подписать договор 6 декабря 1921 года. Коллинз понимал, что соглашение не предоставляет «полной свободы, к которой стремятся и которой добиваются все народы», но считал, что оно дает Ирландии «свободу для достижения» такого положения. Большинство ирландцев с облегчением встретили новости о подписании договора, однако его критики утверждали, что в нем определенно заложено будущее разделение страны. Имон де Валера отказался принести присягу британскому королю и вскоре ушел с поста президента Dáil; Шинн Фейн разделилась на две фракции — сторонников и противников договора. Две эти группы вступят в вооруженное противостояние, гражданская война продлится около года и заберет жизни около 2000 человек — кровавое начало нового «свободного» государства.

Сразу после подписания договора лоялисты Ольстера отказались от вхождения в состав «свободного» государства, утвердив «территорию», «провинцию» или «регион» Северная Ирландия. Союз, в который входила и Англия, назывался отныне «Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии». Пока на юге бушевала война, лоялисты на севере консолидировали свою власть: сформировали избирательные округа так, чтобы гарантировать победу протестантского большинства, и провели Закон об особых полномочиях, который давал лоялистской полиции право обыскивать и арестовывать католиков без суда. Вопрос о границе так и не решился до конца гражданской войны в Ирландии. По окончании же вооруженного конфликта обнищавшее Свободное государство, ныне возглавляемое де Валерой, официально признало договор и отказалось от притязаний на два полукатолических графства на севере — Ферману и Тирон. За это британское правительство списало Ирландии имперский долг. В 1925 году британская пограничная комиссия подтвердила статус Северной Ирландии как страны из шести графств.

В долгосрочной перспективе договор и раздел страны так и не решили «ирландский вопрос» для Англии. В последующие десятилетия лоялисты в Северной Ирландии будут угнетать католическое меньшинство, вызывая негодование по обе стороны границы. Граница, в свою очередь, станет главной целью нападений ИРА, по-прежнему желающей объединить страну и полностью изгнать британские войска с острова. Свободное Ирландское государство меж тем просуществует всего 15 лет, после чего Dáil отречется от статуса доминиона и, приняв новую конституцию, объявит независимость Éire.

В первые дни после подписания договора 1921 года коллеги-либералы из коалиции Ллойд Джорджа поздравляли его с выходом из десятилетнего тупика и достижением определенности в отношении конституционного статуса Ирландии, ведь несколько десятилетий добиться этого не удавалось. Многие правые тем временем с нетерпением ожидали выгод от нового распределения электората: в Вестминстер должны вернуться сторонники унии из Северной Ирландии, тогда как никаких тяготеющих к либералам депутатов с юга страны в палату общин больше не попадет. Избавившись от ирландского вопроса, многие юнионисты вновь стали называть себя «консерваторами» или «тори» и в конце концов восстановили наименование «консервативная партия».

* * *

Однако не все консерваторы приветствовали перемены в Ирландии. Около 50 «стойких» тори-юнионистов отвергли договор, рассматривая его как предательство по отношению к протестантам, живущим на территории Свободного государства. Серию террористических актов ИРА в Северной Ирландии и Лондоне они сочли доказательством того, что Ллойд Джордж вовсе не урегулировал ирландский вопрос, открыто критиковали премьер-министра и пытались настроить товарищей по партии против него. Большинство консерваторов по-прежнему поддерживало Ллойд Джорджа, но их энтузиазм в отношении коалиции угас; и он окончательно испарился, когда премьер принялся продавать бесчисленные титулы и дворянские звания ради собственной наживы. Пособник премьер-министра Бронко Билл Сазерленд раскидывал по лондонским клубам свои сети и вылавливал плутократов, желающих приобрести титул баронета примерно за 10 000 фунтов стерлингов. Таким образом появилось 130 новых баронетов, а также 26 пэров и почти 500 дворян.

Все правительства приторговывали титулами, и тори с радостью пользовались частью доходов от продаж. Однако сейчас их раздражало, что большая часть выручки оседала на личных счетах Ллойд Джорджа, поскольку за ним как за политиком не стояла ни одна партия. Кроме того, делать это в открытую — означало насмехаться над системой, придуманной для прославления и увековечивания британского правящего класса, а также Британской империи и монарха во главе этой империи. Логично, что король Георг V обвинил премьера в «обездушивании» всей системы, что, впрочем, совершенно не смутило эгалитариста Ллойд Джорджа. Многие консерваторы разделяли мнение короля и начали внимательно всматриваться в свои ряды в поисках возможной замены.

Однако у Ллойд Джорджа еще оставалось время на одну последнюю авантюру. Он попытался добиться народного одобрения на военную интервенцию в Грецию для борьбы с возрождающейся из пепла Турцией. Турки не выказали ни малейшего желания провоцировать военный конфликт с британскими войсками, и весь инцидент лишь показал, что Британия очень изолирована, а империя в целом существует на пределе возможностей. Член парламента Стэнли Болдуин, быстро продвигающийся в консервативных кругах, на очередном партийном собрании назвал Ллойд Джорджа «кошмарной кипучей энергией», способной разнести партию тори. Пора было покидать коалицию и правительство, выходить на выборы со своим лидером и собственной программой.

Торжествуя победу на дополнительных выборах и радуясь длительным разногласиям в среде либералов, большинство консервативных парламентариев согласились с Болдуином. Хватит с них валлийского юриста, диктующего свою волю их партии. При этом Остин Чемберлен, недавно занявший пост партийного лидера вместо Лоу, который ушел в отставку по состоянию здоровья, придерживался другой позиции; раскол в партии выглядел весьма вероятным. Вскоре коалиции вынесли вотум недоверия, Чемберлен вышел из правительства, вслед за ним — Ллойд Джордж. Новости об их отставке существенно поправили здоровье Лоу, и он возглавил временный консервативный кабинет. Однако ему предстояло недолго быть у власти — пока распущен парламент и не объявлены всеобщие выборы.

Когда Ллойд Джордж ушел с поста премьера, король Георг предрек, что скоро он вновь возглавит кабинет. Почтенный возраст Лоу и Асквита не позволял им встать во главе страны, время Макдональда еще не пришло, а Черчилль принадлежал к коалиционным либералам, потерявшим свой raison d’être[43]. Без мощной партии за спиной Ллойд Джорджу нечего было и мечтать о возвращении на Даунинг-стрит. Таким образом, тори сперва опутали своего либерального козла отпущения, а уж потом выгнали его в чисто поле.

17

Веселье до упаду

Если события в Ирландии ясно свидетельствовали о разломе империи, то забастовки по всей Англии говорили о надломе в обществе. Страну охватили беспокойство, недовольство и разногласия, да и резня на Западном фронте из памяти не изгладилась. Неудивительно, что культуру 1920-х годов характеризовали замешательство, пессимизм, тревога, однако хватало в ней и жизненной силы, и веселья. Многие описали бы это десятилетие как эпоху, когда молодежь восстала против старшего поколения и пыталась забыть прошлое.

Наряду с флэпперами самыми знаменитыми гуляками этого периода стали богемные аристократические компании, известные как золотая молодежь. Обычно в них входили молодые хулиганы из Оксбриджа и старейших частных школ вместе с подружками и знакомыми. Ивлин Во увековечил их в романе «Мерзкая плоть», где главной целью молодых прямо объявлялись вечеринки: «Костюмированные вечера, дикарские вечера, викторианские вечера, вечера эллинские, ковбойские, русские, цирковые, вечера, на которых меняются костюмами, полуголые вечера в Сент-Джонс-Вуд, вечера в квартирах и студиях, в домах и на кораблях, в отелях и ночных клубах, на ветряных мельницах и в плавательных бассейнах». Последнее — отсылка к знаменитым «Банно-бутылочным» вечеринкам в бассейне Сент-Джордж в Лондоне, где на поверхности воды, подсвеченной разноцветными огнями, плавали цветы и резиновые лошадки. Гости, одетые в роскошные купальные костюмы, пили «банные» коктейли и танцевали под напевы негритянского джаз-оркестра, время от времени заныривая в бассейн.

Порочный инфантилизм таких компаний в полной мере проявлялся на эксцентричных вечеринках. Старшие братья, кузены, дяди и отцы золотой молодежи достигли совершеннолетия до войны, и теперь многие имели увечья, шрамы или вообще были мертвы. Зачем молодому поколению следовать по пути, который завел старших в братскую могилу на Западном фронте? Демонстративное неповиновение юношества мешалось с чувством вины за то, что эта самая юность не позволила им умереть рядом со старшими родственниками.

Вечеринки, как правило, были неформальными, многолюдными, шумными и безудержными. Тон задавали непристойность и бесчинства: гуляки наслаждались сексом и джином. Молодые хулиганы веселились на полную катушку без сна и отдыха. Один современник описывал это так: «Они несутся с одной встречи в ресторане на другую, третью, четвертую — и все это в один вечер, а заканчивают рано утром на какой-нибудь банной вечеринке, промчавшись в бассейн Итона со скоростью 100 км/ч, или на гонке по Грейт-Уэст-роуд». Юные гедонисты носились по дорогам страны «на высокой скорости и под влиянием алкоголя, в надежде, что в случае аварии о ней раструбит воскресная пресса».

Эскапады молодых аристократов были последним истеричным выкриком высшего класса. Потеряв контроль над палатой общин и право вето в палате лордов, знать лишилась политического господства. В экономическом смысле она тоже переживала упадок. Налоги на землю сильно выросли во время войны; после заключения мира Ассоциация землевладельцев центра потребовала у казначейства отменить их. Однако настроенный против знати Ллойд Джордж сохранил земельные сборы; почти 50 % загородных поместий и 8 миллионов акров земли выставили на продажу между 1918 и 1922 годами. На протяжении следующего десятилетия высшее общество все больше приходило в упадок. В 1930-х годах, когда член парламента от консерваторов Генри «Чипс» Ченнон родом из США посетил несколько старинных особняков, его поразило «ощущение и запах тлена; словно аристократия на краю смерти». Таких серьезных перемен в верхушке английского общества, пожалуй, не бывало со времен самого Норманнского завоевания[44].

* * *

Пока аристократия теряла свой экономический и политический вес, отдельные ее представители задавали моду на безумные выходки в обществе. Их влияние сильно ощущалось в искусстве: титулованная молодежь продвигала модернизм. Это направление в искусстве характеризовалось сознательным отказом от классического стиля и интересом к формам и темам, подходящим для урбанизированного и индустриализованного общества. В музыке и живописи привилегированные потомки двигали авангард — джаз и кубизм, в литературе же пропагандировали радикальные изобретения группы Блумсбери.

Лучшим и самым храбрым автором этой группы была Вирджиния Вулф. «Поток сознания», который она использовала в романе «Миссис Дэллоуэй» (1925 год), колеблется между прямой и косвенной речью, между произнесенными вслух словами и внутренними монологами. Как и золотая молодежь, Вулф восставала против конвенциональных установок и этики эдвардианского времени — «роковой эпохи», как выразилась она сама, «когда исчез характер». В то же время Т. С. Элиот, американский представитель группы Блумсбери, драматично описал в своей пространной поэме «Бесплодная земля» (1922 год) распад западной цивилизации во время войны. Поэма, с ее глубокой противоречивостью и пропусками, с ее фрагментарной формой, как бы отражала послевоенный период со всеми его тревогами, страхом перед будущим и скорбными воспоминаниями. Многие из первых читателей «Бесплодной земли» силились найти смысл в изобилии голосов, стилей, аллюзий и образов, но поэма, скорее, была написана ради высказывания как такового, а не ради того, чтоб ее поняли. Молодежь слышала ее поминальную музыку и чувствовала, что ритм и мелодия здесь важнее, чем «смысл».

Элиот периодически появлялся на вечеринках золотой молодежи, как и другие авторы из Блумсбери, например Литтон Стрейчи. В газетных интервью Стрейчи выражал сочувствие «сопротивлению» юных старшему поколению и их вредным «табу и ограничениям». Его комментарии позволяют заглянуть как в психологию золотой молодежи, так и в суть его модернистского трактата «Выдающиеся викторианцы» (1918 год). Стрейчи собрал коллекцию биографических очерков — а точнее, очерков убийств — во время войны, когда он сам последовательно уклонялся от военной службы. Вместо того чтобы писать серьезные, всесторонние и утомительные биографии, которые приходились по душе эдвардианцам и викторианцам, Стрейчи выдавал короткие, живые и ироничные портреты. Его цель заключалась в том, чтобы напасть на персонажа «с неожиданной стороны [и] выхватить внезапным и ярким светом фонаря укромные тайники». Для достижения этой цели он привлекал теорию психоанализа Зигмунда Фрейда. В трактате Стрейчи беззастенчиво глумился над викторианскими ценностями, на которых строило свою жизнь поколение «изрекающих бестолковщину лицемеров», прежде всего — над христианством и идеей служения на благо империи. Эти-то ценности, намекал он, и привели к войне, а старшее поколение до сих пор цепляется за них.

* * *

Кое-кто из золотой молодежи также насмехался над довоенными идеями и идеалами маскулинности. Бороды, усы и трубки были отброшены как устаревшие символы мужской напыщенности. Новые мужчины предпочитали гладко выбритые лица и зачесывали назад набриолиненные шевелюры. Они красовались в диковинных, нелепых костюмах, как можно меньше воплощающих эдвардианскую серьезность. И как флэпперы приспособили под себя мужскую моду, так и блестящие молодые люди присвоили себе традиционно женские приемы в одежде: «в наши времена», говорил один из них, «мальчики девочковые». Юноши носили широкие фланелевые штаны в светлых и ярких тонах, которые трепыхались вокруг ног, за что их и прозвали «оксфордскими мешками». Любимые модниками замшевые туфли и пуловеры с высоким воротом также изготавливались в мягкой цветовой гамме; это они первыми надели розовые рубашки. Жилеты отличались яркостью и вычурностью, а вечерние наряды пестрели разнообразными узорами. Они носили симпатичные наручные часы и постоянно проверяли время, изящно взмахивая рукой. В результате часы стали ассоциироваться с женственностью; о мужчинах, не дотягивающих до приемлемых стандартов мужественности, говорили, что они «ужасно часиковые» или что у них «часовой акцент». Молодые блестящие мужчины культивировали женственное произношение и лексикон. «Дорогуша, да как можно!» — восклицали они. Это феминизированное арго вынес на сцену Ноэль Кауард, чьи пьесы приобрели повсеместную славу к концу десятилетия.

Кто-то из золотой молодежи был женоподобен, кто-то гомосексуален, кто-то и то и другое. Брайан Кристиан де Клэборн Говард родился в семье американцев и вырос, презирая своего отца и обожая мать. Высокий, бледный, замкнутый и экстравагантный, Говард горделивой пижонской поступью прошел через Итон и колледж Крайст-Черч в Оксфорде к Вест-Энду, оставляя за собой след из розовых бутылок из-под шампанского и броских цитат. Он планировал загадочные выставки искусства, выдумывал заковыристые розыгрыши и устраивал вечеринки, где щеголял в женских нарядах или исторических костюмах. Некоторые из тематических вечеров Говарда были весьма дерзкими, если учесть, что закон, по которому Оскара Уайльда осудили на два года каторжных работ, все еще действовал. Говард, как и Уайльд, был денди, и вдвоем они создали архетипичный образ гомосексуала. Ивлин Во восхищался «безрассудством и дерзостью» Говарда, но многие другие отнюдь не находили его эгоцентризм и меланхолию очаровательными. С годами он становился все более брюзгливым и унылым, как очень многие представители золотой молодежи. Словно золотая рыбка в пустеющем аквариуме, он упивался утраченными надеждами молодости и угасанием своей сверкающей юности.

И в самом деле, даже на пике беспечного веселья гедонистические вечеринки эпохи были пропитаны меланхолией. Когда их инфантильные увеселения начали приедаться, этих избалованных детей попросту парализовала тоска. «Молодые скучающие лица» смотрят на нас со страниц «Мерзкой плоти» Во, источая «чувство опустошенности, неизвестности и бессмысленности»[45]. Ту же подавленную атмосферу описывал и другой писатель, Ричард Олдингтон: «Всю ночь ноги без устали отплясывали… и безрадостные радовались, не испытывая радости; а на рассвете, когда ветер издавал грандиозный вздох… можно было расслышать стук костей на этом макабрическом празднестве». Расхожий образ безысходного рассвета пронизывает многие рассказы современников о вечеринках — в нем кроются и предчувствия тяжелого будущего, и невозможность «затанцевать» воспоминания о недавней бойне. У коллективного портрета поколения в «Мерзкой плоти» Ивлина Во весьма говорящая концовка: герои романа оказываются на поле битвы в следующей войне.

18

Лейбористы на вершине

За падением Ллойд Джорджа последовала уверенная победа консерваторов на выборах 1922 года. Некоторые наблюдатели шутили, что Лоу выиграл выборы просто потому, что он не Ллойд Джордж. «Мальчик с барабаном очень полезен на поле боя, — говорил не особенно словоохотливый лидер тори потенциальным избирателям, — но в мирное время от него и его барабана одно беспокойство». И британские избиратели согласились; они желали «спокойствия» и «стабильности», обещанных Лоу. Стэнли Болдуин, ныне повышенный до канцлера казначейства, утверждал, что электорат также голосовал за честность, которой явно недоставало Ллойд Джорджу.

На деле все было несколько сложнее. Результаты выборов стали своего рода мятежом, поднятым под сенью недавней войны. Даже спустя четыре года Первая мировая и ее последствия по-прежнему оставались центральным политическим вопросом, и тори выиграли выборы, пообещав править так, будто ее вовсе не происходило. Лоу объявил, что он даст полную свободу инициативе и предприимчивости людей, обуздав государственный контроль. Его призыв к минимальному вмешательству государства возвещал конец «военного социализма» и амбициозных планов Ллойд Джорджа о строительстве «лучшей страны». Тори также одержали победу благодаря новому распределению голосов в Ирландии и перекосам избирательной системы, в которой 38 % народных голосов превратились в 56 % парламентских мест.

Но несмотря на серьезное большинство в палате общин, правительству не хватало силы и стабильности. Остин Чемберлен отказался войти в кабинет Лоу вместе с другими консерваторами-коалиционистами. А здоровье Лоу меж тем все ухудшалось, и он ушел в отставку всего через несколько месяцев пребывания на посту. Кто заменит человека, которого Асквит нарек «неизвестным премьер-министром»? Многим наследник казался очевидным — лорд Керзон. Знатный пэр, он служил министром иностранных дел с 1919 года и работал в кабинетах Бэлфура и Солсбери. С его опытом, подготовкой и авторитетным видом, Керзон не сомневался, что ему самой судьбой назначено быть следующим лидером.

Однако партия старой аристократии отодвинула знатного лорда ради Стэнли Болдуина, сына металлургического магната и члена палаты общин. Знаковый выбор говорил о подъеме нижней палаты в Вестминстере и о серьезном смещении центра тяжести партии в сторону деловых людей. Несмотря на относительную неопытность, Болдуин пользовался доверием Сити и коммерческих кругов. Гранды-консерваторы сетовали, что наступление плутократии, которую и олицетворял Болдуин, вульгаризировало их сообщество, но знать более не господствовала в бывшей партии сельской местности. С характерной прагматичностью и расчетливостью Болдуин признал культурное значение аристократии, приняв имидж этакого деревенского бизнесмена, но по служебной лестнице он продвигал одаренных людей из среднего класса. Самым значимым примером тому служил Невилл Чемберлен, ставший сначала министром здравоохранения, а затем финансов.

Решение тори сделать ставку на бизнесмена, а не на аристократа, в краткосрочной перспективе принесло мало пользы. Болдуин сыграл ключевую роль в смещении Ллойд Джорджа, поэтому сторонники коалиции из консерваторов ему не доверяли. А затем, спустя всего полгода своего премьерства, он пережил внезапное обращение и принял противоречивую протекционистскую программу Джозефа Чемберлена. Чувствуя, что на реализацию такого смелого проекта ему нужно народное одобрение, Болдуин объявил выборы. Неопытный премьер-министр полагал, что сможет очаровать новоиспеченных избирателей аргументами, придуманными Джозефом Чемберленом два десятилетия назад: дескать, если ввести высокие пошлины на импорт в империю, это подстегнет производство внутри ее, что, в свою очередь, сохранит рабочие места в стране и оживит захиревшие отрасли. Кроме того, без повышения налогов увеличатся доходы в казну, а сама измученная войной империя трансформируется в единое экономическое пространство со свободой торговли в пределах ее территории.

Однако новое поколение избирателей проявило мало энтузиазма в отношении прокисшего Чемберленова коктейля из экономических реформ, социального законодательства и империализма. На выборах 1923 года тори потеряли 86 мест в палате общин. Пусть они остались самой представительной партией в парламенте, но народного одобрения на протекционизм не получили, а Болдуин, пережив отторжение народом своей флагманской политики, весьма неохотно взялся за формирование нового кабинета. Невилл Чемберлен, верный Болдуину и памяти своего отца, винил в поражении «новый электорат», тогда как Керзон приписывал его «очевидной некомпетентности» Болдуина. Последний все же сохранил лидерство — то был первый из многих характерных для его карьеры случаев, когда ему удавалось выкрутиться. Частично причиной тому послужило отсутствие альтернативных кандидатов, но также и то, что его обращение в протекционистскую веру и «консервативную демократию» имело положительные побочные эффекты. Оно объединило Консервативную партию и сдвинуло ее с крайних правых позиций ближе к политическому центру. В эру набирающей обороты демократии это положение оказалось выигрышнее для партии привилегированных.

* * *

Главными героями выборов 1922 и 1923 годов стали лейбористы. Партия получила 142 места в 1922-м (плюс 80 по сравнению с предыдущим созывом) и 191 — в 1923-м. Эта цифра выглядела очень успешной по сравнению со 115 парламентариями-либералами, недавно объединившимися под руководством Асквита, и всего на 70 мест отличалась от показателей тори. Во время двух этих выборов лейбористы окончательно утвердились как главная оппозиционная консерваторам сила; через два десятилетия после основания партия «неимущих» оказалась совсем рядом с властью. Среди причин возвышения лейбористов особенно выделялись две: во-первых, в послевоенной Британии сильно распространился радикализм, а во-вторых, партия приобрела огромную популярность среди рабочего класса и низов среднего, получивших в 1918 году право голоса.

Лейбористы представляли новоиспеченные слои избирателей в самом буквальном смысле слова labour — труд: на скамьи парламентов 1922 и 1923 года сели выходцы из рабочего класса и из низов среднего. Вхождение «масс» в Вестминстер внесло существенные поправки в его этикет. Скромно одетые члены парламента родом из северных графств и Шотландии в своих речах прибегали к страстному «уличному» стилю, обличая безработицу или выражая солидарность с непривилегированными гражданами. Однажды новоприбывшие депутаты принялись громко распевать социалистический гимн партии, «Красный флаг», — к вящему ужасу спикера, немедленно прервавшего сессию. Газета Morning Post осудила такой акт «большевистского устрашения», а консерваторы заклеймили песню как «гимн ненависти».

Но наряду с радикально настроенными рабочими в палату общин вошел и другой вид парламентариев от партии труда — из среднего класса. Никто из избранных в 1918 году лейбористов не оканчивал частной школы, и всего один учился в университете; подавляющее большинство депутатов происходили из рабочей среды, и их спонсировали профсоюзы. В парламенте 1923 года выпускников частных школ было уже девять, 21 человек имел университетское образование, и выдвинутые тред-юнионами кандидаты не составляли большинство. Среди новых парламентариев встречались интеллектуалы из среднего класса, связанные с Фабианским обществом и старой Независимой лейбористской партией, например Клемент Эттли, выпускник Оксфорда и ветеран битвы у Галлиполи. Другие совсем недавно перешли к лейбористам от либералов — из отчаяния, вызванного бесполезностью старой партии. Лейбористы, таким образом, перестали представлять один слой общества и занимать профсоюзные скамьи в парламенте; организация начала напоминать социалистический союз рабочего и среднего классов, к которому так стремился Рамсей Макдональд после войны.

Совершенно естественно, что именно его, вернувшегося в парламент в 1922 году, лейбористы выбрали лидером. На пост претендовал также ставленник профсоюзов Джон Клайнс, но Макдональд, в отличие от соперника, был больше приспособлен к парламентской деятельности и к тому же обладал недюжинным ораторским даром. Его склонность к лирике, а также острое политическое чутье и инстинкт самосохранения порождали сравнения с Ллойд Джорджем. До сих пор лейбористы были партией протеста и практической политики, и Макдональд мог похвастаться мастерством и в том и в другом.

Однако, несмотря на все эти качества, он выиграл гонку за лидерство лишь с минимальным отрывом, и революционное крыло партии вскоре принялось сетовать на его умеренный вариант эволюционного социализма. Он считал, что общественный прогресс вполне достижим исключительно парламентскими методами; у британского общества, аргументировал он, «огромный потенциал к сопротивлению переменам» из-за мощного «наследия привычек, образа мыслей и традиций». И эта наследственная инерция означает, что изменения следует вводить постепенно. Макдональд верил, что лейбористы способны навсегда сменить либералов в качестве главной оппозиционной консерваторам силы; социалистическая утопия может и подождать.

191 место лейбористов в нижней палате означало, что теперь именно они — самый крупный защитник свободной торговли. Поскольку избиратели явно предпочитали эту политику протекционизму тори, Асквит заявил, что лейбористы заслужили право управлять страной при поддержке его профритредерской партии. Втайне лидер либералов надеялся, что правительство меньшинства быстро мутирует во фритредерскую коалицию, которую он — Асквит — и возглавит. «Неотесанные» и «убогие» люди, сидевшие рядом с Макдональдом на передней скамье, предполагал Асквит, скорее всего, развалят немощное лейбористское правительство. В среде политической элиты царило ощущение, что лейбористская администрация неизбежна и что сейчас наиболее безопасный момент для ее испытания. Болдуин и Чемберлен встали именно на эту позицию: лейбористское правительство меньшинства «будет слишком слабым, чтобы натворить много бед», замечал последний, «но не слишком слабым, чтобы себя дискредитировать».

Тем не менее немало видных общественных фигур испытывали шок при мысли о лейбористах, управляющих страной. Судя по дискуссиям о возможной рабочей администрации, многих нервировала перспектива «захвата власти» социалистами. Сити и пресса эхом откликались на страх и гнев политической верхушки, и Асквит получал «со всех сторон призывы, угрозы и мольбы — вмешаться и спасти страну от ужасов социализма и конфискаций». Однако глава либералов, как и его консервативный соперник, решил не вставать на пути у людей Макдональда из опасений вызвать возмущение в стране.

Но примут ли лейбористы чашу, в которой может оказаться яд? Многие выступали против, опасаясь, что правительство меньшинства обречено на провал. Другие предупреждали, что партию идеалистического социализма запятнает сама политическая система, консервативная по сути своей. Макдональд возражал: лишь приняв назначение, они смогут доказать, что «способны править». Необходимо показать всем, говорил он, что лейбористы умеют работать в рамках существующей политической организации. Откажись они от такой возможности, и все электоральные достижения с начала войны будут перечеркнуты. В конце концов точка зрения Мак-Дональда возобладала над другими.

Итак, в Британии создавалось первое лейбористское правительство, к ужасу и потрясению иных пуристов внутри самой партии. Один член нового правительства поражался «странному повороту колеса фортуны», которое привело «хилого клерка» (Макдональд), литейщика (Хендерсон) и «Клайнса с завода» в Букингемский дворец, где король вручил им государственные печати. Сам Георг V испытывал не меньшее потрясение и задавался вопросом: «Интересно, что бы сказала бабушка [Виктория] о лейбористском правительстве». Тем не менее новый премьер-министр впечатлил монарха, который поверил, что тот «собирается действовать во благо». Более того, меж двух таких мало схожих людей родилась дружба, оказавшаяся впоследствии весьма продолжительной. С точки зрения короля Георга, «социалист» Макдональд выгодно отличался от бесцеремонного Ллойд Джорджа и «праздного» Болдуина, да и Лейбористская партия больше не представляла жуткой угрозы короне, вычистив из своей программы все следы республиканизма в начале 1920-х годов. Что же касается Макдональда, то королевская благосклонность открыла ему дорогу в высшее общество. Часть лейбористов с задних скамей начала называть своего лидера «джентльмен Мак», что в перспективе вряд ли сулило внутрипартийную гармонию.

Как правительство меньшинства, кабинет Макдональда не имел возможности проводить радикальные социально-экономические решения, но это в общем согласовывалось с целями премьер-министра. Хотя в кабинете министров впервые в истории большая часть людей происходила из рабочего класса, Макдональд также пригласил несколько бывших либералов и кое-каких аристократов. Ключевой пост канцлера он отдал Филипу Сноудену, согласному с премьером: лейбористы должны «показать стране, что действуют не под давлением необузданных людей».

Исходя из этого, бюджет Сноудена создавался скорее по Гладстонову, чем по социалистическому шаблону. Он сократил налоги на продукты питания и выделил деньги на исторический закон Уитли об обеспечении жильем, по которому предполагалось построить 500 000 муниципальных домов для низкооплачиваемых рабочих. Однако лейбористский канцлер не желал увеличивать государственный долг, увеличив казенные расходы на борьбу с безработицей, упорно державшейся на отметке более 1 миллион человек. В ходе одной дискуссии на этот счет новый министр труда признался, что он не в состоянии «вытащить кролика из шляпы».

Тяжелая экономическая обстановка неизбежно порождала производственные конфликты. Политики-лейбористы, ранее сочувствовавшие рабочим протестам, теперь клеймили стачки как «вероломные» и «коммунистические». Им также пришлось отказать профсоюзам, некогда породившим партию, в исполнении их требований. Некоторые тред-юнионисты открыто бросали вызов правительству; Эрнест Бевин, глава профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих, отказался прервать забастовку, когда этого потребовал Макдональд. На задних скамьях палаты общин также росло недовольство. Даже члены парламента из среднего класса, вроде Эттли, испытывали разочарование, глядя, как их партии не удается проводить эффективную политику, и тревогу, наблюдая пренебрежительное отношение Макдональда к некоторым своим коллегам-пролетариям. К тому же испортились отношения кабинета и с либералами Асквита, а без большинства в нижней палате парламентская работа представлялась невозможной.

И все же к краху правительства привели не политические междоусобицы и не Асквит, а предполагаемые симпатии лейбористов по отношению к Советской России. Когда администрация Макдональда подписала торговый договор с этой страной и прекратила судебные преследования британского прокоммунистического журналиста, это вызвало шок и негодование. Однако это было ничто по сравнению с той яростью, которая последовала за публикацией письма от русского председателя Коммунистического интернационала, явно указывающего на вовлеченность британского правительства в коммунистическую деятельность. После публикации в Daily Mail этого письма, очевидно подделанного, истерия, спровоцированная «красной угрозой», распространилась по всей стране. Можно считать это одним из первых примеров влияния прессы на британскую демократию; в течение грядущего века оно станет еще более явным. Возникшие разногласия дали консерваторам повод для нападения на слабое правительство; Макдональд ушел в отставку, объявив новые выборы.

* * *

Позиции консерваторов на выборах 1924 года были более благоприятны по сравнению с прошлым разом, поскольку партия Болдуина сплотилась вокруг его протекционистской программы. Теперь лидер тори сделал еще один хитроумный ход, отказавшись от своей непопулярной таможенной реформы и лишив таким образом либералов традиционных избирательных антипротекционистских лозунгов. Он проницательно отверг идею разработать подробную политическую программу, а вместо этого сосредоточился на критике Макдональда и его министров. С помощью своих друзей в газетах тори внушили избирателям простую мысль: «голосовать за социалистов значит голосовать за коммунистов».

На выборах консерваторы получили 47 % от общего числа голосов и 67 % мест в нижней палате. Бывшие приверженцы либералов тысячами голосовали за тори; партия Асквита потеряла 75 % мест и теперь ограничивалась лишь 40 депутатами, причем сам их лидер не попал в число избранных. Кейнс предсказывал, что либералам больше не суждено формировать правительство и что партия отныне превратится в своего рода политическую школу, поставляющую идеи лейбористам и министров консерваторам. Черчилль вскоре переметнется к консерваторам, пройдя тем же маршрутом, что два десятилетия назад, только в обратную сторону. Его дезертирство из партии либералов можно понять: он не мог оставаться в этой среде, будучи идеалистом с намерением противостоять социализму и продвигать «консервативную демократию». К этому времени неспособность либералов отвоевать у лейбористов позиции главного оппонента тори проявилась со всей очевидностью: сторонники Макдональда повысили свою долю в общенациональном голосовании до 33 %.

Выборы 1924 года наконец принесли ту самую стабильность, обещанную консерваторами два года назад после ухода Ллойд Джорджа. Да, с тех пор парламент переизбирался трижды, на Даунинг-стрит сменились три премьер-министра, партии пережили две битвы за лидерство, но политические волнения в конце концов улеглись. Четкая линия фронта пролегла между консерваторами и лейбористами, которые вместе практически уничтожили Либеральную партию и свели на нет влияние ее эксцентричного гения Ллойд Джорджа. Две крупнейшие партии объединились под руководством талантливых руководителей, оба из которых имели за плечами опыт неудачной службы на посту премьер-министра. Предсказуемо в обозримом будущем тори будет доставаться больше власти благодаря превосходным ресурсам, поддержке прессы и причудам избирательной системы.

19

Где же партнер?

Шестидесятилетний Болдуин позиционировал себя как непритязательный сельский джентльмен. Мало кто сумел бы при первой встрече догадаться, что он происходит из семьи крупных промышленников. Лидер тори делал длинные паузы в разговоре, чтобы затянуться своей фирменной трубкой — символом викторианского сельского мира, образа, к которому Болдуин все время апеллировал. В этом канувшем в прошлое мире «пожилые джентльмены проводили дни, присев с трубочкой на бортик тачки», вслушиваясь в «звяканье молота по наковальне, доносящееся из деревенской кузницы». То была Англия до забастовок, газовых баллонов и распадающейся империи; общество, где каждый имел свое место и придерживался его. Болдуин верил, что народу имманентно присуща любовь к сельской местности и домашнему очагу. Англичане, думал он, склонны к ностальгии и консерватизму, который подразумевает такие добродетели, как благопристойность, скромность, справедливость и здравый смысл.

«Мастер Стэнли» притязал на средний интеллект, маскируя образование, полученное в Харроу и Кембридже. Выдающиеся умы, утверждал он, обычно неохотно следуют инструкциям. Опасно одаренные люди вроде Ллойд Джорджа ошибаются, считая, что проблемы можно решить, проявляя инициативу. Гораздо лучше не делать ничего, рассуждал премьер-министр, или осторожно реагировать на разворачивающиеся события. Промышленник из среднего класса таким образом выдавал себя за наследника Бэлфура и Солсбери; он как бы служил мостом между руководимой им плутократической партией тори и партией состоятельных землевладельцев, которую возглавляли его предшественники.

При передаче дел король побуждал Болдуина поскорее покончить с классовой войной, но того и не надо было побуждать. Он видел гармоничную Англию в духе Дизраэли, подобно «тори одной нации», тогда как предложенная им в 1923 году таможенная реформа выставляла его также «тори-демократом» на манер Чемберлена или Рэндольфа Черчилля. Он критиковал лейбористов за разжигание классовой борьбы и социального разделения, в то время как его партия выступала за «единство нации в интересах всех классов». В своих речах он предпочитал фокусироваться на объединяющих темах вроде «что значит быть англичанином» или «сельская местность», избегая противоречивых и разделяющих общество партийно-политических вопросов. Он также попытался оживить интерес народа к империи и создать устойчивые ассоциации между своей партией и общенациональными институтами — монархией и англиканской церковью. Болдуин обладал превосходными навыками управления, а также чутьем на правильный момент, незаменимым для хорошего политика. Этот намеренно держащийся в тени и нарочито среднестатистический англичанин точно знал, когда ударить по Ллойд Джорджу, самому влиятельному политику той эпохи.

* * *

Заняв резиденцию на Даунинг-стрит в 1924 году, Болдуин объявил о своем намерении «добиться единства нации», но управляемая им нация отличалась сильной классовой разобщенностью. Джордж Оруэлл назовет Англию «самым классовым обществом под солнцем»[46]. Считалось само собой разумеющимся, что каждый аспект характера и жизни англичанина — его или ее образование, внешний вид, состояние здоровья, мнения, хобби, манеры, устремления, доходы и произношение — зависели от положения в обществе.

Здоровье трудящихся слоев населения определенно было хуже, чем у людей на более высоких ступенях социальной лестницы. Работникам приходилось «пробавляться» еженедельными выплатами наличностью, из которых они оплачивали аренду. Если же удавалось перейти за критическую отметку в 250 фунтов стерлингов годового дохода и войти в средний класс, там более привычными считались ежемесячные зарплаты, а вместе с ними и владение жильем, автомобили и наемные слуги. На самой верхушке находились высшие классы, имеющие монополию на блага страны. 1 % населения владел двумя третями ее активов.

Межклассовая вражда была острой и осязаемой. «Высший класс, — говорил один либерал из нижней палаты, — презирает трудовой люд, а средний — боится его». Рабочие, с их способностью к коллективной переговорной власти и готовностью бастовать, представляли угрозу для всех «вышестоящих». Люди ручного труда выглядели в глазах среднего и высшего классов «неотесанными», «грязными» и «драчливыми». Их материальные «запросы» рассматривались как неоправданно завышенные, а пособия по безработице на то время, пока они не могли найти места, — незаслуженными и дорогостоящими.

Но и между средним и высшим классами солидарности не наблюдалось. Представители высшего общества считали людей среднего класса вульгарными и нахальными; детям аристократов редко позволяли играть с детьми «таких людей» из опасений, что они понаберутся плохого. Так много критики от среднего класса в адрес незаработанных состояний знати, как в 1920-е годы, наверное, не звучало ни в какой другой период XX века. Однако они испытывали некое остаточное восхищение перед угасающей аристократией, что выражалось через увлечение монархией и вырабатывание аристократического произношения. Они также стремились отдать своих детей в частные школы, эти «машины по выработке привилегий», благодаря которым дворянская элита продлевала свою власть. Трудящиеся же с равным негодованием относились и к среднему, и к высшему классу. Болдуин знал, что «классовое самосознание растет» и «горечь вражды отравляет атмосферу в мастерских на севере и юге, на западе и востоке», однако винил в этом лейбористскую пропаганду.

Впрочем, английское общество разделялось не только по классовому признаку; разлом проходил также по фронтовому окопному опыту. Те, кто сражался на войне и получил столь скудное вознаграждение за свои страдания, чувствовали себя изолированными от всего остального общества. «В душе у них все было не так, — рассуждал один журналист о бывших рядовых из рабочего класса. — На них находило дурное настроение, приступы депрессии чередовались с жаждой безудержного веселья… ежедневные газеты пестрели сообщениями об ужасных преступлениях, о насилии и страстях… Убийства молодых женщин, грубое поругание юных девочек». Как всегда, жертвами мужской отчужденности становились женщины. Что касается офицеров из аристократии и верхушки среднего класса, то, вернувшись с войны, они обнаружили старую эдвардианскую гвардию на страже общества землевладельцев, словно никогда и не было «великого сбоя».

* * *

Практически каждая грань английской жизни в 1920-х годах отмечена конфликтом поколений. Например, сильный контраст наблюдался между регулярными посещениями церкви частью старшего поколения и резким падением интереса к религиозным службам у молодых. «Мы равнодушны к религии, — признавал молодой философ и радиоведущий С. Э. М. Джоад, — нас не впечатляют авторитеты, мы не верим в моральные законы и не выносим моральных запретов». И опять решающую роль в господстве таких настроений сыграла война. Миллионы людей молились о мире, но их молитвы не были услышаны. Что это за Бог, который просто сидит и наблюдает за чудовищной бойней? Кроме того, патриотически настроенные священники всех христианских конфессий поддерживали кровавую резню; так как могли молодые преклонить перед ними колени?

Старший сын Болдуина, Оливер, тоже входил в число сердитых молодых людей десятилетия. Он ненавидел школьную жизнь в Итоне и демонстрировал презрение к авторитетам, дисциплине и традициям, но именно опыт Западного фронта категорически и окончательно настроил его против «стариков», «предавших молодых». После войны Болдуин уговаривал сына жениться на дочери одного из своих политических союзников, но Оливер заявил отцу о своей гомосексуальности и переехал к партнеру. В 1924 году его противостояние с родителем приняло крайнюю из возможных форм — на общенациональных выборах он стал кандидатом от лейбористов.

* * *

Если Болдуин не мог объединить собственную семью, куда ему было замахиваться на объединение страны? Для любой серьезной попытки преодолеть разделение в обществе потребуется нечто большее, чем успокоительная риторика. Однако переводить слова в действия отнюдь не было сильной стороной премьера; ему куда лучше удавалось задавать тон в правительстве, чем вырабатывать конкретные политические меры. Да и члены парламента от его партии не горели энтузиазмом расширять роль и власть центрального правительства. Во время войны вездесущее государство проникло в экономику, но консерваторы полагали, что это приемлемо только в исключительных обстоятельствах. В мирное время государству следовало соблюдать нейтралитет, позволив предпринимателям заниматься производственными усовершенствованиями, работодателям — улаживать дела с рабочими, а рынку — функционировать по своим законам. «Все доступные нам факты свидетельствуют, — говорил один тори, — что такое предприятие, как Государство, по сути своей не приспособлено к предпринимательству». Другой консерватор сетовал, что у центрального правительства «рука во всех карманах и розга на всех спинах». Перед нами корни антигосударственной и ориентированной на рынок идеологии, которая будет господствовать в политэкономической философии консерваторов в последнюю четверть XX века.

И все же, несмотря на такие малообещающие предпосылки, кабинет Болдуина оказался более активным, чем предыдущие консервативные кабинеты нового столетия. Отчасти так вышло благодаря присутствию в администрации человека, которого Болдуин называл «ум в сто лошадиных сил». Хотя Черчилль открыто признавался в «ограниченном понимании технических моментов», Болдуин отдал ему в ведение казначейство. Премьер-министр надеялся, что эта обременительная должность так загрузит Черчилля, что ему некогда будет вмешиваться в дела других министров. Глава кабинета также намеревался не допустить контакта Черчилля и рабочих слоев населения, которые так и не простили его за вооруженный разгон забастовок на посту министра внутренних дел в либеральном кабинете.

В 1925 году новый канцлер принял судьбоносное решение привести фунт стерлингов к золотому стандарту, тем самым привязав валюту к золотому запасу Британии. Во время войны стабильностью обменного курса и конвертируемостью валюты пришлось пренебречь, и банкноты казначейства пришли на смену золотым монетам, поскольку правительству пришлось печатать деньги для покрытия дополнительных расходов. Однако неизбежное следствие увеличенного количества денег в обращении — инфляция. Обеспокоенный ростом цен Ллойд Джордж и его коалиция объявили, что золотой стандарт восстановится к середине 1920-х. Черчилль, столь же встревоженный возможными эффектами от инфляции, решил, что экономические условия подходят для выполнения данного не им обещания.

И все-таки Закон о золотом стандарте 1925 года приняли скорее из политических, чем из экономических соображений. Он подводил черту под военными годами, подразумевая возврат к мирным и изобильным дням до 1914 года — излюбленный сюжет Болдуина. Кроме того, казначейство исходило из того, что, если не удастся вернуть конвертируемость валюты и стабильность обменного курса, это будет «означать, что нам переломили хребет». Черчилль решил зафиксировать курс фунта стерлингов на высокой довоенной отметке в 4,86 доллара — меньшие цифры указывали бы на то, что США обогнали Британию за минувшее десятилетие и что фунт не может отныне «посмотреть доллару в лицо». Сразу после принятия закона экономическая обстановка выглядела благоприятной. Уровень промышленного производства стал медленно расти, а уровень безработицы — падать. Черчилль почувствовал себя уверенно и отменил налог на сверхприбыль, к восторгу плутократов и джентри из своей партии. При этом он увеличил государственные расходы на образование, здравоохранение и обеспечение жильем, в соответствии с его ранней идеей «новолиберального» социального государства и актуальной тогда «консервативной демократией».

Черчилль оказался не единственным министром в кабинете, чей отец некогда выступал в защиту консервативного принципа «единой нации». Невилл Чемберлен, новый министр здравоохранения, приходился сыном Джозефу, юнионисту и знаменитому приверженцу внутренних реформ. «Он был великим общественным реформатором, — рассказывал Невилл о своем отце. — Именно наблюдая его глубокое сочувствие трудовому люду, я проникся амбициями тоже совершить что-то в свой черед». С помощью денег, которые Черчилль выделил его министерству (в то время оно отвечало не только за здравоохранение, но и за обеспечение жильем, страховки, пенсии и законы для бедных), неутомимый идеалист Чемберлен принялся реализовывать проекты, напрямую вдохновленные отцовским «муниципальным социализмом». За следующие четыре года он провел 25 законов, призванных «улучшить условия жизни для тех, кому повезло меньше». Он объединил под одной «крышей» здравоохранение, страховки и законы о бедности, увеличил пенсии и страховые выплаты и дал большие полномочия местным властям. В этот же период Чемберлен утвердился в качестве неофициального заместителя Болдуина, а еще блистал в парламенте, где из-за цепкой памяти и способности вникать в детали его сравнивали с Лоу.

Сдержанный и методичный Чемберлен восхищался, но не во всем одобрял яркого аристократа, заправляющего казначейством. Министр здравоохранения признавал Черчилля «блестящим», но считал, что его «аморальность», «необдуманные решения» и «яростное отстаивание сырых идей» делают канцлера «очень опасным человеком». И правда, Черчилль во многих отношениях напоминал Ллойд Джорджа, которого Чемберлен воспринимал как ложного друга британского народа и искусителя электората. Со своей стороны Черчилля весьма впечатлял профессионализм Чемберлена, но он считал его ограниченным и робким.

И хотя министры сильно разнились по характеру, над стратегическими задачами они часто работали в тандеме. Эти двое порождали энергичную и амбициозную атмосферу в консервативном кабинете, в остальном совершенно невзрачном. Они выдвигали смелые проекты — например, организацию государственного Центрального электрического управления, которое контролировало бы производство электричества, его распределение и инвестиции. Хотя в действительности это было предложение о национализации, тори предпочитали называть его «рационализацией». Принятый в результате Закон об электричестве 1926 года объединил 500 различных электростанций в государственную монополию, в результате чего производство электроэнергии в ближайшее десятилетие увеличилось четырехкратно.

Другим амбициозным актом национализации послужила выдача в 1926 году Королевского патента Британской корпорации радиовещания (British Broadcasting Corporation, BBC). Теперь ей управлял генеральный директор и управляющий совет, назначенный премьер-министром, а финансировалась она за счет лицензионных платежей владельцев радиоприемников. Выпуски новостей, прогнозы погоды, детские программы, эстрадные концерты и репортажи с главных спортивных событий и государственных церемоний вскоре достигли всех уголков Англии. К концу первого десятилетия своего существования ВВС говорила уже со всеми слоями населения, поскольку технологические усовершенствования сильно удешевили радио.

Болдуин сразу понял, какие возможности дает новое средство массовой информации. С его ясным синтаксисом, четкой дикцией и ровным тоном, он быстро стал настоящим мастером нового искусства радиовещания. Говорили, что перед началом речи он брал трубку и делал различимую на слух затяжку, так что слушатели, собравшиеся вокруг приемника (заменившего традиционный викторианский камелек), живо представляли премьер-министра сидящим рядом с ними. На время выступлений Болдуина Англия и впрямь становилась тем самым гармоничным обществом, о котором он вещал.

Закон о народном представительстве (о равных избирательных правах) 1928 года, распространивший право голоса на всех женщин старше 21 года независимо от владения собственностью и установивший избирательное равноправие мужчин и женщин, по праву считается самой значительной инициативой администрации Болдуина. То была уступка Национальному союзу женских суфражистских обществ, на протяжении 1920-х годов проводившему яростную кампанию за равные избирательные права. Хотя закон стал межпартийной мерой, Болдуин убедил своих тори, что увеличение электората на 5 миллионов женщин не угрожает перспективам их переизбрания.

Как во внутренней, так и во внешней политике за заявлениями Болдуина часто следовали некие действия. Так, Британская имперская выставка, работавшая в 1924–1925 годах в лондонском районе Уэмбли, сразу задумывалась как дорогостоящий пропагандистский ход. Напичканная символами мира и единства в британских колониях, она имела официальной целью «укрепить связи между страной-матерью и ее сестрами и дочерьми». Во многих залах демонстрировались достижения британских художников и инженеров, устраивались военные показы и музыкальные представления, а в других павильонах колонии и доминионы знакомили со своими типичными товарами и традиционными ремеслами. Посетители за несколько часов могли пересечь весь земной шар по дорогам, названным в честь имперских героев вроде сэра Фрэнсиса Дрейка. Расположив могущественную мать-Британию в центре экспозиции, устроители также имели в виду раздуть угасший огонь имперской гордости среди английских низов. Задача эта в послевоенное время представлялась сложной: интеллектуалы не переставая критиковали империализм, а сепаратистские движения на разных территориях могли похвастаться немалыми успехами.

На церемонии открытия выставки король Георг V произнес речь, которую услышали по радио 10 миллионов человек — первый из многих примеров, когда монарх использовал радиовещание для пропаганды единства империи. Георг выразил надежду, что выставка принесет долгосрочную пользу как самой стране, так и «человечеству в целом». На Имперской конференции Британской империи в 1926 году тори сосредоточились на первой цели и продвигали идею самоуправления колоний. По итогам встречи были пересмотрены взаимоотношения между Британией, Канадой, Южной Африкой и Свободным Ирландским государством: теперь эти страны определялись как «автономные сообщества в рамках Британской империи, равные по статусу и никаким образом не подчиняющиеся друг другу». Британский парламент более не регулировал ни один аспект внутренних и внешних дел названных доминионов, все вопросы теперь решались их выборными органами.

В 1926 году вице-королем Индии назначили относительно либерального лорда Ирвина, полагавшего, что Индии со временем тоже нужно даровать статус доминиона. Новый наместник быстро установил сердечную дружбу с индийским лидером Махатмой Ганди, еще недавно отбывавшим наказание в тюрьме по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Поводом для его заключения стала координируемая Ганди кампания «несотрудничества», когда тысячи индийцев бойкотировали британские товары и организации. Болдуин чувствовал, что индийский национализм становится непреодолимой силой; назначение вице-королем Ирвина ясно свидетельствовало об этом.

* * *

Мощный вызов умиротворяющей политике Болдуина не заставил себя ждать. Промышленный сектор английской экономики уже давно пребывал в упадке, а экспорт снизился еще больше со времен послевоенного спада. Решение Черчилля вернуться к золотому стандарту укрепило фунт стерлингов и удешевило импортные товары, но английский экспорт подорожал, и продать английскую продукцию на международных рынках стало еще сложнее. В угольной, кораблестроительной, металлургической и хлопковой отраслях копились огромные долги, ветшало оборудование, падали доходы и за неимением работы отстранялись работники. Неизбежно возникали споры, до какой степени государству следует вмешиваться в экономику ради поддержки этих отраслей и занятых в них людей. Война радикализировала характер англичан; то же произошло и с образом мыслей экономистов. Так, Джон Мейнард Кейнс считал, что государство должно играть активную роль в мирной экономике, а уровень оплаты труда — определяться не рынком, а стандартами справедливости. Помимо прочего неуклонно росло политическое влияние лейбористов и профсоюзов. В таком экономическом климате тори не могли и дальше считать рыночные законы «священной коровой».

Тем не менее многие производители твердо стояли на том, что сокращение зарплат — единственный способ снизить экспортные цены. Профсоюзы возражали: на доходы от производства необходимо модернизировать основные отрасли. В 1925 году владельцы шахт сообщили о снижении жалованья на 13 %, а профсоюз шахтеров объявил забастовку. Британский конгресс тред-юнионов (БКТ) весьма прохладно относился к перспективе стачек, но решил поддержать шахтеров — отчасти стыдясь своей позорной капитуляции в Черную пятницу четырьмя годами ранее, отчасти надеясь достичь компромисса: он, конгресс, склонил бы шахтеров к урегулированию, если бы премьер-министр убедил владельцев шахт снизить свои претензии. Болдуин, имевший ясное представление о сути конфликта благодаря своему деловому опыту, согласился стать «честным посредником» между конфликтующими сторонами. С одной стороны, он бранил «глупых и грубых» работодателей за отвратительное управление делами, а с другой — критиковал рабочих за их ограничительные методы борьбы. К изумлению некоторых товарищей по партии, Болдуин сумел остановить забастовку с помощью БКТ: он пообещал девять месяцев субсидировать зарплаты шахтерам, а за это время специальная комиссия должна была разработать схему увеличения эффективности угольной промышленности.

Отчет комиссии предлагал реорганизацию и частичную национализацию отрасли в долгосрочной перспективе, а в краткосрочной — уменьшение зарплат. Владельцы шахт выступили против первого, а шахтеры отвергли второе, так что переговоры вернулись к исходной точке. К вящему раздражению правительства, владельцы шахт усугубили ситуацию, потребовав не только сокращения зарплат, но и увеличения рабочего дня. Шахтеры в ответ объявили следующую забастовку, которую БКТ вынужден был поддержать. Несмотря на дурные предчувствия многих тред-юнионистов, шахтеры, железнодорожники, работники транспорта, печатники, портовые рабочие и металлурги собрались выйти на всеобщую забастовку. Макдональд и его соратники-лейбористы встревожились, ибо свято верили, что улучшение жизни рабочих произойдет скорее благодаря парламентским действиям, чем стачкам и широкому социальному протесту. Болдуин пришел в такой ужас от перспективы всеобщей забастовки, что слег в постель. Вернувшись в строй, он обнаружил, что его кабинет разделился на тех, кто, подобно ему самому, стремился к мирному урегулированию, и тех, кто желал «противостоять» профсоюзам. Черчилль, как и Чемберлен, входили во вторую группу; их точка зрения возобладала.

Всеобщая забастовка началась в полночь 3 мая 1926 года. Все члены профсоюзов означенных отраслей прекратили работу из солидарности с шахтерами, что дорого обошлось им и их семьям. Бастовало 1 750 000 рабочих, и экономика могла встать намертво. Такого исхода удалось избежать благодаря тщательно спланированным правительственным действиям и волонтерам из высшего и среднего класса: они водили поезда, доставляли продукты питания и вступали в ряды полиции. Между полицией и бастующими случались отчаянные столкновения, особенно в Лондоне и северных городах. Болдуин жутко расстраивался, что Черчилль изо всех своих сил усиливал враждебность, клеймя забастовщиков «врагами», требуя «безоговорочной сдачи» «провокаторов» и предлагая вооружить всех, кто выступит против них.

Однако, несмотря на отдельные эпизоды жестоких стычек во время всеобщей забастовки, она также запомнилась проявлениями дружеских чувств между полицией и рабочими. Во многих регионах страны бастующие рабочие помогали полицейским доставлять еду, а в иных местах противники затевали футбольные матчи. Конечно, это считалось классовой войной, однако она совсем не походила на кровавые конфликты подобного рода на континенте. Впоследствии волонтеры из привилегированных слоев общества вспоминали забастовку даже с умилением — для них это было приятным разнообразием. Дамы из высшего общества с радостью одевались и действовали как представительницы низших классов. Добровольцы предотвратили тотальную остановку экономики, продемонстрировав свое понимание патриотического долга.

Тенденция вспоминать эту приятную сторону событий в мемуарах волонтеров и сочинениях более поздних историков затеняет дух революции, нависший тогда над страной. Однако Болдуин ясно ощущал угрозу. Он клеймил забастовку как анархическую и коммунистическую атаку на парламентскую демократию и свободы народа, ведь забастовщики противостояли избранному этим самым народом правительству. А неизбранные профсоюзы, утверждал он, «истощают страну» в попытке «принудить парламент и общество склониться перед их волей». По факту же если кто кого и принуждал, так это Болдуин — БКТ, ставя его перед выбором — либо отступить, либо начинать восстание. Его аргументы многократно озвучивались проправительственной ВВС и единственным общенациональным печатным изданием, продолжавшим выходить во время стачки — правительственной British Gazette. По иронии судьбы забастовка лишила рабочих их самого действенного союзника — прессы. БКТ не мог убедительно опровергнуть обвинения Болдуина в беззаконии, а для революции у него кишка была тонка.

За кулисами премьер-министр давил и на профсоюзы, и на владельцев шахт, требуя взаимных уступок. А Георг V тем временем публично сочувствовал шахтерам: «Поживите-ка на их жалованье, прежде чем осуждать». Тогда Герберт Сэмюэл, председатель Королевской комиссии, предложил компромисс: БКТ принимает необходимость урезать зарплаты, а взамен работодатели гарантируют, что проведут предложенную им долгосрочную реорганизацию отрасли. Устав от бесплодной борьбы, длившейся уже девять дней, БКТ согласился. Многие забастовщики рассматривали это как безоговорочную капитуляцию, но выбора у них не оставалось — пришлось возвращаться на работу. Правительство выиграло классовую войну, рабочие проиграли.

После «предательства» БКТ членство в профсоюзах резко упало. Стало ясно, что даже масштабными забастовками не удастся заставить правительство принудить владельцев согласиться с требованиями рабочих. С 1927 года количество производственных конфликтов существенно уменьшилось, несмотря на ухудшающуюся экономическую обстановку. В лейбористском движении произошел существенный сдвиг приоритетов от протестных действий к конституционному социализму. Парламент окончательно стал основной ареной классовой борьбы, и выиграет от этого как раз партия лейбористов. Даже при всем этом забастовка показала, какая мощь дремлет в объединенном рабочем классе. Вряд ли можно считать простым совпадением, что английские работодатели всегда держали уровень зарплат выше, чем у рабочих в континентальных государствах.

Всеобщая забастовка предоставила неопровержимые доказательства глубокого классового разделения английского общества. Лозунги администрации Болдуина о том, что она перекинет мост через эту пропасть, теперь выглядели посмешищем. Пусть премьер периодически выдавал какие-то миротворческие сентенции во время конфликта, по факту он поставил интересы имущих выше интересов неимущих. К тому же он либо не смог, либо не захотел приструнить Черчилля. Канцлер использовал бронированные автомобили для доставки продуктов питания и жестоко разгонял мирные демонстрации вооруженными отрядами полиции. Однако если действия Черчилля во время забастовки запятнали репутацию правительства, то через несколько месяцев эта репутация полностью пошла прахом. В 1927 году Болдуин принял Закон о производственных конфликтах и тред-юнионах, в котором все забастовки с целью «насильного принуждения правительства» или «причинения вреда обществу» объявлялись незаконными. Запрещены были любые формы «запугивания», что лишало профсоюзы их главного политического рычага. Закон, по сути, открывал новый этап классовой войны.

20

Двигай вперед или подвинься

После всеобщей забастовки и Закона о производственных конфликтах Болдуин предстал перед современниками куда более расчетливой фигурой. Вместо того чтобы обращаться ко всему рабочему классу в целом, он прицельно обращал в свою веру лишь один сегмент — тот слой рабочих, который, по словам Чемберлена, обладал «волей и желанием достичь больших и лучших высот». Выше по социальной шкале этот сегмент включал низы среднего класса, как раз начавшие обзаводиться домами в пригородах. Пригородное жилье строилось не правительством Болдуина, а частными компаниями, получавшими с продаж немалую прибыль. Благодаря правительственным ограничениям на арендную плату съемные квартиры оставались относительно дешевыми, но этот вариант не всегда подходил людям из самых нижних слоев среднего класса, особенно после того, как консервативный кабинет прекратил строить муниципальные дома. Черчилль же стимулировал покупку людьми своего первого дома, вводя облегченные налоговые схемы для плательщиков ипотеки и гарантируя, что инфляция не коснется сбережений этого слоя населения.

Консерваторы Болдуина стремились создать иллюзию демократии собственников. Они как бы разделяли рабочий класс и низы среднего на уважаемых платежеспособных жителей пригородов (голосующих за тори) и ютящихся в лачугах и муниципальном жилье социалистов-арендаторов, при этом надеясь часть вторых превратить в первых путем смены места жительства. Оруэлл называл это заговором с целью превратить обширную часть общества в «тори и их подпевал», хотя сам Болдуин, естественно, описывал массовое переселение в пригороды совсем другими словами: «Нет более трогательной картины, чем видеть, как работящие мужчина и женщина после многих поколений городских предков получают наконец свой собственный садик».

Владение отдельным домом (или половиной дома) служило знаком определенного общественного положения и респектабельности. При этом, взвалив на себя беспрецедентные долговые обязательства в форме многолетней ипотеки, жители пригородов изо всех сил держались за рабочие места. Тут не оставалось пространства ни для классового самосознания, ни для политической активности. «Двигай вперед или подвинься!» — гласили лозунги консерваторов. «Наверху полно места». Тактика Болдуина во время всеобщей забастовки провоцировала эту прослойку бояться рабочего класса, а консервативная пропаганда рисовала лейбористов в парламенте как защитников тоталитарного социализма, намеревающихся разрушить Англию среднего класса.

Попытка представить низы среднего класса в качестве естественного электората тори говорила о гениальности Болдуина — ни один лидер партии до сих пор даже не пробовал перетянуть представителей этой небогатой прослойки на свою сторону. Принимая в свои объятия новых людей, Болдуин расширил избирательную базу консерваторов и придал ей современную идентичность. После его второго срока партия уже выражала интересы не только землевладельцев и богатых коммерсантов; отныне тори также выступали от лица читателей Daily Mail. Идеологически эти группы связывало негативное отношение к высоким налогам, «социализму» и государству, а также размытый, но довольно ревностный национализм. И снова консерваторы продемонстрировали свою адаптивность и понимание, что для сохранения фундаментальных социально-экономических основ необходимы некоторые поверхностные перемены.

Несмотря на тяжелое переутомление, Болдуин вышел на выборы 1929 года с уверенностью. Пусть они происходили на фоне увеличившейся безработицы и недавней всеобщей забастовки, но лидер тори возлагал надежды на то, что люди, не одобрявшие рабочий протест, проголосуют за его партию из страха и благодарности. К избирательной кампании подключили превосходные финансовые ресурсы консерваторов, взяв старый тон Лоу — «спокойствие». По всей Англии появились плакаты с портретом Болдуина и подписью «ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ МОЖНО ДОВЕРЯТЬ!», на них значилось: «Безопасность прежде всего». Сам слоган как бы намекал на предполагаемую опасность — лейбористское правительство наверняка начнет проводить революционное законодательство.

Либералам же при их невеликой избирательной базе требовался какой-то броский призыв. Ллойд Джордж, в 1926 году наконец сменивший Асквита на посту лидера партии, предложил программу, отличающуюся дерзостью, радикализмом и неким шармом — то есть всеми теми качествами, которых так не хватало партии в период председательства Поддатого. После всеобщей забастовки Ллойд Джордж проникся идеями Джона Мейнарда Кейнса и разработал амбициозный проект общественных работ. Теперь он продвигал свой план под девизом «Мы можем победить безработицу». Привычная экономическая парадигма трактовала безработицу как неизбежность; считалось, что население обладает тем большими средствами, чем меньше правительство тратит и облагает налогами. Лидер либералов отбросил эту теорию и заявил, что правительство должно занимать деньги для финансирования общественных работ и тем самым увеличивать занятость. Поскольку этот план предполагал отход от экономики невмешательства, многие либералы приняли его враждебно и без всякого понимания. Им недоставало ни интуитивного чутья Ллойд Джорджа в экономических делах, ни его восприимчивости к переменам в духе времени. Его экономические решения и смелые «социалистические» меры оказались успешными во время войны; события 1930-х годов показали, что он также был прав, защищая государственные траты в 1929 году.

Уже не в первый раз британские избиратели проявили большую прогрессивность, чем многие члены парламента. Они с энтузиазмом откликнулись на предложения Ллойд Джорджа, и его партия получила четверть от всех голосов. Однако крен избирательной системы в сторону двух ведущих партий свел 25 % голосов лишь к 10 % мест в палате общин. Для самого Ллойд Джорджа эта победа оказалась пирровой еще в одном отношении: в парламент в основном вернулись традиционные «поддатники», порицавшие опасные экономические идеи нового лидера. Остальные места распределились примерно поровну между тори и лейбористами, хотя последние впервые в истории оказались самой многочисленной партией, получив 287 мандатов. Консерваторы добились на 9 % меньше голосов от общего количества по сравнению с выборами 1924 года и потеряли 37 % парламентских мест. Болдуин испытал потрясение, узнав, что увеличенный им на 8 миллионов человек электорат оказался столь неблагодарным. При поддержке газетных магнатов лорда Ротермира и лорда Бивербрука правое крыло партии попыталось сместить его с лидерских позиций.

Результаты выборов подтвердили, что народ принял лейбористов как заслуживающую доверия парламентскую партию, у которой достаточно опыта и профессионалов из среднего класса, способных взять власть. Именно Макдональд пожал плоды поражения всеобщей забастовки. Он достиг обеих своих больших целей: лейбористы сменили либералов в качестве прогрессивной партии и стали «избирабельны». Под силу ли ему сформулировать и выполнить более смелые задачи?

Болдуин и Чемберлен считали, что не предложить лейбористам сформировать правительство меньшинства — «неспортивно», но их «спортивный» жест имел прагматическую подоплеку. Болдуин хотел помешать в зачатке планам Черчилля создать коалицию тори с его старым приятелем Ллойд Джорджем, а Чемберлен рассчитывал, что лейбористское правительство меньшинства вскоре разочарует своих избирателей. Король Георг тем временем от всей души радовался, посылая за старым другом Макдональдом; лидер лейбористов принял от короля пост, предупредив своих товарищей с задних скамей, что как премьер-министр не потерпит от них никакого «обезьянничанья». Он собрал кабинет умеренных политиков, включая пять титулованных особ — своего рода способ не допустить у населения даже мысли, что правительство собирается проводить радикальную социалистическую программу. Однако одно из назначений Макдональда оказалось в высшей степени радикальным. Новым министром труда премьер назначил Маргарет Бондфилд, заслуженную суфражистку; она стала первой в истории женщиной в кабинете министров. По ее словам, это была «великая революция в положении женщин».

21

Крах

В конце десятилетия весь западный мир поглотил экономический кризис. После спада 1921 года ценность американских ценных бумаг возросла на 500 %, благодаря в основном бесконтрольным спекуляциям на бирже. Когда осенью 1929 года этот пузырь лопнул и стоимость ценных бумаг рухнула на 40 %, большинство населения заплатило за биржевые игры высокую и долгую цену — потерянные рабочие места, увеличение налогов и жесткое сокращение государственных социальных расходов.

Финансовый кризис Уолл-стрит явился прелюдией к самой долгой и сильной экономической депрессии XX века; она уменьшит мировой валовый продукт на 15 %, а объем международной торговли — на 50 %. Американские займы, выданные другим странам на покупку товаров из США, подстегнули торговлю на западе, но теперь иссякли и займы, и спрос на американские товары. Осенью 1929 года обрушилось все: международные цены, прибыли, доходы, занятость и собираемые налоги. С уменьшением рабочих мест и денег в ходу общий внутренний спрос слишком снизился и не мог хоть как-то простимулировать ослабленную западную экономику. Проблему усугубляло то, что резкая дефляция заставляла людей с капиталом этот капитал придерживать.

Англия оказалась плохо подготовлена к урагану, примчавшемуся с Атлантики. Фунт стерлингов был привязан как к золотому стандарту, так и к нереалистично высокой обменной ставке по отношению к доллару, а одряхлевшие промышленные отрасли страны находились в терминальной стадии упадка. За минувшие два десятилетия английский экспорт снизился на четверть, а импорт примерно в тех же масштабах увеличился, так что Англия оставалась зависимой от внешней торговли. С последнего кризиса политики почти ничего не сделали для улучшения ситуации: старые отрасли не модернизировались, а новые, способные сменить их в экономической структуре, не создавались. Парламент ждал, что рынок сам по себе выдвинет какие-то решения, но рынок молчал. За следующие три года производство в Англии уменьшилось на 23 %, цены на экспорт упали на 50 %, а внешняя торговля рухнула на 60 %. В результате производственно-торгового коллапса безработица в тот же период выросла на 120 %, а в регионах, зависимых от старых отраслей, положение оказалось еще хуже. На северо-западе количество безработных в начале 1930-х утроилось; на северо-востоке более 70 % взрослых мужчин лишились рабочих мест. «Проблема безработицы» теперь доминировала в политике и общественном дискурсе.

Англия, повергнутая в один финансовый кризис промышленными проблемами, вскоре испытала следующий. Запасы фунтов стерлингов быстро распродались на международных торгах, и Сити вынужденно выложил огромные суммы валюты. Большая часть этих средств приходилась на краткосрочные вклады, но финансисты Сити приняли их со всеми вытекающими рисками. Английские банки и сами по себе злоупотребляли спекуляциями ради быстрой наживы, занимая деньги у французов под 2 % и ссужая их же немцам под завышенный в четыре-пять раз процент. Пока этот праздник длился, Сити процветал и богател. Долго ли такое могло продолжаться? В 1931 году иностранные инвесторы внезапно изъяли из Лондона свои капиталы, и долги банков Сити составили вдруг свыше 700 миллионов фунтов стерлингов. Банк Англии позволил им взять золото из своих резервов, а банки Америки и Франции ссудили около 50 миллионов фунтов, но ни того ни другого не хватило, чтобы сохранить доверие к Сити и британской валюте. Правительства других стран продолжали ежедневно изымать из Банка Англии золотые депозиты стоимостью около двух с половиной миллионов фунтов.

Размах и эффект Великой депрессии нельзя ни с чем сравнить; практически никто из экономистов и политиков не видел ее причин и возможных «лекарств». Как и с Первой мировой войной, события неизбежно разворачивались сами по себе. Экономика XIX столетия традиционно исходила из того, что рынки будут все время расширяться, а покупательная способность мира — увеличиваться. Однако события XX века доказали ложность этой установки. А поскольку никто до сих пор не задумывался о будущем ограничении спроса, то правительства понятия не имели, как адаптироваться к новым условиям. Слева звучали голоса мрачных пророков, предсказывающих скорый крах капитализма и западного общества. Даже прагматичный Макдональд принял околомарксистскую позицию, что «система, в которой мы существовали, сломалась… что и должно было произойти».

* * *

Действия лейбористского правительства в первые месяцы не внушали особой веры в его способность разрешить сложные проблемы. Закон об угольных шахтах (1930 год) сокращал рабочий день всего на полчаса, и шахтеры снова ощутили себя преданными. Если лейбористы оказались всего лишь меньшим злом для тори, как эта партия могла претендовать на представление интересов рабочего класса? Закон об образовании, где лейбористы предлагали сделать школу обязательной до 15 лет, не прошел через парламент, и избирательную реформу постигла та же участь. Реформа изменила бы мажоритарный принцип, уничтожила бы многократное голосование и университетские избирательные округа, но правительству меньшинства не хватило поддержки в нижней палате для такого законодательства. Единственным значимым достижением партии во внутренней политике стал Закон об обеспечении жильем 1930 года, по которому сносились трущобы и субсидировалось строительство домов.

Пока в 1930–1931 годах углублялся финансово-промышленный кризис, в парламенте обсуждалось множество различных мер. На скамьях тори вновь расцвел протекционизм, замененный теперь эвфемизмом «имперская свободная торговля». Идея заключалась в том, что колонии и доминионы надо «подтолкнуть» к введению благоприятных таможенных пошлин на британские товары, хотя никто точно не знал, как именно подталкивать эти самые колонии и доминионы. Слева звучали предложения снизить пенсионный возраст до 60 лет, чтобы старики освободили рабочие места для молодежи; кто-то, например Эрнест Бевин, пропагандировал девальвацию валюты.

Ллойд Джордж утверждал, что депрессия лишь обострила актуальность его программы общественных работ. Он был прав, но Кейнсу понадобилось несколько лет, чтобы дать этому полноценные теоретические обоснования. Согласно видению экономиста, изложенному в «Общей теории занятости, процента и денег» (1936 год), единственный способ занять людей и поддержать экономику в условиях отсутствия частных инвестиций — это общественные работы и понижение процентной ставки. В конце 1930-х «кейнсианство» станет общим местом, но за исключением Ллойд Джорджа мало кто из политиков мог похвастать тем, что озвучивал эти идеи на заре десятилетия. Освальд Мосли, один из членов Экономического совещательного совета, созданного Макдональдом в 1930 году, советовал правительству принять амбициозный план: предполагалось потратить 200 миллионов фунтов стерлингов на масштабные общественные работы, повысить доступность кредитов, ввести таможенные пошлины и снизить пенсионный возраст; большую часть банков и промышленных предприятий государство должно было взять под свой контроль, а некое правительственное учреждение — «рационализировать» процесс производства, руководить исследованиями и консультировать. Кризис, утверждал Мосли, дает лейбористам уникальную возможность перекроить экономику по более централизованным меркам.

Все это было слишком радикально для Филипа Сноудена. Лейбористский канцлер слишком дорожил свободной торговлей и сбалансированным бюджетом, чтобы одобрить такой план, а у Макдональда недоставало воображения и желания его переубедить. Несмотря на то что оба числились «социалистами», ни Макдональд, ни Сноуден не видели эффективной альтернативы капиталистической системе; самые смелые из их взглядов — предположение, что экономическая идеология может быть более приспособлена для интересов рабочих, да и то даже для умеренных изменений к лучшему требовались более благоприятные экономические обстоятельства. Кроме того, оба они прежде всего были политиками, а не экономистами, и более всего стремились удержать доверие электората к лейбористской партии, а продвижение экстравагантных экономических схем, которые вряд ли одобрил бы парламент, этой цели совсем не способствовало. Гораздо надежнее оставаться на безопасном берегу и укрепить избирательные достижения, полученные партией под их руководством.

Отказ от плана Мосли лишил лейбористов его идей и энергии; он сам вышел из партии, не дожидаясь, пока его исключат за неподчинение руководству. А кроме того, у администрации не оставалось никакого выбора, кроме как вернуться к традиционным экономическим принципам и идее межпартийного сотрудничества. Посоветовавшись с лидерами других партий и финансовыми экспертами Сити, Сноуден решил не поднимать налоги и не брать займы, а урезать бюджетные расходы. Затем канцлер собрал два комитета, призванные посоветовать ему, где именно их урезать. Расходы на пособия по безработице составляли приличную статью бюджета и выросли с 12 миллионов фунтов в 1928 году до 125 миллионов в 1932-м. Комитеты Сноудена неизбежно должны были рекомендовать сократить выплаты по безработице. И действительно: ради «спасения» страны от дефицита в 120 миллионов фунтов стерлингов они предложили сокращение расходов на 96 миллионов, и большая часть экономии приходилась на 20 %-е снижение выплат по безработице.

Панический тон комитетских отчетов вызвал новый отток средств из Сити. Казначейство заявило правительству, что проблема в неспособности кабинета сбалансировать бюджет, и настаивало на рекомендованных мерах экономии. Государственный долг, говорили они, подрывает веру международного сообщества в способность Англии поддерживать высокую стоимость своей валюты. Если произойдет массовое изъятие фунта, золотого резерва Банка Англии не хватит, чтобы поддержать этот исключительно важный золотой стандарт. «Отход от золотого стандарта, — говорил один банкир, — был бы настоящей катастрофой для нации, чье благополучие зиждется на доверии к этому стандарту». Подобно имперскому флоту, золотой стандарт служил символом надежности и устойчивости государства; отступить от него означало бы отказаться от статуса великой державы.

В последующие дни эксперты Сити и чиновники казначейства пытались запугать лейбористское правительство: мол, фунт стерлингов в любое время может рухнуть. Через несколько встреч Макдональд и Сноуден не на шутку встревожились. Обоих убедили, что, если не удастся быстро восстановить международное доверие к фунту и сохранить золотой стандарт, начнется сущая анархия; оба поверили, что сокращение расходов на пособия по безработице — ключ к выходу из финансового кризиса. Приняв эти аргументы за истинные, Сноуден и Макдональд как бы согласились, что лейбористы несут ответственность не только за разрешение кризиса, но и за его провоцирование.

Макдональд сообщил своему кабинету, что он «абсолютно удовлетворен» решением сэкономить на пособиях по безработице, так как это единственный способ сохранить доверие. Однако как лейбористским министрам проводить политику, которая, по словам самого же Макдональда, была «отрицанием всего, за что ратовала партия»? После бурных дебатов половина кабинета наотрез отказалась от идеи хоть сколько-нибудь снизить выплаты безработным. Банкиры же настаивали, что бездействие лейбористской администрации «не годится», и Невилл Чемберлен, влиятельный посредник между Сити и кабинетом, соглашался с ними. Ситуация зашла в тупик, и перед правительством замаячила перспектива отставки.

Когда Макдональд разъяснил королю Георгу сложившееся положение, монарх решил проконсультироваться с лидерами остальных партий. В дискуссии с Гербертом Сэмюэлом (замещающим захворавшего Ллойд Джорджа на посту председателя либералов) он пришел к заключению, что, поскольку Макдональду не удалось добиться одобрения мер по необходимому сокращению расходов, то наилучшей альтернативой представляется «национальная коалиция» из трех партий. Макдональда надо оставить во главе: во-первых, обрушившиеся на народ новости покажутся ему более приемлемыми, если их донесет лейбористский премьер, а во-вторых, это обеспечит принятие коалиции лейбористами. Король сначала убедил Болдуина в том, что идея эта здравая, а потом уже предложил своему старому другу Макдональду возглавить коалицию для выхода из государственного кризиса. Взвесив как следует за и против, Макдональд согласился и затем созвал свой кабинет. Вместо того чтобы объявить ожидаемую и согласованную отставку, он проинформировал коллег о том, что начинает формирование нового коалиционного правительства, куда приглашены лишь трое из них.

Годами люди пытались проникнуть в мотивы действующих лиц этого эпизода. Без сомнения, король показал невероятный уровень власти, фактически назначив премьер-министра и правительство без согласования с парламентом и страной, но нет никаких свидетельств, что он сделал это с целью положить конец правлению лейбористов. Макдональда обвиняли в том, что он поставил свои интересы впереди интересов партии, которую больше не любил; и правда, он уходил все дальше и дальше от революционных и профсоюзных составляющих лейбористского движения. Однако при всем при этом лидер лейбористов, похоже, убедил себя, что идет на самопожертвование, отрекаясь от своего правительства, а возможно, и от собственной политической карьеры. Следует также помнить, что все вовлеченные в процесс считали Национальное правительство временным, созданным исключительно для предотвращения государственной катастрофы. «По достижении этой цели, — объяснял король, — недель через пять, все партии снова займут соответствующие места», и будут объявлены всеобщие выборы. Этими монаршими уверениями Болдуин сумел убедить своих однопартийцев в парламенте поучаствовать в коалиционном правительстве, хотя те отнюдь не испытывали энтузиазма на этот счет.

А вот как Макдональду повести за собой свою взбешенную партию? Не считая трех лейбористских министров в предполагаемом кабинете из десяти человек, а также восьми заднескамеечников, все члены парламента от рабочей партии категорически отвергли идею Национального правительства. «Они избрали легкую дорогу безответственности, — говорил Макдональд, — и оставили бремя другим». Лейбористы за пределами парламента поливали грязью как «изменников» и Макдональда, и Сноудена: они предали коллег, партию и саму демократию, заключив за закрытыми дверями антиконституционную сделку с неизбранным монархом. Над злополучной парочкой насмехались, считая их простофилями, обведенными вокруг пальца банкирами, которые якобы специально сгустили краски в картине финансового кризиса, чтобы протолкнуть антирабочее законодательство и сокрушить лейбористское правительство. Многолетние подозрения относительно Макдональда теперь высказывались вслух. Человек, стремившийся сменить либералов, сам превратился в либерала; «джентльмен Мак» продал своих товарищей за дифирамбы от правой прессы и вхождение в высшее общество.

* * *

И Болдуин, и Макдональд отличались умеренностью взглядов, и оба сдвинули свои партии к более центристским политическим позициям. Оба терпеть не могли Ллойд Джорджа и твердо намеревались не допустить его на Даунинг-стрит. Теперь они сформировали твердую центристскую коалицию, призванную уберечь страну от политического экстремизма в период социально-экономического хаоса. Однако тем самым они также «уберегли» свой кабинет от новаторских идей как слева, так и справа, и от их потенциальной пользы в нестабильной экономической ситуации. Левые лейбористы предлагали национализацию банков, транспортной системы, земли и ключевых отраслей промышленности; справа агитировал за плановую экономику восходящая звезда тори Гарольд Макмиллан. Ллойд Джордж тем временем продолжал настаивать на протокейнсианской программе общественных работ, но Болдуин и Макдональд отметали все эти радикальные предложения.

Бюджет Сноудена в сентябре 1931 года сурово урезал государственные расходы, сократив пособия по безработице и зарплаты госслужащим. 90 % парламентариев-лейбористов и подавляющее большинство тред-юнионистов проголосовали против, безвозвратно порвав со своими бывшими лидерами. Бюджет, естественно, вызвал негодование государственных служащих; 20 000 человек вышло на массовый митинг против правительства. Критики канцлера предрекали, что эти меры не восстановят доверия к фунту стерлингов и Сити, и оказались правы: иностранные инвесторы продолжили продавать первый и извлекать вклады из второго. Для стабилизации курса Банку Англии приходилось немало залезать в золотой запас. Ощущение надвигающейся катастрофы еще больше усилилось, когда часть флота объявила забастовку, протестуя против сокращения зарплат матросам на 25 %.

21 сентября 1931 года ход событий вынудил Национальное правительство объявить, что никакие государственные выплаты не сократятся более чем на 10 %, а Британия откажется от концепции золотого стандарта. Фунту позволили свободно плыть по течению вместе с другими валютами, и его ценность более не привязывалась к количеству денег в стране. А еще это означало, что правительство, созданное для поддержания золотого стандарта, отрекалось от него. «Для меня, — вспоминал романист Алек Во, — как и для большинства рожденных до 1910 года, это заявление… явилось самым шокирующим поворотом из всего пережитого».

Но небо не рухнуло, да и экономика тоже. Стоимость фунта упала на 25 %, но затем стабилизировалась; он стал слабее, но устойчивее, а его устойчивость возродила доверие инвесторов. Последние черпали уверенность в том числе в присутствии Болдуина и Чемберлена в кабинете министров. Девальвированная британская валюта тем временем исполнила обещание и уменьшила экспортные цены и процентные ставки по кредитам, подпитывая новообретенный оптимизм. Таким образом, финансовый кризис удалось преодолеть путем отказа от золотого стандарта, а вот сокращение выплат по безработице практически не имело никакого положительного эффекта. Все это время банкиры и казначейство ошибались, но заплатили за их ошибку безработные и лейбористы.

Отказавшись от золотого стандарта, правительство лишилось своего raison d’être, но тут же изобрело новый — стабилизировать обновленный фунт в его свободном плавании. Консерваторы полагали, что лучше всего с этим справится таможенная реформа; они потребовали проведения всеобщих выборов для получения народного одобрения на нее. В то же время они не возражали против того, чтобы реализовывать новую политику в составе коалиционного правительства с Макдональдом во главе, раз уж король так благоволил к нему. Кроме того, лейбористы, очевидно, оказались бы в изолированном и уязвимом положении, встав в оппозицию межпартийной коалиции. «Предательские доктрины о классовой вражде не сумеют обойти общее желание всенародного сотрудничества, — говорил Болдуин. — Отлично было бы нанести социализму поистине сокрушительный удар». Вот и зазвучала истинная повестка тори.

И все же Макдональд и либералы, не утратившие своей привязанности к свободной торговле, не горели желанием проводить протекционистскую политику. Премьер-министр к тому же не рвался идти против партии, которую он помогал создавать. Однако Чемберлен верно предсказал, что Макдональд не найдет в себе сил устоять перед искушением властью. Не помогла даже поучительная история падения Ллойд Джорджа, потерявшего руководство национальной коалицией в 1922 году, — Макдональд все равно согласился. В любом случае сами лейбористы, исключив бывшего лидера из партии, не оставили ему другого варианта, кроме как войти в Национальное правительство.

На всеобщие выборы отколовшаяся от партии группа Макдональда вышла под наименованием «Народные лейбористы». А либералы и вовсе раскололись на три отдельные части. Просто «либералы» выступали за коалицию и против протекционизма, «народные либералы» поддерживали и то и другое, а «независимые» Ллойда Джорджа не собирались мириться ни с тем ни с другим. Партийно-политическая ситуация оказалась весьма запутанной, но послания тори и лейбористов к электорату отличались предельной ясностью. Используя возможности своих друзей в средствах массовой информации, консерваторы винили в экономическом кризисе лейбористов и утверждали, что новое лейбористское правительство собирается раздать сбережения честных людей бездельникам, живущим на пособия. Лейбористы же вешали вину за кризис на банкиров и поносили Макдональда, чьи портреты в лондонских отделениях партии перевесили лицом к стене. В ответ Макдональд и Сноуден по-настоящему распрощались со своей бывшей партией, назвав их избирательную кампанию «взбесившимся большевизмом».

Национальное правительство победило с 60 % голосов и вернуло 521 человека в парламент; Макдональд получил свой мандат. Однако настоящую победу одержали консерваторы, заняв 473 проправительственных места. Подавляющее большинство среднего класса, более половины рабочих и женщины — все голосовали за тори. Болдуин доказал своей партии, что воплотить его мечту о демократии собственников вполне реально. Он также убедил многих избирателей, что именно расточительное «социалистическое» правительство довело страну до экономического кризиса. Лейбористы потеряли 235 мест, и их присутствие в нижней палате теперь ограничивалось лишь 52 депутатами — отвратительный результат, отчасти, вероятно, прямое следствие разочарования части рабочих пребыванием партии у власти. Впрочем, драматическое сокращение мест также можно списать на перекосы избирательной системы, ведь общая доля полученных лейбористами голосов уменьшилась всего на 6 %. От лейбористов отвернулся по большей части средний класс, а не рабочие. Впрочем, средний класс отвернулся и от либералов, что неудивительно: в массе своей партия теперь поддерживала коалицию, а в ней доминировали консерваторы. Выборы 1931 года знаменовали окончательное угасание великой партии Гладстона и Ллойд Джорджа. Весь остальной век политическая борьба будет сводиться к простому противостоянию консерваторов и лейбористов. Не приходилось сомневаться, кто из них окажется победителем в обозримом будущем. Англия скорее была консервативной страной юга, а не севера; страной классовой, а не массовой.

* * *

Теперь в Национальном правительстве либералов можно было заменить, а Сноудена игнорировать. Макдональд перестал восприниматься даже как номинальный глава, став вообще никем. Снова напрашивались параллели с выборами 1918 года, давшими Ллойд Джорджу пост, а консерваторам — власть. Однако и разница все же была очевидна: даже связанный по рукам и задавленный численным превосходством противника, Ллойд Джордж оставался неукротимым и властным руководителем; потенциал Макдональда, напротив, иссяк. Отсутствие динамичной силы в сердцевине правительства, равно как и нехватка толковой оппозиции тори в парламенте будут иметь катастрофические последствия для Англии. Следующие восемь-девять лет консерваторам никто не помешает.

Позиции тори начали преобладать в коалиции очень быстро. Чемберлен, сменивший Сноудена, воплотил несколько протекционистских мер, несмотря на возражения либералов в кабинете. Сначала таможенные пошлины на импорт вводились под предлогом необходимости сбалансировать торговлю; но чем дальше, тем более открыто канцлер отдавал должное своему отцу, первому защитнику дела протекционизма. Для всех стран, кроме имперских территорий, действовали 10-процентные пошлины на ввоз. Великим идеалом тори служила самодостаточная империя, отделенная от остального мира внутриимперскими предпочтениями, в точности как это рисовал отец Чемберлена: колонии и доминионы обеспечат метрополию продуктами питания и сырьем, а заодно и рынками сбыта для английских товаров.

Но за этой политикой тянулся ряд проблем. Земли, составляющие империю, имели собственную промышленность, которую, естественно, хотели защитить. Они не меньше других пострадали во время недавнего кризиса, и английские экспортные товары были им не по карману. Кроме того, после успешных выступлений Ирландии и Индии против прямого английского управления в воздухе витала идея независимости. В конечном итоге колонии и доминионы согласились поднять ввозные пошлины на товары из других стран, но сборы на британский импорт оставили на том же высоком уровне. Схема таможенной реформы, за которую консерваторы агитировали три последних десятилетия, возымела ничтожный эффект на экономику: с такими высокими ценами на товары английский экспорт вырос совсем незначительно. Критики протекционизма полагали, что тори весьма слабо ориентируются в экономических реалиях, пребывая в плену своей идеологии.

Однако провал протекционистской политики имел серьезные политические последствия. Она окончательно оттолкнула входящих в правительство либералов, традиционных сторонников свободной торговли, и Макдональд, сам не поклонник протекционизма, изо всех сил старался удержать их в кабинете. Отчаянно пытаясь сохранить единство, он напомнил тори, что те соглашались на участие именно в коалиции. На его воззвания никто не обратил внимания, и, когда канцлер отказался бросить свою протекционистскую программу, фритредеры, либералы, а с ними и Сноуден вышли из кабинета. Макдональд с болью осознавал, что фактически оказался главой консервативного правительства; он все сильнее нервничал, болел и слабел. Пропротекционистская фракция «национальных либералов» осталась в администрации и со временем влилась в ряды Консервативной партии. Тори поглотили правых либералов, как лейбористы поглотили левых.

Консерваторы наконец приняли протекционизм как аспект современной экономики. Они продолжили национализировать общественный транспорт, а со временем в государственную собственность перешли также и угольные шахты. Чемберлен «рационализировал» сельскохозяйственную отрасль, введя специальные рыночные палаты, гарантировавшие фермерам высокие цены на продукцию и поддерживавшие их щедрыми субсидиями. «Социалистический» подход канцлера к «графствам», традиционно дорогим сердцам тори, не так удивителен, как кажется на первый взгляд. Доставить удовольствие землевладельцам и фермерам для Чемберлена было не менее естественно, чем урезать помощь людям, потерявшим рабочие места, — это он и продолжил делать, эксплуатируя прежние аргументы: дескать, сокращение общественных расходов возродит «доверие» к фунту стерлингов. Для безработных никакого «социалистического» планирования не предусматривалось.

22

Пригородные ритуалы

Ни одна из предпринятых канцлером мер не имела заметного влияния на экономическую ситуацию; наибольший эффект оказала как раз та политика, которой Консервативная партия яростно сопротивлялась, — отход от золотого стандарта. Ослабленный фунт означал, что у английских экспортных товаров более конкурентоспособная цена; международная торговля постепенно наращивала обороты, и английский экспорт начал появляться на рынке. Проблема с девальвацией заключалась в том, что в норме должны были сильно вырасти цены на импортную продукцию, однако времена стояли не слишком нормальные. Обвал цен на товары народного потребления после 1929 года привел к тому, что международные платежи Англии опять уравновесились, а производство сильно выросло. Безработица тоже снизилась — сперва немного, а потом устойчиво, к 1937 году — на 10 %. Естественно, все лавры собрал канцлер-консерватор.

Уход от золотого стандарта также означал, что валюту больше не надо поддерживать высокими процентными ставками. Базовая ставка, державшаяся на уровне 5 % все 1920-е годы, снизилась примерно до 2 %. Кредиты стали выгодными, это стимулировало инвестиции и траты. Пусть консервативное Национальное правительство противилось займам на государственные расходы, частные инвесторы и бизнес взяли эту роль на себя. Последовал строительный бум, и в 1934 году воздвигли на 40 % больше домов, чем в 1929-м; к концу десятилетия появилось свыше 2 миллионов новых жилищ. Впервые в истории в Англии оказалось больше домов, чем семей. Большую часть жилья построили в пригородах на юге Мидлэндс или в «сельских» продолжениях уже существующих пригородов. Некоторые выросли вдоль дорог между разными городками — в рамках так называемой «ленточной застройки». Вокруг Лондона серьезно расширились Слау, Хейс, Кентон, Аксбридж, Хиллингдон, Фелтем и Кингсбери; географы сравнивали столицу с гигантским осьминогом, запускающим щупальца в сельские окрестности. Масштабы строительства породили различные движения в защиту сохранения свободных пространств и сельской местности; бесконтрольный рост пригородов критиковали повсюду. Болдуин, один из архитекторов этого хаоса, сетовал на разрушение деревни, но не предпринимал никаких шагов, чтобы остановить беспорядочное расползание поселений.

Строительный бум происходил за счет частных инвестиций: Национальное правительство прикрыло жилищную программу, которую лейбористы пытались возродить своим Законом об обеспечении жильем 1930 года. При минимальных ограничениях и правилах, а также в условиях дешевизны денег строительные фирмы брали займы на покупку земли и быстро застраивали ее домами. В межвоенный период частные компании построили в Лондоне больше 600 000 домов, притом что местные власти субсидировали постройку только четверти из них.

При сохранении низкой процентной ставки низы среднего и верхи рабочего классов могли позволить себе покупку дома. «Дешевое» жилье стало доступным для людей с постоянным доходом благодаря таким строительным фирмам, как Halifax и Woolwich, расцветшим после краха Уолл-стрит. Стремясь нажиться на своих переполненных резервах, строительные общества снизили первый платеж от потенциальных клиентов аж до 2 %. Новый дом в Лондоне стоимостью 800 фунтов стерлингов можно было приобрести, внеся всего 25 фунтов, а остальное выплачивать затем под 3 %; к тому же правительство предлагало плательщикам ипотеки налоговые льготы. Муниципального жилья не хватало, так что семьи из нижних слоев среднего класса и верхних рабочего подталкивали к займам на покупку своих домов. К концу 1930-х клерки, лавочники, прорабы, почтальоны, транспортные служащие и учителя уже владели собственностью, а с ними и одна пятая рабочих. К 1938 году 4 миллиона людей имели личные дома, пятнадцатью годами ранее эта цифра была в четыре раза меньше. Таким образом тори продолжали создавать обширную избирательную базу должников из пригородов.

Новые дома обставлялись мебелью и оснащались всевозможными приспособлениями. Товары, приобретенные в рассрочку, доставляли в фургонах без надписей, чтобы избавить клиентов от неловкости перед соседями (вдруг они узнают про покупки в кредит). Однако многие семьи могли позволить себе тратить деньги без всяких кредитов вопреки — или даже благодаря — экономической депрессии. Невероятный парадокс кризиса и главная причина, по которой Англия смогла выйти из него, заключались в том, что в распоряжении многих людей денег оказалось больше, а не меньше. Зарплаты сокращались с 1929 года, но их покупательная способность увеличивалась из-за падения цен. В разгар депрессии реальные заработки были на 10 % выше, чем до нее, а следовательно, оставалось больше свободных денег после покрытия основных нужд семьи. В 1938 году доход британской семьи в реальном выражении удвоился по сравнению с 1914-м, а поскольку размер средней семьи уменьшался, то подушевой доход вырос на 70 %. Увеличившийся семейный бюджет, да еще в период дешевых кредитов, — спонсор потребительского разгула в отношении домов, хозяйственных товаров и сервисов.

Внезапное формирование внутреннего потребительского рынка в Англии подстегнуло рост и процветание производства товаров и сферы услуг, а новые технологии в массовом производстве позволили промышленникам легко удовлетворять спрос. Сырье стало дешевле, как и неквалифицированная рабочая сила, необходимая для наблюдения за станками, а это гарантировало низкие цены. Особенно преуспела в этот период химическая отрасль. Она выдавала фармацевтические товары, удобрения, искусственные волокна для синтетических тканей и пластмассу типа бакелита, применяемую во множествах хозяйственных устройств. Быстро развивалась и автомобильная промышленность, где к 1937 году конвейерным методом выпускалось более 500 000 машин в год. По ходу десятилетия цены на автомобили падали, и к 1939 году более 2 миллиона британцев владели личным автотранспортом. Так, компания Austin-Morris motors предоставляла рабочие места на заводах в Лонгбридже и Оксфорде тысячам человек, которые могли тратить свое жалованье на другие товары, тем самым стимулируя экономику.

Но самый мощный бум 1930-х произошел в электрической отрасли в самом широком смысле; он коснулся и электроприборов, и электротехники, и собственно производства и распределения электричества. Промышленность требовала много электроэнергии, так как большинство станков работало именно на этом новом «топливе». Частный спрос тоже был велик, три четверти жилых домов уже подключились к электросетям к концу 1930-х (сравним с 6 % в 1920 году). Да и стоимость электроэнергии снизилась благодаря технологическому прогрессу и удешевлению угля.

Опытный промышленник Болдуин понял, что происходит новая промышленная революция, в ходе которой ключевые отрасли прошлой промышленной революции уступят место новым, обслуживающим внутренний рынок (например, 80 % английских машин продавалось в Англии). Глава консерваторов надеялся, что бурный рост новых секторов как-нибудь поглотит и рабочих, выкинутых из просевшей тяжелой промышленности, то есть безработные шахтеры и судостроители станут радио- или электротехниками. Болдуин, однако, не указал, как именно правительство собирается поспособствовать этому переходу, явно требующему переподготовки и переселения бесчисленных общин Северной Англии.

Впрочем, другие наблюдатели испытывали скепсис насчет очередной индустриальной утопии. Так, «Новые времена» Чарли Чаплина (1936 год) задумывались явной сатирой «на то, как жизнь подгоняют под общие стандарты, а люди превращаются в машины»[47]. В фильме Чаплин в образе Бродяги приставлен следить за все ускоряющимся сборным конвейером на фабрике; пытаясь совладать с громадной и ненасытной махиной, он получает физическую травму и нервный срыв. Современные технологии словно специально придумали, чтобы делать из людей сбрендивших роботов.

* * *

Пригородные дома, построенные в 1920–1930-х на продажу или на сдачу, в основном представляли собой одинакового вида полуособняки. Их легко можно было отличить от эдвардианских собратьев по некоторым внешним деталям. Вместо шифера крыши покрывали черепицей, стены — простой или «каменной» штукатуркой, использовали фахверковые балки. Вся эта архитектурная стилизация под старину — фахверковые фронтоны, свинцовые оконные переплеты и камины — придавали постройкам «пасторальный» вид.

Для усиления иллюзии, что это не пригород, а деревня, каждому дому полагался садик перед домом и задний двор. «Поразительно, — писал один журналист, — как быстро семьи, никогда не имевшие своей земли, превращают голую почву вокруг своих домов в прекрасные сады. Летом это просто взрыв цвета». Палисадники часто ограждались живой изгородью, скрывающей от любопытных взглядов и приглушающей шум. На заднем дворе, отгороженном от соседских двориков забором, иногда располагался сарай или теплица. Английская семья обрела свой священный кусок земли в городе, рядящемся в сельские одежды. Названия домов и улиц тоже были частью маскарада: «Мирты» располагались на Луговом проезде, вилла «Акация» — в Еловом переулке. Идиллически-деревенская ностальгическая архитектура пригородов задавала тон Англии Болдуина.

Что до тех, кто переехал в пригородный дом из трущоб, то их воображение больше всего поражал туалет внутри дома, часто на втором этаже. Там же наверху, как правило, располагались три спальни, а на первом этаже — две общие комнаты и кухня. Дома, оснащенные водопроводом с горячей водой и подключенные к электросетям, прекрасно освещались стандартными лампами. Все помещения оборудовались розетками для электроприборов: радио, граммофонов, электрических фенов, пылесосов и электрических швейных машинок. На кухне розеток делали много — в расчете на тостер, духовку, электрический утюг, чайник, стиральную машинку и холодильник. Эти кухонные приборы считались трудосберегающими и предназначались для семей без наемной прислуги, где хозяйка дома одна занималась всеми домашними работами.

Новые «полудома» служили контейнерами для новых товаров массового потребления. В кухонных ящиках хранились столовые приборы из нержавейки, а в гостиной на каминной полке красовались пластмассовые украшения. В такой гостиной зачастую громоздилась типовая мебель: наборы из двух кресел и дивана в «джазовом» полосатом дизайне, пуфики, деревянные книжные стеллажи, обеденный стол и стулья из выбеленного дуба. Для нижних комнат выбирали пастельные тона, а в маленьких спальнях наверху встречались и более смелые, темные цвета. Все было практично, стандартно, времясберегающе и эффективно.

Если семья владела машиной, ее ставили в гараж или на улице рядом с домом. Однако автолюбители в пригородах составляли меньшинство, большая часть жителей пользовалась общественным транспортом. Электрические троллейбусы выгодно отличались удобством и бесшумностью от пролетарских трамваев, с лязгом несущихся по улицам. Автобусы «Генеральной омнибусной компании» были незаменимы для жителей тех мест, куда еще не дотянулась паутина железных дорог, опутавшая английские города и их предместья.

Ежедневные разъезды обычно проходили в полном молчании. Мужчины в черных шляпах и костюмах ровными аккуратными рядами выстраивались на наземных и подземных железнодорожных платформах или в очередях на автобусных остановках. Большинство прятались за газетами и удостаивали знакомых лишь легким кивком головы. Те, кто все же разговаривал, вели беседу на пониженных тонах и предпочитали нейтральные темы — погоду, спорт и садоводство. Вагоны часто бывали переполнены, но стоящие пассажиры прилагали все усилия, чтобы избежать физического контакта. Поездки проходили без происшествий, но и без интереса.

Пригородные железнодорожные станции и автобусные остановки располагались по соседству с торговым променадом, где вам предлагались неизменные шесть основных магазинов: бакалея, овощи-фрукты, мясной, булочная, молочный, а также табачно-кондитерская лавка рядом с почтой. Этим торговым улицам в псевдотюдоровском стиле, где над лавками располагались квартиры владельцев, предназначалась роль центра жизни местной «общины», хотя им сильно недоставало живой атмосферы старых городских рынков. Магазины сбивались в кучу, чтобы не портить соседние жилые улицы: торговцев не особо привечали в местах, претендующих на респектабельность. Однако местным магазинам и коммивояжерам не всегда удавалось удовлетворить изрядные потребительские аппетиты обитателей пригородов. Когда обывателям хотелось большего, они отправлялись на Хай-стрит[48] в ближайший город.

Центральные улицы быстро колонизировали «торговые сети», поставляющие продукты массового потребления. Sainsbury’s, C&A, Littlewoods, Home & Colonial и аптеки Boots постепенно выживали местные частные лавки. В 1929 году оборот Marks & Spencer составлял 2 миллиона фунтов стерлингов, а спустя десятилетие сеть из 250 магазинов по всей стране давала уже 23 миллиона. Сети брали огромные кредиты и закупали дешевые массовые товары, производимые как новыми английскими отраслями, так и за рубежом. Чистая прибыль оставалась невелика, но выручали они много благодаря своим исключительно громадным оборотам, что свидетельствовало об очень высоком внутреннем спросе. Сети казались чудом эффективного бизнес-менеджмента, а изумленные клиенты привыкали к новому потребительскому опыту. Никакие продавцы больше не уговаривали их купить что-то конкретное; им предлагалось свободно прогуливаться по хорошо укомплектованным товарами проходам, сравнивать качество и цены столько, сколько им хочется, а затем уже принимать решение. Клиенты теперь могли закрыть список покупок в одном магазине — потрясающий бытовой пример эффективности, столь милой сердцам политиков этой эпохи.

Но не все разделяли энтузиазм относительно нашествия торговых сетей. Все больше местных магазинчиков закрывались под напором очередного Woolwarths, и английские города начали сильно смахивать один на другой. К тому же, когда локальные продукты вытеснялись заграничными массовыми товарами, местные производители жаловались на убыль клиентов, а сами клиенты — на значительное падение качества.

Продукты питания в сетевых магазинах тоже представляли собой вариант массового производства. Яркая и насыщенная вкуснятина стала доступна почти всем; заварной крем, желе, мороженое, бланманже, бисквитные пирожные и шоколадные яйца — вот излюбленные лакомства эпохи. Поколение, изведавшее военные пайки, наконец получило возможность порадовать себя сладким; любителям пряных вкусов предлагались намазка на хлеб Marmite, бульон Bovril и чипсы Smith’s. На полках продуктовых сетевых магазинов выстроились рядами сухие завтраки: среди самых популярных — Grape-Nuts из муки, соли и сухих дрожжей, овсяные хлопья, кукурузные хлопья Kellogg’s и пшеничные Shredded Wheat. Однако большая часть сетевой еды продавалась в жестяных банках — сардины, лосось, персики, груши, пильчард и консервированный колбасный фарш Spam. Консервы, конечно, претили представителям высшего общества, но люди внизу социальной лестницы неустанно благословляли это изобретение, и консервный нож вскоре стал незаменим на большинстве пригородных кухонь. Многие виды консервов импортировались из-за границы, как, впрочем, и свежие продукты вроде яиц и помидоров. Пищевая революция сильно ударила по местным производителям и в целом повлекла за собой значительное ухудшения качества и свежести, но отрицать предпочтения покупателей не представлялось возможным. Старшее поколение, выросшее на однообразной и скудной диете, не уставало поражаться, что теперь можно покупать замороженное мясо и экзотические фрукты в банках — причем по разумной цене.

* * *

Вечера в пригородах 1930-х годов начинались рано. Количество рабочих часов сократилось с шестидесяти до примерно пятидесяти, главным образом благодаря давлению профсоюзов, и по субботам служба обычно заканчивалась в полдень. Следовательно, свободного времени по вечерам становилось больше, но, учитывая отдаленность многих пригородов от городских центров и скудость публичных пространств и площадок, многие жители предпочитали оставаться дома. Среди самых популярных занятий оказались садоводство и «полистать газетку».

Каждое утро на коврики возле входных дверей ложились национальные ежедневные издания и местные «листки». Работающий глава семьи пробегал прессу утром за завтраком и тщательно изучал вечером (и тогда же решал кроссворд, ныне неотъемлемую часть каждого выпуска). В 1930-х циркуляция общенациональных ежедневных изданий превысила 10 миллионов. К концу десятилетия Daily Express продавала 2,5 миллиона копий в день, а Daily Mail и Daily Mirror — по полтора миллиона каждая. Эти газеты предлагали развлекательные заметки и рассказы о жизни спортивных и кинозвезд, тогда как более почтенная старая пресса — The Times, Manchester Guardian и Morning Post — серьезно освещали новости, давали комментарии и занимались просветительской деятельностью. Широкое хождение Express, Mail и Mirror дало огромное культурное и политическое влияние (не говоря уже о баснословных прибылях) медиамагнатам вроде лорда Бивербрука и лорда Ротермира. Несмотря на их изначальные сомнения в Болдуине, газетные короли помогли ему, во-первых, обеспечив консерваторам поддержку низов среднего класса, а во-вторых, приравняв взгляды этого нового класса к общественному мнению и национальным интересам.

Газеты также обрушивали на пригородный дом лавину рекламы, в конечном итоге сыгравшую ключевую роль в стимуляции потребительского бума тех лет. Производители и торговцы теперь тратили на объявления в газетах 60 миллионов фунтов ежегодно, и большая доля этих инвестиций приходилась на универмаги, а также производителей косметики, сигарет, лекарств и бакалеи. Процветающие рекламные фирмы выдавали броские слоганы вроде «“Плейерс”, пожалуйста»[49] или «Пятничный вечер — это вечер с “Амами”».

Второй слоган предлагал шампунь и предназначался для молодых женщин, новой и набирающей силу целевой аудитории рекламщиков. Теперь в массы продвигалась концепция женственности, возможно, чтобы уравновесить эффект от выросшей женской занятости в новых отраслях легкой промышленности. В 1930-х женщины в целом одевались более консервативно, чем их предшественницы-флэпперы, — в более длинные и обтягивающие платья, подчеркивающие женскую фигуру. Тяжеловесные эдвардианские одеяния навсегда были изгнаны из женского гардероба, но в моде снова появились более широкие плечи и тонкие талии. За десять лет волосы удлинились, смягчились и завились, а вот макияж стал более интенсивным и привычным. К 1939 году 90 % женщин младше тридцати регулярно пользовались помадой, пудрой, тушью и румянами.

Вместе с более традиционной модой вернулось и традиционное половое разделение. Окончив школу, девушка могла пойти работать, но в конечном итоге ее предназначение виделось в том, чтобы выйти замуж, родить детей и обзавестись хозяйством. Многие рассматривали роль домохозяйки как наилучшую «карьеру»; для многих и выбора не существовало, поскольку брак по-прежнему останавливал профессиональный рост. Домохозяйка воспитывала детей и управлялась с бытом при помощи современных электрических приборов. Новые «женские журналы» вроде Woman или Woman’s Own давали советы по ведению хозяйства и призывали жен быть «младшими партнерами» в брачных союзах. В результате пропаганды и экономического давления в 1930-х годах англичанок загнали обратно «на кухню». Вот говорящий факт: в новых пригородных домах комнаты часто делились по половому признаку — мужчина, глава семьи, имел личный кабинет, а женщина обреталась в маленькой столовой, смежной с кухней. Неудивительно, что многие жаловались на скуку и усталость и жаждали вернуться на работу. Иные испытывали разочарование, что, получив право голоса, не имеют реального политического влияния, чтобы изменить свою участь.

Страдающие от одиночества пригородные дамы много времени проводили за книгами, так же как и мужчины по вечерам. На книжных полках новых «полудомов» красовались новенькие издания. В конце 1930-х издательство Penguin запустило серию художественных книг, а Pelican — образовательных, всего по полшиллинга за том; в Woolworths продавались недорогие издания классики в твердой обложке из серии «Читательская библиотека». К концу десятилетия продажи книг выросли до 7 миллионов экземпляров в год. К услугам читателей были и библиотеки: в 1939 году число взятых в библиотеках томов достигло 247 миллионов. Работники «передвижных библиотек» объезжали пригороды на велосипедах. «Романтика или детектив?» — спрашивали они молодых матерей, предлагая два самых популярных жанра среди этого слоя населения. Романтический жанр взяло на себя издательство Mills & Boon, в жанре детективов лидировали Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс, поставляя читателям интригующие загадки в экзотических или аристократических декорациях. Гангстерские романы тем временем переносили читателей-мужчин в Нью-Йорк, а триллеры будоражили и поднимали неосознанные страхи иностранного вторжения и войны.

Альтернативным домашним развлечением служило радио. После ужина семья часто собиралась вокруг радиоприемника — послушать выпуск новостей или легкую развлекательную программу. К концу 1930-х компактный приемник стоил всего пять фунтов стерлингов, то есть любые пригородные, а также и некоторые рабочие семьи могли себе его позволить. В рабочих семьях радио предпочитали держать включенным все время ради белого шума, люди из среднего класса включали приемники на избранные передачи и внимательно их слушали. В 1930-х стали доступны некоторые континентальные станции, например «Радио Люксембург», существующее за счет рекламы и передающее популярную музыку и комедийные программы. Эта коммерческая пища «в американском стиле» была менее сдержанной, чем типичные блюда ВВС, где преобладали серьезные, продолжительные и «высоколобые» передачи и акцент элитных школ. Тем самым ВВС отталкивала многих из рабочего класса, но честолюбивый пригородный класс преданно поглощал предложенное. Эти же семьи слушали и граммофонные записи; по сравнению с 1920-ми годами граммофоны потеряли и в размерах, и в цене, а 6-дюймовые пластинки теперь продавали в Woolworths по полшиллинга. Из популярных песен периода можно назвать Mad Dogs and Englishmen («Бешеные псы и англичане») и Boomps-A-Daisy. Среди академических композиторов наибольшая слава выпала на долю Ральфа Воэна Уильямса и Эдварда Элгара.

В более респектабельных пригородах «развлечения» происходили преимущественно вечерами, при этом социальная жизнь вне дома разделялась по половому признаку. Женщины собирались маленькими компаниями поболтать «за чашечкой чая» в послеобеденное время, мужчины — после работы, поиграть в карты или послушать музыку. У мужского населения английских пригородов с разговорами не ладилось, многие признавались в «трудностях с языком» и «страхе социального взаимодействия».

Контакты между соседями по пригороду и даже по улице были весьма ограниченными. Соседей скорее слышали, чем видели, так как звуки радио и граммофона легко проникали через плохо изолированные брандмауэрные стены. Такой асоциальный образ жизни разочаровывал недавних переселенцев из деревни или центров городов; им не нравилось, что соседи едва кивают при встрече. Некоторые жаловались, что старая социальная близость большого города разрушена личными садиками и расстояниями между домами. Пригородная жизнь сделала англичан убежденными индивидуалистами, которые четко отделяли свое домашнее существование от политической и рабочей сфер. Неизбежным следствием этого стало ослабление классового и политического самосознания.

Писатели едко высмеивали «стерильные» пригороды с их «пустыми» и «чопорными» жителями. Роль самого завзятого критика досталась, пожалуй, Джорджу Оруэллу. «Корпеть, “гореть на работе”, грезить о повышении, продать душу за домик с фикусом! Стать “достойным маленьким человеком”, мелким подлипалой при галстуке и шляпе…»[50] Именно такая незавидная судьба ждала обитателей пригородов — таких, как герой его романа «Да здравствует фикус!» (1936 год). Другие английские интеллектуалы рассматривали расползающиеся пригороды как символ национального упадка — обращенная к внешнему миру страна, все еще владеющая самой громадной империей, которую когда-либо видел мир, скатилась в частную жизнь, провинциальность и ограниченность. Нация садовников и домохозяек плохо приспособлена для глобальной роли, некогда взятой на себя Британией; пламя общественного активизма, разожженное некогда суфражистками и профсоюзами, тоже угасает. Однако для многих англичан жизнь в пригороде, несмотря на недостаток социального взаимодействия, все-таки была существенным шагом вперед по сравнению с сельской местностью или городскими трущобами, где они влачили существование раньше. Кроме того, у многих и выбора-то не было; приходилось устраивать свою судьбу в пригородах. Как выразилась одна домохозяйка, «теперь это их жизнь, и они не собираются от нее отказываться».

23

Будет время веселиться

В традиционных городских и сельских сообществах привычным местом встреч служили пабы[51], но в новых пригородах их строилось мало. В Биконтри на 110 000 человек населения приходилось всего пять питейных заведений; а в некоторых округах их вовсе запретили. Те, что все-таки появлялись, отвращали посетителей своим убожеством. Напитки порой приходилось заказывать у официантов в галстуках-бабочках и употреблять их сидя — не похоже на гостеприимное заведение, куда можно спокойно заглянуть после работы, пропустить пинту-другую и потрепаться у барной стойки. Неудивительно, что продажи пива в 1930-х сократились вполовину, а остального алкоголя — на треть по сравнению с довоенным уровнем.

Кинематограф привлекал обитателей пригородов куда больше, отчасти благодаря интимности кинозалов. Когда в Англии во время войны появилось кино, его прежде всего полюбил рабочий класс, и первые дешевые кинотеатры и кинозалы рассчитывались преимущественно на пролетарскую публику. Однако уже в 1920-х кино приобретало все большую респектабельность как вид развлечения: впервые в истории сугубо рабочая забава покорила средний класс. Под конец 1920-х годов, ко времени появления синхронизированных саундтреков, цвета и звуковых фильмов, как раз полностью растворился снобизм в отношении киноискусства.

Новое кино со звуком рекламировалось на афишах как фильмы, где «все говорят, все поют, все танцуют», и некоторые из этих ранних образцов получились очень зрелищными мюзиклами — например, те, где блистали Джинджер Роджерс и Фред Астер. Среди других звезд эпохи можно назвать Клару Боу, Грету Гарбо, Эррола Флинна, а диснеевские Микки-Маус и Дональд Дак использовались в качестве детских прозвищ в английских семьях. Лидировали два жанра: романтические истории в экзотических декорациях и вестерны, живописующие жизнь приграничных городков американского запада. Эти недавно основанные американские поселения не то как в зеркале отражали английские пригороды, не то упрекали в потере свободы духа.

Практически все фильмы прибывали из США, несмотря на протекционистское законодательство тори, пытавшихся стимулировать развитие местной киноиндустрии. По контрасту с американскими английские фильмы казались слишком статичными, картонными и перенаселенными персонажами из среднего и высшего классов. Однако два величайших гения кинематографа — Чарли Чаплин и режиссер Альфред Хичкок — были по происхождению англичанами. Оба родились в Лондоне, но к концу 1930-х работали в Америке, создавая шедевры, в полную силу проявляющие энергию, оригинальность, размах и жизненную силу нового вида искусства.

* * *

«39 ступеней» Альфреда Хичкока (1935 год) начинается и заканчивается в захудалом лондонском мюзик-холле. Режиссер рисует мир, которому вот-вот грозит крах и уничтожение, — именно это смутно ощущали люди в то время. Хотя в основу сценария лег роман Джона Бакена, опубликованный двадцать лет назад, фильм Хичкока разворачивается в современной обстановке и как бы проявляет скрытую тревожность Англии середины 1930-х. Беспокойство о будущем бросает тень на все. Все в фильме кажется нереальным, призрачным; каждая сцена — словно декорации для неизбежной катастрофы. Места сменяют друг друга, напряжение нарастает. Главный герой, Ричард Хэнни, оказывается случайно вовлеченным в убийство и заговор сети иностранных шпионов, цель которого — выкрасть британские военные секреты. Камера Хичкока преследует Хэнни, пока он бежит из Лондона в Шотландию и обратно, а затем на берег Ла-Манша, в попытке очистить свое имя и перехитрить шпионов. Часть сцен Хичкок снял в злачных переулках Лондона, знакомых ему с детства. Он говорил, что английские кинематографисты часто «игнорируют людей, заскакивающих на ходу в автобусы… толпящихся в очередях в кинотеатры, всяких девушек из варьете и патрульных… [но] именно в них и живет английский дух».

Билет на «39 ступеней» стоил всего шесть пенсов. На излете 1930-х таких полшиллинговых билетов продавалось в Англии 15 миллионов еженедельно. В одном только Ливерпуле насчитывалось более 100 кинотеатров. Почти половина взрослого населения крупнейших городов и пригородов каждую неделю смотрела какой-нибудь фильм; четверть ходила в кино дважды в неделю, особенно в холодное время года. В 1930-х начали строить «суперкинотеатры», вмещавшие по 4000 человек и носившие подходящие величественные названия — The Ritz, The Majestic, The Rialto. В таком кинотеатре публика проходила по выложенному красными коврами фойе и поднималась по широкой лестнице в зал. Нередко кинотеатры украшались в стиле барокко или рококо, изобилуя всевозможными ангелочками и херувимами; другие декорировались в египетском, эллинском, римском или индийском стиле. Весьма подходящая обстановка для просмотра романтической истории, воплощенной гламурными кинозвездами и произошедшей в далекие времена, в далеких странах. До начала сеанса музыкант развлекал публику, играя популярные мелодии на органе Mighty Wurlitzer, медленно поднимавшемся из-под пола до уровня сцены. Во время фильма публика всегда всерьез вовлекалась в происходящее и зачастую начинала обсуждать сюжет; особенно склонными к громкой критике считались зрители из рабочего класса.

Не приходится сомневаться, что кино глубоко изменило культурную и социальную жизнь. Фильмы стали первым видом развлечений, которым мужчина и женщина из низшего класса могли насладиться вместе, так как пабы оставались преимущественно мужской территорией. Молодые люди могли встретиться в кино без родителей и под покровом темноты. «В “Одеон” пора явиться, — пелось в гимне «Клуба для подростков “Одеон”», — будет время веселиться». «Веселье» могло подразумевать курение, выпивку, а также «обнимашки-целовашки».

Фраза «обнимашки-целовашки» (necking and petting) — свидетельство еще одной культурной перемены, произведенной кинематографом, а именно — приходом американского сленга на английские улицы. Словечки типа bunk (дрянь), dope (классно) и baloney (чушь) теперь нередко звучали в центре Манчестера, а какие-нибудь пацаны из Дарема угрожали «кокнуть» (bump off) друг друга или как минимум «размазать» (give the works). Молодежь теперь в основном говорила OK вместо all right (ладно); многие употребляли yeah или yep вместо yes и nope вместо no. Для рабочих английских ушей американский сленг звучал демократично и освобождающе, ведь говор самих рабочих выдавал низкое социальное положение в жестко иерархичной классовой системе Англии.

* * *

С приходом кино другие развлечения отошли на второй план. Дети охладели к уличным кукольным спектаклям и шарманкам, а взрослые — к мюзик-холлам; провинциальные драматические театры едва-едва держались на плаву. Однако некоторые традиционные виды отдыха не утратили своей привлекательности. В 1930-х люди танцевали не меньше, чем в джазовые 1920-е. В здания городских советов по субботам стекались клиенты в костюмах и нарядных платьях, и бесчисленные толпы «забегали» потанцевать после работы будними вечерами. Представители рабочего класса часто предпочитали снять служебное или муниципальное помещение, тогда билеты на танцы продавались всего по два шиллинга. Один современник описывал, как в танцзал толпой стекаются мужчины и становятся «в линию вдоль одной стены, тогда как женщины занимают другой край. Мужчина совершал выбор, пересекал зал, с минимальными церемониями приглашал девушку, и они вливались в ритм». К началу 1930-х джаз уже уступил дорогу биг-бенд-музыке, а ее, в свою очередь, вытеснит свинг. Все новые танцы на короткое время очаровывали нацию, среди них — патриотический ламбет-уок, конга, хоки-коки. На севере Англии в моду вошли танцевальные «паттерны», или «построения», теперь известные как «бальные».

Спорт, ставший таким привлекательным в конце XIX века, обрел еще большую популярность, несмотря на то что женщины фактически исключались из спортивных мероприятий. В государственных школах девочки не могли пользоваться физкультурными помещениями и инвентарем, и никто особенно не звал женщин в качестве зрительниц на спортивные события, ориентированные на рабочий класс. 1920-е стали первой эпохой огромных спортивных скопищ: был построен стадион Уэмбли, реконструирован Твикенем и расширен Уимблдон. В 1930-х толпы болельщиков-мужчин только увеличивались.

Впрочем, предсказуемо спортивные предпочтения зависели от места в обществе. Никто из рабочих никогда не произнес бы фразу «Кто-нибудь на партию в теннис?»; равно как крикетный истеблишмент изо всех сил боролся за сохранение ауры элитарности. На счетных карточках печатались инициалы исключительно «джентльменов-любителей», а профессионалы вроде Джека Хоббса (пусть он даже был величайшим игроком эпохи) обозначались лишь фамилиями. Игроки обращались к джентльменам, используя слово «мистер» или титул, а сами джентльмены звали всех просто по именам. Капитаны национальной команды и команд графств все до единого оставались любителями — идея «профессионального» капитанства в Англии была немыслима. Зрители порой сетовали, что аристократическая порода, увы, не гарантирует калитки и раны[52], однако для снижения уровня снобизма никто ничего не предпринимал.

Рабочий класс на севере страны более всего уважал регби, а во всех остальных местах — футбол. Оба вида спорта предназначались исключительно для мужчин — Футбольная ассоциация в 1920-х годах запретила женский футбол. Страсть к игре повсеместно захватила мальчишек и мужчин рабочих слоев населения. К концу 1930-х в Англии появилось более 35 000 юношеских футбольных клубов; команды стихийно создавались на многих предприятиях. Лучшей профессиональной командой десятилетия оказался Arsenal, выигравший пять чемпионских титулов лиги и взявший два кубка ФА. В межвоенный период игры за кубок ФА или финал национального чемпионата подавались как события государственной важности. О них рассказывала ВВС, и их нередко посещали члены королевской семьи, вручая в конце награду победителям. Это была волшебная сказка, в которой английская знать возносила хвалу заслугам простых англичан.

Бессчетное количество «инвесторов» делали ставки на футбольные матчи. Наибольшей популярностью пользовались «пулы»: люди предсказывали исход матча, а денежный выигрыш высчитывался из общего количества сделанных ставок. «Чтобы понять и поверить, до какой степени жизни многих ливерпульцев крутятся вокруг пулов, — писал один социолог, — нужно увидеть это своими глазами». Ставки делались также на лошадиные скачки, а кроме того — на бокс, регби, голубиные или собачьи бега. А то, что всеми этими видами спорта интересовались почти исключительно рабочие, — отнюдь не совпадение, ибо считалось, что ставки сменили выпивку в качестве главного порока трудового люда. Их предпочтения — спускать деньги в тотализаторах, а не копить — интерпретировались как знак расточительности, хотя речь шла скорее о недостатке веры в будущее.

Столь же охотно в этот период люди ходили в пешие или велосипедные походы. Хайкеры, преимущественно из среднего класса, выглядели и действовали как большие дети-скауты: зеленые шорты, гольфы, рюкзаки и готовность к любым неожиданностям. В своих одиноких прогулках по сельской местности писатель Дж. Б. Пристли встречал «группы из двадцати-тридцати соответственно одетых людей. Вид у них едва ли не немецкий: организованные, полувоенные, полуатлетические». Он же, регулярно встречая велосипедистов, никак не мог понять, «какое именно удовольствие доставляют им окрестные виды, ведь, кажется, они вовсе не поднимают головы от руля». Согласно социологу Ричарду Хоггарту, для отпрыска рабочей семьи «знаком настоящего вхождения в период юности служит согласие родителей купить ему велосипед в кредит. Затем такой молодой человек на новеньком велосипеде каждое воскресенье выезжает кататься с одной из тех разношерстных компаний, которые проносятся через весь город и из него, минуя безлюдный вокзал».

Пешие туристы и велосипедисты стали эмблемой противоречивых отношений с природой, характерных для этого десятилетия. Жители пригородов, чьи дома захватили сельские угодья, жаждали как следует познакомиться с окрестностями, испытать все прелести пребывания на природе. Однако на природу выезжали в автобусах, а это вредило и пейзажу, и всему живому в нем. Бесконечная процессия из машин, мотоциклов и автобусов в начале выходных вытягивалась по дорогам, ведущим из Лондона, отравляя деревенский воздух выхлопными газами. Прибыв на место где-нибудь в сельской местности, пригородные захватчики продолжали вести себя как городские жители, по факту привозя свои пригороды с собой. До самого рассвета туристы пели и плясали в полях и тихих деревеньках.

Мания к пешим и велосипедным походам отчасти объясняется тягой к хорошей физической форме и свежему воздуху, а эта тяга, в свою очередь, была связана с общим беспокойством о здоровье нации и ее военном потенциале. Лига здоровья и силы, куда входило больше 100 000 человек, пропагандировала физическую подготовку среди английской молодежи с целью подготовить ее к следующей войне. Она успешно пролоббировала у скаредного по сути консервативного правительства выделение 2 миллионов фунтов стерлингов в виде грантов местным властям на строительство спортивных центров, игровых полей, закрытых и открытых бассейнов и молодежных хостелов.

* * *

Но самым характерным досугом этого периода, вероятно, стоит считать отпуск. В течение 1930-х количество людей, которым полагался оплачиваемый отпуск, выросло с 1 миллиона до 11 миллионов (примерно половина всего работающего населения) — Закон об оплачиваемых отпусках (1938 год) предусматривал неделю отдыха для большинства фабричных рабочих, служащих магазинов и офисов. Профсоюзы агитировали за эту меру в течение 20 лет и наконец добились своего. Самым популярным местом отдыха стали приморские курорты: около 70 % жителей северных промышленных городов летом ездили к морю. Лондонцы тоже любили морское побережье, предпочитая Саутенд. Те же, кто располагал более существенными временными и денежными ресурсами, могли посетить английскую Ривьеру на юго-западе.

На пляжах ребятишки строили песочные замки или катались на осликах, пока взрослые загорали, читали или играли в футбол. Желающие могли искупаться, в аренду сдавались парусные яхты. Вдоль променада располагались кафе, пабы и рестораны. Зоопарки, ярмарки, мюзик-холлы и танцплощадки наперебой зазывали клиентов. В такой карнавальной атмосфере люди были склонны больше выпивать и меньше надевать. Вот как описывал веселье один турист в Маргейте: «Песни, флирт, выпивка, банджо и смех; явные солнечные ожоги; наши легкие наполнены морским воздухом, а мы сами наполнены лобстером и лососем».

Повальная любовь рабочего класса к побережью побудила Билли Батлина основать в 1936 году самую первую коммерческую базу отдыха в Скегнессе. Ее ждал такой успех, что он тут же открыл и другие. К концу десятилетия в Англии было свыше 100 коммерческих турбаз, привлекавших около полумиллиона отдыхающих ежегодно. База отдыха предлагала трехразовое питание и развлечения всего за 35 шиллингов в неделю в низкий сезон. Развлечения, как правило, включали круглосуточную живую музыку, танцы, спорт, однодневные экскурсии, конкурсы талантов и красоты, включая избрание «самой гламурной бабушки». В 23:45, после бурного дня ведущий местного «Радио Батлин» объявлял: «Спокойной ночи, туристы». Однако многие игнорировали отбой и продолжали танцевать далеко за полночь. У Батлина, как и вообще на побережье, отдыхающие из рабочего класса твердо намеревались доказать, что их манера веселиться ничем не хуже развлечений так называемых вышестоящих.

24

Земля пособий по безработице

В числе миллионов других туристов, посетивших прибрежный городок Блэкпул в 1930-х годах, был писатель Дж. Б. Пристли, собиравший материал для своего отчета о состоянии нации — «Английского путешествия» (English Journey; 1934 год). Пристли понравилась демократическая атмосфера ланкаширского курорта: казалось, городок говорит отдыхающим из рабочего класса — «ты не хуже других, если в кармане найдутся необходимые полшиллинга». Раньше люди жили в паутине взаимоотношений «между ниже- и вышестоящими на социальной лестнице, презирая или жалея тех, кто внизу, преклоняясь или ненавидя тех, кто сверху»; но в «американской» обстановке Блэкпула снобизм ослабил хватку на горле англичанина.

Однако другие аспекты курортной жизни проявляли менее приятные стороны «американизации». Согласно Пристли, предлагаемые там развлечения были «стандартизированы», «механизированы», «мелки» и «дешевы». В этом отношении городок служил символом новоявленной Англии массового производства и потребления: вся страна, писал Пристли, «стремительно блэкпулизируется». «Все и вся, — делал он вывод, — низвергается… на одну магистраль дешевых массовых товаров и единообразной жизни».

Пристли угнетала «монотонность» такой механизированной страны, но он все же предпочитал ее другому образу Англии, знакомому ему не понаслышке, — старой «промышленной Англии угля, железа, стали, хлопка, шерсти, железных дорог… квадратных часовен, соединенных задними стенками домов… груд шлака… ночлежек… закопченных унылых городишек [и] угрюмых, похожих на крепости больших городов». Городские центры Англии будто застыли в XIX веке, словно часть экспозиции гигантского индустриального музея. При взгляде на преимущественно безработных жителей таких мест Пристли казалось, что война все еще продолжается; все это выглядело вдвойне безотрадным, поскольку многие из встреченных им безработных двадцать лет назад воевали во Франции.

«Земля пособий по безработице» не получала никаких выгод от экономического бума десятилетия. Жители Северной Англии и многие в Мидлендс вовсе не рассматривали тот период как изобильный, описывая его скорее как «голодные 1930-е» или «чертова декада». После короткого послевоенного взлета ключевые отрасли английской промышленности вступили в стадию полного упадка и зависели от все уменьшающегося международного спроса. Уже в конце 1920-х четверть британских шахтеров и металлургов, половина работников хлопковой отрасли и треть судостроителей сидели без работы. Шахтерские городки Дарема, хлопковые — Ланкашира, металлургические и судостроительные центры Камберленда и Тайн-Тиз были официально объявлены «зонами экономического упадка».

А затем грянул кризис. После 1929 года международный спрос обрушился, экспорт хлопка и сталелитейное производство сократились вполовину, добыча угля — на одну пятую, а судостроение — на 85 %. Для рабочих последствия оказались предсказуемы и разорительны. К 1932 году работу потеряли 40 % шахтеров, 50 % металлургов и 60 % кораблестроителей. Во многих городах уровень безработицы достигал 50 %, а кое-где и выше, поскольку молодежь уезжала в другие места в поисках места. Проблема таких призрачных городков заключалась не только в большом количестве безработных, но и в том, что они оставались без работы очень долго — годы и даже десятилетия. После поражения всеобщей забастовки протестовать не имело смысла; всего 8 % лейбористов в палате общин не делали никакой погоды в парламенте. При этом многие англичане считали, что именно государство обязано помочь безработным. Есть ли у Национального правительства какое-то видение, как защитить граждан, потерявших работу, — и отнюдь не по своей вине?

* * *

Канцлер Невилл Чемберлен настаивал, что массовая безработица — неизбежное следствие действия рыночных сил. И все, что остается администрации, — это ждать, пока улучшится экономическая обстановка, хотя это вряд ли случится «раньше чем через десять лет». Контраст в его подходах по сравнению с финансовым кризисом 1931 года не прошел незамеченным. Сейчас кабинет собирался сохранить валюту и банки «сбалансированным бюджетом», что на практике означало серьезно урезанные выплаты по безработице. Выходило, что шахтеров, литейщиков и корабельщиков можно бросить в водоворот рыночных сил без всякой помощи, а банки — нет. Администрация практиковала капитализм для производственного сектора и социализм — для финансово-валютного. Левые критики напоминали коалиции, что Англия — одна из самых богатых стран мира и центр одной из крупнейших в истории империй.

Ничего не делая для безработных, Национальное правительство усугубило обнищание большой части населения. Они лишь пытались снизить действующие пособия из соображений «экономии»; когда человек долго не мог устроиться на работу, и «страховые выплаты», взятые из его же отчислений, заканчивались, или завершался полугодовой срок, получаемое им пособие уменьшалось, по словам одного социолога, «до мизерной суммы, которой едва хватало, чтобы не умереть, а также не стать источником чрезмерных проблем для власти». Да и это скудное пособие назначалось безработному лишь после прохождения «теста на бедность», призванного подтвердить, что тот достаточно «неимущий» и «заслуживающий». Если у безработного обнаруживались альтернативные источники дохода — скажем, были сбережения, или кто-то из членов семьи работал, — то пособие или уменьшалось, или вовсе отменялось.

Тест на бедность горячо приветствовали люди из пригородного среднего класса. Деньги из государственной казны не следовало «транжирить» на тех, кто в них не нуждался; к тому же «чрезмерные» пособия удерживали безработных от того, чтобы совершить «усилие» и поискать место. Считалось абсолютно разумным, что безработного человека, отказавшегося от места в 400 км от места проживания его семьи, нужно лишить выплат. Естественно, сами безработные придерживались иного мнения: почему нужно наказывать человека, не по своей вине потерявшего работу, за то, что у него есть сбережения? Почему перед его семьей должен стоять выбор между голодом и переездом за сотни километров?

Безработные ненавидели этот тест на бедность. Чиновники из местного Комитета общественной помощи (КОП) являлись к ним домой без предупреждения — проверить, не работают ли дети, не покупали ли в семье недавно одежду или мебель. Если обнаруживалось то или другое, выплаты немедленно урезались или прекращались. Служащие КОПа могли потребовать заложить в ломбард какие-то хозяйственные вещи или одежду, и только тогда семья могла претендовать на пособие. Одна женщина попыталась доказать свою бедность представителю комитета, показав выдвижной ящик, в котором спала ее маленькая дочь. Совершенно не впечатленный, чиновник «спросил, кормлю ли я ее грудью, и [когда] я ответила утвердительно, он уменьшил пособие на ребенка» на том основании, что ей не требуется другое питание. Тест на бедность наносил удар по экономическому и психологическому состоянию человека. Трудовой люд, до сих пор независимый, принуждали открывать двери перед преемниками ненавистных блюстителей Законов о бедных, которые унижали их бестактными вопросами. В том, как функционировала государственная бюрократическая социальная система, наблюдалась некая горькая ирония: имея полномочия влезать во все аспекты жизни людей, она не давала им ни помощи, ни безопасности.

За 1932–1933 годы около 180 000 получателей пособия полностью лишились казенных выплат, а остальным их урезали вдвое, «сэкономив» правительству 24 миллиона фунтов. Чемберлен неохотно признавал, что система нуждается в «рационализации», однако попытка увеличить ее «действенность» через Закон о безработице 1934 года мало повлияла на участь тех, кто по-прежнему не имел трудового дохода. Обеспечение грантами «особых» территорий также не привело к каким-то серьезным сдвигам.

* * *

В сфере безработицы проводились широкомасштабные социологические исследования. «Ежегодно из Лондонской школы экономики и других мест, — писал журналист Малкольм Маггеридж, — множество серьезных людей, мужчин и женщин, отправлялись в зоны экономического упадка и ставили там свои палатки». Так проявлялось политическое сознание эпохи и его «научный» дух. В 1936 году исследователи основали Организацию массовых наблюдений, ставившую целью сбор данных о британском народе; ее ежемесячный журнал предлагал жадным до фактов читателям социально-экономическую статистику и анализ тенденций.

В итоге благодаря этим публикациям мы очень много знаем о жизни в «голодные 1930-е». Если ориентироваться на стандарты «человеческих нужд» Сибома Раунтри, 30 % пролетарских семей в северных городах типа Ливерпуля или Йорка жили за чертой бедности, при этом рабочие составляли 70 % населения таких урбанизированных областей. Чтобы дать читателям представление об этой «черте», Раунтри описал повседневную жизнь семьи, в которой зарабатывающий человек «трудился вообще без выходных». Такая семья «никогда не должна тратить ни пенни на поезда… никогда не покупает газет… никогда не откладывает денег… никогда не вступает в профсоюзы… в ней никто никогда не курит табак… и не пьет пива… нет денег на безделушки и сладости… не покупается ничего, кроме самого необходимого для поддержания физического существования». Это означало ежедневные ужины из вареной картошки и белого хлеба с «чутком маргарина», да еще добавку в виде «глотка чайку» со «щепоткой сахара».

Тем же, кто жил за чертой бедности, не хватало доходов даже на базовые нужды — жилье и минимум еды. Родители в таких хозяйствах «в буквальном смысле морили себя голодом, чтобы накормить и одеть своих детей». Семья безработного мужчины в Ливерпуле питалась только «хлебом, маргарином и чаем с концентрированным молоком на завтрак и ужин»; все ложились «спать рано, чтобы не чувствовать голода». Четверо-пятеро человек жили в одной грязной комнате в убогих викторианских трущобах, оставшихся после того, как Национальное правительство заморозило лейбористскую программу реконструкции. По некоторым оценкам, около 70 000 таких жилищ сохранялось в Манчестере, 60 000 — в Шеффилде. Ни в одной другой европейской стране не нашлось бы таких многочисленных и нездоровых трущоб. В этих соединенных задними стенками террасных домишках с текущими крышами и осыпающейся штукатуркой обычно царили сырость и засилье насекомых. В таком жилье никогда не было горячей воды, а во многих — и чистой холодной; сразу несколько человек умещались на односпальной кровати.

Жизнь в таких условиях брала неизбежный взнос здоровьем. Обитатели трущоб плохо питались, и у 70 % детей рабочего класса в этот период диагностировался рахит; многие болели туберкулезом и анемией. Чаще всего самые тяжелые страдания выпадали на долю матерей. Мать жертвовала своей долей жалкого рациона ради детей и, как следствие, сама сильно ослабевала. Здоровье трети женщин, живущих за чертой бедности, классифицировалось как очень плохое, а высокая смертность в родах рассматривалась как одно из самых серьезных последствий безработицы. Однако все эти выводы начисто отвергались Национальным правительством, которое списывало плохое здоровье на безответственное ведение домашнего хозяйства. Когда врачи, практикующие в бедных районах, публично оспаривали такую точку зрения, правительство угрожало им лишением средств к существованию.

* * *

Наряду с социологами в «нижний мир» также стаями слетались литераторы и журналисты. «Литература о пособиях» как документальный и художественный поджанр приобрела особую популярность в 1930-х. Обеспеченные жители юга с удовольствием читали подробные описания тяжелой доли тех, кто обитал «там, на севере». «Нищета, — заметил один романист, — хорошо продается», так же как и натурализм. «Вопрос о состоянии Англии»[53], поставленный в 1840-х авторами типа Диккенса, теперь стоял снова, более горячо, чем когда-либо. Очень популярны стали автобиографии людей рабочего труда, потерявших источники заработка, так же как и книги писателей вроде Оруэлла, который по следам Пристли записал свои впечатления о стране в сочинении «Дорога на Уиган-Пирс» (1937 год). Среди известных «романов о пособиях» того периода — «Человек-испытание» Уолтера Брайерли и «Любовь на пособие» Уолтера Гринвуда. В последнем представлен архетипичный образ жанра: «недвижно словно статуя», безработный человек стоит на углу улицы, «взгляд прикован к тротуару, руки в карманах, плечи сгорблены, дует резкий ветер».

Многие из этих книг живо описывали психологическое влияние безработицы. Оруэлл с ужасом обнаружил, что многие люди в Северной Англии стыдятся того, что остались без работы. Он писал в «Дороге на Уиган-Пирс», что «средний класс рассуждал о “ленивых и праздных бездельниках на пособии”, и естественно, подобные суждения просочились в саму рабочую среду». Их ощущение личной деградации сопровождалось чувством бессилия, депрессией, цинизмом, психической нестабильностью, пораженчеством и фатализмом. Именно через работу старшее рабочее поколение определяло свое место в мире; без нее они тонули в безнадежности. Молодежь пострадала меньше: Пристли описывал их как «разболтанных, легкомысленных, потрепанных бабочек задних дворов».

Среди безработных всех возрастов наблюдалась тенденция к насилию. Иногда эта агрессия направлялась на чиновников биржи труда, иногда — на самих себя. Статистика Министерства внутренних дел показывает, что в начале 1930-х ежедневно кончали с собой двое безработных. Однако в целом спорадические вспышки насилия терялись на фоне довлеющей апатии и скуки. Апатия, скука и полное изнеможение гасили злость безработных на систему, которая так их подвела. Некоторые парламентарии-консерваторы переживали, не назревает ли революционная обстановка, но сами безработные проявляли мало интереса к революционным свершениям. «Мы снова и снова утверждаем, — говорил один социолог, — что безработица не предполагает активной жизненной позиции… Подавляющее большинство не имеет вообще никаких политических убеждений». Оруэлл испытал шок, столкнувшись с вопиющей скудостью политического сознания в Вигане. Сам он приписал это длительности человеческих страданий — после многих лет без работы многие просто смирились с жизнью на пособие. Он также полагал, что «революцию предотвратила» дешевая роскошь вроде «рыбы и картошки[54]… шоколада… радио и кино».

* * *

Впрочем, безработные, не отличавшиеся революционным настроем, все же не страдали в молчании. Тысячи потерявших место людей принимали участие в выступлениях против тестов на бедность и урезаний выплат, организованных Национальным движением безработных трудящихся (НДБТ), где заправляли коммунисты. Пресса живописала демонстрантов как агрессивных большевистских забияк, использующих камни и кирпичи в столкновениях с полицией. Официальной тактикой властей был «разгон» любых «буйных или готовых проявить буйство» протестующих конными полицейскими с применением дубинок. Иногда полицейские обращали против них даже огнестрельное оружие; многие получили ранения, несколько человек погибло. В 1934 году Национальное правительство наделило полицию расширенными полномочиями: Закон о подстрекательстве к мятежу позволял стражам порядка останавливать и обыскивать любого человека, «заподозренного» в этом самом «подстрекательстве». За протестами следовали бесчисленные аресты, но НДБТ не опускало руки. Они организовали несколько «голодных маршей» из северных городов Англии в лондонский Гайд-парк. В дороге участники ночевали в работных домах и хостелах. Эти марши привлекли внимание прессы и часто упоминались в речах лейбористских членов парламента.

Но официальная позиция лейбористов по отношению к протестам и маршам была амбивалентной. Новое руководство партии в лице Клемента Эттли наотрез отказалось организовывать демонстрации вместе с коммунистическим НДБТ и осудило эпизоды насилия, произошедшие во время некоторых акций. Перед нами классический лейбористский компромисс: члены партии выражают солидарность с народным левым движением, но дистанцируются от его революционной программы. Коммунисты обвиняли лейбористов в недостатке смелости, мешающем воспользоваться преимуществами революционного момента, но правда заключалась в том, что верхушка партии просто желала отложить этот момент — и желательно навсегда. Хотя Эттли и другие видные фигуры стремились отмежеваться от консервативной эпохи Макдональда с помощью радикальных экономических предложений, они так же, как и их бывший лидер, стояли за поступательный социализм, вводимый путем одобренных парламентом реформ.

Марш, который вызвал у лейбористов-парламентариев наибольшее сочувствие, — «крестовый поход из Джарроу» 1936 года. В конце XIX века судостроительная верфь в Джарроу процветала, и в период с 1850-го до 1920-й население местечка выросло в десять раз. Однако к 1932 году для 80 % взрослого населения там не было работы. Люди страдали от плохого состояния здоровья, а смертность от туберкулеза превышала показатели XIX века. В следующем году кандидат в депутаты от Джарроу, «Красная» Эллен Уилкинсон, заклинала Макдональда помочь городу. Бывший лидер лейбористов, а ныне премьер коалиционного кабинета, пообещал взять Джарроу на заметку, но сам он в политическом отношении имел ничтожно мало влияния; а министр торговли Уолтер Рансимен посоветовал жителям городка «самим найти путь спасения».

В начале 1936 года Уилкинсон, уже избранная в парламент, взялась за организацию крестового похода из Джарроу. Целью марша, средства на который собрали по подписке, значился протест против безразличия Рансимена и огласка бедственного положения «насильственно уничтоженного города». Устроители похода никак не были связаны с НДБТ и коммунистами; инициатива принадлежала лейбористам. Осенью 200 безработных мужчин из Джарроу прошли 400 километров до Лондона, что заняло у них чуть больше месяца. Когда наконец они добрались до столицы, то наотрез отказались участвовать в коммунистической демонстрации, а вместо этого собрали собственный митинг, где присутствовало до 15 000 сочувствующих граждан; звучали речи и песни, развевались знамена. Участники похода хотели передать правительству петицию с просьбой о помощи, но представители коалиции отказались принять делегацию. Лейбористы в парламенте осудили это решение, назвав «преступное пренебрежение» правительства «оскорблением национальной совести»; Рансимен, однако, защищал действия администрации, ссылаясь на то, что уровень занятости в Джарроу в последние месяцы немного вырос. Городку так и не предоставят никакой государственной поддержки. А что до муниципальной власти в Джарроу, то Совет помощи безработным отменит пособия участникам марша еще до их возвращения — на тех основаниях, что эти люди не смогли бы выйти на работу, если бы она вдруг появилась.

Многие «крестоносцы» считали, что только зря потратили время, но некоторые видели в марше и определенные положительные последствия. Они утверждали, что их акция высветила «положение, в котором пребывает народ» и «показала властям, что мы не готовы безропотно мириться с этим». Кроме того, хотя кампания не принесла никаких сиюминутных результатов, память о протестах жила среди тех, кто взрослел в «чертову декаду» и кто достигнет избирательного возраста в 1940-х. «Поколение депрессии» будет использовать свое право голоса, чтобы требовать национализации проблемных отраслей Британии и создания социального государства, в котором больше не понадобятся голодные марши.

25

Фашисты

На мирной конференции 1919 года Ллойд Джордж задал курс британской континентальной политики. Ее главной целью считалась реинтеграция мирной Германии в международное сообщество. Умиротворенная и экономически процветающая Германия — необходимое условие стабильности в Европе, полагали в Британии; к тому же она жизненно необходима для баланса сил на континенте, особенно когда от России исходит коммунистическая угроза. Недоверие Британии и Франции к Советской России лишало их бывшего союзника на восточных границах Германии. В Британии никто не верил, что большую войну против Германии можно выиграть без помощи России; значит, Германию следовало задабривать.

Британия держалась на расстоянии от европейских дел на протяжении всех 1920-х. Некоторые наблюдатели отмечали возрождение стародавнего изоляционистского инстинкта, типичного для островного народа. После пережитого кошмара Великой войны не приходилось далеко ходить в поисках причин английской отстраненности: страна испытывала ужас перед перспективой быть втянутой в очередной европейский конфликт. Другой резон безучастности Англии к соседским вопросам — это осознание себя не европейской, а скорее имперской силой. Выдающиеся политики эпохи, включая Болдуина и Чемберлена, рассматривали европейские дела как побочное явление на фоне проблем империи и хромающей внутренней экономики. Фокус внешней политики был не в Центральной Европе, а в Средиземноморье и на Дальнем Востоке, где нарастала японская угроза. В 1920-х годах правительство даже американские амбиции рассматривало как более насущную проблему, чем перспектива возрождения Германии. Тревога несколько улеглась, когда Британия, США и Япония подписали в 1922 году военно-морское соглашение, но полностью не исчезла.

В любом случае в Британии полагали ненужным сильно вмешиваться в континентальные дела, поскольку европейский конфликт если и назревал, то в каком-то отдаленном будущем. По мнению британских политиков, предыдущие войны происходили по вине слишком амбициозных и агрессивных континентальных держав, таких как наполеоновская Франция или Германия кайзера Вильгельма. А в 1920-х ни одна страна не смогла бы затеять войну за пределами своих границ. По Версальскому договору Германия лишилась и армии, и вооружений, а Россию в экономическом и военном отношении обескровила революция; у Франции же не было ни желания, ни военных ресурсов пускаться в завоевательную кампанию. Все британские кабинеты на протяжении 1920-х последовательно убеждали своих главнокомандующих, что «по меньшей мере лет десять» большой войны в Европе не предвидится.

* * *

С 1918 до 1931 года правительство страны преследовало две ключевые внешнеполитические цели — вновь интегрировать Германию в международный порядок и продвигать Лигу Наций и дело разоружения. В 1923 году Франция вступила в опасную конфронтацию с Германией, нарушившей обязательства по выплате репараций. Французские войска заняли немецкую Рурскую область. Макдональд, занимавший в лейбористском кабинете пост не только премьера, но и министра иностранных дел, помог разрешить ситуацию, выступив посредником на переговорах, в результате которых стороны подписали план Дауэса — первое послевоенное соглашение. В договоре предусматривался конец французской оккупации и новый порядок выплаты репараций, справедливый, но вполне подъемный для Германии, переживавшей тогда беспрецедентный экономический кризис. Макдональд энергично ратовал за Лигу Наций, стараясь втянуть в ее орбиту «эгоистичных и недобросовестных» французов и умерить их враждебность по отношению к Германии.

В отличие от Макдональда Болдуин, по словам его личного секретаря, «не желал изучать Европу». Тем не менее его министр иностранных дел Остин Чемберлен продолжил работу Макдональда и помог сконструировать и заключить Локарнский договор 1925 года. По ряду соглашений в Локарно Германия и Франция гарантировали друг другу незыблемость границ и разрешение конфликтов при помощи международного арбитража, а Британия и Италия обязывались вступиться за ту страну, чьей территориальной целостности угрожали. Что же касается разоружения, то идею поддерживали как лейбористы, так и консерваторы, однако по разным причинам. Макдональд, завзятый интернационалист и бывший пацифист, стоял за разоружение по идейным соображениям; а тори видели здесь отличный способ сэкономить казенные деньги. На протяжении 1920-х каждый новый канцлер, включая Черчилля, сокращал расходы на оборону, пока в 1933 году они не дошли до 2,5 % от валового внутреннего продукта. Недавно сформированные военно-воздушные силы финансировались скудно, и количество эскадрилий сократилось со 187 в 1919 году до всего 18 в 1923-м; в сухопутной армии недоставало необходимой амуниции для ведения большой войны. Обсуждались планы постройки новой британской военной базы в Сингапуре в противовес японской опасности, однако они так и не реализовались. Сокращение оборонных трат нормально для мирного времени, но некоторые рассматривали его как симптом экономического упадка, а другие сомневались в способности британских войск защитить границы империи.

* * *

Несколько лет после Локарно обстановка в Европе оставалась спокойной, к вящей радости британских политиков, желавших заняться другими вещами. Германия постепенно выплачивала репарации, сумма которых с годами уменьшалась, и участвовала в заседаниях Лиги Наций. Немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан твердо намеревался расположить «мирную Германию в центре мирной Европы»; цель представлялась вполне реалистичной, поскольку страна постепенно поправлялась после экономического спада начала 1920-х. Улучшение качества жизни людей после вопиющей бедности в условиях гиперинфляции послевоенных лет укрепляло и политическую стабильность в демократической Веймарской республике.

В 1928 году Германия вместе с Британией, Францией, США, Японией, Италией и еще несколькими странами подписала пакт Келлога — Бриана. Стороны отвергали войну как способ разрешения конфликтов; многосторонний договор о сокращении вооружений или даже соглашение о полном разоружении наконец казались вероятными. В конце 1920-х и начале 1930-х Макдональд страстно и искусно защищал дело разоружения.

Да и вообще в эти годы многие английские интеллектуалы поддерживали идею. Историки придерживались взглядов, согласно которым Великую войну спровоцировала скорее гонка вооружений, чем немецкая агрессия. И потому непременно стоило добиваться всестороннего сокращения количества оружия, а международные споры пусть разрешает Лига Наций. В конце 1920-х был издан целый ряд живых воспоминаний о Первой мировой, напомнивших читателям об ужасах военного времени. Отчасти благодаря этим публикациям пацифизм получил большое хождение среди населения в целом; Оксфордский союз[55] принял резолюцию, что «в следующей войне это заведение не будет сражаться за короля и страну», но вообще-то мало кто из англичан верил, что война грядет в обозримом будущем. В обобщающей статье о 1929 годе The Times писала, что «за исключением нескольких волнений, ограниченных отдельными местами в империи… год всюду прошел в спокойствии».

И все же более пристальный взгляд на Европу обнаруживал тревожные тенденции. Большая часть независимых демократических государств, созданных по Версальскому договору на руинах Австро-Венгерской империи, — таких, как Венгрия, Польша, Болгария, — отказались от демократии и обратились к авторитарному правлению. Национальные меньшинства в этих странах плохо интегрировались в общество; к примеру, большая часть немецкого населения, оказавшегося на территории Чехословакии, продолжала рассматривать как свою истинную родину именно Германию. Тем временем милитаристские правительства Испании и Португалии также выбросили демократию за борт. Сдвиг в сторону авторитаризма по всей Европе рассматривался как потенциально опасный для мира: новые правительства критиковали Лигу Наций и проповедовали агрессивный национализм. Движение, к которому все они принадлежали, пока не имело ни названия, ни четких очертаний. Вскоре ему дадут собственное имя.

Вредные миазмы затем достигли Италии. Делегация итальянцев некогда прибыла в Версаль с твердым намерением вернуться домой с военными трофеями. Во время Первой мировой Британия и Франция посулили ей обширные территориальные приобретения в обмен на военную помощь, в частности — почти все побережье Далмации[56] и некоторые колонии. Однако британцы и французы изменили «джентльменскому договору» и итальянские притязания отвергли. Итальянская делегация в гневе покинула конференцию, и итоговый мирный договор подвергся в этой стране резкой критике. В такой-то обстановке в начале 1920-х по всей Италии и возникли ультранационалистические полувоенные организации — fasci (лиги). Появлению этих разрозненных и склонных к насилию групп способствовал и подъем итальянского коммунистического движения во время сурового послевоенного экономического кризиса. Коммунисты организовывали массовые забастовки и демонстрации, внушая страх промышленникам и классу собственников вообще: богатые больше не верили, что либеральная политическая элита недавно зародившейся итальянской демократии способна справиться с коммунистической угрозой.

Одну из таких fasci возглавлял Бенито Муссолини. Вдохновенный оратор с немалой харизмой, он выдвинул расплывчатый лозунг «национального возрождения»: он, дескать, установит «авторитет» и «порядок» в обществе, неуклонно скатывающемся в хаос, и с помощью промышленников возьмет контроль над разваливающейся экономикой. Он также пересмотрит условия «изувеченной победы в войне», расширив территорию страны. Его картина мира, атавистическая и актуальная одновременно, привлекла многих людей из среднего и землевладельческого классов, а никакой фундаментальной несовместимости фашизма и собственного твердого католицизма они не замечали. Движение разрослось на локальном уровне по всей стране, к осени 1922 года в него входило уже 300 000 человек. Вдохновленный массовым энтузиазмом и поддержкой, Муссолини решил попробовать захватить власть и отправился в Рим маршем со своими полувоенными «чернорубашечниками». Этот поход перепугал итальянскую верхушку, и король предложил Муссолини пост премьер-министра. Отчаявшись добиться толку от либеральных политиков и демократии, элита просто-напросто сдалась.

Новый премьер-министр недолго думая расправился с политическими оппонентами: изменил избирательный закон, чтобы обеспечить преимущество своей партии, и организовал убийство главного соперника, лидера социалистов Джакомо Маттеотти[57]. Продолжая в том же духе, он давил все остальные политические партии и нефашистские газеты, а также рассаживал по тюрьмам политических противников. Этими средствами при попустительстве итальянской элиты Муссолини в итоге установил тоталитарный фашистский строй, где государство полностью взяло под контроль экономику и судебную систему, а среди населения через молодежные организации насаждалась милитаризация и дисциплина. Режим ограничил и личную свободу, угрожая арестом любым интеллектуалам, критикующим слова и дела Муссолини. В конце концов правительство создало культ нового богоподобного лидера Италии — дуче.

Макдональд вскоре установил сердечные отношения с убийцей Маттеотти. Черчилль в прессе восхвалял «кроткого» дуче как спасителя «цивилизованного общества» в Италии и «необходимый антидот русскому яду». Страх перед коммунизмом повсюду затмевал опасность, которую для демократии представлял фашизм. Мало кого из британских политиков беспокоили экспансионистские амбиции Муссолини, вряд ли способные всерьез расшатать баланс европейских сил.

Другими словами, ультранационалистический, откровенно агрессивный тоталитарный режим терпели в Италии просто потому, что это не Германия. Германия не только представляла собой мощную экономическую силу, но и располагалась в самом сердце континента. Любые ее попытки расширить границы на западе грозили новой войной, а что до восточных, то они мало беспокоили Британию, больше не рассматривающую Россию как союзника. Даже если бы Германия прирастила территорию на востоке, это могло грозить опасностью для европейского мира и британских интересов.

Тем временем на фоне послевоенной экономической депрессии в Баварии возникла еще одна ультранационалистическая правая партия. Национал-социалистическая рабочая партия Германии предлагала противоядие от расцветающего немецкого коммунизма. Согласно лидерам партии, именно «марксистские» политики, «воткнувшие нож в спину» стране и сдавшиеся в 1918 году, а также «мстительные» союзники в Версале лишили Германию «предназначенного» ей положения величайшей из европейских держав. Национал-социалистов возглавлял Адольф Гитлер, ветеран войны, прозванный «немецким Муссолини» за свои гипнотизирующие речи и готовность применять насилие против политических оппонентов. И все же, хотя партию Гитлера горячо поддержали многие баварцы из среднего класса и владеющего землей крестьянства, ей не удалось заручиться благословением баварской армии. При попытке государственного переворота в 1923 году заговорщиков легко разогнали, а лидеров отправили в тюрьму. Там Гитлер сочинил бессвязную полулитературную автобиографию, в которой нападал на евреев и обозначал Россию как территорию, куда Германии следует расширяться. После освобождения из заключения Гитлер переименовал свою партию в Нацистскую, но на выборах 1928 года она большого успеха не добилась, получив лишь 12 мест и 2,6 % голосов.

Однако, когда в 1929 году разразился финансовый кризис, все изменилось. В условиях катастрофической экономической депрессии привлекательность нацистских лозунгов неуклонно росла. Широкая поддержка населением коммунистической партии, которая организовывала стачки и акции протеста по всей стране, тоже стимулировала рост популярности нацистов среди собственников. Немецкая экономика находилась на грани краха: производство сократилось на 40 %, безработица выросла до 30 %. Гитлер привычно сваливал вину за кризис на евреев, «контролирующих мировые финансы», и политиков, подписавших «карательный» Версальский договор. На выборах 1930 года нацисты и коммунисты вместе получили треть всех голосов; два года спустя — больше половины, при этом нацисты стали самой крупной из партий.

Теперь никак нельзя было управлять страной без участия или нацистов, или коммунистов, и все видели, кому благоволят власти Германии. Президент Гинденбург назначил Гитлера канцлером рейха, рассчитывая сдерживать своим президентским авторитетом неопытного и «вульгарного» баварского демагога. Однако Гитлер, получив полномочия, оказался таким же безжалостным, как Муссолини: последовали аресты и убийства политических противников, запрет профсоюзов и свободной прессы и установление однопартийного тоталитарного режима. Его корпоративистский подход к экономике походил на методы дуче; оба делали ставку на «порядок» и «дисциплину». Одержимость Гитлера чистотой германской расы и преследованиями евреев превзошли итальянский антисемитизм. Немецкий лидер с куда большей страстью, чем Муссолини, критиковал Версальский договор, требуя отмены всех его статей и немедленного разрешения Германии перевооружиться.

Приход Гитлера к власти не сильно обеспокоил Консервативную партию и правую прессу Англии. Большинство тори предпочитали нацистов коммунистам, и многие сочувственно выслушивали жалобы канцлера рейха. Газеты типа Daily Mail превозносили нового немецкого лидера как «спасителя» своей нации и даже приветствовали его антисемитизм. Черты Гитлера вскоре стали такими же знакомыми британскому обществу, как портреты собственных политиков. Через несколько месяцев после событий января 1933 года из всех членов правительства буквально один только Черчилль твердил, что нацисты — угроза Британской империи.

26

Картина в целом

Расцвет нацизма вызвал серьезные разногласия по вопросам внешней политики между лейбористами и тори — впервые с войны. В отличие от консерваторов лейбористы-парламентарии с самого зарождения нацистского движения демонстративно выступали против них по идеологическим соображениям. При этом партия не хотела перевооружать страну для будущей борьбы с фашизмом и продолжала выступать за многостороннее разоружение. Лейбористы утратили веру в провальные довоенные дипломатические и военные стратегии; теперь они делали ставку на коллективное разрешение конфликтов через Лигу Наций параллельно с сокращением вооружений, считая, что только так можно противостоять фашистским диктаторам и гарантировать длительный мир.

Впрочем, члены парламента от Консервативной партии разделяли энтузиазм относительно Лиги Наций, правда по куда более прагматичным причинам. Они надеялись, что Лига сумеет поддержать мир на континенте и избавит Британию от необходимости воплощать дорогостоящую программу обновления вооружений, дав ей возможность сосредоточиться на насущных внутренних и имперских делах. Лига вообще очень вдохновляла людей в начале 1930-х. Для поколения, которое считало, что бессмысленную мясорубку недавней войны в большой степени спровоцировал недостаток проницательности и здравомыслия у ведущих держав, привлекательность наднациональной организации была очевидна. Она сможет разрешать все межгосударственные споры, полагали они, с минимальным риском для участников.

Англичане воспринимали Лигу Наций как ответ на потенциальные дипломатические трудности, однако само ее существование вызывало массу вопросов. На чем зиждется авторитет организации, если у нее нет собственной армии и не допускается вооружение наиболее влиятельных ее членов? Защитники Лиги, похоже, верили, что ее моральное превосходство не нуждается в оружии: по их мнению, одна только угроза экономических санкций вынудит агрессора отступить. Как бы убедительно ни звучало это в теории, еще предстояло проверить механизм на практике. Беспокоил и другой вероятный недостаток: сможет ли Лига беспристрастно разрешить конфликт, где столкнутся интересы более и менее сильных ее членов? Принципиально все участники считались равными, но на деле такие страны, как Люксембург или Литва, не обладали такими рычагами влияния, как Франция, Италия, Япония или Британия. Плохим предзнаменованием служило то, что могущественные державы вроде Британии просто игнорировали Лигу, когда им это было удобно; к примеру, внутренние имперские споры никогда не выносились на арбитражное рассмотрение в Лигу Наций.

* * *

В 1931 году японские войска вторглись в Маньчжурию, официально китайскую территорию, но на практике автономную провинцию. В течение нескольких месяцев, предшествующих вторжению, Маньчжурия скатилась в состояние социально-экономической анархии, и японцы установили там военный контроль, чтобы защитить свои значительные экономические интересы в регионе. Сочувствуя японской точке зрения, практически консервативное Национальное правительство устроило так, чтобы Лига не провозгласила страну агрессором и не ввела против нее санкции. Вместо этого британская комиссия провела расследование обстоятельств завоевания и заключила, что многие жалобы японцев справедливы, хоть по факту они действовали незаконно. Британцы прибегли к классической дипломатической уловке: предполагалось, что Китай примирится с потерей территории, а Японию слегка пожурят в рамках международного сообщества. В итоге ни одна из сторон не получила сатисфакции. Китай считал, что Лига предала его, а Япония вообще вышла из нее в знак протеста.

Маньчжурский инцидент показал, как несовершенна новая система коллективной безопасности. Лига Наций не смогла удовлетворительно разрешить конфликт, поскольку Франция и Британия не желали вступать в противоречия с Японией, равным им по силе участником, и использовать санкции или угрозу применения силы. При этом английские консерваторы всерьез переполошились насчет слепой преданности Британии системе коллективной безопасности; а вдруг ее членство в Лиге опять вовлечет страну в катастрофическую войну из-за сторонних дел, чуждых интересам британского народа и империи?

Расследование маньчжурского инцидента еще не закончилось, когда члены Лиги Наций собрались в Женеве на Всемирную конференцию по разоружению. Эта встреча породила в Англии оптимизм — отчасти потому, что в ней участвовали США, теперь ведущая мировая держава. Однако скоро выяснилось, что некоторые страны, например Япония и Италия, ничуть не заинтересованы в разоружении, да и Россия с неохотой обсуждает сокращение вооружений, поскольку считает себя окруженной враждебно настроенными соседями. Так или иначе, конференция вскоре уперлась в трудности, преследовавшие континентальную дипломатию со времен Версальского договора: Германия хотела равноправия в уровне вооружений с другими великими державами, а Франция не допускала этого, поскольку Британия и США не выдавали ей гарантий защиты границ. В конце концов Германии предложили паритет в области вооружений после четырехлетнего испытательного срока, но предложение запоздало: как только в начале 1933 года Гитлер стал канцлером, время компромиссов закончилось. Стремясь усилить свою власть и популярность, он отверг предложение как «личное и национальное оскорбление», а затем Германия покинула и конференцию, и Лигу Наций.

Дерзкий поступок Гитлера вызвал одобрение в Германии и смятение во всем остальном мире. Мрачные предчувствия в соседних государствах усилились, когда новый лидер немцев открыто приступил к реализации обширной программы перевооружения. Реакция Национального правительства на эти события говорила о многом. Не посоветовавшись с Лигой Наций и своим старым союзником Францией, британская администрация решила действовать в своих интересах и заключила военно-морской союз с нацистами, противоречивший Версальскому договору. Французы, воспринявшие англо-немецкий пакт как незаконный и предательский, усвоили урок, поняв, что в случае чего Британия поставит свою выгоду выше коллективной безопасности. Гитлер же сделал вывод, что союзники разобщены, а Лига Наций беспомощна, а значит, можно безнаказанно продолжать пересматривать Версальский договор в одностороннем порядке.

Руководство британского штаба очень встревожила неспособность Лиги повлиять на ситуацию в Маньчжурии и Германии, и оно настойчиво убеждало Национальное правительство наращивать вооружения. На армию следовало потратить дополнительные 40 миллионов фунтов стерлингов, на флот — 90, на воздушные силы — 15. Управление госслужбы, возглавляемое сэром Уорреном Фишером, также рекомендовало пересмотреть систему британской обороны и советовало Национальному правительству держать в голове экспансионистский манифест Гитлера. Черчилль, убежденный, что Гитлер «готовится к войне», также умолял кабинет приступить к перевооружению и немедленно сформировать министерство обороны.

А Национальное правительство не желало увеличивать военные расходы — ни Болдуин, ни Чемберлен не рассматривали нацистского лидера как серьезную угрозу. Сама идея, что этот безумный доктринер не остановится ни перед чем для расширения границ Германии, казалась слишком абсурдной и устрашающей, чтобы всерьез раздумывать о ней. Правительство предпочитало верить немецкому канцлеру, когда он говорил, что желает лишь скорректировать некоторые пункты Версальского договора и стремится к «хорошим отношениям между Англией и Германией». В Британии считали претензии Германии обоснованными, а их удовлетворение не входило в противоречие с основными британскими интересами — безопасностью империи и превосходством на морях. И пусть пересмотр Версальского договора предполагал приобретение некоторого «жизненного пространства» для Германии на востоке, это, в принципе, выглядело вполне приемлемо, поскольку угрожало не британским, а русским интересам. «Если кому-то в Европе суждено подраться, — говорил Болдуин, — я бы хотел, чтобы это делали нацисты и большевики».

Так или иначе, наращивание вооружений как политическая стратегия не привлекала ни в экономическом, ни в избирательном смыслах. В 1932–1933 годах Чемберлен довел расходы на оборону до самого низкого уровня за восемь лет. Выделить лишние средства на вооружение означало или повысить налоги, или увеличить государственный долг, а Чемберлен поклялся не делать ни того ни другого. Общество тем временем цеплялось за свою веру в коллективную безопасность и разоружение. Лейбористы продолжали набирать голоса на местных и дополнительных выборах, стоя в основном на пацифистской платформе, и это подкрепляло веру Национального правительства в то, что, как формулировалось в одном официальном документе, «общество еще недостаточно информировано о реальности военной угрозы, чтобы согласиться с финансовыми последствиями исполнения официальных рекомендаций».

Инерция и усталость также сыграли свою роль в том, что администрация так вяло реагировала на нацистскую опасность. Болдуина и Макдональда все больше одолевали трудности со здоровьем и преклонный возраст: почти глухой и страдающий от люмбаго лидер тори был, как злобно выразился Черчилль, «поразительно ленив и бесплоден»; да и Макдональду «стоило бы сидеть дома». Даже в лучшие годы Макдональду и Болдуину не хватило бы решимости противостоять сумасшедшему гангстеру, который теперь правил Германией; а к середине 1930-х им обоим недоставало ясности мышления, энергии и смелости хотя бы на попытку обратиться к этой сложной задаче. И все же главной причиной столь робкой реакции Макдональда и Болдуина оставалась прежде всего сама перспектива еще одной чудовищной войны. Идея перевооружения не вызывала у них энтузиазма, поскольку они оба верили, что, как выразился Болдуин, «много оружия неизбежно ведет к войне», и оба были убеждены, что второй общемировой конфликт разрушит Западную цивилизацию.

Но в конце концов даже такое правительство признало напряженность в международной обстановке. Болдуин, сменивший Макдональда на посту премьер-министра в 1935 году, дал понять, что подход администрации изменился. Он взял на себя обязательства сохранить военно-морскую мощь Британии и достичь равенства с немецкими процветающими военно-воздушными силами, но Департамент госслужбы этими заверениями не удовлетворился. Пришлось предпринять беспрецедентный шаг и опубликовать Белую книгу[58], в которой правительство предупреждали: с учетом решения Гитлера о наращивании вооружений нельзя более полагаться на систему коллективной безопасности для гарантированного мира. Британии следовало срочно заняться военными проблемами. Болдуин наконец признал справедливость приведенных там аргументов и выступил в палате общин в защиту Белой книги, отражая критику лейбористов, выступавших за разоружение. Тем временем Гитлер воспользовался публикацией доклада как предлогом, чтобы вновь ввести в Германии всеобщую воинскую повинность и заявить о планах расширения немецких военно-воздушных сил, которые, по его словам, уже равны Королевским ВВС.

Национальное правительство ответило подписанием договора с Францией и Италией в апреле 1935 года. В «Стрезской» декларации три страны обязались противодействовать «любыми возможными средствами» всяким «нарушениям договоренностей, представляющим угрозу для мира в Европе». Хотя соглашение подтверждало приверженность сторон Лиге Наций, оно также предполагало, что Национальное правительство признало несостоятельность системы коллективной безопасности. По сути декларация означала возвращение к дипломатии довоенной эпохи, к дням до создания Лиги, когда союзы заключались с целью сохранить баланс сил. Британия и Франция взяли Муссолини в союзники из опасений, что тот выступит бок о бок со своим товарищем по идеологии Гитлером и таким образом равновесие сместится в пользу Германии.

Несмотря на обращение Болдуина в защитника дела перевооружения и дипломатии старого стиля, его правительство по-прежнему уклонялось от выполнения рекомендаций Белой книги. Наращивание вооружений как идея не пользовалось популярностью у избирателей, а скоро должны были состояться выборы. С начала 1930-х в Британии расплодились всевозможные пацифистские движения, и такие организации, как Лига Наций и Национальный совет мира, ежегодно распространяли миллионы брошюр, продвигая идею мира. В 1934–1935 годах Лига провела в Британии опрос касательно коллективной безопасности, получивший известность как «Мирный бюллетень», потому что результаты исследования показали: подавляющее большинство населения поддерживает концепцию разоружения.

* * *

В октябре 1935 года Италия вторглась в Абиссинию, явно в нарушение Версальского договора, по которому ей отказали в доле союзнических колониальных богатств. Британия рассматривала Абиссинию как вполне законную сферу экономического и колониального влияния Италии; к тому же ей хотелось установить добросердечные отношения с новоприобретенным средиземноморским союзником. Однако Абиссиния входила в Лигу Наций и теперь взывала к ее помощи. Другие участники осудили итальянскую агрессию и потребовали решительных коллективных действий, но Британия отказалась открыто критиковать Италию; вместо этого Национальное правительство попыталось уговорить дуче вывести войска из Абиссинии в обмен на обещание земель в Британском Сомали.

Муссолини же продаваться отказался, и его отряды продолжили захват. Лига Наций решила ввести ограниченные экономические санкции против Италии, и с этим предложением британский кабинет неохотно согласился — к раздражению консервативных заднескамеечников и восторгу части парламентариев-лейбористов. Пацифистская группа лейбористов при этом встала в оппозицию, и партия разделилась на две фракции. Безошибочное политическое чутье Болдуина побудило его объявить выборы именно тогда. Во время избирательной кампании он активно эксплуатировал разногласия лейбористов, без устали похваляясь успехом Национального правительства в борьбе с экономическим упадком. Теперь, уверял он публику, его администрация сделает все, что в ее «силах, чтобы придерживаться Устава Лиги Наций и увеличить эффективность организации… Нас может спасти только коллективная безопасность». Болдуин не присутствовал ни на едином заседании Лиги, однако теперь выставлял себя ее адептом.

Он нашел выигрышную формулу перевооружения, подтвердив свою репутацию гения экивоков: запрашивая у электората мандат на «исправление недостатков, обнаружившихся в нашей обороне» для лучшего достижения целей Лиги Наций, он при этом давал слово, что «никакого материально выраженного увеличения сил… не последует». Избиратели и сами были амбивалентны относительно концепции перевооружения, так что они охотно позволили Болдуину роскошь сомнений. В любом случае после отставки Ллойд Джорджа именно он занимал место самого опытного политика. Лейбористы наращивали доверие и сплоченность под руководством Клемента Эттли, но самому их лидеру, способному скрепить партию, не хватало популярности в народе.

На выборах в ноябре 1935 года консерваторы потеряли часть парламентских мест (обычный результат для действующего правительства), но все равно получили больше 50 % от общего количества голосов. Они также усилили свое присутствие в коалиции, поскольку и национал-либералы, и национал-лейбористы понесли тяжелые потери. Лейбористы Эттли выступили хорошо, получив 38 % голосов, однако их 154 депутата в нижней палате не представляли серьезной угрозы национальной коалиции. Оглядываясь назад, мы видим, что главный итог выборов — это оставшаяся у власти «старая гвардия» (как их насмешливо называли в ту пору). Болдуин собрал кабинет из «второсортных умов», которым всегда благоволил за их склонность осторожно реагировать на события, а не пытаться на ход этих событий влиять. Самым проницательным и динамичным членом правительства оставался канцлер Чемберлен, но его совершенно не привлекали международные отношения, ныне доминирующая тема в парламенте.

Черчилля от руководства партии отстранили. Частично — из-за его критики слишком вялотекущего перевооружения, но в основном из-за индийского вопроса. За несколько месяцев до выборов Болдуин провел через парламент Закон об управлении Индией, который фактически давал стране самоуправление. Черчилль яростно противодействовал его принятию, аргументируя свою позицию тем, что британские производители потеряют основной рынок сбыта, а это увеличит уровень безработицы в Англии. Да и введение демократических выборов, утверждал он, никакой пользы Индии не принесет, поскольку страна к ним совершенно не готова. И вообще, закон лишь усилит влияние Ганди, которого Черчилль описывал как «юриста-бунтовщика из Миддл-Темпл[59], прикидывающегося факиром».

Когда Черчилль в открытую выступил против Болдуина при обсуждении Закона об управлении Индией, его поддержали всего около 50 членов парламента. Большинство консерваторов-заднескамеечников не видели смысла воевать со своим популярным лидером, да еще в заранее проигранном споре, а многие просто недолюбливали Черчилля как бесстыжего карьериста. В то же время более молодое поколение тори в лице, например, Гарольда Макмиллана рассматривало его как некий реакционный анахронизм. Другой подающий надежды молодой консерватор, Энтони Иден, тоже испытывал враждебность к Черчиллю и твердо стоял за Болдуина, за что и был удостоен кресла в кабинете министров. Таким образом, в палате общин Черчилль практически попал в изоляцию; он произносил речи о надвигающейся опасности, но их неизменно игнорировали.

* * *

Вступив в должность, Болдуин тут же отказался от ключевых обещаний предвыборной кампании, и перевооружение началось по полной. В следующие два года штабные генералы стремились во всем сравняться с Германией, теперь окончательно идентифицированной как потенциальный враг. Официально правительство преследовало цель убедить Германию вернуться в Лигу Наций, но на случай провала следовало иметь запасной дипломатический план. Такой стратегический план, в частности, предполагал обхаживание Италии, вероятного союзника немцев. В результате предвыборное обещание Болдуина «усилить эффективность» Лиги Наций подверглось серьезному испытанию, ведь вторжение Италии в Абиссинию не прекратилось.

Представители Лиги требовали уже полных санкций против Италии, включая эмбарго на нефть. Они также настаивали на введении флота в Средиземное море, чтобы перекрыть поток солдат и ресурсов между Италией и Африкой и тем самым признать угрозу войны. Однако британская администрация не испытывала энтузиазма ни по поводу эмбарго, ни по поводу морских маневров, в ходе которых Британия могла понести потери и подставляла свой флот под удар японских кораблей в Тихом океане. Правительство не верило, что Франция придет на помощь британским судам, и его смущала воздушная мощь Италии. За всеми этими предлогами и отговорками историки видят огромное нежелание вступать в прямой конфликт с основным противником и страх спровоцировать новую войну. Такая перспектива вызывала ужас как у Болдуина, так и у короля-пацифиста. «Я скорее лично выйду на Трафальгарскую площадь и буду размахивать красным флагом, — говорил Георг, — чем позволю этой стране ввязаться в… кошмарную и ненужную войну». Вместо того чтобы предпринять какие-то внятные действия против Италии, министр иностранных дел Сэмюэл Хор попытался купить Муссолини, сделав ему «более выгодное» предложение, включавшее отказ Абиссинии от обширных территорий.

Сведения о плане Хора каким-то образом просочились в прессу, публику охватил гнев: Национальное правительство поклялось защищать Лигу, а само в обход ее пыталось умаслить союзника, виновного в неспровоцированном нападении. По всей Англии шли марши протеста и сочинялись бесчисленные петиции, а лейбористы в парламенте горячо обвиняли кабинет в вероломстве. Правительство отказалось от плана, а Хор был вынужден покинуть пост. Его сменил Энтони Иден.

За отсутствием альтернатив Болдуин неохотно раздумывал о введении нефтяных санкций против Италии, но пока премьер-министр прокрастинировал, Муссолини усиливал напор своей армии. Чтобы сломить упрямое сопротивление абиссинцев, итальянцы в нарушение Женевского протокола 1925 года применяли ядовитый газ иприт; к тому же они без всякого разбора нападали на гражданское население, пункты Красного Креста и медицинские учреждения. В конечном итоге в мае 1936 года император Абиссинии сдался и покинул страну.

Находясь в изгнании, он потребовал, чтобы Лига Наций осудила «нарушение международных договоренностей» Италией, и обвинил Британию и Францию в потакании нелегальному захвату его страны. «Сегодня это мы, — предрекал император, — а завтра придет ваш черед». Его усилия оказались тщетны. Под давлением Британии и Франции Лига признала Абиссинию итальянской территорией и прекратила санкции против режима Муссолини. Общество в очередной раз пришло в ярость, а Черчилль обвинил Болдуина в «дискредитации» Лиги. Национальное правительство посчитало, что подрыв доверия к Лиге оправдан, если в итоге удастся сохранить хорошие отношения с Италией, но дело обернулось жалким провалом. Все-таки введя ограниченные санкции, Британия разозлила Муссолини, который тут же отказался от Стрезской декларации. Новости порадовали Германию, и Гитлер немедленно приступил к дипломатическому сообщению с итальянским коллегой, фашистским диктатором. Европейский фашизм объединялся.

* * *

В марте 1936 года, когда с Италией наметилась дружба, а Британия и Франция погрязли в абиссинской проблеме, Гитлер решил вопреки Версальскому договору и Локарнскому пакту ремилитаризировать Рейнскую область. Он рассчитывал, что Британия не откликнется на призыв французов к объединенным военным действиям против Германии. Раз Национальное правительство не воспротивилось Муссолини, когда тот вторгся на территорию такого же члена Лиги Наций, то, рассуждал Гитлер, оно не станет возражать и против мирного ввода немецких войск на немецкую же территорию. Его ставка сработала. Кабинет отказался поддержать призыв Франции к военному сопротивлению; Болдуин чуть не со слезами на глазах признался союзнику, что ограниченные ресурсы Британии не позволяют ей вмешаться. Да и общественное мнение против военных действий, добавил он: большинство англичан не возражало против того, чтобы немецкие солдаты вышли на собственный «задний двор».

Лейбористы всем сердцем поддержали решение Болдуина. Единственный недовольный голос принадлежал Черчиллю, который все вещал о надвигающейся катастрофе и призывал правительство немедленно присоединиться к французам и противостоять Гитлеру силовыми методами. Имея все преимущества ретроспективного взгляда, многие историки приняли точку зрения Черчилля, что март 1936-го стал последней временной возможностью, когда еще реально было бросить военный вызов Гитлеру без последующего развязывания разрушительной войны.

Правительство оправдывало свое бездействие, апеллируя к дипломатической «картине в целом». «Вопрос, стоящий теперь перед нами неустанно, — говорил министр иностранных дел парламенту, — это умиротворение Европы целиком». Его попытка перенаправить внимание на «картину в целом» не слишком успокаивала, поскольку «картина» отличалась не только масштабом, но и мрачными красками. Гитлер разорвал Версальский договор и Локарнский пакт и отказывался заключать какие-то другие соглашения, теоретически способные стабилизировать обстановку в Европе. А что до Лиги Наций, то она растеряла весь свой потенциал во время абиссинского конфликта и находилась при смерти.

Ремилитаризацию Рейнской области с воодушевлением принял и немецкий народ, и немецкая элита. Канцлер Германии доказал стране и миру, что способен диктовать свою волю другим европейским державам. Вскоре он закрепил свой успех, вступив в союз с Италией, оформленный как ось Рим — Берлин в октябре 1936 года и подтвержденный в процессе подписания обоими государствами Антикоминтерновского пакта с Японией. Хотя на публику Гитлер заявлял, что больше не имеет территориальных претензий в Европе, втайне он расширил программу перевооружения с целью подготовить Германию к «мировому конфликту». Первая стадия его плана, изложенного десятилетие назад, предполагала войну с Советским Союзом для захвата земель на востоке. Неудивительно, что опытные наблюдатели международных процессов смотрели в будущее с плохими предчувствиями. Остин Чемберлен, бывший министр иностранных дел, признавался, что никогда еще «не видел более темных туч на горизонте».

27

Испанская трагедия

Недавние дипломатические события английский народ наблюдал с замиранием сердца и ужасом. Впервые с Версальской конференции международная обстановка захватила общественное воображение и превалировала в парламентских дебатах. Гитлера и Муссолини изображали в бесчисленных британских карикатурах и на плакатах, а их режим без конца муссировался в газетах и пабах. Ключевым вопросом на выборах 1935 года была поддержка Лиги Наций, и «измена» кабинета министров во время вторжения в Абиссинию вывела тысячи протестующих людей на улицы. «Лигомания» сильнее проявлялась среди левых, но в целом пронизывала все партии и классы. Однако следующий акт разворачивающейся европейской трагедии провел в английском общественном мнении четкую черту по политическим и идеологическим границам.

В июле 1936 года испанская военная верхушка под предводительством ультраконсервативного генерала Франко, восхищавшегося фашистскими режимами Германии и Италии, попыталась захватить политическую власть в стране. Цель Франко заключалась в том, чтобы восстановить «католическую Испанию» и избавить ее от современных «болезней» — демократии, социализма и секуляризма. Для достижения этой цели требовалось упразднить Вторую Испанскую республику и установить военную диктатуру. Испания была глубоко разделена между авторитарными правыми, монархистами и католиками, и секуляризованными левыми социалистами. Левые доминировали в крупных урбанистических центрах Каталонии и Страны Басков, тогда как правые — в большинстве сельских областей, где власть принадлежала крупным землевладельцам и католической церкви. После попытки переворота Франко эта глубокая социальная пропасть между разными частями общества неизбежно привела к длительной и кровавой гражданской войне.

Конфликт быстро вышел за пределы самой Испании. Италия и Германия заявили о поддержке Франко, Советский Союз — республики. То была международная идеологическая битва в микрокосме, а заодно — репетиция грядущей всепоглощающей войны. Правящим кругам Британии и Франции бросили вызов. Их собратья, соседняя демократическая страна взывала о помощи, но какую дипломатическую цену придется заплатить за помощь Испанской республике? А какую — за отказ в помощи, если они выберут остаться в стороне?

Левое правительство Франции сначала предложило военную подмогу испанским республиканским силам, однако страх, что подобное вмешательство способно спровоцировать гражданскую войну непосредственно во Франции, вынудил отозвать предложение. Что до Британии, то, поскольку гражданская и военная власть в ней скорее благоволила Франко, а истеблишмент куда больше трепетал перед коммунизмом, чем перед фашизмом, то Национальное правительство под руководством консерваторов проповедовало лишь осторожность. Болдуин видел своей главной целью не допустить перерастания Гражданской войны в Испании в общеевропейский конфликт, пусть даже рискуя разрушить европейскую демократию в попытках сохранить мир. В обход Лиги Наций британское правительство добилось соглашения главных европейских держав о невмешательстве и организовало комитет для воплощения этой стратегии в жизнь.

Италия и Германия вскоре стали оказывать Франко щедрую военную поддержку; в ответ Советский Союз предложил свою помощь республиканцам. Обе стороны хотели заложить основы союза с будущим испанским руководством; они также рассматривали Испанию как хорошую тренировочную площадку для своих армий и вооружений. Комитет по невмешательству полностью оправдал свое название, отказываясь ввязываться в конфликт, несмотря на многочисленные свидетельства участия в нем коммунистов и фашистов. Доживающая свой век Лига никакой значительной роли не играла. Фиаско системы коллективной безопасности, а также бездействие Британии и Франции дали Франко существенное преимущество. Демократические режимы Британии и Франции безучастно взирали, как демократическое движение Испании терпит поражение, а фашизм все больше распространяется по Европе.

* * *

Лейбористы в парламенте критиковали Национальное правительство за невмешательство и в то же время тоже не желали развязывания войны, которая могла последовать в случае иной стратегии поведения. Да и не столь уж однозначно защищали они республику в Испании, ведь ее поддерживал коммунистический режим России. Такая невнятная реакция партии разочаровала левых интеллектуалов в Англии, подхвативших лозунги «оружие Испании» и «фашизму бой». Некоторые из этих радикалов вышли из Лейбористской партии и вступили в коммунистическую, разросшуюся с 1300 членов в 1930 году до 15 000 осенью 1936-го. Многие левые рассматривали ту гражданскую войну как откровенный бой между фашизмом и демократическим социализмом — единственной моральной и политической основой, на которой возможно построить цивилизованное будущее. Левые англичане стремились приблизить и разделить славную победу. Им противостояли профашистские интеллектуалы и яростные антикоммунистические журналисты из правой прессы. Daily Mail назвала франкистов «крестоносцами праведности». Иные консерваторы-парламентарии также встали на профранкистские позиции, однако большая часть прагматичных тори вроде Болдуина с радостью наблюдала, как фашисты и коммунисты истребляют друг друга.

Испанская гражданская война, без сомнения, повлияла на идеологию английской молодежи в 1930-х, но существовали и более глубокие причины, почему то поколение оказалось сильно вовлечено в политику. Как сказал поэт Эдмунд Бланден, оно выросло «в яслях 1914-го», и теперь перед ним вставала все более реальная перспектива, что «в мире взревут еще большие бомбы». Не стоит удивляться, что поколение 1930-х во многом явилось противоположностью золотой молодежи. Процветавший в 1920-х культ богатых гедонистов сменился тем, что Ивлин Во назвал «торжественным культом пролетариата». 1930-е выбрали строгий стиль в одежде — вельветовые брюки, шерстяные джемперы, простые белые рубашки, а еще — усы и бороды. Даже блистательного Брайана Говарда вынудили приглушить яркость нарядов, поскольку в противном случае левые взгляды, которых он ныне придерживался, теряли свою убедительность.

Серьезность и идеология пронизывали и британскую литературу десятилетия. В 1920-х многие писатели и художники стремились избежать истории и современной политической повестки, концентрируясь на стилистических экспериментах. В 1930-х история и политика вновь стали центральным предметом искусства и литературы. Согласно расхожему тогда клише, произведение искусства было «в первую очередь социальным и политическим событием», и его отношение к миру и истории представляло большую значимость, чем его место в художественной традиции. В таком культурном климате многие авторы ударились в злободневность и назидательность; другие, к примеру открыто говорящий обо всем Оруэлл, стремились к стилистической прозрачности. Параллельно наблюдался расцвет всевозможных клубов, возникавших в течение десятилетия с целью «спасти», «побороть», «защитить», «заявить» и «преодолеть» различные политические проблемы.

Одна такая организация — социалистский «Клуб левых книг» (Left Book Club, LBC) Виктора Голланца — рассылала своим 60 000 членов журнал Left News (буквально «левые новости») и «Книгу месяца», а также всевозможные образовательные издания. К концу десятилетия клуб выпустил более полумиллиона публикаций; во многих из них поддерживалась Испанская республика и пропагандировался антифашизм, в других освещалась бедность английского населения (из них самая громкая публикация — «Дорога на Уиган-Пирс» Оруэлла 1937 года). Некоторые издания LBC защищали дело коммунизма — как в России, так и вне ее. В 1937 году Клуб выпустил расширенное издание книги Сидни и Беатрис Уэбб «Советский коммунизм: новая цивилизация?» (1935 год) и в качестве поддержки Сталина вычеркнул знак вопроса в конце заголовка. Тот факт, что Сталин недавно устроил показательные суды над 600 000 служащих и крестьян в рамках своей «большой чистки», нисколько не запятнал его репутацию в глазах авторов или издателей. Подобная наивность вообще была свойственна левым, многие из которых рассматривали Сталина как защитника демократического социализма.

LBC открывал представительства по всей Англии, устраивал лекции и организовывал дискуссионные группы. По словам Оруэлла, который неоднократно выступал для LBC, на встречи обычно приходили «стариканы в пальто, из местных лейбористов», склонная к сварам молодежь из коммунистов и молодые женщины, сидевшие «с приоткрытыми ртами, впивающими все подряд». Многие в аудитории носили оранжевый значок клуба, на котором был начертан его девиз: «ЗНАНИЕ. ЕДИНСТВО. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

* * *

Некоторые интеллектуалы из среднего класса не ограничивались писательством, решив посвятить свои жизни защите Испанской республики в Интернациональных бригадах. Из 30 000 европейских идеалистов обоего пола, сражавшихся на стороне республики, 2400 прибыли из Британии. Среди них встречались студенты, художники и поэты, например Джулиан Белл и У. Х. Оден, написавший незабываемые строки об этих событиях. Для многих выходцев из среднего класса, служивших теперь солдатами, санитарами-носильщиками, водителями скорой помощи, медсестрами, война обернулась определяющим опытом в жизни. Она словно в зеркале отразила политическую жизнь среднего класса в предыдущее десятилетие, вызвав в памяти всеобщую забастовку, когда волонтеры стояли за сохранение status quo и против бастующего рабочего класса. Однако многие добровольцы именно в Испании простились с иллюзиями. Роман Оруэлла «Памяти Каталонии» повествует о гнетущих внутренних разборках среди защитников республики, которым автор стал свидетелем во время своей службы. Семь месяцев в Испании превратили Оруэлла в ярого антисталиниста; но многие левые полностью проигнорировали его критику — так, LBC отказался издавать «Памяти Каталонии».

Выдающаяся военная литература, оставленная интеллектуалами, создала впечатление, что вклад Англии в борьбу республиканцев внес в основном средний класс. Однако большинство английских рекрутов происходили из рабочих. Первый английский мемориал в честь добровольцев воздвигли в память о Перси Уильямсе, 23-летнем младшем инженере-железнодорожнике, погибшем через два месяца после вступления в Интернациональную бригаду.

526 британских волонтеров погибли в Испании, около 1200 получили ранения. Эти потери, а также гибель около четверти миллиона людей с обеих сторон приглушили идеалистический оптимизм левых. Ужасы войны, включая 80 000 казней в том и другом лагерях и бомбежки франкистскими силами не имеющих военного значения целей (таких, как городок Герника) еще больше развеяли иллюзии. Франко и его фашистские силы вели наступление; мало кто из левых сохранял надежду на победу в Испании и еще меньше — оптимизм в отношении полного разгрома фашизма. Социализм более не казался неизбежным. В то же время Гражданская война в Испании усилила общую убежденность левых, что фашистам необходимо противостоять и что война между демократией и диктаторскими режимами возможна. «Выступать против войны с фашизмом, — писал Джулиан Белл, — означает сдаться ему; быть антифашистом означает готовиться к войне. Война случится». Пацифизм постепенно утрачивал популярность среди левых. Теперь социалисты призывали Национальное правительство продолжать программу перевооружения и противостоять Гитлеру и Муссолини.

* * *

Гражданская война в Испании впервые по-настоящему столкнула английских левых с фашизмом — политической идеологией, так и не получившей распространения в Англии, несмотря на все усилия сэра Освальда Мосли. После того как Мосли исключили из Лейбористской партии в 1931 году, он основал Новую партию, проповедовавшую идеи корпоративистской экономики. Под влиянием идей Муссолини и все растущего убеждения, что ни либеральный капитализм, ни парламентская демократия не переживут экономической депрессии, Мосли преобразовал свою партию в Британский союз фашистов (British Union of Fascists, BUF).

BUF объединил разрозненные фашистские группы под собственным руководством. Авторитарная, националистическая, антисемитская и рьяно антикоммунистическая партия позиционировала себя как единственную жизнеспособную альтернативу грядущей победе коммунистов. Союз заимствовал у Италии не только политическую повестку, но и стиль: отряды агрессивных и необразованных полувоенных добровольцев-чернорубашечников «защищали» своего «лидера» от антифашистских протестов во время публичных выступлений и маршей. Самый нашумевший марш прошел в октябре 1936 года по району лондонского Ист-Энда, где проживало много евреев. Около 6000 полицейских попытались обеспечить безопасный проход 2500 демонстрантов, но их оттеснили порядка 100 000 антифашистов, включавших немало женщин и детей. После череды столкновений с полицией протестующие антифашисты вынудили BUF свернуть в другую сторону.

Мосли обладал харизмой и аристократическим высокомерием, вызывающим восхищение среди его последователей из рабочего класса. Он зачаровывал толпу и частично прессу страстными и убедительными речами. Его популистские диатрибы против «старой гвардии» впечатляли юных и бедных, ощущавших презрение и пренебрежение со стороны конвенциональных политиков. За первые два года существования BUF привлек 50 000 членов и обрел существенную поддержку со стороны Daily Mail, где красовались заголовки вроде «Ура чернорубашечникам!». При этом популярность союза так и не принесла никаких парламентских плодов, и лишь горстка консерваторов поддержала Мосли. Кроме того, в отличие от коммунистов, у британских фашистов не нашлось защитников среди интеллектуалов среднего класса.

С 1934 года чернорубашечники Мосли стали все чаще прибегать к насилию, и их действия отвратили ту часть сочувствующих, которая желала лишь респектабельного выражения крайне правых взглядов. Национальное правительство попыталось остановить политическую агрессию с помощью Закона об общественном порядке 1936 года, запрещающего все квазивоенные организации и демонстрации. После принятия закона членство в BUF упало до нескольких тысяч, и в конце концов союз добился не больше, чем коммунистическая партия. С 1937 года поливание друг друга грязью стало raison d’être для обеих партий, так что на фашистских митингах большинство присутствующих составляли коммунисты.

* * *

Почему же, несмотря на масштабы бедности и неэффективность политической элиты, фашизм и коммунизм так и не захватили Англию? Есть мнение, что движение Мосли было обречено на провал, поскольку его внешние проявления — массовые митинги, униформа и культ лидера — не имели традиции в политической жизни страны, однако это не слишком удовлетворительное объяснение. 1930-е годы видели немало политических уличных столкновений, а пристрастие англичан к военной помпе и организациям вроде бойскаутов говорят о том, что фашистские манеры не совсем уж чужды английской политике.

Видимо, вера в парламентскую демократию и верховенство закона глубоко укоренилась в английских умах, какой бы недемократичной и несовершенной ни была на практике политическая и конституционная система. Несколько последовательных законодательных актов предоставили избирательное право всему населению страны, что в целом легитимизировало существующий порядок вещей в политике. В итоге английский правящий класс получал разрешение управлять народом в обмен на его защиту, реальную или мнимую; народ же, согласно традиционному общественному договору, подчинялся избранному правительству.

28

Это абсолютно ужасно

К началу 1936 года стало очевидно, что здоровье Георга V стремительно ухудшается. BBC транслировала регулярные бюллетени об ухудшении его состояния. 20 января ведущий зачитал в эфире слова королевского врача, лорда Доусона: «Жизнь короля мирно приближается к своему завершению». А вскоре Доусон ввел монарху две смертельные дозы морфия. Быстрая развязка гарантировала Георгу относительно безболезненный уход; к тому же сообщение о его смерти могло теперь появиться в утреннем выпуске Times, а не в вечерних газетах. Король до самого конца соблюдал приличия.

Лорд Доусон ускорил его уход в том числе с целью «сохранить достоинство» пациента. На смертном одре монарший ум затуманился, а речи стали желчны. На уверения приближенных, что скоро он достаточно поправится и сможет снова посетить городок Богнор, Георг выругался: «Чертов Богнор!» По официальной версии, перед кончиной король произнес фразу «Как империя?». То был последний монарх, в чьих устах вопрос о состоянии имперских дел, заданный на смертном одре, прозвучал бы достаточно правдоподобно. Ко времени ухода следующего короля империя изменится до полной неузнаваемости.

Судя по публичным проявлениям скорби, Георг V пользовался относительно широкой популярностью. А может быть, скорбь свидетельствовала лишь о тревоге перед лицом будущего да о ностальгии по якобы стабильному XIX веку, когда формировался характер усопшего монарха. Пока гроб с телом Георга везли по Лондону, процессии пришлось пересекать скопление трамвайных путей; от тряски сапфировый крест и бриллиантовый шар с верхушки имперской короны свалились на проезжую часть. Многие восприняли это как зловещий знак.

Георгу V наследовал его сын Эдуард, снискавший не меньшую любовь народа, чем отец, но по совершенно другим причинам. Эдуард VIII, лихой щеголь образца XX века, прозванный «Прекрасным принцем», имел за спиной выдающуюся военную карьеру и бесчисленные любовные приключения. Будучи наследным принцем Уэльским, легкомысленный Эдуард тем не менее нисколько не интересовался матримониальными вопросами и своей будущей общественной ролью. Тогда он ухаживал за Уоллис Симпсон, эффектной американкой, после развода с первым мужем вышедшей замуж за англо-американского бизнесмена. Георг V осудил и эту интрижку, и поведение своего сына в принципе. «Я умру, — пророчествовал он, — а мальчишка уничтожит себя за год». В первые же недели после воцарения Эдуард VIII задал тон правлению, то и дело нарушая протокол. Он также не стеснялся открыто высказывать свое мнение по политическим вопросам, выражал сочувствие безработным и симпатизировал индийцам, требующим полной автономии для своей страны. Все это очень плохо принимали и двор, и Даунинг-стрит. Невилл Чемберлен порывался было сказать королю, чтоб тот «успокоился», но Болдуин удержал своего министра.

Через несколько месяцев поползли слухи, что монарх собирается жениться на миссис Симпсон, подавшей документы на второй развод. Проблема заключалась в том, что правительство, доминионы, Церковь Англии, королевская семья в широком смысле слова и королевский двор — все категорически возражали против этого брака. Эдуард считался номинальным главой всех этих институтов и по традиции и протоколу был обязан учитывать их мнение. Элита, где по-прежнему доминировала аристократия, в равной степени не одобряла перспективу, а что касается общественного мнения, то его емко суммировал Макдональд: «Они не против разврата, просто не любят супружеской измены».

Эдуард недооценил силу консерватизма в верхушке общества и переоценил свою способность повлиять на нее. Он исходил из того, что женитьба — его личное дело, но большая часть правящей элиты умоляла его передумать. Болдуин в тактичной, но твердой манере уведомил монарха, что в случае заключения брака подаст в отставку, по сути поставив ультиматум, поскольку такой ход событий мог повлечь за собой конституционный кризис «король против правительства». Защитники Эдуарда, включая Ротермира и Бивербрука, а также Черчилля, предлагали прописать в брачном контракте, что миссис Симпсон станет женой короля, но не королевой. Однако Болдуин, за которым стояла империя и королевская родня, наотрез отказался идти на компромисс.

Кризис все тянулся, люди устали от него и винили Уоллис Симпсон в том, что она угрожает существованию старейших государственных институтов в мире. Эдуарда все чаще рассматривали как развязного и неуравновешенного диктатора. В конце концов его вынудили сделать выбор между Уоллис и короной. «Я женюсь на миссис Симпсон, — сказал он Болдуину, — и я готов уйти». Затем он произнес по радио прощальную речь и с титулом герцога Виндзорского и весьма приличным назначенным ему содержанием покинул общественную жизнь. Трон унаследовал его младший брат Георг.

«Это абсолютно ужасно, — жаловался Георг VI своему кузену, — мне никогда не хотелось, чтобы такое произошло. Я совершенно не готов». Застенчивый и не уверенный в себе, Георг иногда сильно заикался и, услышав новости об отречении брата, плакал как ребенок. Его, «доброго малого» с безупречными характеристиками, внезапно выхватили из закрытой семейной жизни и высветили огнями рампы. В юности ему привили идею, что самое важное — порядок, дисциплина и мужественность, что в основе всего — долг и преданность. Он усвоил, что личными интересами следует жертвовать ради общественной роли. Такое воспитание выковало человека «высоких моральных качеств», сильно отличавшегося от Эдуарда. В одной из своих первых речей в качестве короля Георг сказал, что будет уважать «обязанности верховной власти», и заявил о своей «приверженности строгим принципам конституционного правления».

И все же тихая юность монарха едва ли подготовила его к властвованию над страной, переживающей трудный исторический период из-за внутренних разногласий и внешних угроз. Во внешней политике король разделял стремление правительства к умиротворению. Никто не смог бы обвинить Георга в недостатке отваги — он доказал свою смелость в армии у полуострова Ютландия в 1916 году и впоследствии будет не раз обращаться к этому опыту. Невозмутимым характером он напоминал людям своего отца, и многие наблюдатели стали видеть здесь непрерывную линию наследования без всяких промежуточных отречений. Гламурного Эдуарда вскоре совсем позабыли.

Болдуин вышел из династического катаклизма с триумфом. К удивлению многих, «мастер Стэнли» сумел преодолеть целый ряд, казалось бы, непреодолимых препятствий: конституционный кризис, экономическую депрессию, противостояние с Ллойд Джорджем и Черчиллем, величайшими политиками эпохи. Теперь нация возлагала на него надежды по разрешению назревающего континентального конфликта. Однако в начале 1937 года премьер-министр решил, что пора откланиваться. Хотя формально его решение об отставке было вызвано крайним утомлением и прогрессирующей глухотой, наблюдатели встревожились: возможно, переживший всех соперников последний политический герой почуял, что не сможет провести нацию через то, что Черчилль назвал «назревающей бурей» в континентальных международных отношениях.

«Никто другой никогда не уходил в такой теплой атмосфере всеобщей симпатии», — записал в дневнике Гарольд Николсон[60]. Болдуин представлял себя этаким викторианским отцом семейства для нации — серьезным, великодушным и строгим. К сожалению, ему пришлось иметь дело с отнюдь не викторианскими проблемами, включая экономическую депрессию и Гитлера, а их решение выходило за пределы его возможностей. Рассматривая Британию прежде всего как имперскую силу, он пренебрег континентальными вопросами, которые будут определять судьбу страны дальше. Вышедшему на пенсию Болдуину пожаловали титул графа «за службу отечеству» — еще одно свидетельство брака по расчету между английской плутократией и аристократией.

* * *

Человек, которому Болдуин передал чашу премьерства, принял ее с жадностью, не заботясь о том, что в напитке, возможно, есть яд. Невилл Чемберлен действовал в тени Болдуина с 1920-х годов, а его семья дожидалась высшей британской должности почти сорок лет. Отец Невилла, Джозеф, некогда был самым могущественным политиком эпохи, но в век господства знати ему так и не удалось взобраться на самую вершину. Единокровный брат Невилла, Остин, руководил Консервативной партией, но опять-таки не страной — аномалия для эры доминирования тори.

У Чемберлена-младшего сложился приличный послужной список во внутренних делах: он прилежно трудился в качестве министра здравоохранения и был добросовестным, хоть и не особо изобретательным канцлером. В качестве премьер-министра он укрепил свою репутацию, проведя Закон о фабриках, Угольный закон, Закон об оплачиваемых отпусках и Жилищный закон; все они улучшали условия жизни рабочих, при этом ничего не стоили казначейству и не слишком задевали чувства консерваторов. Только искусный и компетентный политик, способный кропотливо трудиться и обращать внимание на микроскопические технические детали, смог бы разработать и провести подобное законодательство. Он также был непревзойденным менеджером администрации, подробно вникавшим во все дела своих министров. Контраст с его праздным предшественником бросался в глаза. Если Болдуин выглядел как Джон Буль в домашних тапочках, то Чемберлен, по словам одного современника, «напоминал ворона с пронизывающим взглядом и горбатым носом-клювом».

Однако эффективный, серьезный и целеустремленный Чемберлен обладал и другими свойствами характера, очень ему мешающими. Застенчивый и ранимый интроверт, он привык полагаться главным образом на себя, сделался упертым, высокомерным и бестактным. Этот лишенный обаяния человек гибкостью мог сравниться с черным зонтом, который повсюду носил с собой. Полностью лишенный воображения, эмоций и интуиции, он делал ставку на здравый смысл, рациональную выгоду и игру по правилам. И, придерживаясь этих ценностей и мотивов, приписывал их же всем остальным. Его личность воплощала ограниченную, пуританскую, домовитую сторону английского меркантильного нонконформистского типажа. Она наглядно проявилась во время династического кризиса, когда Чемберлен подгонял Эдуарда принять решение до конца 1936 года, пока королевские колебания не «испортили всем Рождество».

* * *

Чемберлен хотел по-быстренькому разобраться с континентальными проблемами, чтобы сосредоточиться на более важных внутренних и имперских материях. Подобно своему отцу, а также наставнику Болдуину, в глобальном контексте он рассматривал Британию скорее как империю «белых доминионов», а не как европейскую великую державу. Однако, в отличие от Болдуина, Чемберлен заносчиво считал, что сможет уладить все трудности путем личных переговоров. Такой его подход, в частности, предопределил более активную позицию в европейской дипломатии, а также — полное игнорирование Министерства иностранных дел и Черчилля, которые пытались предупредить его о гитлеровских территориальных амбициях и о том, что нацистскому лидеру нельзя доверять. Чемберлен предпочел положиться на собственное суждение и советы близкого круга, куда входили исключительно члены так называемой старой гвардии — опытные, но лишенные воображения политики. Черчилля беспокоил «явный дефицит способных людей» в окружении премьера. Пожалуй, только дряхлеющая, замкнутая на себе империя и архаичная политическая система могли произвести такого лидера. «Эти люди, — предрекал Муссолини, — всего лишь утомленные отпрыски длинной череды богатых предков, и они потеряют свою империю».

Ллойд Джордж как-то сказал, что «у Невилла розничный ум в оптовом бизнесе», и именно этот дотошный «розничный ум» теперь пытался разобраться с гангстером и аферистом, управляющим Германией. Стратегия Чемберлена с виду казалась разумной и вроде бы исходила из лучших побуждений — все та же политика умиротворения, которую впервые применил Иден после ремилитаризации Рейнской области. Умиротворение предполагало рассмотрение жалоб Гитлера на «порочный» Версальский договор и дозволение Германии расширить свое влияние в Восточной Европе. Ей могли бы разрешить вобрать в себя немецкое население Чехословакии, Польши и Австрии, «заслуживающее» право на самоопределение. А если эти действия — увы! — повлекут за собой войну, то Британии незачем вмешиваться. Что касается военной политики, то страна продолжит перевооружаться, но дипломаты будут придерживаться стратегии ублажения Муссолини, чтобы ослабить ось Рим — Берлин.

Чемберлен и его близкий круг считали, что восстановление могущества и статуса Германии удовлетворит Гитлера и заставит его «остепениться». Именно концепцию умиротворения они будут продвигать в прямых двусторонних переговорах с немецким диктатором: да, конференции как метод годились в некоторых обстоятельствах, но разрешать трудные вопросы лучше всего в личных обсуждениях лицом к лицу. В ноябре 1937 года Чемберлен отправил доверенного коллегу по кабинету виконта Галифакса проинформировать Гитлера, что Британия благосклонно смотрит на территориальные претензии Германии в отношении Австрии, Данцига и Чехословакии. В то же время премьер-министр вступил в непосредственную дискуссию с дуче. «Часок-другой тет-а-тет с Муссо, — говорил он, — могут иметь необычайную ценность».

Что двигало умиротворителями и какова относительная ценность их политики — обсуждается без конца. Эта стратегия имела в виду прежде всего избежать нового кровопролитного и дорогостоящего конфликта, и британские СМИ многократно усиливали мысль. В конце 1930-х все то и дело пускались в рассуждения о грядущих кошмарных последствиях второй общемировой войны, а газеты и радио в красках живописали предполагаемый апокалипсис. Мол, английские города превратятся в груды щебня, а будущие поколения будут жить среди руин. Подавляющее большинство англичан были настроены против войны, и политика умиротворения красноречиво подчеркивала эту позицию.

В то же время эта стратегия обнажила нежелание Британии приступить к своим европейским обязанностям, а также осудить нацизм по идеологическим или моральным причинам. Британия зачастую смотрела на континентальные дела как на досадную помеху. Колонии и доминионы категорически не желали участвовать в новом конфликте, поэтому метрополия жаждала сохранить мир в Европе любой ценой. О преследованиях Гитлером евреев и убийствах политических оппонентов знали все, но отчеты о жестокости нацистов совершенно не заботили тех людей, которые формировали британскую внешнюю политику. Некоторые консерваторы «восхищались» тем, как быстро Гитлер сумел «восстановить» экономику своей страны, а английский высший свет слетался на экстравагантные приемы в немецком посольстве. Георг VI говорил от имени всего правящего класса, когда описывал нацистскую Германию как более предпочтительный вариант, чем «большевистская» альтернатива.

Некоторые историки видят политику умиротворения частью хитроумного плана Чемберлена, который якобы хотел выиграть время и заняться пробелами в обороне Британии. В 1937–1939 годах программа перевооружения реализовывалась еще более интенсивно, и все департаменты правительства готовились к войне. Однако усилия премьер-министра оказались и слишком ничтожными, и слишком запоздалыми. В 1937 году он выделил на оборонные расходы 1,5 миллиарда фунтов стерлингов, но это все равно было на 1,884 миллиарда меньше, чем различные военные ведомства считали абсолютно необходимым. Да и в любом случае именно Чемберлен руководил экономикой страны с 1931 года, так что найти дополнительные деньги на оборону вполне мог и до 1937-го.

Другие исследователи вслед за Черчиллем полагают политику умиротворения и бессмысленной, и безнадежной. Чемберлен и его коллеги, утверждают они, стали жертвами лицемерия и двурушничества Гитлера и тщетно цеплялись за надежду на мир, поскольку не могли вынести перспективы новой войны. Правительству следовало принять более масштабный план перевооружения, а Чемберлену — конструировать большой антифашистский альянс с Францией и Россией. Будь у него мощные союзники и современное оружие, премьер-министр мог бы и вывести Гитлера на чистую воду. В общем, трудно не рассматривать период с 1937-го по 1939-й год как череду упущенных возможностей или, по меткому выражению Черчилля, как «вереницу верстовых камней, ведущих к катастрофе».

* * *

В 1937–1938 годах Британия пыталась убедить Муссолини вывести войска из Испании и принять status quo в Средиземноморье в обмен на признание захваченной Абиссинии итальянской территорией, но дуче не соблазнился. Он также не стремился помогать Чемберлену в его переговорах с Гитлером насчет «австрийского вопроса». В марте 1938 года, не поставив в известность остальные великие державы, Гитлер ввел в Австрию войска, чтобы присоединить ее к Великой Германии. Ни армия, ни правительство Австрии не оказали сопротивления.

Чемберлен не возражал против этого поглощения, хотя поглощенная страна была демократической республикой и членом Лиги Наций. Однако он «испытал шок» от одностороннего самовольства Гитлера и направил в Берлин официальный протест. А когда немецкие дипломаты заявили, что австрийские дела никак не касаются Британии, премьер разозлился. Что же предпринять? Именно этот вопрос поставил в палате общин Черчилль, предупреждая, что «в Европе воплощается хорошо просчитанный план нападения, шаг за шагом, в тщательно выверенный момент».

Сверхточное планирование Гитлера выглядит сомнительным, однако аргументы Черчилля вскоре подтвердились самим ходом событий. После Австрии Гитлер направил свое внимание на Чехословакию, большинство немецкого населения которой проживало в Судетской области на северо-западе. Лидер нацистов объявил, что будет «защищать» «свободы» немцев и обеспечит их право присоединиться к Великой Германии. Очевидно, что он намеревался аннексировать Судеты, возможно, в качестве прелюдии к захвату остальной Чехословакии.

На фоне поглощения Австрии палата общин потребовала у Чемберлена поддержать независимость Чехословакии. Страна, созданная по Версальскому договору, стояла особняком среди других восточноевропейских государств — там с 1919 года сохранялись демократические институты. Франция и Россия уже гарантировали неприкосновенность ее границ, учитывая ее богатые промышленные и военные ресурсы и важное геополитическое положение. Однако Чемберлен отказался последовать их примеру: защита границ Чехословакии представлялась ему невозможной в военном отношении и слишком рискованной в дипломатическом, ведь это могло спровоцировать следующую европейскую войну. Армейское руководство тем временем предостерегало премьер-министра против британского вмешательства, так как это все равно что «пойти на тигра, не зарядив ружья». Чемберлен полагал, что ни общество, ни имперские войска не «последуют за нами… на войну, начатую из-за попытки меньшинства получить автономию; тут должно быть что-то более серьезное».

Русские, готовые на все, лишь бы задержать немецкое территориальное продвижение на восток, предложили провести конференцию с целью прекратить агрессию на континенте. Лейбористы и Черчилль увидели здесь возможность заключить альянс, который обуздает Гитлера и подстегнет внутреннюю оппозицию ему в Германии. Однако Чемберлен отклонил приглашение — он ненавидел коммунизм и считал, что Советы просто хотят втянуть Британию в войну с немцами. В парламенте премьер заявил «чудакам-идеалистам» и «разжигателям войны», критиковавшим его решение, что конференции в любом случае не эффективны, и гораздо лучше следовать по независимому прямому пути.

На протяжении весны и лета 1938 года Чемберлен неоднократно обсуждал различные вопросы с Гитлером и Муссолини. Эти личные встречи происходили в атмосфере общественного страха и паники, порожденных угрозой германского вторжения в Судеты. Во время частных рандеву Чемберлен наконец убедился, что Гитлер готов применить военную силу, чтобы посодействовать «самоопределению» судетских немцев. Несмотря на это, его уверенность в надежности Гитлера и собственной способности привести всех к мирному решению так и не пошатнулась. Со своей стороны Гитлер после этих дискуссий убедился, что в случае аннексии Судетской области Британия не окажет ему никакого сопротивления.

Однако Чемберлен намеревался зайти куда дальше — а точнее, отступить подальше назад, — чем просто сидеть и наблюдать. Теперь премьер-министр пытался в частном порядке убедить Францию отказаться от данных Чехословакии гарантий неприкосновенности границ. Это оказалось нетрудно: Франция не имела ни малейшего желания ввязываться в новую войну, а сохранить эти самые границы без британской поддержки казалось нереальным. Чемберлен подталкивал французов согласиться на поглощение Германией всех чешских территорий с преобладанием немецкого населения, а взамен уверял, что уж неприкосновенность новых-то границ Британия гарантирует. Франция хоть и неохотно, но пошла на это. Затем премьер-министр убедил демократическое чешское правительство принять новые условия, четко дав понять, что в противном случае страну ждет немецкое вторжение, во время которого Британия и Франция останутся в стороне. Имея осторожное согласие чехов и французов, торжествующий Чемберлен поспешил к Гитлеру и 22 сентября 1938 года заверил его, что устроил компромисс, который удовлетворит все стороны.

Но вместо благодарностей канцлер Германии принялся настаивать на немедленной оккупации немецкоговорящих областей немецкими войсками. Чемберлен возражал на обычных основаниях — «силового решения» вопроса следует избегать. Французы и чехи соглашались с ним, и дипломатический тупик так и не разрешился. Франция заявила, что все-таки будет охранять границы Чехословакии, и Британия неохотно обещала помочь. В палате общин Черчилль заклинал правительство сохранять стойкость, поскольку раздел Чехословакии будет означать «безоговорочную капитуляцию западной демократии перед угрозой силы». Выбор, сказал он одному своему другу, «между Войной и Позором. Предполагаю, что мы выберем Позор, а Война начнется чуть позже».

Однако в последнюю неделю того сентября казалось, что война придет первой. Из Лондона эвакуировали школы и больницы, общественные здания обложили мешками с песком, людям раздали миллионы противогазов. Предвидя воздушные налеты, в парках по всей стране спешно копали многочисленные траншеи; флот привели в боевую готовность. Народ пребывал в страхе. «В Лондоне ожидалось до 30 тысяч пострадавших в ночь, — писал историк Арнольд Тойнби, — и мы полагали, что до момента Икс остается не более трех часов. Мы словно переживали конец света».

27 сентября озабоченный Чемберлен обратился к нации по радио. «Это ужасно, непредставимо, невероятно, — произнес он своим чопорным тонким голосом, — что нам приходится рыть окопы и примерять противогазы из-за ссоры, произошедшей в далекой стране и между людьми, о которых мы ничего не знаем». Весьма выдающееся описание Германии и Чехословакии от человека, который превозносил тесные связи внутри размазанной по миру империи. Именно потому, что Британия была мировой державой, ее правящий класс рассуждал о европейских «ссорах» как о чем-то очень отдаленном.

Несмотря на усталый и обреченный тон, Чемберлен по-прежнему надеялся найти какой-то выход. Когда Гитлер обратился к нему с просьбой повлиять на чехов, премьер снова воспрял духом и уверил канцлера Германии, что он добьется выполнения его «основных» требований «без войны и без промедления». При содействии Муссолини в Мюнхене срочно организовали четырехстороннюю конференцию. И там 30 сентября было подписано соглашение, по которому Гитлер получил практически все, в чем ему отказали Британия и Франция несколькими днями ранее. Договор расчленял Чехословакию, передав Германии богатую промышленную Судетскую область и, по сути, разрушив инфраструктуру государства и ее военный потенциал. Британия и Франция под давлением гарантировали новые границы Чешского государства, но поскольку то же сделали и Германия с Италией, гарантии эти ничего не стоили. Не станут же фашистские государства противостоять собственным актам насилия? Представителей Чехословакии заставили ждать решения за закрытыми дверями переговорной комнаты; Чемберлен, информируя их о деталях сделки, зевал.

После конференции премьер-министр еще раз встретился с Гитлером наедине и на этой встрече предложил канцлеру подписать декларацию, где Германия подтверждала свою «приверженность методу консультаций… в случае возникновения любых других вопросов, касающихся двух наших государств», и где Мюнхенское соглашение объявлялось «символом желания двух народов никогда больше не вступать в войну». Гитлер с восторгом подписал документ, и Чемберлен, сходя с трапа самолета в Англии, размахивал договором в воздухе в знак победы. «Урегулирование чехословацкого вопроса, — сказал он, — это всего лишь прелюдия к более широкому урегулированию, благодаря которому Европа сможет обрести мир». Чуть позже вечером этого дня он, еще более открыто торжествуя, сказал: «Из Германии на Даунинг-стрит с честью вернулся мир. Я верю, что на наши годы этого мира хватит».

Многие газеты вторили триумфальным лозунгам главы кабинета, а англичане в большинстве своем с облегчением выдохнули. «Царит общее мнение, — писал один священнослужитель, — что премьер-министр спас цивилизацию… Никого особо не волнует, чья сторона взяла верх. Народ волнует лишь то, что войны не будет… Благодарение Богу». Во всех кондитерских бойко шла торговля сахарными зонтиками: Чемберлен, повсюду носивший с собой зонт, стал национальным героем.

Однако вскоре в парламенте зазвучали голоса несогласных. Эттли сокрушался, что демократическую европейскую страну «предали и сдали на милость безжалостного деспотизма», а Черчилль охарактеризовал сделку как «полное и неоспоримое поражение». Он предрекал, что Гитлер теперь с триумфом проследует «вниз по долине Дуная до Черного моря» без «единого выстрела» и что в ближайшем будущем Британия будет принуждена признать себя «в подчинении у Германии». Вернувшись домой после одной из таких парламентских дискуссий, Гарольд Николсон записал в дневник, что ложится спать, «размышляя о закате и падении Британской империи».

* * *

Может статься, Чемберлен не так уж искренне разделял ту риторику, которую использовал после возвращения из Мюнхена. Зимой 1938/39 года он утверждал, что подписал соглашение только ради выигрыша времени на перевооружение. Теперь его администрация работала над созданием армии, способной вести войну на континенте, и вкладывалась в Королевские воздушные силы. В самой Англии разрабатывали подробные планы эвакуации крупных городов и продолжали раздавать противогазы. По краям жилых улиц складировали мешки с песком, в качестве подготовки к воздушным налетам во всей стране проводились испытания «затемнения». Народ наблюдал за всеми этими процессами со смесью тревоги и недоверия. Как можно было дойти до такого всего через два десятилетия после кровавой бойни на Западном фронте?

После Мюнхена мир стремительно скатывался к войне. Через несколько дней после конференции Гитлер, одним глазом посматривая на вольный город Данциг, объявил о своем намерении устроить судьбу всего «остального германского населения», пока еще не включенного в состав Отечества. Затем он продемонстрировал веру в свою полную безнаказанность, устроив еврейский погром, предвещающий будущий геноцид. В Австрии, Судетах и самой Германии головорезы-нацисты убили сотни немецких граждан-евреев, разрушили их дома, лавки, школы и синагоги. Многочисленные репортажи о побоище вызвали бурю возмущения в Британии, но не заставили правительство тут же поменять курс внешней политики.

В январе 1939 года Франко при помощи Германии и Италии окончательно разгромил республику. Фашистские силы одолели очередной демократический режим в Европе, а Британия не хотела или не могла предотвратить такой поворот событий. В попытке улучшить отношения с Италией Чемберлен через несколько недель признал франкистское правительство и пустился в дальнейшие переговоры с Муссолини в Риме. Эти встречи убедили премьер-министра в «добрых намерениях» и «благонадежности» фашистов, тогда как итальянцы увидели лишь слабость Британии. Совершенно не впечатленный, Муссолини отверг все ухаживания Чемберлена и продолжил сближение с Гитлером, превратив итало-германскую политическую ось в милитаристский «Стальной пакт».

Гитлер меж тем подстегивал внутренние раздоры на территории, оставшейся от Чехословакии. В начале 1939-го искалеченное государство распалось, и западная половина отошла Германии, а восточная стала независимой Словакией. Аннексировав Чехию, Гитлер не только нарушил подписанный им в Мюнхене договор, но, включив ненемецкий народ в рейх, также совершил акт, противоречивший всем его предыдущим декларациям относительно внешней политики. Очевидно, его экспансионистские амбиции не имели границ, а у его политики не было никакой рациональной подоплеки.

За весну 1939 года общественное мнение в Англии претерпело кардинальные изменения. Газеты теперь пропагандировали сопротивление Гитлеру, даже если это приведет к войне. «Как можно надеяться умиротворить боа-констриктора?» — вопрошал один журналист. Угрозу фашизма в конце концов признали все. «В другой раз мы должны его остановить, — толковали люди в пабах по всей стране. — Нам придется сказать ему “Стой!”. Придется воевать».

Даже Чемберлен запел по-другому. В публичных речах, произнесенных после аннексии Чехии Германией, он ставил вопрос ребром: «Это последнее нападение на маленькое государство? Или будут еще?» Теперь и премьер-министр видел, что политика умиротворения провалилась. Он также предупредил Гитлера, что Британия «соберет абсолютно все свои силы, чтобы принять участие в сопротивлении» любым попыткам «господствовать в мире с помощью силы». Глава кабинета подкрепил свои слова действиями, объявив о мобилизации 200 000 человек для полугодовой военной подготовки.

Кроме того, Чемберлен предпринял выдающийся дипломатический шаг: когда поступили отчеты о дислокации немецких полков у польской границы, премьер-министр пообещал Польше защиту ее независимости, и Франция вскоре последовала примеру Британии. Этот жест был нехарактерно смелым для Чемберлена и вообще беспрецедентным для любого премьера мирного времени. А еще — необычайно поспешным, поскольку ни у британских, ни у французских войск не было прямого доступа к польским границам. Более того, сейчас, с поддержкой одной только Франции, Британия находилась в более слабом положении, а год назад вступить в альянс против Гитлера готовы были и Россия, и Чехословакия. «Я никак не могу понять, — сокрушался в парламенте 76-летний Ллойд Джордж, — почему, прежде чем брать на себя такие обязательства, мы не договорились с Россией… Ввязываясь в это без помощи России, мы шагаем прямиком в капкан». Черчилль и лейбористы соглашались и снова требовали «Великого союза против агрессии», включающего СССР. Однако Чемберлен не рассматривал Советскую Россию как стоящую военную силу и глубоко ненавидел коммунизм. «Я не верю их мотивам, — говорил он, — по-моему, они совершенно не разделяют наше понимание свободы». Поразительный контраст с его подходом к Гитлеру и Муссолини.

Тем не менее в первом полугодии 1939 года переговоры между Британией и Советским Союзом состоялись. Британцы хотели русской военной помощи в случае, если таковая понадобится или самой Британии, или Польше; русские же стремились к более общим и взаимным гарантиям в противостоянии германской агрессии. Обсуждения, которые администрация Чемберлена вела без всякого энтузиазма, ничуть не усыпили подозрения с обеих сторон и, возможно, рассматривались британской стороной всего лишь как рычаг давления на Гитлера, чтобы вернуть его за стол переговоров. В этом случае Чемберлен был готов предложить канцлеру Германии контроль над Данцигом, экономическое влияние в Африке и Восточной Европе — то есть именно то, чего больше всего опасались русские.

И снова надежды премьер-министра не оправдались. Вместо того чтобы продолжить обсуждения с Британией, Германия вступила в собственные переговоры с Советским Союзом. Новость о заключенном пакте Британия встретила с чувством глубокого ошеломления. Члены парламента от консерваторов, рассматривающие нацистскую Германию как гораздо меньшее зло, чем Советская Россия, чувствовали себя преданными Гитлером, а левые — Сталиным.

На публику Чемберлен провозглашал, что Британия намерена выполнить данное Польше обещание, а втайне пытался отвлечь Гитлера от этой страны посулами экономических выгод. На саму Польшу оказывали давление, пытаясь заставить ее отдать Данциг Германии, но поляки твердо стояли на своем. Гитлер, сомневаясь в том, что Британия и Франция окажут Польше военную помощь, рассчитывал снова обмануть врагов успешной, но не слишком масштабной военной операцией, после чего последуют переговоры с Британией и Францией, где они опять согласятся с его требованиями.

1 сентября 1939 года немецкие отряды вступили на территорию Польши, а военно-воздушные силы атаковали Варшаву. Британия ответила тем, что поставила Гитлеру условие для переговоров по решению «польского вопроса» — немедленно вывести войска. Когда Чемберлен на следующий день изложил этот план в палате общин, его встретила гробовая тишина. Артур Гринвуд, замещавший приболевшего Эттли на посту лидера лейбористов, потребовал, чтобы премьер-министр немедленно предъявил Германии ультиматум: «Каждая минута промедления сейчас означает человеческие жертвы, ставит под угрозу наши национальные интересы, ставит под угрозу самую основу национальной чести». Чемберлен согласился, и в 9 утра следующего дня правительство отправило ультиматум. Когда вышли два часа, отведенные на его исполнение, Британия оказалась в состоянии войны с Германией. Вскоре к ней присоединились Франция, Индия, колонии и доминионы. Ирландия, объявившая себя независимым государством в 1937 году, использовала свое право на нейтралитет.

3 сентября 1939 года над Лондоном завыли сигналы воздушной тревоги; мешки наполнялись песком, тысячи детей эвакуировались из столицы в сельскую местность. Они толпились на платформах лондонских вокзалов, сжимая коробки с противогазами, а в небе над ними разразилась чудовищная гроза. Все это необычайно сильно отличалось от атмосферы 1914 года. Не было никакого ликования, никакого энтузиазма. А то, что было, писательница Вера Бриттейн описала так: «Случилось ожидаемое, и все приняли это с философским пессимизмом».

29

Большие перемены

Если и вправду в Англию пришла война, то сделала она это как-то на удивление робко. К возможным последствиям налетов готовились очень интенсивно — в одном только Большом Лондоне оборудовали два миллиона больничных коек. Однако целых восемь месяцев никто не видел, не слышал и не ощущал ужасных бомбардировок. Слухи о войне едва доносились. Затемнение работало, дети приготовились к отъезду, для населения ввели продуктовые пайки, но где же враг?

А у врага хватало других забот. Вплоть до 1938 года нацисты не рассматривали перспективу войны с Британией всерьез. К примеру, они даже не попытались определить самые уязвимые или самые значимые объекты. Германская разведка проявила не характерный для нее любительский подход. В любом случае, прежде чем ввязываться во что-то другое, надо было закрепить за собой Польшу. Польша, чья армия сочетала большую храбрость и скудное вооружение, очень скоро пала и сгорела. Поляки очень радовались тому, что Британия объявила войну агрессору, вот только пока на польские города падали бомбы, британские и французские дивизии во Франции ничего не предпринимали. По численности войска союзников превосходили противника в соотношении два к одному, и тем не менее все их достижения сводились к краткосрочному вторжению в Саарскую область, принадлежащую Германии. В действительности это «вторжение» лишь убедило немцев в нерешительности союзников (если вдруг требовались еще какие-то доказательства). Главнокомандующему польской армией передали, что линия Зигфрида[61] прорвана и операцию «необходимо отложить». Первое было просто ложью, а второе — одним из тех горьких эвфемизмов, которые будут характерны для всей войны. Так почему же Британия и Франция, обязанные по договору «в течение двух недель» выступить против Германии, продолжали стоять в стороне? Французы под командованием генерала, полагавшегося на стратегию предыдущей войны, чувствовали себя неготовыми, а британцы по-прежнему не могли прийти к единому мнению.

В это время один немецкий государственный деятель написал: «Фюрер и Геринг намерены стереть польскую нацию с лица земли. На большее нельзя даже намекнуть в письменном виде». Однако и скрытое безумие, и мстительная жестокость вскоре станут очевидны всем. Изначально оккупанты воспользовались замешательством завоеванного народа; чудовищная жестокость перемежалась с лицемерными жестами примирения, особенно в том, что касалось евреев. Даже насильственное перемещение в искусственные гетто позиционировалось как акт защиты иудейского меньшинства от гойского окружения. Однако по отношению к остальным полякам политика немцев сразу была абсолютно прямолинейна. В огромных количествах их выселяли из собственных домов и гнали на восток, расстреливая по дороге как бы между делом. Ставилась важная задача — уничтожить культурных лидеров, поэтому интеллигенцию отправили в расход вслед за деловой элитой и знатью. Особо жестоко расправлялись со священниками.

Со временем всем, кроме немцев, запретили пользоваться автобусами, ходить в театры, на концерты и даже в храмы. Оккупанты намеревались уничтожить или изгнать практически все население, оставив лишь жалкое «охвостье», чья единственная участь — поставка рабской силы для Великой Германии, тогда как территория страны «освободится» для расселения немцев. Польским детям давали крайний минимум школьного образования, причем важнейшей «образовательной» задачей было внушить им представление о собственной неполноценности по сравнению с завоевателями. Эту политику возьмут за образец для всех будущих завоеванных регионов. Началась зачистка от всех элементов, признанных «негодными», «нежелательными», «дегенеративными» или «бесполезными». В бранденбургском пригороде открылся центр эвтаназии, где умерщвляли психически больных людей.

Те англичане, что внимательно слушали радио и чутко улавливали знаки, испытывали тревогу и страх: стремительное наступление Германии вызывало оторопь, все боялись, что блицкриг (молниеносная война) вскоре обрушится на их страну. Сам термин как бы намекал на сменяющие друг друга шок, ужас и разрушение, характерные для подхода Германии к войне. Уже скоро Британии предстояло испытать на себе силу первой наступательной волны. Гитлер жестоко дразнил следующую жертву. На одном митинге он заявил: «Все они там в Англии задаются вопросом: “Когда он придет? Когда он придет?” И я говорю вам: “Он приближается”».

* * *

Норвегия сделала все от нее зависящее для сохранения нейтралитета, но рейх все равно вторгся туда. Союзники отправили флот для противодействия немецким военным кораблям, продвигающимся по фьордам, но вскоре вынуждены были отозвать его. Первое активное взаимодействие Британии с врагом завершилось унижением при Нарвике. 7 мая обстановка в палате общин очень накалилась. Ллойд Джордж открыто призвал Чемберлена «поступиться государственными печатями». Перед тем как поставить вопрос на голосование, лейборист Герберт Моррисон напомнил парламенту, что поражение будет «фатально и чудовищно для этой страны и вообще для будущего человечества». Самое знаменитое высказывание принадлежит Лео Эмери, который, цитируя Кромвеля, произнес: «Во имя Господа, идите». Однако, пожалуй, весомее всего остального прозвучали суровые и краткие упреки сэра Роджера Киза, героя прошлой войны, по этому случаю облачившегося в полную военную форму. Его отказ обвинять в провале какого-то отдельного человека или партию и простое заявление, что «это вина не одного только флота», говорили сами за себя. Что до Черчилля, то в день объявления войны его вновь назначили первым лордом Адмиралтейства, и он, невзирая на личные сомнения, чувствовал себя обязанным защищать правительство, которое до сих пор неустанно ругал. Когда объявили результаты голосования, кабинет обнаружил, что его парламентское большинство сократилось до двузначных чисел. Полное фиаско — разве только никто его так не назвал.

10 мая Чемберлен спросил Клемента Эттли и либералов, согласятся ли они на участие в коалиционном правительстве. Вежливо, но твердо Эттли ответил, что не может принять решения без консультации с Национальным исполнительным комитетом; комитет же подтвердил, что лейбористы не станут сотрудничать с Чемберленом в качестве премьер-министра. Уже несколько месяцев за спиной главы кабинета раздавалась издевательски переделанная школьная песенка «Не уступишь ты сейчас, пролетишь опять на раз»[62], но теперь он мог принять поражение с достоинством. Этим же вечером премьер подал в отставку. Все считали лорда Галифакса более надежным, чем Черчилль, но сам он понимал, что не ему вести за собой нацию в такие времена; Черчилль же незамедлительно сформировал военный кабинет из представителей всех партий и движений.

В день отставки Чемберлена немецкие войска вторглись на территорию Бельгии и Франции. Черчилль в палате общин предрек только «кровь, пот и слезы». Все это вскоре хлынуло потоком: Британский экспедиционный корпус, отправленный во Францию в сентябре 1939 года, спешно отступал к побережью. Британия находилась в изоляции, и поражение казалось весьма вероятным, но Галифакс считал, что из руин чести можно извлечь мирное урегулирование. 25 мая 1940 года он предложил обратиться к Италии с просьбой быть посредником между Британией и Германией. Многие в кабинете министров восхищались Муссолини, в том числе Черчилль — уж конечно, дуче сумеет смягчить требования немецкого лидера. В последующие дни Черчилль оставил итальянский вариант открытым, но, глядя, как его министры склоняются к заключению позорного мира, в конце концов вспомнил о долге и отваге. 28 мая он обратился к 25 членам кабинета: «Если долгой истории нашего острова суждено закончиться, то пусть это произойдет, когда мы все поляжем и захлебнемся в собственной крови».

10 июля 1940 года произошли первые воздушные налеты — немцы наконец объявились. Вызывающие ужас бомбардировщики типа «Юнкерсов Ю-88» обрушили огонь на британские крупные города и порты, а шустрые «Мессершмитты Бф-109» сражались с воздухе с «Хоукер Харрикейнами» и «Спитфайрами». Многие вообще изумлялись, как страна смогла пережить такую атаку. Сотни тысяч мирных жителей погибли, радары оказались бесполезны, а Королевские ВВС не могли тягаться с непобедимым люфтваффе. И все же к концу лета 1940 года Британии удалось рассеять вражескую авиацию, превзойти ее по огневой мощи и достичь боевого перевеса над люфтваффе, которое вынуждено было прекратить налеты на страну, ограничившись лишь столицей. Настала очередь Лондона.

В то время многие иностранцы видели в «духе блица» чудо, явленное коллективной душой народа. С 7 сентября 1940-го до 11 мая 1941-го днем и ночью немецкие воздушные силы пытались разрушить Лондон. Помимо очевидной цели — доков Ист-Энда, — снаряды летели в собор Св. Павла, Букингемский дворец, Ламбетский дворец[63] и здание парламента. Пабы тоже получали свою долю внимания врага. Один очевидец вспоминал, как после очередного налета из помещения паба хлестал алкоголь и как «старик с кружкой собирал его из уличной канавки». В такие стесненные времена картина вызывала скорее не отвращение, но горестное восхищение.

Население в целом далеко не всегда откликалось на призывы правительства. Лондонцы часто отмахивались от указаний соблюдать осторожность и, несмотря на смерти и сожженные жилища, на горе и страх, вели себя как люди несломленные. Работали танцевальные залы, народ толпился в пабах, на улицах играли не вывезенные в эвакуацию дети. Никто не знал, когда случится следующая бомбежка, и все полагали, что нет большого смысла беспокоиться о ней. Со временем жители города начали воспринимать «блицевание» как еще одно проявление плохой погоды. При этом, в отличие от нацистов, которые злостно игнорировали нужды слабых и беспомощных, Британия занималась обеспечением их безопасности. Рассказы о возможных последствиях воздушных налетов ходили среди людей уже несколько лет; беззащитных следовало любой ценой переправить в тихие места. Массовую эвакуацию детей из крупных городов затейливо назвали операцией «(Гаммельнский) Крысолов».

Планы по вывозу детей разрабатывались задолго до объявления войны; Болдуин лично предупреждал нацию об опасностях воздушных налетов. Гражданская война в Испании показала степень разрушения городов при бомбардировках с воздуха. К тому же снаряды разбивали и сердца — ничто так сильно не деморализует, как смерть детей. Все это было ясно изложено в листовках, брошенных в каждый почтовый ящик страны в июле 1939 года:

Мы должны позаботиться о том, чтобы враг не достиг своей главной цели — появления паники, полной дезорганизации гражданской жизни. Одна из первых возможных мер для предотвращения этого — перемещение детей из наиболее опасных районов. Схема исключительно добровольная, но очевидно, что детям будет безопаснее и лучше вдали от больших городов, представляющих наибольшую угрозу.

Для целей эвакуации страну разделили на три больших региона: «зоны опасности», «нейтральные области» и «принимающие области». Опасными зонами считались районы крайней важности для нации, а следовательно — для врага: крупные города, порты, фабрики и промышленные комплексы. В нейтральные области входили маленькие городки, большие поселки и пригороды, а вот в принимающие — исключительно сельская местность. Родителям и детям предписывалось всегда держать наготове противогазы — в небольших коробках, которые вешались на шею. На самом деле газовых атак так и не последовало, но тот факт, что их ежеминутно ожидали, говорит о многом.

31 августа 1939 года Министерство здравоохранения выпустило директиву о «Незамедлительной эвакуации». Войну еще даже не объявили. Эвакуированная в те дни Айрин Уэллер вспоминала, как матери стояли у дверей и «плакали, пока мы шли к вокзалу… Проходя мимо нашего дома, я сказала братьям: “Главное, ни за что не оборачивайтесь”. Я знала, что на крыльце будет стоять мама и махать нам рукой». Все смотрели прямо вперед и плакали. Предполагалось, что за три дня, отведенных на эвакуацию, нужно будет вывезти примерно 3,5 миллиона детей; по факту их оказалось около 1,9 миллиона.

Многие дети очутились там, где их не ждали. Энглси готовился встречать 625 ребят, а получил 2468. Нередко случались культурные столкновения: например, девочке-англичанке, отправленной в валлийскую деревню, пришлось учить чужой язык. Как выразился социолог Ричард Л. Титмусс, «тут и встретились город и деревня, критически настроенные по отношению друг к другу».

И все же бытовые неудобства воспринимались как несущественные на фоне тяжелого чувства, что ты сам — ходячее неудобство. Весьма слабо утешал тот факт, что люди терпели это неудобство охотнее, если ты обладал привлекательной внешностью. Сьюзан Уотерс, 21-летняя учительница, прибывшая в Бедфорд из лондонского района Уолтэмстоу, описывала сцену, «более всего напоминающую рынок по продаже скота или рабов». Несколько женщин положили глаз на «двух светленьких голубоглазых девочек», а фермеры-мужчины меряли взглядом мальчишек, прикидывая, годятся ли они к работе. Джон Уиллс из Баттерси подметил: «Если девочка была похожа на Ширли Темпл[64], ее забирали сразу». Какая-то дама проверяла головы эвакуированных детей и осматривала их рты. Тут наконец вмешалась помощница и избавила ребят от дальнейших унижений. «Они, конечно, из Ист-Энда, — сказала она, — но вообще-то тоже люди. Это дети, а не животные». У эвакуированных городских детей едва ли имелась подходящая для деревни амуниция. К примеру, почти ни у кого не было годной обуви. Ливерпуль вообще скоро получил прозвище «город резиновых подошв»: у родителей зачастую не было денег на что-то более крепкое, чем легкие парусиновые туфли на резиновой подошве, а в условиях деревенской грязи такие «тапочки» — вещь бесполезная.

В Веймуте обнаружили «вшивые головы», и многие приемные родители и «тетушки» решали проблему, полностью сбривая детям волосы. Один ланкаширский аптекарь рассказывал об особенно находчивой — или прижимистой — женщине, которая в борьбе с насекомыми использовала на своих подопечных самогон. Импетиго, необычайно заразная кожная болезнь, поразила почти четверть детей, эвакуированных в Рексхэм. Времени на медосмотры перед отправкой не нашлось. Однако согласно универсальному шаблону для любой непонятной ситуации, винить было некого.

Случались и более счастливые истории. В воспоминаниях одной принудительно эвакуированной девочки между взлетами и падениями можно расслышать ноты среднего регистра. Ее встретила «седовласая дама», назначенная ей в опекуны также против воли: «Что ж, заходи. Я тебя не хотела, но все равно заходи». И первым, кто приветствовал ребенка в новом доме, оказался большущий дружелюбный пес, водрузивший ей лапы на плечи. «Жители Литтлхэмптона — самые добрые в мире», — с облегчением писала одна директриса школы. Опыт у всех получался разный — в зависимости от местности, культурных и социальных ожиданий и человеческой природы. Матери, проводившие десятилеток, через шесть лет обнимали вернувшихся подростков. Остроглазые драчуны возвращались утихомиренными, необузданные — усмиренными, мягкотелые — окрепшими.

* * *

В сентябре 1939 года правительство одновременно и было, и не было готово к войне. Официально оно твердо придерживалось намерения сохранить мир, но, как это часто случается в британских делах, Уайтхолл[65] оказался более прозорливым, чем Вестминстер. Министерство госслужбы уже нажимало на военные рычаги, пока Чемберлен надеялся на мир. Нельзя сказать, чтобы военные недооценили разрушительную силу воздушных бомбардировок; к счастью, оказалось, что прогнозы даже несколько преувеличивали ее. Предпоследний рык нацистского дракона прогремел в виде беспилотника V1, больше известного в Британии как «жук-скакун»; их нашествие повлекло за собой третью волну эвакуации. Затем настал черед V2, таранившего цели на скорости 5600 км/ч. Мильтон дал имя Пандемониуму, но воплотил его Гитлер.

30

Муравьиный марш

10 мая 1940 года немцы проложили кровавый след через Бельгию по пути к Нидерландам. Наиболее предвзятые из парламентариев-лейбористов все еще не могли принять тот факт, что главный враг для всех — это Гитлер. Так, Энайрину Бевану вражда с Германией казалась лишь маневром, отвлекающим рабочий класс от главной задачи — победы над капитализмом. Не стоит удивляться, что позже Черчилль скажет о нем: «проклятье для своей страны в мирное время и жалкая помеха в годы войны».

Но на повестке дня стояло формирование нового правительства, и теперь, когда Чемберлен ушел, а Черчилля назначили премьер-министром и министром обороны, лейбористы с чистой совестью могли войти в кабинет. Немецкие войска тем временем продолжали наступать, пересекли французскую границу и угрожали Нидерландам. Британско-французским силам не удалось удержать позиции, и Британский экспедиционный корпус, зажатый с флангов превосходящими по огневой мощи войсками противника, отступил к побережью. Немцы дошли до Брюсселя (уже пятая взятая ими столица), захватили Антверпен и Камбре. «Это, — констатировал Черчилль, — один из самых жутких периодов в долгой истории Франции и Британии».

Луч надежды мелькнул в мае, когда эксперты из Блетчли-парк[66] обезвредили самое грандиозное из тайных орудий Германии. Команда дешифровщиков под руководством математика Алана Тьюринга создала машину, способную взломать «Энигму» — секретный код люфтваффе. Код генерировался специальным аппаратом, модифицированным немцами на основе польской модели, и менялся каждые 24 часа. Провидческие способности машины Тьюринга использовались только в критических ситуациях, и военное руководство было вынуждено допустить потопление многих судов, лишь бы не выдать, что у них есть доступ к немецким шифрам. Это достижение, вероятно, можно назвать величайшим прорывом тех лет, но трагически ограниченным военными реалиями.

Вечером 26 мая 1940 года англичане начали операцию по спасению солдат Экспедиционного корпуса, зажатых на пляжах Дюнкерка, — «Динамо». Ради совершения этого чуда призвали все до единого суда, всевозможные шхуны и лодки, но из-за несостоятельности руководства и критических обстоятельств несколько отрядов все равно осталось на том побережье.

На следующий день отрекся от престола король Бельгии; как и другие европейские правители оккупированных фашистами стран, он был сыт по горло. «Мы должны завладеть континентом, — заявил Черчилль, — чтобы проделать свой путь со всеми остановками через “катастрофы и горе”». Одна такая огромная катастрофа уже произошла — захват Парижа. Неужели впереди ждало что-то еще хуже? 2 июля Гитлер приказал своему штабу подготовить детальный план вторжения в Британию. Этот план приоткрывал то, что в полной мере проявится позже, — беспорядочное и путаное сознание фюрера. Даже Геринг не верил, что возможно создать необходимые для вторжения условия.

Но если нация ничего не знала о возможном нападении, то вряд ли по вине правительства. Разговоры о переплавке кастрюль, сковородок и чайников в «спитфайры» и «бленхеймы» подпитывали пламя энтузиазма в стране. В 1943 году еженедельно собирали по 110 000 тонн металлолома. В печи отправлялись и металлические перила, включая демонтированные из роскошных усадеб. «Великое кастрюльное наступление», в ходе которого британских женщин убеждали «отдать нам ваш алюминий», оказалось пугающе успешным после того, как в его поддержку выступила леди Ридинг. Спустя считаные минуты после речи, в которой звучал призыв к сестрам, она шла домой и видела, как к ближайшим пунктам приема уже стекаются женщины с кастрюлями в руках.

И эта лихорадочная отдача не ограничивалась армией женщин. Знаменитой Детской группе утиля предписывали искать что угодно полезное — и они откликались, ловкими ручками собирая то, что требовалось нации. «Мусорка будет всегда», — распевали они на мотив патриотической песни «Англия будет всегда»[67]. Ходили истории о ветеранах Первой мировой, предлагающих сдать свои протезы, хотя им вежливо отказывали. В 1943-м официальная статистика утверждала, что каждая английская семья обеспечила порядка полутонны утиля.

Призыв экономить бумагу не миновал даже библиотекарей. Частные коллекционеры сдавали в макулатуру все, что не представляло общенациональной ценности. Любую бумагу требовалось беречь, а подарочные упаковки просто запретили. К 1945 году Национальное книжное движение (National Book Drive) сдало более 100 миллионов книг. Тем временем ограничительные нормы ввели на все продукты питания, кроме хлеба, овощей, субпродуктов, дичи и рыбы. В результате общий уровень здоровья повысился, но также распространился и метеоризм. Люди по-прежнему сохраняли бодрость духа. Пока солдаты воевали, гражданские старались от души посмеяться и над обстоятельствами, и над врагом, при этом трудясь, ремонтируя, копаясь в свалках и насвистывая. Потешная вывеска над пабом изображала Гитлера с его характерной прической и усами, а подпись гласила — «Кабанья башка». Комедии достигли вершин жанра — будь это постановки в мюзик-холлах, по радио или домашние спектакли.

И хорошо, что так. Гитлер, начав летом 1940 года Битву за Британию (под таким названием она потом вошла в историю), ставил эксперимент, проверяя готовность страны к сопротивлению; немецкое Верховное командование осознало, что если их войска не смогут нейтрализовать противовоздушную оборону острова, то нацистские планы в Европе, не говоря уже о вторжении собственно на острова, ставятся под угрозу. Интенсивность налетов увеличилась, главной мишенью служили лондонские, а также ливерпульские, манчестерские и бристольские доки. Операцией руководил Геринг, выступавший против огульных бомбардировок по гражданским, не видя в этом никакой стратегической выгоды. К концу сентября погибло 1500 мирных жителей, но к началу ноября немцы уже не пикировали на Лондон. Их пилоты и их самолеты исчерпали свой запас полезности. Однако на европейских территориях, находящихся «под влиянием Германии», террор и насилие становились все кошмарнее. Тысячи младенцев, мальчиков, девочек, увечных мужчин и женщин бесчеловечно мучили, сжигали и расстреливали в траншеях.

* * *

Впрочем, Гитлеру никто не смел перечить, и по его приказу 14 ноября 1940 года в руины превратился город Ковентри. На сделанной тогда фотографии между рядами мертвых тел неподвижно стоит священник. Оксфорд же участь сия миновала, поскольку в случае удачного вторжения Гитлер намеревался сделать его столицей оккупированной Британии. По той же причине он решил не разрушать Париж.

При этом Россия, воспринимавшаяся Гитлером как наследственный лидер «вырожденческих» славянских народов, не заслуживала, по его мнению, столь любезного обращения. Он вовсе не собирался соблюдать пакт Молотова — Риббентропа, подписанный год назад. Гитлер издал декрет, в котором говорилось: «Борьба с Россией — это борьба идеологий и расовых различий, а потому она должна вестись с беспощадной жестокостью». Это не та война, где уместна «рыцарственность», заявлял он. Слова злобы, насилия и смерти вылетали с губ фюрера, словно из каких-то тайников ада. Гитлер сообщил своему окружению, что его великое вторжение в Россию начнется 20 мая.

Истребление людей любыми подручными способами продолжалось. За один только день бомбардировок Белграда погибло семнадцать тысяч мирных жителей. Югославия капитулировала, страну расчленили. Оккупированная Сербия уступила место лидера союза балканских народов только что созданной фашистской Хорватии; последствия этого будут ощущаться много десятилетий спустя после окончания войны. В другой части Балкан греческий диктатор Метаксас отказался выполнить требование Италии о сдаче греческих портов. Италия предприняла попытку захвата Греции, в основном чтобы впечатлить Германию, и считала это «простым для выполнения» делом, но атака быстро захлебнулась в водовороте потерянных ради государственных амбиций жизней. Упрямые греки вытеснили слишком самоуверенную итальянскую армию обратно в Албанские горы. Однако эта вспышка надежды на свободную Европу угасла, когда немцы пришли на помощь союзнику. Грецию поделили между странами оси.

* * *

Началась и еще одна крупномасштабная аннексия. Ранним утром 22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Воздушным атакам подверглись 67 аэродромов и пять городов, затем фашистские войска пересекли границу и приступили к продвижению вглубь страны. В Румынии произошла массовая резня евреев. Совсем не такую войну представляли себе люди. Немцы приближались к Москве, оставляя за собой след из колючей проволоки и траншей. В Борисове расстреляли 7000 евреев «на манер сардин в банке». Убийцы отметили результат обильными возлияниями. Это средство вообще пользовалось популярностью: некоторые немецкие врачи, отделявшие в лагерях смерти больных людей от здоровых, могли выполнять свою работу только в состоянии алкогольного опьянения.

Все изменилось 11 декабря 1941 года: через четыре дня после нападения на Перл-Харбор США ответили на объявление Германией войны. Невероятно воодушевленные союзники рекомендовали набраться терпения и подождать — победа никоим образом не была предрешенным вопросом. Гонконг сдался державам оси 25 декабря, в плен попали 11 000 солдат союзных войск. Концлагеря множились и расширялись до невообразимых масштабов. В Собиборе неподалеку от польского города Люблин отряды оси уничтожали 250 000 евреев в год. Освенцим получил особенно большую и печальную известность, но что там происходило — происходило «под прикрытием». Было ли то чувство вины или страх перед наказанием, сказать трудно, но использовавшиеся эвфемизмы говорят сами за себя: «особое обхождение» — массовое убийство евреев; «особая акция» — убийство отдельного человека. Последнее часто осуществлялось лагерной администрацией в качестве развлечения официальных гостей.

31

Желаете луковицу?

В условиях все более строгих пайков самые немыслимые продукты становились деликатесами. Шутки о завернутой в бумагу луковице в качестве подношения дому или свадебного подарка вскоре оказались пророческими. Зато пива было вдоволь. Несмотря на суровые ограничения в потреблении зерновых, правительство решило, что не может отказать нации в ее маленькой блажи. Неожиданным следствием этого явился новообретенный допуск женщин в пабы, точнее — новообретенное желание женщин ходить в пабы. А зерно вполне могло идти на нечто столь целебное и духоподъемное. Как гордо гласила вывеска снаружи одного искореженного бомбежкой паба — «Окон у нас нет, а напитки по-прежнему отличные. Заходите и попробуйте».

Тем не менее жизнь гражданского населения в целом была тяжела и нестабильна; люди все больше склонялись к мысли, что доля солдат легче по сравнению с участью горожан. Воздушные налеты вывели на передовую мирного обывателя, тогда как бойцы в армии часто просто слонялись без дела в ожидании увольнения. Один наблюдатель выразил эту мысль за многих: «Охотно веря, что большинство солдат жаждет сыграть свою роль в победе над врагом, не могу не съязвить: похоже, пойти в армию — это самый быстрый способ вообще забыть о войне».

Такое часто ощущали, но редко озвучивали; общее недовольство выливалось в поток шуток. В народе, чье почтение к военным здорово поистрепалось, пышным цветом расцвели едкие насмешки над солдатами, «готовящимися к встрече с Роммелем» (иными словами — задающими стрекача). Другие глумились над «военно-подушными частями», обширной армией вспомогательных войск, которые, с точки зрения многих, состояли из обычных клерков. Кроме того, в столь аскетичные времена трудно было не заметить, что армейцы имеют материальные преимущества по сравнению со штатскими соотечественниками. Все это негодование по большей части не имело под собой реальных оснований и не мешало испытывать благодарность. Однако все же остро ощущаемые различия в положении солдат и гражданского населения породили совсем другое отношение к военнослужащим, чем двадцать лет назад.

Когда войска действительно встретились с Роммелем, шутки о бегстве замерли на устах острословов. В первой битве — при Эль-Аламейне — британские части остановили наступление 8-й армии вермахта на Александрию; второе сражение под командованием Бернарда Монтгомери оказалось еще успешнее. Как некогда Веллингтон, «Монти» был строгим командиром, искренне заботившимся о подчиненных, а те отвечали ему уважением, взращенным на грубоватой привязанности. Сэр Джон Каули, вспоминая свою первую встречу с Монтгомери, говорил, что достаточно одного взгляда на этого худощавого и жилистого человека, расстегивающего китель и закатывающего рукава, — и сразу становится понятно: все будет хорошо. Из той же породы происходил и лорд Даудинг, командующий воздушными войсками: жесткий во всех других отношениях, подчиненных ему людей он называл своими «ягнятами».

Первая битва летом 1942 года остановила наступление оси. Вторая имела еще большее значение, вынудив немецкий Африканский корпус отступить; затем, в 1943-м, войска Германии в Северной Африке сдались. То был поворотный момент в войне, кульминация операции союзников в пустыне, поменявшей само течение конфликта. Если можно остановить непобедимого Роммеля, то есть ли предел дальнейшему движению? Оборона Сталинграда советскими войсками и изгнание немецких отрядов из Египта британскими и имперскими частями — все говорило о резком повороте. Наверно, именно тогда стало ясно, что Гитлер и его штаб превосходят противников лишь в искусстве убийства. В операции «Факел», разработанной с целью изгнания немцев из Северной Африки, участвовали 300 военных судов, большая флотилия торговых кораблей и свыше 100 000 солдат. Церковные колокола звонили по всей Англии.

Одновременно с началом этой операции, в ноябре 1942 года, Красная армия расположилась напротив врага к северу от Сталинграда, а затем отдельные части вышли в тыл немцев на юге и окружили противника. Была прорвана блокада острова Мальты. Рузвельт и Черчилль встретились в Касабланке, и Черчилль настаивал, что союзники «не могут подвести Россию». Они также договорились, что «ликвидация Гитлера» — более приоритетная задача, чем разгром Японии. Немцы, пойманные в ловушку у Сталинграда, в итоге сдали город. Этот великий прорыв, вероятно, показал Гитлеру и его приближенным, что судьба их предначертана, однако лидер нацистов внутренне не смирился. Воздушные рейды союзников против Германии шли днем и ночью. Готовилась высадка десанта на французской стороне Ла-Манша, причем операцию проводили в условиях хитроумных обманных шагов, чтобы убедить нацистов — союзники направляются к Па-де-Кале, тогда как настоящей целью была Нормандия. Германия ежемесячно теряла 1581 военный самолет.

Союзники отбросили взаимное недоверие, наступление шло на Западном и Восточном фронтах. Кошмар арийской империи Гитлера рушился на глазах. Красная армия за год продвинулась почти на 1000 километров, а взломанные коды «Энигмы» предоставляли союзникам бесценную точную информацию обо всех планах врага. В Берлине начались беспорядки, но немцы продолжали посылать множество невинных людей на смерть. Несколько тысяч евреев, включая все новых и новых людей из недавно оккупированной Венгрии, ежедневно отправлялись в Освенцим. Немцы прочищали самые затерянные острова Эгейского моря в поисках горстки евреев, сумевших сбежать из материковой Греции. И все это творилось, когда союзники неуклонно продвигались к северу и наконец подошли к «воротам Рима». Рейх достиг крайних пределов самообмана.

К 6 июня союзники начали высадку десанта на побережье Нормандии и менее чем за сутки перебросили 155 000 солдат. Гитлер, не зная точного места дислокации десанта, в кои-то веки колебался. Тогда же Черчиллю доложили, что у Германии заканчивается самолетное топливо. Рейх держался на ресурсах завоеванных территорий, а теперь они одна за другой откалывались. Когда группа заговорщиков попыталась убить фюрера, в нацистской мести прозвучала более личная нота: неудавшихся убийц повесили и расстреляли, пригласив Гитлера полюбоваться на качающиеся тела.

Весной 1944 года Черчилль назвал число жертв — 120 958 человек. Из рейха приходили отчеты, где говорилось, что «в этот трудный период нашествий и воздаяния… народ Германии начинает жаждать мира». Благодаря «Ультре»[68] британская разведка теперь имела достоверные сведения о расположении и численности всех немецких военных подразделений. Почему немцы не подозревали о действиях секретной военной разведки — одна из самых больших загадок войны. Союзники готовились к переброске десанта через Ла-Манш, и Геббельс из чувства долга написал тогда: «Германию необходимо превратить в более безлюдную пустыню, чем Сахара». Слова эти исходили из глубин отчаяния, но кроме того, отражали убеждение Гитлера, что в случае поражения Германия вообще не заслуживает продолжения существования.

Дело шло к концу. Вечером 5 июня флот союзников подошел к берегам Нормандии. Гитлер приказал отбросить врага «обратно в море», но это принесло не больше результатов, чем повеление короля Кнуда[69], отданное приливу. К полуночи на французскую землю высадилось уже более 50 000 солдат. 25 августа военный комендант Парижа генерал фон Хольтиц сдался, и его место с триумфом занял французский генерал Кениг. Один немецкий генерал, посетивший в те дни Гитлера, описывал его так: «Меня встретил усталый, сломленный человек; он опустился на стул, сгорбив плечи, и предложил сесть… Он говорил так тихо и так неуверенно, что я с трудом разбирал слова. Ему приходилось зажимать руки между коленей — так они тряслись».

К февралю 1945 года Берлин расценивался как город-крепость в руках немцев; требовался еще какой-то жест. И он последовал — американские и британские ВВС разгромили с воздуха Дрезден. Ученые-ракетчики, некогда окруженные заботами Гитлера, бежали в поисках безопасного пристанища. Русские войска приближались к Берлину, нацистские лидеры отдавали последние распоряжения. Их судьбы хорошо известны. Гитлер выстрелил себе в рот, его жена приняла яд. Их тела облили бензином и подожгли. Геббельс и его жена, сохранившие верность фюреру до конца, сначала убили своих детей, затем покончили с собой. Причины такого поступка Магда Геббельс объяснила в своем последнем письме сыну от первого брака. «Все прекрасное, — писала она, — вскоре будет разрушено».

Их коллеги по внедрению военного национализма избежали подобной участи, но их настигло правосудие. Муссолини и его любовницу застрелили и подвесили за ноги на рыночной площади. Видкун Квислинг, «министр-президент» Норвегии, чье имя станет синонимом коллаборационизма, настойчиво утверждал, что исходил из интересов своего народа, но был расстрелян в октябре 1945 года. Йозефа Тисо, словацкого католического священника, превратившегося в фашистского диктатора, поймали и повесили в 1947 году. Йона Антонеску, румынского «кондукэтора», казнили в 1946 году. Ференца Салаши, брутального маменькиного сынка венгерского национализма, — в том же году. Правосудия избег только Анте Павелич, глава печально известного Усташи, хорватского сепаратистского движения (усташи поражали своей жестокостью даже нацистов). Его приютил в Аргентине проникшийся сочувствием Хуан Перон, который также дал пристанище немалому количеству беглых нацистов. Последнее слово в этой европейской войне принадлежит ее жертвам. Один из узников Бухенвальда, спасенный от неминуемой гибели в последний момент, писал: «Вы были нашими освободителями, но мы, больные, изнуренные, едва похожие на людей уцелевшие, были вашими учителями. Мы научили вас понимать, что такое Царство Тьмы».

По сравнению с фонтаном ликования, прорвавшимся в день окончания Второй мировой войны, конец Первой мировой в Британии выглядел теперь весьма тихим, приглушенным событием. Ни в каком другом предшествующем противостоянии гражданское население страны не сталкивалось с войной столь близко и столь интенсивно. Прошлые поколения просто не поняли бы до конца такое понятие, как «внутренний фронт». В течение пяти лет каждые 36 часов лондонцы сталкивались с угрозой полного уничтожения — на работе, за едой, укладывая детей, занимаясь повседневными делами. В ту эпоху «моральная экономика» войны была сложной, запутанной, временами перевернутой с ног на голову. Да, солдаты страдали и погибали в бою, но не меньше страдали и погибали гражданские.

* * *

Однако и союзникам еще предстояло внести свои строки в перечень сомнительных с моральной точки зрения свершений. Нельзя вычеркнуть из памяти Хиросиму, Нагасаки и Дрезден. Или, если говорить о делах ближе к дому, как-то не по себе становится от истории пребывания немцев на только что освобожденных Нормандских островах. На фотографии, сделанной во время оккупации, нацистский офицер и британский «бобби»[70] дружески беседуют на обочине дороги. Возможно, это постановочный кадр ради пропагандистских целей, хотя маловероятно. В любом случае он служит отрезвляющей поправкой: Британия вполне могла упиваться триумфом и облегчением, но вряд ли — самодовольством и самолюбованием.

После объявления о завершении войны в Европе стесненная пайками нация смогла на мгновение ослабить пояса. Детям полагалось особенное угощение — бесплатное мороженое. Одна мать, рассказывая о том дне, когда по радио объявили о капитуляции немецких войск, вспоминала, как вручила своей четырехлетней дочери столь серьезную «повестку». «“Мэриан, — сказала я, — ты должна запомнить это на всю свою жизнь. Это история”. Но она не очень-то вникла; я понимала, что она вскоре забудет все слова, которые ей сейчас пришлось услышать».

32

Муки аскетизма

Люди, собравшиеся на избирательных участках в июне 1945 года, очень утомились и давно ждали порыва оптимистичного ветра. Однако если лейбористы поднимали рамы и распахивали окна, то консерваторы сгрудились в углу и изрыгали проклятия, почти не обращая внимания на народные чаяния. Черчилль предостерегал избирателей, что «социализм — это атака не только на английскую предприимчивость, но и на самое право любого мужчины и любой женщины свободно дышать без жесткой, грубой, тиранической руки, закрывающей им рот и ноздри». Многие могли бы согласиться с этим, но он пошел дальше: «Ни одно социалистическое правительство, полностью регулирующее жизнь и дела государства, не может себе позволить свободное, острое и облеченное в жесткие слова выражение общественного недовольства. Ему придется вновь прибегнуть к какой-то форме гестапо». Отсылки к войне были скорее просто неудачно подобранными, но результат оказался катастрофичным. Это явное преувеличение разом отвратило и отвернуло от него многих последователей.

Лейбористы же набросились на барышников и обещали избирателям самый труднодобываемый из граалей — экономическое равенство. Пока Черчилль эксплуатировал свои заслуги военного времени, лейбористы оглядывались дальше назад, напоминая о тяготах, выпавших на 1930-е. Рисунок в Daily Mirror изображал ветерана войны, протягивающего народу Британии мирный завет, с просьбой на устах — не промотать его «в этот раз».

В более тонком смысле партия труда подсунула рычаг под краеугольный камень консерватизма. «Свобода — это не какая-то абстрактная вещь… Есть так называемые свободы, которые лейбористы не станут терпеть: свобода эксплуатировать других людей, свобода платить мизерное жалованье и задирать цены ради личной выгоды, свобода лишать людей средств на полноценную, счастливую, здоровую жизнь». Конечно, во всем этом имелся элемент «борьбы с тенью»: взгляды двух сторон не так уж сильно разнились. Так или иначе, большинство избирателей, привлеченных призывами к солидарности и равенству, сделали свой выбор. Успех лейбористов на выборах 1945 года был столь же неожиданным для одних, сколь и желанным для других.

Нашлись люди, взявшиеся за разработку подробного плана лучшего, безопасного мира. Хотя на место создателя концепции «государства всеобщего благоденствия», или «социального государства», претендует сэр Уильям Беверидж, в группу экспертов, разработавших отчет «О социальном страховании и смежных услугах» (1942 год), входили также и тори. «Доклад Бевериджа», в свою очередь, базировался на работах Ллойд Джорджа и других либералов начала века. В любом значимом смысле этот труд стал удачным отпрыском прирожденных врагов. В 1944 году один комментатор говорил, что «время, силы и мысли, которые мы все тратим на Смелый Новый Мир, дико непропорциональны тому, что отдается Жестокому Реальному Миру». Каждая вторая идея теперь крутилась вокруг примирения требований работодателя и работника. Люди верили, что профсоюзы, словно ягнята, улягутся рядом с предпринимателями-львами.

Партия лейбористов не хотела продолжать сотрудничество с консерваторами в коалиции. Многие проповедовали возврат к «старым добрым дням» до всех этих тяжких испытаний, и нашлись достаточно недалекие люди, поверившие им. Однако перспективы, которые сулили лейбористы, возвещали зарю новой эпохи и ориентировались на новую породу людей.

Это отразилось и в предвыборных кампаниях соперников. Лейбористы боролись с пылом и энергией, почерпнутыми в новых горизонтах, а Черчиллю только и оставалось, что мусолить свои военные победы. Мало кому по вкусу напоминания о мучительных временах, даже если они исходят от спасителя, — это и отразилось на итогах голосования. На всеобщих выборах в июне 1945 года лейбористы получили 393 места, а консерваторы — 219, результат исключительный. Даже самые упрямые тори ощутили силу поднимающегося ветра.

Несмотря на репутацию застенчивого человека, новый премьер-министр, Клемент Эттли, обладал сильным и независимым умом. Он собрал вокруг себя людей, которые были похожи на него только в этом отношении, а между собой имели мало общего. Энайрин Беван, валлийский бык с лицом херувима, упитанным животиком и легким сердцем, стал министром здравоохранения и жилищного хозяйства; Хью Гейтскелл, с почти безумным пристальным взглядом, такой же яростный центрист, как Беван — социалист, занял пост министра энергетики; новый канцлер, Хью Далтон, отличался вампирской внешностью, верной душой, блестящим умом и катастрофической наивностью; затем его сменит Стаффорд Криппс, сухопарый и до срока состарившийся суровый трибун, все время облизывающий верхнюю губу, словно пытаясь увлажнить свои болезненно аскетичные принципы. Ну и сам Эттли, невысокий и с непроницаемым лицом, чья улыбка могла обезоружить даже самого упрямого противника. Сама эта разноголосица приведет их к славе.

Мир по большей части не изменился: по-прежнему курсировали паровозы и процветали рестораны Lyons’ Corner Houses. Многие товары отпускали в ограниченном количестве, платили за них тяжелыми теплыми монетами. Экономический спад давал о себе знать: 7 миллионов домов оставались без горячей воды. Все тот же старый довоенный мир, только последовательно суженный и ограниченный. Эффект был тем более странен, что государственный сектор страны все разрастался, плодя министерства, департаменты и коробки из красного кирпича, упакованные чиновниками, занятыми расчетами светлого будущего. В 1945 году хотели эмигрировать всего 19 % населения, а весной 1948-го — уже 42 %. Думы всех устремлялись в грядущее — всех, за исключением утонувших в головокружительном настоящем, заполненном джазом и концертами. Остальные озабоченно планировали лучшую жизнь для своих семей и даже для всей нации; многие по-настоящему надеялись, что серьезный настрой умов перевесит фривольность. Однако, как писал Оруэлл, «больше всего все хотят отдохнуть».

Однако кто имел в распоряжении время на отдых? И что могло подсластить этот «отдых»? «Одежда? Не здесь, приятель. Еда? Попробуй у соседей. Топливо? Вроде где-то завалялась канистра. Пиво и табачок? Забудь». Газета Express печатала объявления типа: «Мясо и яйца выключаются на следующей неделе». Термин широко использовали даже в 1950-х. Впрочем, кое-кто имел возможность в любых обстоятельствах все «включить». Речь, разумеется, о спекулянтах, шпрехшталмейстерах преступного мира военного времени. Такой человек, конечно, презренный жадный делец — и его презирают, но в нем все равно нуждаются. Узнать его можно мгновенно: фетровая шляпа, тонкие усики, сутулая поступь. Его предшественники громко нахваливали свой товар в манере уличных коробейников, но сейчас место этого устаревшего метода заняло приглушенное, скользкое конфиденциальное нашептывание. За спиной у спекулянта стоял напарник по выступлению с коробкой товаров в наличии, придавая действу налет респектабельности. В сумерках обитали эти существа — скорее равнодушные к морали, чем лишенные ее.

В детском романе Сесила Дэй-Льюиса «Происшествие в Оттербери» (1948 год), посвященном послевоенным годам, главный злодей Джонни Шарп — как раз спекулянт. Вместе со своим сообщником он объявляет тихую и беспощадную войну двум бандам лихих мальчишек, которые и сами не прочь поживиться. Шарп мягко говорит, плавно двигается и склонен употреблять американизмы. Он обращается к людям «приятель» — вычурная манера, опять-таки характерная для фарцовщика. Впрочем, американское влияние на английскую речь на много поколений переживет спекулянтов.

После войны более четверти работающего населения пришлось возвращаться «во двор» и заново постигать азы гражданской жизни. Военная служба за границей научила мужчин и женщин сражаться, но не подготовила к претензиям нации, в материальном смысле истекающей кровью. Суровость и аскетизм, требования постоянного труда, ожидания жен, мужей и возлюбленных сбивали с толку и пугали. Что случилось с тем процветающим и добродушным народом, который они покинули? Почему вокруг столько разрухи? И куда девались учтивость и вежливость, бережно хранимые в воспоминаниях?

Сокращение «демоб» имело налет пренебрежения, и коннотации у него были не вполне однозначны. С одной стороны, эти мужчины и женщины — герои-победители; с другой — они избежали многих испытаний, выпавших на долю штатских, о чем им частенько напоминали. Многим вернувшимся с войны солдатам довелось услышать брошенное вслед: «Вот кому досталась хорошая война». Некоторые из них, особенно побывавшие в плену, смело могли рассчитывать на сочувствие и уважение. Однако, как бы их ни прославляли, не было ни малейших сомнений, что «демобы» — это лишнее бремя. Женщина, чье детство выпало на эти годы, вспоминала, как вернувшийся с фронта отец жадно проглотил поставленный на стол сыр и затем спросил у ее матери, нет ли добавки. «Нет, дорогой, — ответила она. — Ты только что съел недельную норму на всю семью». После этого «он не произнес ни слова».

С точки зрения возвратившегося солдата проблема часто заключалась в расхождении ожиданий и реальности. «У меня кровь вскипала, — вспоминал один боец, — когда мы обливались потом в джунглях за несколько шиллингов в день. А теперь я начинаю осознавать, до какой степени невозможно существовать на нынешнее штатское жалованье, не говоря уже о довоенных зарплатах. Ценность денег встала с ног на голову». Другой говорил: «Забирая стирку, я рассчитываю, хватит ли мне одежды до следующего раза… Мелкие заботы изводят меня больше, чем все предыдущие пять лет». Эти «мелкие заботы», сливающиеся в беспросветную панику, и составляли суть мира, в котором вынужден был акклиматизироваться «демоб».

Люди жаждали социальных перемен, иначе за что вообще велась война? Неужели снова вернутся нищие 1930-е? Королевская свадьба в ноябре 1947 года послужила поводом для празднеств, но воспоминания о ней звучат весьма скромно. Урсула Вуд, будущая супруга Ральфа Воэна Уильямса, описывала событие «таким же тихим, как любое воскресенье». Люди чинно собирались небольшими группами, и лишь немногие разжигали костры, чтобы несколько оживить происходящее. Некоторые пассажиры ждали последнего 68-го автобуса, освещенного светло-голубыми лампочками.

Гражданские зачастую пренебрежительно смотрели на «демобов» и в работе. Считалось, что те — изнеженные лодыри, и вскоре появился целый набор сатирических прозвищ. «Паразит», «ахалай-махалай», «каптерка», «уклонист» и «сачок» — подобные выражения кидали вчерашним солдатам и в спину, и даже в лицо. Один ветеран нанес контрудар, написав в Picture Post: «Как человек, пять лет отдыхавший за границей за государственный счет, я считаю, настало время мне заняться честной работой в гражданской жизни, а некоторым перегруженным штатским дать шанс отдохнуть и поправить здоровье в армии. Зачем лишать этих утомленных граждан отпуска в лагерях солнечной Бирмы или в круизе в Японию?» Разумеется, нельзя грести всех «демобов» под одну гребенку. Их истории охватывают весь спектр переживаний: от легкости бытия до голодного истощения, от «уютных» штабных должностей до пребывания в плену у безжалостных тюремщиков.

33

Жестокая реальность

Наступило время еще больших лишений. Летом 1946 года вновь ввели хлебные пайки, и солнце заслонили тучи нового ужаса — угрозы атомной войны. На первый взгляд, кажется странным, что люди способны нормально существовать в подобных обстоятельствах, однако терпение и смирение к тому времени стали привычными свойствами характера. Пресса без конца нападала на премьер-министра Эттли, и в конце концов он выступил с заявлением: «Многие из ограничений выпадают на долю хозяек. Вы можете быть уверены: как только станет возможным, правительство немедленно ослабит их. Что касается проблемы хлебных пайков, то прошлым летом ваши знания и здравый смысл послужили важным фактором уравновешивания и воспитания общественного мнения перед лицом газетной кампании».

Да, в конце 1940-х на «линию фронта» вышли домохозяйки, и эта война велась в том числе против политических классов. Никто не отрицал того факта, что бремя все более строгих ограничений несут на себе матери семейств, но, в то время как женщины-консерваторы пускали стрелы в правительство, верные лейбористам дамы направляли свой гнев на оппозицию. Конфликт был нелицеприятный, да и очевидных, неоспоримых победителей за пределами Вестминстера и Уайтхолла в нем не нашлось.

Столь суровые меры спровоцировала долларовая экономика и гигантское сокращение импорта продуктов. Вскоре ввели нормы на одежду и запрет тратить иностранную валюту на туристические путешествия. Хью Далтону пришлось уйти в отставку после того, как он непреднамеренно выдал одному журналисту подробности о бюджете 1947 года; вероятно, его можно считать первой жертвой явления, в будущем названного газетными «утечками». Новый канцлер, Стаффорд Криппс, намеревался тихой сапой распространить повсюду болезненно-абстрактную филантропию собственного разлива. Впрочем, как и когда-то Черчилль, министр сам подавал пример таковой: гордый спартанец, он не требовал от других ничего, на что не был способен сам.

1940-е шли, приближались новые выборы, политическая риторика становилась все горячее и громче. «Мы выступаем против», «Работа или нужда», «Испытание для британской твердости» — вот характерные лейбористские лозунги. Еще несколько лет назад они имели бы немалый резонанс, но сейчас многие задавались вопросом: почему военные призывы звучат в мирное время? Пресса, как всегда, разделилась. Газеты, поддерживающие лейбористов, настаивали, что ограничения неизбежны, а их консервативные противники презрительно усмехались, видя здесь лишь напрасные оправдания для плохой управленческой работы.

Хотя до этого в стране царило мнение, что военные пайки в итоге обеспечили людям более здоровую диету, чем раньше, к концу 1940-х такой ясности в данном вопросе не было. Опасения, что пищевые нормы подрывают основы национального здоровья, впервые высказал в мае 1947 года доктор Франклин Брикнелл в работе «Умирающая Англия». Майкл Фут от имени правительства заверил, что в среднем дети сейчас «сильнее… чем любое другое поколение… выросшее в этой стране». В самом деле, даже консерваторы не заходили так далеко, чтобы говорить о голодающем народе. Впрочем, врачи все больше беспокоились о побочных эффектах диеты с низким содержанием жиров. А усталость и раздражительность, столь характерные для эпохи, вполне возможно, были следствием не экзистенциальных послевоенных мучений нации, а недостатка углеводов.

В оппозиции мощнее всего звучал голос лорда Вултона, министра обеспечения пищевыми продуктами военного времени. Его имя и теперь хорошо помнят благодаря «пирогу Вултона» (состоящему из всего, что набралось по сусекам), а в то время его все еще чтили как незаметного спасителя народного здоровья и твердого духа. Он отказывался сокращать долю жира в рационе и держал ее на уровне не меньше 8 унций — таков минимум, считал министр, «если мы хотим сохранить здоровье нации и ее производительные способности». Теперь норма снизилась до 7. «Это опасная ситуация», — без устали твердил он.

Лейбористы пытались перекрыть эти опасения воззванием к общенародному духу: дескать, нужны «совместные усилия», «мужество» и «здравый смысл» — иными словами, что-то вроде атмосферы времен блица. Однако для многих та атмосфера требовала не столько упорства и сотрудничества, сколько почти ангельского терпения. В жарких дебатах относительно мер жесткой экономии все стороны без смущения использовали слово «пропаганда». Сокращения пайков 1947 года работали на оба фронта: горнам, звучавшим в поддержку экспортного производства и солидарности, вторили трубы, воспевающие свободное предпринимательство и личные усилия. В том году на местных выборах («выборах еды и минимума бензина», как прозвал их Морган Филипс[71]) впервые послышались подпевки мелодии «труб»: локально консерваторы достигли немалых результатов, но нация в целом осталась непоколебимой.

К 1948 году ограничения слегка ослабли, включили рабочее освещение, иногда горели электрические фонари, но цены ползли вверх. «Кругом тоска, — стенал один школьный учитель. — На улицах пусто, тусклый свет, люди одеты в обноски, их горести у всех на виду». «О, вот бы хоть чуть-чуть лишнего масла!» — восклицал некий социальный работник. Как раз с конца 1940-х и дальше можно различить некий крен в сторону консьюмеризма.

Распространено мнение, что не такая уж большая разница наблюдалась между заявленными целями двух партий, но мнение это сформировано задним умом — а тогда различия представлялись вполне ясными. Лейбористы выдвигали требование социалистической демократии, полной занятости и создания государства, которое обеспечивало бы граждан «от колыбели до могилы», что плохо уживалось с консервативными посулами личного благоденствия и свободы от государственного вмешательства. Негласные уступки друг другу в послевоенном устройстве станут со временем отличительной чертой всех партий, но это произойдет не сразу.

При Стаффорде Криппсе экономия еще более ужесточилась. Первоначально общество отреагировало предсказуемым возмущением, но постепенно, когда стало понятно, что и в новых аскетичных условиях обычная семья вполне способна существовать, пусть и не слишком комфортно, настрой смягчился. Англичане продолжали испытывать определенную досаду, но зато, несмотря на продолжающийся дефицит товаров, они наконец наслаждались роскошью, недоступной им веками, — чувством благодарности. Едва новое правительство переступило порог кабинета, оно тут же начало выполнять свои обещания, и главным среди них была концепция, что никто на этих островах не должен больше бояться болезни или бедности. В 1942 году либерал Уильям Беверидж написал работу о «пяти великанах»: нужде, недуге, невежестве, запустении и бездействии. Под «невежеством» Беверидж понимал недостаток образования, под «запустением» — убогие жилищные условия, под «бездействием» — безработицу. А разбираться с «великанами» может и должно государство. Так, в 1946 году парламент принял Закон о национальном страховании, предусматривающий выплаты по безработице и болезни, а также пособия матерям и вдовам: никто принципиально не должен голодать. Закон о производственных травмах обеспечивал поддержку раненным на работе, а Закон Батлера гарантировал всеобщее бесплатное образование. Оставалась проблема здравоохранения, и на ее решение ушло значительно больше времени. Однако с 5 июля 1948 года, спустя три года после выборов, рабочий, клерк, шахтер, акушерка, швея, а также их дети могли пойти к доктору, не боясь потратить хоть пенни. Лейбористы видели здесь великое новое начало великой новой эры. «Это настоящий социализм, — заявлял Энайрин Беван и добавлял: — И настоящее христианство тоже, знаете ли».

Происходила революция, не имевшая ранее явного прецедента. Что бы там ни думал Г. К. Честертон, монастыри и обители дореформационной Англии отнюдь не являли собой «Божьи харчевни, нагих и сирых приют»[72]. Да и создатели тюдоровских законов о бедных и приходской системы помощи не имели в виду концепцию всеобщего здравоохранения. Викторианские поправки, внесенные в эти законы, преподавали урок о том, что болезнь следует рассматривать как прямое следствие безответственной и безалаберной жизни. Даже сравнительно прогрессивные нововведения Закона о страховании 1911 года распространялись только на работающее население.

Пайки, конечно, привели нацию в подтянутую физическую форму, но это не уберегло людей от болезней. По-прежнему свирепствовал туберкулез, «белая чума» викторианцев, а рентгеновских установок для его диагностики не хватало. Дифтерит у ребенка мог легко привести к удушью. Рахит и полиомиелит инвалидизировали молодых так же, как и век назад. Случались смертельные исходы от кори. Скарлатина, оспа и грипп встречались ничуть не реже, чем раньше. Кроме того, народ попросту измотался. Лица бедняков выделялись сразу — впалые щеки, отвисшие челюсти, серые зубы-пеньки и плоский профиль, как у щелкунчика. И как будто мало было антисанитарии, перенаселенности и черствого отношения, детей продолжали кормить на викторианский манер, заменяя грудное молоко искусственными крахмалистыми смесями. Вообще, искусственное вскармливание для младенцев несло не меньше угрозы, чем ужасная гигиена. Во времена, когда обычная диарея могла убить маленького ребенка в считаные дни, больничные администраторы порой по полдня заполняли свидетельства о смерти. Вырисовывался мрачный и уродливый дисбаланс в оказании помощи богатым и бедным. В Ист-Энде на одного врача общей практики приходилось 18 000 человек, а в пригородах — «один отвечал за 250 человек». Бедным приходилось откладывать деньги на случай внезапной болезни, а если денег не было, люди расплачивались продуктами — например, яйцами или овощами.

Медицина во всех смыслах была делом сугубо личным. Даже больницы финансировались благодаря благотворительным акциям или частным патронам. Фигура доктора стояла особняком. Вы не ходили к нему — это он приходил к вам. В больничном мире доминировал консультант, сопровождаемый толпой подчиненных, словно король — свитой. Любые теплые чувства, испытываемые больничным доктором или врачом общей практики к своим пациентам, можно считать случайностью. Однако меркантильное отношение к больным объяснялось просто. До формирования национальной системы здравоохранения врач покупал право на практику. Как всякий другой профессионал, он стремился расширить и улучшить свой бизнес, а потом, возможно, выгодно продать его. Он вкладывал в свое дело капитал и, естественно, желал сохранить его.

Най Беван считал, что незачем оставлять эту систему в таком виде. Его отец «умер от пыли», как это называлось на шахтерском жаргоне. Сам министр начал трудиться на шахтах Тредегара в 12-летнем возрасте. Он рассказывал, как еда в тарелке служила семейным календарем: если там было почти пусто, значит, выходные. «Моя душа переполняется горечью, — писал он, — когда я вижу… болезненные и осунувшиеся лица моих сородичей… Должен существовать иной способ организации помощи». И да, он существовал, причем находился совсем близко. Общество медицинской помощи Тредегара основали в конце прошлого века с целью предоставлять местным рабочим лечение, которое они в противном случае не смогли бы себе позволить. Рабочие вносили из зарплаты по «трехпенсовику в неделю» и затем получали бесплатную медицинскую, стоматологическую и офтальмологическую помощь. Все это представляло собой, как выразился один местный, «мини-национальную систему здравоохранения». Беван взял ее за образец.

Закон о национальной службе здравоохранения провели вместе с остальным социальным законодательством, правда, остальное законодательство не требовало столь тщательной подготовки. Консервативная партия под руководством Черчилля возражала против предложений Бевана по причинам дороговизны. Беван хотел создать по-настоящему общенародную службу, в которую вкладываются ее работники, но которая поддерживается налогами. Однако, спорили его противники, она будет дорогостоящей, громоздкой, неэффективной и, учитывая необходимый высокий уровень налогов, поставит под угрозу свободу англичан. Уж конечно, такого рода вопросы можно передать местным властям, но народ жаждал социальных перемен; иначе ради чего велась война?

3 января 1948 года Беван публично озвучил свою цель: всеобщая бесплатная медицинская помощь к 5 июля этого же года. В своей речи министр рассуждал: «Знаете, существует такое представление, что если чего-то мало, то этим малым особенно дорожат… Но это не ортодоксальное правительство, и я не ортодоксальный министр здравоохранения». С такой оценкой соглашались самые непримиримые его оппоненты — сами врачи, интересы которых представляла Британская медицинская ассоциация (БМА).

Члены БМА к тому времени уже имели репутацию «ударных частей» среднего класса. В их сознании предлагаемая реформа приравнивалась к вторжению государства в сферу медицины. Возражения выдвигались не такие меркантильные и корыстные, как могло показаться; позже учителя выразят похожее беспокойство насчет общенациональной школьной программы. А как бы отреагировали юристы на предложение стать государственными служащими? К началу 1940-х медицина стала по-настоящему научной дисциплиной, и врачи заслуженно гордились своими достижениями.

Доктор Чарльз Хилл, лидер оппозиции Бевану, во время войны работал «радиодоктором», предлагая незамысловатые советы 14 миллионам слушателей — голосом таким же мягким, как свежеиспеченный хлеб. Теперь, выступая по телевидению с протестами против реформы, он говорил сурово и мрачно, подняв на щит старый консервативный лозунг о свободе. «Мы все хотим лучшего лечения, лучшей медицинской помощи… Но, устраивая это, давайте удостоверимся, что ваш доктор не стал государственным доктором, ваш слуга — слугой правительства». Хилл происходил из Ислингтона[73], но по такому случаю приобрел акцент юго-западных графств, очень английский и внушающий доверие своей резковатостью.

13 января 1948 года БМА провела плебисцит среди своих 35 000 членов. «Нашу независимость, — настаивал Хилл, — принесут в жертву бездушной машине». Началась откровенно оскорбительная кампания в прессе: в письмах, адресованных общенациональным газетам, Бевана изображали этаким «фюрером», а саму задумку разоблачали как «социалистический заговор». 9 февраля Беван в четвертый раз вынес на обсуждение свой законопроект — событие беспрецедентное. В Ньюкасле, Лондоне и Ливерпуле усилия БМА принесли плоды: доктора напрямую отвергли Национальную систему здравоохранения (НСЗ). В Брайтоне 350 человек проголосовали против и лишь один — за.

Посреди этой борьбы возникла отдельная группа — Социалистическая медицинская ассоциация (СМА), состоящая преимущественно из студентов. Она-то и встала во главе всех сил, оказывающих хоть какую-то поддержку НСЗ в обстановке враждебности и насмешек. Нередко членов этой группы клеймили «коммунистами» прямо посреди выступления. Это отлично вписывалось в риторику БМА: они считали, что загон всех в одну организацию повлечет за собой муштру и регламентацию, врачей заставят «маршировать туда-сюда». Слово «тоталитарный» прочно вошло в лексикон.

18 февраля 1948 года появились результаты плебисцита БМА. 30 000 человек, 86 % членов, проголосовали против. С виду Беван умудрился сохранить одновременно и непреклонность, и благодушие, однако в частных беседах признавался, что все больше впадает в отчаяние. Он искал утешение, вызывая в памяти то, что и сподвигло его на эту миссию. «Заслышав какофонию грубых голосов, пытающихся запугать меня, я закрываю глаза и прислушиваюсь к молчанию бедняков». Человек с репутацией того, кто способен убедить других «в реальности исполнения их мечтаний», начинал сомневаться. Законопроект прошел слушания в палате общин, но дальше не двигался. Предвкушая победу, БМА расхрабрилась и начала опекать своего врага. Бевана сравнивали с «очень трудным пациентом», своевольным, но недееспособным.

Пришло время высказаться нации. 1 марта 1948 года обнародованные результаты социологического опроса по методу Гэллапа показали, что 87 % населения выступают за НСЗ, но даже этот убедительный аргумент не смог вывести ситуацию из тупика. У Национальной службы здравоохранения был глава, но не было «тела», а если врачи не хотят работать в системе, у Бевана нет никаких средств повлиять на них. Ввиду невозможности убедить медицинский средний класс, министр решил добиться благосклонности врачебной аристократии. 10 марта он нанес визит лорду Морану, президенту Королевского колледжа врачей[74] и бывшему лечащему доктору Черчилля. Моран возглавлял сообщество консультирующих специалистов-медиков, а те, в свою очередь, контролировали крупные больницы, существующие на пожертвования: Бартс, больницу Св. Томаса, Лондонскую больницу. Эти грандиозные учреждения достигли финансового дна; в их уязвимости таилось преимущество Бевана.

Эти двое сразу прониклись друг к другу симпатией. Моран по прозвищу «Чарли Штопор» (данному ему якобы за увертливость) увидел Бевана не как оратора на парламентской кафедре, а как обаятельного человека, умеющего убеждать, с которым вполне можно прийти к согласию. Теперь все зависело от Морана, однако ему противостоял лорд Хордер, лечащий врач королевской семьи, чьи взгляды совпадали с позицией БМА. 26 марта 1948 года в Королевском колледже врачей проходили очередные выборы. Один за другим голосующие бросали свои серебряные монеты в ведерко. Моран победил с перевесом всего в пять голосов.

Он написал Бевану, разъясняя более глубокие причины непримиримости БМА. «Мой дорогой Най, — обращался он к министру, — иррациональные страхи врачей сводятся к тому, что однажды вы все-таки сделаете их государственными служащими на зарплате». Беван счел, что с этим можно разобраться. 7 апреля он представил поправку, где говорилось, что доктора общей практики никогда не превратятся в чиновников или «рабов жалованья», если только когда-то в будущем парламент не примет новый закон. Более того, он пообещал, что врачи могут присоединиться к новой системе и в то же время сохранить частную практику, — урок, выученный им у Тредегарской ассоциации. Зашкаливающий цинизм соседствовал с таким же зашкаливающим великодушием. «Я заткнул им рты золотом», — похвалялся Беван. Однако БМА, по-прежнему убежденная в скорой окончательной победе, осталась непрошибаемой.

Невзирая на растущий скептицизм в прессе, 12 апреля Беван потребовал, чтобы служба здравоохранения заработала в названный срок. Правительство вновь воззвало к народу, на этот раз через кампанию в СМИ. «Каждые сорок минут от дифтерии умирает один ребенок», — кричали газеты. 20 миллионов граждан поставили свои подписи в защиту НСЗ. Через пять недель 75 % взрослого населения стояли за бесплатную медицину.

4 мая 1948 года БМА снова обратилась за поддержкой к своим членам, теперь почти 40 % врачей передумали. Не то чтобы тотальный сдвиг, разумеется, но его вполне хватило. В итоге 28 мая БМА рекомендовала всем своим членам присоединиться к НСЗ. Однако эта выдающаяся капитуляция содержала коварную оговорку: Ассоциация попросила об отсрочке. Это означало бы полное поражение Бевана, так что он ответил ударом на удар — нет, потому что за одной отсрочкой последуют все новые переносы и все новые требования. Ответ сработал отлично.

Но до полной функциональности НСЗ все еще было далеко. За два года дискуссий стоимость ее содержания почти удвоилась — до 180 миллионов фунтов стерлингов. Большинство из 3000 больниц было переполнено, об этом позаботились старость и блиц. Ни один из госпиталей Лондона не остался полностью невредимым. Самое главное, через пять недель требовалось откуда-то взять 30 000 медсестер. Началась новая кампания, вновь показавшая готовность правительства подстраиваться под современные СМИ, но пресса возобновила нападки. Такие заголовки, как «Бесплатно для всех» и «Остановим этот плохой закон», считались довольно мягкими.

Наступило воскресенье 4 июля, на следующий день НСЗ должна была начать работу. Неожиданно Беван выбрал именно это время для нападения на своих политических противников — настолько несдержанного, что оно скатилось в самооправдания. Все обиды минувших лет заставили этого, в общем, великодушного человека описывать Консервативную партию в выражениях вроде «они хуже паразитов… Они обрекли миллионы прекрасных людей на полуголодное существование». Почему же Беван высказал свои драматические обвинения накануне рождения НСЗ? В его действиях не было особого расчета. По правде говоря, выражаясь как поэт, мыслил он как ребенок, исходя из однозначного понимания добра и зла.

На следующий день Национальная система здравоохранения торжественно приступила к делу. Открытие больницы Траффорд-парк в Манчестере послужило сигнальным событием. «Прямо как на свадьбе», — вспоминала медсестра Мэри Бейн. Соблюдая формальности, Беван приветствовал всех присутствующих. «Мы были мечтателями, — объявил министр, — мы были страдальцами. А теперь мы строители». Сам премьер Эттли, будучи больным, отказался от личной палаты и настоял, чтобы его лечили как всех остальных. Медсестры наблюдали, как он весело болтал с товарищами по палате. Дух благодарности, столь долго сдерживаемый, наконец вырвался наружу. Даже администраторы получили небольшие подарки, словно это они сотворили сие чудо своими руками. Разумеется, в стране скопилось множество больных, флегматично выдерживающих недуги за неимением альтернатив. Женщины приходили к докторам с опущением и выпадением органов малого таза. Мужчины занимались своими делами с грыжами «размером с воздушный шар».

Все это стоило усилий и денег: уже в самом начале выписали 240 миллионов рецептов, а в следующие два года это число увеличилось вчетверо. Заложенные в бюджет лимиты вскоре были превышены — и за те же два года цифра дошла со 170 миллионов фунтов до 352 миллионов. Пациенту приходилось полгода ждать приема у офтальмолога. 33 миллиона вставных челюстей изготовили в первые же девять месяцев, многие — для детей. Беван рассчитывал на уменьшение нагрузки на НСЗ, когда народ подлечат, но, как известно, газ заполняет все возможное пространство. Медицина развивалась, спрос рос, увеличивались расходы. Однако и результаты новой службы были налицо: так, смертность от инфекционных заболеваний снизилась на 80 %. Некоторое время оппозиция все отрицала и упорствовала. Лорд Хордер вел речи об «этом временном министре» и предрекал скорое возвращение старых добрых времен частной практики. Однако НСЗ не исчезла, а ее врачи остались ее двигателем. Роль доктора вернулась в исходное положение: он снова стал человеком, помогающим и исцеляющим.

Сам Беван ушел в отставку в 1951 году, когда Хью Гейтскелл ввел стандартизированные платежи за стоматологическую помощь и очки. Эти деньги предполагалось пустить на проект, особенно ненавистный человеку с убеждениями Бевана, — Корейскую войну. Эттли пришлось вести речь об «очень серьезном финансовом положении» Британии: американцы прекратили программу ленд-лиза (товары доставлялись в страну без оплаты, что привело к огромному перевесу импорта над экспортом). Через полтора года правительство создало комитет по «социализации экономики», сосредоточивший усилия на Банке Англии, гражданской авиации, угледобыче, телеграфе и радиосвязи. Однако непреодолимое упорство протестующих профсоюзов, плохое управление и всеобщая некомпетентность не внушали оптимизма. В эру, принесшую столько широкомасштабных начинаний, оказалось довольно трудно их продолжать. В лейбористском манифесте 1950 года правящая партия все еще опиралась на свои новозаветные корни:

Социализм — не только хлеб. Экономическая безопасность и свобода от порабощающих материальных цепей капитализма — не самые главные его цели. Это лишь средства достижения большего — эволюции в человечество, наделенное большей добротой, умом, свободой, сотрудничеством, предприимчивостью и богатой культурой. Это средства для достижения великой цели полного и свободного развития потенциала любой человеческой личности. Мы… стремимся создать общество, которое рассматривает в качестве основной движущей силы самые благородные созидательные качества человека.

Никогда больше ни одна партия не будет высказываться в столь утопических выражениях. Страна снова скатывалась в кризис. Он мог случиться во время войны, а мог — в мирное время. План национализации начал реализовываться, но многие задавались вопросом, будет ли от него толк. Они вполне могли согласиться с Черчиллем, считавшим, что эта схема «ежедневно проявляет себя как опасная и дорогостоящая ошибка». Все шло наперекосяк.

Почти полностью выдохшийся парламент 1950 года заставил Эттли объявить вторые выборы. Возможно, выросла его самоуверенность, а возможно, он хотел оправдания своей политики. В 1951 году, спустя всего шесть лет, консерваторы вернулись к власти, обещая конец суровым временам и наступление благоденствия. Однако суровые, в той или иной форме, времена продлятся до 1955 года.

34

Старый мир

6 февраля 1952 года умер король и — так уж вышло — началась новая Елизаветинская эпоха. Другим глашатаем перемен стало консервативное правительство 1951 года. Домашние обязанности больше не рассматривались как неизбежность, пропорционально рос статус медсестер и учителей. Женщина теперь была не просто «герцогиня», «госпожа», «домохозяйка» или «работница», она вполне могла преподавать математику или физкультуру. Понадобились две кровопролитные мировые войны, чтобы это стало очевидным. Конечно, как в любые неспокойные времена, находились недовольные: неужели обязательно учить женщин на врачей в таком мире, где все время существует угроза сокращений?

Коронация юной королевы прошла с куда большей пышностью и куда большим количеством жемчуга, чем коронация ее отца, но имевшие уши услышали новую и весьма мрачную ноту в торжествах. Новый монарх Великобритании не носила титула императрицы Индии; ее провозгласили просто как «Соединенного Королевства Великобритании, Северной Ирландии и Ее других Королевств и территорий Королеву, Главу Содружества и Защитницу Веры». Все отметили ее заявление о привязанности к «нашей великой имперской семье», но юная королева понимала свое новое место.

Предыдущий год ознаменовался Фестивалем Британии. По роскоши и изобилию он не мог сравниться со своей викторианской моделью, но в этом и состояла его слава. Времена были более скромными, карманы более пустыми, а люди менее склонными к триумфаторским переживаниям, но флаги развевались, и пиво текло рекой. На фестивале в том числе отметили открытие Саут-Банка (буквально — «Южный берег») как одного из культурных центров Лондона. Не обошлось, конечно, и без курьезов. Одним из экспонатов выставки была коллекция цветных тканей из искусственного вискозного волокна, и короля пригласили взглянуть на нее, однако не объяснили назначения материала. Получив необходимые разъяснения, монарх пробормотал: «Благодарение Богу, нас не заставят это носить». Несмотря на все внешние жесты в поддержку народа, королевская семья не могла полностью разделить общий опыт. Во время войны ее роль высветилась как некая аномалия.

Империя в действительности едва балансировала на грани, хотя мало кто осознавал этот факт. Индия откололась в 1947 году — как гласила политическая легенда, из-за попустительства английских правителей из среднего класса. На самом же деле усилия Ганди, Конгресса и Мусульманской лиги в конце концов убедили британцев, что они слишком задержались в гостях. Перед правительством встал выбор: страна могла осилить или империю, или социальное государство, но не то и другое разом. Лорд Маунтбеттен предупредил местных князей субконтинента, что в случае отказа интегрироваться в государства-наследники — Индию и Пакистан — их территории будут брошены на произвол судьбы, без статуса доминиона и места в Содружестве. В полночь 15 августа 1947 года территория Британской Индии получила независимость и разделилась на две страны. Никто тогда не мог такого предвидеть, но этот раздел породит 14 миллионов беженцев и бессчетное количество смертей. Границу между Индией и Пакистаном проводили британцы, практически не учитывавшие местные особенности и отношения.

Но что теперь, без Индии, оставалось ценного в империи? Разумеется, людям нравилось сияние розовых имперских земель на карте, но для большинства представление о них лишь смутно теплилось где-то на окраинах сознания. Парадокс колониальной и промышленной сверхдержавы, где при этом царила такая ужасающая нищета, — вот что в свое время вдохновило Маркса и Энгельса. Неоднократно защищавший имперскую идею Сирил Редклифф, человек, которому поручили разделить Индию и Пакистан, до конца жизни мучился над тем самым вопросом о ценности империи: «Мы принесли… римские дары: мир, порядок, правосудие и все те плоды, которые произрастают из этих вещей… То были достойные восхищения благодеяния». Однако он не мог не сделать оговорку: «Возможно, управление одного народа другим народом никогда не может длиться долго, поскольку благорасположение и справедливость не заменят национального воодушевления». Редклифф говорил об Индии, но его наблюдения можно применить к империи в целом, которой предстояло масштабное и смиряющее осознание всех этих истин.

Все началось довольно тихо. Летом 1948 года к английским берегам причалил лайнер Empire Windrush[75], на борту которого находилось меньше тысячи жителей островов Вест-Индии. Кто-то заплатил за проезд, кто-то «поймал попутку», остальные служили в армии. Все они слышали о «матери-родине», как до сих пор называли Британию, но мало кто видел ее своими глазами. Поначалу их и прибывавших после них встречали плакатами «Добро пожаловать в Британию». Что за «добро» ждало их после плакатов и улыбок? Когда переселенцы осели, повестка сменилась, в окнах съемных домов появились вывески «Цветным не сдаем». В своем — и довольно омерзительном — роде подход был инклюзивным: отказывали всем людям с цветом кожи темнее розового. Кто знает, что станет с постельным бельем?

Что до самих иммигрантов, то такой опыт во многих отношениях выбивал почву из-под ног. Ты приехал, переехал, потом еще переехал — и чаще всего переехал опять. Волна мигрантов отнюдь не оседала в Саутгемптоне. Один солдат вспоминал:

Когда мы прибыли в Тилбери, некоторые люди, политические, в основном коммунисты, ну, знаете, пытались подружиться с нами… Но в тот момент надо было одно, кому некуда пойти, тот хочет найти такое место, и это занимало наши головы больше всего… Надо было ходить везде и искать, потому что в те дни селились по двое или трое в одной комнате, в те дни тебе как черному человеку очень тяжело было найти комнату, вообще никак. Они всегда вешали знаки «Черным — ниггерам — входа нет», ну знаете, на доске объявлений, такие там висели — «Не для ниггеров», «Не для цветных», такое.

Винс Рейд, единственный подросток, прибывший на том судне, своими воспоминаниями подчеркивал факт, который многие в Англии предпочли забыть: поколение Уиндраш представляло собой лишь последнюю из многих глав истории Черной Англии. «Я был мальчишкой. У меня не было никаких ожиданий. Когда я пошел в школу, впервые стало понятно, как меня воспринимали: я был этакой диковинкой, а это странно, когда ты привык считать, что в Англии есть чернокожие солдаты. И знаете, люди подходили и терли твою кожу, проверяя, не ототрется ли чернота, и теребили твои волосы, и, знаете, все это очень обидно».

В военных фильмах этих и последующих лет редко встречаются чернокожие мужчины и женщины, внесшие тот или иной вклад в общее дело. А для иммигрантов сама их внешность оказывалась проклятьем. Трифина Андерсон вспоминала: «Ты не думаешь о своей коже, но чувствуешь, что остальные люди думают о ней. И что бы ты ни делал, везде есть какая-то реакция на тебя… ты заходишь в автобус и садишься на пустое место… Но когда народу в автобусе прибавляется, то с тобой рядом сядут в последнюю очередь, и тогда становится ясно: тут что-то не так».

А еще холод, способный пробраться сквозь самую теплую одежду; что уж говорить про легкие строгие костюмы, излюбленный наряд новоприбывших поселенцев. Впрочем, истории иммигрантов не сводятся к перемещениям и предубеждениям. Встречались и тепло, и дружелюбие, причем порой в самых неожиданных местах. Один приезжий вспоминал свой визит к местному мяснику. «Мне досталась смесь искренней симпатии и огромного любопытства. Я всегда вспоминаю, как ходил в свою первую мясную лавку в Дьюхерсте, когда мне было семь, и там меня увидела такая большая, крупная дама. Она все смотрела и смотрела, а потом повернулась к мяснику и сказала: “Оооо, он такой сладкий, так и хочется его съесть”. Всегда буду помнить мясные лавки в Дьюхерсте».

Англия, в которую они попали, была тогда в угнетенном и измученном состоянии. Гордая имперская нация, фигурирующая в слухах и пропаганде, с трудом различалась в маленькой стесненной островной стране, все еще пытающейся отдышаться после ударов войны, которую она чуть не проиграла. «Алмазные улицы» в реальности превратились в свинцовые мостовые, зияющие воронками и окруженные серыми домами, неразличимыми по размеру и форме, где обитает сплошь престарелое население. Наряду с тревогой, страхом и облегчением иммигранты порой испытывали некоторую жалость к усыновившему их народу:

Но думаю, что больше всего потрясало, так это возраст людей. В те времена на вокзалах работали старики, и в автобусах ездили одни только старые мужчины и женщины. Не видно было много молодежи. А потом до нас стало доходить, что война взяла свою дань молодыми — где-то с восемнадцати до тридцати пяти… И люди жили в блочных домах, это тоже казалось странным. Непонятно было, зачем обитать в постройках, которые нам казались трущобами.

Другие обычаи тоже вызывали удивление. Существовала обширная и разнообразная система помощи семьям с детьми, но многие выходцы с Карибских островов находили ее одновременно навязчивой и труднодоступной — не хватало более глубокой поддержки. Другим новшеством для многих из поколения Уиндраш оказалось обращение «сэр», звучавшее скорее вычурно, чем уважительно. Некоторые обычаи, с которыми сталкивались иммигранты, вызывали страх и антипатию, и порой трудно было сказать, что угнетало больше — холодный климат или холодность окружающих.

Легко вытеснить из памяти тот факт, что Англия просто хотела получить дешевую рабочую силу, однако у иммигрантов имелись иные заботы — и образование не последняя из них. Среди прочих лестных характеристик Англия рассматривалась как страна образовательных возможностей, но не всем довелось ими воспользоваться. Расселу Профитту повезло со многими внимательными учителями, но система среднего образования оказалась для него запутанной и сбивающей с толку. Он вырос в среде, где к образованию относились очень серьезно — как к способу самосовершенствования; самая суть школы заключалась не в приятном времяпрепровождении, а именно в учебе. Здесь же он столкнулся с иным подходом к образованию, порожденным социальным государством, и проблема заключалась отнюдь не в расизме.

Большинство людей на ведущих позициях хотели помочь, но вряд ли понимали, какие эмоции я испытываю, когда мне приходится как-то справляться с расовой проблемой и как-то приспосабливаться к образовательной системе, сильно отличающейся от той, что была у меня на Карибских островах, где мы учились в гораздо более формальной и структурированной обстановке, где нам давали задания, а мы выполняли их строго к определенному сроку. Многие из чернокожих ребят просто заблудились в непонятной системе.

Двадцать лет спустя многие матери карибского происхождения испытывали те же проблемы, что и мать Профитта: «Моя мать не училась в Британии, поэтому я думаю, она не до конца понимает, как работает система образования… Давление на подростков было совсем не такое, как ожидалось в карибских семьях». Баронесса Амос вспоминала, как ее отправили в самый слабый класс из параллели:

Когда я пошла в школу, у меня случился шок, потому что никто не тестировал меня перед поступлением, и меня отправили в самый слабый класс, где я обнаружила, что все как бы позади меня относительно того, к чему я привыкла. Однако мои родители не собирались мириться с этим, они пошли в школу и настояли, чтобы мои знания проверили, и тогда меня перевели. И мне кажется, еще одна вещь, с которой тяжело было иметь дело, — это окружение и тот факт, что я оказалась в гораздо менее дисциплинированном сообществе.

Она вспоминает реакции, происходившие из простого невежества, невежества, которое само по себе не злобно, но непреднамеренно бесцеремонно. «Я пела в школьном хоре, и на Рождество мы ходили петь в так называемые дома престарелых. И там все старики трогали мою кожу и мои волосы: я была первым чернокожим человеком, которого они видели». Для многих британцев империя всегда была какой-то абстракцией, но теперь она явилась к ним на порог во плоти. Англичане и англичанки обрели новых соседей, новые растения в своих садиках, новые влияния, к которым надо было приспособиться. Лучшие люди во всех крупных партиях признавали, что страна обязана позаботиться об иммигрантах — потому ли, что следует компенсировать им перегибы колонизации, или же потому, что не к лицу подводить старых преданных слуг. Однако ни один лидер не мог себе позволить в открытую говорить о преимуществах мультикультурного общества.

В то время как расовые противоречия обострялись и ширились в парламенте, клубах и частных домах, само понятие расового превосходства почило в бозе. 25 апреля 1953 года Уотсон и Крик сообщили миру о существовании ДНК. Это открытие показало, что наша наследственность не имеет никакого уважения ни к конкретным личностям, ни к идеологиям. «Расовое» происхождение, может, и существует, но не детерминирует абсолютно ничего, что делало бы возможной идею превосходства одной группы людей над другой. Много десятилетий уйдет на усвоение урока, и это научное утверждение пригодится еще не раз.

35

Стиральная машинка

5 апреля 1955 года Черчилль ушел с поста премьер-министра. Он был сыт по горло и своей должностью, и парламентом, и вообще властью. Уже несколько лет люди шептались: старик сдает. Он знал и умел сплести больше слов, чем любой его современник, но так и не смог примириться с потерей империи. Его юные годы прошли в борьбе за нее, зрелые — в ее сохранении. Даже его вера в объединенную Европу уходила корнями в убеждение, что континент должен позаботиться сам о себе, а Британия — править империей. Его преемник вполне мог бы согласиться.

Энтони Иден уже некоторое время считался очевидным наследником премьера и не всегда умел скрыть свое нетерпение. Придя в раздраженное состояние от неуступчивости Черчилля, он как-то бросил намек об отставке, а Черчилль будто бы буркнул в ответ: «Не беспокойтесь; все это скоро станет вашим». Самый характер Идена предвещал, что он станет гордостью своей партии. Он снискал лавры на всех поприщах: академическом, военном и дипломатическом. Без сомнения, приятная внешность и мягкое обаяние тоже шли ему на пользу, но наблюдались и тревожные знаки. Вспылив, Иден не стеснялся «топнуть ногой» и вообще легко впадал в гнев, если что-то происходило не так, как он рассчитывал. Злые языки также поговаривали, что он «добурился до Англии». Да и впечатление непритязательной искренности, производимое Иденом, не всегда подкреплялось действиями.

Иден с подозрением относился к межатлантическим идеям своего предшественника, но в равной степени не одобрял и любого участия в европейских сообществах[76]. Его позиция, пожалуй, приближалась к взглядам Солсбери: не очень выраженный империалист и ярко выраженный тори. Его часто обвиняли в недостатке убеждений, но он настаивал, что его путеводная звезда — сохранение мира. В любом случае его принципам и решительности вскоре предстояло испытание. Десятилетие шло, и тонущая империя затягивала премьера за собой в бурный водоворот. Британское государство оставляло свои владения, бросая назад вожделеющие взгляды и не гнушаясь насилием, хотя у британского народа было полно других забот. Считается, что Индия к 1947 году стала неуправляемой и даже нерентабельной, что Ганди и Конгресс «толкали отпертую дверь», однако многие другие колонии были настроены воинственно.

Кения — как раз из таких. Если Индию рассматривали как бриллиант в имперской диадеме, то Восточная Африка играла роль нити жемчуга, скрепляющей эту самую диадему. За время британского правления в Африке многие местные сообщества рассорились друг с другом. До прихода европейцев в высокогорьях Кении доминировало племя кикуйю. В 1930-х его лишили прав на землю, и это стало последней каплей в череде оскорблений. Поселок из преимущественно брошенных домов под названием «Счастливая долина», предельное воплощение деградирующего британизма, пал жертвой факелов мау-мау[77] в 1950-х. Кровопролитие стало привычным по обе стороны: методы, к которым прибегала колониальная администрация, вполне оправдывали клеймо «империалистов», а практики мау-мау подтверждали их репутацию «дикарей». Смертность зашкаливала. Мау-мау пережили кончину своего лидера[78] в 1959 году, а четыре года спустя страна добилась независимости. Если в случае Кении истоки недовольства, по крайней мере, были очевидны, с Кипром дело обстояло не так ясно.

1 апреля 1955 года самая мирная из британских колоний получила агрессивную «визитку» от новой военной группы ЭОКА[79]. Чиновники в Никосии, не говоря уж про Уайтхолл, не могли объяснить случившегося: на Кипре не наблюдалось экономических трудностей, а жители острова имели репутацию совершенно безразличного к политике народа. Когда ЭОКА напала на полицейский участок в Лимассоле, первой реакцией было недоумение, но требования боевиков оказались просты. Почему бы Британии не отказаться от своих претензий на Кипр и не дать ему присоединиться к Греции? В своих мемуарах «Горькие лимоны» Лоуренс Даррел пишет, что его симпатии лежали на стороне властей: «Я сам, как консерватор, вполне понимаю [принцип колониализма], а именно: “Если у вас есть империя, вы не можете взять и отдать любой ее кусок по первому требованию”»[80]. На острове преобладал именно такой настрой, и в те времена эта установка считалась очевидным и непреложным законом.

Но все эти бури бушевали далеко за морями, а на родине царило спокойствие. Спустя считаные недели после отставки Черчилля Иден с полной готовностью объявил выборы. Его уверенность оправдалась. 26 мая 1955 года консерваторы вновь одержали победу: 345 против 277 лейбористов. Среди прочих соображений стоит сказать, что результаты выборов явились чем-то вроде воздушного поцелуя новому премьеру. Мандат был в равной степени политическим и личным. Популярность Идена произрастала из его скромных манер, отсутствия открытого джингоизма и того факта, что с виду он не принадлежал к «старой гвардии». Эпоха пламенной риторики и титанических личностей сошла на нет, на смену ей пришла эра добрых намерений и пламенного рвения в делах. Люди приветствовали непринужденное и неформальное обаяние.

А то, что Иден — плоть от плоти «старой гвардии», ибо учился и практиковался в той системе, просто не замечали. Да и вообще, ведь все старые дрязги растворились в процессе послевоенного устройства, не так ли? Ибо хотя это десятилетие физически оказалось консервативным, оно оставалось лейбористским по духу. Ирония заключалась в том, что тори управляли страной в период, явно принадлежащий трудящимся и труду, но осознать эту иронию не хватало времени и желания почти никому, начиная от государственных деятелей и мыслителей и заканчивая домохозяйками и рабочими. Опять и снова — у них было полно других забот. Непрерывно стоял вопрос о еде, воде и крыше над головой. И кроме того, как вообще наладить жизнь и достичь благополучия? Стиральная машинка — вот неплохое начало.

36

Игры и игроки

Бытовая техника (или так называемые «белые штуки») медленно и неуверенно внедрялась в британское домохозяйство. Великолепие «трудосберегающих» устройств не всегда было очевидно, но стиральная машинка точно помогала замотанной хозяйке. Медленно, но старательно она крутила и болтала белье, которое потом проворачивалось через автоматический или ручной отжимный каток. Наступила эра современных удобств. Англичане сокращали термин до mod cons (modern conveniences).

Некоторые старинные традиции возрождались, нарядившись в новые одежды: семьям пропагандировали подход «сделай сам». И еще долгое время после того, как закончились суровые годы, люди не бросали древнего искусства домашних заготовок. Этого следовало ожидать: холодильники стоили дорого и занимали слишком много места. К тому же в климате, столь далеком от субтропиков, не сразу становилось ясно, какой от них прок, но на волне растущего благосостояния внедрялись и они тоже.

Однако тут крылась ловушка: все эти приспособления не всегда создавались с расчетом на долговечность. Прискорбное положение дел, но, вероятно, неизбежное, учитывая, что Британия превращалась из экспортирующей страны в потребляющую. Опрос 1953 года показывает, что домохозяйки главным образом беспокоились, проживет ли техника достаточно долго, и со временем выяснялось, что нет. Рынок кренился в пользу продавцов, интересы поставщиков и потребителей противоречили друг другу.

* * *

Что еще нового бросалось в глаза в 1950-х, так это появление сначала молочных баров, а затем — кофеен. Англичане с незапамятных времен пили исключительно чай; в конце концов, именно он спас страну от помешательства на джине в начале XVIII века, и он же служил общепринятым напитком нации, которой приписывалась врожденная флегматичность. Кофе так и не получил широкой популярности в народе, оставшись уделом интеллектуалов, смутьянов и политиканов.

Как это часто случается, ситуацию изменили иммигранты — в данном случае итальянцы. Кофейни, где жизнь крутилась вокруг яркой и бодрой эспрессо-машины, сначала появились в Сохо, затем по всему Лондону и по всей стране. На первый взгляд, новые заведения не имели ничего общего с кофейнями XVIII века, однако преемственность проявлялась даже в различиях: трубочный табачный дым сменился дымом сигаретным, телесные запахи — кухонным смрадом, а политика — музыкой.

Стали заметны и другие признаки зарождающегося благоденствия. В 1954 году отменили нормы на мясо, военная аскеза наконец закончилась. Еще один росток пробился 14 сентября того знаменательного года — в Лондонском районе Кидбрук распахнула свои двери первая общеобразовательная школа. Система среднего образования, введенная всего-то десятилетие назад, уже подвергалась критике. В 11-летнем возрасте детей распределяли по трем видам школ: средние классические (или грамматические), средние современные и технические колледжи. С точки зрения английского менталитета, привилегии необходимо было заслужить. Парадокс это или нет, но здесь мы можем разглядеть тот же порыв, что побудил Уильяма Уикема в XIV веке открыть школу для мальчиков, росших в стесненных обстоятельствах, но жадных до учения. Нужно заметить, ни Эттли, ни его преемники в 1950-х даже не пытались позакрывать частные школы. Возможно, они испытывали бо́льшую ностальгию по учебным годам, чем некоторые последующие премьер-министры. Что могло быть лучше введенной лейбористами в 1940-х школьной меритократии, если смотреть с этих позиций? Если уж вводить всеобщее образование, нужно признать простой факт: у разных учеников разные способности. Пусть головастые идут постигать науку, а рукастые осваивают рабочие профессии. Провалил экзамены для одиннадцатилетних — что ж, значит, тебя ждут иные задачи, зачастую более важные для общества.

Первое возражение кроется в самом названии экзаменов. Действительно ли мудро, справедливо и вообще разумно определять будущее ребенка, когда ему всего одиннадцать? Второе сводилось к тому, что дети, провалившие экзамен, не могли не воспринимать это как провал и не выражать это каким-то образом. Средние современные школы стали своего рода медвежьими ямами для тех, кому не повезло. Третье заключалось в том, что, несмотря на явную пользу технических колледжей для многих, их роль плохо очерчена, вследствие чего они получают меньше финансирования. Вскоре они исчезнут вовсе, и даже теперь эта идея в истории образования лежит в безымянной могиле.

* * *

Год был многообещающий. 2 февраля 1954 года правительство объявило, что потратит 212 миллионов фунтов стерлингов на развитие дорог, включая первые скоростные шоссе. В том же месяце оно отчиталось о строительстве 347 тысяч новых домов за предыдущий год. Дома, хоть и странные на вид, были крепкими, добротными и зачастую — треугольными, особенно в пригородах Лондона.

Пока материальные пути-дороги Англии расширялись и крепли, привычные моральные установки становились все более хрупкими и уязвимыми. 13 июля за убийство любовника казнили Рут Эллис — она стала последней женщиной, повешенной в Британии. Спокойное мужество, с которым она решила признать вину, произвело на публику большое впечатление. Когда прокурор спросил, действительно ли она намеревалась убить любовника, она ответила: «Это же очевидно; раз стреляла — значит намеревалась убить». Прямо как в XVIII веке, она тщательно нарядилась на суд и даже покрасила волосы. Началась кампания за отмену приговора, но она не пожелала в этом участвовать. Палач Альберт Пьерпойнт позже писал, что не чувствовал ни йоты сожаления во время ее казни. Разумеется, факты говорили против нее, но они же говорили против многих мужчин.

Казнь Эллис пробудила спящего великана — заговорили вообще о справедливости высшей меры наказания. Кабинет по этому вопросу разделился. Палата общин выступала за отмену смертной казни в 1956 году, однако лорды проголосовали против. Когда же Пьерпойнт подал заявление на должность официального палача, ему пришлось объяснить, что таковой не существует, дескать, это как-то не по-английски. Рэб Батлер, министр внутренних дел в 1957 году, поначалу не примыкал к аболиционистам, но затем, когда ему пришлось делать выбор между чьей-то жизнью и смертью, испытал весьма ощутимые мучения. «Каждое решение, — писал он, — означало, что мне придется запереться на день или два… К концу моего пребывания во главе министерства я начал понимать, что эта система не должна существовать вовсе, и нынешним министрам очень повезло, что их лишили чудовищной власти выбирать между жизнью и смертью».

Закон об убийствах 1957 года явился компромиссом, не удовлетворившим никого, менее всех — человеколюбивого Батлера. Акт основывался на концепции, что наказание присуждается не по заслугам, а в качестве назидания другим. Юридическая и моральная непоследовательность такого подхода проявится очень скоро, и всего через несколько лет правительству придется выбирать, что делать с этой петлей — распутывать ее или разрубать.

В то десятилетие многие, казалось бы, незыблемые традиции были поставлены под сомнение. В 1957 году группа специалистов провела исследование о сексе и сексуальности. Была, вероятно, некая ирония в том, что отчет Волфендена[81], призванный ниспровергнуть поправку Лабушера[82], эхом повторял многие вопросы, поднятые в той поправке. Как и раньше, речь шла о проституции. «Хартия шантажиста», как называли поправку 1885 года, частично задумывалась авторами как способ искоренить детскую проституцию. В свою очередь, отчет Волфендена составлялся таким образом, чтобы уберечь секс-работниц от еще большей эксплуатации. Двумя годами ранее англиканская церковь составила записку о проблемах в области сексуальности, призывая правительство «отделить грех от преступления». И вряд ли можно считать совпадением, что церковь стала наращивать репутацию склонного к мягким компромиссам института как раз тогда, когда пошатнулось ее политическое влияние.

Тем временем в умы людей и на столы министров проникал морозец нового тревожного ледникового периода — холодной войны. Проникая, он порождал странную двойственность мыслей. С одной стороны, мало кто знал о сталинских зачистках, голоде на Украине и собственно ГУЛАГе; Сталина по-прежнему называли «дядя Джо». С другой стороны, шептались, что час «красной угрозы» скоро настанет и, поскольку у нее тоже есть атомная бомба, в этот час все свободы, да и сама жизнь будут стерты с лица земли.

Лейбористы под руководством Эттли открестились от всяческих связей с коммунистами и даже исключили заподозренных в сочувствии им товарищей из партии. Считалось, что коммунисты обладают практически сверхъестественными способностями маскировки, и эти представления, казалось, подтвердились, когда 11 февраля, пять лет спустя после загадочного исчезновения в 1951 году, Гай Берджесс и Дональд Маклин вдруг материализовались в Москве. Из них двоих Берджесс в большей степени захватил воображение публики. Он был обаятелен, эрудирован, красив и умен, что делало его измену еще более необъяснимой. «Только притесненный человек может удариться в социализм, разве нет?» — рассуждали вокруг. Берджесса никто не притеснял, он лишь считал, что равное ему окружение не оценило его достоинств. Подобно многим английским радикалам, Берджесс скоро убедился, что ему не нравится ни Россия, ни русские. Кроме того, он скучал по крикету. Опять-таки, как в случае многих других радикалов, его колыбелью был Итон, хотя эту школу часто рассматривают как стартовую площадку для вхождения в английский истеблишмент. Однако всякий парадокс разрешается при пристальном рассмотрении: Итон всегда учил полагаться на себя в атмосфере нестабильного равенства.

В этот будто бы спокойный период гнев просачивался по многим закоулкам. Английский театр, уже четыре века занятый проблемами аристократии и буржуазии, взялся теперь за кухню, спальню и бурлящие в них эмоции. 8 мая 1956 года на сцене впервые сыграли «Оглянись во гневе»[83].

В предыдущий период славу английского театра составляли три профессиональных драматурга и два поэта. Дж. Б. Пристли, Ноэль Кауард и Теренс Рэттиган сочиняли в разных стилях и имели разные политические взгляды, но их персонажи в основном похожи: выходцы из среднего или верхнего слоя среднего класса пытаются отмахнуться от реальности, что ведет к комическим или трагическим неудачам. Все три автора воспитывались в традиции, что дело искусства — скорее развлекать, чем проповедовать. И если они использовали хотя бы элементы разговорной речи, то Т. С. Элиот и Кристофер Фрай вообще сочиняли в стихах, причем на ярко выраженные или тонко скрытые религиозные темы. Откровенно религиозная повестка в послевоенные годы неизбежно угасала. Где уж религии привлечь театральную публику, если едва удается собрать людей на церковную службу?

«Оглянись во гневе» Джона Осборна воплощала совсем иной дух. Когда в пьесе Джимми Портер, молодой человек в контрах со всем миром, яростно нападает на женщин за их якобы отстраненность от реальности, он задает тон грядущим поколениям. Эта пьеса могла принадлежать только по-новому изобильным, по-новому образованным пятидесятым. Королевский суд описал Осборна как «сердитого молодого человека», тонко намекая, что это он изобрел термин. На самом деле выражение употребляли уже в 1951-м. И самые выдающиеся воплощения типажа остались в литературе, а не на сцене.

Назвать это течение «левацким» было бы упрощением и неточностью, да и сведение к «рабочему классу» тоже не годится. Первый его залп — более чем подходящий пример. Роман Джона Уэйна «Спеши вниз» 1953 года повествует о заграничных странствиях раздражительного молодого Чарльза Ламли, о его поисках свободы и аутентичности. В идеале такой квест — удел скорее буржуазии, но в то время ирония терялась: средний класс еще не достиг такого уровня благосостояния. Ламли пробует себя в роли мойщика окон, шофера и наркодилера. В финале спасение ему приносит истинная любовь, но последняя сцена в лучшем случае лишь смутно намекает на счастливый свадебный конец: герой и его возлюбленная смотрят друг на друга с «недоуменным и вопросительным» выражением на лицах.

В предисловии к изданию 1985 года Уэйн принял перчатку от критиков, обвинявших его в отмежевании от сердитых молодых людей. Он указывал на то, что его роман написан раньше, чем прочие произведения участников движения. «Если уж на то пошло, — писал он, — я его [движение] и начал». Это заявление правомерно и по другим причинам. Во многих отношениях Чарльз Ламли гораздо более типичный представитель сердитых молодых людей, чем Джимми Портер Осборна или Джим Диксон Кингсли Эмиса. Отнюдь не являясь уроженцем бедных районов, Чарльз ухитряется переродиться как личность: рабочее происхождение, ранее бывшее социальными оковами, теперь становится с гордостью носимым знаком отличия.

Один из персонажей книги, старый солдат, говорит о том, что рабочий класс «взобрался выше себя после войны». К. С. Льюис тоже ощущал, что рабочий класс «обласкан» в процессе послевоенного урегулирования. Если и так, то многие были не прочь получить свою долю «ласк». Вокруг того, что раньше считалось «ценностями среднего класса», нарастал суеверный ужас — даже при том, что средний класс все больше расползался из пригородов и проникал так глубоко в жизнь страны, что составлял уже почти большинство населения.

Как и вообще сам послевоенный консенсус, феномен сердитых молодых людей отчасти был порожден общественным восприятием. Явление было запутанным и дробным, и в любом случае объединять этих авторов в какую-то группу означало лишить их объекта и цели творчества. Что же провоцировало «сердитость»? Частично — предположительные провалы политического класса, но прежде всего — само по себе существование этого класса. Культура аристократии испарилась, на ее месте расползался туман «светскости», а «истинная» демократия ничуть не приблизилась. Обещания левых спутались, обещания правых представляли собой какой-то сор. Англия казалась тоскливой лавкой, придушенной шифоном, придавленной чаем с пирожным, на дверях которой все чаще висела вывеска «Закрыто». Что же оставалось рефлексирующим натурам, кроме как сердиться на все подряд? Позже Кингсли Эмис предположил, что более точным термином было бы «раздражение». Сам Эмис на нем и сделал свою литературную карьеру, его протагонист — в высшей степени раздраженный человек. В романе «Счастливчик Джим» Джим Диксон заканчивает свою речь о «развеселой Англии» комически-пьяной диатрибой в адрес «толпы, говорящей на эсперанто», но звенящая там ярость на удивление аполитична. В этом Эмис — истинный сын как своего народа, так и своего класса. Англичане редко способны интенсивно участвовать в политических делах — рано или поздно инстинкт диктует им вытереть ораторский пот и предложить успокоительную чашку чая.

Послевоенные годы породили сюжеты о духовной и материальной катастрофе — от «Мерзейшей мощи» и «Дивного нового мира» до «1984»[84]. Вообще в 1950-х жанр романа словно бы возвращался к своим журналистским корням — обыденности в сюжете, простоте стиля, но цайтгайст — ветер своенравный. Кое-кто из писателей предложил другой ответ на сумятицу послевоенной жизни, а именно — вознестись над ней, подняться выше обстоятельств. В 1955 году вышла последняя часть «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина, «Возвращение короля». Возрожденная героическая романтика была перекована в горниле воспоминаний о войне.

В книге рассказывается о хоббитах, маленьком и незаметном народе Средиземья, чей час пробил, чтобы «поколебать замыслы Великих»[85]. Свобода мира висит на волоске и зависит от уничтожения крохотной, красивой и чудовищной вещицы — Кольца, созданного падшим ангелом. Пока эльфы, люди и гномы сражаются, двоим хоббитам поручено разрушить великого разрушителя. Целый мир, рожденный из лингвистических экспериментов автора, ожил под его руками — настолько живой, что если бы кто-нибудь не преминул заметить, что «Средиземье» — перевод понятия Mittlegard с древненорвежского, то услышавший лишь пожал бы плечами. Мир был осязаем, и неважно, откуда он происходил.

С точки зрения английского журналиста Бернарда Левина, Толкин предлагал прекрасное и целительное напоминание о том, что «кроткие… наследуют землю»[86]; американскому критику Эдмунду Уилсону книга показалась «юношеской дребеденью», историей о награде для хороших мальчиков. Вопреки мнению скептиков, популярность «Властелина колец» достигла невиданных высот. Сам Толкин, ученый-филолог и глубоко верующий католик, со временем обнаружил, что его слова начертали на своих знаменах самые неожиданные союзники — группа, которую позже назовут «хиппи».

В 1958 году Т. Х. Уайт предложил публике довольно своеобразную версию прошлого и способ его интерпретации. Как и Толкин, он принадлежал к академической среде, их обоих также связывала непримиримая ненависть к ханжеству политиков и ужасам империализма. На этом сходство заканчивалось. «Властелин колец» прошел путь от детской книги к истории для взрослых, к рыцарскому роману для наших дедов, тогда как «Король былого и грядущего» изначально был постмодернистским — выдающееся достижение столь скоро после царствования модернизма. Авантюрная версия истории короля Артура переворачивает с ног на голову буквально все в почитаемой легенде. Артур здесь — Прыщ, идеалистически настроенный, но незрелый мальчишка, который должен отправиться в Оксфорд в разгар Темных веков. Мудрость Мерлина, его эксцентричного наставника с птицами в шевелюре, происходит из того, что он живет в обратную сторону.

Прикрываясь остротами и шуточками, Уайт в своей книге прорубается к самой гнилой сердцевине власти и государственного управления. Там полно анахронизмов, и последний — самый ужасающий: отряды Мордреда бомбят Лондон, и в этом месте Артур осознает, что век рыцарства поистине мертв. Со временем жанр обеих книг обозначат небрежным и обобщающим термином «фэнтези». Оба автора наверняка отвергли бы его — они-то писали о реальной жизни.

37

Трудности переходного возраста

В суровые аскетичные годы только мебель цвела пышным цветом: на покрывалах вышивали розы, на диванах — лилии, а на пуфиках — орхидеи. Пасторальные образы расцвечивали жизнь непрерывно растущих английских пригородов. А то, что сельская местность вообще-то пребывала в упадке, добавляло этой моде особую пикантность. Однако если интерьеры жилищ становились уютнее, то общественные места, напротив, приобретали все более беспощадную простоту. Псевдороскоши усыпанных розами диванов противопоставлялись контртренды в публичных пространствах — в основном принесенные новой волной строгости в американской и европейской моде. В кафе, клубах и офисных помещениях преобладали чистые отчетливые линии, словно мир, описанный в научной фантастике, уже наступил.

На сцену вышел новый подвид сердитых молодых людей; и хотя они слыли мятежниками без особых убеждений, зато у них в избытке имелись флаги и воинственные вопли. В 1953 году смутные отсылки к «новому эдвардианскому стилю» выкристаллизовались в четкий термин «тедди-бои» (Teddy-boys), стиляги. То же имя возьмут себе в 1980-х аккуратные симпатичные юноши в ярких одеждах и с обаятельными улыбками, но у них мало общего с первыми «тедами» — стиляги 1950-х и не думали кому-то нравиться. Движение зародилось в высших слоях общества. После войны портные пытались оживить ремесло, воскресив эдвардианскую моду. Их клиентура состояла из богатых молодых людей, но новая мода пришлась по вкусу и подросткам из рабочего класса. Вот только где взять на нее денег? Или платить в рассрочку, или сосредоточиться на самых заметных элементах образа. Сама дороговизна этого костюма говорила о новом явлении в среде постепенно богатеющего рабочего класса. Теды не просто копировали наряды 1900-х — они пародировали их, добавляя такие элементы, как длинный, с «плечиками» и драпировками «зут»-пиджак и широкие и короткие «зут»-брюки (такие одеяния особо любили банды чернокожих в США). От иллюзии респектабельности шла прямая дорожка к бунту. Быстро — и залихватски — теды заслужили репутацию забияк. Печальную известность приобрели «кровавые бани» ливерпульского района Гарстон, где разные группировки регулярно выясняли отношения.

Но не все подростки шли в теды, и не все теды шли в банды. Стигма пристала к ним напрасно, речь ведь прежде всего шла о стиле. Значительную роль в формировании этой стигмы сыграла пресса. Английское юношество служило мишенью для стрел осуждения со славных деньков подмастерьев XVII века. Едва ли теды унаследовали усердие подмастерьев, но точно унаследовали их дух; и страх перед предположительно необузданными молодыми людьми снова вылез из пещеры. В то время выделявшимся из толпы людям не доверяли, особенно если на них был наряд, считавшийся «настолько же нелепым, насколько и зловещим».

Эдвардианская элегантность была вывернута наизнанку. Вместо карманных часов стиляги носили велосипедные цепи, с очевидно пугающими целями. Брюки-дудочки заканчивались всего-то чуть ниже щиколотки. Массивные прорезиненные «тракторные» боты пришли на смену полуботинкам. И затем еще эти прославленные прически, в которых «наследили» целых две птицы: хохол как у какаду спереди и «утиный зад» на затылке. Пока последние ошметки аристократического влияния опадали между лезвиями ножниц, денди воскрес — только теперь он был из рабочих.

В этом-то, пожалуй, и заключалась главная обида привилегированных. Ведь несмотря на то, что об этом редко говорили даже обиняками, многие полагали, что одеваться по моде высших слоев для выходцев из рабочего класса просто «неприлично». Теды разгуливали по улицам, помахивая своими цепями, причесывая свои чубы, открывая и закрывая свои бритвы. Такая униформа определяла их самих, а не их занятие, поскольку никаких особых занятий у них не было. Здесь мы можем говорить о первом по-настоящему чисто тинейджерском стиле, хотя теды вовсе не собирались ломать какие бы то ни было устои. Скорее в них присутствовала некая фашистская жилка. События последующих лет проявят это.

* * *

Сомнительно, чтобы тедди так уж жутко «загрязняли» общество, как многие считали; куда большее значение имеет тот факт, что загрязнение вообще стало вдруг очень насущной проблемой государственного здравоохранения. Когда в дымку над Темзой проник смрад угольных очагов, над Лондоном повис зловеще-зеленоватый туман, а все вокруг словно исчезло из виду и стихло. Годами жители столицы убеждали приезжих, что не стоит брать в голову местные туманы, однако в декабре 1952 года этой беспечности пришел конец.

«Великий смог» унес более 4000 жизней. Веселый и яркий город, запечатленный Моне всего столетие назад, был вынужден заняться очищением своих легких. 5 июля 1955 года парламент принял Закон о чистом воздухе — несколько запоздалый ответ на смертельный смог в год коронации.

* * *

Простой торговый договор между Германией и Францией конца 1940-х постепенно укоренялся и прорастал, начинали формироваться Европейские сообщества. Правительственный Комитет по экономической политике по-прежнему смотрел на Европу косо. В ноябре 1955 года его заключение гласило, что «присоединение к Общему рынку противоречит интересам Великобритании». Понять это можно: существовало убеждение, что Англия сможет удержать свои былые позиции при поддержке Содружества и могучего заокеанского союзника.

В 1956 году остров претерпел двойное вторжение — с Востока и Запада. В Соединенное Королевство с официальным визитом прибыли Хрущев и Булганин. В практическом измерении визит почти ничего не дал, но довольно было и его символического значения. Задиристый, импульсивный и ушлый Хрущев не имел ничего общего с Иденом, который на этой встрече лишь хвастливо заявил, что Британия не преминет вступить в войну для защиты своих нефтяных запасов. Дальнейший визит был также омрачен загадочным исчезновением британского солдата[87]. Второе — западное — вторжение произошло в форме короткого американского фильма Rock Around the Clock (буквально — «Рок круглые сутки»), не рассказывающего, в сущности, ни о чем особенном. И его значение оказалось отнюдь не символическим, поскольку в нем впервые присутствовала сценка с рок-н-ролльной музыкой.

В послевоенном консенсусе пошли первые трещины. 1 июня 1956 года Макмиллан предупредил Идена о грядущем финансовом коллапсе: инфляция не остановится, если Британия продолжит жить не по средствам. Для лейбориста Эттли в процессе послевоенного устройства самым главным было обеспечить занятость всего населения, но сдержать это обещание оказалось трудно — с учетом расходов на оборону и обязательств перед заморскими территориями. Новый подход появился в среде разочарованных и ущемленных левых — в этом году вышла в свет книга Энтони Кросленда «Будущее социализма». Кросленд остается весьма неоднозначной фигурой в анналах лейбористского движения, и это отчасти отражает неоднозначность его идей. Книгу хорошо приняли в то время, однако сейчас она почти забыта. Это легко объяснить: почти сорок лет спустя взгляды Кросленда усвоит другой политик, куда более амбициозный и сговорчивый.

Кросленд утверждал, что послевоенный консенсус рискует изменить собственным целям. Национализация превратилась в пустой лозунг. Социалисты путают средства с целями. Они должны помнить, что их первейшая задача — справиться с бедностью, а не с неравенством. Он писал: «Нам нужны не только выросший экспорт и пенсии по старости, но больше кафе на открытом воздухе, более яркие и жизнерадостные улицы по ночам, пабы, работающие допоздна, больше репертуарных театров на местах, более профессиональные и приветливые гостиничные менеджеры и рестораторы, более светлые и чистые столовые, больше кафе на берегах рек, больше парков отдыха по образцу Баттерси, больше настенных росписей и картин в общественных местах». Социалистическое видение стало совсем плоским, настала пора обратиться к гуманизму. В одном отношении откровения Кросленда все негласно признавали неоспоримыми: в конце концов, национализацию необходимо подпитывать. Избитое клише «пока товар в наличии» все больше подходило не только для домашних запасов, но и для тех, кто кормил и обогревал дома. На сколько хватит угля, газа и электричества?

Возможно, название Колдер-Холл (ныне Селлафилд) придумал человек, хорошо чувствующий иронию истории. Ни один «холл»[88] увядающей аристократии не пришлось разрушать, чтобы построить на его месте первую британскую атомную электростанцию. 17 октября 1956 года юная королева «с гордостью» открыла ее: Англия принципиально согласилась обогревать свои жилища и освещать свои улицы тем, что Оппенгеймер, создатель атомной бомбы, назвал «разрушителем мира».

В 1956 году Англию ждало испытание на прочность, выявившее некоторую несостоятельность страны. В далеком протекторате, уставшем от чужой опеки, один человек захватил власть, имея в арсенале хитроумие, пули и ослепительную улыбку. Гамаль Абдель Нассер имел планы как на Египет, так и на весь арабский мир. В официальном заявлении прозвучало лишь «утверждение суверенитета», а в ходе его Нассер национализировал Суэцкий канал. В Вестминстере это приняли плохо.

Энтони Иден был прирожденным дипломатом, с почти сверхъестественными способностями к языкам и компромиссам. Явных причин для столкновения с Нассером у него не было. Они оба на свой лад проповедовали патриотизм и оба понимали ограничения и опасности милитаризма. Непревзойденный оппортунист Нассер, потихоньку переходя от египетского национализма к панарабизму, собрал куда больше моральных ресурсов, чем его противник.

Когда Египет взял контроль над каналом, главной артерией нефти для многих европейских стран, Иден должен был как-то ответить. Ответ его звучал недвусмысленно угрожающе и на удивление лично. Что заставило его сравнивать бывшего союзника с Муссолини и Гитлером, остается загадкой. В поздние годы он будет утверждать, что не мог стоять в стороне и смотреть, как забываются уроки 1930-х. Как бы то ни было, 5 ноября 1956 года Британия и Франция вторглись в Египет.

Даже тогда угадывалась бесчестность плана. Атаковать Египет полагалось Израилю, а затем Британия и Франция «вмешивались» в конфликт и оставляли там вооруженный корпус для поддержания мира, охлаждения страстей и восстановления функций Суэца. У Израиля для таких действий имелись некоторые причины, у прочих агрессоров — только предлоги. Кроме того, весь план сильно зависел от поддержки Соединенных Штатов. Черчилль, возможно, сумел бы убедить США, но и ему пришлось бы черпать из очень глубокого колодца уважения. Иден не смог, а жажда сокрушить Нассера ослепила его настолько, что он не заметил совершенно очевидных знаков американского неудовольствия. США при каждом удобном случае утверждали свое неприятие любых действий, попахивающих европейским колониализмом, и Эйзенхауэр наотрез отказался помогать в суэцкой авантюре. И тогда эта бесплодная затея была окончательно проиграна. Британско-французским частям, продвигающимся вдоль канала, приказали прекратить огонь.

На позорный провал отреагировали по-разному. Люди, которые никогда не морочили себе голову имперскими заботами, вдруг задумались, почему это Britannia invicta[89] вдруг потерпела поражение. Иден пытался все нахально отрицать, но тут у него случился сердечный приступ — несчастье, которое многие приписывали не столько Божьей воле, сколько удобству момента. Возможно, они были правы, и опасность угрожала его жизни не столь сильно, как предполагали врачи. Премьер-министр так никогда и не отрекся от своего решения относительно Суэца. Вероятно, зайдя настолько далеко, он отрезал себе пути к отступлению. Иден не был глупцом, однако взгляд ему застилал страх прослыть слабаком. Черчилль предвидел это и опасался за своего преемника: «Бедный Энтони» — таков был его вердикт. Как бы то ни было, 9 января 1957 года Иден ушел в отставку.

И хорошо, что так. Империя, которую он знал и любил, истекала кровью. Мау-мау в Кении продолжали сражаться, несмотря на арест и казнь их лидера. По-прежнему дрались бойцы ЭОКА на Кипре. А 6 марта 1957 года получила независимость Гана, предопределив конец британского колониального правления в Западной Африке. Суэцкий кризис часто рассматривается как время развала Британской империи, но это не так — ее расшатала еще Вторая мировая. Однако Суэц стал тем периодом, когда все вдруг ощутили отсутствие некоторых вещей, до сих пор не ценившихся по достоинству.

Потеряв империю, Британия должна была найти новую силу и «заслужить доверие» — где-то на других аренах. Колдер-Холл, конечно, начал работу в мирных, или, по крайней мере, нейтральных целях, но гонка ядерных вооружений продолжалась. 15 мая 1957 года Британия произвела испытание своей первой водородной бомбы. Битва за это достижение принесла много боли всем, независимо от политических убеждений. Черчилль, повидавший на своем веку больше войн, чем коллеги, пришел в ужас от этого новейшего изобретения.

Строительство домов и развал империи, заботы о старых и молодых, прием гостей, которых раньше Англия рассматривала лишь как слуг или рабов, — много чем была занята страна. Среди прочего стояла насущная проблема организации передвижения своих граждан. Вдохновляясь как американским, так и немецким примером, правительство проложило первое скоростное шоссе. 5 декабря 1958 года открыли трассу М6, Престонский объезд, негласно положив начало «эре магистралей». В 1959-м вступила в действие M1. Автомагистрали приобретут почти мифические коннотации и станут этаким волшебным центром притяжения, совсем как Темза в былые времена.

* * *

Назвать военную повинность «обрядом инициации» было бы упрощением и введением в заблуждение. Да, многие считали ее бессмысленным перерывом в жизни, крадущим у призывников ценные годы, которые можно было бы потратить на работу и веселье. А другие видели в ней будоражащее начало взрослой жизни с другим уровнем ответственности. Как бы то ни было, избежать ее почти никому не удавалось. Нация, только что пережившая войну, все так же нуждалась в твердости хребта и гибкости мускулов. Всеобщая воинская повинность — типичный пример того, как временная чрезвычайная ситуация может повлечь за собой постоянные радикальные перемены. Британия по-прежнему имела обязательства хранить мир в Европе, должна была поддерживать союзников и защищать границы империи. Саму идею продвигали как некий обмен на все преимущества социального государства. Однако союзники оказались ненадежными, а империя — несостоятельной.

Сама военная подготовка стала суровее, чем в годы войны, — ведь наряду с остатками империи следовало защитить иллюзию. Громкие или затаившиеся, но опасности подстерегали кругом, и все еще прославленная британская армия должна была отвечать на них. В любом случае Британии требовалась здоровая молодежь, чтобы не вышло как с тедди — бестолковыми и непокорными. На самом-то деле, теды на службе расцветали. Волосы, конечно, представляли проблему, но их можно спрятать. Да и вообще стиль тедов — единственное, к чему реально могли придраться офицеры-инструкторы. Один из них замечал: «Мы в ВДВ гордые ребята, и чувствуем, что эти новые моды, популярные у некоторых парней, как-то вредят общей репутации».

Иные современники оказались менее предсказуемы. Среди тех немногих, кто искренне оплакивал отставку Идена, были четверо молодых людей, чей юмор в одночасье создал новую альтернативную традицию. Согласные Идена, отсекаемые его торчащими передними зубами, сменились вялыми гласными Гарольда Макмиллана, куда менее пригодными для имитации. The Goons (болваны, балбесы), короли радиокомедии 1950-х, должно быть, разочарованно вздохнули, узнав новости о вступлении в должность нового мягкого и душевного премьер-министра. Когда-то они сошлись вместе над фруктовой лавкой в Шепердс-Буш (район Западного Лондона), и их разномастное происхождение настолько же трудно представить, насколько трудно представить саму эпоху. Майкл Бентин был из старых итонцев, Питер Селлерс — еврейский мальчик из Масуэлл-Хилл (пригород к северу от Лондона), Гарри Сиком — валлиец, а Спайк Миллиган вообще родился в Индии, где его отец служил в армии в чине капитана.

В отличие от более поздних комиков Goons не имели интереса ко всякого рода двусмысленностям и инсинуациям, равно как и к сексуальной проблематике любого рода. Это была комедия в традициях Бена Джонсона или драматургов эпохи Реставрации, с той разницей, что персонажи шоу проявляли не просто эксцентричность, а ощутимое безумие. Нации хватало воодушевления и возможностей, но слишком мало — в виде целительного сумасбродства, которое теперь поставляли широкой публике Goons: к примеру, в их мире, чтобы оформить страхование жизни, человеку всего лишь надо было «стать покойничком». Отдельно радовали имена. А Дэнис Бладнок, всегда списывающий проблемы с пищеварением на «яйца с карри», ни о чем не рассказывает, но все время выступает с предложениями. И эта комедийная передача шла по радио, летела по невидимым волнам, которые наконец несли что-то более живительное, чем бодрая пропаганда и бесконечная органная музыка. Голоса — вопящие и ноющие, грохочущие и канючащие — наполняли ваш дом свежими и своенравными ветрами из всех пределов.

* * *

В самой идее послевоенного консенсуса кроется забытая ирония: он создавался под эгидой и лейбористов, и консерваторов. К середине 1950-х представления о великом идеологическом противостоянии существовали разве что в качестве жвачки для журналистов. Вера в то, что государство обязано заботиться о своих гражданах, если хочет чего-то требовать от них, незаметно осела во взглядах всех партий. Этот самый послевоенный консенсус наконец настал. Оставался один вопрос — сумеет ли он устоять и дальше.

Национализация служб почти закончилась к середине 1950-х. Великая миссия заключалась в том, чтобы вернуть производителям средства и результаты производства, но много ли в действительности поменялось? Серия детских книг «Паровозик Томас» Уилберта и Кристофера Одри выходила в течение трех десятилетий, но началась в 1945 году. Антропоморфные локомотивы опекает любящий наставник в лице Толстого Директора, баронета Топхэма Хатта. В истории под названием «Джеймс, красный паровоз» Толстый Директор просто превращается в Контролера Жира — произошла национализация. Проект национализации в равной степени продвигали и социалисты, и консерваторы, так что найти отличия в составе ключевых действующих лиц было не так уж просто. Постепенно 1950-е приняли новое послевоенное устройство. Сотрудничество правительства и профсоюзов продолжалось, а во времена тори даже упрочилось. В этой точке казалось, что все наконец пришли к согласию.

Однако по мере расширения образованности приходила некоторая неуверенность. Может, доступ к обучению на деле означал согласие продаться за тридцать сребреников? Такой взгляд показался бы странным еще сто лет назад, когда образование было предметом гордости в рабочей среде. Однако сейчас сама эта среда переживала переходный период в культурном и расовом отношении. Значение слова «меньшинство» в 1950-х полностью поменялось. Раньше оно относилось к валлийцам или женщинам; теперь же развернулось вовне, к иммигрантам. Идея «белой» Англии — в общем-то химера: общины темнокожих существовали здесь задолго до «поколения Уиндраш», а во время войны в рядах армии служило немало чернокожих солдат. Что касается империи, то до сих пор англичане знали о ней преимущественно из газет, а теперь она просто жила по соседству.

Но беспорядки в Ноттинг-Хилл летом 1958 года не имели ничего общего с идеей добрососедства. Лето выдалось жарким и полным ненависти. Один чернокожий житель района так вспоминал события: «Мы прямо чувствовали давление… Вам постоянно угрожали на улице». «Смерть ниггерам!» — поднимались крики на Портобелло-роуд и Колвилл-роуд, грязное эхо тридцатых годов, когда чернорубашечники изрыгали лозунги типа «Разделаемся с жидами». На выходцев из Карибского региона нападали, их имущество портили. Затем, устав годами задраивать люки, они дали себе волю. «Все становилось хуже и хуже, пока некоторые из нас не решили сопротивляться… И когда они явились, мы ударили первыми, а они бежали». Полиция делала что могла, но ветер сменился. У «меньшинств» обнаружилась не только кожа, на которой можно оставлять синяки, но и храброе сердце, мускулы, боевой дух. Теды переживали не лучший свой час. Они с воодушевлением преследовали карибцев, но затем получили по заслугам.

Страна страдала не только от расового невроза. Хью Гейтскелл полагал, что в обществе медленно набирает силу подводное течение антиамериканизма. «Несложно увидеть, — писал он, — насколько мощными могут быть антиамериканские настроения, если к и без того трудным взаимоотношениям добавить естественный страх, что Америка доведет нас всех до войны». Во многих отношениях это было пророчеством, но его автору не стоило так переживать. Большинство людей за пределами Вестминстера вообще не задумывались над теми вопросами, тревогу за которые приписывал им Гейтскелл. К 1950-м все остатки неприязненного отношения к американской культуре уравновесились жадностью до ее даров. Музыка, долетающая по радиоволнам, уж точно воспринималась как настоящий подарок. Какие бы болезненные чувства ни вызывал финансовый долг Штатам, молодежь с радостью встречала этот внезапный порыв надежды.

Влияние музыки, доносящейся сначала из музыкальных автоматов в молочных барах, а затем из кафе, было сразу и старым, и новым. Из США несся стремительный, щедрый, могучий поток. Во время Второй мировой войны любопытные девушки и подозрительные юноши заметили, что американцам все достается как-то очень легко, а пятидесятые только усилили это впечатление. В 1956-м Билл Хейли и его группа The Comets выпустила сингл Rock Around the Clock, один из первых образцов нового тренда — рок-н-ролла. Много кто выступил в роли родителей жанра, и все — чернокожие, но по политическим соображениям тут требовались белые амбассадоры. Сам Хейли, полноватый и низкорослый, с завитком на лбу, возглавлял, по сути, обычный джаз-бенд. Его энергия и щегольство, впрочем, перечеркивали все претензии.

За ним последовал Элвис Пресли по прозвищу Король. В более поздние времена, когда превозносилось музыкальное и стихотворное искусство, песни вроде Blue Suede Shoes или Hound dog не прошли бы отбор, но сейчас, промурлыканные Элвисом и снабженные такими телодвижениями в аккомпанементе, что к исполнителю пристала кличка Элвис-пелвис (pelvice — таз), они породили массовую истерию и вознесли певца на недостижимый для других Олимп продаж. На пользу делу шло и то, что Элвис был не просто симпатичный, но красивый, будоражащий, и при этом безобидный. Конечно, пуристы не признавали такой рок-н-ролл, для них королем оставался Чак Берри. Это он основал жанр, вытащив старый блюз из фортепиано и дотянув его до гитары. Об этом будут помнить и в годы затишья.

Вспышка возбуждения в Англии вскоре стихла. Юная аудитория склонна рано или поздно забираться на сцену и вступать в игру, но рок-н-ролл, несмотря на свое «рабочее» происхождение, требовал инструментов, которые английской молодежи явно были не по карману. Фортепиано, контрабас, барабаны и даже гитары находились вне досягаемости. Казалось, старый закон вновь подтвердит свою непреложность: страсть угасает, если ее нельзя выразить.

Слово «скиффл» происходит из диалекта западных графств и означает «мешанина, месиво». В США этот термин стали применять к музыке, для исполнения которой требовались самые примитивные инструменты. Как и положено такому захудалому стилю, он попал в Англию случайно. Крис Барбер собрал джаз-бенд, и его новым банджоистом оказался Лонни Донеган. В процессе записи пластинки иссяк репертуар. Донеган предложил: «Как насчет скиффла?»

В Америке, на родине этой музыки, скиффл уже забыли. В отличие от джаза и блюза он и не мог претендовать на роль отдельного жанра. Ему в лучшем случае отводилась роль интерлюдии, некоего развлечения на тот момент, когда не играется что-то стоящее; для него не требовались ни настоящие музыканты, ни какие-то особые приемы. Как бы то ни было, остальные двое из группы Барбера расчехлили свои инструменты. И затем, в своей манере, названной «псевдоблюзовый вой», Донеган затянул Rock Island Line. Никто не знает, когда была написана эта песня, но все сходятся на том, что автор — заключенный, вложивший в нее всю свою жажду свободы.

В песне рассказывается о машинисте, которому удалось провезти контрабандой через железнодорожную таможню запас самогона. Трудно вообразить более американский сюжет, но в этом-то и соль. Ни Билл Хейли с «Кометами», ни Элвис, ни даже Бадди Холли[90] — никто так не заводил английскую молодежь. А эта музыка уносила юных на невероятное расстояние от британских реалий. В любом случае белый рок-н-ролл (или «рокабилли») в исполнении Хейли и Элвиса мог любопытным образом оказывать успокаивающее действие, ибо он существовал для жизнерадостных и элегантных танцоров. Возможно, тедди-бои раздирали кресла в кинотеатрах не потому, что рок-н-ролл так заводил их, а потому, что он их бесил. Скиффл, может, и был примитивен, но уж успокаивающим он не был точно.

Более того, маленький худой Донеган, с его рабочим происхождением, считался своим, «одним из нас»; и, если он мог это делать, значит, мог каждый. Простое движение мелодии и дикий, ликующий триумф в припеве — и искра скиффла разгорелась в сумасшедший огонь. Можно без устали повторять: «Всем этим мы обязаны Лонни Донегану». Принцип был прост: если вам нужен ритм, шкрябайте по стиральной доске; контрабас — натяните бельевую веревку на швабру и шмякайте по чайной коробке. Не можете купить гитару — уж банджо-то осилите. Казу из расчески и бумаги вполне послужит губной гармошкой. А если подуть в кувшин, то звук выходит очень похожим на тубу. Короче говоря, такую музыку можно делать самим.

Скиффл, возможно, и умер бы без всякого следа. Звук получался скудным и скрипучим, а сама простота его извлечения заставляла талантливых музыкантов отворачиваться от этого стиля. И тем, что он не умер, мы обязаны человеку по прозвищу Доктор Смерть, чье настоящее имя — Пол Линкольн. 22 апреля 1956 года он вместе с Рэем Хантером открыл на месте клуба на Олд-Комптон-стрит кофейню The 2i, оборудовав в подвале музыкальный зал. Сидеть там было почти негде. Крошечную сцену сколотили из досок и ящиков для молочных бутылок. Даже микрофон был реликтом времен Бурской войны. Легенда гласит, что с артистами расплачивались кофе и кока-колой, а алкоголь не подавали вовсе. Лучшего пристанища скиффл не мог и желать. Впрочем, он не слишком долго протянул в грядущем десятилетии — частный случай общей участи кофейного бума. Эспрессо-бары продолжили процветать, но не как площадка для музыкальных талантов. Сами кофейни не вымрут, но им придется приспосабливаться к новым реалиям.

38

Север и юг

8 октября 1959 года консерваторы под руководством Макмиллана выиграли выборы: 365 мест против 258 у лейбористов. Неофициальный слоган предвыборной кампании гласил «Никогда еще все не было так хорошо». Макмиллан проявил себя достойно — теперь ему просто надо было сделать «все» еще лучше, что бы это «все» ни значило. Он обольстил и покорил нацию своим эдвардианским обаянием, но в некоторых отношениях так и остался малознакомой фигурой.

«Прирожденный бунтарь» — так описывал Ллойд Джордж юного Макмиллана. Английская молодежь 1960-х, наверное, с трудом могла разглядеть в премьер-министре «бунтаря», но те, кто жил подольше, не удивлялись. К 1960 году вовсю шла деколонизация, однако процесс тормозился. Макмиллан всегда верил в силу зарождающихся малых народов Содружества и 6 января вновь подтвердил это в своей речи в Гане. Место было выбрано не случайно: Гана получила независимость мирным путем, ее лидер последовал примеру Ганди. Этот факт вкупе с очень отрезвляющими примерами хаоса и кровопролития в бывших французских и португальских владениях привели прозорливого и сострадательного Макмиллана к мысли, что империя не сможет сосуществовать с африканским национализмом.

Эта речь прошла почти незамеченной, но, когда премьер повторил ее основные тезисы в парламенте апартеида в Южной Африке, мир обратил внимание. Поблагодарив всех причастных сановников, Макмиллан перешел к делу: «В такое время естественно и правильно остановиться и как следует рассмотреть свое положение: оглянуться на то, чего удалось достичь, увидеть, что ждет впереди». Таким тоном мог бы говорить директор школы, напутствующий учеников перед их уходом в большой мир, — и так его и восприняли. В награду за следующее свое заявление он получил порцию добродушного смеха: «Сегодня вечером я надеюсь увидеть кое-что из ваших виноградников и виноделен; до сих пор мне доводилось восхищаться этой отраслью только в качестве потребителя».

Продолжая мысль, он произнес вроде бы пустые вежливые слова, но самые внимательные усмотрели там «зубы»: «Мы в Британии гордимся своим вкладом в эти достижения. Большая их часть финансировалась британским капиталом». Он оценил участие Южной Африки в двух мировых войнах, сказав: «Как солдат, я лично в курсе той ценной помощи, которую ваши силы внесли в дело свободы. Я также прекрасно помню тот душевный подъем, который принес Британии генерал Смэтс в наш самый темный час». Упоминание Смэтса, героя англо-африканских отношений и при этом противника апартеида, не прошло незамеченным. Затем Макмиллан подсластил пилюлю: «Сегодня ваша готовность оказывать техническую помощь менее развитым регионам Африки приносит огромную пользу странам-получателям». Наконец он перешел к тому образу, благодаря которому речь и запомнится. Южная Африка, сказал он, готова «сыграть свою роль в новой Африке сегодняшнего дня… С самого распада Римской империи возникновение независимых народов — одна из констант политической жизни Европы… А сегодня то же самое происходит в Африке, и самое поразительное впечатление из всех полученных мной за этот месяц, с тех пор как я покинул Лондон, — какой мощью обладает это африканское национальное сознание». Голос красноречивого Макмиллана усилился, он постукивал рукой по трибуне. «Сквозь континент мчится ветер перемен. Нравится нам это или нет, но рост национального самосознания — политический факт. И мы все должны принять его как факт, и наша национальная политика должна учитывать его».

В ответ на это богохульное заявление в зале повисла тишина, но искушенный оратор Макмиллан подготовился. Пусть не тон, но дальнейшие его слова прозвучали самым елейным образом. «Разумеется, вы понимаете это как никто. Вы родом из Европы, колыбели национализма. Вы сами создали здесь, в Африке, новую нацию. Вообще в истории нашего времени именно ваш народ будет первым в списке африканских националистов». Мастерское выступление: логика в качестве оружия. Обрисовав этот запоминающийся образ, Макмиллан перешел к истинному посланию: «Порой нам хочется сказать: “Занимайтесь своими делами”. Но в эти дни я бы добавил в старую поговорку следующее: “Занимайтесь своими делами, но также учитывайте, как они влияют на мои дела”». Ибо, конечно, если Южная Африка продолжит идти тем же курсом, ее ждет хаос. Макмиллан закончил тем, что лучше всего описывается словом «проповедь».

Перед нами стояла цель… не просто повысить материальные стандарты жизни, но создать общество, построенное на уважении к правам каждого человека, общество, где людям предоставлены возможности полностью реализовать свой потенциал. И это, с нашей точки зрения, включает возможность получить большую долю в политической власти и ответственности. Создать общество, в котором личные достоинства и заслуги, и только они, являются мерилом успеха человека, политического или экономического… Те из нас, кто по воле электората временно находится у руля моей или вашей страны, — мы преходящие, мимолетные фантомы истории, и поэтому у нас нет права отвергать дружбу между нашими государствами.

Мало когда одна-единственная речь имела подобный эффект. Впоследствии ЮАР оправдала самые жуткие опасения мировой общественности, сперва расстреляв мирную демонстрацию в Шарпевилле, а затем и вовсе выйдя из Содружества. К концу срока Макмиллана четырнадцать африканских колоний получили независимость, осталось всего четыре. Макмиллан нашел Британии много друзей за границей — США, ООН и собственно Африку.

А ему нужны были все друзья, потому что ряды критиков все ширились. Вспоминая один эфир с премьер-министром, Малкольм Маггеридж[91] недобро язвил:

Он сам по себе, самим своим характером воплощал упадок нации, который призван был опровергнуть. От него исходил запах нафталина. Его дряхлый вид и какой-то изношенный костюм создавали образ эксцентричного стареющего священника, которому выпало играть премьер-министра в сценической версии романа Сноу, поставленной любительским сельским театром.

Тем не менее Макмиллан мог похвастать большим количеством поклонников. В то время как его кабинет состоял преимущественно из выпускников частных школ, а его семейные связи простирались от Вестминстера до Чартсуорт-хаус[92], большим его фанатом был высокий, замкнутый юноша, любитель свитеров по имени Питер Кук. Вместе с Джонатаном Миллером, Дадли Муром и Аланом Беннеттом Кук создал комедийную группу «За гранью» (Beyond the Fringe). В отличие от предшествующих им Goons, источник их шуток — не карикатура, но внимательные наблюдения. Свои сценки они разыгрывали за пианино, почти без всяких сценических ухищрений и декораций. Мишенью им служила прослойка, которую начали называть «истеблишмент», и все же их юмор в своей ироничной почтительности всегда немного отдавал самиздатом. В одном скетче 1961 года Питер Кук играл премьер-министра в выдуманной партийно-политической передаче, с поразительной точностью передав его затейливую и невозмутимую манеру речи. Такая сатира, конечно, адресовалась скорее арехетипу, но Макмиллан и сам уже вошел в эту архетипичную роль. Скетч имел огромный успех, он не оставил равнодушными как непримиримых врагов, так и маловероятных союзников.

Макмиллан, названный Эттли «самым радикальным политиком» Британии, на деле был «мягким» социалистом, и экономическая политика, к которой он побуждал канцлеров, отражала это: во времена дефицита необходимо подстегивать спрос. Таким образом начался период экономики «стоп-вперед»: государственные расходы сперва увеличивались, чтобы поддержать рост, а затем придерживались, чтобы остановить инфляцию. В результате родилась «стагфляция» — чудище, произведенное на свет расточительством и вскормленное строгой экономией.

К весне 1962 года Селвин Ллойд, честный, талантливый, но лишенный воображения министр финансов, сделался объектом всевозможных враждебных чувств. Дополнительные выборы в Орпингтоне в марте, где консерваторы с треском проиграли либералам, были лишь одним из звоночков. Недовольство ширилось. Лейстер потеряли в пользу лейбористов. Ллойд продолжал стоять на своем и перед камерами. Важно, настаивал он, чтобы канцлер «делал то, что нужно», независимо от результатов допвыборов и общего настроения электората. Правда, впечатление от его четкой и уверенной подачи сильно портили руки канцлера, болтающиеся и дергающиеся, как руки кукольника. Квентин Хогг, позже лорд Хейлшем, не единственный подозревал, что рыба гниет с головы, и дело в лидере партии, а не в канцлере. Он написал Макмиллану, что «партия утратила чувство направления и собственные убеждения, и это произошло по причине пренебрежения руководства».

Макмиллана это не задело. Пусть он чувствовал уважение, симпатию и даже жалость к своему блестящему, но растерянному канцлеру, неудовлетворенность его росла: страна поворачивалась против тори, и не за горами то время, когда она повернется и против самого Макмиллана. Ллойду, записал он у себя в дневнике, «пришел конец». На фоне опасений, что правительство может рухнуть, Иэн Маклеод, председатель Консервативной партии, в частных беседах призывал Макмиллана поскорее убрать Ллойда. События разворачивались стремительно. В Daily Mail просочилась информация, что Макмиллан планирует радикальные перестановки. Источник утечки никогда не назывался, но все знали, что ответственность за нее несет Рэб Батлер. Когда Макмиллан вызвал Ллойда на беседу, канцлер сначала обеспокоился, а затем изумился; премьер-министр как будто «нервничал», страдал и глядел в пол. Обходительный и невозмутимый гранд лепетал что-то насчет «заговоров» и наконец обрушил известия: в казначействе требовался «менее утомленный» ум. Внешне Ллойд сохранил присутствие духа, но Джонатан Эйткен, единственный из людей Ллойда сохранивший рабочее место, вспоминал: «Он был сломлен этим, раздавлен… Он пять часов мерил шагами нашу крокетную лужайку».

Как выразился Батлер, премьер-министр «должен быть мясником и знать, где рубить». Дальше глава правительства пошел «рубить» и в других местах — произошла «ночь длинных ножей». 13 июля Чарльза Хилла, министра жилищного хозяйства, лорда-канцлера и давнего сторонника Макмиллана против Батлера лорда Килмуира, Перси Миллса, сэра Джона Маклея, Гарольда Уоткинсона и Дэвида Экклса поставили в известность, что они должны освободить свои посты. Позже Макмиллан утверждал, что испытывал большую боль, чем уволенные им сотрудники, однако такая его реакция не была чем-то из ряда вон выходящим — внук премьера свидетельствовал, что даже перед церемонией награждения в младшей школе тот испытывал «тошноту и дрожь». Никакого «заговора», разумеется, не существовало, и единственным результатом этой «резни» стало утраченное к Макмиллану доверие. «Супермак» стал «Маком-ножом», а затем «Супермакбетом».

Но его все еще ожидали целых две победы, и обе касались дел с США в весьма спорной области ядерной защиты. Макмиллан уже давно твердил, что Британия должна обладать собственным ядерным потенциалом. Американцы смотрели на это сочувственно, но тут была одна загвоздка: сторонники интеграции Европы в Белом доме вопрошали, почему это Британия так стремится иметь свои средства сдерживания и в то же время добивается доступа к оборонительной линии континента? И что чувствуют по этому поводу сами европейцы? Макмиллан полагал, что без этого страна утратит свое положение на международной арене. Более того, привлекательность предполагаемого брачного контракта между Британией и Европейским сообществом заключалась как раз в существенном военном приданом Соединенного Королевства. Сначала США предложили ракеты «Скайболт», но потом, после бесконечных препирательств и недопониманий, план отвергли. Оставались считаные недели до начала переговоров с ЕЭС, когда произошла замена на «Поларис». Британия теперь была настоящей ядерной державой. Теплые личные отношения Макмиллана и президента Кеннеди поспособствовали достижению соглашения. Пока их подчиненные пререкались друг с другом, в Нассау два ветерана войны тихой сапой взяли дело в свои руки. Казалось, «особые отношения» с триумфом подтвердились. Лишь одно облачко омрачило яркий, дарящий надежду солнечный небосклон. Когда в телефонном разговоре Макмиллан припомнил славные деньки в Нассау, рассеянный президент странным образом не отреагировал на намек. «Это когда было?» — спросил озадаченный Кеннеди. «Встреча в Нассау», — ответил Макмиллан. «Ах да, очень хорошо».

Тем временем, пока отношения с Соединенными Штатами потеплели, отношения с европейскими странами пошатнулись. Главенствующей державой среди шести первых стран в сообществе была Франция во главе с де Голлем. Его враждебность по отношению к бывшим благодетелям всегда скорее дремала, чем спала; информация о том, что Британия теперь владеет собственным ядерным оружием и при этом не горит желанием разделить его с континентальными соседями, тут же пробудила ее. Казалось, что могучий Альбион сейчас стремится вступить в ряды Европейского экономического сообщества, но ни де Голль, ни Аденауэр, его немецкий коллега, не собирались облегчать этот процесс.

«Не верю я в заграницу, — написал как-то Квентин Крисп[93]. — Мне кажется, все иностранцы у нас за спиной говорят по-английски». Его слова нашли бы отклик во многих англичанах. Многим казалось, что Соединенное Королевство скатывается в ту же пропасть, что и его предшественники, и никто не сможет предсказать, какой ценой. Лейборист Джордж Браун так прокомментировал вступление Британии в Общий рынок: «В конечном итоге важны ведь не цены на сливочное масло. Что важно, так это масштаб, стабильность, сила и политический подход Европы. Нам нужен новый вид европейской организации… если мы не преуспеем в этом, сомневаюсь, что детям наших детей останется хоть какая-нибудь Британия».

Но даже такой рьяный еврофил, как Браун, считал, что Британия может и даже должна стать пастырем этого стада. Новый канцлер, Реджинальд Модлинг, высказался совершенно прямолинейно, признав, что «французы вообще не хотят нас в Европе. Сообщество Шести превратилось в ось Париж — Бонн». Это сетование будет эхом отзываться еще десятилетиями, только место Бонна займет Берлин. Что касается оппозиции, то, к примеру, Гарольд Вильсон выражал опасения, что, присоединившись к Общему рынку, Британия предаст Содружество: «Если уж никак нельзя избежать этого выбора, мы не должны отправлять наших друзей и родичей вниз по течению ради спорной и неочевидной выгоды торговать стиральными машинками в Дюссельдорфе». Гейтскелл, во многих отношениях сочувствующий, все-таки был реалистом. Многим членам Лейбористской партии виделось, что Британию «засасывает какой-то великий капиталистическо-католический заговор… лишая возможности проводить хоть сколько-то независимую внешнюю политику».

Нелишне напомнить, что, когда ЕС только зарождалось, это был проект, «основанный на вере». Чисто практические соображения возникли позже, когда последствия Второй мировой войны сделали торговое сотрудничество предметом насущной необходимости. А теперь начались переговоры с Британией, и во главе делегации стоял Эдвард Хит. Вспоминая Нюрнбергский процесс, он говорил от лица многих своих сверстников: «Вокруг нас царили разрушение, бездомность, голод и отчаяние. И только трудясь вместе, мы могли надеяться на создание общества, которое поддерживало бы настоящие ценности европейской цивилизации. Примирение и восстановление — вот что должно стать нашими целями».

Хит был выдающимся переговорщиком, а его талант видеть детали, его настойчивость и глубокая любовь ко всему континентальному возносили его над всеми предыдущими британскими министрами. Однако ему пришлось иметь дело с враждебным де Голлем и подозрительным Аденауэром. 29 января 1963 года Франция объявила, что наложит вето на заявку Британии. Аргументы приводились все те же: Британия — нация островная, с морскими интересами и слишком тесными и зависимыми отношениями с США. Де Голль пошел дальше: «В конце концов, тут создастся колоссальное Атлантическое образование, зависимое от Америки и руководимое ей, которое вскоре просто поглотит Европейское сообщество».

Британской делегации нелегко было решить, что деморализовало больше — само вето или тот лицемерный соус, под которым его подали. Де Голль, как бы он там ни бахвалился, в действительности просто боялся, что Британия плюхнется в его пруд. Генерал приобрел печальную известность тем, что не мог ни забыть, ни простить оказанных ему благодеяний. Сам Макмиллан, поддерживавший де Голля во время войны, невзирая на сомнения вышестоящих, чувствовал не столько обиду, сколько скорбь. Народные массы испытывали или радость, или — что куда сильнее беспокоило их лидеров — полное безразличие. Успешность экономической политики Макмиллана «стоп-вперед» стояла под вопросом так же, как и его потенциал для дальнейшего руководства страной. В итоге эта изворотливая «невинная овечка» ушла с поста не из-за некомпетентности, дряхления или козней врагов.

* * *

Джон Профьюмо, военный министр, пользовался уважением в палате общин. Он обладал малой толикой талантов, легким обаянием и слабостью, к которой склонны многие мужчины у власти. На вечеринке в Кливленд-хаус, которым тогда владел лорд Астор, Профьюмо познакомился с моделью по имени Кристин Килер, протеже некоего Стивена Уарда, остеопата и светского льва. Килер поначалу выказала неприступность, но вскоре, будучи впечатлительным подростком, начала роман с Профьюмо, продлившийся чуть менее месяца. На том бы дело и кончилось, но Килер также познакомилась с «Юджином»[94], советским атташе и шпионом. Пресса подхватила все нарастающий шум сплетен, да и сама Килер начала проговариваться.

Держа ответ перед нижней палатой парламента, Профьюмо отрицал какие-либо непристойности, он даже подал иски в суд на некоторые издания. Когда суд начался, и сама Килер вместе с подругой Мэнди Райс-Дэвис свидетельствовали против него, министр оказался беспомощным. Он подал в отставку и растворился в Ист-Энде, где заглаживал вину, помогая бедным. Тем временем Килер отправилась в тюрьму за лжесвидетельство, в общем-то невиновный Уард покончил с собой, а Мэнди Райс-Дэвис изловчилась элегантно конвертировать скандальную известность в богатство. Лидер оппозиции Хью Гейтскелл благоразумно воздержался от того, чтобы наживаться на сексуальном содержании скандала. Вместо этого он зацепился за вопрос государственной безопасности, низведя и принизив репутацию Макмиллана. В конце концов премьер-министр подал в отставку по причинам плохого здоровья, утверждая, что он не несет никакой ответственности за все это дело. На его долю выпали экономический подъем и спад, процветание и неопределенность, он восстановил, а может быть, даже создал «особые отношения» с Соединенными Штатами, спас свою партию от катастрофы во время Суэцкого кризиса и держал под контролем распад империи. Кто же заменит этого потрескавшегося колосса?

The Establishment Club, основанный Питером Куком ради продолжения традиций Beyond the Fringe, особенно оплакивал потерю премьера, ведь тот поставлял обильную пищу для их сатиры. Вообще, если сатиру в целом сильно вывело из строя появление телевидения, то Establishment Club просто пал его жертвой. Однако жила альтернативных комедийных шоу отнюдь не истощилась. В 1961 году был основан Private Eye («Соглядатай»), продюсерами которого выступали люди, сильно отличавшиеся от тех, что делали Beyond the Fringe. Они были более едкими и менее смешными, но программа процветала.

В ноябре 1962 года в эфир вышла передача That Was the Week That Was («Такая выдалась неделя»), знаменуя приход новых комедийных шоу на телевидение. После урезания ее до приемлемой длительности фанаты с радостью наблюдали, как в списке сценаристов появляется все больше знаменитостей, например Кит Уотерхаус[95]. Над всеми возвышался Дэвид Фрост, плоский и не способный удивить, но прирожденный телевизионщик. Впрочем, привлекательность передачи скоро пошла на убыль, поскольку она, можно сказать, скатилась в пафос и самодовольство: остроумие сменилось бранью, а безвредное подшучивание — напыщенной язвительностью.

* * *

Тем временем журналист Джеффри Мурхаус в работе «Другая Англия» попытался исследовать и проанализировать современное положение страны в целом. Сочинение опубликовали в 1964 году как своего рода продолжение «Английского путешествия» Пристли, хотя тут больше подошел бы термин «исправление». Мурхаус начинает с упоминания статьи под названием «Условия жизни Севера». Ее автор, начальник службы общеобразовательной подготовки Лидса Джордж Тейлор, писал:

Можно справедливо утверждать, что ребенок в Северных графствах будет получать образование в старом антисанитарном здании, спроектированном так, что оно абсолютно не подходит для современного преподавания; учителей у него будет слишком мало, они, вероятно, будут неопытны, возможно — неквалифицированны и будут постоянно меняться… Если же он посещает среднюю школу для способных детей, то все его соученики будут, как и он, принадлежать к местной рабочей среде.

Мурхаус оспаривает предположение, что средняя школа для способных детей, так называемая «грамматическая», обслуживает рабочий класс. Эти школы изначально задумывались как площадки роста для энергичного рабочего класса, но каким-то образом произошел отказ от идеалов интеллектуальных усилий в пользу духа материальной выгоды. Далее он добавляет: «Я бы предположил, что одна из реалий современной Англии — это некий круг, периметр которого проходит в часе езды на быстрой электричке в час пик с главных лондонских вокзалов; страна за пределами этого круга — другая Англия». Иными словами, только «Домашние графства» (шесть окружающих столицу графств) формируют священную черту оседлости, внутри которой есть место благополучию и возможностям.

Мурхаус цитирует анонимную статью, написанную до мозга костей южным автором для одной общенациональной газеты в начале 1960-х; в ней отлично видно, в чем, собственно, проблема столичного сознания: «Недавно я ел мусаку в Болтоне[96], и она, хоть и была хороша на вкус, состояла из картошки; тут я вдруг осознал, что вне города не стоит рассчитывать на баклажаны». Юмор вышел неожиданно двойственным: с одной стороны, насмешка очевидно предназначалась северным территориям, с другой — внезапно обнаруживала неведение автора относительно рациона большинства лондонцев. Мурхаус считал, что настоящая разделительная черта проходит между окружающими Лондон графствами и всей остальной страной. Как бы сильно он ни любил родные ему регионы, он с радостью приветствовал бы бульдозер и шар-таран, сносящий всякое старье, и в этом проявлял себя как типичный интеллигент. «Мне тоже не нравится, что уходят эти [обычаи], потому что в них люди по-прежнему находят связь с корнями. Но если такую цену необходимо заплатить за то, чтобы сделать Ланкашир более чистым, менее ветхим и, в общем, более здоровым, тогда, боюсь, мне приходится выбирать сторону тех, кто готов заплатить ее». Рискнем предположить, что такой подход плохо принимается историей.

* * *

Лозунг 1950-х годов — «английский хлеб висит на Ланкаширском волоске»[97] — больше не соответствовал действительности. Большая часть хлопкопрядильных фабрик еще функционировала в начале 1960-х, но едва ли служила источником национального процветания. Тем не менее ткацкие станки продолжали отстукивать свой ритм; в третьем квартале 1963 года их насчитывалось 123 400. А вот Манчестер как культурная и политическая сила пребывал в спячке. В 1963 году США закрыли там свое консульство, а газета Manchester Guardian в 1959 стала просто Guardian.

Однако его средние грамматические школы по-прежнему лидировали в сфере доуниверситетского обучения, посрамив частные заведения. Город даже придумал собственный ответ на знаменитый лондонский смог — так называемую «полуденную тьму», феномен, когда Манчестер накрывал огромный полог из копоти.

39

Элвис бюджетно

Случалось, на поверхность всплывали старые религиозные разногласия. В начале 1960-х шотландская община, жаждущая сохранить Ливерпуль в качестве бастиона реформатской церкви и Консервативной партии, стенала в одном памфлете: «Папизм — величайший враг нашей гражданской и религиозной свободы, и если мы променяем эти бесценные привилегии на месиво социалистической похлебки, то мы и впрямь будем недостойны наследия, добытого для нас великими предками-протестантами». Однако подобные конфликты начали сходить на нет по мере сноса трущоб и строительства новых домов. Различные общины больше не жили обособленной жизнью. Людям разных конфессий пришлось договариваться.

Нельзя не упомянуть и футбольных фанатов — самый противоречивый ливерпульский экспорт, как выразился Мурхаус. «Ну и странные же это были люди, чужие, — писал он, — сквернословили они более бегло и часто, чем мы, и справляли нужду прямо на улицах Болтона, что очень плохо воспринималось в этом воздержанном городке». Клуб Cavern («Пещера») на Мэтью-стрит тоже вряд ли мог быть рекомендован кому-то, кроме узких специалистов. И все же он снискал известный престиж и даже своеобразное благоговение.

Вышибала на входе не рад незваным гостям. «Это место, — замечает он мягко, — становится чертовым святилищем». Так и есть. Возле входа — пацифики и еще какие-то грубо намалеванные символы. Уже на полпути вниз по крутой деревянной лестнице ты ощущаешь густой, сладкий, почти осязаемый воздух. В Cavern что-то около пары сотен юнцов зажаты в толпе под тройным низким сводчатым потолком, разделенные приземистыми арочными стенами… По стенам стекает конденсат. Похоже, никто даже не замечает острого дискомфорта окружающей обстановки.

Эта «зловонная, плохо вентилируемая дыра», как назвал клуб Мурхаус, оказалась довольно неожиданно «святилищем» того, что вскоре станет известно как «мерсийское звучание».

Хорошо засвидетельствованная, но ускользающая от понимания связь между преступностью и низким уровнем образования давно волновала все крупные партии. Отчет Роббинса о высшем образовании, опубликованный в октябре 1963 года, привел к расцвету новых университетов. Эти уже не были «краснокирпичными» — ни в буквальном, ни в переносном смысле. Эти строились из листового стекла. У них было много наград, но мало поклонников. А в своих требованиях к студентам они проявляли столько же строгости, сколько их предшественники. Вряд ли можно считать совпадением и то, что культовая телевикторина «Университетский вызов» вышла в эфир в 1963 году, когда строительство «стекляшек» достигло своего апогея, и то, что первым победителем шоу стал скромный Лестерский университет.

* * *

19 октября 1963 года пост премьер-министра занял сэр Алек Дуглас-Хьюм, к вящему огорчению сторонников Рэба Батлера, которые сочли, что ради какого-то знатного сухаря из Шотландии пострадал естественный преемник Макмиллана. Оппозиция, со своей стороны, пришла в восторг: самая внешность нового премьера входила в противоречие с их видением сияющей и энергичной нации. Однако пусть Дуглас-Хьюм имел мертвенный вид, был стар и оторван от реальности, он отличался скрупулезным умом, и в деле лечения общественных недугов ему сильно помогали учтивость и теплота — весьма редкие качества среди политиков и еще более редкие среди аристократов.

Однако пришли неизбежные выборы — и лейбористы выиграли их. Единственным сюрпризом оказался очень небольшой отрыв. «Будь готов» — гласит девиз бойскаутов, его-то и придерживался до конца своей политической карьеры Гарольд Вильсон, сменивший умершего Гейтскелла на посту лидера партии. Даже в присутствии королевы он не мог удержаться и не обратиться к своим бойскаутским денькам. Как и Энох Пауэлл, он посвятил свои оксфордские годы занятию, все еще считающемуся весьма эксцентричным, — учебе. Те, кто наблюдал его пугающую работоспособность, предпочитали рисовать его этаким ботаником, забывая о потрясающем интеллекте. И в то же время он принадлежал к удивительно распространенной породе людей — одаренных, но чуждых рефлексии. Возвышенные политические идеологии не представляли для него интереса, и даже в университете он мало интересовался политической жизнью. Ему также была присуща естественная кротость, и он желал блага для всех, если только ради этого не требовались слишком большие моральные подвиги. Короче, он был столь же добр, сколь мягкосердечен, и столь же мягкосердечен, сколь умен.

Его работе на Даунинг-стрит, 10 очень поспособствовала безучастность жены, предоставившей ему право засиживаться в резиденции допоздна с помощниками и министрами. Затворница Мэри Вильсон, набожная и преданная мужу, практически не участвовала в парламентской жизни. Вместо того чтобы совершать обход больных, она писала стихи. Один из ее сборников в первом издании разошелся тиражом 75 000 экземпляров. Ее стихи, откровенно религиозные или же просто выражающие смутную, но жгучую тоску, носят говорящие заголовки: «Песнь девственницы», «Если я напишу до того, как умру» или «Ты повернулся спиной к Эдему» (такое вполне мог сказать какой-нибудь из пламенных левых критиков ее мужа).

И все-таки Гарольду Вильсону требовалась подруга-помощница. Марша Уильямс работала в администрации премьера, а вскоре стала его доверенным лицом и оказывала влияние в делах, находящихся далеко за пределами ее официальной компетенции, порой открыто требуя отчета от королевских министров. Закономерно поползли слухи об интрижке, но Вильсон, несмотря на все случаи политической неверности, в личной жизни оставался предан Мэри. К тому же он был северянин, а значит, внушал доверие и отличался находчивостью и внешней флегматичностью. За это ему следовало благодарить удачу, ведь север уже занял выдающееся положение в стране, причем сделал это в невиданном темпе.

* * *

«У вас в детстве был граммофон?» — спросил один американский репортер Джорджа Харрисона, соло-гитариста The Beatles. Последовал шутливый ответ с типичными волнообразными ливерпульскими интонациями: «Граммофон? У нас и сахара-то не было». Классическое ливерпульское поддразнивание, и в полном согласии с характером Харрисона.

Ливерпуль не пребывал в таком унынии, как Манчестер, но едва ли мог претендовать на роль культурного центра; по крайней мере, до Лондона ему было далеко. Несмотря на все свое расово-религиозное разнообразие и достижения в торговле, он, по словам современника, казался «в высшей степени убогим». В одном жизненно важном отношении Ливерпуль оставался благословенным городом: он имел выход к морю, а значит — доступ к пластинкам и американской музыке.

Скука способна пробудить даже самую сонную творческую жилку. Банальность и бедность послевоенной Британии спровоцировали музыкальный бум 1960-х. Когда росли Джон Леннон, Пол Маккартни, Кит Ричардс, Пит Таунсенд и братья Дэвис, заняться им было решительно нечем, по крайней мере в смысле досуга. Семьи находили время для музыки, игр и посиделок у очага, но сама эта триада свидетельствовала, что Англия не просто ослабла, но как-то сжалась. Мир развлечений вне дома истончился. Мюзик-холлы позакрывались, кинотеатры скукожились до размера карасей по сравнению с китами предшествующих лет. Пайки по-прежнему не отменили. Дети играли в воронках, частенько находя там игрушки куда более суровые, чем все, что можно было разглядеть в витринах магазинов.

Тех, кто вступил в подростковый период, жизнь тоже не баловала. Примитивные удовольствия, тайные грешки, спорадическое и аполитичное насилие — вот и весь ассортимент доступного им досуга. Молодым людям, выросшим в руинах, оставленных блицем, только и оставалось, что посулы свободы где-то там, за границей. Впрочем, всегда можно импровизировать: не имея ничего, молодежь вынуждена была создавать что-то. Как мы уже видели, сколь ни боготворили, ни любили и ни танцевали рок-н-ролл в Британии, воссоздать его в лучшем виде представлялось очень трудным. Даже гитары относились скорее к сегменту «роскошь». Что же до барабанных установок или усилителей, то они вполне приравнивались к золотому руну. Как подражать Элвису, имея бюджет в несколько шиллингов?

* * *

Ливерпуль мог похвастаться достойным, хоть и мрачным прошлым, но в нем не предвиделось никакого будущего, пока, как по волшебству, там не появилась четверка спасителей. The Beatles шли в клуб Cavern долгой и извилистой дорогой. В конце 1950-х Джон Леннон, бунтарь-музыкант рабочего происхождения и с воспитанием среднего класса, основал скиффл-группу Quarrymen («Камнетесы»). Когда вежливый Пол Маккартни предложил играть вместе, Леннон встал перед выбором: талант молодого музыканта очевидно представлял некую угрозу ему лично, но безусловно очень обогатил бы звучание коллектива. Позже к ним присоединился друг Маккартни Джордж Харрисон; рекомендацией ему служило лишь спокойное дерзкое остроумие и «упорное желание учиться». Будущим звездам недоставало лишь барабанщика. На самом деле поиски барабанщика, да еще такого, чтоб из него вышел настоящий «битл», заняли у группы почти три года. В эти годы музыканты работали в Гамбурге. До сих пор их карьера ничем не выделялась. Одни конкуренты даже жаловались на решение импресарио Алана Уильямса нанять «никчемную группу типа Beatles». Однако именно в Гамбурге они и превратились в собственно «битлов». Вынужденные тягаться в популярности с еженощными драками в баре, они четко поняли, что играть музыку — значит ублажать публику. Или нет. Они вернулись в Ливерпуль в 1961 году, закаленные и крепкие. Сложившийся авторский тандем Леннона и Маккартни представлялся даром богов более поздним комментаторам: небольшой поэтический гений (Леннон) сплавился с большим музыкальным даром (Маккартни). Теперь им требовался только менеджер — достаточно дальновидный, чтобы увидеть это.

И он появился в обличье Брайана Эпстейна, обаятельного и талантливого продавца, владельца магазина пластинок в Ливерпуле. Придя по приглашению в Cavern, он был совершенно околдован звучанием группы и предложил себя в качестве управляющего. «Ну лады, Брайан, — сказал в своей типичной снисходительной манере Леннон, — управляй нами». «Группы гитаристов, Брайан, — констатировал один невпечатлившийся продюсер, — с ними почти покончено». Казалось, так и есть. Звукозаписывающие лейблы не оценили ни музыку The Beatles, ни тем паче их едкий юмор. Decca, самая большая из компаний, отказала им. Однако оставался Parlophone, где заправлял Джордж Мартин, классический музыкант по образованию, привыкший к звучанию оркестров и периодически допускавший какие-то новинки. Мартин разглядел их талант и, недавно поработав с Goons, забавлялся их непочтительными манерами. Когда в конце одной студийной сессии он спросил, есть ли что-то, что им не нравится, Джордж Харрисон ответил: «Ну, для начала мне не нравится ваш галстук».

Конечно, им приходилось ездить с турами и исполнять одни каверы, но затем они представили Мартину песню собственного сочинения — Love Me Do. Мартин объявил ее «странной маленькой погребальной вещью». Когда ее впервые услышал Кит Ричардс из The Rolling Stones, он испытал «физическую боль», и наверняка многие бы с ним согласились. По более поздним стандартам она и на песню-то не тянула, но все же заняла почетное семнадцатое место в чартах.

Старыми знакомыми в любом доме, как выразился Мартин, битлов сделала композиция How Do You Do It?. Однако их это не устраивало — надоело играть чужие песни. У них есть своя, заявили они, — Please, Please Me. Когда они закончили, Мартин через громкоговоритель возвестил: «Мои поздравления, джентльмены. Вы только что записали свой первый Номер Один». Так и вышло. С первых же нот вся песня — каскад приподнятого возбуждения и те неповторимые гармонии, которые скоро станут визитной карточкой Beatles. Написанная в основном Ленноном, она была спета с акцентом северо-восточных штатов, как делали в то время все британские музыканты. Аранжировка тоже имела явный американский налет, но при этом была сугубо английской. «Риф» на губной гармошке в начале этой рок-композиции почти в точности имитирует самый английский из звуков — перезвон церковных колоколов.

Наконец они докопались до золотой жилы. From Me to You, She Loves You и I Want to Hold Your Hand — все они поднимались на вершины чартов. Концерты проходили под «непрерывный крик» обезумевших фанатов. Соблазнив Соединенное Королевство, битлы завоевали Соединенные Штаты, появился феномен так называемой «битломании». Поговаривали, что британские группы 1960-х просто предлагали американцам американскую музыку, лишенную всяких нелицеприятных политических ассоциаций. И все же США получали определенно английскую версию, где ритмы, мотивы, традиции и проблемы были сугубо английскими. К этому времени любых ливерпульских музыкантов «отлавливали», а затем обхаживали. За «мерсийским» звуком последовал «брамбит» и «тоттенхемское» звучание. Надежда воссияла для всех. За Beatles последовали Kinks, Rolling Stones, Yardbirds, Troggs, Dave Clark Five, Animals — и все не только исполнители, но и авторы.

Людям определенного возраста этот период английской музыки хорошо известен. Что раньше удивляло, теперь стало хорошо знакомым, однако музыка и тексты все равно кажутся свежими. Таков был вклад этих музыкантов — в 1960-е и на много лет вперед.

* * *

Rolling Stones и Beatles дружили между собой, хотя не всегда с охотой, а Kinks не дружили ни с теми, ни с другими. Колючие и напористые, они не очень-то легко заводили друзей. Gerry and the Pacemakers знали битлов с самого начала. The Who не знали никого. Однако смысл заключался отнюдь не в дружбе, а скорее в продуктивном соперничестве.

На Beatles повлиял рок-н-ролл, Rolling Stones были скорее блюзовой группой и никогда не теряли из виду эти свои корни. К тому же между командами лежал маленький, но критичный возрастной зазор. И Леннон, и Маккартни были тедами, а Джаггер и Ричардс принадлежали к иной породе, порожденной 1960-ми, — «модам».

Сам термин происходит от слова «модернист»; в отличие от тедов моды считали себя наследниками американских битников, иными словами — они происходили из среднего класса. Правда, они не то чтобы кричали об этом на каждом углу, скорее следовали тренду, заданному в предыдущую декаду, то есть имитировали манеры и манерность улицы, например, отращивая длинные волосы в подражание давно канувшим в Лету художникам из Челси. Однако гнусавое тягучее произношение было их изобретением, и Мик Джаггер служит в этом отношении образцовым примером. По словам одного радиожурналиста, его акцент копировали «почти все происходящие из среднего класса ученики частных школ страны».

Что же касается насилия, то моды с гордостью продолжили традиции тедов. Вынося приговор одному из модов, мировой судья Джордж Симпсон произнес обличительную речь, достойную Кромвеля: «Эти длинноволосые, психически неустойчивые, мелкие мерзкие бандиты… явились в Маргейт с явным намерением навредить собственности и жизни его жителей».

Поначалу Rolling Stones ни в каком отношении не могли по-настоящему тягаться с битлами. Музыканты под руководством Брайана Джонса были безусловно талантливы и самобытны, но также — вторичны, и их вполне устраивали переработки забытой классики родом из дельты Миссисипи. Их новый менеджер Эндрю Луг Олдэм имел на группу другие планы: они должны стать «антибитлами». Он выдавал слоганы наподобие «Beatles хотят взять вас за руку; Stones хотят сжечь ваш городок!» или «А вы бы выдали дочь замуж за одного из “роллингов”?». Кроме того, он строил особые планы на Мика Джаггера; его внимание привлек не лидер, а фронтмен. Брайан Джонс не мог или не хотел писать песни в новом стиле, считая его низкопробной коммерческой чушью. Однако Луг Олдэм предвидел, что его протеже сгинут в небытие, если не последуют за Beatles и не начнут сочинять свое. К середине 1960-х все известные команды выдавали свой материал — другого выбора просто не было. Битлы не только открыли эти двери другим музыкантам, но непреднамеренно подстегивали их войти. Ни у Джаггера, ни у Ричардса не было инстинктивной, естественной склонности писать песни. Все изменилось начиная с Satisfaction. По легенде, эта композиция родилась из сна. Инструментальное гитарное вступление, «запил», звучит тревожно, погребально, почти угрожающе. Резко взлетая и падая, оно словно рычит: «Я буду ждать тебя!»

40

Эта спортивная жизнь

Весьма маловероятно, чтобы Гарольд Вильсон, как бы он ни превозносил молодость, симпатизировал этой новой музыкальной эстетике. Однако он чувствовал некую общность с земляками-северянами. Это побудило его представить Beatles к награждению орденом Британской империи за их «вклад в экспорт». Королева согласилась, и в 1965 году Джон, Пол, Джордж и Ринго получили свои маленькие золотые кресты. О ее величестве они отозвались так: «Она была классная, как мамочка всем нам». Один возмущенный ветеран отослал обратно свой орден в знак протеста, что такую награду вручили «вульгарным ничтожествам». Однако даже те, кто относился к группе с большей снисходительностью, должно быть, соглашались с Мурхаусом: «Однажды это все закончится. Мы окончательно заездим пластинки с She loves you».

В политике, как и в музыке, все всегда неопределенно. Учитывая парламентское превосходство всего в пять мест, Вильсон не мог приняться за переделку Британии в тех масштабах, о которых мечтал. А мечты у него были поистине олимпийские. Поток пособий для наиболее уязвимых групп населения в 1964–1965 годах сейчас представляется какой-то беспрецедентной благотворительностью. В 1965 году ввели выплаты по сокращению. Количество муниципальных домов возросло со 119 000 в 1964 году до 142 000 в 1966-м. Закон о защите от выселения гарантировал, что арендаторам больше никогда не придется бояться стука в дверь ранним утром. Совет по производственному обучению стал подспорьем для многих поколений рабочих. Закон о трудовых конфликтах 1965 года восстанавливал юридическую неприкосновенность лидеров профсоюзов. А Закон о расовых отношениях сделал преступлением любую дискриминацию по расовому признаку. Очень показательно, что пенсии вдов в 1966 году утроились. Священный колодец излился и обратился в реку золота. Проправительственному большинству требовалась вся возможная поддержка, но никто не ставил под вопрос благие намерения Вильсона и его коллег. Их глубочайшим желанием было развернуть купол социального государства гораздо шире, чем когда-то задумывали Беверидж и даже Беван. К 1965 году социолог Т. Х. Маршалл уверенно говорил о новом консенсусе: все сошлись на том, что государство должно заботиться о своих гражданах.

Сам Вильсон попал из Хаддерсфилда на Даунинг-стрит благодаря образованию, и он хотел дать эту возможность всем. Процент ВВП, потраченный на образовательные инициативы, превзошел долю оборонных расходов. Построили 30 новых политехнических вузов. Ввели бесплатные школьные обеды. Количество обучающихся на педагогов резко возросло, количество студентов ежегодно увеличивалось на 10 %. Вильсон надеялся, что вскоре каждый гражданин получит доступ к трехступенчатому обучению в какой-либо форме. В 1969 году начал работу Открытый университет: если у вас все же не получалось пойти в вуз, вуз приходил к вам. Мечта о всеобщем образовании была не так уж радикальна, как казалось, но ей все равно не суждено было воплотиться. Вместо этого Вильсону предстояло совершить шаг, из-за которого работники образовательной сферы, политики и родители воюют друг с другом до сих пор.

12 июля 1965 года Энтони Кросленд представил план средней общеобразовательной системы, в которой было бы покончено с противоречивыми экзаменами в 11 лет. Многие люди окончили средние школы для одаренных, «грамматические», где уровень обучения превосходил частные школы; но для тех, кто провалил вступительные «11-плюс», обучение в «современной средней» только углубляло чувство собственной неполноценности. Трудно было однозначно определить личное отношение премьер-министра к вопросу. Внешне он обещал Кросленду полную поддержку, но по-человечески ощущал себя загнанным в угол левыми лейбористами. Поговаривали, что он даже как-то бросил — мол, грамматические школы уйдут только «через мой труп». Проблема приобрела еще большую остроту, когда превосходство в плате общин свелось к одному парламентарию. Более того, платежный баланс оказался наихудшим со времен войны. Правительству необходимо было выйти к народу.

В кабинете, как и в партии, преобладала сонная, неторопливая и даже скучная атмосфера — еще одно проявление заразительной самоуверенности Вильсона, которую блестяще подчеркивала явная непопулярность нового лидера оппозиции Эдварда Хита. От Вильсона шла уверенность и легкость, Хит же представал неловким, настырным и занудным. Да и кто вообще ожидал выборов менее чем через два года после предыдущих? Ричард Кроссман вспоминал, какое царило настроение в день его переизбрания, в день «устойчивой, идеальной избирательной погоды… Мы и никто иной находились на вершине мира». Общество согласилось, и лейбористы вновь сформировали правительство, увеличив количество своих депутатов на целую сотню.

Однако это прекрасное утро омрачали тревожные знаки. Канцлеру Джиму Каллагэну пришлось разбираться с потрепанным фунтом, и впервые люди начали произносить вслух, хоть и шепотом, запретное слово «девальвация». И только нарисовалась эта новая угроза, как от долгого сна пробудилась другая, старая — воинственный настрой профсоюзов. Национальный союз моряков, НСМ, выступил по поводу работы в выходные. Забастовка судостроителей могла привести лишь к ущербу британской морской торговле, возможно — катастрофическому, к тому же обратила бы в полную чушь политику добровольного ограничения доходов Джорджа Брауна. Он установил предел роста зарплат в 3,5 %, тогда как рабочие просили 17. В отчаянной попытке выйти из тупика Вильсон заговорил о «политически ангажированных людях… твердо намеренных в нынешней ситуации оказывать закулисное давление, втягивая рабочих и их семьи в неприятности, подвергая опасности всю отрасль и благосостояние нации вообще».

Навешивание вины на коммунистов сработало, забастовку отменили, но эта победа досталась дорогой ценой. Она совершенно не помогла фунту и к тому же подкосила популярность Вильсона среди левых заднескамеечников и внутри собственного кабинета. Это, в свою очередь, привело к обреченному на провал «июльскому заговору» против премьера. Народ никогда не принял бы сумасбродного Джорджа Брауна в качестве замены Вильсона, но тем не менее эти несколько недель оказались тяжелыми, и глава правительства радостно приветствовал любую перемену повестки.

* * *

Начиная с Эдвардианской эпохи спорт занимал все больше места в жизни страны. Однако в первой половине века пальму первенства нес крикет. Футбол же был делом местечковым, порождал яростную преданность своим клубам, но успех или неудачи национальной команды вызывали не более чем благожелательное безразличие. С развитием телевидения симпатии болельщиков стали меняться. Футбол был зрелищной игрой и к тому же милосердной по отношению к ограниченности человеческого внимания: все-таки 90-минутная игра предпочтительнее, чем пятидневный отборочный матч. Как бы то ни было, новость о том, что Англия принимает у себя Кубок мира 1966 года, обрушилась на нацию внезапно. Помощники Вильсона потратили уйму сил, пытаясь убедить премьера хотя бы в том, что футбол способен простираться за пределы его родного городка Хаддерсфилд. Впрочем, тот, как всегда, быстро вник. Впрочем, после серии удручающих поражений мало кто мог вообразить, что Англия выиграет турнир.

Однако Альф Рамсей мог и сделал все возможное, чтобы этого добиться. Рамсей происходил из респектабельной рабочей семьи; он относился к футболу очень серьезно, не просто как к игре, и внушил такое же отношение своим спортсменам. Несправедливо было бы утверждать, что первые три матча английские футболисты провели как сомнамбулы, просто их игра не вдохновляла фанатов. Все поменялось в противостоянии с Аргентиной. Аргентинцы, возможно, превосходили англичан умениями, зато последние проявили упорство и непреклонность. В конце матча головной гол Джеффа Херста принес победу в игре.

Аргентинцы, хотя сами жестко нарушали правила, плохо восприняли проигрыш, а провокационные заявления Рамсей только усугубили дело. Он назвал проигравших латиноамериканцев «животными», и весь мир открыто выражал им сочувствие. Затем превосходная команда из Португалии проиграла Англии в полуфинале — еще один результат, опровергнувший ожидания. Англия вышла в финал — и на своей территории. Публика наконец расшевелилась, «футбольная лихорадка» родилась на свет.

Противниками англичан в финале стала команда ФРГ. Шуточки прессы насчет двух недавних военных конфликтов не могли скрыть отсутствия реальных антигерманских настроений среди населения. Если уж на то пошло, немецкое экономическое чудо послевоенных лет вызывало скорее восхищение. Две команды походили друг на друга во многих отношениях, делая ставку на упорство, а не на блеск. Немцы забили первыми, но эта неудача только раззадорила английских игроков. Англичане сравняли счет, а затем вырвались вперед. Последние лихорадочные десять минут стали выдающимся противостоянием. Немцы забили еще один гол за минуту до завершающего свистка. Английские футболисты едва не впали в отчаяние, но Рамсей призвал их выполнить свой долг в дополнительное время. «Однажды вы выиграли Кубок, — сказал он им. — А теперь идите и выиграйте его снова». Далее случился один из самых неоднозначных голов в истории. Мяч срикошетил между стойками ворот, и попадание зачли, несмотря на гневные протесты немецкой стороны. Однако следующий гол вопросов не вызвал: за считаные секунды до конца матча Джефф Херст отправил мяч в ворота противника. 4:2. Англия выиграла Кубок мира.

Игроки рухнули на землю, плача и обнимаясь. Солнце засияло ярче, фанаты торжествующе вопили, и Бобби Мур, вытерев руки перед тем, как приветствовать королеву, поднял над головой награду. Суровый Рамсей, утопая в счастье своей команды, отринул свою обычную сдержанность и поцеловал кубок.

* * *

Вновь получив одобрение избирателей и невзирая на крайне непопулярную программу экономии, кабинет Вильсона наконец мог приступить к основательным социальным изменениям. Так, после долгой и временами тяжкой борьбы усилия Волфендена, лорда Актона и их коллег наконец были вознаграждены: закон о сексуальных преступлениях 1967 года легализовал гомосексуальные отношения, если они ведутся в частном порядке между двумя добровольно согласившимися на это лицами старше 21 года. Закон породил весьма специфический юмор. Несколько позже появилось, к примеру, изображение двух мужчин среднего возраста в постели на открытом воздухе. Стоя рядом с ними, полицейский перечисляет: «Ладно, вам больше 21, и, может, вы оба и согласны с тем, что между вами происходит, но сомневаюсь, что Беркли-Сквер — частная территория».

41

Старые кружева и мышьяк

Есть некая ирония в том, что «летом любви» называют 1967-й; предыдущий год мог бы похвастать большим производством этого «товара», ведь Лондон расцвел именно в 1966-м[98]. В царствах театра, кино и музыки сверкали дворцы и блестели сады. То был год Лесли Хорнби, крошечной, призрачной девушки с огромными глазами, больше известной по своему милому семейному прозвищу — Твигги. Ориентируясь (или дезориентируясь) на нее, юные барышни бились за достижение форм, которые у следующего поколения будут считаться дистрофией.

Сама Твигги была лишь свежайшим из лепестков беспрецедентно расцветшего бутона английской моды. В самом деле, к 1966-му даже Италия снизошла и оценила английские усилия, причем лишь с малой толикой иронии. Итальянский журнал Epoca назвал Мэри Куант «королевой мини-юбок», а бутики «Леди Эллен» и «Лорд Кингсэй» открылись ни много ни мало в Милане. Как многие валлийцы, Мэри Куант быстро обернулась англичанкой. Она видела свою миссию в том, чтобы «создать этакую солянку из одежды и аксессуаров — свитеров, шарфов, сорочек, шляп, украшений и всяких особенных штучек-дрючек». Вряд ли этого хватило бы, чтобы выделиться из толпы других дизайнеров, так что она пошла дальше. Ей хотелось, по ее же словам, творить «одежду, которая больше подходила бы для жизни, больше для реальных людей, гораздо больше для молодых и энергичных… одежду, чтобы двигаться, бегать и танцевать». Этой идее суждено было иметь большие последствия, не столько для самой страны, сколько для восприятия ее другими. Молодежь стала новым рынком; молодость — это все. Коллекции Куант — ярких цветов, острых силуэтов, бесконечно пластичные, — с Кингз-роуд в Челси и через Соединенные Штаты разошлись по всем континентам. Да, по заслугам именовали Куант «Королевой моды».

Она обладала воображением и могла шикарно подать простые хлопковые и льняные материи, шотландку, фланель и даже ПВХ-материалы (обожаемые фетишистами). Для нее между тканью и формой мог существовать только брак по любви, никак не по расчету. К 1966 году ее наградили орденом Британской империи, ее компании приносили более 6 миллионов фунтов стерлингов в год, и 500 моделей одежды выходили из-под ее швейных машинок ежегодно. Бутик-стиль пошел в гору и в других местах; лидерство держала Карнаби-стрит. Концепция новых нарядов крутилась вокруг нового типажа, который в общем-то сама мода и создала: «куколка», худенькая, юная, уверенная в своей сексуальности и обеспеченная. Ибо, несмотря на фонтанирование Куант и прочих, новые тренды оставались далеко за пределами возможностей «докерских жен». Твигги, к примеру, не впечатлилась. «Bazaar на Кингз-роуд, — сказала она, — для богатеньких девушек».

* * *

Театр же, казалось, принадлежал богатым патронам. Господствующим реквизитом на сцене театра в начале 1960-х по-прежнему была кухонная раковина. На сцене царило темное, «шершавое», сознательно неэлегантное — абсолютно в соответствии с ожиданиями и запросами состоятельной публики. А когда перемена произошла, то произошла она издевательски.

Джо Ортон родился простым «Джоном», в стопроцентно рабочей среде. После обучения актерскому мастерству он встретил амбициозного писателя Кеннета Халлиуэлла. Когда они заявились в офис их будущего агента, Пегги Рамсей, чтобы обсудить совместный роман, у нее осталось одно ясное впечатление: «Кеннет был писателем, а Джон, в общем, — его симпатичным и жизнерадостным любовником». И все же именно партнеру в итоге досталась корона. Ортон никогда особенно не стремился быть автором, и то, что он не считал писательство своим призванием, сыграло в его пользу. Его больше привлекал процесс, чем статус.

Его первая пьеса, «Развлекая мистера Слоуна», многим была обязана драме кухонной раковины 1950-х. Действие происходит в промозглом пригородном доме, где нет ничего очаровательного, перед входом — большая свалка мусора. Кэт и Эд, сестра и брат среднего возраста, живут со своим отцом, Кемпом. Появляется мистер Слоун, молодой человек из рабочего класса, к которому непреодолимо тянет и брата, и сестру. Кемп ведет себя подозрительно и враждебно, и тому есть резон, поскольку неопытный инженю из первого акта вскоре раскрывается как хладнокровный манипулятор-социопат. Обрюхатив Кэт, он до смерти забивает Кемпа, когда тот узнает в нем убийцу своего бывшего работодателя. Хотя эта смерть, строго говоря, — результат непредумышленного убийства, Кэт и Эд успешно шантажируют Слоуна, и он вынужден позволить им «поделить» себя. Беспощадная суровость сюжета, однако, резко контрастирует с языком пьесы. Плоские предложения первых сцен исчезают, и в тексте появляются язвительные, уайльдовские ноты. Когда Слоун спрашивает, можно ли ему присутствовать при рождении ребенка, Эд уверяет его: «Полагаю, присутствовать при зачатии — вот все, чего может просить любой разумный мужчина».

При щедрой поддержке Теренса Рэттигана постановка принесла и успех, и доход. Однако спустя всего несколько дней после премьеры в газеты пришло письмо от некой «Эдны Уэлторп (мисс)». Она возмущалась представленной на сцене «мерзостью» и приходила к заключению, что «сегодняшние драматурги взялись оскорблять простую почтенную публику… Простая почтенная публика вскоре даст сдачи — сейчас!». В финальном грамматическом ляпе чувствовалась рука мастера, ибо, разумеется, в роли мисс Уэлторп выступал не кто иной, как сам Джо Ортон. Выбор имени был данью уважения к Раттингену, который вечно твердил, что «тетушка Эдна» — его идеальный зритель.

«Добыча» — следующая поставленная на сцене пьеса Ортона, — представляла собой черный фарс, где инспектор Траскотт, бодрый коррумпированный полицейский, расследуя кражу, прикарманивает себе большую часть фигурирующих в деле ценностей, а затем отправляет в тюрьму абсолютно невиновного вдовца. Кухонная раковина по центру сцены уступила место гробу, в котором стоит ящик с украденным добром. Столкнувшись с предположением, что полиция вообще-то должна защищать честных и достойных, Траскотт замечает: «Не знаю, откуда вы понабрались таких лозунгов, сэр. Должно быть, видели на заборах». Это уайльдианство выплясывает еще более откровенно в последующих работах Ортона. Пьесу «Что видел дворецкий» поставили уже после его смерти. Лучшая работа Ортона, где он постепенно раскрывает благоразумие и справедливость в психиатрической палате, заканчивалась тем, что все герои, ошельмованные, униженные, претерпевшие насилие, бредящие наяву, поднимаются по ступеням к свету, неся «недостающие детали» от статуи Уинстона Черчилля. Любые виды «извращений» радостно выставлены на всеобщее обозрение к отвращению и наслаждению публики.

На премьере спектакль освистали и ошикали. Кто-то из партера крикнул сэру Ральфу Ричардсону, игравшему очаровательного, зловещего и явно безумного доктора Рэнса: «Откажитесь от рыцарского звания!» Тяготение Ортона к «черному фарсу» шло рука об руку с так называемой «комедией угрозы». Вообще в то время в театральной среде черный тон просачивался даже в самые радужные палитры. Гарольд Пинтер негласно одобрил термин «комедия угрозы», правда, там не всегда легко различался комедийный элемент. Пинтер начал писать в конце 1950-х, но именно в следующем десятилетии к нему пришла слава. «Сторожа» поставили в 1960-м, «Возвращение домой» — шестью годами позже. В последнем история развивается из банальной завязки: в городок прибывают два чужака. По ходу сюжета оказывается, что мужчина возвращается из Америки в родную рабочую семью (состоящую исключительно из мужчин), а женщину представляет как свою жену. Ее поведение поразительно далеко от поведения жены: она последовательно соблазняет двоих из братьев «мужа» прямо у него на глазах. Вскоре становится ясно, что братья и отец семейства хотят удержать ее у себя в качестве сестры, матери и чего-то еще — чего-то, на что намекает словечко «бизнес». Муж отбывает в Америку, оставив согласную жену отцу и братьям, воплощающим породу настолько же хваткую, насколько и хищную. Театральный дар Пинтера в 1960-х был обусловлен его готовностью вгрызаться в пространство негативного, насыщать паузы и тишину злонамеренными умыслами. Когда его спросили, чем вообще наполнены его пьесы, о чем они, он ответил: «О хорьке под коктейльным шкафчиком».

В полном согласии с тенденцией в английскую художественную литературу вернулись антиутопические идеи. Энтони Берджес написал «Заводной апельсин», где изложил «приключения подростка, чьи основные хобби — насилие, особая жестокость и Бетховен». В книге рисуется общество недалекого будущего, одновременно авторитарное и никчемное, в котором неукротимые молодые люди говорят на жаргоне «надсат». Идея, заложенная в создание этого языка, своего рода воровского арго будущего, сделает роман неподвластным времени. «Надсат» включает элементы английского, цыганского, рифмованного сленга кокни, но больше всего — русского. У Запада, слышавшего грандиозную угрозу Хрущева «Мы вас похороним!», имелись все основания считать, что именно русский — язык силы.

Молодому человеку по имени Алекс не на что жаловаться. Он очевидно происходит из среднего класса и очевидно — социопат. За его безудержным удовлетворением собственных прихотей нет никакого резона; именно отсутствие какой-то преступной мотивации и заставляет нас чувствовать себя так некомфортно, особенно тех, кто ищет некую «травму» в основе существования зла. Алекс выводит банду из трех «другов» в ночные вылазки, которые без вариантов заканчиваются легкомысленной и тошнотворной агрессией. Когда не тусуется со своими приятелями, главный герой предается таким увлечениям, как изнасилования несовершеннолетних девочек и Бетховен. Как-то банда восстает против него, и он оказывается в тюрьме. Там его подвергают некой «технике Людовика», своего рода экстремальной терапии отвращением, которая делает пациента неспособным к насилию и похоти. Он выходит на свободу абсолютно беспомощным, и бывшие жертвы бьют его, унижают, третируют и держат в заточении. Наконец Алексу подворачивается возможность обратить терапию вспять. В последней главе (изъятой из американского издания) успокоенный и сломленный Алекс осознает, что в нем угасла жажда разрушения. Вместо того чтобы быть «заводным апельсином», он может найти в себе силы присоединиться к человечеству.

* * *

Среди множества людей, стремившихся впустить хоть немного чистого света в это царство тьмы, самой громогласной оказалась Мэри Уайтхаус, домохозяйка из Уорикшира. Подстегнутая тем, что она считала моральной трусостью и даже предательством BBC, она в начале 1960-х основала Национальную ассоциацию зрителей и слушателей. Из-под пера грозной, взирающей сквозь очки миссис Уайтхаус, а также ее последователей выходил неумолимо разбухающий поток жалоб. Однажды, когда ее спросили, видела ли она вообще передачу, которая так оскорбила ее чувства, она ответила с наигранным пренебрежением: «Я слишком уважаю свой ум!» А когда в интервью Джонни Спейту прозвучал намек на то, что ее взгляды отдают фашизмом, Уайтхаус успешно засудила BBC. То был один из многих поданных ею частных судебных исков; из них мало какие оказались настолько успешны, но значительное количество — влиятельны.

Несогласные с ней склонялись к выражению своего несогласия через сатиру. Вскоре после «дела Спейта» в телесериале «Пока смерть не разлучит нас» (сценарист — Джонни Спейт), где комически изображается незадачливый борец с силами прогресса Альф Гарнетт, вышла серия, где Гарнетт читает одно из писем Уайтхаус и восторженно приветствует каждую строчку. Уайтхаус как-то протестовала против множественного употребления слова «чертов» в этой программе; так вот в том эпизоде слово «чертов» употреблялось безостановочно.

В глазах своих соратников Уайтхаус представала храброй и порядочной христианкой, которая пыталась выкорчевать заразу, проникшую из развлекательной сферы в каждый английский дом. Для оппонентов она была узколобым человеком, стремившимся остановить и даже повернуть вспять любой рост свободы выражения и социального прогресса. Истина, вероятно, не так груба: по-видимому, она искренне верила, что быть христианином означает быть теократом. При этом влияние Уайтхаус оказалось заметнее, чем смели надеяться ее сторонники. Ее кампания «Право ребенка быть ребенком» спустя много лет привела к принятию Закона о защите детей.

В своем убеждении, что дикие цветы всегда не более чем сорняки, она часто нападала на самые вроде бы безобидные телепрограммы. Ее глубоко тревожили насилие и секс, и, когда она увидела, как в одном шоу, которое она ошибочно приняла за передачу для малышей, инопланетное растение удавило одного из персонажей, она сочла своим долгом выразить протест. Жаль, ибо у нее и протагониста сериала «Доктор Кто» много общего. Оба — аутсайдеры, возмутители спокойствия, рассматривающие себя как целители, и оба стремятся серьезно вмешиваться в вопросы, которые, с их точки зрения, могут иметь большие моральные последствия.

Некий человек обнаруживает себя запертым в чужом и примитивном мире. Его корабль, пересекший столько других земель легко и стремительно, теперь скрипит и трясется. Пока традиционный задел не нуждается в представлении, но вот наступает момент любопытной аномалии. Корабль этого человека меняет внешний облик, чтобы соответствовать окружающей обстановке, однако что-то идет не так, и он застревает в форме полицейской будки 1960-х. Его история начинается с затруднительного положения, да и из чего вообще состоит любая история, как не из череды затруднительных положений? «Доктор Кто» рождался тяжело и с трудом пробивался от сценария к экрану. Первая серия вышла в 1963 году, но к концу десятилетия сериал превратился в объект всенародного обожания. Ценности, транслируемые в сериале, лучше всего описываются словом «домашние», а центральный персонаж — эксцентричный и малопривлекательный человек. Английский ответ Супермену выглядел и мыслил скорее как Бертран Рассел.

Это была часть более широкого тренда, различимого даже в «Заводном апельсине»: «белое каление», то есть бешенство и ярость, порождало лишь металлических монстров. Лучше всего мы видим это в расе далеков. Теоретически они могли быть комичными — с их броней, похожей на перечницу, рукой-манипулятором с подобием присоски, глазом, посаженным на длинную штангу, и особенно скрипучим голосом, напоминающим говор сержанта-кокни. Однако вместо этого они внушали ужас, так как под металлическим корпусом скрывался отвратительный результат евгенических экспериментов. Создатели сериала намекали, что эта чудовищная пародия на человечество воплощает нашу общую судьбу, если науке дадут право властвовать безраздельно. Вновь и вновь Доктор должен вступать в противостояние с суевериями запуганных рас, чьи лидеры внушили им послушание через страх перед наказанием богов. Чудеса разоблачены как научные фокусы, а боги оказываются простыми компьютерами. Доктор как бы исправлял миссионеров Викторианской эпохи, утверждая торжество фактов над верой.

Другим его великим врагом был империализм. С помощью отваги и мудрости Доктору снова и снова удавалось обыграть его и задавить массовое желание завоевывать и поглощать, но окончательной победы так и не получилось. Зло вновь рефлекторно набирает силы — на экране и в жизни. А Доктор не супергерой. Не считая его долгожительства, все, что есть у него в распоряжении, — интеллект, грубоватый юмор, смелость и иногда немного донкихотского сострадания. Доктор с его манерами, акцентом и остроумием — сугубо английское создание. Есть большое искушение услышать в его интонациях эхо того, что один журналист назвал «благонамеренным послевоенным патернализмом»: Британия больше не правила миром, но, возможно, могла его исцелить. Так бесспорно проявлялся самый дух 1960-х.

* * *

Визуальное искусство тех лет явилось результатом образования, полученного в 1950-х. Укорененное в 1957 году, с тех пор это дерево росло быстро, как ива. В десятилетие потребительства искусство стало публичным. Критик Роберт Хьюз как-то заметил, что в любом столкновении поп-культуры и искусства последнее обречено на поражение. Ну что ж, тогда искусство станет поп-культурой; этот новый дух воплотился в зданиях, обложках музыкальных альбомов, рекламных логотипах и театральных декорациях.

Так долго сокрытый мир цвета искал своего представителя и нашел лучшего в лице Дэвида Хокни. Истинное дитя серых болотистых мест, он поймал отблеск восходящего солнца и словно подсолнух потянулся за светилом. Заявив о себе в 1963 году, он продолжил властвовать над всеми 1960-ми, рисуя бассейны, красивых людей, солнце и море. Цвет и свет в его картинах, роскошные всплески красок и чистые, ясные линии собраны в композиции, вселяющие радость даже в самые циничные сердца. Во многих отношениях современное искусство начиналось не как акт прогресса и движения вперед, а как акт отдыха, досуга, убежища. С расцветом модной фотографии широко распространилось предсказание, что изобразительное фигуративное искусство вскоре захиреет и исчезнет. Однако поразительный подъем 1960-х как раз связан с совершенно беззастенчиво фигуративным характером живописи, ниспровергающим образы массового сознания. Выставка 1960 года «Ситуация» обозначила некий парадокс: превосходство всего американского и дискретность всего британского. Представленные там художники стремились слиться со всем американским, начиная с «активной живописи» и заканчивая лавсановыми костюмами.

Но американское влияние легко преувеличить. Английские художники следовали примеру американцев в искусстве не больше, чем в политике. На самом деле неослабевающий трансатлантический поток поп-звезд и суповых жестянок не очень-то жаловали в Британии. Даже используя заокеанские образы, английские художники инстинктивно склонялись скорее к их переосмыслению, чем простому повторению. «Автопортрет со значками» Питера Блейка (1961 год) тонко и изящно воплощал этот парадокс. Невысокий и неказистый англичанин средних лет стоит посреди пригородного садика и бесстрастно смотрит на зрителя, в одежде, увешенной американскими значками. Его взгляд словно бы говорит: «Я пытаюсь выглядеть как американец. Что-то не очень получается, да?»

* * *

Как видно по большей части произведений искусства, 1960-е прошли под знаком быстро усиливающегося влияния психотропных веществ[99]. Покупка марихуаны не представляла сложностей уже давно — если знать, где искать. Широко ходило поверье, что в домах и вообще любом жилье выходцев из Вест-Индии полно курительной смолы, но, как и прочие расовые «приметы», это оказалось мифом. Что невозможно отрицать, так это факт, что к середине 1960-х несколько часов «кайфа» стали дешевле и доступнее, чем когда-либо раньше. Однако кокаин оставался игрушкой для богатых, про героин никто особо и не слышал, а «волшебные грибы» можно было разыскать только на самых злачных рынках столицы. Люди пользовались таблетками, известными как uppers (те, от которых «прет») и downers (те, от которых «плющит»), но их-то как раз употребляли уже давно.

Особенное порождение 1960-х — ЛСД, диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Происхождение этого вещества весьма невинно: его синтезировали в конце 1950-х, и многие специалисты в разных областях приветствовали лекарство, облегчающее состояние пациентов с поврежденным мозгом. Эта реакция обусловливалась уникальным свойством ЛСД, отличающим его от других галлюциногенов: он вызывал так называемую «синестезию». Под влиянием «кислоты» человек обнаруживал, что его чувства заменялись функциями: звуки можно увидеть, запахи услышать. За этим следовало состояние, когда все чувства просто пропадали.

Целительную силу ЛСД превозносил, в частности, такой авторитет, как Олдос Хаксли. Еще примечательнее, что Билл Уилсон, сооснователь Анонимных алкоголиков, попробовал кислоту и высказался о ней положительно — удивительная оценка от человека, который по понятным причинам настороженно относится к измененным состояниям сознания. Прошло немного времени, и кислоту «замешали» со стрихнином, что вызывало чувства беспокойства и ярости. Другие галлюциногены приводили к ужасным видениям, длившимся по нескольку дней. ЛСД канул в небытие к концу десятилетия, почти не оставив следа.

Как и многие другие тренды 1960-х, эти столичные увлечения практически не касались большинства людей, но в более широком смысле эффект, отфильтрованный искусством, оказался неисчерпаем. Майкл Инглиш и Найджел Уэймут создавали постеры и обложки альбомов, которые на первый взгляд напоминали ар-нуво, но по настроению и сюжету принадлежали исключительно 1960-м. Безумные образы, причудливые линии, цвета, которые отказываются сотрудничать, — все это закручивалось смерчем в фантастическом видении, которое вскоре стали именовать «психоделией».

42

Новый брутализм

Сам премьер-министр не употреблял изменяющих сознание веществ, если не считать бренди, хотя многие простили бы ему эту слабость: в течение трех лет правительство пыталось выполнить свои социальные обязательства и достичь стратегических целей, при этом умасливая кредиторов. Оно даже прибегло к займу в МВФ — весьма унизительное положение для якобы великой державы. Однако наступило время, когда стало казаться, что другого выхода нет — придется девальвировать фунт.

Правительство Вильсона значительно увеличило социальное обеспечение, но разница в экономическом подходе лейбористов и консерваторов по-прежнему заключалась скорее в размахе, чем в сути. Вильсон во многом шел по следам своего предшественника-тори, а тот, в свою очередь, — по следам Эттли. Ничто до сих пор не поколебало послевоенный консенсус. Трудно было свалить вину на какую-то партию, не говоря уже об отдельных людях. Вряд ли эта мысль сильно утешала премьера, когда он предстал перед камерами 27 апреля 1967 года. С улыбкой, в которой угадывалась мольба об оправдании, голосом, который скорее просил ободрения, чем давал его, он сообщил нации, что «теперь фунт за границей стоит примерно на 14 % меньше относительно других валют. Разумеется, это не означает, что он обесценился здесь, в Британии, в ваших карманах и кошельках, на ваших банковских счетах. Это лишь означает, что теперь мы сможем продавать больше товаров за рубеж на более выгодных условиях».

Это был настоящий подарок оппозиции, и Эдвард Хит глумился: «За три с лишним года они двадцать раз клялись, что никогда не пойдут на девальвацию фунта, и в итоге девальвировали его вопреки всем собственным аргументам». Образ Вильсона как этакого политического угря закрепился в умах парламентариев, и соответственно пострадала его общественная репутация человека, симпатичного своей прямотой.

Справедливости ради, даже сейчас трудно увидеть, как можно было бы выйти из положения лучше. Ключ к пониманию ситуации — во вступительном слове Вильсона перед тем самым заявлением: он сказал, что «решение девальвировать фунт обращается к самым корням проблемы». Позже экономисты заметят, что «проблема» заключалась вообще не в корнях, а в ветвях — перегруженных, слишком разросшихся и спутанных друг с другом. Лейбористское правительство конца 1960-х, как и правительство Макмиллана до него, обрекло себя на политическую программу, где сотни противоречащих друг другу целей столкнулись в борьбе за приоритетность. Да и влияние Шестидневной войны[100] на нефтяной рынок невозможно было предугадать. Однако после девальвации текущий баланс платежей пришел в норму, и это продлилось до 1970 года. Разбираться с «корнями» — проблемой денежного обеспечения — придется следующему поколению.

Весна выдалась хмурой; стоило ли возлагать надежды на лето? The Beatles покорили Америку, но удовольствие от живых выступлений слегка истрепалось. «Еще один отель, еще один стадион, еще одно спасение бегством» — так они суммировали опыт. Отрезвление начало приходить после неосторожной провокационной ремарки Леннона о том, что «христианство умрет, захиреет и исчезнет. Мы сейчас популярнее Иисуса». Испуганные извинения Леннона в ответ на общественные протесты никак не помогли задобрить глубоко религиозные штаты американского Юга и Среднего Запада. И когда толпы принялись сжигать битловские сувениры, сами битлы ощутили, что их популярность не так уж непоколебима. Coup de grâce[101], однако, пришелся на их филиппинские гастроли. Диктатор Фердинанд Маркос организовал встречу с The Beatles, но они не явились на нее из-за административной накладки. Никогда не стоит пренебрежительно относиться к деспоту: музыканты бежали, подвергшись нападению приставленных для их же охраны солдат. Турне, решили они, как-то исчерпало себя. Вместо гастролей они заперлись в студии, где писали, сочиняли, переделывали и особенно много экспериментировали. Когда их спросили, что за magnum opus[102] у них в работе, они проявили нехарактерную уклончивость.

* * *

В мире моды явно лидировал двойной тренд — ностальгия и мистицизм. Зерно его проклюнулось в 1964 году, когда Барбара Хуланицки открыла Biba, модный дом, эстетика которого разительно отличалась от бутика Мэри Куант на Карнаби-стрит. В 1965 году модельер говорила: «Я люблю старые вещи. Современные — такие холодные. Мне нужны вещи, наполненные прожитой жизнью». Вскоре стало понятно, что ее вкусы разделяют многие. Она продавала одежду объемную, в богатой цветовой гамме, и лишь чуть-чуть декадентскую — чтобы захватывало, но не оскорбляло чувств. От всего веяло Belle Époque[103] начала XX столетия, однако по разумным ценам. В этом, как и в других отношениях, Biba рвала с предшественниками. К 1967 году ее магазин на Хай-стрит в Кенсингтоне с египетскими колоннами и витражными стеклами привлекал порядка 100 000 клиентов в неделю.

Biba задала тон всему периоду, и влияние ее продлится почти до конца 1970-х. В этом скорее было нечто пророческое, чем контркультурное, но те, кто принял ее пестрый, роскошный стиль, демонстративно отвергали господствующую поп-культуру. Начиная с 1967 года самое беспокойное молодежное течение нашло новое русло, уводящее их в сокрытое среди деревьев Средиземье. Они объявили своими ценностями мир, братство (и сестринство) и всеобщую (свободную) любовь. Движение хиппи не имело очевидных провозвестников в прошлом. Моды и теды могли похвастаться кровавой преемственностью, но хиппи отвернулись от насилия. У нового культа была масса ограничений и нелепостей, но его приверженцы отреклись от кулака и разбитой бутылки; их целью был мир.

Поначалу их легко распознавали с одного взгляда. Такой человек обычно одевался в длинные восточные наряды, широкие штаны, заматывался во много платков, надевал кучу бус. Само слово «хиппи» — неясного происхождения, но, похоже, истоки следует искать в американском словечке jive начала XX века. Оно означало «годится» или «клево». В противоположность схеме поп-нашествия здесь американский побег привили к английским корням. Те четыреста тысяч человек, что приехали на Фестиваль острова Уайт в 1967 году, имитировали американские модели, но в едином порыве со своими братьями и сестрами из Штатов обращались к английским наставникам: Джерарду Уинстенли, английскому анархисту времен междуцарствия XVII века[104], Алистеру Кроули, магу и эзотерику начала XX века. Уильям Блейк и Дж. Р. Р. Толкин числились пророками движения. Позже хиппи начали впитывать восточные влияния, и «хипповский тракт» от Стамбула до Индии составил одну из основ их образа жизни. В своем практическом ориентализме они следовали за The Beatles.

1 июня 1967 года вышел долгожданный альбом группы — Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Уже обложка пластинки производила неизгладимое впечатление. Битлы, одетые как музыканты Эдвардианской эпохи, стоят на фоне грандиозного коллажа из знаменитостей и духовных лидеров, а справа от артистов — их восковые фигуры, изготовленные в Музее мадам Тюссо. Альбом должен был воспроизвести впечатление концерта в деревенском павильоне, в этаком роскошном старом стиле. В некоторых песнях, например Being for the Benefit of Mr Kite! или When I’m Sixty-Four, это ощущение усиливалось. Над другими — скажем, Lucy in the Sky with Diamonds — расстилалась шелковистая звездная накидка психоделики. Пол Маккартни пел о расставании влюбленных из среды рабочих (She’s Leaving Home) и неудачном ухаживании за работницей платной автостоянки (Lovely Rita). Ни одна песня не походила на другую. Sgt. Pepper, возможно, не лучший альбом группы; но, как и сами The Beatles, пластинка представляла собой нечто большее, чем просто сумма отдельных ее частей. Пример битлов вдохновлял многих музыкантов конца 1960-х покорять новые высоты творчества и новые глубины претенциозности.

* * *

К середине 1960-х выражение «британская архитектура» стало почти оксюмороном. В Королевском Британском архитектурном институте властвовали ретивые приверженцы Ле Корбюзье, сурово выкорчевывая все, что хоть слегка пахло местной сентиментальностью. Сам Ле Корбюзье считал, что города «слишком важны, чтобы отдавать их на милость горожан». Для англичан это было даже не ересью, а святотатством: они всегда воспринимали лужайку, клумбу, гараж и ветхий домишко как свое прирожденное право, воплощающее национальный дух собственной автономности.

Невозможно отрицать влияние брутализма на жизнь Англии и ее линию горизонта: именно на 1960-е пришелся апогей строительства высоток. Их преимущества казались очевидными. В отличие от новых городков, вгрызающихся в сельскую местность со скоростью, обескураживающей жителей деревень и пригородов, многоэтажки вторгались только на территорию птиц. Соображения безопасности и даже практичности мало принимались во внимание. Иэн Нэрн, один из самых дальновидных архитектурных аналитиков, рубил с плеча: «Выдающийся и ужасающий факт о современной британской архитектуре — это то, что она откровенно плоха. Она не учитывает предназначение зданий или климат — ни в отдельных постройках, ни в строительстве вообще». Британские бруталисты пытались копировать континентальные образчики, игнорируя при этом континентальные стандарты.

Поэт Джон Бетджеман проявил себя истинным наследником Честертона в своем страстном негодовании относительно бездушной современности. Ему удалось спасти от разрушения вокзал Сент-Панкрас и другие памятники викторианской архитектуры. Больше всего его злило предполагаемое уничтожение природы. Мы никогда не сможем вычислить, в какой именно степени Бетджеман и другие сохранили английский ландшафт от «улучшения», после которого его было бы не узнать, но вряд ли массовое выживание семей из собственных домов могло продлиться намного дольше. Многоэтажки вместе с новыми городками ушли туда же, куда и прочие модные тренды к концу 1960-х, хотя последним еще предстояло короткое и не особо примечательное возрождение в 1980-х. Комплексный провал бруталистских экспериментов к концу десятилетия привел к возврату в более мягкие и проверенные традиции. Ар-нуво начало пробуждаться после долгого зачарованного сна — в архитектуре не меньше, чем в моде. На стены стали клеить обои в стиле Уильяма Морриса; балки в тюдоровских постройках открыли на всеобщее обозрение.

* * *

В октябре 1967 года парламент принял закон, инициированный в личном порядке либералом Дэвидом Стилом. Он касался полемического вопроса об абортах, и идея была продиктована теми же соображениями, по которым провели Закон о сексуальных преступлениях: по задумке он должен был милосердно положить конец страданиям. Закон, где квалифицированным врачам разрешалось делать то, что до сих пор было сферой деятельности нечистоплотных, зачастую необученных и работающих нелегально «специалистов», поддержали многие парламентарии из разных партий. В одной киноленте 1960-х, «Эльфи», главный герой, чьим именем и назван фильм, — этакий ловелас из рабочего класса (Майкл Кейн); одной из соблазненных им девушек он оказывает «помощь» (так это называется), приведя ее к некому изворотливому доктору. Когда позже Эльфи заходит в помещение, где ей сделали аборт, его лицо искажается от ужаса. Многие подобные фильмы касались этой тематики, но мало какие — столь мощно; эта картинка, пожалуй, убедила многих, что никакая женщина не должна страдать в подобных условиях и терпеть такой стыд.

* * *

20 апреля 1968 года Энох Пауэлл, почетный член парламента от Вулверхэмптона, произнес речь в Midland Hotel в Бирмингеме. Его аудиторию составляли члены Консервативного политического центра Западного Мидлендс, а темой была иммиграция. Слушатели рассчитывали на поучительное и даже занимательное мероприятие, а стали свидетелями извержения лавы посреди пригородной лужайки. Энох (сжатые челюсти, голос где-то между лаем и рыком, взгляд человека, который, по выражению Кингсли Эмиса, «готов вцепиться вам в горло») никогда не отличался податливостью и редко — дипломатичностью. Ему тяжело давались обхаживания и задабривания — другое дело пригрозить или поспорить. Такие качества приводили его к высоким должностям, но сводили почти к нулю возможность эти должности удержать.

Пауэлл был блестящим филологом-классиком в университете, превосходным организатором во время войны, в высшей степени дотошным министром, добросовестным членом парламента, всегда готовым выслушать своих избирателей независимо от их происхождения. Он владел более чем десятью языками и мог свободно вести дискуссию на шести из них. Не один он проявлял озабоченность масштабами иммиграции из Содружества в начале 1960-х. И надо заметить, что, когда в конце 1950-х к нему за поддержкой обращались крайние представители антииммигрантского лобби, их встречали холодный упрек и ледяное молчание. Таким образом, он предстает перед нами как убедительный демагог, но маловероятный расист. По мере того как речь Пауэлла становилась все более пылкой и яркой, усатый педантичный государственный служащий на глазах слушателей превращался в бородатого Джона Нокса[105]. «Тех, кого боги хотят уничтожить, они сначала лишают разума. Мы, должно быть, лишились разума, мы буквально безумны как нация, раз допускаем ежегодный приток примерно 50 000 иждивенцев, которые станут в будущем материалом для роста мигрантского населения. Это как наблюдать за народом, который сам себе готовит погребальный костер… Я, словно римлянин, вижу “Тибр, что от пролитой пенится крови”[106]».

Речь, получившая известность как «Реки крови», привела Пауэлла к немедленной отставке в теневом кабинете Хита, исключению из партии, длительному осуждению в палате общин и горячему одобрению 74 % электората. Его запомнят как человека, который намеренно разбудил спящего дракона, но Пауэлл мог благодарить за это только самого себя. Его речь была не только провокационной, но и лживой. Он цитировал анонимных избирателей, якобы в страхе прячущихся по домам. Рассказывал об «экскрементах», засунутых в почтовый ящик белой старушки. Передавал слова некоего мужчины о том, что «черный человек будет стоять с кнутом над белым человеком». Вполне вероятно, что эти мистические избиратели вообще не существовали. Налицо все признаки ума, искаженного страстью. Друг Пауэлла Майкл Фут, столь же далекий от него по политическим воззрениям, сколь близкий к нему по патриотизму и интеллекту, сокрушался: «Это была трагедия для Эноха… трагедия для всех нас».

Пауэлл отвергал идею о том, что одна раса «может превосходить другую», но логика заставляла его идти за своими размышлениями, куда бы они ни вели. Впрочем, его теории разделяли далеко не все. Для него цель политики заключается во взаимосвязи государства и общества, и с этим соглашались многие. Также немало людей разделили бы его взгляд на страну, объединенную под сенью королевы, где парламент — носитель верховной власти. Однако он полагал, что эта взаимосвязь и единство должны в равной степени распространяться по городам и весям — не меньше, чем в Вестминстере; а в случае угрозы этому связному сосуществованию прольется кровь. Он никогда не уставал уверять, что суть вопроса — вовсе не в цвете кожи. Как бы то ни было, речь навсегда закрыла ему доступ к высшим государственным постам, хотя и не уменьшила его дальнейшего влияния на политику. И пусть самые апокалиптические из предсказаний Пауэлла не сбылись, в области экономики он оказался провозвестником направления, которое позже назовут монетаризмом.

43

Успокаивающая темнота

Для политических обозревателей начало 1960-х было сильно нагружено пессимизмом, даже фатализмом. Журнал Economist писал, что «все политические партии собираются на ежегодные съезды с планами… исправить Британию, модернизировав ее; каждая обещает, что, словно чистящим средством, отбелит страну. Британцы внезапно оказались самой интроспективной нацией в мире». Многие соглашались. У публицистических изданий почти иссякли эпитеты, пока они жаловались на «состояние страны». Одним из самых влиятельных оказался «Суицид нации» (1963) под редакцией Артура Кестлера. В этой книге Малкольм Маггеридж формулирует жуткую мысль: «Каждый раз, когда я возвращаюсь в Англию из-за границы, страна кажется немного более потрепанной, чем в момент отъезда; улицы — чуть более обшарпанными; железнодорожные вагоны и рестораны — чуть более запущенными… а хвастливая риторика политиков — чуть более пустой». Этот дух немного рассеялся во второй половине десятилетия, но ему еще предстояло утвердиться вновь. Ситуация усугублялась тем, что в 1967 году де Голль вторично наложил вето на вступление Британии в Общий рынок. Администрация Вильсона недоумевала и поражалась континентальной упертости.

Но вообще-то в 1960-х людям хватало на что отвлечься. Телевидение само по себе стало своего рода национальным спортом, и к концу десятилетия лишь в самых бедных жилищах не было своего телевизора. Маленький экран удовлетворял все вкусы: одних захватывали «Мстители» (The Avengers), другие утешались «Сагой о Форсайтах» (The Forsyte Saga), смеялись над «Пока смерть не разлучит нас» (Till Death Us Do Part), «Степто и сыном» (Steptoe and Son) и незлобивым, но полным блестящих наблюдений комедийным сериалом об английском ополчении времен Второй мировой «Папашина армия» (Dad’s Amy). Само собой, теперь мало что могло привлечь людей к большим экранам. Британский кинематограф тех лет едва ли включал в себя что-то кроме Бонда, а также неких поползновений в стиле поп-арт и кэмп-комедий. И вряд ли дело могло обстоять по-другому: к концу 1960-х британское кино почти полностью финансировалось Соединенными Штатами, а когда его качество пошатнулось, поток денег иссяк.

Но 1960-е породили и новый жанр — авантюрный криминальный фильм, так называемое «кино о грабителях». Величайшим — и самым дурацким — его образчиком может служить лента «Итальянское дело» (The Italian Job, 1969 год). Весьма убедительный жулик Чарли Крокер с помощью команды в высшей степени английских преступников крадет золотые слитки на 4 миллиона фунтов стерлингов прямо из-под носа мафии. Им удается уйти с добычей в Альпы, где и происходит катастрофа. В финале фильма их автобус свешивается над глубокой пропастью, и Крокер (в исполнении Майкла Кейна) уверяет банду с несколько поистрепанной уверенностью, что у него есть «отличная идея».

Несмотря на все достоинства фильма, он мог кануть в безвестность, если бы не высветил так выигрышно особый сорт «англичанства»: герой неловкий и неумелый, но жизнерадостный и при этом довольно несгибаемый. Это также отражало возвращение к духу начала 1960-х — здесь изображался не прилизанный и самоуверенный мир Бонда. Времена стояли не слишком определенные, и культура отражала эту неопределенность; наверное, пустым обещаниям политиков, потускневшим алмазам хипповского движения и разочарованиям в технологии противопоставлялось убеждение, что самая привычная, традиционная бодрость духа поможет нации пережить плохие времена. В любом случае прекращение финансирования из Америки оказалось не такой уж катастрофой. Начать с того, что это привело к успеху студии Hammer. В конце 1960-х и на протяжении 1970-х зрители жадно поглощали, а критики рьяно разносили киноленты о Дракуле, Франкенштейне, ведьмах и оборотнях.

Кроме того, выходили еще фильмы серии «Так держать» (Carry On), в 1960-х взявшей курс на смелое непристойное содержание. В этом кино, где досталось всем без исключения священным коровам, играли Сид Джеймс, Кеннет Уильямс, Барбара Виндзор и, в некоторых случаях, Фрэнки Хауэрд. Переходя от больницы к военному лагерю, от Древнего Рима к колониальной Индии, съемочная группа «Так держать» дразнила и щекотала аудиторию. Они словно бы возрождали дух отпускного веселья, с чисто английским сдержанным подходом к эротике — на экране лопались застежки лифчиков и заедали молнии.

Людям со вкусом и деньгами театр по-прежнему предлагал и способ развлечься, и даже некоторый интеллектуальный вызов. Том Стоппард, родившийся в Чехии «университетский умник», никогда не учившийся в университете, принялся околдовывать публику пьесами, отличавшимися изматывающей эрудицией, беззастенчивым шутовством и яркой комедийностью. Молодой Питер Шеффер демонстрировал эрудицию в меньшей степени, но не уступал Стоппарду в лиричности; его «Королевская охота за солнцем» переосмысляла испанское завоевание Америки с точки зрения потерпевших поражение инков. Такого рода интерпретации станут его личной, никем не оспариваемой епархией.

Великие поп-группы начала 1960-х не сдавали позиций, но окружающая их истерия улеглась, и наступило долго оттягиваемое время для критики. Пресса, до сих пор горячо желавшая The Beatles всяческих успехов, начала закатывать глаза, обсуждая прогрессирующее своеволие музыкантов. Почему бы им просто не продолжать писать простые мотивчики? К чему вся эта заумь? Сатирики тоже взялись по новой точить свои ножи.

* * *

В плане музыки 1960-е стали временем, когда сцену захватили именно группы. США вообще были ареной индивидуальных свершений и естественным образом вскармливали сольных артистов. Британия же, где царил более «общинный» подход к жизни, представляла собой страну бендов. Здесь появились Who, Animals, Yardbirds, Dave Clark Five и во второй половине десятилетия — Moody Blues, Led Zeppelin и Pink Floyd. Выкристаллизовались определенные паттерны: менеджер из высших слоев общества или из верхушки среднего класса, полный энтузиазма, но недостаточно опытный; в основном рабочее происхождение музыкантов группы; американское влияние и последующее его отбрасывание.

Kinks выделялись среди других как совершенно английская группа. К концу 1960-х они начали сочинять ностальгические элегии и пронзительные славословия о своей стране, ее просторах и обычаях. Подобно многим современникам они поначалу играли ритм-энд-блюз, но к концу десятилетия воспевали современную жизнь и посмеивались над ней, используя гармонии мюзик-холлов и народных песен.

* * *

«Красивые люди» тем временем изо всех сил старались замирить воюющую планету «силой цветов», однако английские хиппи и музыканты меньше шумели и кричали по поводу своего антимилитаризма, чем их американские собратья. В конце концов, в Индокитае сражались отпрыски не английских семей. Уж сколько насмешек доставалось премьер-министру Вильсону по разным поводам, но никто не мог бы назвать его пуделем Вашингтона. К примеру, он наотрез отказался посылать британские отряды во Вьетнам. Популярные песни того периода часто прославляли или защищали какую-нибудь ипостась свободы, но самих исполнителей трудно было назвать убежденными революционерами. Иногда мы упускаем из виду, что разные группы были связаны между собой посредством арт-школ. Сейчас такие образовательные учреждения считаются заведениями для среднего класса, но в 1960-х они служили тем самым шкафом, через который амбициозные выходцы из рабочей среды могли попасть в Нарнию искусства.

Вообще роль британской группы, по общему мнению, заключалась в том, чтобы научиться у американских мастеров и затем воздать им высшие почести в виде кавер-версии. Однако писать собственные песни? Да возможно ли это? Не является ли попытка переплюнуть учителей наглым предательством? Любые формы классической музыки уходят корнями в индивидуальный гений, а поп-музыка до сих пор как бы не имела авторов. В этом отношении она больше всего напоминала религиозные песнопения. С приходом битлов и их последователей ситуация изменилась. В предыдущие эпохи песни и танцы рабочего класса либо адаптировались для приличного общества, либо отвергались им; теперь же это искусство заняло собственное место, без прикрас и стеснения, что имело далеко идущие последствия. В 1960-х многие, кто из соображений престижа пытался разговаривать «пафосно», как высший свет, бросили эту затею. Музыкант по имени Кэт Стивенс давал интервью, растягивая слова на манер богемы Челси. Интонации, характерные для среднего и тем более высшего классов, сглаживались и исчезали.

Эта новая наждачка прошлась везде, меняя акценты и идиомы. Известно, что Лоуренс Оливье и Джон Гилгуд репетировали в вечерних костюмах, но в 1960-х такое никуда не годилось. Рабочий класс всегда оказывал глубокое влияние на кино и театр, но в этом десятилетии их влияние откровенно приветствовалось. Майкл Кейн, Ричард Бертон, Теренс Стэмп и целая плеяда других актеров придали рабочему классу не только респектабельность, но гламур.

К 1970 году показатели кокаиновой и героиновой зависимости выросли втрое. Привыкание к наркотикам в то время возникало быстрее, и причина очевидна: правительство их запретило, не объяснив, почему они опасны. Мик Джаггер выразил эту мысль так: «Мы тогда ничего не знали о зависимости».

44

Вместо мира

Производственные отношения оставались весьма теплыми на протяжении всех 1960-х, по крайней мере по сравнению с большинством соседей Британии. К концу десятилетия «раздор» снова стал очевиден; Вильсон и Барбара Касл, новый министр занятости, чувствовали растущее напряжение народа. Касл взялась за дело приручения профсоюзов методами близкими к отчаянным; входя в левое крыло партии, она лучше других понимала, какой будет жатва. Однако северное упрямство и природный пыл вели ее вперед. 16 января 1969 года после длительного совещательного периода наконец вышла Белая книга «Вместо раздора». Общий посыл документа был прост: профсоюзы должны сдерживать своих подопечных, иначе правительство сочтет их негодными опекунами и будет действовать соответственно. Конкретные меры включали право министра занятости требовать участия в голосовании по вопросу забастовки, если она увидит опасность для общенациональных интересов, 28 дней обязательной работы в случае зашедших в тупик переговоров и, наконец, самое критичное, создание Производственного департамента с полномочиями «связывать» и «разрешать»[107], то есть вмешиваться в любые конфликты между профсоюзами. Решения департамента будут иметь силу закона. Особенная важность этого пункта обусловливалась тем, что большая часть самых неразрешимых профсоюзных «проблем» приходилась не на споры между работодателями и работниками, а на борьбу разных тред-юнионов между собой — за самые высокие зарплаты. Многое из этого могло показаться неприемлемым, не предусмотри Белая книга такой поворот. Угроза нависла над всеми: в случае отказа сотрудничать на профсоюз накладывался штраф, а если его выплата саботировалась, руководству грозила тюрьма.

Немного удивительно, что даже тогда большая часть лейбористского электората и членов парламента поддержала столь радикальные меры. Ни избиратели, ни члены парламента не имели такого значения, как сами профсоюзы, собственно основавшие партию. Кроме того, к власти в тред-юнионах пришла новая порода лидеров: воинственно настроенные, часто не марксисты, они считали своей единственной целью защитить права членов от посягательств, огородив их колючей проволокой. У них был союзник в правительстве — Джеймс Каллагэн, министр внутренних дел, не особо выдающийся, хоть и старательный член кабинета. Одновременно инстинктивно верный и по-тихому амбициозный, принадлежавший к левому крылу, но отнюдь не марксист, он принимал профсоюзы очень близко к сердцу. Каллагэн не любил Барбару Касл, отчасти по сомнительной причине ее менее рабочего происхождения, чем у него, а отчасти за ее университетское образование. Его время скоро придет.

Процедуры, предписанные Белой книгой «Вместо раздора», вскоре предстояло проверить в деле. В феврале 1969 года началась забастовка в Ford Motor Company. В каком-то смысле это был хрестоматийный пример столкновения непримиримых интересов. Управляющие компанией разработали план, по которому в обмен на отказ от любых неофициальных акций рабочие получали щедрую прибавку к зарплате и улучшенные условия отпуска. Поначалу одобрив план, лидеры профсоюза быстро сменили курс, когда ничуть не умасленные рядовые члены вышли из организации. Бессилие третейских судей стало еще очевиднее, когда все пропустили мимо ушей судебное предписание в пользу административной инициативы.

Заднескамеечники в палате общин решительно не поддерживали все положения Белой книги, пресса разделилась, профсоюзы презрительно усмехались, а многие еще недавно покладистые члены парламента расставались с иллюзиями. Худшее ждало впереди. 26 марта НИК (Национальный исполнительный комитет Лейбористской партии) собрался, чтобы обсудить предложения Касл. Пятнадцать ее коллег уже заявили о своем несогласии, когда к ним с поднятой рукой присоединился Каллагэн. Проект «Вместо раздора» протянул еще несколько недель, но Каллагэн нанес ему решительный удар в самое сердце, и он вскоре развалился. Вместо него профсоюзы взяли на себя «торжественное и связующее» обязательство держать своих членов в рамках, установленных правительством. Это путаное и в высшей степени бессодержательное выражение еще наделает шуму в течение следующего десятилетия.

* * *

Все растущее беспокойство 1969 года лишь слегка скрасилось новостями о блестящей совместной работе английских и французских инженеров — сверхзвуковом самолете «Конкорд». Если вообще существовало место, где царила явно духоподъемная атмосфера, то это был аэропорт Тулузы, где министр технологий Тони Бенн устроил целый спектакль, в буквальном смысле преклонив колени перед гигантским холеным стальным грифом. Технология, объяснял он, — его религия.

Когда в 1970 году объявили о последних выборах в этом десятилетии, лейбористы ощущали себя очень бодро. Платежный баланс выглядел хорошо, а на неудачах нескольких предыдущих лет правительство предпочитало не заострять внимание. В конце концов, они сделали много хорошего. Лейбористы могли предъявить в качестве достижений меры поддержки обездоленных, молодых и даже стариков, хотя считалось, что Англия 1960-х никак не подходит для жизни в старости. Они могли похвастать международным положением и утверждать, что молодежь никогда еще не получала такого полного и насыщенного образования, а бедняки — такой существенной помощи. Да и зачем вообще застревать в прошлом, если будущее однозначно принадлежит им, лейбористам.

Случались и комические ситуации, оживлявшие предвыборный процесс, в принципе суливший удобный предсказуемый результат. Джордж Браун зашел настолько далеко, что ударил студента, забросавшего его каверзными вопросами. Никто не удивился, что он, увы, потерял место в палате общин. Кроссмана, однако, одолевали сомнения. «Мы обрекли [электорат] на три адских года и высокие налоги. Они стали свидетелями провала с девальвацией и наблюдали, как стремительно растет стоимость жизни». И все же все знамения говорили о благоприятном исходе для лейбористов, причем без лишних усилий с их стороны. Суеверный Вильсон считал, что, как и в 1966 году, Кубок мира по футболу станет его самым значительным активом. Вероятно, слишком тесная связь между успехом лейбористов и национальной футбольной командой была не самой мудрой идеей; в воскресенье 14 июня матч с ФРГ выкинул Англию из дальнейших соревнований. Некоторые ощутили перемену погоды.

Тед Хит, будучи мрачным и лишенным обаяния типом, немало потрудился ради блага своей партии. Послушав его телевизионное выступление, многие удивились, с какой убедительностью и ясностью звучала его речь. Вильсон на его фоне выглядел самодовольным и высокомерным. Затем возникло опасение, что верные лейбористам избиратели не явятся на выборы в необходимом количестве. Хватило малой толики, чтобы чаша весов покачнулась — всего-то 5 %. Консерваторы получили 46 % голосов и 330 мест, лейбористы — 43 % и 288 мест, либералам пришлось довольствоваться шестью.

Вильсон умудрился сохранить невозмутимость, возможно предвидя, что его эпоха еще не закончилась. Он оставил в наследство преемнику платежный баланс чуть меньше предполагаемого и нацию чуть менее оптимистичную, чем шесть лет назад. Пожалуй, среди многих лебединых песен 1960-х лучше всего выражает этот дух трогательная баллада Rolling Stones No expectations — «Никаких ожиданий».

45

К черту их всех

Эдвард Хит обычно принимал аплодисменты с широкой открытой улыбкой, словно под панцирем угрюмой самоуверенности скрывалось изумление от собственного везения. Правда, эту улыбку доводилось видеть преимущественно после концертов, где он выступал дирижером, а никак не после победы на выборах. Выражение его лица по прибытии на Даунинг-стрит было куда как суровым — новому премьеру предстояло много работы. Говорят, что Немезида больше всего преследует людей, щедро одаренных талантами, и в случае Хита дело так и обстояло. Умелый яхтсмен, дирижер и музыкант, он также оказался более способным главой правительства, чем многие предполагали в то время или приходили к заключению позже. Его неудачи, если рассматривать их как таковые, явились результатом целого списка проблем, уже приготовленных к его приходу. И потом, ему пришлось бороться с собственной натурой. Хит был убежден в абсолютной самодостаточности больше, чем любой из предшествующих ему премьер-министров.

Дуглас Херд вспоминал то время, когда перемена в ходе выборов стала очевидна: «Радио в машине настойчиво транслировало невероятно хорошие для нас новости… Невероятные для меня, но не для мистера Хита. Для него все это было просто логичным результатом долгих лет подготовки и того факта, что народ Британии, как и жители Бексли, по сути своей были толковыми ребятами». Хит планировал прийти к власти, что и отразилось в составе его кабинета. Многие из старых соратников остались, других повысили в должности. Кабинет в целом был «молодой», средний возраст министров — 47 лет. Хит формировал свою политическую опору из тех, кто лично был обязан ему всем. Настрой нового главы кабинета можно разглядеть в нехарактерном всплеске грубости. Говорят, победив, он воскликнул: «К черту их всех! Я выиграл». «Они все» — это скептики, насмешники и зубоскалы из правого крыла тори и прессы. Однако, вопреки упованиям Хита, победа над ними не была окончательной.

К несчастью, его премьерство совпало с забастовкой шахтеров в январе 1972 года, за которой в июле того же года последовала забастовка портовых рабочих — тревожные предвестники. Не улучшило обстановку и то, что правительство, столь громогласно заявившее о своем сочувствии и приверженности идеалам «справедливости», решило возобновить поставки оружия в Южную Африку. Это да еще инцидент с Родезией[108] испортили отношения с Содружеством на многие годы. Хит никогда не уставал внушать нации, что впереди много работы. Забастовка докеров привела к первому объявлению чрезвычайного положения. Будет еще четыре.

Из всех вопросов, касающихся непосредственно народа, особенно после всех компромиссов и неудач предыдущего правительства, грознее всего нависли профсоюзные. Хиту задали вопрос в телеинтервью: «Вы бы справились со всеобщей забастовкой?» — «Да, — ответил он. — Я всегда ясно выражался по этому поводу. Я говорил, что мы собираемся произвести доскональное реформирование производственных отношений». Он также пообещал «тихую революцию». Таковые редко воспламеняли общество, и эта не должна была стать исключением.

В любом случае никакой реальной революции не последовало. Главной своей целью Хит считал сдерживание организованной рабочей силы, а вовсе не подавление ее. На самом деле он всегда выражал устойчивое восхищение TUC в особенности и профсоюзами вообще, пусть даже публика не совсем понимала эти его взгляды. Лидеры тред-юнионов, как правило, находили его отзывчивым и доброжелательным. Джек Джонс вспоминал готовность Хита внимательно и уважительно выслушать оппонентов — суждение, удивившее бы многих, кто видел лишь неулыбчивое лицо и слышал железную риторику. И он не последний премьер-министр, которого предаст симпатия к рабочим объединениям.

Хит давно уже пришел к убеждению, что политика — дело специалистов, так что начал приглашать бизнесменов в правительственный «бизнес». Как и во многих других своих начинаниях, премьер-министр исходил из благих намерений, но ему приходилось считаться с Уайтхоллом. Его «Программа анализа и пересмотра» была попыткой привнести в политику некоторую степень специальных знаний и сократить бюрократию. Из Уайтхолла пришел вежливый и непоколебимый ответ. Питер Хеннесси, правительственный наблюдатель, подметил, что «их первым шагом было вырвать политику из рук бизнесменов Хита… и заключить ее в своей цитадели на Грейт-Джордж-стрит, откуда она уже никогда не вышла бы живой». Эта история повторится не раз: попытки Хита сократить бюрократию чаще всего увеличивали ее. В данном случае число государственных служащих выросло на 400 000 человек.

Именно Хит придумал выражение «мозговой центр» для описания специального органа, созданного для консультирования правительства по каким-то вопросам. Отпрыск клана Ротшильдов возглавлял первый из таких комитетов, но его предупреждения о грядущем нефтяном кризисе все оставили без внимания. Возможно, самым важным вкладом лорда Ротшильда было четкое определение противника — «этот нео-Гитлер, этот архинеприятель, инфляция». Инфляция, долго считавшаяся просто неприятной помехой, теперь стала врагом номер один.

Следующая забастовка шахтеров в феврале 1974 года привела ко второму чрезвычайному положению. Готовность Хита прибегать к таким мерам в условиях, мало соответствовавших критериям «чрезвычайности», много говорила о его отношении к оппозиции. За железобетонной уверенностью в себе порой слышалось топанье детской ножки по деревянному полу. Видимо, в это же время придумали и выражение U-turn — радикальная смена курса. Завод Rolls-Royce, погрязший в проблемах с поставками двигателей американской авиастроительной компании Lockheed, пришлось спасать вопреки собственным предвыборным обещаниям. Что еще оставалось? Неверно было бы утверждать, как делали многие, что Хит презирал или недооценивал вклад Америки в общемировое процветание и общий мир. Вне всяких сомнений, он рассматривал «особые отношения» с США как препятствие для своего европейского идеала. При этом он ухитрялся игнорировать тот факт, что Штаты неизменно поддерживали Британию в ее попытках вступить в европейский блок. Генри Киссинджер высказался об этом так: «Его отношения с нами всегда были корректными, но редко поднимались над уровнем обычной сдержанности, и это препятствовало — именем Европы — близкому сотрудничеству с нами, а ведь мы были к его услугам». Как всегда — не то чтобы Хит не прислушивался к грамотным советам или общественному мнению, ему просто недоставало чутья на перемены ветра.

Обсуждая вопрос назревающей войны между Индией и Пакистаном, Хит ответил на заявления Киссинджера предельно ясно:

Чего они хотели от особых отношений, так это втянуть в войну [между Пакистаном и Индией] и Британию тоже… а я намеревался не допустить этого… Потеряли ли мы что-нибудь из-за такой позиции? Разумеется, нет. Зато получили очень много. По моим наблюдениям, многим американцам, включая Генри, тяжело приспособиться к [новым отношениям], но сделать это необходимо. Всегда есть люди, желающие уютно устроиться на плечах американского президента. Но не в этом будущее Британии.

В этом отношении, как и во многих других, Хит стремился действовать противоположно Вильсону. Как сказал Киссинджер, «в формулировках Хита царила почти непроницаемая мгла, и, учитывая его интеллект, ее, очевидно, напускали специально. Он точно ставил диагноз, при этом все время увиливая от того, чтобы назначить лечение. Ему хотелось, чтобы ответы на наши запросы сформулировала Европа, хотелось избежать даже намека на какой-либо тайный англо-американский сговор».

Хит пошел дальше и предложил: девять стран ЕЭС с этих пор должны иметь общую стратегию в делах с США. Ирония, конечно, заключалась в том, что его непрестанное пренебрежение в отношении Америки ставило под угрозу ту самую выгоду, которую ЕЭС получило бы от вступления Британии. Однако Хит поддержал решения Никсона по Вьетнаму. И это один из самых любопытных парадоксов эпохи: Вильсона обвиняли в подхалимаже в отношении Штатов, тогда как Хита, открыто и своевременно поддержавшего Америку, клеймили за упрямство и жесткость. В любом случае к этому времени всем было ясно, что приоритет Хита — вступление Британии в Общий рынок. Его любовь к ЕЭС уходила корнями не в традицию или прагматизм, как у большинства британских еврофилов, и почти ничем не обязана была самым серьезным разговорам о «наднационализме», характерном для интеллектуалов 1930-х и 1940-х годов. Его европейские устремления имели патриотическое происхождение: он полагал, что Британии нужно сжаться, чтобы потом вновь обрести величие.

В 1963 году Хит возглавлял британскую делегацию на провалившихся переговорах о вступлении в ЕЭС. Вопреки всем его стараниям, уму, вниманию к деталям и любви к континенту французы наложили вето на заявку Британии. Он не собирался сдаваться, и сам этот опыт подсказал ему ключ к решению: он увидел, что прежде всего следует обхаживать Францию, а не другие, малые страны. И он собрал все имеющееся у него обаяние, чтобы охмурить нового президента Франции Жоржа Помпиду. Один камень преткновения возник еще до начала переговоров — общая сельскохозяйственная политика, явно разработанная в интересах французского сельского хозяйства. Если Хит и догадался, что Франция — главный бенефициарий общеевропейской щедрости (которую терпеливо обеспечивала Германия), то он предпочел проигнорировать этот факт. Большую трудность представляло требование изъять из обихода фунт, как господствующую в мире валюту, в качестве необходимого условия перед введением единой денежной системы в Европе.

Общество отнеслось к проблеме амбивалентно, как и оппозиция, при этом опросы показывали, что до 70 % граждан против вступления. Оппозиция же была глубоко разделена: с одной стороны, лейбористы во главе с Вильсоном и сами пытались присоединиться к Общему рынку; с другой — рядовые члены партии и парламента не доверяли континенту по социалистическим и патриотическим соображениям. ЕЭС считалось воплощением капитализма и угрозой автономности Британии. Не помогало и то, что, даже с любезным и благорасположенным Помпиду во главе Франции, переговоры стопорились и еле ползли. И снова Хит решил разобраться с вопросом сам. В разговоре с Вилли Брандтом премьер защищал британскую позицию с почти мессианским пылом: «Мир не стоит на месте. Если Европа упустит эту возможность, наши друзья расстроятся, а враги — возрадуются… Наши друзья, разочаровавшись из-за нашей разобщенности, будут испытывать все большее искушение бросить Европу на произвол судьбы».

К встрече в верхах с Помпиду Хит подготовился, выпив чаю в парке и выслушав мнения экспертов. Все это было весьма по-английски. Сам Помпиду вежливо, но ясно изложил континентальную позицию в интервью BBC: «Загвоздка в том, что существует определенная европейская концепция или идея, и нам еще предстоит выяснить, является ли концепция Соединенного Королевства по-настоящему европейской. В этом главная цель нашей встречи с мистером Хитом». Однако европейская идея оказалась, в общем-то, французской. Вероятно, признавая это, Помпиду открестился от федерализма, и таким образом проблема «европейской концепции» погрузилась в дрему. Хит не доживет до того поворота событий, когда она снова пробудится от спячки.

Встреча прошла с почти сверхъестественным успехом. Лидеры двух стран понравились друг другу и, что куда важнее, поняли друг друга. Для выработки соглашения потребовалось всего два дня. Когда Хит объявил итоги переговоров в палате общин, спокойный негромкий голос озвучил возражение по такому чепуховому вопросу, как суверенитет: не мог бы премьер-министр прояснить статус Британии как члена ЕЭС? Хит ответил бесцеремонно и пренебрежительно. «Присоединение к Сообществу не влечет за собой потерю национальной идентичности или размывание принципиального государственного суверенитета». Первая стадия завершилась, а нижней палате просто велели «взять на заметку» ее условия.

* * *

Тем временем Хиту волей-неволей пришлось переключить внимание на некоторые из ряда вон выходящие проблемы, которые страна считала более насущными. Первая из них — все еще не урегулированные производственные отношения. Для многих людей, выросших в 1970-х, «союзы» представлялись этаким чудовищем, несущим скрытую угрозу и наделенным сверхъестественными способностями. По ночам оно развешивало на дверях магазинов таблички «закрыто» и сметало продукты с полок супермаркетов. Стоило ему поднять свой трезубец, и на дорогах прекращалось движение. В народе верили, что оно даже погодой повелевает: когда лидеры тред-юнионов отрицательно мотали головами, начинались бесконечные, угнетающие душу снегопады. Нельзя было ничего ожидать от мира, пока в нем властвовали «союзы». Не красный и не белый — этот дракон имел серый окрас, и против его полиэстерового костюма были бессильны и меч, и копье.

1976 год выдался изнуряющим в смысле производственных конфликтов, и профсоюзный монстр сожрал в нем больше дней, чем когда-либо с далекого 1926-го. В ответ Хит предложил Закон о производственных отношениях. «Я ни на секунду не поверю, — сказал он, — что тред-юнионы захотят нарушать законодательство. Они не станут прибегать к такому образу действий, чтобы рисковать своими фондами… ради необдуманных и противозаконных акций». Однако его ждало разочарование. Закон побил все рекорды, получив неодобрение TUC еще до того, как проект был опубликован. Барбара Касл, сама набившая шишек в попытках реорганизовать профсоюзы, не впечатлилась и заявила: «Мы разделаемся с этим законом!» Хотя на самом деле эта инициатива не выходила далеко за рамки ее же документа «Вместо раздора». Впрочем, вряд ли рабочие организации могли отнестись к консервативному правительству с большей благосклонностью, чем когда-то отнеслись к лейбористскому. Джек Джонс, глава TGWU (Профсоюз транспортных и неквалифицированных рабочих), предвидел трудности для всех сторон. Тред-юнионам ничего не оставалось, кроме как укомплектовать личным составом свою линию обороны против правительства, отказавшегося идти на компромиссы.

Закон приняли 5 августа 1971 года, но его слабость проявилась почти сразу. Профсоюзы очень быстро сообразили, что могут избежать выполнения всех остальных пунктов, если подчинятся одному — праву не регистрировать организацию. Большинство союзов так и поступило; те же, которые все-таки зарегистрировались (к примеру, профсоюз работников энергетики), были распущены. Закон не исчез, а просто атрофировался без применения, пока следующая, лейбористская, администрация не нанесла ему последний удар.

Итак, если профсоюзы остались такими же ретивыми, как раньше, то как обстояло дело с политикой регулирования доходов, на которую правительство возлагало столько надежд? В принципе, инфляцию удавалось сдерживать благодаря не закрепленным в законодательстве ограничениям по зарплате. Долгое время это преподносилось как одна из негромких побед кабинета. Успеху не суждено было продлиться долго. В речи, произнесенной в Истборне, Хит воспевал достижения своей администрации за 1971 год: «Наша сила не только в цифрах балансового отчета, хотя есть и это, наша сила не только в мужестве среди невзгод, хотя мы снова и снова демонстрировали его… Мы не знаем, когда мы побеждены, и в этом смысле никогда не будем побеждены… Нам известен лишь один путь — побеждать. Слишком долго мы блуждали во мраке. Настала пора выйти на свет и найти новое место, новую Британию в этом новом мире». Банальные клише следовали один за другим, и от их никчемности люди падали духом. А факт оставался фактом: правительство не могло выполнить предвыборные обещания и предоставить производство самому себе.

То же можно сказать и о попытке продажи муниципальных домов съемщикам. За время премьерства Хита удалось продать только 7 % принадлежащего местным советам жилья. И проблему даже не списать на лейбористский состав этих советов, ведь в тех местах, где заправляли консерваторы, тоже никто не стремился распродавать ценное имущество. Этим неприятности не исчерпывались. Наверно, неудивительно, что впервые идея туннеля под Ла-Маншем появилась именно при Хите, но и она никак не воплощалась. Надо помнить, что мало какие из посевов премьер-министра зачахли полностью, им скорее требовались более искусные садовники и погода получше.

Назначение Кита Джозефа министром здравоохранения и социального обеспечения, наверное, было образцово-показательным в отношении как сильных, так и слабых сторон самого Хита. На первый взгляд, выбор идеален. Безгранично сострадательный и неистово работоспособный, этот человек имел намерения самые благие, но в результате его попыток сократить бюрократию количество служащих поразительно выросло. Дело, в общем, обернулось трагедией, но Хит упрямо воплощал его программу. Он, как и многие его однопартийцы, чувствовал, что пришло время расставить приоритеты. Старики и большие семьи с маленьким доходом все время оказывались обделенными вниманием, и он считал, что правительство обязано заняться этим вопросом. В одной своей речи он ясно дал понять: с его точки зрения, социальное государство выполняет функции костылей для здоровых конечностей. «Если мы не готовы взять на себя больше ответственности за вещи, которые вполне в наших личных силах, то государство никогда не сможет как следует выполнять ту работу, которая естественным образом требует общих усилий». Най Беван в жизни не согласился бы с этим; не согласились и его преемники.

Тем временем бум средней школы приобрел неутихающую инерцию, несмотря на усилия нового министра образования Маргарет Тэтчер, одной из нескольких многообещающих протеже Хита. Выяснилось, что в ее ведении больше средних школ, чем у любого другого министра до нее или после, и она проявила готовность приспособиться к этому и даже расширить некоторые социалистические программы, казавшиеся ей нужными. Спасенный ею Открытый университет говорил в пользу этого, а вот ее решение отменить бесплатное молоко для учеников начальной школы огорчило многих и наградило ее прозвищем «Маргарет Тэтчер, молокодиспетчер». Возможно, на этом посту пол играл против нее, как не раз случится в будущем. Другие инициативы тоже вызывали осуждение. Когда Хит решил, что музеи должны брать плату за вход, разразились массовые протесты. Аргумент, что люди больше ценят то, за что платят, бледнел рядом с намерением дать беднякам пропитание, которого они иначе лишились бы.

Забастовки сопровождали все премьерство Хита, но до сих пор редко угрожали базовым нуждам государства. Однако в 1972 году это произошло. Угледобыча как отрасль доживала последние дни, каждую неделю шахты покидали 600 горняков. Шахтовые постройки, которые в начале XX века господствовали над линией горизонта в деревнях и в жизнях, теперь стояли заброшенными. При смерти или нет, а отрасль по-прежнему поставляла стране то единственное топливо, на которое всегда можно было рассчитывать. Так что правительство оказалось в весьма затруднительном положении, когда ему предъявили требование повысить зарплату на 47 % и распространить это на разные должности в шахтах. Конечно, требования представлялись чрезмерными. Два фактора входили в противоречие с этим утверждением. Во-первых, за шахтеров крепко стоял народ, а во-вторых, запасы угля истощались. У шахтеров оказался лучший расклад.

* * *

Несмотря на то что они видели, как все 1960-е у рабочих других специальностей неуклонно повышались зарплаты, а их жалованье оставалось неизменным, несмотря на сокращение шахт вполовину за то же десятилетие, шахтеры не произнесли ни звука в знак протеста. Условия их работы были невыносимы. Из-за жары шахтеры Кента часто работали нагишом. Многие жизни унесли затопления, а угольная пыль была не просто ежедневной мукой, но постоянной причиной ранних смертей. Видимость в шахтах была крайне низкой, а смены долгими. Шахтеров прославляли как героев домашнего фронта и превозносили за неразлучную пару викторианских добродетелей — самодостаточность и солидарность. Уже этих причин хватило бы на большой вагон поддержки от общества в целом. Однако до 1972 года истинной бедственности их положения не понимал почти никто.

Первыми подняли головы йоркширцы, давно считавшиеся самыми политизированными среди горняков. В июле 1971 года их призыв поднять ставки на 47 % одобрил NUM (Национальный союз шахтеров). С учетом их долготерпения в предыдущее десятилетие, едва ли эти требования можно назвать завышенными, но они шли совершенно вразрез с политикой правительства. Администрация Хита поставила себе предел в 8 % для всех работников ручного труда. Считалось, что только так удастся сдержать инфляцию.

Джо Гормли, глава NUM, не одобрял такой стратегии, когда профсоюзы навязывают свое видение правительству, не говоря уж о его, правительства, смещении, и он на дух не переносил коммунистов, которые все более открыто клялись в преданности общему делу. Впрочем, те дни, когда лидер профсоюза мог рассчитывать на безоговорочную поддержку ближайших подчиненных, подходили к концу. Поколению младше Гормли надоели постоянные уступки, и в любом случае от него требовалось защищать интересы членов своего союза. После бесплодных пререканий с Управлением угольной промышленности решили наложить запрет на сверхурочную работу, а затем выйти на всеобщую забастовку 8 января 1972 года.

Пресса, общество и политики сходились по крайней мере в одном: забастовка обречена. Запасов угля достаточно, и вообще отрасль перестала быть незаменимой, как раньше. Кроме того, говорили многие, у страны точно есть запасы нефти. Правда, такие оптимисты слишком многое воспринимали как само собой разумеющееся. Поначалу сами шахтеры поддерживали забастовку без особого рвения, но когда бюллетени были заполнены, а решение принято, путь к отступлению оказался отрезан. И даже пресса, считавшая затею безнадежной, тем не менее признавала ее обоснованной. Угольные запасы были не так велики, как хотелось бы, а электростанции вполне уязвимы. Что до нефти, то, кажется, многие упустили из виду выросшие вчетверо цены на нее.

Добавим к этому, что у шахтеров появилось новое оружие. И закон, и традиция давно уже признали право бастующих окружать спорные рабочие территории и не пускать туда никого из своих коллег, готовых возобновить работу, но Артур Скаргилл, юный марксист из Барнсли, придумал новшество — «летучие пикеты». Если местных недоставало, чтобы перекрыть путь потенциальным штрейкбрехерам, на автобусе привозили шахтеров из соседних городков. Более того, Скаргилл понимал, что для эффективности забастовки нужно не просто закрыть все шахты, но и вообще застопорить всю энергетику. Он и не думал скрывать свои цели. «Мы вышли, чтобы одолеть Хита и его политику… Нам пришлось объявить им войну, а единственный способ объявить войну — это ударить по уязвимым местам… Мы хотели парализовать экономику страны».

Это одна из многих трагедий премьерства Хита — он вынужден был сражаться с группой людей, которыми глубоко восхищался. Известно его высказывание, дескать, проблема профсоюзов в том, что они «не слишком сильные, а слишком слабые», но эти угрызения совести не принесли ему никакого сочувствия в развернувшейся борьбе. Так что угольные шахты простаивали, и народ начал страдать. Неофициально ввели трехдневную рабочую неделю. С магазинных полок смели свечи, и настроения в обществе становились все мрачнее. Шахтеры все еще могли рассчитывать на поддержку людей. А правительство впало в растерянность и отчаяние. Роберт Карр, министр занятости, признавался: «Никаких сомнений, наши представления о крепости намерений профсоюза были куда более смутными, чем необходимо. Мы просто не знали шахтеров».

В пригороде Бирмингема Солтли все еще действовал один довольно большой коксовый комбинат. Грузовики, невзирая на забастовку, каждый день беспрепятственно выезжали из ворот завода — и тут Артур Скаргилл увидел счастливый случай. Полиция, разумеется, дежурила у предприятия, но прошло совсем немного времени — и стражи закона остались в безнадежном меньшинстве. Тем не менее так называемая битва за Солтли 10 февраля 1972 года произошла в мирном ключе, и все насилие свелось к потасовкам между водителями грузовиков и шахтерами.

Но Скаргиллу все еще не хватало людей. И он обратился к рабочим самого Бирмингема со следующим призывом: «Нам не нужны ваши фунты… Но хотите ли вы войти в историю как рабочий класс Бирмингема, что остался в стороне, когда громили шахтеров, или же хотите обрести бессмертие?» Зов разошелся повсюду и проник в умы. Произошедшее дальше началось с плаката, развернутого на возвышенности неподалеку. За ним толпилась масса людей. А потом раздался «рев» с другой стороны холма: они явились, целые тысячи. К толпе в последние минуты подходили подкрепления — неуверенных воспламенил воинственный огонь. В результате битва за Солтли выглядела чем-то вроде крестьянского мятежа, раскрашенного рыцарскими цветами; да что там, Скаргилла будут помнить как «короля Артура».

К чему говорить, что победа оказалась в основном символичной; символ часто порождает священный ритуал, потрясающий тех, кто не видел происходящего собственными глазами. «Мы заглянули прямо в пропасть», — сказал Уилли Уайтлоу. В общем, забастовка, которой все предрекали смерть в течение нескольких дней, парализовала страну. Государственный совет объявил третью стадию чрезвычайного положения. Виктория Грэм в разговоре с другом передала настрой, понятный многим ее сверстникам: «Когда мы страдали ради спасения страны во время войны, задача была проста, а теперь мы, похоже, страдаем молча, глядя, как страну ставят на колени». Для нее, как и для многих других, борьба шахтеров вела к тирании. Дуглас Херд выразил царящее в кабинете пораженческое настроение: «Теперь правительство оглядывало поле боя в поисках тех, кому сдаться, но его все время продолжали громить».

На горизонте нарисовался новый блэкаут, полное отключение электричества. Суровая правда состояла в том, что стране требовалось топливо, но она не могла больше закупать нефть. Уголь не добывался, электростанции работали всего на 25 % мощностей, медсестры ухаживали за больными при свечах. Говорили, что страна останется вообще без электричества — это вопрос нескольких недель. Пора было сложить оружие и просить мира. Перемирие — а это было именно оно — оказалось унизительным. Лорд Уилберфорс, возглавлявший расследование забастовки, дал шахтерам практически все, чего они требовали. А чего не дал, то предоставил сам Хит, угрюмый и отчаявшийся. 19 февраля он гарантировал NUM все, чего профсоюз просил, уступив даже больше, чем рекомендовал отчет Уилберфорса.

По заведенному обычаю Хит обратился к народу. И, появившись на экранах телевизоров, он не признал ни одного требования своих противников. Никто не победил, утверждал премьер-министр. Все проиграли. Не называя профсоюзы прямо, он ясно дал понять, что мир изменился, причем в худшую сторону, и, если единству нации придет конец, нас ждут новые потрясения. Со своей стороны Артур Скаргилл усвоил урок: «объединенные союзы невозможно одолеть». Вероятно, он никогда не слышал о заблуждении стоиков: те ошибочно верили, что, преуспев однажды, будешь преуспевать всегда.

46

Первый выстрел

Видно, такая выпала судьба администрации Хита — не знать передышки. Даже самый укрепленный город падет, если постоянно атаковать его с разных сторон, а «Хит и К» все время находились под обстрелом. Главным из злоключений правительства явилась неутихающая борьба в Северной Ирландии. Годами северо-восток острова находился в феодальной зависимости от протестантского большинства. Католическое меньшинство терпело дискриминацию в таких формах, которые возмутили бы любых свободных граждан; это касалось поиска жилья, приема на работу и даже избирательных списков. До сих пор слова Мартина Макгиннеса о том, что Ольстер — «лоялистское государство для лоялистского населения», соответствовали действительности: границы были установлены таким образом, что лишь незначительно превосходящее количество протестантов имело решающий голос во всем.

Самим лоялистам тоже было на что пожаловаться. Глядя через границу на юг, они видели не благодушный народ, признанный англичанами, а хищное теократическое государство, жаждущее кнутами загнать их под сень Рима. Главным выразителем их чаяний в 1970-х служил преподобный Иэн Пейсли, член парламента. Многие на севере боялись его как фанатика и нетерпимого ревнителя веры, но в действительности он не был ни тем ни другим. Пусть он ненавидел папизм и боялся республики, его католические избиратели во всеуслышание превозносили его за беспристрастность и заботу о выборщиках. К тому же он никогда не вставал на сторону протестантских милитаризированных активистов и выступал против политики интернирования. Те, кто знал его близко, обычно списывали его публичные выступления скорее на безответственность, чем на фанатизм. Он в большей степени был позер, чем демагог, и в этом напоминал другого упертого защитника целостности Ольстера — Эноха Пауэлла.

«Смута» началась в конце 1960-х. Ряд инцидентов вызвал возмущение в среде лоялистов, и в итоге католики теперь жили в страхе за свои жизни. Сотни семей покинули свои горящие дома, и вскоре уже казалось, что не за горами настоящий погром. В 1969 году судорожные мольбы в адрес правительства как из Северной Ирландии, так и в самой Англии наконец принесли плоды: Каллагэн согласился отправить туда войска. Армию встречали чаем, пирожными и жареной картошкой, испытывая облегчение и благодарность, но медовый месяц вскоре закончился. Лоялисты пролили первую кровь, хоть это быстро забылось. Члены Ольстерских добровольческих сил убили бармена — по той лишь причине, что они были пьяны, а он — католик. ИРА бесчинствовала чаще и в больших масштабах, но лоялисты сразу проявили особую тягу к изощренному садизму. ИРА считала свои акции военными действиями, лоялисты — демонстрацией «лояльности». Обе стороны заявляли, что они защищают свои сообщества, и ни одна не питала уважения к полу, возрасту и гражданскому статусу людей. Невиновных убивали на основаниях предполагаемого сотрудничества с врагом, а погибшие гражданские лица выдавались за участников сражений. И вообще конфликт в Северной Ирландии характеризовался прежде всего тем, что на линии фронта оказалось гражданское население.

ИРА всегда настаивала, что виноваты во всем англичане. В некотором смысле так и было; по крайней мере одного англичанина можно обвинить в большой части бардака и горя, поразивших Ольстер в годы правления Хита. Жизнь Шона Макстивена — трагикомедия перевоплощения. Его крестили как Джона Стивенсона, отец его — английский юрист, а мать родилась в лондонском районе Бетнал-Грин, так что их сын получился куда меньшим ирландцем, чем большинство его противников. Однако мать довольно рано напитала его острым ощущением предполагаемой «ирландскости», что в конце концов породило яростный национализм. Это часто бывает: новые адепты с большей страстью защищают принятую веру, чем те, что родились в ней. Тут как раз такой случай.

До 1969 года существовала только официальная ИРА, но ее руководство постепенно дрейфовало от ирландского национализма к теоретическому марксизму. И пуля, и избирательный бюллетень считались буржуазными уловками. Теперь они объявили своей целью «обучить» рабочих Северной Ирландии — как католиков, так и протестантов — до такого уровня, когда они бы по собственной воле сбросили экономических угнетателей. Однако Макстивен и другие романтически настроенные националисты жаждали крови. В результате раскола образовалась Временная ИРА, сформированная для защиты и отмщения католиков, борьбы с британской армией и свержения британского правления. Их время скоро придет. Полюбовные отношения армии и католиков уже давно скисли — с тех пор, как летом 1970 года подразделение британских войск проследовало на Фоллс-роуд[109] в поисках укрываемого оружия. Выйдя обратно, солдаты обнаружили себя в окружении разгневанной толпы, наводнившей улицу. После всего, что вынесли эти мужчины и женщины, обыск явно был перебором. Отрядам пришлось защищаться и вскоре вызвать подкрепление. Добиться ничего не удалось, ситуация зашла в тупик. 3 июля 1970 года в районе Фоллс-роуд ввели комендантский час. Смута встала на крыло.

Англичане по большей части отнеслись к ней равнодушно. Учитывая, что шесть графств — проблема, которая все никак не уйдет сама, может, разумно ее отправить? Почему бы вообще не покинуть Северную Ирландию? В конце-то концов, террористы ведь нападают только там, за морем. А многие англичане и вовсе рассматривали насилие и страдания прирожденными правами ирландцев. Пусть они занимаются тем, что умеют лучше всего, лишь бы сюда со всем этим не лезли. Затем, в 1971 году, ИРА взорвала бомбу на военной базе в Олдершоте неподалеку от Лондона. Погибли пять человек, все гражданские. Среди жертв были две пожилые уборщицы и католический священник.

Теперь, когда в Белфасте то и дело взрывались бомбы, когда ежедневно поступали отчеты о смертях, когда дети теряли конечности из-за осколков, Брайан Фолкнер, премьер-министр Северной Ирландии и бастион лоялистского истеблишмента, умолял Хита дать ему полномочия для политики интернирования[110]. 5 августа Хит предоставил ему эти полномочия при условии, что они не будут использоваться исключительно против католиков. А 9 августа солдаты ворвались в дома почти четырех сотен католических семей, круша статуэтки святых и разрывая семейные фотографии — и все это на основании бессмысленных «наводок». Многие из угодивших в эту переделку почти или совсем не имели никаких связей с военным республиканизмом, а из тех, кто все же имел, один в последний раз принимал в нем участие во время Пасхального восстания. Истинных лидеров ИРА это все практически не коснулось, зато к ним валом повалили новые добровольцы.

И как будто одного этого не хватило, чтобы разрушить последние опоры доверия, само интернирование приобрело довольно уродливую природу. Использовались печально знаменитые «пять техник» допроса, когда интернированных подвергали, например, продолжительному воздействию «белого шума» или не давали спать. Избиения и насильственно вырванные признания стали общим местом. Эти методы словно бы лишний раз подтверждали центральный тезис ИРА: это и впрямь война против империализма. Интернирование обернулось катастрофой — и не в последнюю очередь потому, что, вопреки наказам правительства, большая часть «подозреваемых» принадлежала к католической церкви. Дело усугублялось тем, что всеми этими бесчинствами заправлял Реджинальд Модлинг, министр, не подходящий для выполнения задачи как в смысле темперамента, так и по своим моральным качествам.

Интернирование потерпело моральное и политическое поражение, социальные связи истекали кровью, два больших сообщества смертельно боялись друг друга — и на этом фоне в политический дискурс начал проникать новый вариант развития событий. Для его воплощения требовался всего лишь кризис. Многие месяцы армия с минимальными вмешательствами пыталась навести порядок в Дерри (или Лондондерри, как называли его британцы), втором по величине городе Северной Ирландии. Однако снайперские атаки на солдат происходили еженедельно, и протестанты потребовали введения комендантского часа. В августе 1972 года всевозможные шествия в защиту гражданских прав были запрещены, но одна группа, имея вполне мирные намерения, все-таки решила провести такую акцию. К месту проведения отправили десантников с приказом остановить или хотя бы перенаправить марш. Возможно, не лучшее решение — солдаты нервничали и злились, а за их спинами стояла весьма жесткая традиция.

Даже сегодня никому не известно, кто выстрелил первым и почему. Десантники утверждали, что они открыли огонь только после того, как обстреляли их. Как бы то ни было, мирная демонстрация превратилась в беспорядочное бегство — кричащие люди удирали от солдатских пуль. В конце дня тринадцать католиков лежали мертвыми. Прямое участие ИРА так никогда и не удалось доказать, а в домах, откуда, по словам бойцов, в них стреляли, не нашли ни снайперов, ни оружия. При этом сложно предположить, что хорошо обученные солдаты открыли огонь совсем без всяких провокаций. Возможно, мы так и не узнаем правды, однако тогда Кровавое воскресенье лишило британское правительство всяческого авторитета: католическое сообщество, Ирландская республика и многие в мире видели выжженное на нем клеймо империализма. Всего два года назад армией восхищались за проявляемые солдатами терпимость и благодушие. Теперь последние ошметки этой репутации рассеялись.

Парламенту Северной Ирландии пришел конец, было введено прямое управление. Правительство заявило, что ему не оставили «другой альтернативы, кроме как взять на себя полную и непосредственную ответственность за управление Северной Ирландией, пока не будет найдено политическое разрешение проблем Ольстера при участии всех заинтересованных сторон». О каких бы решениях ни шла речь, очевидно, что в процессе должна была как-то поучаствовать Ирландская республика. Подобное предложение ни за что не приняли бы лоялисты, и лишь один человек имел какие-то шансы убедить их — Уильям (Уилли) Уайтлоу. Мягкий, преданный и безгранично великодушный, своим обаянием он бы и тигра заставил спрятать когти.

В Саннингдейле, Беркшир, Уайтлоу и остальные создали общенациональный исполнительный орган, состоящий из представителей всех сторон, включая южную часть Ирландии. В более поздние годы его рассматривали как предтечу Англо-ирландских соглашений Страстной пятницы. Когда бы все проявили добрую волю, возможно, вышел бы толк, но на практике решение оказалось нежизнеспособным. Едва только удалось хоть немного развеять взаимную вражду, как Уайтлоу отозвали обратно в Англию разбираться со второй шахтерской забастовкой. Если бы только он остался и возглавил совет, если бы лоялисты оказались более сговорчивыми, если бы националисты увидели точку зрения другой стороны — но всего этого не произошло. В любом случае убежденные активисты протестантского сообщества увидели в соглашении только попытку пренебречь очевидными устремлениями большинства населения. Ольстер пал жертвой всеобщей забастовки, и худшее ждало впереди. Белфаст захватили лоялистские военизированные группировки, Королевская вспомогательная полиция Ольстера вступила с ними в сговор, а армия стояла в стороне. Верховенство закона сменилось верховенством фракции. Перед правительством встал выбор — введение военного положения или капитуляция. Оно предпочло второй вариант. Политическая цена затем еще возросла: лоялисты так и не простили Хита за Саннингдейлское соглашение, которое рассматривали исключительно как попытку отобрать у них то, что они считали своими древними правами, а их противники — несправедливыми привилегиями.

47

Падение Хита

Посреди этого леса белых флагов можно различить и несколько безусловных побед Хита. Например, дополнительные пособия для малоимущих семей. Закон, принятый в начале его правления, помог многим бедным парам создать семью. Да и других законов о помощи обездоленным было достаточно. Многие из недругов Хита никак не могли взять в толк, почему он направил свою энергию именно в это русло.

Но вероятно, больше всего его гуманистический порыв проявился в разрешении азиатам из Уганды[111] поселиться в Британии в качестве беженцев. Изгнанные Иди Амином, эти люди все еще владели британскими паспортами, предоставленными Макмилланом, и теперь обращались к матери-родине за помощью. Оглядываясь назад, трудно понять, как вообще могло возникнуть хоть малейшее возражение на такую просьбу, но беспокойство касательно иммигрантов никуда не делось. Разносчики мяса из Смитфилда явились к парламенту толпой в 500 человек, чтобы выразить поддержку Эноху Пауэллу. Он заявил, что паспорта — «надувательство», и настаивал, что владение паспортом не дает права на проживание. В тех обстоятельствах аргумент был уродливым и лицемерным, и правительство отвергло его. Сам Хит остался непоколебим; беженцы прибыли, и страна показала себя с лучшей стороны. Помимо правительства кров, пищу и помощь с готовностью предоставляли азиатские диаспоры и другие группы. Возможно, то был самый благородный момент в премьерстве Хита; а величайший ждал его впереди.

Своими ухаживаниями премьер-министр сумел добиться благосклонности французов, теперь ему предстояло убедить парламент. Тот уже дал согласие на вступление в Европейское сообщество, но надлежало еще изучить условия. До ушей уже доносился тревожный рокот будущих разногласий. Впрочем, первая сложность заключалась в самом количестве текста для изучения. Задачу сократить его до приемлемого объема возложили в числе прочих на будущего канцлера Джеффри Хау. Хау обладал скрупулезным, даже где-то угнетающе академическим умом, и, возможно, лучше всего умел упорядочивать и обобщать кучу мелких деталей. Он заслужил триумф: в результате его трудов бесконечная череда едва доступных для понимания директив урезалась до простого перечня пунктов. Однако в некотором смысле это имело обратный эффект, поскольку теперь, за вычетом всей «воды», полный масштаб новых полномочий ЕЭС представал предельно ясно. Особенно выделялся одиннадцатый пункт, где недвусмысленно утверждалось, что законы ЕЭС превалируют над британскими законами и будут «насаждаться, вводиться и соблюдаться как таковые».

Такое нельзя было проигнорировать, и Майкл Фут, к примеру, не собирался так поступать. Ему вообще не нравился сам процесс упрощения, он называл его «юридическим фокусом». Одиннадцатый пункт расстраивал его особенно. Они с Энохом Пауэллом сделали все возможное, чтобы затянуть обсуждение, но спикер палаты общин не поддался. Он принес извинения за то, что члены нижней палаты не могут ознакомиться с протоколами в большем объеме, но таков регламент. Членов парламента заверили, что «тысячелетие истории английского парламентаризма не будет заменено кодексом Наполеона». Несмотря на все это, сомнений в исходе дела не было ни у кого. При заметном дефиците «добровольного согласия» на условия вступления подавляющее большинство депутатов все-таки проголосовало за все пункты договора. Вслед за этим, 17 октября 1972 года, королева подписала документ. 1 января 1973 года Британия вступила в ЕЭС.

Родовые муки нового статуса страны только начались; уже через два с небольшим года вся затея будет поставлена под вопрос на первом из двух плебисцитов. Однако пока Хит, Хау, Уайтлоу и Помпиду могли поздравить себя с хорошо исполненным долгом. Кроме того, недовольные и невежественные, конечно же, увидят разумность этого шага, когда станут очевидны преимущества членства в ЕЭС. Прекрасно, что исполнилась заветная мечта Хита, потому что дальше в этом году его ждала новая встреча с повторяющимся кошмаром.

* * *

Больше миллиарда фунтов стерлингов влили в угледобывающую отрасль после первой шахтерской забастовки — очевидный разворот от предшествующей политики. Теперь шахтеры, рассуждали все, не пойдут на второй раунд. Их зарплаты, пусть выросшие, все-таки были недостаточными, чтобы привлечь больше молодых людей на работу; примерно 600 человек каждую неделю уходили из отрасли. Затем вновь встал вопрос о нефти. Цены держались на высоком уровне, а два года назад, после арабо-израильской войны, выросли вчетверо. В постепенном движении шахтеров ко второй забастовке не было ни злобы, ни жадности. Их требования были просты и даже в некотором смысле невинны. Они собирались просить о повышении жалованья на 35 %, будучи уверенными, что получат его. Так что переговорные шестеренки вновь пришли в движение и заскрипели. Хит твердо намеревался удержать горняков в рамках своей знаменитой «третьей стадии» (предел зарплат, установленный для около 4 миллионов работников ручного труда), тогда как сами шахтеры и их лидеры столь же твердо намеревались выйти за эти рамки.

Решающую роль сыграла нефть. Энергетика страны теперь на 50 % зависела от нее. Это, в свою очередь, заставило одного «маленького человека», болтавшегося в задних рядах во время одной из встреч переговорщиков, озвучить некое соображение. «Премьер-министр, — спросил он, — почему вы не можете заплатить нам за уголь столько, сколько платите арабам за нефть?» Это поставило Хита в неловкое положение. Друзья и коллеги замечали в главе кабинета какую-то непривычную вялость, какую-то утомленность в обычно ловких движениях. Мало кто знал, что ему приходится справляться не только с политическими, но и с физическими затруднениями. Вина за медлительность тела и мышления лежала на недостаточной функции щитовидной железы. Болезнь настигла его в самое неподходящее время.

И когда все, или почти все, казалось потерянным, Генеральный совет Конгресса тред-юнионов (TUC) опубликовал удивительный документ. «Генеральный совет признает, что в горной индустрии сложилась специфическая и исключительная ситуация. Если правительство готово дать гарантии, что оно сделает возможным урегулирование вопроса между шахтерами и Национальным управлением угольной промышленности, то другие профсоюзы не станут использовать этот конфликт как аргумент в урегулировании собственных проблем». Такое заявление означало доселе невообразимую уступку. TUC будто бы отдавал свою священную корову под нож. Многие задавались вопросом: не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой?

Увы, так и оказалось. По образцу, который стал удручающе знакомым, стороны обвинили друг друга в нарушении соглашения. С точки зрения профсоюзов, Хит отверг предложение, с точки зрения самого Хита, вина лежала на его подчиненном Тони Барбере. Так или иначе, вероятность достижения согласия была невелика: правительство испытывало слишком большие подозрения, а TUC в любом случае не придерживался своих же решений. Спустя много лет некоторые профсоюзные лидеры продолжали настаивать, что «мы бы все выполнили», но Гормли сомневался все время. Лен Мюррей, уже тогда путеводный свет профсоюзного движения, вообще утверждал, что правительство «прижало [союзы] к стене»: «Если бы [Хит] принял предложение, и оно не сработало бы, и другие профсоюзы присоединились бы, то он в полной безопасности мог бы реализовывать все свои антипрофсоюзные меры — Закон о производственных отношениях и политику ограничения доходов. А если бы сработало, то это был бы его большой политический триумф, демонстрирующий, что он может прижать тред-юнионы к ногтю».

Но Хит — не тот человек, который прибегает к подобному политиканству. Он очень вымотался, источники его оптимизма иссякали. Переговоры тянулись несколько месяцев, но после двух лет диаметральных разворотов в экономике и с не выветрившимся из памяти недавним поражением едва ли сейчас он мог сдаться. 13 декабря 1973 года он объявил о введении трехдневной рабочей недели. Это уже случалось два года назад (и повлекло за собой опустошительные набеги на запасы свечей), но в этот раз решение было официальным и вступило в силу 1 января 1974 года. Эта мера предсказуемо вызвала негодование, причем не только причиненными неудобствами, но и тем, что многие сочли ее преждевременной, а потому политически бессмысленной. Вопреки советам Уайтлоу, Хит решил, что тупиковая ситуация с шахтерами может разрешиться только обращением к народу. Уильям Рис-Могг из Times соглашался, хоть и по причинам, которые вряд ли понравились бы Хиту. «Политика правительства изменилась так сильно с 1970 года, — рассуждал Рис-Могг, — что у немедленного объявления выборов есть более чем достаточное конституционное основание». Однако Хит прибегал к выборам не ради победы над шахтерами; для него вопрос был и глубже, и шире. В одной политической передаче он изложил суть своей позиции. «Проблема, стоящая перед вами, проста… Хотите ли вы иметь сильное правительство, имеющее полномочия в будущем принимать необходимые решения? Хотите ли вы, чтобы парламент и избранное правительство продолжили ожесточенную борьбу с инфляцией? Или вы хотите, чтобы они бросили сражаться с растущими ценами под давлением одной отдельной группы рабочих?»

Как мы видели, Хит, выросший в весьма непривилегированной среде, очень симпатизировал профсоюзам. Всегда очень въедливый, он постарался разобраться в проблемах и трудностях рабочей реальности. Ему ни за что было не заставить себя принять принцип коллективных договоров, а без этого он не мог продвинуться в переговорах с тред-юнионами. Премьер высказался с характерной прямолинейностью: «Мы все видели, что происходит в этой ситуации. Сильнейший, как всегда, выигрывает, а слабейший терпит поражение».

В общем, ослабев духом и телом, Хит назначил выборы, и с самого начала стал заметен небольшой, но показательный перевес в сторону лейбористов. Однако Хит продолжил наступление с тем же императивом — предстоит много работы, нужно еще время. Тем временем неугомонный Вильсон вернулся в бой, жизнерадостный и уверенный друг профсоюзов и народный трибун. Когда объявили результаты февральских выборов, выяснилось, что старания Хита сбалансировать бюджет и при этом ублажить тред-юнионы оставили страну равнодушной.

Но победа Вильсона все же была неполной. Он формировал правительство меньшинства, и для окончательного прихода к власти потребуются еще одни выборы в октябре. Хит пытался выиграть время и вступить в коалицию с либералами Джереми Торпа. На его печальное и унизительное поражение Spectator налетел сразу как зловещий ворон и как задиристый петух. «Сквоттер наконец выехал с Даунинг-стрит, 10… Мономания мистера Эдварда Хита никогда еще не была так заметна, как в эти дни после всеобщих выборов, когда он, несуразный и сломленный человек, хватался грязными пальцами за рушащийся край пропасти власти». Очень говорящий и печальный факт о времени правления Хита — это то, что самые ядовитые нападки ему пришлось вытерпеть от консервативного журнала. Еще одно унижение обрушилось на него, откуда он совсем не ожидал: статью написала его протеже, и что совсем уж поразительно — женщина.

Возглавив правительство в июне 1970 года, Хит не подозревал, какие на него падут бедствия. Расшатанная экономика, дезинтеграция Северной Ирландии, две забастовки угольщиков и взрыв цен на нефть во время арабо-израильского конфликта — после всего этого он имел вид восковой фигуры. Его попытки коллегиальных действий в государственных вопросах провалились в основном по причине отказа профсоюзов от участия в них, но на этом разочарования его премьерства не заканчивались. В памяти историков остаются самые худшие из них. Перед жутким окончанием второй шахтерской забастовки он отрекся от своей политики невмешательства в дела производства и в результате потерял остатки авторитета. Во многих отношениях он оказался незадачливым человеком, многое потерявшим еще в первую забастовку. Шахтеры превосходно организовались ради максимального влияния, а «летучие пикеты» еще больше повысили эффективность акции. Горняки выиграли и поднялись по финансовой лестнице повыше, в то же время расталкивая локтями рабочих других специальностей. Профсоюзы побогаче (к примеру, работников энергетики или портовых рабочих) наступили на хилую правительственную политику ограничения доходов и низвели ее. Конфедерация британской промышленности (CBI), TUC и правительство не могли больше сосуществовать. Тяжелое положение в Северной Ирландии только усугубляло проблему.

Даже величайшее из достижений Хита — вступление Британии в ЕЭС — не вызвало такой уж сильной радости. Многие остались равнодушны, враждебны и без энтузиазма смотрели на более близкие отношения с огромной прилегающей территорией. Да, появились винные бары и пицца, но этого явно недоставало, чтобы изменить чей-то образ жизни. И этого явно не хватало, чтобы Лейбористская партия приветствовала Европейское сообщество. Да и в любом случае в среде лейбористов царил такой беспорядок, что было почти невозможно понять происходящее.

И все же закончить историю столь обширным перечнем неудач было бы и несправедливо, и бесчувственно. Хит возглавил кабинет, имея за плечами большинство в палате общин, а также теплые напутствия прессы и общества. Он отличался огромными способностями и выдающимся тщанием, нельзя отказать ему и в патриотизме. В отличие от экспансивного Вильсона он чувствовал неловкость перед микрофоном и камерой. Англичане любят аутсайдеров, а кроме того, рекомендацией ему служили пламенная искренность и чувство долга. Однако лидер должен вдохновлять других на мужественные поступки, Хит же этим качеством не обладал.

* * *

Гарольд Вильсон не ожидал, что вернется в дом номер 10 так скоро после недавнего выселения, и, кажется, не очень-то этого хотел. 10 октября 1974 года на ступенях резиденции премьер-министра он произнес: «Что ж, там меня ждет работа, так что я пойду и начну ее делать» (далеко от риторики Черчилля). Из одного этого заявления уже напрашивался вывод, что его «белое каление» превратилось в серый пепел.

Забастовку шахтеров быстро прекратили — к вящей выгоде шахтеров; особого выбора просто не было. Согласно традициям того времени, для остальных животрепещущих вопросов тоже нашлись решения. Лейбористы пообещали провести референдум по вопросу членства Британии в ЕЭС на основании того, что тори плохо провели переговоры, согласившись слишком быстро на слишком многое. За этой наглядной витриной скрывались более острые проблемы. Одна из них заключалась в том, что лейбористы как движение вообще не особо верили в преимущества вступления страны в сообщество. Ну а больше всего новому правительству требовался отвлекающий маневр от того, что сам Вильсон назвал «все те же старые решения все тех же старых проблем».

«Божественное право» королей Англии некогда сменилось «верховенством» парламента, но сторонники интеграции Британии в Европу хорошо понимали, что это верховенство теперь ограничено — ныне приходилось считаться с превалирующими полномочиями ЕЭС. Получалась демократическая аномалия: как парламентские законы могли быть одновременно и автономными, и соблюдающими ограничения? У правительства не было ответа, поэтому проблему переложили на народ. Из двух партий более рьяными защитниками продолжения членства в ЕЭС оставались консерваторы. Теперь, будучи оппозицией, они некоторое время не столкнутся напрямую с любыми неприятными последствиями такового. Более того, большинство тори считали, что Общий рынок означал ровно то, что заложено в его названии, — сестринский союз капиталистических стран, без контроля гувернантки.

* * *

До 1970-х по телевидению шло мало детских передач, а цветных не было вовсе. Потом цветные телевизоры становились все доступнее, и родители, казалось, могли рассчитывать на радужную россыпь здоровых семейных развлечений, однако жизнь показала иное. Дети 1970-х открыли кукольный домик и обнаружили там призраков. Именно на это десятилетие выпала золотая пора того, что потом назовут «шнурковыми ужасами», когда хоррор можно было снять с помощью прожекторов и картона. Они сумели достичь недостижимого в последующие годы уровня жути, хотя не все шоу отличались мрачностью и было много чего юмористического и фантазийного. «Доктор Кто» — наверное, и без того величайший из сольных кумиров этой новой аудитории — вступил в так называемую «готическую фазу».

В общем, в этот период дети, близкие к переходному возрасту, прятались за диванами. Жутковатая музыка из «Детей камней» (Children of the Stones) даже у взрослых отбивала желание зависать перед телевизором. В «Пернатом змее» (Feathered Serpent) показывали человеческие жертвоприношения и безобразные воскрешения. В сериале «Побег в ночь» (Escape into Night) попытки одной девочки перекроить реальность порождали только кошмары. Наблюдая за перипетиями «Перекрестков» (Crossroads), взрослые наверняка частенько испытывали тоскливую зависть.

Грядущие миры тоже не обещали ничего хорошего. В сериалах «Скачок во времени» (Timeslip) и «Люди будущего» (The Tomorrow People) воображаемый завтрашний мир представал одновременно авторитарным и апокалиптичным. В «Семерке Блейка» (Blake’s 7) (каковая стала несколько ограниченным вкладом Англии в жанр научной фантастики) есть «Федерация» — безжалостная, диктаторская олигархия, которая, как и Партия в «1984» (Nineteen Eighty-Four), стремится стереть память и деформировать личность. И затем зажатому меж этими клешнями детскому воображению предлагалась хоть и суровая, но простая и понятная версия реальности в «Грейндж-Хилл» (Grange Hill) — сериале, сюжет которого сводится к жизни обычной пригородной средней школы. Здесь мы встречаемся с благодушным анархистом «Такером» Дженкинсом, злобным «Гриппером» Стебсоном и многострадальной миссис Маккласки, благородной и действующей из лучших побуждений, но обреченной вечно бодаться с неподатливой порочностью пубертата.

По радио, более старому СМИ, транслировался комедийный сериал для взрослых, который только и мог зародиться в этот период, в процессе незаметного обрушения твердой породы, — «Автостопом по Галактике» (The Hitchhiker’s Guide to the Galaxy). Артур Дент предвкушает обычный день, пока не вспоминает, что его дом собираются снести. Его друг Форд Префект, в действительности пришелец с Бетельгейзе-Семь, доносит до него мысль: скоро уничтожению подвергнется нечто большее, чем его дом. Откуда-то сверху человечеству объявляют: «Люди Земли! Как вам, безусловно, известно, развитие отдаленных районов Галактики требует прокладки гиперпространственного экспресс-маршрута, проходящего через вашу звездную систему. К сожалению, ваша планета подлежит ликвидации»[112].

О боже…

48

Игровой автомат

Инопланетяне, явившиеся разрушить Землю, — садистически верные долгу вогоны, счастливые в злобе и раздражении, — могли зародиться только в уме англичанина 1970-х. Позже в книге мы встречаемся с двумя философами, собирающимися объявить забастовку в знак протеста против создания компьютера, призванного разрешить главный вопрос «Жизни, Вселенной и Всего Остального». С их точки зрения, компьютер незаконно вторгается на их территорию. «Еще узнаете, чем пахнет всеобщая забастовка философов!» — «И кому это доставит неудобства?» — спрашивает компьютер, Пронзительный Интеллектомат. «Неважно, кому это доставит неудобства, ты, ящик подлых бинарных битов! Вам достанется, парниша! Достанется!»[113]

Последнее утверждение, разумеется, маловероятно, в этом и соль сего злободневного опуса. Ибо, с одной стороны, забастовки сильно бьют по людям, но с другой — польза от отложенной на потом работы не всегда понятна. В любом случае между двумя выборами 1974 года лейбористы заключили мир с профсоюзами, но на условиях последних; другого выбора, казалось, и нет. Ведь то была эра Общественного договора, по которому парламент гарантировал права рабочих и в теории получал взамен благосклонность тред-юнионов. Все это никогда не оформлялось документально и законодательно, и парламент никогда не принимал акта с таким названием. Однако нашелся человек, разработавший законы, с которыми всегда будет связываться эта благородная, но размытая концепция. Майкл Фут, продукт фабианского идеализма, провозгласил: «Парламентская Лейбористская партия и профсоюзы еще никогда не были столь едины!»

Майкл Фут родился в Плимуте в откровенно политизированной семье либералов. Либералы естественным образом сохраняли тогда господство в Западных графствах. Поскольку его отец Айзек Фут дважды избирался в парламент, а затем стал лорд-мэром Плимута, то можно смело утверждать, что юный Фут фактически унаследовал мантию человека влиятельного. Он был умный мальчик (директор школы заявлял, что он «лидировал во всех школьных занятиях») и, разумеется, пошел по проторенной тропе в Оксфорд, вскоре став президентом Оксфордского союза. Стояли времена политических перемен, так как либералы постепенно уступали позиции расцветающей Лейбористской партии. Фут заделался социалистом, отчасти под влиянием Стаффорда Криппса, отца его близкого друга, а отчасти — увидев нищету Мерсисайда и Ливерпуля, о которой прежде не имел понятия, ибо в Плимуте подобного не наблюдалось. Сразу по окончании университета он устроился на работу экспедитором в Биркенхеде, где и познал реальную жизнь. К тому же, чтобы подкрепить свои новообретенные верования, он жадно читал. В его свежем учебном плане фигурировали Арнольд Беннетт, Уэллс, Шоу, Рассел и другие.

Фут начал политическую карьеру как журналист, переходя из New Statesman в Tribune и затем в Evening Standard, где получил должность редактора в возрасте 28 лет. Затем он поступил на службу в газету Daily Herald, полностью спонсируемую лейбористами, а после, в январе 1937-го, вернулся в Tribune. Он прекрасно понимал устройство левой прессы в Англии, а также знал не понаслышке враждебность и предрассудки газетных магнатов вроде Нортклиффа, доминировавших в политических дебатах той эпохи.

Вместе с двумя коллегами он сочинил памфлет под названием «Виновные люди», критикуя политику умиротворения правительства Чемберлена, а вскоре стал одним из самых известных антивоенных журналистов. Он был неотъемлемой частью диссидентствующих левых в Англии и близким соратником Энайрина Бевана, величайшего и красноречивейшего из политиков рабочего происхождения. Политическая карьера Фута достигла первой вершины в 1945 году, когда его избрали в парламент от Девонпорта.

На выборах 1955 года он проиграл, уступив всего сотню голосов, и вновь вернулся на редакторскую должность в Tribune как раз во время Суэцкого кризиса. По вопросу об охватывающей всех ядерной угрозе Фут и Беван придерживались противоположных взглядов; Беван склонялся к тому, что можно использовать ядерную опцию, дабы не «являться голышом в аудиторию». А Фут выступал заодно с убежденными унилатералистами[114] вроде Фрэнка Казинса[115]. Вернувшись в парламент в 1960 году как представитель старого электората Бевана, он вступил в новый период своей жизни, став членом Кампании за ядерное разоружение (Campaign for Nuclear Disarmament, CND). В первые годы она пользовалась широчайшей поддержкой в стране, но постепенно начала ее терять. Гейтскелл клялся «бороться, бороться и еще раз бороться, чтобы спасти партию, которую мы любим» от унилатерализма, и разношерстные шествия активистов перестали приходиться ко двору в меняющемся мире. В CND состояло много людей, ненавидевших лейбористов, а многим лейбористам было плевать на ядерное разоружение. Так что его возвращение в партию оказалось нервозным и трудным, но одно неизменное удовольствие сохранилось — он представлял городок Эбб Вейл, а это все равно что вернуться домой.

В 1974 году в возрасте 61 года Фут вошел в правительство Гарольда Вильсона. Как министр занятости первой целью он считал обеспечение Общественного договора и выдвинул целых шесть законопроектов, призванных воссоединить профсоюзы и Лейбористскую партию. Два его главных предложения — это создание ACAS (Advisory, Conciliation and Arbitration Service, Консультативной, согласительной и арбитражной службы) и Закон о защите занятости для отстаивания прав рабочих. Он был самым заметным социалистом в кабинете министров и считал, что после отставки Гарольда Вильсона имеет полное право претендовать на должность лидера как кандидат от левого крыла. Он не выиграл эту гонку, но выступил в ней настолько хорошо, что фактически стал заместителем премьер-министра Джеймса Каллагэна. В то время заключалось много пактов и союзов, и как раз Фут добился соглашения с либералами весной 1977 года, хотя альянс и распался через год.

После поражения Каллагэна в 1979 году Фут вернулся в оппозицию. А затем, после политической кончины Каллагэна, вновь открылась вакансия руководителя партии. На сцену вышли три кандидата — Дэнис Хили, Питер Шор и Джон Силкин, однако у каждого из них обнаружилась своя ахиллесова пята, и в конце 1980-х Фут все-таки оказался на руководящем посту. Нельзя сказать, чтобы он был прирожденным лидером, и ему также порядком помешал раскол между лейбористами и СДП (Социал-демократической партией) в 1981 году.

Фут всегда оставался стойким приверженцем и уверенным глашатаем социалистического учения. Он стал живым воплощением левых ценностей XX века, сравнимым с Расселом или Оруэллом. Как написал его биограф Кеннет О. Морган, он был «в высшей степени верным символом постоянной оппозиции, бунтарь, вольнодумец, в вечном противостоянии с властью». Оратор, а не политик, он поддерживал значение общественно-политической культуры и гражданский дискурс в те времена, когда они, казалось, уходили в небытие. И это, наверно, важнее всего. Он был во многих отношениях последним из титанов лейбористской интеллектуальной элиты и заслуживает почетного места в истории XX века.

Общественный договор между TUC и правительством лейбористов оформился в 1974–1977 годах. Идея, лежавшая в основании этого контракта, сейчас представляется донкихотской: профсоюзы не станут выходить за рамки, если правительство будет сотрудничать с ними, — иными словами, если оно примет все до единого требования союзов по защите своих членов. «Пожалуйста, не играйте грязно», — как бы увещевало правительство с надеждой. В общем, эксперимент оказался корпоративистским и куда более радикальным, чем послевоенный политический консенсус, с которым его иногда путают.

В основе Общественного договора лежала базовая двойственность властных отношений между работниками и работодателями, а позже — между работниками и правительством. Он также исходил из предпосылки, что все профсоюзы заодно, хотя в действительности они вечно соперничали друг с другом. В общем, наблюдался только один эффект: по словам Тома Джексона, лидера почтовых работников, к 1976 году профсоюзы обнаружили «гигантский игровой автомат, как в Лас-Вегасе, который внезапно заело в положении, благоприятном для клиента».

Тред-юнионы зачастую возглавляли люди, которые не только исповедовали старомодный социализм рабочего класса, но и сражались с фашизмом. В начале их крестового похода все еще стояла цель добиться базовых прав для рабочих, но новое поколение выросло уже на другом уровне благосостояния. Однако лидеры профсоюзов зачастую переносили свой «уличный» менталитет на современные условия: капитал по-прежнему числился врагом, а член профсоюза по умолчанию являлся аутсайдером и потенциально проигравшей стороной. К концу 1970-х даже самые ревностные лидеры начали опасаться, что требования членов их организаций стали совсем уж невыполнимыми. Джек Джонс заговорил о «справедливости для всех, а не бесплатности для всех», а Хью Сканлон открыто выражал сомнения в том, что страна справится с такой нагрузкой. Однако на этой стадии начались очень медленные, почти незаметные подвижки: старая гвардия постепенно теряла контроль над все более «индивидуалистскими» членами. Так что конец 1970-х был отмечен мелкими разногласиями скорее капиталистической, нежели социалистической природы.

Но пока дело до этого не дошло. К 1976 году производственные конфликты случались лишь изредка. В конце-то концов, профсоюзы получили почти все, чего просили. Однако на фоне растущих цен и падающего фунта Вильсон решил, что сейчас подходящий момент выполнить предвыборное обещание и провести референдум по европейскому вопросу. Ранее опросы показывали, что членство в сообществе поддерживает меньшинство граждан. Сторонники варианта «да» в плебисците, назначенном на 1975 год, по идее не имели оснований для излишней самоуверенности, однако их кампанию пронизывал приподнятый дух. Сложились неожиданные союзы: консерваторы предложили свои агитационные навыки лейбористам, а те одолжили тори свои автобусы. Атмосфера стояла праздничная.

А вот настроения в среде защитников «нет» отличались. Хотя правительство выделило одинаковые средства той и другой стороне, «да»-кампания могла рассчитывать на поддержку крупного бизнеса, так что «нет»-кампания выглядела как скромная горстка людей, вооруженных трубочками для стрельбы горохом, рядом с пушками своих противников. Как и в случае оппонентов, «нет»-команда состояла из, казалось бы, несовместимых групп; но, в отличие от оппонентов, все эти группы отличались радикализмом. Так, например, Национальный фронт[116] и Британская коммунистическая партия выступали в лагере евроскептиков. Так что, хотя Энох Пауэлл и Тони Бенн вели агитацию с одной платформы, многие колеблющиеся наблюдали только разногласия и демагогию. Как вообще могла нация, явно глядящая на Европу косо, с такой теплотой встречать еврофильские речи? За Ла-Маншем лежал континент, где обычная британская семья теперь могла провести отпуск; Общий рынок давал возможность заработать на этот отпуск; и кроме того, никто не считал, что ЕЭС (которое уж точно не имело отношения к отпускам и рынку) злоумышляет против английской свободы.

Подход премьер-министра к ЕЭС базировался на беззаботном невежестве. Вильсон мало что знал о Европе и еще меньше — хотел знать. Его любимым местом отдыха оставался небольшой архипелаг Силли к западу от Корнуолла, и шампанское никогда не заменило бы ему пива. Вильсон рассматривал референдум как способ отвлечь внимание народа от непосредственных, близких проблем, и не более того. Что до Каллагэна, то он никак не мог определиться. Его безучастность явно проявилась в одном телеинтервью, когда он отказался прямо ответить на вопрос, за что же, по его мнению, следует голосовать людям, хотя его собственная партия вроде бы поддерживала членство Британии в Общем рынке. Вообще, даже безразличие правительства скорее работало на «да»-сторону. Итоги референдума показали, что более 60 % проголосовавших высказались за продолжение членства в ЕЭС. На некоторое время вопрос был закрыт. Теперь на повестке дня стоял ослабевший экспорт и прочие задачи, которые ни одно отдельно взятое правительство не могло бы охватить, не говоря уж про разрешить.

* * *

Гарольд Вильсон планировал уйти в отставку в 60 лет, но внешне ничто не предвещало его грядущего отказа от власти. Однако на горизонте не нарисовалось никаких политических стратегий, которые могли бы принести плоды, и никаких призов, за которые стоило бы бороться. Один чиновник вспоминал, что Вильсон будто бы просто «проживал один день за другим», и к этому добавлялись другие тревожные звоночки. По ходу 1970-х усилилась его паранойя, ему повсюду мерещились шпионы. Он так боялся предположительного могущества BOSS (Bureau of State Security), печально знаменитого Бюро госбезопасности ЮАР, что, когда до него дошли слухи о некоем заговоре с целью убийства Джереми Торпа, его друга и конкурента, он умудрился убедить даже парламент: за этим стоит BOSS. Премьер пребывал в убеждении, что Даунинг-стрит, 10 прослушивается.

В процессе одного примечательного интервью он зашел еще дальше, на самый край безумия. «Я представляю себя большим жирным пауком в углу комнаты, — сообщил он двум журналистам. — Иногда я разговариваю во сне. Вам обоим следует прислушаться. Порой при встрече я могу послать вас на Черинг-Кросс и попросить пнуть слепого человека на углу. Этот слепой может рассказать вам кое-что, может привести вас кое-куда». Вильсон все больше делегировал и пил. Когда-то безупречная память стала подводить его. Кабинет ничего не знал о его планах уйти в отставку, и, когда об этом объявили, новость застигла врасплох всех — даже Каллагэна, а шок перекрывал чувство облегчения и сожаления. Фотография уходящего главы правительства, сделанная на прощальном приеме в марте 1976 года в Чекерс-Корт[117], изображает маленького старика с отсутствующим взглядом и рассеянной улыбкой.

49

Да привнесем гармонию!

Когда утихло потрясение от ухода Вильсона, его в целом забыли. Однако он заслуживал лучшего. С точки зрения электоральных достижений он был самым успешным премьер-министром в истории. Он объединил партию, в которой разнородные составляющие ее элементы плохо ладили между собой; он возглавлял страну в золотой век социального государства и показал себя как непревзойденный политический тактик. Впрочем, он слишком задержался на посту.

В предыдущие годы фаворитом в борьбе за пост будущего лидера казался Рой Дженкинс, по крайней мере, так считала пресса. Правда, будучи страстным еврофилом с соответствующими вкусами, он никогда не смог бы добиться авторитета у левого крыла партии, а Майкл Фут никогда не смог бы умаслить правых. Дэнис Хили, несмотря на блестящий ум, был попросту слишком неприятным человеком. И в любом случае Вильсон сам выбрал преемника. В конечном счете «Большой Джим» Каллагэн победил, набрав 176 голосов против 137 за Фута. Результат очевидно подтверждал решение бывшего руководителя, но правые увидели здесь и тревожное предзнаменование: когда-нибудь настанет время Фута. Каллагэн уже давно мечтал о том моменте, когда припадет к монаршей руке. Окружающие слышали, как он пробормотал себе под нос: «Премьер-министр, а ведь даже не учился в университете». Королева и сама была несколько озадачена и обеспокоена выбором Вильсона, но приняла назначение с присущим ей самообладанием.

Все 1960-е лейбористская администрация отчаянно билась за полную занятость и сдерживание инфляции. Вильсон попробовал на полгода заморозить цены и зарплаты, но это не сработало. В период с 1964 года по 1979-й правительство перепробовало восемь различных стратегий контроля доходов, и ни одна не принесла плодов. Центр не мог устоять, когда атаковали периферию. Попытка Хили спасти экономику говорила о его выдающейся сообразительности и настойчивости: благодаря его усилиям по ограничению общественных расходов (хоть эти меры и не пользовались популярностью) инфляция за девять месяцев сократилась с 29 до 13 %. Однако зыбкое положение фунта оставалось проблемой, которую нельзя было больше игнорировать. Правительство привлекло все ресурсы, чтобы предотвратить коллапс национальной валюты, однако в глазах остального мира это выглядело неубедительно: внешние проявления свидетельствовали против английских денег. Банк Англии истратил почти все свои резервы, чтобы подтолкнуть фунт вверх, но он застрял на одном уровне с долларом. Что тут можно предпринять? Поступило эксцентричное предложение от Тони Бенна: Британии надо ввести «осадную экономику», облагая пошлинами импортные товары, но при этом как-то продолжая свободно экспортировать свои. Остальные члены кабинета понимали, что есть только один выход — обратиться к высшей финансовой организации мира, Международному валютному фонду. Кризис разразился как раз в тот момент, когда Дэнис Хили прибыл в аэропорт Хитроу, чтобы вылететь в США. Тут ему сообщили об обрушении фунта, и он, решив, что его место дома, направился обратно в Вестминстер. Так Соединенному Королевству, некогда мировому банкиру, пришлось отбросить гордость и выпрашивать денег у своих союзников.

Ведь именно к этому все и сводилось. МВФ финансировался преимущественно Соединенными Штатами и Германией, что делало абсурдным предложение Энтони Кросленда шантажировать фонд угрозами об отказе Британии от своих военных обязательств. Британия была не в том положении, чтобы выдвигать требования. Делегация МВФ, прибывшая 1 ноября 1976 года, состояла из представителей разных стран, но никто не скрывал сугубо американского духа миссии. Фонд исходил из концепции, что Британии не просто понадобится большая весенняя уборка, ей еще придется выкинуть на помойку множество милых сентиментальных безделушек. Подобные займы обычно продлевались снова и снова, но незадачливым британцам в этой поблажке отказали, назначив дату в декабре и потребовав к этой дате суровый план сокращения расходов. МВФ едва ли считал это требование неразумным, ведь речь шла о займе в почти 4 миллиарда. Однако у британцев еще нашелся порох в пороховницах. Когда возникла патовая ситуация, Каллагэн поднял трубку телефона прямо перед главой делегации и пригрозил позвонить президенту, если Британии не предоставят хоть какое-то пространство для маневра. Был ли этот шаг чистой воды бравадой? Возможно, но правительство достигло цели и получило заем.

Несмотря на удивительно хороший расклад событий, на съезде Лейбористской партии в 1976 году к однопартийцам обратился весьма мрачный премьер-министр. В нем происходила перемена, едва уловимая и слишком постепенная, чтобы назвать ее обращением в другую веру, но делегатам в Блэкпуле показавшаяся тектоническим сдвигом. Воздав почести Гарольду Вильсону (тот встрепенулся от полусонного забытья, услышав свое имя), Каллагэн принялся развенчивать послевоенный консенсус. «Господин председатель и товарищи, — сказал он, — никто не обязан содержать Британию… а мы до сих пор не зарабатываем на те стандарты жизни, которыми наслаждаемся. Мы поддерживаем эти стандарты, влезая в долги, и это не может продолжаться бесконечно».

Во всей этой агонии касательно инфляции, дефляции и дизинфляции Каллагэн нащупал главную болячку. Левые лейбористы, к примеру, молодой Деннис Скиннер, пришли в ужас от того, что вопрос о «продуктивности» обсуждается в принципе, но Каллагэн бестрепетно продолжал: до сих пор Британия скорее пела за ужин, чем зарабатывала себе на еду. Эту речь произносил старый социалист, его раздражала беспомощность и безалаберность. Привычная для британского народа жизнь больше не имела оправданий: «Этого уютного мирка больше нет». Каллагэн говорил глухо и сипло; звучавшие слова нравились ему самому не больше, чем слушателям.

Трудно представить, как инфляция измучила даже лучшие умы. В Британии 1970-х увеличивались зарплаты, росла покупательная способность, повышались цены. Нация, находившаяся под большим влиянием профсоюзов, просила еще больших зарплат; работодатели, покрывая расходы, увеличивали цены, что приводило к новым требованиям о повышении жалованья. Если вы член профсоюза, вся эта спираль не причиняет вам неудобств, но если вы не связаны с профсоюзом или вообще не на зарплате, то внезапно может оказаться, что вы не можете позволить себе ничего сверх самого необходимого. Были и другие факторы. К примеру, проблема усугублялась пристрастием профсоюзов к «свободным коллективным переговорам» о зарплате, но этот метод работает, только если у всех схожие традиции, если интересы союзов не пересекаются, если у страны нет иных обязательств и если есть деньги в общем котле. Эти условия не соблюдались. Неудивительно, что Рой Дженкинс сравнил правительство этого периода с альпинистом, оказавшимся в глухих и непредсказуемых горах. «Большие [звери] — лидеры профсоюзов, звери поменьше — партии, участвующие в выборах. И когда они приходят, их ни в коем случае нельзя злить».

* * *

Американский обозреватель Джим Брайсон на деле убедился в правдивости этого тезиса. Работая в одной английской газете, он должен был взаимодействовать с корректором. Этот человек просматривал гранки только время от времени, если вообще просматривал, и не стеснялся прибегать к насильственным действиям, перекрывая доступ в свой кабинет всем, неважно насколько важным, — тут проходила «демаркационная» линия. Когда Брайсон сам принес гранки, сотрудник отчитал его: «Вы что, не видите? Я вообще-то тут пиццу ем!» Внутреннее устройство профсоюзов печатников напоминало средневековые гильдии или масонские ложи: у каждого из них была «часовня», возглавляемая «отцом часовни». Если шахтеры организовывались в «шахтовые деревни», то типографские рабочие — во что-то вроде «печатных семей»: все это больше напоминало семейное дело, чем картель. Другие профсоюзы тоже могли похвастаться подобными традициями.

То был дальний отголосок мира, наступление которого некогда предвидела Барбара Касл. В феврале 1975 года она записала у себя в дневнике: «Для меня социализм — это не просто воинствующий тред-юнионизм. Это спокойное общество, где каждый производитель в курсе, что он также и потребитель». В 1978 году даже сам Каллагэн не удержался от ремарки, дескать, «общество теперь устроено таким образом, что любая отдельная группа людей по факту обладает силой подорвать его. Как направить эту мощь в конструктивное русло?». За время его политической жизни вопрос так и не разрешится.

1976 год оказался самым жарким из задокументированных и одним из самых выжигающих в мире британской политики, так что правительство и народ с облегчением отвлеклись на празднование серебряного юбилея королевы в 1977-м. Казалось, украшен каждый дом, а на всякой улице — вечеринка. Каллагэн, твердо верящий в монархию, как и в другие традиционные институты, с радостью принял предложение королевы разделить с ней почести. Однако когда украшения сняли, нация опять предстала бедной, потрепанной и, что особенно важно, недовольной. Панк-группа Sex Pistols выпустила песню «Боже, храни королеву», с совершенно непочтительными словами о монаршей роли, употребив слово «дубина». Все радиостанции, достаточно популярные, чтобы позволить себе это, запретили трек, но он все равно возглавил чарты.

Для сдерживания инфляции Каллагэн установил ограничение на рост зарплат в 5 %. По тем временам шаг был дерзкий, но он более или менее помогал до 25 сентября 1978 года, когда забастовку объявили рабочие Ford. При инфляции в 8 % этого мало, утверждали они. Их акция возымела немедленный эффект. С этих пор забастовки возникали как поганки после дождя. Особенно большой ущерб экономике наносило участие профсоюзов общественного сектора, зачастую наименее состоятельных и чувствующих необходимость примкнуть к общему делу. Каллагэн наблюдал, как день за днем его платежная политика рушится, а Майкл Фут, сделавший так много для защиты союзов и потому по праву ощущавший себя преданным, произнес беспрецедентно яростную речь на конференции лейбористов. Делегатам с едким сарказмом напомнили, какой платежной политики они могут ожидать от консерваторов — называется «безработица».

Но профсоюзы упрямо стояли на своем, да и выбора у них не было, ведь перед членами организаций маячили столь большие выгоды. Поздней осенью 1978 года выражение «зима недовольства» было у всех на устах. Тела людей лежали в гробах незахороненными, понесшим утрату семьям отказывали в ритуальных услугах. Совершались нападения на грузовики, доставляющие товары первой необходимости, перед больницами дежурили пикеты, а на Лейстер-Сквер выросли огромные вонючие горы мусора. Пикетчики провозглашали: «Вопрос не в том, может ли страна позволить себе заплатить нам, вопрос в том, может ли она себе позволить не заплатить». Из-за всего этого и многого другого складывалось впечатление, что профсоюзы стремительно превращаются во врагов нации. Конечно, эти брожения так и не переросли во всеобщую забастовку — большинство тред-юнионов не участвовало в акциях, но общество страдало в материальном и эмоциональном смысле, а за границей забастовки стали называть «английским недугом».

Ближе к концу кризиса Каллагэн согласился на телеинтервью политическому обозревателю Лею Гарднеру. Голос премьер-министра, как всегда, звучал уверенно и здраво, и в мягком хемпширском диалекте лишь изредка проскальзывали заносчивые нотки. Однако взгляд за стеклами очков был холоден и скрытен, а палец тыкал в воображаемую грудь противника, когда он озвучил послание к профсоюзам: «Вы не можете взять из банка больше, чем там есть!» На вопрос, что же так ужасно испортило эти отношения, он ответил: «Слишком много ответственности было передано из центра продавцам местных лавок, которые не вполне понимают основы тред-юнионизма». «Так были ли 5 % нереалистичной цифрой?» — спросил Гарднер. «Реалистичная цифра та, — рявкнул премьер-министр, — которую страна может себе позволить! Ни один народ не добывает ничего из воздуха». Его осторожно подтолкнули к вопросу об обсуждении проблемы с профсоюзами, и Каллагэн сказал: «Бывает время для безмолвия».

Безмолвие и скрытность оставались ключевыми вопросами и в другом отношении. Маргарет Тэтчер уже озвучила идею тайного голосования: разумеется, настаивала она, у членов профсоюза должно быть право выражать свою волю без страха перед возмездием. Каллагэн встретил предложение одобрительно, но, подчеркнул он, только если это не станет требованием закона. В этом-то и была загвоздка. В представлении Каллагэна, все еще человека профсоюзного, закон должен держаться на расстоянии от трудовых организаций. Кроме того, намекнул он, профсоюзы стоят выше закона, и у них есть способы удержать эту позицию. Мосс Эванс, новый глава TGWU, сделал не меньше других для смещения Каллагэна, но понимал его затруднительное положение. Само обращение Эванса к правительству представляло собой смесь самооправдания и беспомощности: «Я не могу и не буду сдерживать профоргов». Среди народа в целом выражение «общественный договор» приобрело ругательный оттенок. «Да и положил я общественный договор на это!» — слышалось тут и там.

Ясно, что политический курс консерваторов и профсоюзов сильно отличался, но разные повестки были даже и у лейбористов с профсоюзами, несмотря на их симбиоз. Люди считали лейбористов парламентским крылом тред-юнионизма, просто первые должны были править, а вторые — защищать права своих членов, что выливалось в две совершенно разные программы, которым рано или поздно предстояло войти в конфликт друг с другом. И хотя самые значительные свары происходили между лейбористами и консерваторами, самое острое соперничество наблюдалось между отдельными профсоюзами. Британские тред-юнионы были старейшими и самыми разнообразными в Европе. В 1960-х их все еще насчитывалось 180. Профсоюзные традиции отличались местечковостью и всевозможными особенностями, что, по всей видимости, уходило корнями в наследие средневековых гильдий и различных дружественных обществ. У всякой профессии, даже самой мелкой, был свой профсоюз, и проблема заключалась в том, что они неизбежно начинали конкурировать друг с другом. Так и вышло, что установленный при Эттли и расширенный при Вильсоне консенсус позволил разномастным тред-юнионам соревноваться без всякого установленного законом контроля.

Советник Хита Дуглас Херд во время шахтерской забастовки сформулировал проблему следующим образом: «В конфликтах бюджетного сектора наемный работник страдает редко. Любое временное прекращение дохода покрывается профсоюзом и в любом случае быстро компенсируется в результате урегулирования. Работодатель, истинный организатор общественных работ, не страдает вовсе — его зарплата гарантирована. Страдают сами люди, и только они — сначала как потребители, а затем, когда выставлен счет, — как налогоплательщики. Народ платит и за тех и за других». Пол Джонсон, историк и журналист, еще ярче описал ситуацию: «[Профсоюзы] не рассчитывали на победу… [и] теперь, добившись ее, они не знают, что с ней делать. Ошалевшие и запутавшиеся, они словно средневековые крестьяне, сжигающие усадьбу лорда».

Но ведь доводить до этого было необязательно, правда? Разве впереди не маячила разработка нефтяного месторождения в Северном море, разведанного в конце 1960-х? Эти многообещающие перспективы станут камнем преткновения для левого крыла Лейбористской партии. В преддверии займа у МВФ они вопрошали, почему правительству необходимо урезать зарплаты, когда северная нефть, по выражению Тони Бенна, «текла к нашим берегам». Под этим предлогом крайние левые обвинили МВФ в экономическом крахе конца 1970-х. Как бы то ни было, Каллагэн столкнулся с угрозой вотума недоверия и потерпел поражение с крошечной разницей в голосах.

Итак, партии вышли на выборы. У Каллагэна имелась личная репутация, но больше ему нечего было предложить. Тэтчер нравилась меньше, но она выдвинула план. Вероятно, никто на ее месте не проиграл бы. Позже она воздаст должное Каллагэну, сказав, что в более счастливые времена «из него вышел бы очень успешный премьер-министр». Она даже признала, что он часто одерживал верх над ней в палате общин. В любом случае страна устала, и к власти пришли консерваторы, хотя и выиграли с удивительно скромным перевесом. По дороге в Букингемский дворец Маргарет Тэтчер обратилась к нации со словами, приписываемыми св. Франциску: «Да сможем мы привнести гармонию туда, где есть раздор». В последующие годы станет ясно, что отнюдь не буржуазия, но рабочий класс разжег тэтчеровскую революцию. Членство в профсоюзе сулило деньги; но предпринимательство сулило больше денег.

50

И вот идет она

Дочь бакалейщика переиграла плотницкого сына; и что важнее — владелица лавки одержала триумф над приказчиком. Никакого больше самоуправства профсоюзов. Несмотря на все показное благолепие, процитированная Тэтчер молитва св. Франциска мало кого из слышавших ввела в заблуждение. Нация хорошо понимала, что избрала в качестве главы государства терьера с горящим факелом в пасти. «Упорядоченное управление упадком», предложенное сэром Уильямом Армстронгом, — не для Тэтчер, не так представляла она себе властные функции в XX веке.

Она принадлежала к методистской церкви, но перешла в англиканство — весьма говорящая перемена, повлиявшая в том числе на ее политическую идентичность. Ее произношение, в моменты злости или стресса выдававшее линкольнширское происхождение, сначала стало жестче, а потом сменилось благовоспитанным щебетом пригородной няни. Корни ее теоретически уходили в низы среднего класса, но она сумела завуалировать это, выйдя замуж за крайне успешного бизнесмена Дэниса Тэтчера. Ее личность формировалась частично в слиянии с другими, частично через имитацию.

Тэтчер вошла в парламент в 1959 году, через три года после Суэцкого кризиса, но все равно тяжело переживала этот провал. Согласно одному историку, английская правящая верхушка «прошла путь от убежденности в том, что Британия может все, до почти невротической убежденности в том, что Британия не может ничего». Если в голову Тэтчер иногда и приходили подобные мысли, она быстро отбрасывала их. Переезд из Грэнтема в Оксфорд был первым шагом к политической зрелости. Затем она яростно боролась за депутатское место от округа Финчли, а добившись его, подкрепила результаты упорным трудом и начала медленное восхождение к вершине. Сперва стала парламентским заместителем министра, затем вошла в теневой кабинет Хита как министр энергетики. В октябре 1969 года Тэтчер совершила очередной скачок, став теневым министром образования. После победы консерваторов в 1970 году заняла этот пост в действующем кабинете. Однако сторонники Тэтчер из либералов и защитников свободного рынка, возможно, не так уж сильно приветствовали ее пребывание в этой должности, где она утвердила 3286 средних школ и отказала 328. Можно сказать, она выполняла государственный долг, но делала это мстительно.

Затем в 1971 году случился новый раунд противостояния правительства и профсоюзов госсектора, Хит шел на уступки заводу Rolls-Royce и судостроителям Верхнего Клайда, потом объявился Национальный союз шахтеров. В этих условиях миссис Тэтчер неотвратимо возвышалась. Во время кампании за место руководителя Консервативной партии она вела себя сдержанно, но в ее безжалостном наступлении чувствовалась большая доля амбиций. Никто из ее коллег пока не подозревал, из какого теста она на самом деле слеплена, но некоторые черты начинали проявляться. Пораженчество она рассматривала как чуму и вела с ним непримиримую борьбу. Другим проклятьем считала пессимизм. А Тед Хит в ее глазах был живым воплощением и того и другого.

После двух проигранных выборов стало ясно, что Хит не может больше возглавлять партию, и Тэтчер ожидала, что ее коллега и друг Кит Джозеф выдвинет свою кандидатуру. Однако вечно стеснительный Джозеф отказался, предоставив ей самой поддерживать и защищать новую идею под названием «монетаризм». Осталось лишь сообщить Хиту о принятом решении. Легенда гласит, что премьер отреагировал на ее заявление грубым восклицанием «Вы проиграете!». В реальности он выслушал ее и просто сказал «спасибо». О своей победе в борьбе (она обошла Хита, Уайтлоу, Прайора и Пейтона) Тэтчер высказалась так: «Я почти заплакала, когда мне сообщили. Да и правда заплакала». Впереди будет еще немало слез.

4 мая 1979 года Тэтчер отправилась в Букингемский дворец, и здесь начинается один из самых необычных периодов английской истории. Экономику потряхивало, но премьер-министр инстинктивно чувствовала, что ее финансовая политика верна. Она находила подтверждения этому и источник вдохновения в своем более или менее постоянном недовольстве и недоверии в отношении молодого Европейского сообщества. «Они намного умнее нас, — говорила она, — и заткнут нас за пояс». Впрочем, многие люди считали, что ей руководил, кроме того, старомодный национализм. Она вполне охотно поддерживала Общий рынок, когда речь шла только о нем, но медленно надвигающийся федерализм внутри Европы беспокоил и даже возмущал ее, а НДС, выплачиваемый сообществу, она называла не иначе как «наши деньги» или «мои деньги».

Кроме всего прочего, Тэтчер видела в консерватизме как таковом некий идеал, а не просто политическую позицию. Мысль, что консерватизм может быть чем-то вульгарным наподобие крестового похода, сильно отвращала патрицианскую часть тори, но таков был вклад нового лидера в партию, которая слишком во многом соглашалась с лейбористами в послевоенные годы. Другим ее особенным даром было чутье на настроения народа, по крайней мере в первые годы. «Полагаю, — сказала она в одном телевизионном интервью 1978 года, — люди весьма опасаются, что эту страну захлестнет волна представителей чужеродной культуры». Это замечание вызвало бурую негодования в медиа, но не среди населения в целом.

Тэтчер имела дело с нацией, направляемой колебаниями фондовой биржи и неустанной жаждой потребления, энергией поп-музыки и цветной панорамой телевидения. Благодаря последнему новости и комментарии теперь оказывали мгновенный видимый эффект, вытесняя анализ и рефлексию. По всей стране светились экраны, картинки сменялись каждые несколько секунд. Тэтчер служила идеальным символом такого мира: если какой начинающий премьер и желал вести себя как хамелеон, то это была она. По совету пиар-консультанта Гордона Риса она отказалась от слегка нелепых шляпок, напоминавших слишком многим Союз матерей, и прошла ораторский курс. Драматург Рональд Миллар сочинял для нее мантры-лозунги. «Да будем мы хладнокровны, спокойны — и избраны!» — таков был первый из них. Сам Лоуренс Оливье помогал ей с постановкой голоса. Певица Лулу, актеры Кенни Эверетт и Кен Додд радовались контактам с новым премьер-министром. Вскоре тенденция изменится, и ни один уважающий себя человек искусства не захочет помогать леди из Грэнтема.

* * *

Вопрос занятости в 1980-х приобрел важнейшее значение, и списки самых серьезных сокращений зачитывались в теленовостях, словно военные сводки. В глазах Тэтчер эти жертвы были оправданны, если страна хотела победить инфляцию. Ей в наследство досталась налоговая система, которую — в зависимости от личных убеждений — можно было назвать или «конфискационной», или «перераспределительной». Высшая граница налогов шла по отметке 83 %, начиная с доходов в 20 000 фунтов, то есть таким налогом облагались не одни только миллионеры. В общем, складывалось впечатление, что лейбористы обложили налогами богатых для прокорма бедных, но в итоге сделали бедными всех. Именно в этом контексте надо понимать «францисканскую» проповедь Тэтчер.

Лейбористы не смогли сдержать раскол в обществе, зато консервативному правительству не придется жонглировать несовместимыми приоритетами — вот в чем заключалась настоящая «революция Тэтчер», по крайней мере принципиально. Инфляция представляла огромную опасность, и сначала следовало устранить ее, а уж потом проводить какие-то реформы. С точки зрения Тэтчер и ее канцлера Джеффри Хау, проблема решалась с помощью контроля над притоком денег, а уровень цен отдавался на откуп рынку. Монетаристская теория базировалась на простом тезисе: правительству нельзя тратить то, чего у него нет, а то, что оно тратит, должно быть чем-то обеспечено. Тэтчер и Хау следовало просто проявить бережливость, однако «безотрадная наука», как тогда прозвали экономику, была молода и не отличалась точностью. Вскоре они оба обнаружили, что находятся в стесненных и спутанных обстоятельствах, в положении, удручающе близком к положению их предшественников. Монетаристский задор в первом бюджете Хау шел вразрез с предвыборными обещаниями, которые не так-то легко было отбросить. Чтобы соблюсти последние и поддержать сотни тысяч безработных жертв новой политики, правительство по факту вливало на миллионы фунтов больше в социальные пособия, чем это допускалось монетаризмом. В результате последовал экономический спад.

Было ли все это ужасной и дорогостоящей ошибкой? Человеческая цена уже стала очевидна: к 1980 году безработица достигла двух миллионов и продолжала расти. 364 экономиста написали в прессу письмо, где утверждали, что для этой революции нет оснований в практической экономике. Многие предрекали радикальный поворот, но на этот вызов Тэтчер ответила на съезде Консервативной партии знаменитой отповедью: «Поворачивайте, если хотите; а леди не поворачивают». Когда на тот съезд неожиданно заявились активисты, протестующие против сокращений рабочих, она не растерялась и прокомментировала: «На улице мокро, видимо, они хотели погреться… Всегда лучше там, где тори». Лишенная чувства юмора, она тем не менее вполне могла выдавать остроумные реплики.

Естественно, никакого кардинального разворота не последовало. В других сферах дела выглядели более обнадеживающе. «Право на покупку» — мера, дающая съемщикам муниципального жилья право на выкуп, — считалось бриллиантом в манифесте партии, и закон приняли. Манифест также содержал обещания запретить вспомогательные пикеты и установить тайное голосование, но для этих шагов время пока не пришло. Верхний порог подоходного налога опустился с 83 до 60 % (средняя цифра для Европы). В глазах многих прежний уровень налогообложения был одной из причин относительно вялого развития экономики страны. Состоятельные люди всегда могли найти места получше.

Тем временем стоимость войны с инфляцией все увеличивалась, и ее жертвы начали протестовать. В начале 1980-х произошли первые мятежи, вызванные отчасти оскорбительными «подозрительными» законами, а отчасти массовой безработицей в сообществах чернокожих людей. Все началось в переживающем упадок районе Бристоля Сент-Пол в апреле 1980 года и распространилось на лондонский Брикстон в следующем году: горящие здания, слезоточивый газ, полицейские атаки и бесчинства толпы. Безумие оказалось заразным, и беспорядки прокатились как минимум по 58 британским большим и малым городам. Газета Times писала, что иностранные правительства — без сомнения, со злорадством — широко выражают опасения о возможном низведении закона и нарушении порядка. Некоторые комментаторы, возможно, заходили слишком далеко. «Прекращение цивилизованной жизни на этом острове, — писал историк и публицист Э. П. Томпсон, — вполне вероятно». То был самый подходящий момент для внезапно грянувшего переполоха: в конце марта 1982 года пришли надежные данные, что Аргентинский флот собирается вторгнуться на суверенную территорию Фолклендских островов.

51

Фолклендская вспышка

Будущий лидер лейбористов Нил Киннок сказал о Тэтчер, что ей достался «величайший дар: у нее были правильные враги». Аргентинский генерал Леопольдо Галтьери определенно годился на роль идеального врага. Получив власть в ходе государственного переворота, он позаботился об «исчезновении» около 20 000 своих соотечественников. Теперь в его списке нежелательных элементов значились жители Фолклендских островов.

Здесь были все предпосылки для хорошей морской авантюры, однако она разворачивалась на глазах мира, жаждущего катастроф. Многие хотели отставки Тэтчер и радостно приветствовали аргентинцев. Другие желали сохранить роль сильной державы и поддерживали британский военный контингент. Это была небольшая война за сферы влияния, но для Британии она имела исключительно важные последствия. Опустится ли страна до положения третьеразрядного государства? Нешуточный страх поражения проник в армию, охватил дипломатов, Вестминстер и общество в целом.

Уже в 1976 году прошли аргентино-британские переговоры о суверенитете островов. В начале 1982 года аргентинское правительство сформировало планы по военному разрешению спора; а когда поступило предложение прекратить гидрографические работы, которые вел неподалеку корабль ее величества Endurance, возможность столкновения стала еще ощутимей, — Аргентине это показалось прелюдией к принципиальному уходу Британии из региона.

Аргентинский флот вторжения приступил к операции 28 марта с приказом сохранять жизни жителей островов. Британская администрация узнала об этом 2 апреля, а пять дней спустя «оперативная группа» уже отбыла к месту конфликта. Жизненно важную и актуальную роль приобрели дипломатические инициативы, по большей части американские. Британский МИД предположил, что операция не оправданна с финансовой и военной точек зрения, что лучше было бы отступить и прийти к какому-то компромиссу. Однако Тэтчер и слышать об этом не хотела: «Они хотели вести с нами переговоры. Но нельзя вести переговоры в условиях вторжения! Нельзя вести переговоры, когда свобода твоего народа отнята… жестоким диктатором. Нужно сопротивляться и нужно иметь для этого хребет!»

Что касается рядовых британцев, то они свели свои протесты к швырянию жестянок с солониной в окна посольства Аргентины. Диктор BBC передал царивший тогда дух, закончив передачу фразой «Будем просто надеяться, что мы победим», сказанной с интонацией, выражающей одновременно мягкий патриотизм и мрачные сожаления. BBC далеко не всегда дружелюбно относилась к Тэтчер, но здесь (быть может, в последний раз) премьер нашла в лице компании союзника.

Соединенное Королевство отнюдь не было одиноким волком, как это рисовало журналистское воображение. Американские ракеты Sidewinder сыграли ключевую роль в борьбе за воздушное превосходство, а сотрудничество с Францией — в разведке. И тем не менее расклад был не в пользу Британии. После нескольких неудачных миссий 1 мая началась британская военная операция, вокруг островов объявили «полную зону отчуждения». Одной из главных целей атаки считался аргентинский крейсер General Belgrano, представлявший большую угрозу для британцев. Королевская подводная лодка в итоге подбила его, и корабль затонул, погибло более 300 человек. Ликование еще больше усилилось, когда выяснилось, что крейсер подбили на пути из зоны отчуждения, то есть, видимо, Аргентина решила отвести свой флот. Однако возмездие не заставило себя ждать: в эсминец Sheffield прилетела аргентинская ракета Exocet, а орудия ПВО повредили три британских самолета Harrier. Последовал новый этап переговоров при посредничестве Перу, но и он ни к чему не привел. В самой Британии Тони Бенн говорил, что выпущенные с атомной субмарины торпеды потопили не только General Belgrano, но и всякую надежду на мирное урегулирование. Вряд ли он знал, что Галтьери мог позволить себе отступление не в большей степени, чем Тэтчер. На кону стоял его режим.

Выхода не было — оставалось только предпринять вооруженный захват островов, со всеми вытекающими рисками. Сама высадка десанта прошла успешно. В ставке высшего командования Аргентины творилась некоторая неразбериха, и это значило, что атаки ее войск на британский гарнизон происходили лишь спорадически. Однако морская разведка Аргентины работала эффективно, и в итоге были подбиты грузовой корабль Atlantic Conveyor, шесть вертолетов Wessex, один Lynx и три Chinook. Британия испытывала шок и не могла поверить в происходящее. Неужели этот кошмар происходил наяву и могуществу Британии реально кто-то угрожал? Многие, во всяком случае, считали, что страна стала неспокойной, нерешительной и вообще слабой. Могло ли статься, что этот апокалипсис совсем разрушит ее репутацию? Для премьер-министра то было испытание огнем, и оно могло иметь лишь один финал. В народных настроениях хоть и не появилось желания строиться под барабанный бой, все-таки обнаруживались некоторые оттенки гнева.

Британские части выиграли битву при Гуз-Грин и с воодушевлением двинулись на столицу островов Стэнли. Последнюю атаку начали 13 июня, а через два дня аргентинские войска сложили оружие. Победа далась непросто и сильно зависела от счастливых случайностей. Другое время года, другая международная обстановка, более надежные аргентинские снаряды — и все могло поменяться. Однако можно было смело утверждать, что английская храбрость никуда не делась. Полковника Герберта Джонса посмертно наградили Крестом Виктории: будучи загнанным в угол аргентинскими пулеметчиками, он прокричал своим солдатам: «Вперед, ребята, скидывайте ваши юбки!» — и бросился один на вражескую позицию под градом пуль. Его гибель пробудила отвагу в солдатах и привела в смятение аргентинцев, которые вскоре сдались. Впрочем, война продемонстрировала нации и самой Тэтчер и другие стороны конфликта. Она написала письма с соболезнованиями семье каждого погибшего британского солдата, но рассердилась, услышав, как архиепископ Кентерберийский упоминает в числе тех, за кого нужно помолиться, аргентинцев, потерявших родных. Ее способность к сочувствию зачастую тормозилась недостатком воображения.

Для Тэтчер то было время вечно натянутых нервов, споров и слез. Она смотрела в глаза национальному унижению и не сморгнула. Ее воля не дрогнула, и она посрамила тех, кто предрекал неудачу. Она одержала большую личную и государственную победу. А если и ожесточилась в процессе, то это только на пользу ее политическому будущему.

52

Большой взрыв

Премьер-министр понимала, что сейчас, на волне победы в Фолклендской войне, самый подходящий момент объявить выборы, но существуют и другие способы воспользоваться ситуацией. По словам своего нового канцлера Найджела Лоусона, «она пришла к тому, что поверила в СМИ и стала действовать в квазипрезидентской манере». Норман Теббит, ее очень преданный соратник, признавался, что она «может быть безжалостной». Проявилась ее способность к травле, причем главной жертвой оказался кроткий Хау. Когда-то они были союзниками — оба методичные, строгие и жадные до работы. Вероятно, как раз по работоспособности она видела в нем истинно равного соперника. Ей же приписывали почти сверхъестественные возможности. Ходили слухи, что она питается только кофе и витаминами и моется в электрической ванне. Писатель Иэн Синклер не то в шутку, не то всерьез предположил, что она этакая современная ведьма.

Именно в тот период Тэтчер загорелась расплывчатой идеей «викторианских ценностей». На горизонте уже появились предвестники каких-то интриг против нее. Утечка информации из Центрального штаба политического анализа[118] говорила о предполагаемых крупных сокращениях бюджетных расходов, но блестящая победа на выборах 1983 года нисколько не уменьшила ее рвение. Приватизация неуклонно шла без особых комментариев, распродавали British Telecom, внимательно проверяли траты местных властей. Победа на Фолклендах лишь укрепила ее уверенность. Ее оппонент, Майкл Фут, выдал настолько радикальную социалистическую программу экономии, что ее назвали «самой длинной в истории предсмертной запиской самоубийцы». В начале 1984 года в Правительственном коммуникационном штабе она отобрала у профсоюзов их права, навязав им тайное голосование и запретив вспомогательные пикеты.

В том же году развернулся новый конфликт. Три года назад ей пришлось отступить перед угрозой шахтерской забастовки. Теперь эта угроза нависла снова, и Национальный союз шахтеров (NUM) не видел причин, почему бы ему снова не одержать верх. Более того, во главе профсоюза теперь стоял Артур Скаргилл, с таким триумфом одолевший Эдварда Хита. С точки зрения Тэтчер, борьба шла между демократией и воинственным тред-юнионизмом, и цель ее состояла в том, чтобы «заменить власть толпы властью закона». Артур Скаргилл считал своей задачей не просто победить, но «повернуть вспять годы тэтчеризма». Тони Бенн — возможно, единственный лейбористский политик, всей душой поддерживающий шахтеров, — видел здесь войну Тэтчер против сильнейшего из профсоюзов: если не выстоит он, то прижмут и все остальные.

Сражение разворачивалось по привычному сценарию. NUM отказался проводить голосование по вопросу об общенациональной забастовке, и горняки Ноттингемшира продолжили работу. Они входили в другой профсоюз и таким образом оказались невольными и вынужденными союзниками Тэтчер — теперь она смело могла утверждать, что шахтер идет на шахтера. Кроме того, учтя ошибки своих предшественников, она сделала такие запасы угля, с которыми могла пережить любую забастовку. В так называемой «битве при Оргриве» конная полиция разогнала «летучие пикеты» Скаргилла, на которые он возлагал большие надежды. Нация, наблюдая за событиями, пришла к выводу, что дело это пустое, только показавшее худшие черты всех участников. Забастовка закончилась 13 марта 1985 года, хотя большая часть рабочих вернулась на свои места намного раньше. В воздухе развевались знамена профсоюзов, играли духовые оркестры, шахтеры вливались в ряды бывших штрейкбрехеров, которых обзывали «коростой». И пусть результат не рассматривался как поражение, но предвещал его. Ноттингемские шахтеры, которых Тэтчер лично поблагодарила в письме, вскоре потеряют все, за что боролись при ее предшественнике. Консервативное правительство все равно со временем закроет их шахты.

Тэтчер обратилась к самым базовым принципам приватизации. Ее канцлер Найджел Лоусон в 1983 году письменно предупредил ее, что новая жизнь частных компаний ущемит права «гигантских ресурсоснабжающих и неприбыльных предприятий», но ее уже ничто не могло остановить. Двадцать три предприятия, включая British Gas Corporation (Британскую газовую корпорацию), British Telecom и National Coal Board (Национальное управление угольной промышленности) решили продать. Половину активов British Telecom выставили на продажу в ноябре 1984 года по низкой цене; в первый же день акции выросли на 43 пенса и никогда не опускались ниже. Впервые в истории фондовая биржа оказалась благоволящей организацией, и таким блеском расцветила она поздний период капитализма, что социалистам не под силу было его превзойти. По сути, изменился вообще экономический подход страны: частное и общественное благосостояние теперь шли рука об руку. В продажу поступили первые мобильные телефоны, а доля собственников жилья выросла с 55 до 67 %. Метаморфоза произошла невероятная, хотя для современников и не сильно очевидная. Однако 27 октября 1986 года финансовый вулкан пошел трещинами, что в итоге привело к гигантскому извержению — «Большому взрыву».

53

Брайтонский удар

12 октября 1984 года консерваторы собрались на ежегодный партийный съезд в Гранд-отеле в Брайтоне. Глубокой ночью Норман Теббит заметил, как затряслась люстра у него над головой. Через считаные секунды потолок начал рушиться. Теббит мгновенно понял причину: здание было заминировано. Он выжил, но его жена Маргарет навсегда осталась парализованной ниже шеи. Годы спустя он будет вспоминать дружескую хватку пожарного Фреда, вытаскивающего его из-под завалов в безопасное место.

Главная мишень ИРА также выжила, хотя ее ванная превратилась в груду обломков. Пять человек погибли в результате теракта, включая жену главного парламентского организатора партии Джона Уэйкхема. Навестив выживших и успокоив сотрудников, миссис Тэтчер и ее муж отправились поспать хотя бы несколько часов. «Мы помолились и постарались уснуть», — вспоминала она. Рассвет поставил два важных вопроса. Первый — не стоит ли делегатам немедленно вернуться в Вестминстер? Но Тэтчер, пережившая потрясение и не спавшая, непоколебимо стояла на своем. «Конференция состоится, как запланировано», — сообщила прессе премьер-министр, бледная и с напряженным взглядом. Тут встал второй вопрос: учитывая, что большинство спален значились теперь местом преступления, в чем пойдут на собрание делегаты, одетые покуда в пижамы и ночные рубашки? В итоге уговорили Marks & Spencer открыться в 8 утра. Все явились безупречно одетыми, и съезд открылся «точно» в 9:30, как не преминула заметить Тэтчер. Она снова доказала, что ее нельзя ни запугать, ни сломить, и люди запомнили это.

«Мы не сдадимся пулям и бомбам», — заявила Тэтчер в 1983 году, но если бы она все же сдалась, никто бы не удивился. ИРА усиливала натиск, все больше надавливая на нерв британских страхов. Погибли два члена Ирландской службы безопасности, был убит лоялистский политик; атаке подвергся универмаг Harrods, символ английского процветания, теракт унес жизни шести человек. С конца 1970-х ИРА становилась все активнее. После бомб, взорвавшихся в 1976 году в Гилдфорде и Бирмингеме, лейбористы отменили политический статус для тех, кто был причастен к террористическим актам, и Тэтчер придерживалась этой же политики. «Не может быть и речи о даровании политического статуса, — сказала она. — Преступление — это преступление, и точка». ИРА была самой известной, но далеко не всегда самой жестокой из террористических группировок на севере острова, но если любое зверство приписывали всегда ей, то винить в этом нужно было только ее саму. Даже если отбросить нравственную сторону вопроса, принести «войну» на территорию Англии — большая политическая глупость, и уж руководству-то следовало это понимать. Однако ИРА все еще испытывала героический подъем на волне гибели участников голодовки 1981 года[119] (эта история в том числе увеличила финансирование из США). Впрочем, после взрыва в Брайтоне прямые попытки нападения на премьер-министра прекратились. «Сегодня нам не повезло, но помните, нам хватит одной удачи. А вам придется быть везучими всегда», — заявило руководство ИРА. Пустое бахвальство.

Теракт произошел в период переговоров с Ирландской республикой. Хотя все согласились, что он никак не должен повлиять на процесс, Тэтчер не испытывала большого желания искать «умиротворения». Ее коллега с ирландской стороны Гаррет Фицджеральд проявлял мягкость и исходил из лучших намерений, но ему все же приходилось блюсти интересы своего народа. Снова и снова Тэтчер отвергала любые предложения об исполнительной или хотя бы консультативной роли республики в делах Ольстера. По правде сказать, она совершенно не понимала Ирландию и не знала ее историю. Как-то она высказалась вслух в том смысле, что, возможно, католикам будет лучше, если они просто переселятся в южную часть острова. Разве такое уже не происходило? Да, ответили ей, правда, при Кромвеле. К тому же лоялисты в основном исключались из процесса — факт, который тут же припомнил преподобный Иэн Пейсли.

Переговоры тем временем продолжались, и 15 ноября 1985 года стороны подписали англо-ирландское соглашение. Сегодня взаимные уступки в договоре выглядят косметическими, но для того времени они радикальны. Ирландской республике дали их вожделенную «консультативную» роль в Северной Ирландии, оговорив, что в конституцию территории нельзя вносить правки, если за них не выскажется большая часть населения. Британцам такая возможность представлялась весьма отдаленной, в отличие от ирландцев, которые знали, что демографические тенденции на северо-востоке скорее приближают эту вероятность.

В то время как Тэтчер выказывала мало интереса к Ирландии, ее коллега в Вашингтоне, напротив, проявлял самое живое участие в проблеме. Собственно, Рональд Рейган больше всех и вложился в англо-ирландское соглашение. Два политика происходили из очень разных пород. Рональд Рейган получил свой пост благодаря сочетанию легкого и непринужденного обаяния и столь же ненатужного патриотизма, но его не отличал острый интеллект. Позднее, когда Тэтчер задали вопрос, за что же она так высоко ценила человека, которого никогда не включила бы в свой кабинет, она ответила: «За то, что Рон инстинктивно понимал величие и предназначение Америки». В представлении рядовых граждан два хладнокровных воителя были неразделимы, но кое в чем их подходы разнились. С точки зрения Тэтчер, ядерное оружие служило незаменимым гарантом свободы и мира. Разве доктрина неизбежного взаимоуничтожения не удерживала «медведя» в клетке? Рейган же считал ядерные ракеты необходимым злом. Говорят, он как-то воскликнул на одной встрече: «Почему бы нам просто не уничтожить ядерное оружие?»

Многие задавались тем же вопросом. Один из самых эффективных антиядерных протестов провела группа «женщин Гринхэм-Коммон», сочетавшая заново открытое могущество своего пола с яростным неприятием идеи ядерного вооружения. Все началось с прибытия в Англию из Штатов крылатых ракет, установленных на базе Королевских ВВС Гринхэм-Коммон, Беркшир. Вокруг нее и происходили массовые демонстрации, а в 1982 году женщины устроили лагерь, планируя оставаться там до тех пор, пока остаются ракеты. 1 апреля 1983 года они выстроились в живую цепочку вокруг базы, и эта картина захватила воображение людей по всему миру. Лагерь превратился в этакий импровизированный мини-город, где разные сообщества обитали в разных кварталах. Ждать пришлось долго, лагерь окончательно разобрали лишь в 2000 году. В конце концов, по условиям ядерного договора между США и тогда СССР, ракеты из Гринхэм-Коммон вывезли, но женщины отказывались покидать лагерь, пока не будет установлен мемориал в память об их достижениях. Добились ли они успеха? В прямом смысле ответ «нет». Однако они подали пример нового, глубоко английского мирного сопротивления власти.

* * *

Именно Тэтчер первая ударила киркой по ледяному покрову холодной войны. В феврале 1984 года умер престарелый глава СССР Юрий Андропов. Тэтчер приехала на похороны и произвела большое впечатление на политбюро и русский народ своим достоинством и любезностью. Она также обзавелась новым знакомым, Михаилом Сергеевичем Горбачевым — человеком, с которым, по ее же словам, она «могла бы иметь дело». Помогло и то, что Горбачев, нарушив регламент, явился на церемонию с женой. За Андроповым последовал Константин Черненко — сначала во власть, затем в могилу, и главой страны стал Горбачев. Унаследованная им империя отличалась огромными масштабами, но советская экономика была вдвойне уязвима: во-первых, больше половины экспорта составляли нефть и газ; во-вторых, чтобы не отставать от США, стране приходилось тратить большую часть ВВП на оборону. Возможно, эти недостатки сказывались бы не так сильно, если бы, начиная с 1960-х, не начала затухать легендарная технологическая инициатива Союза. Исчерпав идеи, СССР начал исчерпывать финансовые ресурсы.

Рейган предложил выйти из тупика холодной войны с помощью Стратегической оборонной инициативы (СОИ), больше известной под названием «Звездные войны». США намеревались потратить больше триллиона долларов на создание спутниковой системы, призванной в конечном итоге предотвратить саму возможность ядерного конфликта. Так постепенно пришел конец холодной войне. Проект СОИ прекратил существование в 1993 году, так и не принеся плодов. Возможно, это был самый крупный блеф в истории, и тем более примечательный, что непреднамеренный.

Вклад Британии в завершение холодной войны легко преувеличить. Ни женщины из Гринхэм-Коммон, ни сама Тэтчер не могли снять этот раскачивающийся меч с крючка, но именно Тэтчер сделала первые шаги навстречу восточноевропейскому блоку. Рейгана, несмотря на его личное дружелюбие и показную благожелательность, рассматривали как обворожительного советчика Тэтчер, гуру, у которого, впрочем, нет врожденных качеств для этой роли. Устойчивый его образ запечатлела команда новой комедийной телепрограммы: там он почти не покидает постели, лицо его вечно то перекошено от ужаса, то расплывается в безмозглой улыбке. Президент, а также все остальные политики, актеры, певцы, знаменитости, церковные шишки, члены парламента и члены королевской семьи — все они в этом шоу резиновые куклы. Передача Spitting image («Похожи как две капли воды») не просто высмеивала грубость, цинизм и вульгарность своего времени — для многих она все это и воплощала.

* * *

Идея принадлежала кукольникам Питеру Флаку и Роджеру Ло. В заключительных титрах они по-хулигански поменяли свои фамилии с Fluck и Law на Luck (удача) и Flaw (изъян, недостаток), хотя и менее приличный вариант замены без сомнения приходил им в голову. Юмор больше походил не на ружье, а на мушкетон, заряд из которого разлетался повсюду и ранил всех. Если консервативный кабинет изображался как скопище нервных подхалимов, возглавляемое диктатором, то Лейбористская партия представала в виде компании вечно неизбираемых клоунов. Актер озвучки идеально словил натужную сладкозвучность премьер-министра, но иногда (когда ее сердили) позволял ей скатиться в линкольнширское рычание. Впрочем, по какому бы вдохновению ни творились куклы и шутки, передача изяществом и утонченностью похвастаться не могла. Кукольники оправдывали свою сатиру неопровержимым аргументом: «Люди говорят, мы слишком жестоки, но ведь никто не слышал также, чтобы штаб-квартиру Консервативной партии обвиняли в беспричинном благожелательстве».

В эти годы альтернативные комедийные шоу наконец дошли до домашних экранов, хотя так никогда и не приручили их. В сериале «Подрастающее поколение» (The Young Ones) мы видим четверых студентов, снимающих поразительно запущенный дом. Перед нами хиппи, панк, «прощелыга», студент социологического факультета и их безумный хозяин-поляк. Из всех четверых только прощелыга Майк — порождение 1980-х, и он-то как раз самый несмешной. Ибо почти до конца десятилетия любимчики оставались неизменными. Людей все еще заставляли смеяться «Два Ронни», «Моркэм и Уайз», а с ними и Томми Купер, вплоть до своей смерти в 1984 году. От них эстафету приняли Пушка и Ядро (Томми Кэннон и Бобби Болл) и Маленький и Большой (Сид Литтл и Эдди Лардж). Прямолинейная, аполитичная и с виду безыскусная комедия прошлых лет никуда не делась, и многие комики, чьи работы казались несовместимыми с варьете, позже воздали почести и этой традиции.

В 1980-х произошел и новый музыкальный прорыв. После затишья 1970-х британская поп-музыка снова начала удивлять и поражать, и американские чарты вскоре затопила заокеанская волна. Треть победителей хит-парадов происходила из Британии; такого не было с 1960-х. Десятилетиями поп-музыкой двигал поиск «аутентичности»; «серьезные» музыканты обычно оглядывались назад на незамутненную эпоху героев. Однако в 1980-х появился новый источник вдохновения: теперь артистов настойчиво манило будущее. Гимном этой перемены можно считать песню группы The Buggles с говорящим названием «Видео убило радиозвезду» (Video Killed the Radio Star). Все сводилось к стилю, а в стиле перемешивались самые необузданные обращения к прошлому с почти несъедобной футуристичностью. Уже одни только названия групп говорили об этом: Visage (выражение лица, внешний облик), Depeche Mode, Culture Club («Клуб культуры»), Style Council («Совет по стилю»), New Order («Новый порядок»), Human League («Лига людей»), Spandau Ballet, Ultravox, Orchestral Manoeuvres in the Dark («Оркестровые маневры в темноте»), Gary Numan и Eurythmics. Команда с устрашающим названием Kajagoogoo сперва предстала перед публикой под именем Art Nuveau («Ар-нуво»). Adam and the Ants возродили понятие «денди», за минусом угрозы и агрессии тедди-боев 1950-х: Адам Ант облачался в блистательную роскошь как красавчик эпохи Регентства на маскараде или заворачивался в просторный разбойничий плащ. Элегантность, впрочем, могла выражаться и по-другому: Spandau Ballet и Duran Duran выступали в костюмах, сшитых лучшими портными с Сэвил-роу[120]. Ко многим из этих групп применяли термин «новая романтика».

Гитара, преимущественно инструмент рабочего класса, уступила место синтезатору, безупречному символу современности. Эти переносные электрические клавиши и обеспечили началу 1980-х своеобразный звук — исступленный, но бесцветный гул. Вокал звучал преимущественно бесстрастно, перемежаясь с нарочитым фальцетом. Старое словечко «бенд» с его братскими коннотациями уступило место безличному, ничего не выражающему термину «группа», что очень отражало эпоху. И вообще, глядя, как многие «группы» появляются и исчезают за считаные месяцы, многие артисты — и особенно артистки — предпочитали сольную карьеру. Поп-музыканты того периода редко были открытыми геями, но это не имело значения: квир-этика все равно распространялась повсюду. Словно реагируя на это, группы вроде Wham! эксплуатировали свою нарочитую загорелую маскулинность, пусть и суррогатную, вызывая в памяти образы рокеров 1950-х. Когда вскрылось, что Джордж Майкл, солист команды и кажущееся воплощение несомненной гетеросексуальности, — гей, это был один из самых ироничных эпизодов того периода.

В эпоху, когда гомосексуальность становилась объектом все возрастающей враждебности, было вполне уместно возродить забытый жанр протестной песни. Музыка Frankie Goes to Hollywood претерпевала такие видоизменения в студии, что живое звучание участников едва различалось в конечном варианте. Слушателям, однако, было все равно. В композиции Relax («Расслабься») речь настолько явно шла о сексе, что ее сняли с эфира. В клипе на песню Two Tribes («Два племени») мировые лидеры встречались на боксерском ринге. В 1970-х годах английские музыканты по большей части воздерживались от животрепещущих вопросов современности; даже Sex Pistols проходились лишь по касательной. Да и вообще, куда направить праведный гнев, если в обществе царит политический консенсус? В 1980-х же появился враг в человеческом обличье — Маргарет Тэтчер. Теперь диссидентская поросль могла расцвести.

К концу 1980-х индивидуализм всех последних музыкальных трендов отступил перед движением, цель которого (если у него вообще была цель) заключалась в растворении своего «я». Эсид-хаус пришел из США через вечеринки на Ибице. Речь шла о почти полностью электронном продукте, где музыканты оставались невидимыми для публики. Зацикленный монотонный бит перекрывался еще более мрачным басом, и в эти весьма свободные рамки «сонграйтеры» могли вставлять фрагменты любых мелодий и слов, написанных другими. Такая музыка оказывала гипнотический или возбуждающий эффект. Первоначально amuse-bouche[121] к хаусу шел ЛСД, однако этот наркотик быстро уступил место МДМА (3,4-метилендиоксиметамфетамин), или экстези (если изготавливался в таблетках). Правительство начало закручивать гайки в отношении тусовщиков, и концерты переехали за город, где рейвы могли беспрепятственно продолжаться всю ночь. Выражение house party (буквально — вечеринка в доме) больше не трактовалось как выходные в элегантном загородном поместье, а означало большое ночное танцевальное событие под открытым небом. В 1988 году на такую вечеринку, позже названную Вторым летом любви, съехались 50 000 человек, в 1989-м — треть от этого числа.

Поначалу блюстители закона практически не могли выследить такие самопальные фестивали. Рейвы неожиданно выскакивали то тут, то там, хотя, казалось бы, не заметить их трудно — грузовики, прожекторы, сцены и музыка, громыхающая над полями сахарной свеклы. Однако организаторы наловчились заводить полицию в глухие сельские тупики. Впрочем, все эти стратегии в итоге стали жертвами стародавнего принципа: когда преступление уже совершено, время на стороне закона. Полиция начала перенимать методы преследуемой добычи, и скоро нелегальный рейв под открытым небом стал лишь воспоминанием.

Эта музыка сама по себе служила еще одним прекрасным примером способности англичан перекроить иностранные фасоны. Танцоры раскачивались и извивались перед одиноким диск-жокеем, миксующим биты и мелодии, как перед жрецом, готовящим жертву. Вообще, кажется, что вызревание этого течения и современное ему странное и эфемерное религиозное возрождение — не совсем совпадение. Учение пятидесятников, в основном исповедуемое афро-карибскими иммигрантами, распространилось в белые пригороды и даже в города, где его последователи превратились в «харизматов». А что до house party, то, словно произошедших уже перемен термину не хватило, теперь он мог означать еще выходные, проведенные в евангелическом центре. Последовал резкий всплеск новых религиозных течений и культов — теперь повсеместно встречались мормоны, «муниты» (из секты Сан Мюн Муна) и кришнаиты. Первые истории о похищении людей инопланетянами и броские рассказы о сатанинских оргиях просочились в желтую прессу. К счастью, они оказались безосновательными, но и это свидетельствовало, что так называемая эра потребления тосковала по чудесному, странному и неземному.

Весной 1984 года до Англии дошли вести о разразившемся в Эфиопии голоде. Даже у нации, привыкшей к картинам терактов в Белфасте, кадры, запечатлевшие страдания голодающих, вызывали ужас и сострадание. Один человек поверил в то, что кое-что тут можно сделать — причем силами музыкантов. Боб Гелдоф, вокалист группы Boomtown Rats, обладал почти безграничной силой воли. В ноябре 1984 года он и Мидж Юр из Ultravox сочинили композицию Do They Know It’s Christmas? («Знают ли они, что сейчас Рождество?») в поддержку голодающих и вскоре продали более 3 миллионов пластинок. Однако Гелдоф только приступил к своей миссии. Он появился на телевидении, измотанный, всклокоченный, очевидно на взводе и обратился к аудитории, тыча в камеру пальцем: «Если вы уже внесли деньги, идите к соседям, стучитесь к ним в дверь и требуйте, чтобы они тоже поучаствовали». В 1985 году он собрал все свои великолепные миссионерские и руковыкручивательные навыки, чтобы улестить и умаслить великих и прекрасных деятелей музыкального мира для участия в большом концерте без гонорара. Мероприятие называлось Live Aid. Хотя Джордж Харрисон создал прецедент еще в 1972 году в Бангладеше, ничего подобного по масштабам мир еще не видел. И что совсем уж поразительно, весь организационный процесс занял всего месяц. Концерт смотрело более одной пятой населения Земли, что принесло много миллионов выручки. Как и с другими похожими начинаниями, чистота изначальной задумки во многом замутнялась неоднозначными вопросами о результатах акции. Однако важно, объявил Гелдоф, делать хоть что-то. Эта идея все еще живет среди нас: благие намерения как таковые — священны. Эта мысль не принадлежала Тэтчер, но хорошо вписывалась в общую атмосферу и создавала прецедент. Роль музыканта больше не сводилась к развлечению народа; он или она отныне должны были служить нравственными учителями и духовными проводниками.

В ответ на Тэтчер и тэтчеризм среди людей искусства родилась другая концепция артиста — не как средневекового жонглера, которому кидают монетки, а как заслуживающего постоянной поддержки бенефициара. Вообще, реакция богемы на премьер-министра была не столько эмоциональной или интеллектуальной, сколько обонятельной: от нее так разило, что их аж трясло. К примеру, Джонатан Миллер говорил о ее «пригородной слащавости… и приторном патриотизме». Как такое существо вообще могло понять истинные устремления и чаяния настоящего артиста? Во всяком случае, ненависть распространялась как на ее политику, так и на ее личность. Хотя кабинет Тэтчер тратил на культуру больше, чем администрация ее предшественников, это был меньший процент от ВВП, что, конечно, ущемляло область искусства, хрупкую по своей природе. Для театра, искусства очень трудоемкого и по большей части неприбыльного, малейшее сокращение субсидий могло повлечь полный крах, что, собственно, и произошло в 1982 году с D’Oyly Carte Opera Company (Оперной компанией Д’Ойли Карта). В таких случаях, рассуждала Тэтчер, надо привлекать бизнесменов. Это только больше выводило из себя интеллигенцию: неужели теперь в святая святых начнут раздаваться вульгарные крики уличных торговцев? И вообще, театр как жанр имел долгую традицию левых симпатий, так что ценностям драмы и тэтчеризма не суждено было примириться.

54

Всегда ли она права?

В некоторых артистических кругах Тэтчер открыто называли фашисткой. Ее политику рассматривали как «авторитарную догму… раскрашенную яркой пастелью». В пьесе Стивена Беркоффа «Грек», где он переосмыслял «Царя Эдипа», героиня по имени Иокаста говорит о Тэтчер как о «милой старушке Мэггот (личинка, мерзость, дрянь)», упоминая, что ее портрет висит на стене рядом с портретом Гитлера. Постановку «Ричарда III» раскритиковали за то, что в ней не провели параллелей между горбатым тираном и действующей главой кабинета. Все более политизированный Гарольд Пинтер считал само собой разумеющимся, что Тэтчер страдает новой зловещей разновидностью фашистской чумы. В популярной культуре идея распространилась еще шире. В клипе группы Communards Британия изображена как тоталитарное государство, где повсюду серые пальто и грозные охранники. А сценаристы Spitting image частенько одевали Тэтчер в военную форму, представляя ее диктатором, пришедшим к власти с помощью сомнительных средств. Быть может, само слово «фашист» отчасти потеряло свою силу для новых поколений. Когда Эноха Пауэлла грубо прервали выкриками «фашист» и «нацист», он заметил: «Еще до того, как родились многие, обвиняющие меня сейчас в фашизме и нацизме, я сражался с фашизмом и нацизмом».

Сама Тэтчер безусловно отличалась авторитарным характером и часто проявляла его в обращении с людьми. Ее сильно не любили даже те, кто голосовал за нее. Она придерживалась твердого убеждения, что полиция — это оплот закона и порядка, и ее следует уважать как таковой. Невозможно отрицать, что на ее совести больше столкновений полицейских с недовольными гражданами, чем следовало бы иметь. В сфере образования она навязала общую программу абсолютно не желавшим этого учителям, хотя общественное мнение сильно преувеличивало ее влияние в этой области. Готовность принять помощь от чилийского диктатора Пиночета во время Фолклендской войны запятнало ее репутацию в глазах многих. Наверное, сама ее манера держаться очень прямо[122] говорила о ней как о человеке, не сомневающемся в своей правоте.

Но режим Тэтчер по степени либерализма не отличался от любых предыдущих или последующих. Она всю жизнь была врагом тирании и выходила на линию огня, если где-то возникала такая опасность; ее трижды переизбирали демократическим путем; и она поддерживала ростки свободы повсюду, где, по ее мнению, они имели шансы на жизнь. Труднее опровергнуть обвинение в том, что она «маленькая англичанка»[123], хотя на самом деле она скорее была «большой англичанкой»: премьер-министр совершенно не понимала чаяний Уэльса и Шотландии и имела склонность расценивать Великобританию просто как некую расширенную Англию.

Однако какой бы «англичанкой», большой или малой, она ни была, в ней точно нельзя заподозрить европейку. И не то чтобы наблюдался недостаток усилий с ее стороны. Она с энтузиазмом поддерживала Общий рынок и в качестве одного из лидеров активно участвовала в переговорах, которые привели к принятию Закона о единой Европе. Может статься, обвал 1987 года подкрепил уверенность Тэтчер и сделал абсолютно непробиваемой ее убежденность в том, что именно Британия своим примером капиталистической революции должна повести за собой Европу. Не повезло ей лишь в том, что ее антагонист совсем по-другому понимал суть Европейского сообщества и роль Британии в нем.

Жака Делора назначили президентом комиссии в том числе благодаря хорошим рекомендациям Тэтчер. В ее глазах он подходил на должность куда лучше, чем его соперник-социалист. Делор уважал Тэтчер как «богатую и сложную личность», сделавшую немало для становления Единого европейского рынка. После принятия Закона о единой Европе в 1985 году (а это преимущественно британское достижение) они неплохо работали вместе; и все же мало какой из политических медовых месяцев оказывался на поверку таким бурным и, по сути, эфемерным. Делор, как и де Голль до него, с трудом различал интересы Франции и интересы ЕЭС. Более того, ему совсем не по вкусу пришелся новый англоговорящий мир, выпестованный Рейганом и Тэтчер. И потом, при всей своей энергичности и современности, Делор, похоже, цеплялся за прошлое, в котором Франция правила за столом переговоров так же, как Британия правила морями. Однажды, когда его спросили, почему он отказывается говорить по-английски, он резко ответил: Parce que le Français c’est la langue de la diplomatie («Потому что французский — язык дипломатии»). И в дополнение глухо пробормотал — et de la civilization! («и цивилизации!»).

Столкновение этих двух мастифов, убежденных в справедливости своего дела, было неизбежно. 6 июля 1988 года Делор произнес речь, в которой предсказал, что 80 % экономических и политических решений в странах сообщества будут приниматься на европейском, а не национальном уровне. Две недели спустя он добавил, что «семя» общеевропейского правительства посеяно. Уже одних этих заявлений было достаточно, чтобы задеть и даже встревожить британского премьер-министра, но Делор вскоре совершил еще более тяжкое преступление: 8 сентября он поднял тему федерализма в дискуссии с британским Конгрессом тред-юнионов.

Лейбористская партия под руководством Майкла Фута неизменно возражала против членства страны в ЕЭС. Европейский проект рассматривался ими как капиталистический сговор, угрожающий суверенитету Британии и делающий почти невозможной реализацию по-настоящему социалистической программы преобразований в стране. К 1987 году под руководством более практичного Нила Киннока партия несколько смягчила свою позицию. Делор же своим проникновенным голосом практически предлагал профсоюзам восстановление прав, завоеванных в 1970-х. «Дорогие друзья, — произнес он в заключение, — вы нужны нам». Почти все до единого члены конгресса встали, зал взорвался восторженными аплодисментами. Велика же была его способность убеждать: даже Майкл Фут, видя, как обхаживают его возлюбленные профсоюзы, теперь начал поддерживать ЕЭС.

То есть Делор не только возглавил авангард концепции развития, абсолютно неприемлемой для Тэтчер, но еще и обращался к ее старейшим и главнейшим врагам ради защиты этой концепции. Вскоре ей представилась возможность донести свои чувства до публики: в сентябре 1988 года главу британского правительства пригласили выступить в Европейском колледже в Брюгге. Речь начиналась вполне невинно — первым делом она признала, что корни Британии, ее традиции и ценности уходят глубоко в европейскую историю. Затем интонация сменилась: «Но мы, британцы, играли в Европе особую роль: в течение многих веков мы боролись против установления на континенте гегемонии какой-либо одной державы. Мы сражались и умирали за свободу Европы… Если бы не эта готовность сражаться и умирать, Европа давно была бы объединена, однако не на принципах свободы и справедливости»[124].

До этого времени речь отличалась продуманностью, а отсылки к британской помощи Европе уравновешивались восхвалением мужества бельгийцев. Здесь Тэтчер направила внимание аудитории на восток. «Европейское сообщество — это одно проявление европейской идентичности, но не единственное. Мы никогда не должны забывать, что народы, живущие к Востоку от железного занавеса, вкусившие когда-то в полной мере культуры, свободы и самой сущности Европы, были оторваны от своих корней. Мы всегда будем смотреть на Варшаву, Прагу и Будапешт как на великие европейские столицы…» Послание предельно ясное: Европа должна смотреть за пределы Запада. Эта перспектива, хоть и обширная, была все же неполной. Румыния, Болгария, Югославия, Албания и Россия, не имея за душой ничего похожего на капиталистические традиции, просто не брались в расчет. «Европа, — продолжала Тэтчер, — будет сильнее именно потому, что у нее есть Франция как Франция, Испания как Испания, Британия как Британия — каждая со своими обычаями, традициями и идентичностью». Национальное государство, а не комиссия, должно находиться в сердце Европы. А ирония того, что эта идея входила в противоречие по крайней мере с несколькими реформами, предусмотренными Законом о единой Европе, как-то не доходила до премьер-министра. Тем не менее представление Тэтчер о Европе, управляемой европейскими нациями, абсолютно не противоречило тому, что она одобряла вступление Британии в ЕЭС в 1973 году. Термин «евроскептики» тогда еще не вошел в обиход, но если бы его уже и употребляли, то речь в Брюгге никоим образом не намекала бы на принадлежность Тэтчер к их числу.

Позже в той речи она сделала утверждение, из-за которого ее выступление и останется в памяти навсегда. «Не для того мы успешно раздвинули границы [вмешательства] государства, чтобы увидеть, как они опять восстанавливаются — и уже на европейском уровне, когда Европейское супергосударство будет управлять всеми из Брюсселя». Возможно, ей представлялось, что эти слова хорошо примут жители Брюгге, конкурирующего с Брюсселем бельгийского города, но вообще-то вряд ли. По иронии судьбы термин «супергосударство» — единственное, что тогда не оспорил никто из британской делегации или МИДа.

Что до свободного передвижения людей, рассуждала Тэтчер, то все это хорошо, но пограничный контроль необходим для защиты граждан от преступлений, наркотиков и нелегальных иммигрантов. Она превозносила НАТО и предупреждала, что страны-участницы должны уже вносить и свой вклад. Она также не преминула упомянуть свой bête noire[125], протекционизм. «На нас, — сказала Тэтчер, — лежит ответственность первопроходцев, особенно по отношению к менее развитым странам. Им нужна не только помощь. Больше всего они нуждаются в улучшении торговых возможностей, необходимых для того, чтобы обрести достоинство растущей экономической силы и независимости».

Этот вопрос также будет волновать многих левых, для которых Европейское сообщество представлялось раскормленным гигантом, который придавливает собой более мелкие экономики, перекрывая им воздух. Речь вообще стала знаменательным событием, но никто не мог предвидеть, как глубоко она поменяет репутацию Тэтчер и ее взаимодействие с Европой. Хау, прочитав первый черновик, решительно заявил, что в нем «есть несколько явных и фундаментальных заблуждений, и мир здесь рассматривается так, словно мы не придерживаемся никаких из заключенных договоров». Это было справедливое замечание, но Хау пошел дальше. Соглашаясь, что «более сильная Европа не означает создания супергосударства», он вновь подчеркивал тот неприятный факт, что «это требует и непременно потребует принести в жертву политическую независимость и права национальных парламентов. Это заложено в соглашениях».

Тэтчер ни за что не согласилась бы с этим, но Хау говорил правду: пункт одиннадцатый Договора о присоединении четко говорил, что законы Сообщества будут выше законов, принятых английским парламентом. Любопытное двуличие Тэтчер по этому вопросу Хау позже назовет «отступничеством» от идеалов их партии. Какие бы Тэтчер ни имела намерения, речь достигла не того эффекта, на который многие надеялись, а ровно противоположного. Премьер-министр не смогла удержаться и не встроить в выступление, задуманное как панегирик англо-европейскому единству, свое видение его перспектив. И теперь, преднамеренно или нет, она посеяла разногласия между собой и своими коллегами в кабинете, партии и Европе.

55

Деньги, деньги, деньги

Консерваторов избрали за обещание экономического спасения, затем переизбрали, когда спад превратился в бум, и переизбрали снова, потому что появилось достаточно состоятельных людей. Новые состояния породили новые типажи — рядом с «яппи» шагал «делец», чей образ обессмертил актер Гарри Энфилд и его фирменная фраза «Да у меня куча бабла!». Эта фигура и символизировала революцию. В английской истории случалось всего несколько периодов, когда «оголтелое потребление» не было стыдным; и это десятилетие как раз входило в список таких периодов, правда с оговорками. Тюдоровские или викторианские парвеню стремились облачиться в «горностаевые мантии» благородного происхождения, а нуворишей 1980-х это не занимало вообще. Они не прятали своих корней и не подражали произношению высшего общества. Они «выбились в люди», и этого было вполне достаточно.

В тандеме с дельцами шествовали «слоун-рейнджеры», увековеченные в «Официальном справочнике слоун-рейнджера» Питера Йорка и Энн Барр. Слоуны, богатые и консервативные, любили сельскую местность, хоть и не всегда жили там; они одевались в твидовые костюмы и «ели желе вилкой». Во многих отношениях их рассматривали — ошибочно — как последнее «ура» старых капиталов. В конце десятилетия наследники состояний все еще составляли 57 % богачей. Тэтчер придумала термин «народный капитализм», чтобы сжато выразить свое видение демократии собственников, но эта фраза не находила отклика среди беднейших слоев и не очаровывала их.

Значительную роль в социальной политике сыграл отчет Гриффитса 1983 года, и одним из его порождений стал введенный в конце 1980-х «домашний уход» (буквально — «забота общины»). Главный вывод в отчете сводился к тому, что можно сократить расходы, поручив менеджерам проверить и подкорректировать деятельность организаций, которым недостает эффективности и прозрачности в документах. Далее в том же духе продвигалась идея, что пожилые и психически больные люди должны получать помощь на дому. Рой Гриффитс свято верил в НСЗ, но считал, что она может стать более результативной в рамках как бы бизнес-модели. Кроме того, концепция помощи на дому представлялась более гуманной для пациента по сравнению с перспективой провести всю жизнь в учреждении. Однако многие из них просто не смогли бы жить дома хорошо и вообще выжить, к тому же зачастую вокруг них часто не наблюдалось никакой «общины», на которую ложилось бремя этой помощи. Совокупным результатом стал рост бездомности. Государственная Счетная палата полагала, что в 1989 году цифра достигла 126 000 человек.

Когда почти неизвестный депутат по имени Джереми Корбин поднял этот вопрос в палате общин и назвал все растущее число бездомных «позором», Тэтчер едва повернула голову в его сторону. И в этом случае обвинить ее не так-то просто. К 1990 году поразительное количество муниципальных домов — около 100 000 — стояло незанятыми, и правительству предстояло потратить 300 миллионов фунтов стерлингов на их ремонт. Пустовали и 600 000 частных жилищ, но здесь решить проблему было труднее. Законом о жилье 1988 года предусматривались гранты и прочие поощрения для жилищных компаний, но проблему бездомности можно было лишь облегчить, а не устранить совсем.

Профсоюзы удалось укротить, но другой традиционно левацкий враг не подчинялся ни хлысту, ни привязи. Для тори, движимых принципом «центр знает, как лучше», муниципальные советы представлялись этакой гидрой, доставляющей массу неудобств. И первым из неудобств числились, конечно, деньги. Тэтчер, верную своему убеждению, что люди берут на себя ответственность лишь там, где у них есть финансовая доля, беспокоило, что во многих местных органах царит бесконтрольность. Если, рассуждала она, налоги, начисляемые на собственность, заменить индивидуальным налогом, люди станут настоящими местными налогоплательщиками, акционерами с правом требовать соответствующих стандартов. А самим муниципалитетам придется отчитываться за траты и защищать свою политику. Идею впервые всерьез обсуждали в 1983 году, затем несколько лет ушло на то, чтобы она проросла и окрепла. Введенный наконец новый налог получил самое безобидное название — общинный сбор.

Были и еще шипы, и одна такая колючка таилась в парадоксе: тори управляли страной, но в крупных городах у власти стояли их соперники. Последствия этого сказывались, прежде всего, на образовании, которое входило в круг обязанностей местных органов самоуправления и упорно упускалось из виду консерваторами. Те дети, которые не учились в частных школах (то есть подавляющее большинство детей), росли при правом правительстве, но получали левое образование. Уже одного этого хватало, чтобы тень послевоенного консенсуса все еще нависала над администрацией Тэтчер, и, даже когда через многие годы память о 1970-х притупилась, Тэтчер все еще поносили во все более расплывчатых, но по-прежнему оскорбительных выражениях.

В некоторых левых муниципалитетах детей иммигрантов поощряли читать и писать на родном языке, а не на английском. Один учебник для средней школы назывался «Юный, веселый и гордый» (Young, Gay and Proud). Благородные мотивы, стоящие за такими инициативами, не спасали их от нападок. И вообще, именно такой эклектичный подход местных советов к делу, считали некоторые, и привел к победе консерваторов в 1987 году. В своей предвыборной кампании консерваторы взяли несколько наиболее провокативных названий учебников и сопроводили их вопросом: «Вот так лейбористы представляют себе среднее образование?»

* * *

Муниципальный совет Большого Лондона под управлением Кена Ливингстона, «Красного Кена», доставлял особенно много неприятностей премьер-министру своим откровенно социалистическим настроем, периодически слепой поддержкой радикальных инициатив и сердечным приемом всего, что ассоциировалось с этническими меньшинствами. А то, что советом руководил истинный лондонец, признававший, что чай и сконы в столице уступили место карри и рису, совсем не делало пилюлю слаще. К счастью для Тэтчер, Совет сам подрубил сук, на котором сидел. Когда выяснилось, что на собственную рекламную кампанию муниципалитет истратил больше, чем собрал для голодающих в Эфиопии, ему стало сложно потрясать социалистическими характеристиками.

Давно прекратились разговоры о том, что профсоюзы способны свалить правительство, однако не один Найджел Лоусон считал, что новообретенная самоуверенность премьер-министра в свете обвала 1987 года выглядит не совсем здоровой. Тем более Тэтчер с этой новой уверенностью выходила на арену, где ее ждал противник, успевший существенно нарастить свое проворство. Последним ее великим достижением на континенте был Закон о единой Европе. В нем содержались пункты, убирающие все препятствия для торговли внутри сообщества, но закон также мостил дорогу валютному объединению. Возможно, именно непростой приход к этой мысли и дал импульс брюггской речи. Однако сейчас произошедшая перемена нервировала: если раньше Тэтчер находилась в центре событий и проталкивала отмену как можно большего количества торговых ограничений, то сейчас она осталась в одиночестве. Может быть, самая ее сила представлялась анахронизмом: новая Европа под руководством Жака Делора с распростертыми объятиями принимала податливых пешек и не очень привечала тех, кто четко осознает свои цели, пусть и неоднозначные.

Рейган и Тэтчер не подозревали об этом, но процесс разрушения восточноевропейского блока шел уже несколько лет. Государства Центральной и Восточной Европы зависели от СССР в плане нефти и газа и от западных займов практически во всем остальном. Самой России от соседей требовалось лишь сырье. Так не могло продолжаться. Восточная Европа обанкротилась, и первой в ряду оказалась Венгрия, вышедшая из блока в 1988-м с настолько минимальной шумихой, что ее роль первопроходца (точнее, первовыходца) почти забыта. В 1989 году измученный лидер ГДР объявил, что жителям Восточного Берлина позволят заходить в другую половину города. Люди сначала влезли на Берлинскую стену, затем проделали в ней бреши и, наконец, разрушили ее целиком. Затем отвалились Чехословакия и Польша. Самые близкие к России в культурном и политическом смысле народы еще держались, но сейчас это едва ли имело значение для Запада: великая тень рассеивалась. Вклад в процесс самой Тэтчер имел второстепенное значение по сравнению с ролью Рейгана и Горбачева, но все же куда без повитухи? Теперь вставал вопрос о роли Британии в заново открывшемся, непонятном мире.

Европейское сообщество тоже изменилось, но и там значение Британии уменьшилось. Жак Делор направлял все более усталое и склеротичное ЕЭС собственным острым взглядом федералиста, предвкушая создание единого денежного пространства, где исчезнут национальные валюты. Однако и это не все — со временем за монетарным объединением последует его политический эквивалент. Британские государственные деятели, начиная с Макмиллана, подстегивали коллег поторопиться со вступлением в сообщество, чтобы влиять на него изнутри; они верили, что Британия сможет «увести Европу от федерализма». До некоторой степени это удалось. По крайней мере, ЕЭС начало рассматривать страны за железным занавесом как европейские. Да и Закон о единой Европе разрабатывался по большей части Британией. Впрочем, как заметила Тэтчер, надежды на уход с федералистского курса не оставалось, а теперь, когда впереди замаячило воссоединение Германии, претензии Британии на роль ведущей европейской державы представлялись самообманом.

Впрочем, пока на повестке дня стояла проблема валюты. И канцлер Найджел Лоусон, и Джеффри Хау, министр иностранных дел до 1989 года, полагали, что нельзя дальше откладывать присоединение Британии к механизму валютных курсов (Exchange Rate Mechanism, ERM). Тэтчер сомневалась, но «крупных зверей» было не удержать: 25 июля 1989-го они пригрозили ей отставкой, если вопрос не будет решен. Ультиматум был серьезный. Между Тэтчер и Хау висело ледяное молчание, когда позже в этот же день они летели на саммит в Мадриде. На самом саммите премьер удивила обоих бунтовщиков, согласившись на вступление в ERM. Месяц спустя она уволила Хау из МИДа, но если и ощущала в тот момент удовлетворение от мести, то виду не подала.

26 октября подал в отставку Лоусон, и решение это вызревало давно. В конце концов его добил сэр Алан Уолтерс, советник Тэтчер по экономическим вопросам, который поставил под сомнение компетенцию действующего канцлера в статье, опубликованной Financial Times. У Лоусона появилась навязчивая идея держать фунт в зависимости от судьбы немецкой марки, и даже рост инфляции не смог его переубедить. Редко случались с ним такие промахи; именно он обеспечил рост посевов и развитие оросительных сооружений, инвестиции во всех сферах, а также выход из налоговой системы почти миллиона беднейших граждан. Он обладал необычайными способностями, и едва ли премьер могла позволить себе такую потерю.

Джон Мейджор, приехавший на Даунинг-стрит, 10 занять пост канцлера вместо Лоусона, обнаружил, что несгибаемый национальный лидер «чуть не плачет». Ее никогда не ставили в столь неловкое положение, и теперь из-под панциря показалась испуганная маленькая девочка. Более суеверная женщина начала бы присматриваться к знакам — 1990 год принес немало дурных знамений. Дополнительные выборы предвещали поражение консерваторов. 30 июля боевики ИРА убили Иэна Гау, бывшего личного парламентского секретаря Тэтчер. В темных углах зрели заговоры и отступничество, планировались отставки. Месяц спустя после ухода Лоусона случилось немыслимое — Тэтчер бросили вызов как лидеру тори. Сэр Энтони Мейер заявил о претензиях на роль главы партии. Тэтчер получила почти в десять раз больше голосов, чем он, но недовольный ропот нельзя было спутать ни с чем. Следующая из многих потерь произошла по несчастливой случайности и бездумному легкомыслию: в июле 1990-го Николас Ридли покинул пост министра торговли из-за своего faux pas[126], сравнив Европейский валютный союз с Третьим рейхом. Как и в случае других подобных высказываний, многое зависело от контекста.

5 октября 1990 года Мейджор и Тэтчер объявили о присоединении Британии к ERM. Мейджор сиял, а Тэтчер натянула свою сдержанную улыбку. Она-то хотела сначала справиться с инфляцией, Мейджор же утверждал, что присоединение к ERM как раз решит эту задачу. Уровень инфляции тогда держался на 10,9 %. Так или иначе, пресса и Сити ликовали. Пройдет всего несколько лет, и этот цветок совершенно завянет. В конце октября собрался римский саммит. Он вышел шероховатым и неудовлетворительным, и Тэтчер осталась недовольна председательствующей Италией. В конечном итоге она открыто выступила против второго пункта доклада Делора: ей представлялось, что «экю», как тогда именовалась предполагаемая валюта, будет действовать в тандеме с национальными деньгами, а теперь, похоже, его просто навязывают всем. Что лежит там за холмом — отсюда не видно, но поднимающегося над ним дымка Тэтчер было вполне достаточно.

Вернувшись в палату общин, премьер-министр застала ее в состоянии безжалостного и глумливого мятежа. Загнанная Кинноком и Падди Эшдауном в угол, она встала в боевую стойку и ужалила. «На днях мистер Делор заявил на пресс-конференции, что он желает видеть Европейский парламент демократическим органом сообщества, комиссию — исполнительным, а Совет министров — сенатом. Нет, нет, нет». Все это она произнесла тоном, не терпящим возражений. Хау, к примеру, совершенно опешил. Если многие не понимали, чем его позиция отличается от взглядов премьер-министра, то он-то сам видел это предельно ясно. В своей речи в Брюгге она одобрительно говорила о введении экю. Теперь же между ними пролегла пропасть неведомой глубины.

1 ноября Хау, по факту смещенный со своего поста и дискредитированный, подал в отставку как заместитель премьер-министра и лорд-президент совета. Он попросил слова в парламенте, чтобы объяснить свое решение, и в мягких тонах начал ниспровергать с пьедестала премьер-министра, свою коллегу и бывшую союзницу. Его первые предложения пронизывала легкая ирония. «Если верить некоторым из моих бывших коллег, я, должно быть, первый министр в истории, который уходит с поста из-за полного согласия с политикой правительства». Тэтчер сидела неподвижно, с гордо поднятой головой и снисходительной улыбкой на устах. «Ни одно из наших экономических достижений, — продолжал Хау, — не было бы возможным без мужества и лидерских качеств моего достопочтенного друга». Улыбка Тэтчер не изменилась. Он упомянул их прошлое сотрудничество в Европе, «от Фонтенбло до Закона о единой Европе», и затем, отдав дань вступительным любезностям, перешел в наступление. «В присоединении к ERM не было или не должно было быть ничего новаторского». Он уведомил парламент, что они вместе с Лоусоном неизменно подталкивали Тэтчер к этому шагу, а также заверил, что не «рассматривает доклад Делора как некий сакральный текст». Он упомянул Макмиллана, который еще в 1962 году призывал поскорее занять место в центре ЕЭС. Хау возражал против того, чтобы страна «укрылась в гетто сентиментальных воспоминаний о прошлом и тем самым ослабила контроль над собственной судьбой и собственным будущим». Он продолжил, заявив: «Будь мы готовы, выражаясь очень упрощенно, пожертвовать частью своего суверенитета на гораздо более ранней стадии… сейчас у нас было бы не меньше, а больше влияния на Европу. Нам никогда не стоит забывать урок, извлеченный из этой изоляции». Выбор между Европой, состоящей из полностью независимых государств, и федеральным устройством — «фальшивая антитеза, липовая дилемма… как будто не существует срединного пути». «Мы совершаем, — настаивал он, — серьезную ошибку, если продолжаем мыслить в терминах передачи суверенитета». Противопоставляя свою позицию взглядам Черчилля, он сказал: «Иногда мой достопочтенный друг рисует кошмарное зрелище, глядя на континент… и видя, как там “интригуют”, чтобы “покончить с демократией”, “растворить национальную идентичность” и провести нас “через заднюю дверь в федеральную Европу”. Что за образ, господин спикер, мы даем… нашей молодежи?»

«Никто из нас не хочет навязывания единой валюты, — заверил он палату. — Риск не в навязывании, а в изоляции… ведь Британии придется снова с трудом добиваться вхождения в клуб в последующие годы, когда все правила уже установят. На вопрос, наложим ли мы вето на любое решение, ставящее под угрозу фунт стерлингов, мой достопочтенный друг ответила просто — “да”. Вопрос с экю будет рассматриваться “только будущими поколениями. Эти будущие поколения сегодня с нами”». Явно воодушевленный предметом обсуждения, Хау прибег к метафоре из крикета: канцлера и управляющего Банком Англии, пояснял он, поставили на позицию «начинающих матч батсменов… лишь затем, чтобы они в тот самый момент, когда выпущены первые мячи, обнаружили, что капитан их команды перед игрой сломал биты».

Депутаты долго и громко смеялись. Найджел Лоусон, сидящий позади Хау, позволил себе слегка улыбнуться. Затем Хау процитировал полученное им письмо от одного британского бизнесмена, живущего и работающего на континенте, имеющего дела в Брюсселе и других местах. Тот писал, что «люди по всей Европе видят грозящий палец нашего премьер-министра и слышат ее страстное “нет, нет, нет” куда яснее, чем предполагает содержание формальных, четко написанных текстов». Чуть погодя Хау дал волю чувствам. «Члены кабинета всецело поглощены попытками убедить друг друга внутри собственного круга… задача стала невыполнимой». Если у кого-то оставались сомнения относительно истинных намерений Хау, то они рассеялись после его финальных слов: «Пришло время и другим поразмыслить над своей реакцией на трагический конфликт обязательств, с которым я боролся, пожалуй, слишком долго». Парламент слышал простые слова по-настоящему расстроенного человека. Всегда можно положиться на сокрушительное действие этого риторического приема.

На следующий день Майкл Хезелтайн формально предъявил претензии на лидерство. Карьера его при Тэтчер складывалась неровно. Он немало сделал для оживления Ливерпуля и области Доклендс и отлично послужил амбассадором правительства во взаимодействии с природоохранными группами, но в палате общин его не особенно жаловали за чрезмерную экстравагантность и амбиции. К тому же он не скрывал своей страстной еврофилии, в тот период считавшейся весьма подозрительной. Менее чем за пять лет до этого он покинул кабинет из-за так называемого «дела Вестланд», конфликта настолько противоречивого и запутанного, что Тэтчер как-то сказала: «Я сейчас вообще не помню, в чем там было дело с этим Вестландом». Да и мало кто помнил.

По сути, это история о находящейся в упадке компании по производству вертолетов, которую, как считали многие, надо было спасти. Поступило два инвестиционных предложения — американское и европейское. Майкл Хезелтайн, как министр обороны, горячо поддержал второе. С точки зрения Тэтчер, оно было менее «капиталистическим» и предполагало гораздо больше бюрократии, так что она выступила против. Чтобы удержать Хезелтайна, она взяла с него нечто вроде подписки о неразглашении. 9 января на заседании кабинета он потребовал, чтобы министры обсудили все варианты, и, когда Тэтчер отказала, он вышел вон и объявил ждущим снаружи журналистам о своей отставке. Пока он собирал свои бумаги, она просто сказала: «Мне очень жаль». Искренним было сожаление или нет, но история разошлась широко. На самом деле «Тарзан», как стали называть Хезелтайна, пользовался большей популярностью, чем сама премьер-министр. К тому же он не просто просидел пять лет на задних скамьях палаты общин. Все эти годы он встречался с избирателями по всей стране, исподволь, но неуклонно создавая себе репутацию.

Жест Хезелтайна в 1990 году попал на все передовицы страны, но людей занимал более насущный вопрос — решение кабинета одобрить «общинный сбор», введенный 1 апреля 1989 года в Шотландии и годом позже в Англии. Выбор «дня дурака» оказался неудачным: коварная и льстивая подмена понятий так и не покорила умы людей, и вскоре термин заменили на прямолинейный «подушный налог». Подушная подать, разжигатель мятежей и цареубийца, когда-то привела к ниспровержению самого Ричарда II, а сейчас попытка ввести ее была обречена на провал с самого начала. Такой налог очень трудно собирать, а вопиющая несправедливость его возмущала даже махровых консерваторов. На первый взгляд, все честно: каждый гражданин вносит свою долю за те блага, которые получает от органов местного управления. Вот только граждане победнее немедленно очутились в проигрышной ситуации. Где же тут справедливость, если бедная вдова платит столько же, сколько миллионер? Началась кампания неподчинения под лозунгом «Не могу платить и не буду». Кеннет Бейкер, архитектор «общинного сбора», в телевизионном выступлении заверил страну, что налог никуда не денется. Многие сочли его лисью самодовольную улыбку символом отношения правительства к народному недовольству, и тогда начались бунты.

31 марта 1990 года полиция блокировала демонстрацию протеста на Трафальгарской площади. В считаные минуты покатилась волна насилия. Страна наблюдала, как конная полиция атакует демонстрантов, и нисколько не сочувствовала стражам порядка. Тэтчер обвинила во всем «марксистов», марксисты — анархистов; за протестным движением в целом стояли тенденции силового решения конфликтов. Симпатии самой Тэтчер были очевидны: при виде разбитых витрин и перевернутых автомобилей она воскликнула: «О, бедные владельцы!»

После ее прогремевшего «нет, нет, нет» отношение народа к Тэтчер поменялось. Ее все чаще воспринимали как слетевшую с катушек и склонную к тирании правительницу. Spitting image изображали ее в образе Нерона или Калигулы, с закатившимися глазами и скрипкой в руках. Ни сумасшедшей, ни даже заблудшей она не была — только зашоренной. Однако, уволив больше министров, чем любой другой премьер в истории Британии, она осталась одна. Подушный налог рассорил ее со своим народом, а позиция в отношении Европы — со своей партией. Уайтлоу утратил дееспособность в результате инсульта, Теббит ушел в отставку, чтобы ухаживать за женой, и Тэтчер потеряла обоих своих защитников — сторожевого пса и ангела-хранителя. Как многие другие министры до и после него, Хау покинул кабинет тогда, когда оставалось сравнительно мало что покидать. С его точки зрения, капитан намеревался затопить судно. Достойный повод для мятежа.

56

Занавес опускается

В первом туре голосования за место руководителя партии Тэтчер набрала большинство и перед камерами выразила почти елейное удовлетворение. Однако то был фарс, и все это знали: ее большинства может не хватить на второй тур. Проголосуй всего два сторонника Хезелтайна по-другому, и она одержала бы безоговорочную победу, а так результат второго тура предсказать невозможно. Хезелтайну недоставало популярности для победы, но тот факт, что он проиграл самую малость, не сулил Тэтчер ничего хорошего. Один за другим премьера навестили все ее министры. И никто не гарантировал лояльности своих коллег.

22 ноября, в четверг, Тэтчер объявила о своей отставке. Теббит назовет Хезелтайна «серийным наемным убийцей консерваторов». Не вполне подходящий образ — наемники обычно работают на других. В палате общин Тэтчер встретили размахиванием бюллетеней. Когда оппозиция загнала ее в угол вопросами о предательстве коллег-консерваторов, она выступила в защиту своей партии. Однако в близком кругу видели, что ей очень горько. Алан Кларк, истинно верующий адепт ее политики, попытался направить мысли Тэтчер на славные свершения в прошлом, однако это не отвлекло от мрачных мыслей. Народ не особенно скорбел, а вот служащие Даунинг-стрит открыто плакали, вручая ей на память серебряный чайник. «Какой полезный подарок», — сказала она (и это весьма характерный для нее ответ). Камера, направленная на премьерский лимузин, поймала момент, где она сидит, подавшись вперед, со слезами на глазах и закусив губу.

Идеи Тэтчер пропускались через фильтры более мягкие, чем ее собственные, но стоило ей выразить свои мысли без прикрас и сценариев, как получалось нечто противоречивое и нестройное. А к концу правления, когда она говорила «от себя», ее слова шли вразрез даже с политикой ее кабинета. Солсбери, Дизраэли, Болдуин и сам сэр Роберт Уолпол — никто из них так не жаждал перекроить нацию по своим меркам. Уже за одну эту попытку народ с трудом мог простить Тэтчер. Затем надо учесть те три миллиона человек, которые потеряли работу в ходе ее борьбы с инфляцией; молот, обрушившийся на шахтерские местечки; разрушение власти профсоюзов; приписываемое ей мещанство; слабость к напыщенной риторике; а еще разделяемое ее коллегами и народом предположение, что она не умеет слушать.

С точки зрения самой Тэтчер, она не положила конец послевоенному урегулированию, а просто перенесла его границы до пределов целесообразности. И разумеется, она не превратила Британию в копию США, как полагали некоторые. В 1979 году Тэтчер возглавила страну со смешанной экономикой, и смешанную же экономику она оставила в наследство преемникам, хотя баланс и сместился в сторону частного сектора. Однако она действительно обеспечила некую своеобразную стабильность и уверенность в будущем — в материальной инфраструктуре, в акциях и инвестициях, в перспективе благополучия, которое можно передать потомкам. Возможно, ей хотелось бы, чтобы Сити проявлял поменьше корысти, британская культура — поменьше жажды удовольствий, а народ — поменьше упрямства, но уж такие вывелись птенцы. Когда Кингсли Эмис сообщил своей героине, что в его последней книге говорится о захвате власти в Британии коммунистами, Тэтчер посоветовала ему «сменить хрустальный шар для предсказаний». И она действительно оказалась лучшей провидицей. При этом, хотя она и поспособствовала прекращению холодной войны, многие считали, что ей не особенно хотелось мирного урегулирования. Она так и не смогла приспособиться к новому миру без красной угрозы. Последняя столь долго служила врагом, что Тэтчер с трудом идентифицировала новых врагов, если только они не имели связей со старыми.

Покинув Даунинг-стрит, «железная леди» канула в политическое забвение. Однако она безусловно могла утешать себя мыслью, что Джон Мейджор, провозглашенный дофин, продолжит ее работу. Он обошел и Хезелтайна, и Дугласа Херда. «Парнишка из Брикстона», обаятельный, непритязательный, но хваткий, — «это золото, просто золото», уверяла она других. Пусть ему недостает твердости убеждений, пусть он кажется слишком прагматичным в вопросах отношений с Европой, он все равно — «один из нас».

* * *

Все считали само собой разумеющимся, что Джон Мейджор унаследует вместе с должностью и концептуальное видение Тэтчер, — все, кроме самого Мейджора. Несмотря на всю свою наружную податливость, он твердо намеревался стать реальным лидером. Различий в стиле и манере общаться насчитывался легион, одни тоньше других. Тэтчер можно назвать последней из по-настоящему «английских» премьер-министров XX века. Для своих детей она искала не просто няню, а «английскую няню». Это чувство «английскости» в том числе диктовало ее подход к кельтским народам. Джон Мейджор, родившийся в Лондоне, ощущал себя англичанином постольку-поскольку, и его кругозор сформировался скорее под влиянием мегаполиса, столицы, чем вследствие принадлежности к какой-то национальности. «Что может предложить Консервативная партия брикстонскому парнишке из рабочего класса? Пост премьер-министра» — под таким лозунгом прошли выборы 1992 года. Искусный заход, хоть и не вполне честный. Отец Мейджора был бизнесменом, производил самый английский из товаров — садовые украшения, а мать работала артисткой мюзик-холла. Благополучие Мейджоров пошатнулось, когда начались сложности с бизнесом, и семье пришлось переехать в съемную квартиру. Несмотря на более поздние утверждения, будущий премьер происходил скорее из низов среднего класса, чем из рабочей среды, и при этом не отличался прилежанием, обычно характерным для этого слоя. Он окончил школу всего с тремя «О»[127] и чувством глубокого стыда, что подвел родителей.

Но с тех пор, как его избрали в парламент, дела Мейджора пошли в гору поразительно быстро. Он стал премьером после всего двух лет в кабинете, где исполнял обязанности министра иностранных дел и канцлера казначейства. Этот выдающийся взлет оказался палкой о двух концах: у нового главы правительства было совсем мало опыта и почти никаких внятных политических убеждений. Однако его сильные черты уже проявились со всей очевидностью. Другие политики обращают внимание на тех, кто может быть им полезен, а Мейджор с непринужденной теплотой общался абсолютно со всеми. Если уж на то пошло, он куда больше внимания уделял простым людям и, похоже, с большим удовольствием болтал с пожилыми матерями или женами персонала. К тому же он прославился своей почти фотографической памятью на имена и лица и таким вниманием к деталям, которое впечатляло всех, кто провел с ним даже немного времени. И хорошо, что он уже создал себе репутацию человека, сглаживающего острые углы, потому что возглавленный им клан был раздроблен и кровожаден. Прекрасно понимая расклад, он почти поровну поделил кабинет, предоставив половину министерских кресел левому крылу партии, а половину — правому. Его-то администрация будет кабинетом «в лучшем виде», как выразился один из бывших министров.

«Флагман» тэтчеризма, подушный налог, выявил упертое доктринерство Тэтчер, и, как считали в народе, в итоге погубил ее. Даже если оставить в стороне дурную славу, его неработоспособность сравнялась с его непопулярностью. Промыслительно, что именно Майклу Хезелтайну выпало избавить находящийся при смерти «общинный сбор» от лишних страданий. Он заменил его на сравнительно безобидный «муниципальный налог», который мы до сих пор и платим. Подушный налог просуществовал меньше года, причем на его введение и отмену потратили около 1,5 миллиарда фунтов стерлингов. Эксперимент дорого стоил и в других отношениях. Целое поколение понадобится Шотландии, чтобы оправиться от последствий консервативных инициатив.

Но прежде чем заняться внутренними делами, прирожденному пацифисту Джону Мейджору пришлось оказаться в роли лидера, ведущего страну к войне. В предшествующие годы разразился кризис в Персидском заливе. Воинственный глава Ирака Саддам Хуссейн вторгся в Кувейт, сверг кувейтского эмира и перенаправил потоки нефти в Ирак. Конфликт произошел на последней стадии холодной войны, и у президента Буша имелись свои причины для скорейшего его разрешения. Международное сообщество выступало на стороне Соединенных Штатов, и Британия, как ключевой союзник США, едва ли могла плестись в хвосте.

Буш пригласил Мейджора в Кемп-Дэвид. Жест трактовался как семейная, а не только военная встреча, но мало кто сомневался в истинных ее целях. Президент счел за лучшее немедленно обратиться к главному вопросу: от Ирака потребовали вывести войска до четверга, 2 ноября 1990-го, но глава США не питал иллюзий относительно выполнения этих условий. Дипломатические методы по-прежнему задействованы, но, добавил он, «Джон, если все это не сработает, нам придется отправить свои войска в бой». Мейджор согласился. Соединенные Штаты могут рассчитывать на поддержку своего союзника, и премьер четко дал понять, что в консультациях с кабинетом и парламентом необходимости нет. Как и Тэтчер, Мейджор ожидал войны; в отличие от нее, он не находил в этом удовольствия. Он так хорошо скрыл свои личные чувства, что президент увидел только полную и чистосердечную поддержку. Остаток встречи прошел в неформальной и дружеской атмосфере. Мейджор на контрасте с предшественницей общался в более открытой и непринужденной манере и тем самым снискал симпатии президента.

Саддам действительно не проявил склонности к компромиссам. Назначенный день приближался, война становилась неизбежной. 16 января начались воздушные налеты, в основном силами американских ВВС, ставивших целью уничтожение как минимум половины воздушных сил противника. Наступательную операцию назвали «Буря в пустыне». Прежде чем отправить солдат на возможную смерть, Мейджор захотел побеседовать с ними лично. Ему нечем было похвастать в плане военного опыта, он вообще не служил в армии. Тем больше причин, рассудил он, поговорить с ними и — что гораздо важнее — послушать. При встрече с солдатами он быстро понял, что больше всего их беспокоит неопределенность. Когда Мейджор сообщил им, что, вероятнее всего, их отправят на войну, он увидел ощутимое облегчение. Несмотря на отсутствие военного опыта, премьер находился в своей стихии. Солдаты оценили его открытость и добродушие. Самого Мейджора больше всего поразила молодость военнослужащих: ведь эти бойцы, размышлял он, не старше его детей.

Он заверил войска, что за ними — вся страна. Частично так и было, но для молодых людей возрастом около 20 лет, вскормленных прогрессивным и даже пацифистским образованием, эта война велась не ради обуздания агрессии, а ради продолжения поставок нефти. Однако если выражения протеста были минимальны и, в общем, непопулярны (известно, что некоторые студенты подвергались нападкам), они тем не менее создали прецедент, который в дальнейшем реализуется в гораздо больших масштабах. Войну как таковую выиграли к весне. В качестве военного лидера Мейджор получил подтверждение правильности своих действий. И теперь ему предстояла борьба совсем иного рода, которой он очень не хотел придавать характер конфликта.

* * *

В 1991 году делегации стран Западной Европы встретились в Маастрихте, чтобы определить направление движения европейского проекта. Мейджор заявлял, что он не является ни еврофилом, ни евроскептиком, однако на посту канцлера открыто выступал за присоединение Британии к ERM. Именно в Маастрихте «нити» теории, экономической целесообразности и политической необходимости сплелись в единое полотно — Европейское экономическое сообщество превратилось в Европейский союз. Мейджор представлял более молодое и энергичное поколение, и эти качества, а еще упорство позволили ему настоять на включении двух ценных «несогласных» пунктов в финальный документ. Британия не обязана была пока принимать Социальную хартию, где фиксировались минимальная заработная плата и максимальная рабочая неделя, а также вступать — в обозримом будущем — в валютный союз. Критики тут же заметили, что эти пункты, будто бы подтверждающие могущество Британии, лишали ее определенной доли влияния в ЕС, при этом не останавливая федералистского наступления. Нельзя сказать, чтобы договор вызвал массу энтузиазма среди англичан, однако он имел последствия, выпущенные из виду в угаре идеологических препирательств. Закон о единой Европе 1987 года превратил Общий рынок в Единый рынок; встреча в Маастрихте не оставила сомнений, что впереди ждет нечто всеобъемлющее.

57

Падение фунта стерлингов

Журналист Саймон Хеффер имел смелость заявить, будто «в Маастрихте не свершилось ничего, чтобы удержать Британию вне конвейерной ленты, ползущей к федерализму; скорее наоборот». Возможно, он преувеличивал, но никто не сомневался, что, выторговав некоторые уступки, правительство Мейджора косвенным образом само шло на уступки. Британия — лишь камень в волнах федералистского прилива, и у нее нет власти повернуть воду вспять. Когда премьер-министр представил договор палате общин, он, в общем, признал это, пусть даже случайно обмолвившись: «Этот договор сохраняет и отстаивает наши государственные интересы. И отстаивает интересы Европы как единого целого. Он открывает новые возможности сотрудничества в Европе… Это хорошее соглашение для Европы и хорошее соглашение для Соединенного Королевства. Я рекомендую его палате общин».

С точки зрения умеренных депутатов, тихая настойчивость преуспела там, где ничего не добилось твердое упрямство. Даже некоторые евроскептики порадовались, ну или, по крайней мере, почувствовали облегчение. Сама Тэтчер в основном придерживалась своих прошлых взглядов, хотя в частном письме к сэру Биллу Кэшу, видному евроскептику, выразила опасение, что взятое ЕС направление «противоречит британским интересам и разрушительно для нашей парламентской демократии». Континент, впрочем, не совсем разделял восторг или облегчение Англии. Многих раздражали отказные пункты, оставленные за Британией. Федеральная Европа — неизбежный пункт назначения, так зачем Британия настаивает на возможности пойти на попятную? Надо заметить, что в процессе переговоров чиновники Комиссии не скрывали своих намерений. Один из участников высказался так: «Становится утомительно тащить за собой Британию… мы можем забыть слово “федерализм”, если им так хочется, но…» Пауза была весьма красноречива. Пока же термин благоразумно заменили на более туманную и предпочтительную «субсидиарность».

Родовые муки договора начались уже на стадии парламентского комитета. Кроме Лейбористской партии, которая требовала убрать отказные пункты, правительство имело дело с недовольством в собственных рядах. На втором чтении документа двадцать два «маастрихтских бунтовщика» проголосовали против или воздержались. Сначала их лишили приглашений на парламентские заседания за чрезмерную прямоту (или дерзость), потом опять вернули, чему мало кто из них удивился. Мейджор проявлял великодушие, а они расценили это как слабость. Переговоры все тянулись и тянулись, бунтовщики вносили все новые и новые поправки. Когда замаячила перспектива провала, казалось, помогут только выборы, но вместо того, чтобы вынести вопрос на рассмотрение народа, Мейджор вынес его в парламент. Перед палатой общин поставили вопрос о доверии премьер-министру, и Мейджор получил свой мандат. Таким образом, после двух лет волокиты и пререканий Маастрихтский договор был ратифицирован 20 июля 1993 года с перевесом в 40 голосов.

Сейчас легко забыть об относительной молодости движения евроскептиков. В отличие от Эноха Пауэлла или Тони Бенна, которые разделяли радикальную и непоколебимую враждебность по отношению к европейскому проекту, евроскептики попросту придерживались тэтчеризма: они хотели, чтобы Британия осталась в сообществе, но как в ассоциации свободной торговли, а не в качестве составной части единого политического организма. Любое желание «освободить» Британию от Европы исходило от крайне левых или крайне правых. «Края» теперь расширились, и голоса оттуда зазвучали громче. Договор приняли в гнетущей, полной раздражения атмосфере. Спустя всего несколько месяцев после Маастрихта магнат Джеймс Голдсмит основал Партию референдума. Официальной ее целью значилось проведение референдума по вопросу о продолжении пребывания Британии в ЕС, но многие увидели здесь только возрождающийся национализм. А в 1994-м появилась Независимая партия Соединенного Королевства (United Kingdom Independence Party, UKIP) с похожей официальной программой — вывести страну из ЕС. Обе в то время рассматривались скорее как блажь, чем как партии, но они хотя бы соблюдали «респектабельность», открещиваясь от принципов и дел крайне правых.

А вот в начале 1990-х появились совсем другие группы. На углах улиц и в телефонных будках кто-то раскидывал флаеры с изображением черепа в фашистском шлеме с призывами к насилию против «Врага». В лексикон пробрались никогда ранее не звучавшие названия. Combat 18 открыто озвучивала террористические устремления. Британская национальная партия, их первый патрон, оказалась для них слишком мягкой. «Раса, а не нация», — провозглашали они. Были еще загадочные «Белые волки», охотно бравшие на себя ответственность за любые убийства представителей национальных меньшинств. Лига св. Георгия умиротворяющим, но коварным голосом проповедовала крайний национализм; как-то раз ее представители вслух простили Джеймсу Голдсмиту его еврейское происхождение, оговорившись, что «это все не его вина». Однако ксенофобия в Британии редко носила воинствующий характер, и вскоре эти группы захлебнулись собственной желчью.

Перед выборами 1992 года прошла долгая и лишь периодически оптимистичная кампания консерваторов. Страна все еще переживала экономический спад и, возможно, многим не хватало в Мейджоре неистовства и уверенности Тэтчер. Нил Киннок пользовался большой симпатией и за счет природной яркости зачастую одерживал верх над Мейджором в палате общин. Кроме того, консерваторы уже находились у власти тринадцать лет. В день выборов среди тори царило скорее подавленное настроение. Только Мейджор выглядел бодро, снова заняв свое депутатское место от Хантингдона. И только поздно ночью стало понятно, что произошло чудо: консерваторы выиграли, и с величайшим когда-либо зафиксированным отрывом. При этом 14 миллионов голосов дали всего 21 дополнительное место в парламенте. Тори подтвердили свое право формировать правительство, но их слишком маленькое большинство не позволяло развернуться в полную силу.

Нил Киннок, которого так часто ругали «валлийским пустобрехом», с достоинством ушел с поста лидера партии — при всех его достижениях, партия дважды провалилась на выборах. Он, как и Тэтчер, любил громкие слова. Его послание к тем, кто будет жить в консервативном мире, было недвусмысленным: «Не будьте старыми, не будьте больными, не будьте обычными, не будьте бедными, не будьте безработными». Выборы 1992 года стали водоразделом в истории Лейбористской партии. Киннок одновременно выполнял функции подстрекателя и миротворца, левацкого громилы и хитроумного государственного деятеля, но разделить этот путь со своей партией он так и не смог.

Его преемник Джон Смит по убеждениям принадлежал к модернизаторам, хотя в период, когда решающую роль играли поверхностные соображения, впечатления такого не производил. Круглая голова, очки, редеющая шевелюра — он скорее напоминал угрюмого профсоюзного лидера старой школы. Однако за этой скучной внешностью таился быстрый ум, тонкое чувство юмора и глубокое чувство социальной справедливости. Впрочем, суждения его не всегда были последовательны. Пока страну и Сити все еще лихорадило после Черной среды, он выступил с нападками, которые звучали бы более убедительно, не поддержи он в свое время идею присоединения к ERM.

Британия присоединилась к ERM в последние дни пребывания на посту премьер-министра Маргарет Тэтчер. С тех пор все вроде бы говорило о том, что это благотворный шаг. Найджел Лоусон настаивал на привязке британских кредитных ставок к немецким. Тэтчер сомневалась, но когда Мейджор объявил себя сторонником Лоусона, ей ничего не оставалось, кроме как согласиться. Фунт стерлингов, предписала «железная леди», следует «прикрепить» к немецкой марке на уровне 2,95. Когда Мейджор, в то время канцлер казначейства, сообщил о решении своему коллеге в Германии, тот ответил, что оно вообще не в компетенции премьер-министра. Правила ЕС предусматривали обсуждение и согласование вопроса. Однако это, конечно, плохо сочеталось со стилем Тэтчер, и привязка осталась. Не особенно благоприятное начало, и, как покажут события, не самый мудрый шаг.

* * *

Присоединение к ERM, рассматриваемое Мейджором и другими как панацея от инфляции, к 1992 году никак не посодействовало преодолению экономического спада конца 1980-х. Если уж на то пошло, спад только усилился. Миллион человек потеряли работу. Появился новый и злобный штамм вируса бедности, поражающий ранее состоятельных, а с ним пришло и новое понятие — «отрицательный актив»: дома внезапно становились дешевле, чем ипотека, взятая на их покупку. Более того, высокая процентная ставка, навязанная Британии, отбросила страну обратно в несчастливые 1970-е; британский экспорт снова стал неконкурентоспособным. При этом инфляцию таки удалось обуздать, как и предрекал Мейджор. Однако даже и тут нашлось место недовольству. На ужине, устроенном редактором Sunday Times Эндрю Нейлом, Мейджор радостно праздновал свой триумф как премьер-министра, устранившего угрозу инфляции. В этом месте один из присутствовавших журналистов спросил: «Какой толк в низкой инфляции, если экономика даже не на коленях, а на лопатках?» В той или иной формулировке вопрос будет неоднократно повторяться в ближайшие месяцы.

На континенте в тихих стенах Бундесбанка тоже начали вызревать неприятности. Восточная Германия теперь входила в западную «епархию», но это приобретение становилось все более дорогостоящим. Бундесбанк не зависел от немецкого государства и мог принимать решения на свое усмотрение. Летом 1992 года он поднял кредитную ставку. Гельмут Шлезингер, президент Бундесбанка, считал, что обязан действовать «на благо своей страны». Это мгновенно отразилось на Британии. Высокие проценты по кредитам ударили по рынку недвижимости, и знаки «продается» начали появляться повсюду как сорная трава. К концу лета валютные брокеры массово продавали фунты и скупали немецкие марки; в результате фунт упал до нижней границы, установленной правилами ERM. И снова британский министр финансов оказался перед лицом несовместимых приоритетов, но, невзирая на личные сомнения, Норман Ламонт публично опроверг обе вероятности — и девальвации, и выхода из системы.

Канцлер Германии Гельмут Коль отправил Мейджору письмо, в котором отметил, что тоже желал бы понижения ставок у себя в стране. Мейджор воспрянул духом. Ламонт оптимизма не разделял. Во время встречи национальных и ЕС министров финансов в Бате Ламонта встретили протестующие с требованиями выхода Британии из ERM. Ни он, ни его европейские коллеги не чувствовали твердой почвы под ногами. Предстояло многое обсудить, в том числе — уязвимое положение некоторых национальных валют в ЕС. При этом континентальные делегации ожидали теплой сердечной встречи, на которой, возможно, и поднимут деликатные вопросы, но уж точно не будут из-за них ссориться. Ламонт же застрял в отчаянной ситуации, что отнюдь не располагало к дипломатичности. Министр финансов Франции вспоминал, что британский коллега задавал вопросы «без всякого вступления и заключения: быстро, жестко, резко». Четыре раза Ламонт спрашивал Шлезингера, понизит ли тот процентную ставку. Шлезингер, будучи важной финансовой персоной, не привык, чтобы ему выговаривали, как провинившемуся поваренку. Он так вспоминал встречу: «Нельзя, чтобы с тобой обращались как с подчиненным… нельзя этого допускать. Я подумал, “он не хозяин мне… я должен немедленно прекратить это”». Очевидно оскорбленный, он переключился на баварский диалект и, обращаясь к немецкому министру финансов Вайгелю, сказал: «Думаю, мне лучше уйти». Вайгель еле-еле смог удержать его от демонстративного ухода. Ламонт остался с пустыми руками.

Дальше было только хуже. 11 сентября в Риме рухнула поставленная под угрозу лира. В телефонном разговоре с Джоном Мейджором добродушный и открытый премьер-министр Италии Джулиано Амато передал своему британскому коллеге леденящее кровь послание: как только трейдеры покончат с нами, они придут к вам. Однако Мейджор отказался девальвировать валюту, а заодно отверг любое предположение о выходе страны из ERM. Он был уверен, что его политика переживет это. Из Германии донеслись вести о легком послаблении: Шлезингер предложил понизить ставку, если неустойчивые валюты «перестроятся». Для Мейджора условия звучали неприемлемо. Италия очутилась в безвыходном положении, и лира девальвировалась на 7 %. Уж конечно, немцам этого хватит? В ответ они получили символическое снижение процентной ставки на 0,3 %. Европейская солидарность трещала по швам с каждой проходящей неделей. Несмотря на все публичные уверения Мейджора и Ламонта, банки, пенсионные фонды и международные компании не сомневались, что фунт обесценится. Результатом явилось одно из тех самосбывающихся пророчеств, которые преследуют международные финансы — мир, где восприятие зачастую становится единственной реальностью.

Возможно, у Шлезингера все еще саднила рана, нанесенная Ламонтом; а может, он просто ставил интересы своей страны превыше всего. Однако, когда во вторник 15 сентября в интервью он предложил девальвировать фунт вместе с лирой, это вызвало целую бурю. Позже Шлезингер возражал, дескать, его ремарка не равнялась официальному заявлению, но это уже не имело значения. В среду 16 сентября утренняя заря едва дала дорогу восходящему светилу, а все уже набросились на стерлинг. Джордж Сорос, один из самых жадных хищников, так формулировал свои ощущения: «Бундесбанк подстегивает спекулянтов». Банк Англии от отчаяния вступил в драку, скупая фунты в колоссальных масштабах, но в считаные минуты потери составили один миллиард. Лопата вгрызалась все глубже в государственные деньги. Банк должен был поднять ставку — с Мейджором согласовали 12 %. Может быть, у него не было выбора, может, его сбили с панталыку присутствовавшие в Адмиралти-хаус[128] Херд, Кларк и Хезелтайн — все убежденные еврофилы. Демарш со ставкой не обманул спекулянтов, увидевших в нем исключительно шаг отчаяния, и продажи еще увеличились. Шофер Кеннета Кларка выразил мысли многих людей, когда тихо произнес в присутствии шефа: «Это не сработало, сэр». Политики, выключенные из событий, застряли в трагикомической ситуации и знали меньше, «чем любой человек в Соединенном Королевстве».

Эдди Джордж, управляющий Банком Англии, осознал, что «игра проиграна». Британии надо выходить из ERM. И снова премьер созвал «крупных зверей» — Херда, Кларка и Хезелтайна. Ламонт отчаянно призывал к выходу, но остальные обыграли его. И процентная ставка взвилась снова — до 15 %. Не сработало в первый раз, так, ясное дело, надо попытаться снова — и поусерднее. Премьер-министр поставил на кон свою репутацию и теперь не мог отступить. После ничтожного подъема фунт снова скатился вниз. Ко второй половине дня Банк Англии потратил уже 15 миллиардов на защиту национальной валюты. За кулисами премьер-министр наконец уступил. В 4 часа пополудни на всех этажах биржи внезапно наступила тишина — пришли новости, что банк не будет больше удерживать фунт стерлингов. Молчание, вспоминал один брокер, длилось, может быть, три секунды, а затем разразился триумфальный вопль. Словно желая порадовать публику одним последним пышным зрелищем, фунт пробил дно ERM. Как выразился один трейдер, «такое странное было чувство обалдения… что рынки могут накинуться на центральный банк и победить». Открытая конкуренция обернулась против своей кормилицы.

В 7:30 вечера 16 сентября 1992 года, навсегда вошедшего в историю как Черная среда, Норман Ламонт объявил о выходе Британии из ERM. Предполагается, что мера временная, произнес он перед камерами, и ее отменят, как только ситуация «уляжется». Премьер-министр в течение всей неразберихи оставался сверхъестественно спокойным, но в конце и он сорвался. Мейджор пожелал провести беседу с Флит-стрит, уверить главных редакторов, что все хорошо, и спросить, как они собираются освещать этот день, но пустить им пыль в глаза оказалось так же трудно, как обмануть спекулянтов. Келвин Макензи из Sun сердечно сообщил главе правительства, что у него «на столе стоит большое ведро дерьма… и я намереваюсь целиком вылить его на вас». Мейджор достаточно быстро овладел собой, чтобы шутливо парировать: «Ну, вы остряк!»

Чувство коллективной ответственности заставило Ламонта остаться, но через девять месяцев он все-таки ушел в отставку. Несмотря на все его официальные заявления, он никогда не верил в идею членства Британии в ERM. Он с горечью вспоминал вмешательство Хезелтайна, Херда и Кларка и никак не мог уразуметь, зачем премьер-министр проводил так много времени взаперти с «крупными зверями»-еврофилами в то самое время, когда, по его выражению, «мы истекали кровью». Мейджор, в свою очередь, настаивал, что кризис касался не только экономики, но и политики, и другие министры имели право высказаться. Сами же «звери» полагали себя «докторами, которых вызвали, чтобы наблюдать за смертью пациента». В самом деле, готового козла отпущения за Черную среду не нашлось: никто не мог предугадать, с какой прытью и ловкостью набросятся рынки на раненый фунт.

Когда-то Лоусон и Мейджор согласились «привязать» фунт стерлингов к немецкой марке, а безумие этой затеи стало очевидным гораздо позже. Сквозь издевательскую риторику и возмущенный патриотизм евроскептиков проглядывало ликование (Черную среду переименовали в Белую). Их пророчества оправдались, причем руками их же оппонентов в Европе. Ибо среди грохота ударов и контрударов особое внимание привлекли тихие слова Шлезингера, обращенные к Вайгелю: «Помните, в 1948 году у нас не было ничего, и посмотрите, что у нас есть теперь. Мы добились этого, придерживаясь своей политической линии. Не следует сейчас давать слабину». Сама Тэтчер нарушила долгое молчание и озвучила полное согласие с этой мыслью. «Я не виню немцев, — сказала она 8 октября. — Они управлялись с новой валютой именно так, как должны были делать мы. Они думают перво-наперво о своей стране». Таким образом, вопреки всем дружеским клятвам и призывам к солидарности, самая страстная еврофильская нация на континенте продемонстрировала, что в случае необходимости поставит свои интересы выше интересов Европейского союза. Так тому и быть, — задумчиво согласились евроскептики. Возможно, надо последовать их примеру.

58

Год, повернувшийся задом

«Не существует такой вещи, как мейджоризм», — презрительно сказала Тэтчер в одном интервью, но колкость была несправедлива. Мейджор не годился в революционеры, но время и не требовало такой фигуры. После выхода из ERM, «катастрофы», от которой сама экономика оправилась вполне легко, осталось чувство, что Консервативной партии неплохо бы сделать какие-то вливания в застоявшуюся кровь, — и Мейджор сделал. 8 октября 1993 года на партийном съезде в Блэкпуле он произнес речь, где максимально сжато и точно выразил свой взгляд на мир.

Старые ценности — добрососедство, приличия, любезность — по-прежнему живы и по-прежнему лучшее, что есть в Британии. Они не изменились, и при этом люди почему-то стесняются их. Настало время вернуться к тем старым стержневым ценностям, время возвратиться к основам, к самодисциплине и уважению к закону, пора брать в расчет интересы окружающих и принимать на себя ответственность за себя и свою семью, не сваливая это на других или государство.

Это было бы неприемлемо само по себе, но Мейджор к тому же не предвидел реакции прессы. Со стороны любого правительства опрометчиво вставать в позу морального охранителя, но здесь таилась еще большая опасность. И как бы Мейджор ни отрицал это, речь «Назад к основам» быстро истолковали как призыв к некой мощной, хотя и туманной идее викторианской сексуальной добропорядочности. К несчастью, в 1993 году страна пала жертвой того, что Маколей называл «одним из ее периодических приступов высокой нравственности». В данном случае объектом нападок стала предположительная безалаберность матерей-одиночек. Тяготеющие к правому крылу члены правительства открыто раздували негодование, вызывая в памяти викторианское разделение бедных на «достойных» и «недостойных». Партия, провозгласившая себя твердыней моральных устоев, созрела для потрясений.

Истерию развязали News of the World. Выяснилось, что Дэвид Меллор, близкий союзник премьер-министра, состоит в любовных отношениях с актрисой Антонией де Санча. Пирс Морган, тогда редактор издания, предположил, что, «вероятно, каждый член парламента от консерваторов замешан в каких-нибудь сексуальных шашнях». Так и оказалось. В январе 1994 года не проходило и дня, чтобы с какого-нибудь тори не сбросили маску. Один из пропагандистов кампании «Назад к основам» Тим Йео, как выяснилось, стал отцом внебрачного ребенка. Это была, если использовать самый популярный эвфемизм того времени, особенно непростительная «ошибка суждения». Однако не все прегрешения относились к области секса. На самом деле именно большое количество скандалов, связанных с финансовыми злоупотреблениями, донесло до Мейджора тревожную правду: пресса ополчилась против него. Газета Daily Telegraph, ранее самый надежный союзник тори, сочувствовала Меллору не больше, чем в свое время Ламонту. «Это не дело прессы — защищать семью мистера Меллора, — язвительно замечал автор одной передовицы, — это дело мистера Меллора».

* * *

1993 год оказался неудачным во многих отношениях. Шахтеры вроде бы успешно выступили против очередной серии закрытия шахт, но шахты все равно закрыли. Порядочность правительства стояла под вопросом. Горечи добавляло и то, что закрыли как раз те шахты, где продолжали работать горняки во время забастовки 1984 года, за что их лично превозносила Тэтчер. Сама Тэтчер клялась, что никогда не допустила бы подобного предательства.

Но если 1993-й испытывал на прочность правительство, то предыдущий год оказался тяжелым для института, который до сих пор казался неуязвимым. В 1992 году принцесса Анна развелась с капитаном Марком Филлипсом, разошлись герцог и герцогиня Йоркские, Мейджор объявил в палате общин о разводе принца Чарльза и Дианы, а Виндзорский замок сильно пострадал при пожаре. К этим драматическим событиям можно добавить массу фотографий, диктофонных записей и телевизионных разоблачений, которые подрывали основы монархии. Ближе к концу года сама королева подытожила свои чувства в одной речи, завершающей светский прием. Это был, сказала она, annus horribilis[129].

Тори под руководством Мейджора урезали хлеб, но в смысле зрелищ оказались еще более скаредными. Перемены пришли в 1994 году. Англичане традиционно отвергали саму идею лотерей. Теперь же, после экономического спада, выгоды как для народа, так и для Консервативной партии казались очевидными. Все выглядело серым и неприглядным, и некоторая «встряска» могла бы, пожалуй, обеспечить немного столь необходимого веселья. А заодно доставить новый источник дохода — не преминули заметить критики начинания. 7 ноября Джон Мейджор торжественно открыл Национальную лотерею и таким образом ввел обычай, прежде считавшийся уделом этих непонятных жителей континента. Если лотерея до некоторой степени и была «скрытым налогом», то, по крайней мере, на вырученные деньги правительство обеспечивало деятелей искусства и науки — ну и тех счастливчиков, что выиграли.

* * *

В 1994 году начался последний виток широкомасштабной приватизации. Давно миновали те дни, когда железные дороги служили предметом гордости Британии. Система была суперсложной (в ущерб функциональности), техника — архаичной, сервис — безразличным. British Rail рассматривалась как последний великий национализированный левиафан, и его приватизацию превозносили как удар тэтчеризма по неэффективности и государственному планированию. Куда меньшую известность получил тот факт, что этот шаг частично диктовался указаниями ЕС. В результате появился запутанный набор частных компаний с разными обязанностями. Тогда люди сомневались, что приватизация пойдет на пользу железным дорогам; сомнения не развеяны и до сих пор. Многим казалось, что у Мейджора не получилось сделать это как следует.

Печальная ирония в том, что этот суперпримирительный человек возглавлял самый глубоко расколотый кабинет за все годы современности. Майкл Портилло вспоминал, как предложил Мейджору, что покинет правительство вместе с другими евроскептиками, если это поможет достичь единства. Он, пожалуй, мог бы сыграть и Хезелтайна (с Мейджором в роли Тэтчер), но отказался от такого поступка. Как бы то ни было, премьер-министр уверил Портилло, что ему никогда не грозит увольнение лично от него, Мейджора.

Репутация якобы всеведущих в экономике консерваторов была подмочена Черной средой, но отчаиваться не было оснований. Экономический спад закончился, и даже «тори-мерзость» (излюбленная фраза того периода) не слишком навредила партии. Потому что, в конце концов, какая альтернатива? Поколение, которое помнило 1970-е, все еще следило за политикой. Лейбористская партия, похоже, представляла интересы быстро исчезающей прослойки избирателей. Честолюбивый рабочий класс давно устроился под знаменем тэтчеризма, а материальное благополучие притупило его стремления к политическим переменам. Если где-то и назревала контрреволюция, ей следовало поискать рекрутов в другом месте.

59

Смиритесь или заткнитесь

На выборах 1983 года в округе Сэджфилд победил молодой юрист Энтони Блэр. Человек, который теперь прочно ассоциируется с обновлением Лейбористской партии, стал парламентарием как раз тогда, когда страна отвергла социалистическое направление. Как сравнительный новичок, Блэр считал, что у этой религии нет будущего, по крайней мере в Лейбористской партии Британии. Просто ругать тэтчеризм, полагал он, — бесплодная стратегия. Британцы трижды выбрали Тэтчер, даже если она не очень-то им нравилась, стало быть, что-то она точно делала правильно. В тэтчеризме следует разобраться, извлечь из него уроки и даже, если необходимо, копировать его. Партии нужны радикальные перемены, простой подрезки этим зарослям не хватит. Пока лейбористов возглавлял Джон Смит, Блэр изменил систему голосования профсоюзного блока, уйдя от принципа общего голосования фракции к принципу «один человек — один голос». Тэтчер деморализовала профсоюзы, демократизировав их; Блэр, демократизировав партию за счет профсоюзов, стремился оживить ее. Это был первый из мостов в прошлое, которым предстоит быть полностью разрушенными.

Джон Смит внезапно скончался 12 мая 1994 года от сердечного приступа. Одновременно прямолинейный и утонченный, прогрессивный и правый, он заслужил всеобщие славословия как «порядочный человек». В парламентских кругах этот ярлык склонны навешивать на кого-нибудь невлиятельного и нехаризматичного. Впрочем, его искренне оплакивали все. Кто же станет преемником? Один из трех претендентов, Джон Прескотт, необыкновенно ясно обрисовал выбор: «В Лейбористской партии всегда было социалистическое и социал-демократическое крыло. Я социалист. Тони Блэр с удовольствием причисляет себя к социал-демократам». Третьим кандидатом выступала Маргарет Бекетт, заместитель председателя партии и тоже левая, как Прескотт. Результат выборов привел думающих консерваторов в беспокойство: Тони Блэр выиграл, получив более половины голосов.

Начало 1990-х ждало его с распростертыми объятьями. Лозы Восточной Европы усохли пред лицом Нового Света, на смену пабам пришли винные бары, на смену государственной службе — политическая карьера, знаменитости стали «артистами», рекламщики — «креативщиками». Дошло до того, что правильное и неправильное превратилось в «подобающее» и «неподобающее». Эти любопытные словесные маневры шли по пятам за еще одним характерным для того времени явлением. «Политическую корректность» импортировали из Америки. Если ее не высмеивали, то на нее нападали, клеймя злокачественным и отупляющим «социальным фашизмом». Guardian выступала в ее защиту: мол, «нападают на нее в девять раз больше, чем используют». По сути, концепция выражала то, что Мартин Эмис[130] назвал «очень американской, очень благородной идеей — никто не должен стыдиться себя». Так «инвалиды» стали «людьми с ограниченными возможностями». Хотя само выражение подвергалось всяким сатирическим интерпретациям, идея, стоящая за ним, прижилась и расцвела. Консерваторам оказалось сложно адаптироваться к новой атмосфере. На местных выборах они собрали лишь 27 % голосов и потеряли треть мест, полученных в 1990 году.

Хотя прямая угроза партийному лидерству Мейджора еще не материализовалась, он понимал: его авторитет подрывают правые евроскептики. «Смиритесь или заткнитесь» — таково было его послание критикам. Однако за этим боевым кличем стоял все тот же примирительный импульс. Правых следовало умаслить. В одном интервью премьер-министр обрушился на попрошайничество и призвал общество сообщать полиции о случаях такового. Это вызвало взрыв негодования. Теневой министр жилищного хозяйства Джон Баттл утверждал, что, урезав пособия 16- и 17-летним, правительство спровоцировало рост бездомности среди молодежи. В «бесклассовом обществе» Мейджора возникли и другие проблемы. Николас Скотт, министр социального обеспечения и помощи инвалидам, признал, что поручил чиновникам разработать объемные поправки к Закону о гражданских правах. К тому же он затянул рассмотрение самого Закона, проговорив в палате больше часа. 29 мая во время протеста людей с ограниченными возможностями у Вестминстера несколько человек были арестованы. Несмотря на призывы к отставке, Скотт сохранил должность.

Что касается Европы, то часто повторяемый рефрен о том, что Британия будет «в самой сердцевине» континентальных дел, оказалось непросто реализовать на практике. В июне, во время встречи Совета на острове Корфу, Мейджор наложил вето на кандидатуру Жана Люка Деэна на пост председателя Еврокомиссии, объявив, что возражает против его «интервенционных» тенденций и против того, что Франция и Германия навязывают своего кандидата другим. Поскольку другие претенденты сняли свои кандидатуры, то этот жест широко интерпретировался как «бряцание оружием». Миттеран объявил: «У Великобритании есть своя концепция Европы, полностью противоречащая той, что придерживаются шесть изначальных государств-членов». Мало кто смог бы честно опровергнуть это наблюдение. Внутри страны этот шаг восприняли как очередное коленопреклонение перед евроскептиками партии. Выяснилось, что электорат не разделяет одержимость правительства всеми околоевропейскими вопросами. Выборы в Европарламент прошли поразительно скучно, явка составила около 36,4 %. В июле Мейджор решился на перестановки в кабинете. Среди прочих перемен он назначил еврофила Джереми Хэнли председателем партии, а евроскептика Майкла Портилло министром занятости.

Различные партийные «сексуальные шашни» вредили тори постольку, поскольку происходили на фоне кампании «Назад к основам»; другая же серия скандалов укладывается в слова «деньги за данные». Коррупция пятнала все, чем гордились британцы. Двух членов парламента лишили мандатов за взятку от журналиста Sunday Times, притворившегося бизнесменом. Позже в этом же году подобные обвинения предъявили Тиму Смиту и Нилу Гамильтону (Хамилтону). Для последнего борьба за обеление своего имени затянется особенно надолго, будет стоить многих ран и в конце концов обернется катастрофой.

Оставались и другие проблемы. Премьерство Мейджора отравляла Северная Ирландия, но теперь наконец-то наметилась перспектива разрешения вопроса. Джон Мейджор приветствовал заявление ИРА о том, что в полночь 31 августа 1994 года «последует полное прекращение боевых операций», но потребовал гарантий, «что намерения действительно предполагают постоянный отказ от насилия, то есть навечно». Правительство Соединенного Королевства неоднократно повторяло, что три месяца без актов насилия — необходимое подтверждение любых заявлений ИРА. Однако ИРА ни разу не удалось удержаться в этих рамках. В общем, абсурдные расхождения между словом и делом, между официальными заявлениями ИРА и непрекращающимися боевыми акциями привели многих к мысли, что правительственный подход вряд ли сулит успех. 19 сентября Мейджор сказал: ИРА «очень близки» к подтверждению, что их перемирие с открытой датой перерастет в постоянный мир. Во время визита в США Джерри Адамс, председатель Шинн Фейн, подрезал крылья едва оперившемуся оптимизму, отметив: «Никто из нас не поручится, что через два или три года, в случае, если причины конфликта не будут устранены, к власти в ИРА не придет какое-то другое руководство». А то, что мнения сторон насчет «причин» всерьез расходились, пока оставалось неразрешимым тупиком.

В сентябре премьер-министр произнес речь, где призвал к «воистину всенародным усилиям по созданию “антивандальной” культуры». В прессе это высказывание критиковали как попытку нанести ответный удар заявлению Тони Блэра, дескать, он будет «крут с преступностью и крут с причинами преступности», но критика цели не достигла. «Антивандальная» культура совершенно естественно вписывалась в мировоззрение Мейджора. Он понимал искушения бедности, но не допускал мысли, что перед ними невозможно устоять.

Начались протесты против Закона об уголовных преступлениях и общественном порядке. Весьма говорящая реакция на закон, который ограничивал протестные акции, правда, толку протестующие не добились. Тони Блэр был из тех заметных фигур, кто подписал закон. Big Issue, журнал, основанный бездомными для освещения проблемы бездомности, обратился к нему за разъяснениями. Лишь один луч света прорезал чад взаимных обвинений и безвыходных ситуаций — да и тот был небольшим символическим жестом. Королева посетила с визитом Россию — первый член семьи Виндзор, решившийся на это с 1917 года, однако герцог Эдинбургский не сопровождал ее (редкий случай отказа от выполнения своего долга). С его точки зрения, наследники большевиков оставались наследниками тех, кто убил его семью.

Во главу угла в этом десятилетии встали вопросы «окружающей среды». «Парниковый эффект» и антропогенное глобальное потепление обнаружили еще в конце 1980-х, но только в 1990-х они стали влиять на политику. Целью только что созданной Королевской комиссии по проблемам загрязнения окружающей среды значилось уменьшение загрязнения от выхлопных автомобильных газов.

В ноябре Джон Мейджор объявил, что в свете соблюденного испытательного срока могут начаться «предварительные переговоры» с лоялистами и Шинн Фейн. Дискуссия шла, а параллельно по-прежнему происходили разные инциденты. Так, Фейлима О’Хэмила, преподавателя Университета Центрального Ланкашира, приговорили к 25 годам заключения за планирование террористических атак ИРА на основной территории Соединенного Королевства. То была зима проблем. В декабре, после провального голосования в парламенте, правительство вынужденно отступило в вопросе о повышении НДС; вместо этого канцлер предложил поднять пошлины на алкоголь, табак, бензин и дизельное топливо.

Тем временем консерваторы потеряли избирательный округ Западный Дадли, и начались кровопролитные для них дополнительные выборы. Одним из спорных условий членства Британии в ЕС уже давно была общая рыболовная политика, а в январе 1995 года в палате общин вспыхнули дебаты по этому поводу. Ставился вопрос: почему страны, не имеющие исторических прав на Северное море, теперь могут рыбачить в нем? Это была открытая рана, но голосование все равно провели. Пока пост министра внутренних дел занимал Майкл Говард, число заключенных в тюрьмах выросло с 40 000 до 50 000. В тюрьме Уайтмур осужденные, при участии членов ИРА, предприняли попытку побега. Вдобавок Европейская комиссия по правам человека издала постановление, которое в случае одобрения ЕСПЧ забирало у министра внутренних дел полномочия определять срок пребывания в тюрьме для малолетних убийц.

Тем временем в Европе продолжался недовольный ропот. Мейджор заявил, что «Соединенное Королевство не будет участвовать во введении единой валюты в 1996–1997 годах, но, возможно, присоединится в 1999-м, если на то будут более веские основания, чем в Маастрихтском договоре». 16 февраля он заверил: «Мы сохраним наши контрольно-пропускные пункты». Совместный рамочный документ о Северной Ирландии наконец был согласован, при этом информация просочилась в прессу. Договор предполагал отказ республики от претензий на шесть графств, но ставил вопрос о некоем «северо-южном органе». Очередная недопобеда правительства — и дело, пожалуй, не в плохом руководстве, а в плохом расположении звезд.

60

Моральная пропасть

«Отвратительное пиршество мерзости», «незамутненный чистейший брутализм» — такие отзывы получила постановка пьесы «Подорванные» нового автора Сары Кейн в театре Royal Court в 1995 году. И автор, и худрук пришли в ужас от реакции прессы. Как ни крути, смотреть спектакль было непросто, но особой жесткостью по сравнению с остальным репертуаром Royal Court он не отличался. В этом свете «отвратительное пиршество мерзости» выглядело притянутым за уши преувеличением — и слегка подозрительным. Подозрения оправдались. Взрыв негодования, которым разразилась пресса, оказался всего лишь плодом плутовского заговора Флит-стрит. Театральные критики из разных газет встретились в антракте и договорились устроить этой пьесе succès de scandale[131]. Скандал привел к тому, к чему обычно и приводит скандал, — полному залу и длинным очередям в кассу.

«Подорванные» начинаются с романа между опустившимся, предающимся саморазрушению таблоидным журналистом средних лет и испуганной, заикающейся девушкой в возрасте около 20 с чем-то. Это черная комедия, но любое изложение сюжета — гадание на кофейной гуще: трудно сказать, что именно воспринимать в символическом смысле. В первом акте нам предлагают мучительное исследование изнасилования и, возможно, педофилии; во втором — гомоэротическую историю о насилии в мире мужчин. Сама Кейн говорила, что тематический переход от изнасилования к войне укладывается в простейшую логику.

Так в театр пришла удивительная новая волна, сравнимая с драмой кухонной раковины или восхождением Беккета, Стоппарда и Пинтера. Ее суть — в попытке показывать, а не представлять. Разрушение «четвертой стены» в викторианском театре сделало еще один шаг вперед, явно желая, чтобы мы почувствовали происходящее на сцене так, как Брехт и представить себе не мог. Диалоги стремились к лаконичности, персонажи — к самолюбованию, постановка — к неприкрытому насилию.

Многие последовали примеру Кейн, из них наибольшую известность получил Марк Равенхилл, чья пьеса «Шопинг и трах» рассматривала похожие материи через призму коммерциализации 1990-х. Это движение, во многом второстепенное, не вполне точно отражало состояние Англии того периода, но поразительным образом наводило на определенные мысли. Все более дискредитированная Консервативная партия доживала свои дни между обвинениями в «мерзости» и предполагаемой потерей авторитета в экономических вопросах.

Тэтчеризм пребывал «в упадке», но он оставил свой след, а Марк Равенхилл и Сара Кейн ответили на это пьесами, из которых торчали обломки моста, некогда перекинутого над моральной пропастью. Рисуемое ими насилие часто настолько экстремально, что практически невообразимо в реальной жизни. Более того, если эти драматурги знали о безысходной нищете муниципальных районов, или о войне, или о крайней бедности, ведущей к крайней порочности, то по их пьесам этого не скажешь. В конечном итоге не в этом они видели смысл.

В этот период осознаваемая цель радикального театра изменилась незаметно, но глубоко. Родившаяся в 1950–1960-х годах концепция театра, «меняющего общество», в годы Тэтчер уступила место концепции спектакля как продукта. Теперь же театр как двигатель перемен вновь ожил, но непонятно было, куда он, собственно, направляется. Острый шарм идеалу придавало утопическое убеждение в том, что люди искусства обладают могуществом пророков.

Жесткая грунтовка чисто политического театра была невозможна для драматургов 1990-х. Коммунизм провалился в моральном, политическом, военном и экономическом смысле. А его альтернатива теперь представала в равной степени бессмысленной и пустой. Вследствие этого новый театр 1990-х говорил о политике так, что драматурги 1960–1970-х ни за что не опознали бы здесь политическую дискуссию.

61

Перечень бед

В марте 1997 года Мейджор вынес на удивление тэтчеровский вердикт относительно будущего ERM. «Предвижу, что мы не присоединимся к [ERM], пока парламент продолжает существовать… Европа, возможно, будет вынуждена вернуться… к параллельным валютам». Правительство тем временем распродало оставшиеся 40 % в компаниях National Power и Powergen. Хотели также приватизировать Национальную почту, но народ слишком дорожил этим сокровищем, чтобы им разбрасываться.

Во многих аспектах успешное правительство словно кто-то жестоко сглазил или, на ваш вкус, милосердно развалил. Отдельное беспокойство вызывали «особые отношения» между Британией и Соединенными Штатами. Основным источником недоразумений служила Ирландия, что, наверное, было неизбежно. Мейджор и Клинтон столкнулись насчет визита Джерри Адамса в США. Мечту об особых отношениях можно было реализовывать при Рейгане и даже продвинуть вперед при Буше, но экспансивный Билл Клинтон и скромный Джон Мейджор не имели вообще ничего общего. Ключевой проблемой оставалось нежелание ИРА прямо обсуждать тотальное разоружение и роспуск боевого состава. Мейджор посетил США, где нашел президента скорее дружелюбным, нежели полезным.

29 апреля 1995 года лейбористы на специально созванном съезде проголосовали за восстановление пункта IV о необходимости тщательной национализации, но движение обновленной партии уже набирало обороты. В следующем месяце консерваторы потерпели самое сокрушительное поражение на местных выборах за всю послевоенную избирательную историю. 22 июня 1995 года Мейджор совершил эффектный жест (каковые он обычно приберегал для кризисов) и неожиданно ушел в отставку, чтобы провести новые выборы лидера тори и получить свежий мандат. Когда открылась вакансия, вызов ему бросил Джон Редвуд, видный правый и евроскептик. Однако слишком уж он напоминал вельможного сановника, несмотря на весь свой популизм. В итоге 4 июля в этом состязании победил Мейджор. Доверие к нему страны, может, и поколебалось, но партия стояла за него. Последовали новые перестановки в кабинете, хотя уверенности они никому не придали. Серия поражений на дополнительных выборах продолжилась — Литтлборо и Сэддлворт ушли к либеральным демократам.

Затем в Лутоне и Лидсе разнесся слух о том, что полицейские избили 13-летнего мальчика. Начались волнения. Досрочное освобождение рядового Ли Клегга, британского военнослужащего, отбывающего пожизненное заключение за расстрел 18-летнего католика, находившегося за рулем краденой машины, тоже привело к трехдневным демонстрациям. Стоит заметить, что правительство Мейджора, человека, чья миссия была — объединять, страдало от подобных инцидентов гораздо чаще, чем кабинет его предшественницы, демонстративно настроенной против консенсуса. В августе в Лондоне запустили операцию по борьбе с уличными грабежами «Орлиный глаз». По словам сэра Пола Кондона[132], который приписывал 70 % грабежей чернокожим, ожидалось, что в результате будет арестовано большое количество молодых людей с этим цветом кожи. Даже при самых благоприятных обстоятельствах такой шаг выглядел бы противоречивым, но обстоятельства отнюдь не были благоприятными. Память о смерти приехавшей с Ямайки Джой Гарднер[133], погибшей в процессе сопротивления депортации, все еще была свежа. Трем замешанным в истории офицерам вынесли оправдательный приговор — такой порядок вещей скоро станет привычным. В Бредфорде прошли акции протеста.

Тем временем продолжался вывод войск из Северной Ирландии; и снова ИРА проявила нежелание идти на дальнейшие уступки. При всех благих намерениях Мейджора многим казалось, что условия диктует республика. В сентябре правительство принялось «пересматривать» свое отношение к Европейской конвенции о правах человека. ЕСПЧ осудил расстрел трех членов ИРА в Гибралтаре, и вообще конвенция все больше раздражала евроскептиков в партии тори и страну как таковую. В целом положения документа рассматривались как гуманные и разумные, однако постоянные попытки переспорить и отодвинуть парламент вызывали массу вопросов.

Тем временем Алан Ховарт, член парламента от консерваторов, перешел в партию лейбористов, приводя в качестве причин сильные стороны Тони Блэра и «высокомерие власти», которое он считал эндемиком своей бывшей партии. Эмма Николсон последовала за ним позже, в 1995 году, с той разницей, что ушла к либерал-демократам. Эти случаи дезертирства породили сперва беспокойство, а со временем — страх.

* * *

В Англии внимание общества все больше поглощал феномен «туризма ради льгот», и тревога насчет заграничных бездельников легко вытеснила страхи по поводу надвигающегося господства ЕС. Высокий суд вынес решение против «льготных туристов»: местные власти не обязаны привечать уязвимых бездомных людей из других стран ЕС. Однако годом позже Апелляционный суд постановил, что муниципалитеты по закону должны обеспечить пищу и кров соискателям на статус беженца, утратившим право на социальные льготы. Речь королевы в ноябре содержала жесткие нападки на преступность и на нелегальных иммигрантов, и тут читалась прозрачная попытка задеть лейбористов и извратить их заявление о том, что они будут «круты с преступностью и круты с причинами преступности». Министр внутренних дел Майкл Говард представил на рассмотрение новые меры против липовых беженцев. И, словно напоминая электорату о той единственной области, где консерваторы по-прежнему пользовались популярностью, правительство снизило подоходный налог в бюджете этого года. Однако некоторые полтергейсты не желали покидать палату общин: по вопросу о стандартах общественной жизни правительство потерпело поражение с перевесом в 51 голос. Члены парламента теперь обязаны были декларировать доходы, полученные ими за консультационные услуги.

В декабре 1995 года на саммите в Мадриде ЕС объявил о введении евро. Британия снова оказалась в изоляции по вопросу мажоритарного голосования и полномочий Европарламента. Правительственное большинство в палате общин опять сократилось, разница свелась к трем депутатам, и дело Общей рыболовной политики было проиграно. Впрочем, на действия администрации это прямо не повлияло — тогда ее частые поражения в нижней палате уже не имели значения.

1996 год вроде бы принес небольшую передышку, ну или, по крайней мере, отвлек от прошлых проблем. В дебатах о системе образования наблюдатели заметили, что и Харриет Харман, и Тони Блэр, оба защитники общего среднего образования, отправили собственных детей в селективные (выбирающие учеников) и существующие на гранты школы. Такое случалось и раньше, но парламенту и народу напомнили, что партия рабочих вступила на весьма буржуазный путь развития.

В феврале был опубликован отчет Скотта, расследование дела «Оружие Ираку» — самое обширное в этой области. Правительству не стоило, говорилось в отчете, вводить парламент в заблуждение и скрывать от него поставки передового оружия в Ирак[134]. В оправдание таким действиям можно отметить, что Ирак лишь недавно перешел в разряд врагов, в отличие от тех дней, когда служил предполагаемым оборонительным рубежом от иранского экстремизма. Многие бы удивленно подняли брови, узнав о продаже оружия неустойчивому государству, с которым Британия совсем недавно воевала, но и только. Правительство же, похоже, намеревалось чинить препятствия расследованию на каждом шагу. Наконец, после яростной критики поведения кабинета, отчет устанавливал, что никакое британское оружие не достигло Ирака или Ирана «во время обсуждаемого конфликта». Однако все сочли правительственные действия одновременно и агрессивно-запугивающими, и малодушными, а кабинет никак не мог позволить себе такую репутацию.

ИРА закончила перемирие, устроив взрыв в доках Лондона; два человека погибли. Последовали новые попытки терактов, часть из них — изначально обреченные на провал. 15 и 18 февраля 1996 года обнаружились еще две бомбы. Одну обезвредили, другая случайно взорвалась. Затем спецслужбы нашли список потенциальных объектов нападения, включавший членов королевской семьи. Превосходно блефуя, Митчел Маклафлин[135] обвинил Соединенное Королевство в «прокрастинации» и задержке переговорного процесса. Джерри Адамс, естественно, заявил, что он ничего не знал о готовящихся нападениях. 5 апреля на мосту Хаммерсмит нашли самое большое взрывное устройство из всех, когда-либо обнаруженных на главном острове архипелага. ИРА взяла ответственность на себя и за него, начав кампанию, направленную на разрушение шоссе, железнодорожных узлов и лондонской транспортной системы. Нет, ИРА ни в коем случае еще не расквиталась со старинным врагом.

* * *

В сумеречном свете мейджоровских лет зажглась новая звезда, поначалу едва заметная. Речь о книге — из тех, над которыми склоняешься, сгорбив спину, и бросаешь вороватые взгляды по сторонам, ведь это не «настоящая», «подлинная» литература. Однако она каким-то образом захватывала воображение пенсионера, секретаря, официантки в чайной, менеджера, магната и продавщицы не меньше, чем воображение 8–11-летних детей, для которых и предназначалась. Дорога автора отнюдь не была усыпана розами. Сама Дж. К. Роулинг вспоминала: «Я не знала никого в издательском мире. Я даже не знала никого, кто бы знал кого-нибудь».

Дальше началась поразительная история. «Гарри Поттер» стал потрясающим феноменом, способным менять представления о том, как нужно читать и понимать книги. Сюжет саги нетрудно изложить кратко. Гарри Поттер, полукровка-волшебник, должен одолеть лорда Воландеморта, убийцу своих родителей и потенциального завоевателя мира магов. Этот мир существует по соседству с нашим, а попасть в него можно через Платформу 9 и 3/4 на вокзале Кингс-Кросс. Фабулы каждой из книг серии создают систему сюжетных арок, так что все двусмысленные места из предыдущей части находят объяснение в следующих. В результате взгляд читателя все время устремлен вперед. Здесь можно уловить элементы «Золушки», «Гадкого утенка», школьных историй Дженнингса, «Властелина колец» и даже христианского Предания. Некоторые существа и персонажи, к примеру боггарты, единороги, призраки и тролли, известны нам по фольклору; другие могли появиться на свет только как производное тревожного конца XX века. Так, мы встречаем здесь дементоров — существ, погружающих жертв в состояние, зловеще напоминающее депрессию.

Критики, комментаторы и ученые ломают головы над беспрецедентным успехом серии. На одном уровне причина представляется довольно ясной: миф привлекает в равной степени ребенка и взрослого. Однако одного этого недостаточно. Возможно, в этих книгах древняя тема встречается с еще более древним мотивом: есть тайный наследник, чья избранность должна быть сокрыта от мира и даже от него самого. Чисто английская восприимчивость позволила это воплотить. В сущности, «Гарри Поттер» объединил две ранее отдельные ветви детской литературы — натуралистскую и фантастическую. Первая стремится показать борьбу ребенка за «самореализацию», тогда как вторая описывает участие ребенка в великой, даже вселенской борьбе. Неуверенный идеалист и сирота, очкарик Гарри — это любой человек, которого держит на плаву одно только стремление поступать правильно. Времена для этой истории настали как раз подходящие. Захватывающие и при этом никого не оскорбляющие книги были безупречно блэровскими, зажигательными, бесконечно изобретательными. На них выросло целое поколение.

* * *

Боснийская гражданская война вытянула все соки и силы из Мейджора, а толку добиться так и не удалось. Британский премьер выделялся среди других лидеров спокойствием и целеустремленностью и подготовил план примирения враждующих сторон, но исходил он из ошибочной предпосылки, что все будут действовать из лучших побуждений. Когда Дэвид Оуэн[136] подготовил схему разделения Боснии по этническим границам, сербы, в частности, наотрез отказались от нее: в их мире по-прежнему существовала Османская империя, и они называли боснийских мусульман «турками». Видный сербский священнослужитель заявил, что план Ванса — Оуэна «загонит сербов обратно в холмы». Наверняка для британцев все это слишком напоминало о проблемах в Северной Ирландии.

Операция «Ирма» — со всеми оговорками — казалась «светом после тьмы», как выразился один служащий ООН. Мейджор страшно возмутился, узнав о судьбе девочки Ирмы (Хаджимуратович), парализованной вследствие осколочных ранений от взорвавшегося сербского снаряда. Он приказал начать переброску раненых по воздуху, и операция набрала обороты. Когда правительство обвинили в его якобы показушной деятельности, министр иностранных дел Дуглас Херд сказал: «Лучше сделать что-то для кого-то, чем совсем ничего ни для кого». Решение администрации Мейджора ввести эмбарго на поставки оружия для всех воюющих сторон нанесло ущерб только боснийцам, у которых, в отличие от сербов и хорватов, не было соседей, готовых помочь.

В самой Британии тоже сорвались с цепи садизм и насилие — тем страшнее, что все происходило очень по-домашнему. В Глостере обнаружили, что некто Фред Уэст закопал у себя во дворе и других местах тела множества девочек и женщин, включая собственную дочь. Сам Уэст повесился в тюрьме. Розмари, его жену, приговорили к десяти пожизненным срокам. Их дом сровняли с землей — единственный уместный мемориал.

В марте 1996 года разразился «коровий» кризис, предвестник более масштабного коллапса в отношениях Британии и ЕС, поднимающий трудный вопрос о национальной идентичности. Губчатая энцефалопатия крупного рогатого скота (ГЭКРС) поражала коров, в корм которым подмешивали остатки животных организмов. Из-за симптомов, включающих неадекватное поведение и потерю контроля над моторикой, болезнь получила народное название «коровье бешенство». ЕС действовал быстро и проголосовал за запрет на британскую говядину; решение оспаривал Национальный фермерский союз. Так посреди Европы упал «говяжий занавес», однако его последствия для фермеров отнюдь не служили предметом шуток. «Мы не можем так продолжать», — настаивал Джон Мейджор, упрямо продвигавший компромисс, который правда предполагал массовый забой британского скота. Фермеры отнеслись к этому с глубоким и гневным неприятием. Почему, спрашивали многие, правительству в Вестминстере так безразличны нужды сельского хозяйства? Разве Британия — страна только для городских жителей? Из этого горького ощущения родился Сельский альянс — большая и неподатливая заноза в боку правительства.

Шли и другие явные трещины. Министр вооруженных сил Николас Соамс проинформировал палату общин, что британская армия будет противостоять любым шагам, направленным на отмену запрета воинской службы для гомосексуалов. Четверо бывших солдат собирались оспорить запрет в палате лордов, но 9 мая 1996-го парламент подтвердил правило, несмотря на предупреждение, что «дела в ЕСПЧ приведут к принудительным изменениям в течение трех лет». Вестминстер вновь оказался зажат между силами современности и обновления и силами традиции, к тому же у него не было руля, который помог бы обойти неоднозначное вмешательство Брюсселя. Партия референдума — лишь одно из проявлений мощного желания разрубить этот гордиев узел. Она, среди прочих, тоже принесла тори немало поражений на местных выборах. Между Мейджором и его предшественницей усиливалась froideur[137]. Лишь некоторое утешение черпали тори в том, что с Джонатана Эйткена сняли обвинения в соучастии в продаже оружия.

В субботу 15 июня 1996 года ИРА прекратила очередное затишье, взорвав бомбу в Манчестере. С их точки зрения, Мейджор утратил доверие, потребовав немедленного разоружения. Бомба стала самым большим снарядом, разорвавшимся в мирное время, при этом никто не погиб. Видимо, так и было задумано: в списке потенциальных жертв значились лишь важные здания и боевой дух правительства. ИРА уведомила полицию о заложенной бомбе более чем за час до взрыва — этого времени хватило, чтобы эвакуировать жителей и прохожих из зоны опасности. Такая деликатность иллюстрировала произошедшие перемены: наряду с ничуть не потускневшей готовностью применять силу появилось новое стремление — сохранить жизни.

62

Несчастливый год

В лицо дул порывистый ветер эпохи. 15 июля 1996 года консерваторы ужесточили законы о предоставлении убежища, несмотря на поправки, предложенные палатой лордов. В этом же месяце министрам подняли зарплаты, что сопровождалось протестами. Возобновились производственные конфликты: возникла проблема с почтовыми работниками, машинисты электричек метро объявили забастовку. Британская энергетика, включая по-прежнему спорную атомную отрасль, наконец была полностью приватизирована.

Специальный комитет палаты общин по внутренним делам решил не рекомендовать полный запрет на частное владение оружием; а поскольку бойня в шотландском Данблейне[138] произошла всего несколько недель назад, последовавшие протесты были неизбежны и масштабны. Скандальное происшествие с подозреваемым боевиком ИРА в том же месяце только добавило напряжения. Со временем ограничения на владение оружием ужесточили, но полного запрета все равно не последовало. Джон Мейджор вновь подтвердил, что, прежде чем с Шинн Фейн можно будет продолжить переговоры, следует прекратить все боевые действия. В свете приближения всеобщих выборов правительство объявило о снижении базовой ставки подоходного налога на 1 %. Жест символический, но ничего другого администрации в данных обстоятельствах не оставалось. В декабре, посреди дальнейших разборок, связанных со взятками, тори потеряли большинство в палате общин. Никогда еще хрупкое положение правительства не было так очевидно, как в январе 1997 года, — два члена парламента от консерваторов приехали на выборы в машинах скорой помощи. Разумеется, такая тактика применялась и лейбористским кабинетом, когда они пытались справиться с угрозой вотума недоверия в 1979 году, но то были менее чувствительные времена.

В феврале, проиграв место от Саут-Уиррал лейбористу, правительство осталось с меньшинством в парламенте. Общество потребовало отставки министра вооруженных сил Николаса Соамса после того, как он признался в «очень серьезных осечках» относительно того, как Министерство обороны разбиралось с Синдромом войны в Заливе. Плохой выдался год и для британского правосудия: жертвы судебной ошибки, совершенной почти двадцать лет назад, «трое бриджуотерских»[139], наконец вышли из тюрьмы.

Но все это меркло на фоне волны негодования, поднятой делом Стивена Лоуренса. 19-летний чернокожий Лоуренс был убит в 1993 году бандой из пяти белых юнцов. Преступники, переходя проезжую часть на пути к жертве, выкрикнули «Чего, чего, ниггер?», что как бы намекало на расистские причины нападения, но полиция неожиданно проявила необычайную глухоту и непонятливость. Стражи порядка также предпочли не заметить, что оттягивание ареста главных подозреваемых и пренебрежительное отношение к показаниям единственного свидетеля, также чернокожего, можно истолковать как знаки расизма. Ужасный парадокс заключался в том, что в деле скопилось огромное количество свидетельств убийства на расовой почве и почти никаких улик против главных подозреваемых. Процедурные нарушения, допущенные полицейскими в ходе расследования, ясно говорили об их предубеждениях. Отец Стивена Невилл Лоуренс так сформулировал это в своем горьком высказывании: «Когда полицейский надевает форму, он должен забыть о предрассудках. Если он на такое не способен — он не должен выполнять эту работу, потому что это означает, что одна часть населения не защищена от людей, подобных тем, кто убил Стивена». Когда обвинения против пятерых подозреваемых были сняты, родители Стивена занялись частным расследованием, но это ни к чему не привело из-за недостатка улик. В феврале судебное следствие постановило, что смерть Лоуренса произошла в результате «противозаконного убийства, последовавшего в ходе абсолютно не спровоцированного расистского нападения пятерых белых молодых людей», но на этом дело и встало. Привлечь внимание общественности к этой несправедливости выпало на долю Daily Mail, не то чтобы известной благодаря защите обездоленных. На следующий день после решения на первой странице газеты напечатали фотографии всех пятерых обвиненных с четкой надписью «убийцы». Газета призвала подозреваемых подать на нее в суд, но они не стали. Своего рода справедливость восторжествует в будущем.

К марту 1997 года правительство не столько правило, сколько выкручивалось, и это его затруднительное положение в некотором смысле представляет собой загадку, ведь таланта, усердия и благих намерений хватало с лихвой. При этом не хватало эффективного большинства в парламенте, а слишком много самооправданий и чересчур много скандалов создавали неблагоприятный фон. Всеобщие выборы назначили на 1 мая 1997 года. Другие партии с радостью приняли это решение правительства, но для тори оно омрачалось продолжающимися коррупционными скандалами. Алан Стюарт[140] стал последним в череде консервативных политиков, ушедших в отставку из-за обвинений, касающихся частной жизни. А вот Пирс Мерчант[141] уходить отказался. Складывалось впечатление, что вопросы собственно вины и невиновности никого больше не волнуют, и все, на что оставалось рассчитывать тори, — это штопка рваного доверия онемевшими и нечувствительными пальцами. Тюремный корабль Weare, прибывший в Портленд с целью разгрузить переполненные тюрьмы страны, представал мрачным символом времени.

На выборах ключевыми проблемами стали экономика, будущие отношения Британии с Европой, НСЗ и конституционная реформа. Что до экономики, то тори могли поздравить себя. При Мейджоре страна жила в условиях самого долгого стабильного роста за весь послевоенный период. Ему и его коллегам оставалось лишь надеяться, что народ не забудет этого достижения. По другим вопросам инициативу перехватили лейбористы. Блэр и его партия (теперь «Новые лейбористы») оказались предметом поразительно провокационной рекламной кампании. На одном плакате тори изобразили Блэра с дьявольскими глазами и подписали: «Новые лейбористы, новая угроза». А лидер либерал-демократов Пэдди Эшдаун без всякой вычурности сказал своим товарищам на партийном съезде: «Новые лейбористы, никакой разницы!»

В последние дни кампании на консерваторов свалился неожиданный подарок небес. 21 апреля 1997 года президент Еврокомиссии Жак Сантер обратился с «Посланием к евроскептикам». «Мы утвердились в направлении движения, — сказал он, — бессмысленно и даже опасно держать ногу на педали тормоза. Будьте конструктивны, а не деструктивны. Вот мой завет скептикам — по всей Европе». Предназначалось ли это ворчащим нигилистам из числа британских тори или нет, но именно так обращение восприняло британское общество. Мейджор открыто заявил, что сдержанность консерваторов по отношению к Европе полностью оправдала себя, новые лейбористы ужасно разозлились. Аластер Кэмпбелл[142] предложил, чтобы кто-нибудь позвонил Сантеру и спросил его, «какого черта он тут придуривается». Робин Кук, теневой министр иностранных дел, выпустил резкий официальный ответ. А тори, наконец-то получившие повод позлорадствовать, опубликовали карикатуру, изобразив Тони Блэра на коленях у канцлера Коля. Что привело к такому шторму: паранойя или pooterism[143]? Господин Сантер не обращался именно к британским евроскептикам, перед ним стояли задачи поближе и поважнее. Так или иначе, все политические партии публично объединились, чтобы противостоять этой «попытке вмешательства» в британскую политику.

Во многих отношениях майские выборы 1997 года напоминали 1979-й, но там, где правительство Каллагэна отчаянно пыталось найти золотые жилки в темной пещере, правительство Мейджора обреченно шло прямиком к поражению. Получая один за другим результаты по избирательным округам, Тони Блэр обратился к соратникам. «Вы знаете, я не люблю почивать на лаврах, — объявил он, хотя его улыбка выдавала другое, — но все выглядит весьма неплохо». Так и было: страна отвернулась от консерваторов и повернулась к лейбористам, разница составила 10 % голосов. В кои-то веки грандиозная победа явилась закономерным результатом: консервативное правительство погребло себя под грудой собственного мусора. Назвав политику «грубой старой игрой», Джон Мейджор подал заявление об уходе с поста лидера партии. Вечный оптимист, он-то уже забронировал столики в Oval[144] на вечер. Однако одна партия отказалась занять свои места в палате общин. Шинн Фейн не видела возможности вступить в сговор с ненавистным Британским государством. Тогда спикер Бетти Бутройд приняла решение: поскольку депутаты Шинн Фейн отказались занять свои места в парламенте, им также отказано в праве пользоваться «парламентскими местами общего пользования». Безупречно английская реакция.

Правление Мейджора отмечено большим количеством проблем, но провальным оно определенно не было. Суждение Эдвины Карри[145] о том, что Мейджору, «одному из самых приятных людей, чья нога когда-либо ступала в залы Вестминстера», «никогда не следовало становиться премьер-министром», суммирует общепринятое мнение, но не всю правду. Были и те, кто считал правительство успешным, а его главу — хитроумным, но во всяком случае можно смело утверждать, что оно уделяло мало внимания будущему. Среди его невнятных и эфемерных достижений одно достойно особого упоминания: в 1991 году администрация нанесла последний удар по послевоенному консенсусу, приняв Гражданскую хартию. Создатели социального государства исходили из предположения, что сотрудники бюджетных служб будут работать с улыбкой на лице; мало кто предвидел, что дело не обязательно повернется так. Теперь для чиновников устанавливались правила и обязательства перед получателями госуслуг. Здесь мы видим полный отказ от традиционно господствовавших со Второй мировой войны отношений — это совершенно тэтчеровская инициатива, но «с человеческим лицом», как выражались сторонники Мейджора.

Однако люди устали от такого «лица». Мейджор все время обращался к прошлому, намекал на него; взять его кампанию «Назад к основам» или излюбленную цитату из Оруэлла — Англия «теплого пива и крикета». К концу десятилетия даже его биография преуспевшего парнишки из рабочего класса стала работать против него. Если Мейджор продемонстрировал, что класс можно сбросить со счетов, то Блэр обещал, что можно вообще выйти за пределы классовой системы. К тому же Блэр был молод, и один только его эмпатичный и живой голос, казалось, внушал всему народу уверенность молодых. Отбросив вычурную парламентскую риторику, он говорил своими словами, и его манера речи представляла собой некую смесь собрания менеджеров компании и популярной радиостанции. Он был до мозга костей житель мегаполиса.

Девизом эпохи стало выражение «крутая Британия». Как и Гарольд Вильсон, Тони Блэр стремился ассоциироваться с культурой молодых — хотя и по другим причинам. Вильсон не притворялся, обхаживая The Beatles, он действительно осознавал ценность общения со всеми слоями общества; но он также понимал, что его трубка и его возраст играют против него. Блэр же, приглашая на Даунинг-стрит поп-звезд, делал как бы экзистенциальное высказывание: он верил, как и прочие выпускники частных школ из среднего класса по всей стране, что может стать пролетарием по доверенности, что гитара и душевные отношения с поп-звездами рабочего класса дают ему пропуск в мир человека простой рабочей профессии. Казалось, сама его улыбка (всегда готовая смениться на задумчивую гримасу, если собеседник не улыбается в ответ) источает дух примирения. Люди говорили о «Блэр-эффекте». Он был харизматичный, очевидный представитель среднего класса и «в тренде», хотя Джон Прескотт, сын моряка и известный «вышибала», заметил, что «все мы теперь средний класс». Приход Блэра к власти многие на континенте ощутили как дуновение теплого ветра. Премьер-министр бегло говорил по-французски и любил Европу больше, чем все его непосредственные предшественники; он хорошо понимал методы Европейского союза — порой дуболомные, а порой византийско-интриганские. Как и Мейджор, он считал себя наследником Тэтчер, возможно, с большими на то основаниями. Многие коллеги, описывая его, употребляли слово «мессианский».

63

Принцесса покидает сказку

И вот премьер-министр, который произвел на публику куда меньшее впечатление, чем большинство его предшественников, сошел со сцены. Однако вообще тот год запомнился шокирующим и трагическим событием в семье принца Уэльского. Чарльз и Диана едва ли составляли идеальную пару. Он был человеком сильных убеждений и весьма упрямым; она в момент совершеннолетия весьма смутно представляла себе, что значит быть членом королевской семьи. Это невежество происходило из любопытного вида снобизма: ее семья рассматривала происходящих из Германии Виндзоров как выскочек; Диана будто бы как-то сказала, что, с ее точки зрения, она вступает в мезальянс. Тем не менее в более формальные времена этот союз мог бы послужить образцовым браком по договоренности, где каждый живет своей жизнью. Отпуск они проводили порознь, их друзей почти ничего не связывало. Впрочем, чуткая публика всегда тут как тут, у нее жадные глаза и ушки на макушке. Вскоре близкие ко двору люди поняли, что у принцессы серьезные проблемы. Она бросилась с лестницы, порезала себя перочинным, а потом лимонным ножом и еще бритвой, а в это время ее муж выполнял свой главный долг — охотился и рыбачил. По правде говоря, общего у них всего-то и было что дети. Однако Диану наделили даром близости. Есть такие люди, которые на какой-то краткий период олицетворяют и воплощают идеал нации. Она осознала это свое свойство и так говорила о нем: «Ты можешь сделать людей счастливыми, хоть бы и ненадолго». «Королева людских сердец»[146] — вот истинный символ 1980-х и 1990-х. И все потому, что сначала она бросила вызов традициям, в которых была воспитана, а затем и вовсе отринула их.

Диана Спенсер родилась в 1961 году в лучших из возможных обстоятельств, если б только ей не выпало быть классической «третьей дочерью» и если б родители не ссорились без конца до самого развода в 1967-м — травма, последствия которой она ощущала всю жизнь. По всем статьям она казалась обычной девочкой, но обычность может быть самой действенной маскировкой. Болтушка, склонная от души похихикать, она жутко боялась темноты. Когда ее отец предложил отправить ее в школу-интернат[147], она, говорят, ответила: «Если ты любишь меня, то не оставишь меня».

Она провалила школьные экзамены и в тот же период заболела булимией, зато некоторые знакомства и встречи открыли перспективу королевского брака. Уши публики навострились, глаза раскрылись пошире. Сама королева не сыграла никакой роли в отношениях молодой пары, не вмешивалась и не давала советов, а вот равнодушный в представлении общества принц Филип — напротив (по свидетельству самой Дианы). Похоже, сама судьба — или, в данном случае, рок — вершила свое дело.

История последующих нескольких лет рассказывалась и пересказывалась тысячу раз. «Свора» настигала ее, следила за каждым ее шагом. В состоянии глубокого отчаяния она сказала сестрам, что брак невозможен. «Плохо дело, — ответили они, — твое лицо на кухонных полотенцах». На кружках тоже: «мой принц», как она называла Чарльза, поддерживает невесту одной рукой, голова невесты гордо поднята под углом к зрителю. То, как принимали ее во дворце, вызывало чувство тревоги и предательства, одиночество усиливалось разочарованием. Говорят, если мужчина боится будущего женщины, то женщина — прошлого мужчины; в этом случае так оно и сработало. Другая любовь все еще имела власть над принцем. Случались конфиденциальные интервью с «друзьями», были книги, одобренные и нет. «Я никогда не думала, что это так кончится, — сказала она другу. — Как я могла так ошибиться?» Об их расставании объявили в начале 1996 года, вскоре последовал развод.

Импульсивная и раскованная, Диана редко просчитывала, как ее действия повлияют на других, но вряд ли что-то могло бы предотвратить ту фатальную катастрофу. Принцесса была в Париже с другом, Доди аль-Файедом. Они въехали в туннель Pont de l’Alma, и мчащая с большой скоростью машина разбилась. В четыре часа утра 31 августа 1997 года объявили о ее смерти. Пресса откусывала по кусочку ежечасно, словно следя за обрушением фондовой биржи. Диана боролась за жизнь, тут же ей уже прочили поправку. Страна же проснулась, чтобы узнать о ее смерти.

Ее гибель вызвала поток слез. Люди плакали, скорбя по ее улыбке, по ее работе с больными СПИДом и деятельности по запрету противопехотных мин, вспоминая ее свободный дух и положение обиженной жены. Ее неизбежно оплакивали в мифических терминах — как бесстрашную мученицу и жертвенного агнца. Шок от смерти в Париже усиливался тем, что два ее маленьких сына находились в Англии: бывший муж, казалось, не рвался присоединяться к общенациональному горю. Люди отдельно сожалели, что Диана ушла в столь молодом возрасте, но всенародную скорбь вызвало именно внезапное и бесповоротное ее отсутствие. Словно кто-то вырвал сердце Британии — так это ощущалось даже во всепоглощающей волне горя, охватившей страну в дни после смерти принцессы.

Вскоре возникло впечатление, что Англия размякла не только душой, но и умом: некоторые университеты начали включать в свои образовательные программы «исследования о Диане». Когда певец Элтон Джон переделал свою песню «Свеча на ветру» (Candle in the Wind) и посвятил ее Диане, народ скупил запись миллионными тиражами. Такие неразборчивые излияния горя неизбежно становились объектом сатиры. Карикатура в Private Eye изображала испуганную домохозяйку, над которой угрожающе нависли двое мужчин в темных очках: «У нас есть основания предполагать, что вы не купили “Свечу на ветру”».

* * *

Блэр придумал выражение «народная принцесса»; возможно, себя он видел в роли «народного принца». Однако, несмотря на всю позднюю критику, новые лейбористы отнюдь не были театром одного актера. На вершине нового правительства стоял триумвират равных. Блэр привнес свое обаяние, Браун — ум и усердие, Питер Мэнделсон — стратегические навыки. Последнего называли «князем тьмы», но прозвище было поверхностным и несправедливым. Как и многие в новой администрации, он с глубокими сомнениями отринул строгий социализм своей юности. Аластер Кэмпбелл, пресс-секретарь Блэра, занимался передачей так называемого «послания» обществу. Ранее он работал редактором в Daily Mirror, и накопленный им опыт сослужил добрую службу правительству. Под его эгидой министерские заявления стали подвергаться тщательной проверке на предмет строгого соответствия «посланию».

Пробыв в клетке 18 лет, лейбористы вырвались наружу, оскалив зубы. Если экономика находилась в пригодном состоянии, то все остальное — нет. Нужно спешить. Канцлер казначейства Гордон Браун позволил Банку Англии определять собственный курс обмена валют — уступка, которая фактически дала ему независимость. Этот шаг широко расхваливала даже консервативная пресса. Правительство стремилось развеять образ лейбористов как партии матерчатых кепок, оглядывания назад и агрессивной маскулинности — в парламенте теперь заседала 101 женщина. Разошедшаяся было ехидная насмешка про «блэровых беби» (Blair’s babes) быстро вышла из употребления. А вот идущее вслед выражение «Тонины кореша» (Tony’s Cronies) не выводилось долго.

В глазах Блэра Европа представала раной, которая загноится, если не обработать ее немедленно. Мейджор уклонился от Социальной хартии. Блэр, соответственно, склонился к ней и принял Маастрихтский договор во всей его полноте. Однако уже тогда появились знаки, предвещающие конфликт: после одного особенно тяжелого раунда переговоров в норме переполненный жизнерадостной энергией премьер-министр выдал мрачную ремарку — «мы не можем так решать вопросы». Имея в своем распоряжении существенное большинство, Блэр, вероятно, мог позволить себе некоторые послабления в парламентских процедурах. И он уменьшил время, отводимое на вопросы премьеру, — шаг, который многие интерпретировали как президентский. Слишком много надо сделать, уверял он.

На повестке дня нового движения давно стояла ограниченная автономия для Шотландии и Уэльса. Проклятый лозунг «центр знает лучше», ассоциировавшийся с консервативной администрацией прошлого десятилетия, считался проявлением высокомерия, которого нужно избегать любой ценой. А потому, разорвав еще одну связь с корнями партии, лейбористы включили в понятие «единство» понятие «разнообразие». В 1997 году правительство объявило о проведении референдумов по вопросу автономии. Шотландцы уже многие годы горячились, требуя каких-нибудь таких уступок; валлийцы же, проведя добрую часть последних двух тысячелетий в борьбе с англичанами, смотрели на перспективу более безразлично. Шотландия вновь получила свой парламент, в Уэльсе появилась ассамблея.

То были лучшие, безоблачные деньки правительства. Внимание любопытных слушателей привлекали даже пустые разговоры о политическом «третьем пути», под которым новые лейбористы понимали эру аполитичных политиков и обуздание капитализма ради служения общему благу. Отбрасывались обе крайности — и гегемония профсоюзов, и безудержный монетаризм. «Социал-изм», как выразился Блэр, — вот новый девиз. Не то чтобы свежий взгляд, но полезный лозунг.

Весной 1998 года идеи автономии получили новое измерение. Было принято решение о создании новой Лондонской ассамблеи — одновременно и привет бывшему Совету Большого Лондона, и упрек связанным с ним коннотациям. Кена Ливингстона не смущал тот факт, что его имя лежало в основании этих самых коннотаций. После долгих внутренних препирательств его исключили из Лейбористской партии за столкновения с Фрэнком Добсоном, официальным кандидатом в мэры Лондона от лейбористов. Блэр предостерегал относительно Ливингстона: «Мысли о Кене Ливингстоне неизменно вызывают мысли о глухих для лейбористов годах… Думаю, он будет катастрофой для Лондона». Тот продолжил борьбу, чтобы доказать: не все разделяют идеи новых лейбористов. Выступая в качестве только что избранного мэра столицы, он начал свою речь так: «Как я говорил, прежде чем меня грубо прервали шестнадцать лет назад…»

У правительства Блэра появился вкус к так называемой гуманитарной интервенции (один из самых говорящих эвфемизмов эпохи). Министр иностранных дел Робин Кук полагал, что лейбористы ведут «этичную международную политику». Но как ее поддерживать? Без сомнения, отдельные случаи действительно требовали вмешательства. Сербия под руководством Слободана Милошевича превратилась в парию уже во время Боснийской гражданской войны. Последовавшие в 1999 году репрессии в Косове, на территории с преимущественно албанским населением, привели к бомбардировкам, спонсируемым Британией. В результате сербов вынудили отступить, но при этом взрастили в них некое общенациональное чувство в духе Блица. В Белграде висели плакаты, намекающие на этот парадокс. «Мы идем по вашим стопам», — такова была их идея. Менее очевидно «этичной» представлялась британская поддержка бомбардировок Ирака в 1998 году, предпринятых Джорджем Бушем. Затем правительство вмешалось в дела Сьерра-Леоне, так как агрессивные мятежники угрожали законному правительству страны (не говоря уж про британские интересы). Возможно, в результате вливания политического прагматизма эти начинания оборачивались успехом, но такой «гуманитарный» подход к военным действиям разделял как консерваторов, так и лейбористов. Впрочем, новую администрацию нисколько не смущал вопрос о правомерности вторжения на территорию другого государства по причине осуждения правителей этого государства. Если угнеталось меньшинство, то оно было право во всех отношениях, и хоть трава не расти.

В эти плодородные годы плодилось и законодательство. Принятый в 1998 году Закон о правах человека превратил Европейскую конвенцию о правах человека в «местные» нормы. Тори выступили против Закона о минимальной заработной плате того же года, утверждая, что он приведет к безработице. Не привел — и это несбывшееся пророчество не сильно улучшило репутацию консерваторов. Ограниченная автономия Уэльса и Шотландии принесла новые, непредвиденные перемены. Блэр любил взывать к «британскому народу», но на фоне возрождения кельтской идентичности произошел некий кризис идентичности английской. Западнолотианский вопрос[148] не утрачивал актуальности: это была аномалия и — поговаривали некоторые — несправедливость. Депутаты из Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии голосовали в британском парламенте по чисто английским проблемам.

Вопрос о евро терзал кабинет Джона Мейджора. Блэр заверял публику в своей поддержке новой валюты, но его канцлер не разделял этого энтузиазма и объявил о пяти «тестах», необходимых для вхождения Британии в еврозону. Критический вопрос был — возможно ли достичь сближения экономических показателей с другими европейскими государствами и достаточно ли они гибкие? Ответ оказался слишком нагружен сомнениями, и идею введения евро отвергли. Создавая «пять тестов», Гордон Браун черпал вдохновение в тэтчеризме, но несмотря на это, тори отозвались о них пренебрежительно.

Вне всяких сомнений, в одном отношении у лейбористов наблюдался дефицит. Там, где тори могли открыть и разработать богатый и разноцветный пласт скандала, включая сексуальные похождения, взяточничество и извращения, новые лейбористы могли предложить только чахлый пучок финансовых нарушений. В январе 1998 года сын министра внутренних дел Джека Стро получил полицейское предупреждение, признавшись в том, что у него есть марихуана. Сам Стро как раз недавно заявил, что не поддержит легализацию наркотиков. Однако большинство скандалов принадлежало к категории «Джеффри Робинсон». Консерваторы обвинили государственного казначея Робинсона в лицемерии после того, как выяснилось, что он не зарегистрировал офшорную компанию, при этом отменив налоговые льготы на сбережения свыше 50 000 фунтов стерлингов. Тоскливая, натужная попытка. Разоблачение стороннего романа Робина Кука оказалось более трагическим, чем комическим. Консерваторы тем временем утвердили новую процедуру выборов партийного лидера: окончательное решение принимали члены парламента, но новые правила давали право голоса всем членам партии, что неизбежно вело к крену вправо.

Назрела необходимость заняться проблемой ограниченных возможностей, и правительство утвердило программу «от социального обеспечения к труду», призванную вытащить безработных из зависимости от пособий. Мартовский бюджет 1998 года, написанный в том же духе, сулил «работу тем, кто может работать, и обеспечение тем, кто не может». За громкими лозунгами не стояло ничего такого, что не одобрила бы сама Тэтчер. Однако недовольство по-прежнему процветало. Весной Сельский альянс провел 200-тысячный марш на Лондон. Сам альянс зародился частично как реакция на частный законопроект о запрете охоты с гончими, но также в связи с якобы равнодушием администрации к проблемам сельской местности. За время премьерства Блэра таких публичных протестов случится немало. Альянс редко выигрывал в сражениях, но само его существование уже служило дурным знаком. Старая пропасть между столицей и остальной страной в последующие годы станет только шире.

В сентябре 1998 года самыми животрепещущими оставались международные вопросы. Правительство подтвердило, что предоставит гражданство Соединенного Королевства 100 000 человек из оставшихся британских зависимых территорий. Количество заявок на предоставление политического убежища увеличилось на 6000. Тихим, но резонансным следствием появления женщин в парламенте стало решение крикетного клуба Marylebone принимать не только мужчин. На столь ранней стадии пребывания у власти любое правительство было бы склонно фонтанировать обещаниями; тем не менее эти шаги говорили как минимум об очень благих намерениях.

1999 год выдался таким же бурным, как и предыдущий. В январе ушел в отставку с поста лидера либерал-демократов Пэдди Эшдаун. Бывшая жена Робина Кука написала книгу, публиковавшуюся частями в Times, где утверждала, что, по ее мнению, Кук «продал душу дьяволу», отвернувшись от своих социалистических принципов ради режима Блэра. Букингемский дворец объявил о помолвке принца Эдуарда с Софи Рис-Джонс, фотографии которой частенько изображали ее в позах и стиле, напоминающих о недавно почившей принцессе Уэльской.

Производство все быстрее приходило в упадок. Журнал Economist писал, что в июле 1999 года занятость на фабриках составила на 57 000 человек меньше, чем в феврале 1996-го. Самое масштабное сокращение произошло по решению British Steel — до 10 000 рабочих мест. В Саут-Крофти закрылся последний оловянный рудник, тем самым завершив 300-летнюю историю добычи этого металла в Корнуолле. В 2001 году его заново открыл новый владелец, валлийский горный инженер; с тех пор он остается единственным все еще действующим месторождением олова в Европе. За исключением Крофти, горной промышленности нечем было похвастаться. Закрылась старейшая угольная шахта Британии в Аннесли-Бентинк. В других местах дела тоже шли неважно. Компания Fujitsu объявила, что закроет завод по выпуску полупроводников вблизи Ньютон-Эйклиффа. Конгресс тред-юнионов подталкивал правительство предпринять «корректирующие меры». Блэр сочувствовал, но ясно дал понять, что не станет вмешиваться в «перипетии» мировых рынков, а вместо этого обещал «помочь пострадавшим».

Имевшие глаза видели очевидные, хоть и скромные достижения. British Aerospace приняла руководство Marconi defence electronics arm концерна General Electric, став крупнейшей в Европе оборонно-космической компанией. Появлялись знаки прогресса и в других сферах. В соответствии с Протоколом 6 Европейской конвенции о правах человека официально запретили смертную казнь.

В феврале 1999 года был опубликован Отчет Макферсона о деле Стивена Лоуренса. Публика широко обсуждала противоречивое использование в нем термина «институциональный расизм» для описания работы полиции Большого Лондона, хотя при внимательном чтении этого документа выявляется весьма осторожный подход:

Жизненно важно подчеркнуть, что ни научные дебаты, ни представленные свидетельства не приводят нас к выводу и заключению, что обвинение, согласно которому институциональный расизм в MPS [Metropolitan Police Service, полиции Лондона] существует, подразумевает, что сами установки MPS как таковой — расистские. У нас нет доказательств этого… Расизм может проявиться в процессе реализации этих установок, в словах и делах сотрудников, действующих вместе.

Это последнее предложение намекает на сложившуюся ситуацию, когда даже чернокожие офицеры — по их признанию — оказываются причастными к такого рода случаям. Очевидно, что-то такое просачивалось сквозь зазоры в официальных установках.

Правительство потерпело три поражения в палате лордов, пытаясь отменить наследственное членство в ней. Сам Блэр признавался в некоторых теплых чувствах к ало-горностаевому святилищу, но недоумевал: «Я просто не понимаю, какое отношение оно имеет к сегодняшней Британии». Закон о палате лордов 1999 года сократил число наследственных пэров до девяносто одного; таким образом, великое реформирование верхней палаты наконец произошло. Однако если Блэр или его преемники воображали, что выборная верхняя палата станет более сговорчивой, чем наследственная, то скоро им пришлось расстаться с иллюзиями.

Тем не менее положение многих привилегированных людей пошатнулось. В 1999 году Джонатан Эйткен, чьи снобистские иски против Guardian срикошетили в него самого, вынужден был признать себя виновным по двум обвинениям в лжесвидетельстве. Guardian и World in Action обвинили его в коррупции, и он собирался засудить их, неосмотрительно вооружившись клише насчет «меча правды» — пока этот меч должным образом не обрушился на него самого. Подобно Оскару Уайльду, он отправился в тюрьму и написал там балладу; подобно Профьюмо, начал новую жизнь в покаянии.

Полным ходом шли социальные усовершенствования. Правительство объявило о кампании стоимостью в 60 миллионов фунтов стерлингов, призванной к 2010 году вдвое уменьшить случаи подростковой (до 18 лет) беременности: матерей-одиночек следует защищать, но ранних беременностей — избегать. Каким-то образом кромвелевская политика могла сосуществовать с беззаботной свободой. Блэр, как и Маргарет Тэтчер в свое время, просто хотел, чтобы Британия была похожа на него самого.

Многое странное и причудливое умерло в это время, но многое в этом же роде и родилось. Вопящий лорд Сатч из Чудовищной бредовой чокнутой партии наградил нас своим анархистским призраком. В самом сердце капитализма, лондонском Сити, прошел Карнавал против капитализма. Если мерить более поздними стандартами, праздник вышел веселым, была напечатана и распродана шуточная версия Evening Standard — Evading Standard[149]. В том же донкихотском ключе в июле 1999 года Тони Блэр объявил о законе, запрещающем охоту с гончими, как и предрекал Сельский альянс, хотя они не могли предвидеть, какую площадку он выберет для объявления новости — телепрограмму Question Time (Время вопросов). Тот же месяц оказался богат на повороты в отношениях с Европой. Еврокомиссия официально сняла запрет на импорт говядины из Британии. Большая европейская тема всплыла и в других местах. Сорок частных школ, преимущественно религиозных, подтвердили свое намерение подать иск в Европейский суд по правам человека на законодательство, запрещающее телесные наказания во всех школах королевства. Ирония ситуации до них не доходила.

В декабре 1999 года вступило в силу Соглашение Страстной пятницы, подписанное в 1998-м. Тридцать лет Смута терзала Северную Ирландию; погибло 4000 человек. Как наложить перевязку на кровоточащую рану? Нужно было отнестись ко всем с уважением и примирить несовместимые требования. При Мейджоре «трехпрядное» решение проблемы обсуждалось, теперь при Блэре оно воплощалось. Ключевое предложение было действительно радикальным: Северная Ирландия останется в составе Соединенного Королевства, но лишь до тех пор, пока этого желает большинство ее населения. Соглашение Страстной пятницы, как его стали называть, потребовало осторожных шагов в разных сферах власти. Два тишока[150], три премьер-министра, президент Соединенных Штатов и лидеры националистического и лоялистского сообществ Северной Ирландии — все выдвинули свои условия создания автономной Ассамблеи и Администрации, «северо-южного» взаимодействия между Ольстером и республикой и «восточно-западного» взаимодействия двух островов, разделенных Ирландским морем.

Все чуть было не рухнуло. Крайние сроки соглашений назначались и нарушались. Демократическая лоялистская партия Иэна Пейсли вообще не хотела иметь ничего общего со всей этой затеей. Премьер-министр убедился, что для достижения хоть какого-то результата его присутствие абсолютно необходимо. «Сейчас не время для громких фраз, — заявил он перед началом переговоров. — Оставим их дома. Я чувствую руку истории на своем плече». Тогда над ним здорово посмеялись, но спустя всего три дня враждующие стороны отложили свои страхи, предрассудки и ненависть. Республика отказалась от конституционных претензий на шесть графств, а Англия аннулировала закон 1920 года, который формально разделил остров. И хотя обе страны сохранили свои интересы в делах Северной Ирландии, они в некотором роде ушли оттуда. Блэру, вероятно, повезло больше, чем предшественникам. Его союзники и делегаты сторон оказались более сговорчивыми, он унаследовал менее напряженную обстановку, но важнее всего, что Северная Ирландия, как показали всеобщие опросы касательно соглашения, жаждала наконец вздохнуть свободно. Блэр искренне хотел достичь договоренности, которая устроила бы всех. В конце концов только Демократическая лоялистская партия отказалась принять договор, и разрозненные ошметки начали собираться в единое целое во всепоглощающем мирном порыве. Немало превратностей будет ждать соглашение в новом тысячелетии. Большую часть первого десятилетия нового века оно простоит на паузе вследствие политических разногласий и трудностей с роспуском военных образований. Не обойдется без неизбежных инцидентов с потерями. Дэвид Тримбл, много повидавший лидер Ольстерской лоялистской партии, убедил своих последователей в пользе соглашения, полагая, что ИРА сложит оружие, а когда она так не сделала, счел своим долгом освободить место и отдать власть более радикальным элементам. В Англии новости о договоре восприняли со смесью надежды и усталости — большинство людей давно утомились от «новых начал», которые сулили в заголовках статей затаившие дыхание журналисты. С точки зрения людей неравнодушных, союз с Ирландией сохранялся, но на совершенно иных основаниях. Будущее территории теперь зависело от самих жителей Северной Ирландии, а не от парламента Соединенного Королевства. В конституционных нормах мало что изменилось — только основополагающий принцип.

* * *

Приближалось новое тысячелетие, а земля пророчеств и грез[151] молчала. Единственное пророчество, занимающее широкую публику, было удручающе прозаичным: ходили слухи, что «баг тысячелетия» обрушит все программное обеспечение, поскольку компьютеры не смогут синхронизироваться с грядущей датой, но проблему решили заблаговременно. Так что Англия ожидала новой эпохи примерно как всегда. Может статься, тихая революция блэризма утолила накопившуюся жажду перемен. Как бы ни рычал английский лев, требуя плоти, зачастую он вполне довольствовался косточкой. Однако нельзя же совсем не отметить новое тысячелетие, и в столице вырос главный его символ — Millennium Dome, Купол тысячелетия. Задуманный в виде огромного, потрясающего воображение космического корабля, в реальности он напомнил многим гигантского распухшего жука. На самом деле то было детище предыдущего правительства: Майкл Хезелтайн увидел возможность возродить загрязненную территорию в Гринвиче.

Британской политике, похоже, пришел конец. На смену послевоенной догме пришла догма тэтчеровская. Блэр хорошенько перелопатил новую традицию, но все это были косметические изменения. Некогда могущественный голос либералов сошел на нет, и сама партия сменила имя на либерал-демократическую, хотя каждый из новых лидеров уверял народ: они все еще сила, с которой считаются. К началу 2000-х опросы показывали, что уровень доверия к Блэру среди населения составляет 46 %, а это немалое достижение для действующего премьер-министра. Могло быть и больше, не окажись так трудно выполнить предвыборные обещания.

После долгих лет тэтчеризма можно было заметить более «прогрессивный» настрой. В 1997 году в исследовании, посвященном британским социальным установкам, говорилось, что 75 % населения поддерживают идею повышения налогов ради улучшения работы государственных служб. Опросы показывали, что людей куда меньше занимает этническая принадлежность. Обеспокоенность иммиграцией испытывали 3 %, а международной обстановкой — 2. Беженцы и экономические мигранты больше не были пугалом. Разрыв в благосостоянии расширялся, хотя доходы росли у всех. Появилась нация, благодушно сосредоточенная на своих делах.

1990-е называли эрой пиара, но новизна заключается в той выдающейся роли, которую теперь играли пиарщики и политтехнологи — это они сменили профсоюзных лидеров как самые важные для страны фигуры вне правительства. Низкий уровень явки избирателей красноречиво свидетельствовал, что правительство сумело утихомирить население. Парламентские разговоры приобрели явные признаки профессионального жаргона. Не будет ли слишком злобно сказать, что Джон Мейджор, покинув Даунинг-стрит, забрал с собой и английский язык? А может, он также прихватил и прагматизм? Он не мог равняться со своей предшественницей в ее пламенном и необузданном милленаризме. Да и Блэр — если не верующий, то кто? «Взгляды всего мира», «рука судьбы», «поступать правильно» — звучные банальности — его епархия, и они работали целых пять лет.

Так, под вспышки и грохот фейерверка, закончился XX век. Никакой баг не сработал, никакого сбоя не случилось, а иней добавил блеска громадной белой палатке. Согласно духу времени Купол хранил будущее как святыню. Однако все же бывает, современность приедается, и тогда прошлое набирает ход. Может статься, в новом тысячелетии англичане смогут вновь снискать присущую им когда-то славу в самом ценном и ускользающем из естественных побуждений — способности изумляться.

Конец

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить моих научных ассистентов, Мюрроу О’Брайена и Томаса Райта, за их неоценимую помощь в подготовке этой книги.

Библиография

Книги

Addison P. The Road to 1945: British Politics and the Second World War. London, 1977.

Churchill on the Home Front, 1900–1955. London, 1992.

Aldcroft D. H., Richardson H. W. The British Economy, 1870–1939. London, 1969.

Ashworth W. An Economic History of England: 1870–1939. London, 1960.

Barnett C. The Lost Victory: British Dreams, British Realities, 1945–1950. London, 1995.

Bartlett C. J. A History of Postwar Britain, 1945–1974. London, 1977.

Beaven B. Leisure, Citizenship and Working-Class Men in Britain, 1850–1945. Manchester, 2005.

Beckett A. When the Lights Went Out: Britain in the Seventies. London, 2009.

Promised You a Miracle: UK80–82. London, 2015.

Beer S. H. Modern British Politics: A Study of Parties and Pressure Groups. London, 1965.

Benson J. The Rise of Consumer Society in Britain, 1880–1980. London, 1994.

Bentley M. High and Low Politics in Modern Britain: Ten Studies. Oxford, 1983.

Blake R. The Unknown Prime Minister: The Life and Times of Andrew Bonar Law, 1858–1923. London, 1955.

The Conservative Party from Peel to Major (rev. edn.). London, 1997.

Blythe R. The Age of Illusion: England in the Twenties and Thirties, 1919–1940. London, 1963.

Blythe R. Private Words: Letters and Diaries from the Second World War. London, 1991.

Bogdanor V., Skidelsky R. The Age of Affluence, 1951–1964. London, 1970.

Bower T. Broken Vows: Tony Blair: The Tragedy of Power. London, 2016.

Boyd F. British Politics in Transition, 1945–1963: A Short Political Guide. London, 1964.

Bradford S. King George VI. London, 1989.

Queen Elizabeth II: Her Life in Our Times. London, 2011.

Brown C. G. The Death of Christian Britain: Understanding Secularisation 1800–2000. London, 2001.

Brown K. D. Labour and Unemployment, 1900–1914. Newton Abbot, 1971.

Bullock A. The Life and Times of Ernest Bevin. Vol. 1. Trade union leader, 1881–1940; vol. 2. Minister of labour, 1940–1945; vol. 3. Foreign secretary, 1945–1951. London, 1960–1983.

Burnett J. A Social History of Housing, 1815–1985. 2nd ed. London, 1986.

Butler D., Butler G. Twentieth-Century British Political Facts, 1900–2000. Basingstoke, 2000.

Butler D., Stokes D. E. Political Change in Britain: Forces Shaping Electoral Choice. London, 1969.

Campbell J. Edward Heath: A Biography. London, 1993.

Camps M. European Unification in the Sixties: From Veto to the Crisis. London, 1967.

Cannadine D. The Decline and Fall of the British Aristocracy. New Haven, 1990.

Class in Britain. London, 2000.

Margaret Thatcher: A Life and Legacy. Oxford, 2017.

Carlton D. Anthony Eden: A Biography. London, 1981.

Channon H. Chips: The Diaries of Sir Henry Channon / Ed. R. R. James. Harmondsworth, 1970.

Churchill R. S. Winston S. Churchill, The Official Biography, vol. 1. Youth 1874–1900. London, 1966; vol. 2. Young Statesman 1901–1914. London, 1967.

Clarke P. F. Hope and Glory: Britain 1900–1990. London, 1996.

Clegg H. A., Fox A., Thompson A. F. A History of British Trade Unions Since 1889. Vol. 1. 1889–1910; vol. 2. 1911–1933; vol. 3. 1934–1951. Oxford, 1964–1994.

Coleman T. Thatcher’s Britain: A Journey through the Promised Lands. London, 1987.

Collier J. Just the Other Day: An Informal History of Great Britain Since the War. London, 1932.

Cosgrave P. The Lives of Enoch Powell. London, 1989.

Cowling M. The Impact of Labour, 1920–1924: The Beginning of Modern British Politics. Cambridge, 1971.

Crafts N. F. R. The British Economy Since 1945. Oxford, 1991.

Dangerfield G. The Strange Death of Liberal England. London, 1936.

Daunton M. J. Meanings of Modernity: Britain from the Late-Victorian Era to World War II. Oxford, 2001.

Dilks D. Neville Chamberlain. Cambridge, 1984.

Donoughue B. Prime Minister: The Conduct of Policy under Harold Wilson and James Callaghan. London, 1987.

Dyson J. Against the Odds: An Autobiography. London, 1997.

Egremont M. Balfour: A Life of Arthur James Balfour. London, 1980.

Feiling K. The Life of Neville Chamberlain. London, 1970.

FitzGibbon C. The Blitz. London, 1957.

The Economic History of Britain Since 1700 / Ed. R. Floud, D. McCloskey. Vol. 2. 1860–1939; vol. 3. 1939–1992. Cambridge, 1994.

Foot M. Aneurin Bevan: A Biography. Vol. 1. 1897–1945; vol. 2. 1945–1960. London, 1962–1973.

Foot P. The Politics of Harold Wilson. Harmondsworth, 1968.

The Cambridge Cultural History of Britain / Ed. B. Ford. Vol. 9. Modern Britain. Cambridge, 1992.

Foster R. F. Modern Ireland, 1600–1972. London, 1988.

Fussell P. The Great War and Modern Memory. London, 1981.

Gallagher J. The Decline, Revival and Fall of the British Empire: The Ford Lectures and Other Essays. Cambridge, 1982.

Gardiner J. The Thirties: An Intimate History. London, 2010.

Garnett M. From Anger to Apathy: The British Experience Since 1975. London, 2007.

Gifford D. Run Adolf Run: The World War Two Fun Book. London, 1975.

Gilbert M. Winston S. Churchill, The Official Biography, vol. 3. 1914–1916. London, 1971; vol. 4. 1917–1922. London, 1975; vol. 5. 1922–1939. London, 1976; vol. 6. Finest Hour 1939–1941. London, 1983; vol. 7. Road to Victory 1941–1945. London, 1986; vol. 8. ‘Never Despair’ 1945–1965. London, 1988.

The Second World War (rev. edn.). London, 1990.

The First World War. London, 1994.

Grainger J. H. Character and Style in English Politics. Cambridge, 1969.

Green E. H. H. The Crisis of Conservatism: The Politics, Economics and Ideology of the Conservative Party, 1880–1914. London, 1995.

Green J. All Dressed Up: The Sixties and the Counter-Culture. London, 1998.

Green M. Children of the Sun: A Narrative of ‘Decadence’ in England after 1918. London, 1977.

Grigg J. Lloyd George. Vol. 1. The Young Lloyd George; vol. 2. The People’s Champion 1902–1911; vol. 3. From Peace to War 1912–1916. London, 1997.

Gunn S., Bell R. Middle Classes: Their Rise and Sprawl. London, 2002.

Guttsman W. L. The British Political Elite. London, 1963.

Halsey A. H. British Social Trends Since 1900: A Guide to the Changing Social Structure of Britain. Basingstoke, 1988.

Harris J. Unemployment and Politics: A Study in English Social Policy, 1886–1914. Oxford, 1972.

Harris K. Attlee. London, 1982.

Harrison B. H. Seeking a Role: The United Kingdom 1951–1970. Oxford, 2009.

Finding a role? The United Kingdom 1970–1990. Oxford, 2010.

Haste C. Rules of Desire: Sex in Britain: World War I to the Present. London, 1992.

Hately-Broad B. War and Welfare: British POW Families 1939–1945. Manchester, 2009.

Hattersley R. David Lloyd George: The Great Outsider. London, 2010.

Havighurst A. F. Britain in Transition: The Twentieth Century. Chicago & London, 1979.

Hennessy P. Ruling Performance: British Governments from Attlee to Thatcher. Oxford, 1987.

Having it So Good: Britain in the Fifties. London, 2006.

Hibbert C. Edward VII: A Portrait. London, 1976.

Hilton M. Consumerism in Twentieth-Century Britain: The Search for a Historical Movement. Cambridge, 2003.

Hoggart R. The Uses of Literacy: Aspects of Working-Class Life (new edn.). London, 2009.

Britain since 1945 / Ed. J. Hollowell. Oxford, 2003.

Hopkins E. The Rise and Decline of the English Working Classes 1918–1990: A Social History. London, 1991.

Horne A. Macmillan: The Official Biography. Vol. 1. 1894–1956; vol. 2. 1957–1986. London, 1988–1999.

Hynes S. The Edwardian Turn of Mind. Princeton & London, 1968.

The Auden Generation: Literature and Politics in England in the 1930s. London, 1979.

A War Imagined: The First World War and English Culture. London, 1990.

Jackson A. A. Semi-Detached London: Suburban Development, Life and Transport 1900–1939. London, 1973.

Jalland P. The Liberals and Ireland: The Ulster Question in British Politics to 1914. Brighton, 1980.

James R. R. The British Revolution: British Politics, 1880–1939. Vol.1. From Gladstone to Asquith, 1880–1914; vol. 2. From Asquith to Chamberlain, 1914–1939. London, 1976–1977.

Jay R. Joseph Chamberlain: A Political Study. Oxford, 1981.

Jenkins P. Mrs Thatcher’s Revolution: The Ending of the Socialist Era. London, 1987.

Jenkins R. Asquith. London, 1964.

Mr Balfour’s Poodle: Peers vs People. London, 1999.

Churchill. London, 2001.

Johnson C. The Economy under Mrs Thatcher, 1979–1990. Harmondsworth, 1991.

Johnson W., Whyman J. A Short Economic and Social History of Twentieth Century Britain. London, 1967.

Keegan W. Mrs Thatcher’s Economic Experiment. London, 1984.

Kennedy P. M. The Realities Behind Diplomacy: Background Influences on British External Policy, 1865–1980. London, 1981.

Kershaw I. To Hell and Back: Europe, 1914–1949. London, 2015.

King A., Crewe I. The Blunders of our Governments. London, 2013.

Koss S. E. Asquith. London, 1985.

Kynaston D. Austerity Britain 1945–1951. London, 2008.

Family Britain 1951–1957. London, 2009.

Modernity Britain: A Shake of the Dice 1959–1962. London, 2014.

Levin B. The Pendulum Years: Britain in the Sixties. Cambridge, 2003.

Lewis J. Women in England 1870–1950: Sexual Divisions and Social Change. Brighton, 1984.

Women in Britain since 1945: Women, Family, Work and the State in the Post-war Years. Oxford, 1992.

Lloyd T. O. Empire, Welfare State, Europe: History of the United Kingdom 1906–2001. Oxford, 2002.

Lockhart R. H. B. Your England. London, 1955.

Longden S. Hitler’s British Slaves. Moreton-in-Marsh, 2005.

Lowe R. The Welfare State in Britain since 1945. Basingstoke, 1993.

McDermott G. Leader Lost: A Biography of Hugh Gaitskell. London, 1972.

McDonald F. Britain in the 1920s. Barnsley, 2012.

Mackay R. F. Balfour, Intellectual Statesman. Oxford, 1985.

McKenzie R. T. British Political Parties: The Distribution of Power within the Conservative and Labour Parties. London, 1955.

McKibbin R. The Ideologies of Class: Social Relations in Britain 1880–1950. Oxford, 1990.

Classes and Cultures: England 1918–1951. Oxford, 1998.

Parties and People: England 1914–1951. Oxford, 2010.

British Prime Ministers in the Twentieth Century / Ed. J. P. Mackintosh. Vol. 1. Balfour to Chamberlain; vol. 2. Churchill to Callaghan. London, 1977–1978.

McSmith A. No Such Thing as Society: A History of Britain in the 1980s. London, 2010.

Maillaud P. The English Way. London, 1945.

Marquand D. Ramsay MacDonald. London, 1977.

Britain Since 1918: the Strange Career of British Democracy. London, 2008.

Marsh P. T. Joseph Chamberlain: Entrepreneur in Politics. New Haven, 1994.

Marwick A. The Deluge: British Society and the First World War. London, 1973.

Women at War, 1914–1918. London, 1977.

British Society Since 1945. Harmondsworth, 1996.

Masterman C. F. G. The Condition of England. London, 1909.

The New Liberalism. London, 1920.

How England is Governed. London, 1921.

England After War: A Study. London, 1922.

Medlicott W. N. Contemporary England 1914–1964. London, 1967.

Middlemas K. Diplomacy of Illusion: The British Government and Germany, 1937–1939. London, 1972.

The Life and Times of George VI. London, 1974.

Politics in Industrial Society: The Experience of the British System Since 1911. London, 1979.

Power, Competition and the State. Vol. 1. Britain in Search of Balance, 1940–1961; vol. 2. Threats to the Postwar Settlement: Britain, 1961–1974; vol. 3. The End of the Post War Era: Britain since 1974. Basingstoke, 1986–1991.

The Life and Times of Edward VII. London, 1993.

Middlemas K., Barnes A. J. L. Baldwin: a Biography. London, 1969.

Monk R. Bertrand Russell: The Spirit of Solitude. London, 1996.

Bertrand Russell, 1921–1970: The Ghost of Madness. London, 2000.

Montgomery J. The Twenties. London, 1970.

Moore C. Margaret Thatcher: The Authorized Biography, vol. 1. Not for Turning. London, 2013; vol. 2. Everything She Wants. London, 2015.

Moore J. Portrait of Elmbury. London, 1957.

Morgan K. O. Keir Hardie. London, 1967.

The Age of Lloyd George. London, 1971.

Consensus and Disunity: The Lloyd George Coalition Government, 1918–1922. Oxford, 1979.

Callaghan: A Life. Oxford, 1997.

Twentieth-Century Britain: a Very Short Introduction. Oxford, 2000.

Morgan K. O. Britain since 1945: the People’s Peace. 3rd edn. Oxford, 2001.

Michael Foot: A Life. London, 2007.

Mosley O. My Life. London, 1968.

Mowat C. L. Britain Between the Wars, 1918–1940. London, 1955.

Muggeridge M. The Thirties: 1930–1940 in Great Britain. London, 1940.

Nicol P. Sucking Eggs: What your Wartime Granny Could Teach You About Diet, Thrift and Going Green. London, 2009.

Nicolson H. Diaries and Letters. 3 vols. / Ed. N. Nicolson. London, 1966–1968.

Orwell G. The Complete Works of George Orwell. 20 vols. / Ed. P. Davison. London, 1998.

Osgerby B. Youth in Britain Since 1945. Oxford, 1998.

Overy R. J. The Morbid Age: Britain Between the Wars. London, 2009.

Parker J. King of Fools. London, 1988.

Pearce M., Stewart G. British Political History, 1867–1990: Democracy and Decline. London, 1992.

Peden G. C. British Economic and Social Policy: Lloyd George to Margaret Thatcher. Oxford, 1985.

Pelling H. Modern Britain, 1885–1955. London, 1969.

Britain and the Second World War. London, 1970.

A Short History of the Labour Party. London, 1972.

Percy E. Some Memories. London, 1958.

Perkin H. J. The Rise of Professional Society: England since 1880. London, 1989.

Phillips M. G., Phillips T. Windrush: The Irresistible Rise of Multi-Racial Britain. London, 1998.

Pimlott B. Hugh Dalton. London, 1985.

Harold Wilson. London, 1992.

Plowden W. The Motor Car and Politics, 1896–1970. London, 1971.

Pollard S. The Development of the British Economy, 1914–1990. 4th edn. London, 1992.

Ponting C. Breach of Promise: Labour in Power, 1964–1970. London, 1989.

Priestley J. B. English Journey: Being a rambling but truthful Account of what one Man saw and heard and felt and thought during a Journey through England during the Autumn of the Year 1933. London, 1934.

Margin Released: A Writer’s Reminiscences and Reflections. London, 1962.

Pugh M. The Making of Modern British Politics, 1867–1939. Oxford, 1982.

State and Society: British Political and Social History, 1870–1992. London, 1994.

Ramsden J. The Age of Balfour and Baldwin, 1902–1940. London, 1978.

Raymond J. The Baldwin Age. London, 1960.

Read D. Documents from Edwardian England, 1901–1915. London, 1973.

Edwardian England. London, 1982.

Reynolds D. Britannia Overruled: British Policy and World Power in the Twentieth Century. London, 1991.

Rose J. The Intellectual Life of the British Working Classes. New Haven & London, 2001.

Rose K. King George V. London, 1983.

Rosenthal M. The Character Factory: Baden-Powell and the Origins of the Boy Scout Movement. London, 1986.

Sampson A. Macmillan: A Study in Ambiguity. London, 1967.

Sandbrook, D., Never Had It So Good: A History of Britain from Suez to the Beatles (London, 2005).

White Heat: A History of Britain in the Swinging Sixties. London, 2006.

State of Emergency: The Way We Were: Britain, 1970–1974. London, 2010.

Seasons in the Sun: The Battle for Britain, 1974–1979. London, 2012.

Seaman L. C. B. Life in Britain between the Wars. London, 1970.

Skidelsky R. Politicians and the Slump: The Labour Government of 1929–1931. London, 1967.

Britain since 1900: A Success Story? London, 2014.

Smith S. B. Diana: The Life of a Troubled Princess. London, 1999.

Stevenson J. British Society, 1914–1945. London, 1984.

Cook C. The Slump: Society and Politics during the Depression. London, 1977.

Stewart M. The Jekyll and Hyde Years: Politics and Economic Policy since 1964. London, 1977.

Strange J.-M. Twentieth-Century Britain: Economic, Cultural and Social Change. Harlow, 2007.

Sykes A. Tariff Reform in British Politics: 1903–1913. Oxford, 1979.

Symons J. The Thirties: A Dream Revolved. London, 1960.

Between the Wars: Britain in Photographs. London, 1972.

Taylor A. J. P. The Origins of the Second World War. London, 1961.

The First World War: An Illustrated History. London, 1963.

English History, 1914–1945. Oxford, 1965.

The Second World War: An Illustrated History. Harmondsworth, 1976.

Taylor C. Return to Akenfield: Portrait of an English Village in the Twenty-First Century. London, 2006.

Taylor D. J. Orwell: The Life. London, 2003.

Bright Young People: The Rise and Fall of a Generation, 1918–1940. London, 2007.

The Cambridge Social History of Britain 1750–1950. Vol. 1. Regions and Communities; vol. 2. People and Their Environment; vol. 3. Social Agencies and Institutions / Ed. F. M. L. Thompson. Cambridge, 1990.

Thomson D. England in the Twentieth Century, 1914–1963. Harmondsworth, 1965.

Thorpe D. R. Alec Douglas-Home. London, 1996.

Tiratsoo N. From Blitz to Blair: A New History of Britain Since 1939. London, 1997.

Todd S. The People: The Rise and Fall of the Working Class, 1910–2010. London, 2014.

Tomlinson J. Problems of British Economic Policy, 1870–1945. London, 1981.

Employment Policy: The Crucial Years 1939–1955. Oxford, 1987.

Turner A. W. Rejoice, Rejoice! Britain in the 1980s. London, 2010.

A Classless Society: Britain in the 1990s. London, 2013.

Vincent D. Poor Citizens: The State and the Poor in Twentieth-Century Britain. London, 1991.

Vinen R. Thatcher’s Britain: The Politics and Social Upheaval of the Thatcher Era. London, 2009.

Vital D. The Making of British Foreign Policy. London, 1968.

Walton J. K. The British Seaside: Holidays and Resorts in the Twentieth Century. Manchester, 2000.

Wells H. G. Mr Britling Sees It Through. London, 1916.

Williamson P. National Crisis and National Government: British Politics, the Economy and Empire, 1926–1932. Cambridge, 1992.

Wilson J. C. B.: A life of Sir Henry Campbell-Bannerman. London, 1973.

Wilson T. The Downfall of the Liberal Party, 1914–1935. London, 1966.

Winterton (Earl). Pre-War. London, 1932.

Orders of the Day. London, 1953.

Woodham J. M. Twentieth-Century Design. Oxford, 1997.

Woodward E. L. Short Journey. London, 1942.

Young J. W. Britain and European Unity, 1945–1992. Basingstoke, 1993.

Youngson A. J. The British Economy: 1920–1957. London, 1960.

Ziegler P. Wilson: The Authorised Life of Lord Wilson of Rievaulx. London, 1993.

Zweiniger-Bargielowska I. Women in Twentieth-Century Britain. Harlow, 2001.

Статьи

Статьи об английской истории XX века, опубликованные в следующих изданиях:

Cambridge Historical Journal. London, 1923–1957.

English Historical Review. London, 1886–.

Historical Journal. Cambridge, 1958.

History. London, 1912–.

Journal of British Studies. Chicago, 1961.

Past & Present. Oxford, 1952–.

Transactions of the Royal Historical Society. London, 1872–.

Фотоматериалы

Эдуард VII был старшим сыном королевы Виктории и считался самым популярным монархом со времен Карла II

© Heritage Image Partnership Ltd / Alamy Stock Photo

Король Георг в Кристал-Пэлас на открытии Фестиваля Британии в 1911 г.

© World History Archive / Alamy Stock Photo

Трамвай в Ярмуте. Это был самый дешевый способ передвижения, даже вдоль морского побережья

© Chronicle / Alamy Stock Photo

Мальчики-скауты в 1909 г. К следующему году их насчитывалось более 100 000 человек

© Hulton Archive / Stringer

Эммелин Панкхёрст в 1914 г. Она была одной из первых суфражисток и основала Женский социально-политический союз

© Heritage Image Partnership Ltd /Alamy Stock Photo

Герберт Генри Асквит, премьер-министр с 1908 по 1916 г. Был прозван «Поддатым» из-за пристрастия к алкоголю

© Chronicle / Alamy Stock Photo

Дэвид Ллойд Джордж, премьер-министр с 1916 по 1922 г. Его страсть к социальным реформам по накалу могла сравниться только с его энергией и амбициями

© Bettmann / Contributor

Британская имперская выставка 1924 г. стала масштабным и дорогостоящим пропагандистским мероприятием, направленным на укрепление единства страны и ее доминионов

© Heritage Image Partnership Ltd / Alamy Stock Photo

Флэпперы в 1925 г.: молодые женщины, полные решимости танцевать, а не предаваться воспоминаниям о Британии военного времени

© General Photographic Agency / Stringer

Всеобщая забастовка 1926 г. усилила революционные настроения в стране

© Vintage_Space / Alamy Stock Photo

Реклама Батлина, 1930-е гг. Первый в истории коммерческий лагерь отдыха был создан в Скегнессе в 1936 г.

© Retro AdArchives / AlamyStock Photo

Члены группы Блумсбери в 1928 г. Эти писатели и художники способствовали радикальным инновациям в послевоенном мире. Слева направо: Фрэнсис Партридж, Квентин и Джулиан Беллы, Дункан Грант, Клайв Белл и Беатрис Майор. На коленях стоит Роджер Фрай, а сидит Рэймонд Мортимер

© Tate

Чарли Чаплин в фильме 1940 г. «Великий диктатор», в котором была создана пародия на Адольфа Гитлера

© Masheter Movie Archive / Alamy Stock Photo

Георг VI в день коронации, 12 мая 1937 г. Он стал королем поневоле, но тем не менее выполнял обязанности монарха и в военное, и в мирное время

© Hilary Morgan /Alamy Stock Photo

Уинстон Черчилль в 1940 г. Неумолимый и волевой, он привел свою страну к победе в 1945 г.

© Keystone-France / Contributor

Empire Windrush с пассажирами из Вест-Индии прибывает в Тилбери в 1948 г.

© PA Images / Alamy Stock Photo

Рождение Государственной системы здравоохранения под руководством Энайрина Бевана в понедельник 5 июля 1948 г.

© World History Archive / Alamy Stock Photo

Раздача пайков в 1949 г. Длинные очереди свидетельствуют о том, что даже через четыре года после завершения войны чай, сахар и яйца все еще были в дефиците

© Popperfoto / Contributor

Коронация Елизаветы II в 1953 г. Ей предстояло стать наиболее долго правящим монархом в истории Англии

© Shawshots / Alamy Stock Photo

Гарольд Вильсон в октябре 1964 г. на Даунинг-стрит после победы на выборах. Потерпевшие поражение консерваторы находились к тому времени у власти в течение тринадцати лет

© Popperfoto / Contributor

Премьера «Оглянись во гневе» (Look Back in Anger) Джона Осборна. «Ройал-Корт», июнь 1956 г.

© Frank Pocklington / Stringer

Мэри Куант в апреле 1964 г. Она стала известна как «королева моды» в эпоху, когда все думали о моде

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo

Финал чемпионата мира по футболу 1966 г. Победа сборной Англии в финале стала, пожалуй, вершиной спортивных достижений страны

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo

The Beatles в августе 1966 г. Четверо участников группы были на вершине успеха, но тур 1966 г. стал для них последним

© Keystone Press / Alamy Stock Photo

Королева смотрит телевизор, 1969 г. Непринужденная семейная сцена свидетельствует о том, что королевская семья становится более «открытой» для общественности

© Joan Williams / Shutterstock

Британская семья смотрит телевизор, 1970-е гг.

© Homer Sykes / Alamy Stock Photo

Трехдневная неделя была введена в конце 1973 г. Эдвардом Хитом с целью свести к минимуму использование электроэнергии

© J. Wilds / Stringer

Забастовка шахтеров 1984 г. Артур Скаргилл, президент Национального профсоюза шахтеров, противостоит полиции

© Manchester Daily Express / Contributor

Маргарет Тэтчер в 1986 г. Премьер-министр уже получила признание как «железная леди»

© peter jordan / Alamy Stock Photo

Принцесса Диана в ноябре 1995 г. дала интервью о своей жизни, далекой от жизни королевской семьи

© Tim Graham / Contributor

Тони Блэр на следующий день после выборов 1 мая 1997 г., когда он одержал победу над Джоном Мейджором и консерваторами

© Dan White / Alamy Stock Photo

Купол тысячелетия, который теперь известен как O2 Arena, место для музыки и развлечений

© Trinity Mirror / Mirrorpix / Alamy Stock Photo

Примечания

1

Это история Англии, а не Британии. Тем не менее в книге неоднократно упоминаются такие британские институты, как армия, флот, правительство, монархия и империя, поскольку они неразрывно связаны с английской историей. По той же причине здесь рассказывается о некоторых событиях, произошедших в других частях Соединенного Королевства. — Прим. автора.

2

Население Брайтона, небольшого курортного городка на побережье, в начале XX в. — около 120 тысяч человек. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3

Джингоизм — английская версия агрессивного национализма и шовинизма.

4

Либеральная юнионистская партия выросла из фракции, отколовшейся от партии либералов в 1886 г. Разрыв произошел из-за вопроса об ирландском самоуправлении.

5

Любые общенациональные выборы, на исход которых сильно влияют военные настроения.

6

Сам термин Home Rule в русской историографической традиции зачастую не переводился, а транслитерировался как «гомруль».

7

Буквально «Ежегодный реестр», основан Эдмундом Берком в 1758 г. В нем собирают и анализируют важнейшие события в политике, экономике и культуре за минувший год.

8

Это течение было основано Еленой Блаватской в конце XIX в. в США.

9

Гектор Хью Манро, английский писатель, историк и журналист. Саки — его литературный псевдоним, означающий на фарси «виночерпий» или «кравчий».

10

Цит. в переводе А. Сорочан, рассказ «Вольер». Авторский сборник «Морлвира», Саки (Гектор Хью Манро), 2014 г.

11

Роман Эдварда Моргана Форстера экранизирован в 1992 г. под тем же названием. Фильм получил три премии «Оскар» и приз Каннского кинофестиваля.

12

Устоявшийся термин two-up, two-down именно это и означал: две комнатушки внизу, две спальни на втором этаже.

13

Нонконформистами называли английских протестантов вне государственной англиканской церкви.

14

Тогда Лейбористской партии еще не существовало, но Харди имел рабочее происхождение, и по смыслу был именно лейбористом (labour — труд), отстаивая интересы трудового народа.

15

Громкое дело, резонансный вопрос (фр.).

16

Фритредерство — направление, предполагающее минимальное вмешательство государства в предпринимательскую деятельность, в определенных случаях противопоставлялось протекционизму. — Прим. ред.

17

Народ, нация (нид.).

18

Коварный Альбион (фр.).

19

Буквально «сердечное соглашение» (фр.).

20

Тайный совет — специальный орган советников монарха.

21

Судебные инны — четыре английские школы подготовки барристеров.

22

В русскоязычной литературе Trade Boards Bill часто неверно переводится как Закон о торговых палатах. Trade board, однако, — не торговая палата, а комиссия по вопросам заработной платы в какой-либо отрасли экономики или на предприятии.

23

От фр. égalité — «равенство».

24

От лат. meritus — достойный, заслуженный, и др. — греч. kράτος — власть.

25

Передняя скамья в палате общин традиционно отводится для кабинета министров.

26

Пер. И. Кашкина.

27

«Моя удивительная жизнь» Чарльза Чаплина цит. в пер. А. Фалькон.

28

Роттен-Роу — дорожка для верховой езды в южной части Гайд-парка.

29

Само слово «суфражистка» происходит от французского suffrage — избирательное право.

30

Термин «лоялисты» используется в русской историографии для обозначения антикатолически настроенных протестантов с северо-востока Ирландии, лояльных к метрополии и не желающих разрывать Унию. В английском они — unionists (буквально — унионисты). Во избежание путаницы с юнионистами-либералами будем называть ирландцев-протестантов лоялистами.

31

The Protestant Ascendancy, или просто Ascendancy — термин, использовавшийся с XVII в. для обозначения господства в Ирландии небольшой группы людей, куда входили протестанты-землевладельцы, священники и прихожане официальной англиканской церкви. Другим слоям населения вход в элиту был заказан.

32

Букв. «Мы сами» (гэльск.).

33

Шутливое прозвище простого жителя Англии. В современном мире журнал бы назывался «Типичный англичанин».

34

Флит-стрит — улица в Лондоне, где были расположены штаб-квартиры крупных изданий, по сути синоним прессы.

35

Эта должность в правительстве изначально предполагала управление поместьями, принадлежащими лично монарху (а они находились преимущественно в Ланкашире). К началу XX в. она превратилась скорее в почетный, с неясным кругом обязанностей пост. Политик, занимающий ее, как правило, пользуется уважением, но не влияет на ключевые решения.

36

Пер. А. Сергеева. Оригинал: All changed, changed utterly, / A terrible beauty is born.

37

Грант-Флит — часть британского ВМФ, принадлежащая непосредственно метрополии.

38

Как сладко и почетно умереть за свою страну (лат.).

39

Само слово происходит от глагола to flap — шлепать, хлопать.

40

Здесь и далее «Мерзкая плоть» цит. в пер. М. Лорие.

41

Дворец танца (фр.).

42

Цит. в пер. В. М. Домитеева.

43

Смысл существования (фр.).

44

Речь о захвате Британии Вильгельмом Завоевателем в 1066 г. Вследствие прихода норманнов саксонская аристократия была или истреблена, или низведена на более низкое положение в обществе.

45

Высказывание Айвора Армстронга Ричардса, литературоведа и критика.

46

Цит. в пер. В. П. Голышева.

47

Чаплин произнес эту фразу в интервью с журналистом Максом Истменом.

48

Так обычно называется центральная улица английских поселков, городков и даже относительно крупных городов.

49

Player’s — марка сигарет. На рекламе серии navy cut, например, обычно фигурировали моряки, пляж и тому подобное; бравый капитан или атлетичный пловец на рекламе произносили: «“Плейерс”, пожалуйста».

50

Цит. в пер. В. Домитеевой.

51

От англ. public house, буквально — общественный дом.

52

Калитка — собственно воротца, в которые надо загнать мяч, ран — очко.

53

Сама фраза принадлежит Томасу Карлайлу.

54

Fish and chips — традиционный английский фастфуд, жаренная в большом количестве масла рыба и картошка (обычно ее режут кусками потолще, чем для фри).

55

Оксфордский союз — дискуссионное общество Оксфордского университета.

56

Побережье Адриатического моря, теперь территория Черногории и Хорватии.

57

Есть версия, что фашисты планировали только запугать Маттеотти, но во время похищения он оказал сильное сопротивление, и был убит в ходе драки.

58

Белая книга — письменный официальный документ по какому-то определенному вопросу, в Британии и США.

59

Миддл-Темпл — одна из четырех главных судебных школ.

60

Николсон Гарольд — британский дипломат, политик и писатель.

61

Линия Зигфрида — система укреплений на западе Германии, возведенная в 1936–1940 гг.

62

Переделка учительского присловья If at first you don’t succeed try try try again («Не получится сейчас, постарайся еще раз»).

63

Ламбетский дворец — резиденция архиепископа в Лондоне.

64

Темпл Ширли — американская девочка-актриса, прославившаяся своими детскими ролями в 1930-х.

65

Уайтхолл — улица в Лондоне, на которой расположены Адмиралтейство и Министерство обороны.

66

Блетчли-парк — особняк в городе Милтон Кейнс, где располагалась британская Правительственная школа кодов и шифров.

67

There’ll Always Be an England. Песня Росса Паркера и Хьюи Чарльза, написана в 1939 г.

68

Этим термином обозначались все перехваченные и дешифрованные сообщения нацистов, включая «Лоренц», не только коды «Энигмы».

69

Знаменитая история о Кнуде Великом, короле Англии, Дании и Норвегии конца X — начала XI в. Он сел на троне на побережье и на правах монарха приказал приливным волнам повернуть вспять, чего они, естественно, не сделали.

70

Прозвище полицейских.

71

Филипс Морган — политик-лейборист.

72

Г. К. Честертон «Молчаливый народ», цит. в пер. М. Бородицкой.

73

Ислингтон — пригород на северо-востоке Лондона.

74

Старинное (существует с XVI в.) объединение действующих врачей общей практики. То есть не учебное заведение, а организация, действующая по разным направлениям.

75

Название этого судна, на котором в Англию прибыла первая группа карибских иммигрантов, перешло затем на все поколение, осевшее в Англии с конца 1940-х и до начала 1960-х, — поколение Уиндраш.

76

Европейское объединение угля и стали (ЕОУС), Европейское сообщество по атомной энергии (ЕВРАТОМ), а также Европейское экономическое сообщество (ЕЭС).

77

Кенийское движение «За землю и свободу» породило военно-религиозную секту мау-мау, как называли ее британцы.

78

Дедан Вачиури Кимати, взят в плен и после суда повешен британцами как бандит.

79

Национальная организация кипрских бойцов, более известная по своей греческой аббревиатуре.

80

Цит. в пер. В. Михайлина.

81

Джон Волфенден возглавлял комитет, занимавшийся проблемой.

82

11-й раздел закона 1885 г., позволявший привлекать к суду гомосексуалов.

83

Пьеса Джона Осборна.

84

Романы К. С. Льюиса, О. Хаксли и Дж. Оруэлла.

85

Цит. в пер. В. Каррика и М. Каменкович.

86

Мф. 5:5.

87

Речь идет о Лайонелле Крэббе, исчезнувшем при выполнении некой миссии возле крейсера «Орджоникидзе», стоявшего на якоре в Портсмуте.

88

У слова hall есть значение «усадьба, загородный дворянский дом».

89

Непобедимая Британия (лат.).

90

Холли Бадди — американский певец, один из пионеров рок-н-ролла, в 22 года погиб в авиакатастрофе.

91

Маггеридж Малкольм — британский журналист.

92

Чартсуорт-хаус — один из самых пышных загородных барочных дворцов, принадлежавший герцогам Девонширским.

93

Крисп Квентин — английский писатель и актер. Ему посвящена песня Стинга Englishman in New York.

94

Евгений Иванов.

95

Уотерхаус Кит — британский писатель, журналист, драматург, колумнист.

96

Болтон — небольшой город к северо-западу от Манчестера.

97

Английское слово thread буквально значит «нить», и это отсылка к хлопковой промышленности. А идиома hang by a thread переводится на русский как «висеть на волоске».

98

В названии главы — отсылка к американской черной комедии 1944 года «Мышьяк и старые кружева».

99

Упомянутые в книге здесь и далее наркотические вещества включены в Список наркотических средств, психотропных веществ и их прекурсоров, оборот которых в Российской Федерации запрещен в соответствии с законодательством Российской Федерации и международными договорами Российской Федерации. — Прим. ред.

100

Шестидневная война — война между Израилем и арабской коалицией (Египет, Сирия, Иордания, Ирак, Алжир) 5–10 июня 1967 г.

101

Удар милосердия, последний, смертельный удар (фр.).

102

Великое творение (лат.).

103

Прекрасная эпоха (фр.).

104

Уинстенли, в частности, во время Английской революции организовал коммуну, жившую плодами своих трудов и не имевшую частной собственности и денег; он был сторонником свободы вероисповедания, пацифистом и писателем-утопистом: до нас дошли несколько памфлетов, где он подробно рисует картину идеального общества.

105

Нокс Джон — лидер Реформации в Шотландии, основатель пресвитерианской церкви. Отличался изрядным пылом.

106

Вергилий. Энеида, пер. С. А. Ошерова.

107

Мф. 16:19; в современном переводе соответствует «судить и обещать прощение».

108

В 1965 г. Южная Родезия в одностороннем порядке объявила независимость. Великобритания так и не признала новое государство. Со временем там начались военные действия.

109

Фоллс-роуд — большая улица в Западном Белфасте, идущая через район традиционного проживания католиков.

110

Принудительные аресты, переселения и прочие ограничения в правах для одной воюющей стороны.

111

Выходцы из Южной Азии, в основном из Индии, были изгнаны диктатором Иди Амином в 1972 г., как якобы развалившие экономику страны, а их собственность экспроприирована и передана офицерам угандийской армии.

112

Здесь и далее цит. в пер. В. И. Баканова.

113

Отрывок из радиопостановки.

114

Унилатерализм — в Британии: движение против ядерного вооружения страны.

115

Казинс Фрэнк — британский политик-лейборист и профсоюзный лидер.

116

Крайне правая партия фашистского толка.

117

Чекерс-Корт — загородная резиденция премьер-министра.

118

Central Policy Review Staff, «мозговой центр» при британском правительстве, вырабатывающий рекомендации по долгосрочной политической стратегии.

119

Несколько членов ИРА, отбывающих наказание в тюрьме, объявили голодовку в знак протеста против лишения их статуса политзаключенных. Тэтчер не пошла на уступки, и десять голодающих ирландцев умерли от истощения.

120

Сэвил-роу — улица в Лондоне, где традиционно располагались ателье индивидуального пошива для мужчин.

121

Закуска, буквально — развлечение для рта (фр.).

122

Игра слов. У right в английском языке два основных значения: «прямой» и «правый».

123

Первоначально термин little Englander применялся к либералам, выступавшим против расширения Британской империи.

124

Речь цит. по книге «Ангосаксонская мировая империя», сборник речей Рейгана и Тэтчер, под ред. О. В. Селина. Алгоритм, 2014.

125

Предмет отвращения, бельмо на глазу (фр.).

126

Неверный шаг (фр.).

127

Ordinary level, средняя оценка за курс.

128

Адмиралти-хаус — одно из правительственных зданий, где также располагаются квартиры министров.

129

Ужасный год (лат.).

130

Эмис Мартин — английский писатель и критик, сын Кингсли Эмиса.

131

Скандальный успех (фр.).

132

Кондон Пол — комиссар столичной полиции.

133

В процессе операции по насильственной депортации Джой связали руки и заклеили рот. Она умерла от удушья.

134

Речь в отчете идет о сделках конца 1980-х — начала 1990-х гг.

135

Маклафлин Митчел — генеральный секретарь Шинн Фейн.

136

Оуэн Дэвид — британский политик, тогда уже не принадлежавший ни к какой партии, бывший министр иностранных дел (в лейбористской администрации).

137

Холодность (фр.).

138

13 марта 1996 г. 43-летний Томас Гамильтон устроил стрельбу в начальной школе города Данблейн. Погибли 16 детей и один взрослый.

139

Четверо человек были ошибочно осуждены за убийство 13-летнего Карла Бриджуотера. Настоящий убийца так и не был найден.

140

Стюарт Алан — шотландский политик-консерватор.

141

Мерчант Пирс — депутат парламента от консерваторов.

142

Кэмпбелл Аластер — британский журналист, писатель, телеведущий, активист.

143

Термин использовался в романе «Дневник ничтожества» Джорджа и Уидона Гроссмитов. Он применяется к человеку, который относится к себе преувеличенно серьезно, придает себе слишком много важности.

144

Шикарный лондонский ресторан, расположенный в пятизвездочном отеле Wellesley.

145

Карри Эдвина — британская писательница и тележурналист, член парламента от консерваторов.

146

Здесь игра слов: queen of hearts (буквально «королева сердец») означает карту «дама червей». Диана же была queen of people’s hearts.

147

В Англии многие престижные частные школы предполагают проживание учеников при школе. Хогвартс — типичная английская школа-интернат, или школа с проживанием.

148

После введения автономии сложилась парадоксальная ситуация, когда депутаты британского парламента из Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии могут влиять на решения, действующие в Англии, но не действующие собственно на этих территориях, а английские депутаты не имеют корреспондирующих возможностей. Впервые на это обратил внимание Тэм Диэль, избранный в парламент Британии от Западного Лотиана.

149

Вместо «Вечерний стандарт» получился «Ускользающий стандарт».

150

Буквально «вождь» (ирл.), официальное название премьер-министра Ирландской республики.

151

Строчка из песни Брюса Спрингстина, The land of prophecies and dreams.

Content

Питер Акройд
От конца Викторианской эпохи до начала третьего тысячелетия

1 Где никогда не всходит солнце

2 Дом, милый дом

3 Характер сельской местности

4 На двух стульях

5 Самая могучая вещь

6 Спрос на реформы

7 Ужасные близнецы

8 Что случилось с джентри?

9 Автомобильное помешательство

10 Винтики и шестеренки

11 Оранжевая карта

12 Черное солнце

13 Солдаты поневоле

14 Женский полк

15 Часы останавливаются

16 Английский ирландский вопрос

17 Веселье до упаду

18 Лейбористы на вершине

19 Где же партнер?

20 Двигай вперед или подвинься

21 Крах

22 Пригородные ритуалы

23 Будет время веселиться

24 Земля пособий по безработице

25 Фашисты

26 Картина в целом

27 Испанская трагедия

28 Это абсолютно ужасно

29 Большие перемены

30 Муравьиный марш

31 Желаете луковицу?

32 Муки аскетизма

33 Жестокая реальность

34 Старый мир

35 Стиральная машинка

36 Игры и игроки

37 Трудности переходного возраста

38 Север и юг

39 Элвис бюджетно

40 Эта спортивная жизнь

41 Старые кружева и мышьяк

42 Новый брутализм

43 Успокаивающая темнота

44 Вместо мира

45 К черту их всех

46 Первый выстрел

47 Падение Хита

48 Игровой автомат

49 Да привнесем гармонию!

50 И вот идет она

51 Фолклендская вспышка

52 Большой взрыв

53 Брайтонский удар

54 Всегда ли она права?

55 Деньги, деньги, деньги

56 Занавес опускается

57 Падение фунта стерлингов

58 Год, повернувшийся задом

59 Смиритесь или заткнитесь

60 Моральная пропасть

61 Перечень бед

62 Несчастливый год

63 Принцесса покидает сказку

Благодарности

Библиография

Фотоматериалы

Примечания