Евгения Кретова

Макошин скит

Даже за самыми правильными

словами иногда прячется дьявол

Пролог

Матушка Ефросинья поправила платок, подтянула плотнее узел, закрепив его на подбородке: и без того узкое лицо стало еще более узким. Подняла тяжелый взгляд на притихшую перед ней девушку.

– На колени вставай… – заметив, что девушка замешкалась, рявкнула: – Повторять тебе?!

Девушка вздрогнула, будто от пощечины, посмотрела затравленно. Подавив вздох, неохотно подчинилась. Медленно опустившись на колени, коснулась голыми руками пола.

Матушка удовлетворенно кивнула:

– То-то же. Я из тебя дурь-то выбью, похоть твою бесовскую…

– Матушка Ефросинья, – девушка простонала, едва не падая в обморок, – пощади, не пойму, о чем ты говоришь, в чем меня обвиняешь? Третьи сутки без сна: днем работой загоняешь, не присесть, ночью – на коленях стоять заставляешь, перед образа́ми. Сил нет моих больше. Пощади! Да и не виновата я ни в чем!

Матушка нахмурилась. Губы ее сомкнулись в тонкую непримиримую линию, на лбу пролегла глубокая вертикальная морщинка, сделав женщину старше лет на десять.

– Упорствуешь значит… отпираешься… – прошелестела.

Девушка встрепенулась, отчаянно замотала головой:

– Нет, что ты, что ты, матушка… – в глазах застыл страх.

Матушка Ефросинья отложила рукоделие, посмотрела строго, будто булавой огрела.

– Сама сюда пришла, помнишь ли? Никто не звал, не тянул тебя.

– Помню, матушка, да я и…

– Законы наши тебе донесли, с ними согласилась ты, – матушка не слушала ее, только при каждом слове светлел ее взгляд, и будто начинал гореть изнутри, прожигая поникшую девушку с головы до пят. – А сама как блудливая девка к мужикам ластишься!

Девушка в ужасе отпрянула:

– Что ты, и в мыслях не было… Да и какие мужики…

– Молчать! – матушка Ефросинья наотмашь ударила ее по лицу.

Та повалилась на пол, матушке в ноги. Схватилась дрожащими руками за сапоги:

– Пощади…

Та встала, оттолкнула ее. Прошипела зло:

– Бесовское отродье. Шалава подворотная. Я из тебя похоть-то блудливую повыбью.

Девушка вздрогнула, когда заметила, что рука матушки потянулась к висевшей на стене плети – резное кнутовище, свитая из пеньки веревка с грубым узлом на конце., Втянула голову в плечи, забилась в угол.

– Мыслишки-то твои поганые повытрясу, как из половика пыльного, – продолжала шипеть матушка, отставляя в сторону руку и замахиваясь.

Когда первый удар опустился на плечи, рассекая тонкую ткань сорочки, девушка коротко вскрикнула, прикрыла голову руками. Кожу опалило – матушка Ефросинья была мастерица хлестать, делала это с оттяжкой, срывая взбугрившуюся кожу, раздирая живую плоть до кости. Всхлипывая и прикрывая от увечья лицо, девушка считала удары – два, три, четыре, десять. Матушка дышала тяжело, шаталась. Жаловалась с утра на головную боль. Девушка вздохнула с облегчением – если б не матушкина голова, еще бы десять ударов получила, а после такого неделю не встанешь.

Перешагнув через вздрагивающее тело девушки, матушка Ефросинья прошла в середину комнаты, наклонилась. Отодвинула пестрый половик. Дернув задвижкой, распахнула дверь подпола. Кивнула в темную яму:

– Ступай! – велела непримиримо. Скрестила руки на груди в ожидании. Светлые глаза смотрели с ненавистью и презрением.

– Матушка, – прошептала девушка, закусив губу, – пощади.

– Сама пойдешь или мужиков позвать?!

Девушка, подобрав лохмотья разорванной сорочки, медленно подползла к двери в подпол. Оттуда веяло сыростью и могильным холодом. Посмотрела с надеждой на матушку Ефросинью – та отвернулась, поджав губы.

Вздохнув, девушка, спустилась по деревянным ступеням в подпол. Услышала, как на лестницу упали несколько восковый свечей, спички. Последним упал платок, в котором она пришла к матушке.

Крышка захлопнулась. Девушка оказалась в непроглядной тьме.

Глава 1

Карина

Конец марта, Смоленск

– Карин, я в магазине, чего взять к ужину? – Рафаэль громко шмыгнул в трубку – замерз, покосился на посиневшие пальцы, интенсивно подышал на них.

К черту такой март, который хуже ноября: пуржит, но мелко, будто исподтишка, противно и пакостно. Снег тает, не долетая до земли, оседая крупинками на волосах, одежде. Но самое мерзкое то, что чавкает под ногами, пробираясь даже сквозь швы зимних ботинок.

Схватив тележку, парень решительно вкатил ее в торговый зал, по привычке притормозил в овощном отделе.

– Ну, чего брать-то? – поторопил, потому что Карина молчала.

Она замер у прилавка с колбасами, повел носом, сразу почувствовав, как жалобно заскулил голодный зверь в желудке, поскрёбся.

– Ничего, Раф. Себе бери, что хочешь, я приготовлю.

Рафаэль засопел озадаченно, отошел от прилавка, чтобы не мешать молодой паре выбирать продукты, посмотрел с завистью. Прикрыв динамик ладонью, уточнил:

– Карин, что-то случилось? Болит что-то? Мать звонила? – с каждым вопросом тревожность нарастала.

Карина в последнее время беспокоила его. Стала молчаливой, замкнутой и раздражительной. На безобидную шутку о возможной беременности отреагировала агрессивно: «Не смей шутить об этом!». А чего не смей? Раф же хотел наоборот, подбодрить, намекнуть, что в принципе, готов и хотел бы. И оформить отношения не против. И даже говорил ей об этом. Но Карина мрачнела и уходила от разговора. При чем уходила буквально – подрывалась, будто кипятком ошпаренная, бормотала что-то про «кучу дел» и убегала на кухню. Бесконечно что-то драила и мыла.

Запретила покупать хлеб. Стала печь сама, по особому рецепту, который подсказала знакомая. Перестала готовить половину блюд. Тяготела к простой и грубой пище. Рафаэль сперва думал – ну, неохота готовить, вот и запаривает гречу в воде, да на ночь в холодильник ставит. Ну не хочет морочиться с подливками – некогда, на работе устает, учится, опять же. Хоть и в вечерке, но все-таки.

Предложил как-то покупать готовую еду, денег вроде хватает. Карина взбесилась. Неделю с ним не разговаривала.

Но самое главное, что озадачивало Рафаэля, – она перестала петь. Вообще.

Раньше что бы Карина ни делала, она всегда что-то мурлыкала под нос. Или слушала в наушниках, или на Яндекс-станции. Музыка постоянно сопровождала ее. Разная – современная и не очень, отечественная и западная, рок и этно, джаз и фольклор. Сейчас же Карину будто отключили от приемника – тишина.

И эта глухая тишина вокруг нее разрасталась, прорастала и в их отношения.

И Раф ничего не понимал.

Окинув взглядом покупателей, он отошел к стеллажу с консервацией, уткнулся в него лицом и проговорил в трубку:

– Карин, что молчишь? Что происходит?

– Ничего не происходит. Просто себе бери продукты, а у меня голод.

– То есть как? Это диета какая-то новая? Так тебе нафига, у тебя все в порядке с фигурой, а голодовка…

Карина не позволила договорить, оборвала на полуслове:

– Раф, я не спрашиваю у тебя совета. Ты спросил. Я ответила. Всё.

И положила трубку.

Рафаэль посмотрел на потемневший экран телефона, все еще не веря, что это оказалось возможным – Карина никогда не прерывала разговор вот так. Бросив к черту затею с покупками и оставив тележку у касс, он вышел из магазина, торопливо вернулся в машину, завел двигатель и выехал со стоянки, уже предчувствуя, что вечер окажется не из приятных.

Дома горел только нижний свет – тоже недавнее нововведение Карины: она перестала любить яркий электрический. Вечером передвигалась в потемках, или включала подслеповатые настольные лампы в гостиной и спальне. Едва заметный желтый свет пробивал темноту, ложился унылыми тенями на пол и стены. А Рафаэль видел этого уныния через объектив фотоаппарата – каждый день по сто раз. Поэтому дома любил оранжевый свет, солнечные цвета и тепло.

В неуютном полумраке Рафаэль ежился и включал свет.

Карина шла следом и выключала его.

– Что ты в потемках опять? – Раф подавил нарастающее раздражение, ударил ладонью по выключателю в коридоре, зажмурившись с непривычки от яркого света, полоснувшего по глазам.

Карина подошла к нему, дежурно чмокнула в щеку и снова выключила свет.

– Надо быть бережливее, нам жизнь дана не для того, чтобы прожигать ее, – отметила с укором. Окинув молодого человека взглядом и не заметив пакета из продуктового магазина, удивилась: – Почему ты ничего не взял?.. Хорошо, я разжарю тебе гречку и сварю сосиски, там в холодильнике еще остались.

Развернувшись, она пошла в кухню.

– Не надо мне сосиски… – крикнул вслед Рафаэль.

Но его уже никто не слушал. В кухне загремела посуда, приглушенно хлопнули шкафчики. Зашумела вода.

Рафаэль снял ботинки, поставил на полку. Прошел следом за Кариной и молча опустился на стул, продолжая наблюдать за ней. Девушка покосилась на него, посмотрела через плечо:

– Куртку-то чего не снял?.. И руки помой…

– Карин, ты с какими-то экологами связалась, да? – проигнорировав ее просьбу, спросил Рафаэль.

Ему нужно было понять.

Сам удивился, каким бесцветным прозвучал его голос. Будто свет выключили не только в квартире, но и у него в душе. Будто там тоже – желтый абажур в дальнем углу и длинные тревожные тени по стенам.

Карина фыркнула:

– Что за глупости?

– Ну, я больше не могу придумать логического объяснения: свет не включай, еду не готовь, распаривай, сыроедение какое-то постоянно практикуешь, книжки странные читаешь…

– Они не странные, они по саморазвитию.

Рафаэль придвинул к себе тонкую брошюру, скептически отозвался, прочитав название:

– «Солнце в себе» – это про саморазвитие?

Карина резко обернулась к нему, прислонилась бедром к столешнице и скрестила руки на груди:

– Что ты хочешь от меня? Я стараюсь сохранить те осколки тепла, что есть между нами! Но ты не помогаешь мне, ты пытаешься препарировать, ломать, докапываться до того, что я из последних сил стараюсь сгладить и сравнять…

Раф ее не узнавал: яростный, непримиримый взгляд, плотно сомкнутые губы, обострившиеся скулы, расширяющиеся ноздри. Карина была в бешенстве и плохо скрывала это.

– Карин, – примирительно начал Рафаэль. Но осекся, опустил голову. И принялся тереть лоб, разгоняя некстати начавшуюся боль.

– Что «Карин»? Что, я не права? Не смей смотреть на меня, как на сумасшедшую!

– Но я не…

– Знаешь, с меня хватит, – Карина сорвала с талии передник, бросила его на стол.

– Карин, не истери.

– Значит, я еще и истеричка?! – девушка взвизгнула. Смерив Рафа презрительным взглядом, горестно проговорила: – Верно мне говорили, что ты меня никогда не понимал.

Рафаэль потерял дар речи. Но Карина, кажется, высказалась, и в дальнейшем споре участвовать не захотела. Решительно вышла их кухни.

– Карин, я знаю, когда женщина голодная, она злая, – крикнул ей вслед Раф. – Давай по пельмешке?

Дверь в спальню тихо затворилась и… щелкнула задвижка.

Рафаэль не помнил, чтобы у них была на двери задвижка – откуда ей там взяться, зачем? Но характерный звук ни с каким другим перепутать было невозможно. посидел в тишине, прислушиваясь. Поднялся, выключил газовую конфорку и включил свет. Прошел в коридор, толкнул дверь спальни – да, и правда, заперта изнутри. Постучал костяшкой указательного пальца в косяк и позвал:

– Карин? Ну ты чего ушла-то? Я же шутил… Карин?

Она не ответила. Прищурившись Раф посмотрел через причудливые узоры вставленного в полотно двери узкого стекла – кажется, Карина лежала на кровати, отвернувшись к окну. Кажется, в одежде. Он постучал еще раз. Подождал. И направился в гостиную. Включил свет и телевизор, нашел новостной канал – снова наводнение, вспышка неизвестной инфекции, политические выступления во Франции, умные и печальные лица. Выключил звук и опустился на диван.

– Черти что, – пробормотал рассеянно, интенсивно растирая лицо.

Усталость накатила, накрыв с головой, придавила потяжелевшие плечи к спинке дивана, опустила затылок на подголовник. Прислушиваясь к тому, что происходит в квартире, Рафаэль задремал.

Сквозь сон он слышал голос Карины. Будто она говорила с кем-то по телефону – тихо и напряженно. Потом слышал шаги. Скрип мебели. Шорохи.

Хотелось встать и выяснить, что там происходит, но сон не отпускал, усталость забирала свое. Рафаэль спал, вытянув ноги и раскинув руки по дивану…

* * *

Рафаэль проснулся от головной боли – шея затекла, онемение растеклось от затылка по шее и предплечьям, от напряжения свело мышцы. Молодой человек с трудом пошевелился – тело не слушалось, будто чужое. С трудом повернул голову влево-вправо, растер виски. Прислушался. Осторожно встал и прошел на ватных ногах в ванную.

Проходя мимо спальни, заметил, что дверь приоткрыта. Помешкав всего пару мгновений, легонько толкнул ее и заглянул в комнату. Кровать оказалась не расправленной. Чуть примятая подушка Карины, сдвинутый и немного сморщенный плед, который обычно лежал в изножии. Рафаэль распахнул дверь сильнее, осмотрел комнату – она оказалась пуста.

– Карина… – позвал.

Он вернулся в коридор, постучал в ванную и туалет – тихо, свет выключен. Оглянулся на вешалку у входа – отсутствовала куртка Карины и ее осенние ботинки. В этот момент сердце почувствовало неладное.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Рафаэль.

Он и в самом деле ничего не понимал. Хватаясь за это непонимание, как за соломинку, Раф прошел на середину комнаты.

Уперев руки в бока, огляделся: все лежало на привычных местах – книга, косметичка Карины, средства для укладки волос и расческа – на прикроватной тумбочке, шкатулка с украшениями на комоде.

Открыл дверцу шкафа – почти вся одежда Карины оказалась на своих местах. Пустовали несколько полок с ее свитерами, купленными недавно. Кажется, отсутствовал темно-серый свитер, крупной вязки, и еще бежевый джемпер. Оба довольно странные и бесформенные, Рафаэль удивился, увидев их на Карине, – прежде она никогда такие не носила. Карина пожимала плечами и уклончиво отвечала, что они удобные.

Молодой человек заглянул на антресоль, где хранились чемоданы и дорожные сумки – одной из них, самой маленькой, не хватало.

«Ушла?» – он сам себе не верил.

Но все выглядело именно так. Ушла налегке, оставив практически все свои вещи.

Что означает? Что она вернется? А из-за чего ушла?

Из-за вчерашней ссоры ушла? Или что-то случилось раньше, а он не заметил? Или заметил, но не сумел разговорить ее и узнать? Или это вообще не предназначалось для его ушей?

Он прошел в гостиную, взял в руки забытый на диване мобильный телефон, набрал номер Карины – аппарат оказался «вне зоны действия сети». Рафаэль открыл приложение-мессенджер, посмотрел, когда Карина заходила в него в последний раз. Под ее именем значилось «Была вчера в 19–43». Это как раз, когда он звонил из продуктового магазина.

Что происходит – Рафаэль не мог понять.

Почувствовав тяжесть в ногах, он вернулся в спальню, сел на то место, на котором Карина обычно спала, обхватил голову руками.

Ведь хорошо все было. Ну, спорили в последнее время, но ведь все пары через это проходят. Спорили всегда тихо, без особой злобы.

Или проблема как раз в этом?

Вот вчера, может, ему стоило насторожиться, когда Карина не хлопнула дверью, не вернулась, чтобы обругать его, но вместо этого замкнулась, ушла, защелкнула задвижку…

Сердце пропустило удар – получается, она поставила задвижку в спальне, заранее, сама. Получается, от него – других жильцов в их квартире не было.

Зачем? Карина всерьез думала, что ей нужно от него защищаться? Что он может причинить ей зло? Рафаэля бросило в холодный пот – он никогда ее пальцем не тронул, никогда не повышал голос, всегда поддерживал, ему самому было важно, чтобы в душе горел огонь, чтобы тепло было в груди. И берег эти огонь и тепло их отношений с Кариной… А вот эта задвижка на двери их общей спальни – хуже, чем пощечина.

Выходит, он так сильно обидел Карину, что она перестала ему до такой степени доверять, что решила поставить эту самую задвижку? Тайком?

«Когда она ее поставила?» – нелепый вопрос, ответ на который ничего не давал, но хоть как-то оттягивал неизбежное – вывод, что Карина просто от него ушла. Рафаэль зацепился за него, потому что ему это казалось важным – найти ту точку невозврата, которую он пропустил.

Позавчера он был на работе – делал съемку на природе. Уехал очень рано, Карина еще спала. До этого его тоже часто не бывало дома – последние дни зимы, когда еще много снега за городом, но уже довольно тепло – горячая пора для фотографа, многие хотят «экзотику» в сочетании снега и легкого летнего платья с букетом цветов. А тут он еще договорился на серию фотографий для обложки журнала – модель приехала из Москвы, они делали ночную съемку, на черной от холода воде, околели до костей, заехали всей группой – с костюмером, ассистентом, водителем и визажистом – в кафе, чтобы выпить горячего чая и согреться. Когда вернулся – Карина равнодушно отвернулась и ушла спать, сообщив, что ужин на плите.

«Приревновала?» – спросил себя, препарируя каждую мелочь, каждый косой взгляд. И тут же сам себе ответил: «Вряд ли». Он ничего не скрывал, показал фото, даже фото из кафе. Карина равнодушно скользнула по ним взглядом и бросила: «Чего это тебя на мрачняк потянуло?». И, не дождавшись ответа, повернулась и ушла.

Она всегда последнее время уходила, уклонялась от разговоров, утекала, словно вода сквозь пальцы.

«Может, Карина обиделась, что я ей мало внимания уделяю», – несмело предположил Раф. Но с другой стороны, они всегда так жили: кто-то же должен оплачивать ипотеку, Каринино обучение, кредит, который они взяли на ремонт и мебель… Он больше работал, но у них и возможностей для интересного отдыха стало больше.

…Голова шла кругом, когда взгляд зацепился за уголок листа, торчавшего из-под шкатулки с украшениями. Руки задрожали, когда Рафаэль аккуратно потянул его к себе, разглядев знакомый почерк подруги.

«Раф, не вини себя, не занимайся самоедством и самокопанием. Никто не виноват. Мне это следовало сделать давно. – Ровные буквы, как в тетради по каллиграфии. – Мы просто очень разные. Я этого раньше не понимала. Разные во всем. Такое бывает. Спасибо тебе за все. Не ищи меня. Карина».

Письмо. Которое должно было все объяснить, все еще больше запутало. В чем разные? Что значит «давно»? Почему не понимала?

Он схватился за голову, крепко сжал ее, тихо раскачиваясь, застонал.

Глава 2

Без нее

Прошло 3 недели, середина апреля

– Ты едешь? – из динамика раздался мурлыкающий девичий голос, чуть кокетливый.

– Еду, – Рафаэль отозвался сухо, свернул к кафе и притормозил на стоянке. – Приехал.

Девичий голос посерьезнел:

– Так давай, мы тебя ждем…

Рафаэль вздохнул. Выдернул ключ из замка зажигания и решительно дернул на себя ручку, распахивая дверь и выбираясь из автомобиля. В лицо дунуло весенней сыростью, талым снегом и запахом первых, нераскрывшихся еще, почек.

Апрель стремительно расправлял плечи.

Рассеянно оглядевшись по сторонам, молодой человек привычно закатал рукава толстовки, снова нырнув в салон и достал из бардачка ежедневник, а с пассажирского сидения – фотоаппарат. Поставив машину на сигнализацию, направился ко входу в кафе.

– О-о, наконец-то! – радостные возгласы, протянутые навстречу руки: его команда была в полном сборе. – Раф, мы думали, ты окончательно потерян для фотографии.

Семен, ассистент Рафа, прищурился, бегло посмотрел на фотокамеру и органайзер, с удовлетворением кивнул:

– Верно, хватит киснуть.

Посмотрев на него так строго, что Семен поперхнулся дальнейшими рассуждениями о неудачной личной жизни шефа, Рафаэль уселся за стол, улыбнулся подчеркнуто широко: меньше всего он хотел, чтобы ребята стали расспрашивать его и лезть в душу. Поэтому спросил первым:

– Что замышляем? Колитесь.

«Тростиночка» – небольшое уютное кафе недалеко от центра города: мягкие диванчики, крафтовый кофе, всегда свежая выпечка и приятная фоновая музыка – было излюбленным местом общих сборов творческой команды Рафаэля. Раньше, до ухода Карины, визажист Татьяна, стилист и креативный дизайнер Стас, ассистент Семен, менеджер по проектам худощавый красавец Гораций (по паспорту Григорий Костылев), и он сам собирались здесь каждый понедельник. Делились наработками, обсуждали «косяки», планировали на неделю или на месяц вперед, отрабатывали и согласовывали планы по продвижению в соцсетях и по рекламе. Решали, за какие проекты возьмутся.

Спорили, обсуждали.

Рафаэль любил понедельники. Они зажигали его на неделю. И – особенно в последнее время, когда с Кариной стало творится что-то непонятное – согревали.

Раф пропустил три встречи: ездил к родителям Карины, в ее университет, поджидал на курсах, у репетиционной базы ее группы. Все пытался ее найти. Пока в один прекрасный день не понял – Карина не хочет быть с ним, она просила оставить ее в покое. Возможно, даже встретила кого-то другого – почему нет?!

Сделать как она просила – единственное, что стоит делать. И еще – жить дальше.

«Люди расстаются. Такое бывает», – убеждал себя Рафаэль.

Иногда – вот так, перешагнув через общие планы и совместное прошлое. Не прощаясь и не объясняясь. Одним росчерком удаляя кого-то из своей жизни. Больно, жестоко, но это как вырезать аппендицит – раз и навсегда.

Оно, может, и к лучшему – к чему драмы и объяснения?

Раф горько усмехнулся своим мыслям, что не ускользнуло от внимания команды – ребята притихли, переглянулись с опаской. Семен, дернув мочку уха, сообщил:

– Ну, мы только тебя ждали… Тут дело крутое наклевывается… – Он еще раз окинул взглядом команду, словно надеясь получить от нее какую-то дополнительную поддержку. Остановил взгляд на лице Рафаэля. – Для «The Photograph».

Рафаэль оживился. «The Photograph» – крупнейший журнал индустрии, мировой лидер и создатель трендов. «Дело» для Photograph – это может оказаться делом на миллион. Прорывом, не только для него, но и для всей команды.

По настороженным и одновременно восторженным лицам ребят он понял – они еще не все рассказали. Есть что-то еще, еще более важное, чем сам факт сотрудничества с журналом.

– И что за дело? – Рафаэль спросил, уже стараясь предугадать и тут же понимая, что не угадает – вариантов слишком много: – Ну, come on, ребята, не томите!

Стас усмехнулся:

– Ну, Го́ра, давай, жарь… – он легонько ударил ладонью по поверхности стола.

Гораций откашлялся:

– Журнал объявил закрытый конкурс, победитель получит контракт на три обложки и ТОП-баннер по всем соцсетям во время ежегодного фестиваля креаторов FineArt Rapsody… – он сделал драматическую паузу, позволив Рафаэлю осмыслить сказанное. – Photograph в этом году – их генеральный спонсор. От участников закрытого конкурса нужно концепт-фото.

Гораций перевел дух, вскинул подбородок.

– Закрытый конкурс? А мы как об этом узнали? – Рафаэль насторожился: сказанное было настолько невероятно, что верилось в него с трудом.

– Ты подошел к самом интересному, – Гораций криво усмехнулся, отхлебнул остывшего ежевичного чая. – У нас персональное приглашение!

Рафаэль остолбенел. Семен засмеялся:

– Отомри, друг. Их арт-директор видел твои работы для Insider в прошлом году…

Визажист Татьяна щурилась, с удовольствием наблюдала за его реакцией. Для каждого из них само приглашение – уже событие. Рафаэль же почувствовал, как перед ним, как перед поисковой собакой махнули просаленной тряпицей.

– С заброшенной бензоколонки?

– Они самые, – Татьяна кивнула. – Связался с нами через директ. Он хочет, чтобы ты представил свою работу на конкурс.

Раф почувствовал, как загорается в нем любопытство и жажда узнать подробности. Придвинулся ближе к менеджеру проектов и администратору Горацию:

– Покажи письмо!

Парень активировал лежавший рядом с ним сотовый, подгрузил приложение, нашел нужную ветку сообщений и передал телефон Рафаэлю. Фотограф пробежал глазами письмо – короткое приглашение, которое Гора пересказал практически дословно. Но Раф жадно цеплялся за строки, перечитывал еще и еще раз, пытаясь додумать то, что осталось за текстом – ожидания, контекст, настроение непростого заказчика. Читал снова и снова, не доверяя собственным глазам.

Арт-директор крупнейшего профессионального издания.

Сам.

Написал и предложил сотрудничество. Хоть и на конкурсной основе, но сам факт!

Рафаэль шумно выдохнул, отстраняясь от текста.

– Ты только сильно не радуйся, – заметила Татьяна, – конкурс закрытый, так что если пролетим, то никто об участии в нем и не узнает, в портфолио такое не включишь…

– Отчего не включишь? Права на фото-то у нас останутся! – Семен возмутился.

Рафаэль кивнул:

– Это понятно. «Обещать – не значит жениться». Может ничего и не выгорит, только время зря потратим.

Ребята встрепенулись, отозвались почти хором:

– Но мы же потратим?!

– Конечно. Дай посмотреть техзадание, – он снова забрал сотовый из рук менеджера, открыл присланную арт-директором журнала ссылку.

Черно-белое фото. Горизонтальное размещение. Социальный контекст.

«Хм, – отметил, кивая собственным размышлениями: – Ясно, почему им работа для Insider понравилась».

Никакой обработки. Десять фото из одной локации. По сути – один шанс, либо «да», либо «нет». Концепт не зайдет – и сразу вылетели.

– А сколько всего участников? – Рафаэль с надеждой посмотрел на Горация.

Тот покачал головой:

– Ты что, такую инфу́ тебе никто не сольет. Может, десять, может, сто человек.

Рафаэль аккуратно положил телефон на стол, почесал переносицу:

– Нужна концепция…

– Что-то, как для Insider? – Таня прищурилась, прикидывая, что она может предложить в плане образа, посмотрела на стилиста. Стас поймал ее взгляд, промолчал: у каждого крутились идеи. Будет мозговой штурм – выскажутся.

Рафаэль покачал головой:

– Нет. Им как было у кого-то не надо. Им нужна уникальная концепция. Неповторимая… Не знаю… У меня пока идей нет.

Он порывисто встал, прошел к панорамному окну, посмотрел на улицу. В памяти всплывали образы – он отбрасывал их один за другим. Что-то будет «работать» только в цвете, им нужно черно-белое. Что-то недостаточно концептуально. В какой-то идее не хватает социальной подоплеки…

– Может, какой-то косплей за основу взять? – неуверенно предложил Граций. – Сейчас это в тренде: всякие рете́ллинги, новеллизации…А? Золушку соединить с Катериной из «Грозы» Островского?

– Ага, будут они правами заморачиваться… – Стас покачал головой.

Рафаэль повернулся к ребятам:

– Надо думать. Бросайте все идеи в общий чат, любые рефы[1], на которые напоретесь в сети.

Команда переглянулась:

– Что мы ищем-то, хоть скажи?

Фотограф сосредоточенно смотрел перед собой. Уперев руки в бока, покачивался с носка на пятку.

– Понятия не имею, – проговорил, наконец. – Пойму, когда увижу.

* * *

Две недели до этого

Он сидел в чисто прибранной кухне неприветливого, будто затаившего на него обиду, дома. Косые оранжевые лучи скользили по паркету, оставляли длинные четко очерченные тени. Будто когти затаившегося монстра. Поставив локти на колени и положив подбородок на скрещенные руки, он слушал напряженный шепот и мысленно ругал себя: зря он это затеял. Зря он сюда приехал, это было ясно еще в тот момент, когда он попросил о встрече.

– Что вам нужно, – отрывисто ответил женский голос.

– Я хочу поговорить… О Карине. Могу я приехать?

– Ну, приезжайте, – с безразличной интонацией ответили ему.

Он почувствовал, что пожали. По голосу понял. По интонации.

И вот сейчас отчитывали как школьника.

– Я же вам еще по телефону сказала, Рафаэль, что ничего не знаю о Карине. Вашими усилиями мы почти не общаемся с ней с того случая…

Мать Карины, Светлана, поглядывала на него сердито, одновременно с неистовством кроша капусту для салата.

– Я не настраивал Карину против вас…

Выглядело, как жалкое оправдание. Хотя они и в самом деле никогда не обсуждали родителей Карины.

Светлана поджала губы, презрительно процедила:

– Ну, конечно… По своему собственному желанию дочь перестала звонить и на выходные приезжать к родной матери.

Рафаэль покачал головой:

– Я не могу за нее ответить, почему так произошло. Я даже не спрашиваю вас, где она… Я просто хочу знать, что с ней все в порядке.

– Не спрашивает, где она… – Светлана шумно ссыпала капусту в салатницу, грохнула разделочной доской по столу: – И правильно делаете, что не спрашиваете… Я бы, если бы и знала, не сказала…

Рафаэль поднял глаза, спросил тихо:

– Почему?

Он с удивлением смотрел на в общем-то миловидную, если бы не желчный взгляд и скривившееся в неприязненной гримасе лицо, женщину.

Светлана отбросила от себя нож, уперла кулаки в бока:

– Потому что я рада, что у нее, наконец, голова прояснилась… Что ушла от тебя, за ум взялась.

– То есть вы не знаете, где она?.. А если она в беде и ей нужна помощь? – задал Раф еще один несмелый, бессмысленный вопрос.

Светлана фыркнула:

– Что там у нее может случиться?!

– Ну не знаю, – Рафаэль пожал плечами: – Заболела. Нет денег. Просто может быть ей одиноко, она запуталась и потерялась. И ей нужно с кем-то поговорить. Знать, что она кому-то нужна.

Светлана с раздражением закатила глаза.

– Ой, бросьте, Рафаэль! – она снова перешла на «вы». – Я понимаю, что у вас творческая профессия, тонкая душевная организация, – это было сказано с пренебрежительной интонацией, скорее как оскорбление, – но надумывать не надо… Это все не про мою дочь. Карина – взрослый, самодостаточный человек. Если она не хочет с вами общаться, значит, есть за что. – Светлана победно окинула взглядом съежившуюся фигуру несостоявшегося зятя, отвернулась, посмотрела в окно: – У какой-нибудь из подруг отсиживается. Деньги закончатся, приедет. Надеюсь, не к вам.

– Вы до такой степени не любите меня? Готовы игнорировать, что у Карины проблемы, лишь бы отвадить ее от меня?

– Я всего лишь хочу лучшего для моего ребенка, – Светлана снова повернулась к Рафу, посмотрела с вызовом.

Рафаэль понимающе кивнул:

– А я – не лучшее… Все верно.

– Не лучшее, конечно. Ни кола, ни двора, сомнительное настоящее, еще более сомнительное прошлое… – Мать Карины осеклась, заметив, как посерело смуглое лицо парня. – Простите меня за прямоту, но вы даже не знаете, какая у вас наследственность. Еще неизвестно, чем вы «наградите» своих детей.

Она снова вернулась к своему салату, двигалась прерывисто, раздраженно, всем своим видом показывая, что не намерена продолжать разговор.

Рафаэль, вздохнув, поднялся, посмотрел сверху вниз – мать Карины едва доставала до его плеча – усмехнулся:

– Если Карина появится, сбросьте хотя бы СМС, что с ней все в порядке.

Он достал из кармана куртки визитку, положил на стол. Пальцы замерли на шершавой поверхности.

Рафаэль посмотрел на Светлану, на мгновение их взгляды встретились, и Рафаэль понял – не позвонит. Закусив губу, решительно развернулся и вышел на крыльцо.

Стремительно направился к калитке. Оглянулся уже садясь в машину.

Двухэтажный дом в окружении голых яблонь; темная горбатая крыша и две открытые террасы – на первом и на втором этаже. Светлый облицовочный кирпич, коричневые рамы стрельчатых окон. И круглое чердачное окно с витражом: расчленённый фигурным переплётом на восемь частей распустившийся нежно-голубой цветок незабудки[2].

Все началось именно с него.

* * *

Кафе «Тростиночка», середина апреля

Стас и Гораций переглянулись.

– Раф, завтра надо дать ответ, участвуем или нет, прислать первые рефы хотя бы, концепт какой-никакой, – Стас морщился, будто от зубной боли, смотрел исподлобья. – Это крайний срок, по-хорошему – сегодня.

Рафаэль все знал – в письме арт-директора были четко прописаны сроки. Порывисто поднял руки к голове, взъерошил темные курчавые волосы, прошептал:

– Нет идеи, понимаешь? Концепта нет. И тут лучше вообще не светиться, чем влезть и облажаться. Понимаешь?

Они по-прежнему сидели в кафе «Тростиночка». К краю стола сдвинуты чашки и прозрачный чайник с зеленым чаем. В центре стола – ворох мятых салфеток, листов из блокнотов и стикеров. Результат их мозгового штурма. Ребята терли виски.

Татьяна с надеждой предложила:

– Может, разойдемся? Со свежими силами завтра соберемся и снова все обдумаем? Сегодня все равно одно по одному топчемся.

Парни покачали головами:

– Ты же слышала – сегодня надо хоть что-то выдать.

Татьяна опустила плечи, прикрыла глаза. Стас кивнул:

– Раф прав. В нашем деле стабильный рост важнее фееричной победы. Хотя не всегда…

В разговор вступил Семен.

– От нас ждут чего-то особого. Покажешь середнячка, скажут, что прежний успех – случайность. И выбросят в утиль.

– Ну так и я том, – Рафаэль положил кулаки один на другой, опустил на них подбородок. Прикрыл глаза. Что-то неуловимое вертелось в голове. Ускользало сигаретным дымом сквозь пальцы.

– Чего мы хотя бы ищем? – Татьяна пошевелила ворох бумажных шариков – их забракованные идеи.

Рафаэль сам толком не знал. Будь у него время, он бы продумал, просмотрел на компьютере прежние работы «The Photograph», вышедшие в финал конкурса, просмотрел бы последние интервью арт-команды… Сейчас время – непозволительная роскошь. Но в одном он был уверен:

– Нужна необычная локация.

Семен вскинул голову:

– Необычная для нас или для них?

– Для них, конечно… Но в рамках стереотипов о стране. С чем у них ассоциируется Россия – Достоевский, снег, пугающие просторы и инфернальные холода.

Гораций оживился:

– Может, пока снег совсем не стаял, нату́рную съемку замутим, по ходу решим, подойдет или нет. По прогнозу видел, циклон прет, мокрый снег обещают.

Рафаэль покачал головой:

– Нет, по ходу ничего решать не будем. Мы же не школьники, в самом деле. Да и времени нет пальцем в небо тыкать… Нужно наверняка действовать.

Стас вздохнул.

– А что тогда?

Рафаэль молчал. Идея, будто гусиное перо щекотала под носом, свербела в горле, просилась наружу. Неясная, несформированная, но близкая, протяни руку и поймаешь. Рафаэль пока хватал пустоту.

Татьяна прищурилась, вспоминая.

– А что, если пройтись по этническим корням?

Гораций прищурился:

– А что? Этно-тематика сейчас в тренде.

Ребята одновременно усмехнулись на его очередное «в тренде». Стас скептически отмахнулся:

– Да ну, этнодеревню хочешь подснять? У них этих этнодеревень, как зимой снега, у них они появились раньше, чем у нас бизнес-центры… Этим их не удивишь.

Татьяна мотнула головой, упрямо поджала губы.

– Я думаю сделать как раз что-то знаковое, древнее, с мрачной историей, что-то дикое… Ну, как вам объяснить… С опорой на сторите́ллинг.

Стас хмыкнул:

– Сторителлинг… Скажешь тоже. Это что за зверь такой?

Гораций воодушевился, придвинулся ближе:

– Погоди-погоди, Татьяна дело говорит. Это сейчас тема из тем – сторителлинг…

– «В тренде»? – хором закончили за него фразу ребята и засмеялись.

Админ обиженно отмахнулся:

– Да ну вас… Ржете еще.

Рафаэль кивнул Татьяне:

– Говори.

Девушка поправила волосы, убрала за ухо темную прядь.

– Здесь недалеко, километрах в шестидесяти, есть старый скит, вроде как староверов, но может и язычников, название такое – под старину. Ну-у, то есть как – есть… Был! Гнилое место, кто там ни поселится, тот или помрет, или без имущества останется. Да и сам скит нет-нет, да загорается. Говорят, про́клятое место, никто туда не суется. Поговаривают, будто здесь в давние времена женский монастырь действовал. Так вот скит вполне мог быть от того монастыря. Еще при язычниках монастырь основан был, очень старый. Его княжеские дружинники спалили за что-то вместе со всеми монахинями. Оттого место и нежилое до сих пор.

– Не было у язычников монастырей; а в наших краях после Никоновской реформы поселилось много староверов – Семен уже гуглил информацию. – Значит, монастырь и скит[3] или сожгли монголы, например, или, если речь идёт только про раскольничий скит, то какая-нибудь карательная экспедиция, – он отложил сотовый. – Но это не точно.

Татьяна отмахнулась:

– Я не историк и не религиовед. Да и не в том суть, сейчас столько всего намешано, пойди, разберись, где правда, а где додумано и за истину выдано. Я рассказываю, что слышала… Но место красивое, загадочное. Мрачное. Голые ветви деревьев, почерневший остов часовни. Да, там каменная часовня сохранилась. Представьте: таинственные фрагменты росписи и пустые круглые глазницы окон, будто выколотые глаза великана. Скажи, Раф, чем не концепт?

– Скажешь тоже – великана. Тебе книжки писать надо, – Стас откинулся на спинку стула, смотрел отстраненно и скептически ухмылялся.

Рафаэль поднял вверх указательный палец:

– Татьяна дело говорит.

Стилист фыркнул:

– Бред…

Татьяна продолжала:

– «Бред» – это потому что не ты предложил, да? – Стас умолк. А Татьяна продолжала рассказывать: – Пару лет назад эту землю заселила община, присматривает за часовней. Разобрала старое пожарище, заложила новый фундамент. Своими силами стройматериалы закупает, своими силами возводит. А в соцсетях вчера видела – опять сгорела постройка. В комментах народ сразу про нечистую силу вспомнил и про эту легенду о сожженных заживо монахинях. Или как там они назывались у староверов. – Она окинула взглядом ребят, задержалась на сосредоточенном Рафаэле: – Я думаю можно раскрутить эту тематику, охота на ведьм, борьба с еретиками… Дико, стихийно, броско получится. И социальная тематика, опять же… Что скажешь?

Рафаэль задумался:

– А какой процент обработки фото допустим? – вместо ответа он посмотрел на Горация.

Тот соединил подушечки указательного и большого пальцев.

– Зеро, – отозвался.

Рафаэль кивнул, прикидывая, какие фото можно сделать.

– Значит, надо спецэффекты использовать… Есть парочка идеек. Нужны лампы, сухой лед… Надо проехать на эту локацию, посмотреть, можно ли снимать прямо там…

Семен кивнул:

– Я проеду завтра, посмотрю, пощелкаю местность с разных ракурсов. Ночную съемку будем делать?

Раф задумчиво кивнул:

– Пока не знаю. Нет, думаю, что нет. Наоборот, утро ранее. Когда иней на земле и пар изо рта.

Кажется, его пальцы сомкнулись, захватив, наконец, юркий хвост невесомой идеи.

Глава 3

Скит

Конец марта, Смоленск

Ночью опять подморозило. Когда она вышла на крыльцо, едва не упала – днем с козырька натекла большая лужа, которая теперь застыла наледью на ступеньках.

Девушка ахнула, схватилась за поручень, успев перехватить сумку с нехитрым скарбом – кружкой, тарелкой и ложкой, парой сменного белья и носков, это все, что ей разрешили взять с собой. Осторожно ступая по мерзлой земле и вдыхая сладковатый воздух притихшего города, направилась к автобусной остановке. Проходя мимо мусорных баков, притормозила, достала из кармана сотовый, вынула из него сим карту и батарейку. В таком, разобранном виде, бросила телефон в мусорные баки. Сим-карту положила на ладонь. Рука дрогнула над вонючим нутром контейнера, не решаясь отпустить последнюю ниточку, еще соединявшую ее с прежней жизнью.

«Отринуть все прежнее», – прозвучал в голове строгий голос.

И Карина послушно перевернула ладонь, наблюдая, как крохотная золотистая пластинка, сделав кувырок, полетела вниз и затерялась среди мусора. Вот так.

«Все, что было – мусор и тщета, избавься от него без жалости, не то балластом будет, будет тянуть назад», – снова всплыло в памяти.

Девушка вздохнула и, не оглядываясь, решительно направилась в сторону шоссе.

В четыре утра от остановки отходил первый автобус до автовокзала, опаздывать никак нельзя – идти пешком, а это почти сорок минут, не хотелось. И на рейсовый в область тогда точно не успеет. Придется ждать следующего. А там… А там, когда рассеются тени, когда прошедшая ссора перестанет казаться чем-то серьезным, Карина была не уверена, что решимость не изменит ей и не заставит вернуться, набрать с телефонного автомата номер Рафаэля. Она мысленно повторила его номер, словно проверяя крепость нити, которую разорвать невозможно, это вам не пластинка, которую можно выкинуть. Память услужливо подбрасывала ей воспоминания, в которых они с Рафом были счастливы, а в душе шевелилось сомнение, которое убеждало, что она поступает жестоко с парнем, что он того не заслуживает, и что хорошее дело не начинается с обмана. Она велела себе прекратить – ведь для его же, Рафаэля, блага все делается. Ей нужно разобраться. Понять, что происходит в душе и найти свой путь. Не его, не матери, не кого-то еще путь. Свой собственный.

«А то ты не знаешь? – ворчало внутреннее сомнение. – Ты сколько раз это с Рафаэлем обсуждала?»

«Все решено», – отрезала.

И чудовище внутри замолчало.

В самом деле, все решено, уже ничего не изменить. Она даже вернуться домой не может, не разбудив Рафа. И если разбудить, все равно придется объяснять, куда она с вещами посреди ночи отправилась.

«Нет, все правильно! Все к лучшему! Иначе нельзя».

Она забралась в нагретый салон полупустого автобуса, в котором подремывал пожилой полицейский, очевидно, ехавший домой с дежурства. Он приоткрыл глаз, окинул профессионально-беспристрастным взглядом вошедшую Карину, поглубже спрятал руки под мышки и снова закрыл глаза.

Карина устроилась у окна.

Ночной город поблескивал желтыми огнями, манил, словно пытался обнять и остановить.

Но она представляла себя рыцарем на закованном в железные латы коне, который прорезает мечом темноту и мчится к тому большому и светлому, которое поселится однажды в душе. А вот этот лениво дремлющий человек в форме будет ее оруженосцем.

«Господи, что за чушь у тебя в голове! – одернула себя Карина, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Точно лечиться надо».

Доехав до автовокзала, купила билет в один конец и устроилась в кресле – до отправки другого автобуса оставалось меньше получаса. В груди трепетало волнение, закипая и разливаясь по венам. Адреналин стучал в висках. Она впервые ослушалась всех! Она впервые в жизни действовала сама, не спросив разрешения, не согласовав, не обсудив и взвесив с кем-то все «за» и «против». И это ощущение полной свободы и возможности управлять своей жизнью напоминало бунт!

Направляясь к рейсовому автобусу, Карина поймала свое отражение в темном стекле – взъерошенная, будто воробей, тревожная, с лихорадочно горящими глазами и растрепанным хвостом. Девушка, которая начинает новую жизнь.

Она впорхнула в салон, пробежала в самый хвост, чтобы устроиться в углу, на диванчике. В ноги дул, согревая, горячий воздух. Она ехала по городу, прощаясь с ним и обещая вернуться совсем другой – обновленной, цельной, точно знающей, чего она хочет в этой жизни. Вернется, чтобы жить по-настоящему. Не завтра, не послезавтра. Может, ей для этого потребуется месяц… или два. «Да, два месяца, это наверняка». Через два месяца будет совсем весна, она заполнит эти улочки, умоет покатые крыши и позолотит купола соборов. А над реками будут парить белокрылые чайки.

Карина подремывала, чувствуя, как бесповоротно меняется ее судьба.

* * *

Конец марта, Смоленская область

Когда Карина вышла из автобуса на старенькой, еще советских лет, остановке у заснеженного поля, над ним поднималось солнце. Тонкие, словно паутина, ванильно-розовые облака тянулись над черной кромкой леса. Карину никто не ждал. Сотового не было, перезвонить и уточнить она уже не могла, куда идти дальше – не знала. Посмотрев вслед отъезжавшему от остановки автобусу, вздохнула, плотнее закуталась в куртку.

Подстелив на скамейку рюкзак, уселась на него и приготовилась ждать. Обещали встретить.

Первое время в голове роились мысли, беспокойные, шальные. Собраться, пойти назад, в город. По крайней мере, не замерзнет. Вспоминала, когда следующий автобус, чтобы добраться до поселка. Выходило, что еще через четыре с лишним часа.

Пальцы на ногах быстро замерзли, да и колени под тонкой джинсой – тоже.

Девушка встала, принялась ходить взад-вперед. Подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, старалась согреться. Терла колени. Дышала на заледеневшие пальцы и опасливо поглядывала по сторонам: неяркое солнце освещало пустырь за остановкой, поля и будто живой, враждебно темнеющий лес.

– Нда-а, вот тебя угораздило, – девичий голос за спиной.

Карина вздрогнула, резко обернулась: веснушчатая девчонка, на вид – подросток совсем: серая вязаная шапка из мохера, темный бесформенный пуховик ниже колен, в каком не каждая пенсионерка выйдет «в люди», валенки с галошами. Незнакомая девушка тем временем оглядела всю ее с ног до макушки, покачала головой, кивнув на демисезонные Каринины ботинки:

– Не по погодке-то обувь, или не предупредили тебя? – не дождавшись ответа, махнула рукой: – А впрочем, какая разница. Доберемся, переоденешься, красоваться тут не перед кем.

Карина нахмурилась:

– Да я и не красуюсь… Я…

Незнакомка засмеялась:

– Да брось ты, я ничего такого не имела ввиду. Я о том только, что еще ночью подмораживает, а днем слякоть, в таких ботиночках по поселку не походишь… Да и не зачем… – Стянув в руки мохнатую рукавицу, потянула руку: – Меня Младой зовут.

Карина сжала протянутые пальцы – едва-едва. Млада покачала головой:

– У-у, заледенела вся. Бери мои рукавицы!

– Нет, не надо, – Карина запротестовала, но ее новая знакомая настойчиво сунула рукавицы в руки. Карина вздохнула: – А сама как?

– А сама в карманы спрячу. Я уже привыкла…

В самом деле, Млада сунула руки в глубокие карманы невзрачного пуховика. Кивнула в сторону леса:

– Пойдем! К заутрене еще успеем, матушка Ефросинья обрадуется.

И шагнула на мерзлую землю, на едва заметную под выпавшим инеем тропу.

– Мы через поле пойдем? – Карина ужаснулась.

Млада кивнула:

– Так быстрее, напрямки, по полю, потом лесом. Через полчаса будем на месте. А если по дороге, то километра на три больше. – Она остановилась, настороженно посмотрела на гостью, ожидая, что та решит. Добавила с сомнением: – Замерзнешь совсем…

Карина вздохнула, шагнула следом:

– Пошли, раз ближе.

Она рассчитывала, что Млада ей что-нибудь расскажет о поселении, но та отвечала уклончиво. «Матушка все расскажет». «Матушка тебе лучше все покажет». Шли быстро, Карина сразу запыхалась, поэтому прекратила приставать с вопросами, пошла молча.

Прошли пролеском, миновали подзастывшую, пахнущую прошлогодней листвой и гнилью, речушку, черную сейчас, в тонкой корке льда. Перебрались через мосток. Млада немного замедлила шаг, оглянулась через плечо:

– Никак согрелась?

Карина кивнула, поправила съехавшую с плеча лямку сумки.

– Согрелась. Долго еще?

– Так пришли уже, – Млада засмеялась, да тут же осеклась, будто поперхнулась смехом – у тропы их ждала темная фигура.

Черная юбка в пол, черная куртка. На голове – темно-серый платок, из-под которого виднелась узкая полоска хлопкового платка, белого, с наивным бирюзовым узором. Карина сразу узнала женщину: по строгому, пробирающему насквозь взгляду, высоким скулам, по непримиримой осанке. Ефросинья.

Млада сразу посерьезнела, сжалась и ссутулилась. Склонив голову к груди, торопливо и будто опасливо обошла матушку, пробормотала:

– Доброго здравия, матушка, вот – исполнила твое поручение, привела новую послушницу…

Матушка Ефросинья кивнула, протянув руку, замерла – Млада ловко поднырнула под ладонь, подставив макушку для снисходительного поглаживания, бросив на Карину быстрый взгляд, и поспешила дальше, оставив девушку с наедине с Ефросиньей.

– Ну, здравствуй, Агата…

Карина опешила.

– Я Карина, я вам звонила… – девушка с ужасом поняла, что пожилая женщина ее с кем-то путает.

Но та прикрыла глаза, жестом велела замолчать:

– Все мирское оставь здесь. Мысли мирские, греховные, заботы. Отныне имя твое сестра Агата, пока не очистишься, как слеза Богоматери. Тогда верну тебе имя прежнее. Но только тогда. Поняла? – Карина послушно кивнула. – И коли спрашивать тебя кто станет, всем имя называй, данное сейчас. Поняла ли?

– Поняла. Сестра Агата.

Матушка Ефросинья удовлетворенно вздохнула – втянула колкий воздух и медленно выпустила его из груди: белая нить пара взвилась вверх, легла на ивовые ветви.

– Хорошо… – проговорила сухо. – Пойдем. Сегодня начнется твое послушание. Первое время – самое сложное. По нему пойму, можно ли спасти душу твою, очистить…

– А что, бывает, что нельзя? – Карина старалась не отставать.

Ефросинья замедлила шаг, посмотрела с издевкой:

– Неужто думала, что дьявол так просто от паствы своей откажется?

– Дьявол? – Карина нахмурилась, не понимая. В голове снова мелькнула мысль, что ее с кем-то спутали. – Я вроде ничего такого не делала…

Ефросинья усмехнулась:

– Не делала, говоришь? Отца с матерью ослушалась, в блуде живешь, лицедейством занимаешься: что ж это как не дьявольские проделки?

Девушка стыдливо промолчала. Матушка заговорила строго:

– Это оно только кажется, что живешь как все, значит, не грешишь. А только не замечаешь, что город погряз в грехе и во блуде, как Содом и Гоморра. Все, все прогнило. Даже дети, агнцы Божии, и те с мальства́ к бесовским гаджетам привыкшие… Дьявольские игрища будут править миром до тех пор, пока небеса не разверзнутся и не поглотят эту обитель греха.

– Но… – Карина была готова вступить в привычный спор на тему цифровизации и компьютерных технологий, когда Ефросинья резко остановилась. Ее лицо будто потемнело, плотно сомкнутые губы почернели от злости, глаза горели. Подняв вверх указательный палец, женщина прошипела:

– Не упорствуй в грехе своем, не спорь! Ибо только на пороге исправления ты, еще одно слово, и отправлю как есть, восвояси! Тут Божье место, блудницам и грешницам не место здесь. А уговаривать и стеречь тебя никто не станет. Не хочешь, силы в душе не увидишь, возвращайся назад, в свой вертеп!

Она застыла, словно вмерзла в черную землю. Карина смотрела на нее, словно завороженная.

– Вижу, вижу, матушка. Я понять хочу. Одуматься. Отдышаться… – При этих словах глаза матушки Ефросиньи чуть потеплели. – Я не просто так сюда приехала, и, не разобравшись, домой не вернусь!

– Смотри… Замечу прежнее в речах или взгляде, от скита отлучу. Так и знай.

– Хорошо, матушка Ефросинья, я поняла…

Они двинулись вперед и скоро вышли из леска.

Перед Кариной открылся вид на небольшой поселок на пригорке: отсюда были видны пять или шесть срубов, обнесенных забором. За ними, чуть в стороне, на соседнем холме – черная после пожара церквушка.

– Скит? – она вспомнила сказанное матушкой Ефросиньей слово.

– Скит. По древнему монастырскому укладу живем, заведенному еще при первых Патриархах, от того и скит… – Они подошли к калитке, матушка ключом отворила ее, пропустила Карину вперед: – Ну, проходи-проходи. Сейчас все в трапезной. Оставляй пожитки свои в сенях, а сама ступай к сестрам. После келью твою покажу, послуша́ние назначу…

Карина остановилась на деревянном помосте из плохо струганных досок, огляделась – внутри поселение оказалась побольше. Центральная улочка, если так можно было назвать тропу, укрытую деревянными плахами, сворачивала к холму. Узкими спусками подбиралась к небольшим, деревенского типа срубам. Над поселением поднимался теплый, манящий дым и запах свежего хлеба. Девушка сглотнула слюну, в одно мгновение почувствовав, как замерзла, проголодалась и устала.

– Матушка Ефросинья, вы как монашки тут живете? – спросила, почувствовав на себе изучающий взгляд женщины.

Та кивнула.

– Можно и так сказать. В нонешней церкви тоже греха много. Мы же из веры самое чистое берем, в самые истоки глядим. Там она, благодать, на глубине спряталась, только стойким и настырным показывается, кто достоин познать ее и ей следовать… Сперва несложное тебе послушание дам. Что прибрать, покрасить, чем помочь сестрам. Потом посложнее. А там видно будет… Там решу, смогу ли помочь душе твоей истерзанной.

Она развернулась к девушке, сцепила натруженные пальцы. Посмотрела пристально, будто пригвоздив взглядом к помосту. Толкнув дверь, кивнула Карине:

– А теперь ступай, Агата. Да помни о грехе своем.

Карина вошла в жарко натопленные сени. Вдоль стены – лавка, под ней рядком – галоши разных размеров и степени чистоты, На вбитых в стену крючках – нехитрая одежда послушниц, пуховики да куртки. В углу – деревенский умывальник, рядом с ним, на гвоздике – колко накрахмаленный рушник, чуть примятый сестрами, вытиравшими им только что руки. У двери лежала, словно приклеенная к полу, домотканая дорожка. Карина огляделась, нашла тряпку, вытерла ею подошву обуви. Но, подумав, все-таки разулась – уличная грязь намертво вобралась рифленой подошвой и не вычищалась. Вздохнув, девушка поставила ботинки в ряд с другой обувью, вымыла руки.

Автоматически поправила волосы, пригладила хвост влажной рукой. Скрипнула дверь, из щели показалось уже знакомое веснушчатое лицо Млады.

– Пришла уже? Так заходи, чего мнешься, время трапезы закончится, обед ждать придется! А он после дневного послушания только… У нас с этим строго!

Бросив взгляд на ноги Карины в голубых хлопковых носочках, снова покачала головой, велела:

– Обуйся, здесь не город, полы холодные.

– Так ботинки грязные…

Млада махнула рукой:

– Все одно сейчас мыть буду. Заходи скорее, дует, всех сестер заморозим с тобой.

Карина послушно обулась и проскользнула следом.

Трапезная оказалась простой избой. Деревенская печь посредине, от нее – длинный стол, грубоватый и обстоятельный. За ним, на приставленных к нему лавках, сидели женщины разных возрастов. Темная одежда без украшений, длинные юбки в пол делали их похожими друг на друга. У всех головы плотно повязаны платками – ни прядки волос не видно.

На вошедшую послушницы посмотрели без интереса, сразу вернувшись к трапезе.

По центру стола стояло несколько глиняных горшков с крышками, в больших самодельных тарелках – крупно порезанные ломти серого хлеба, рядом – домашний сыр, поделенный дольками по числу послушниц и крынки с молоком и водой.

– Садись-садись, не тяни, – поторопила Карину Млада. Подтолкнула к лавке.

Женщина, сидевшая с краю, не взглянув на Карину, молча сдвинулась, освободив место.

– Здравствуйте, – девушка кивнула, окинула всех взглядом, рассчитывая на ответное приветствие. Женщины еще раз на нее посмотрели, некоторые кивнули, другие – промолчали. Та, что освободила ей место, пробормотала:

– И тебе здравия.

– Садись уже, – прошипела Млада, с грохотом поставив перед Кариной тарелку, ложку и чистую кружку. Придвинув к ней ближайшую крынку и горшок, пояснила: – Кашу накладывай, сколько хочешь. Хлеб бери, сыр. Молоко наливай, тебе сегодня как вновь прибывшей полагается. С завтрашнего дня вода только будет… – она осеклась, пожала плечами: – А впрочем, не знаю, как матушка велит, просто завтра постный день.

Карина кивнула.

Ложка оказалась деревянная, словно реквизит исторического фильма. Да и все здесь выглядело, словно подготовленное для киносъемки, даже послушницы с неприветливыми и строгими лицами – будто актеры массовки. Девушка наблюдала, как Млада приглядывает за столом. Примостившись на табуретке у окна – кому надо хлеб придвинет, кому крынку передаст. Больше всего за Кариной приглядывала. Заметив, что девушка положила в тарелку всего пару ложек каши, нахмурилась, беззвучно потребовала положить еще. Карина пожала плечами, послушалась, уверенная, что она столько не съест – не ела она прежде пшенную кашу «без ничего» – мама всегда добавляла тертое яблоко, корицу или курагу. Да и молоко Карина не пила с детства.

– А можно воду? – спросила у Млады.

Та пожала плечами, отодвинула от нее крынку с молоком. Приставила полупустую – с водой.

Женщина, сидевшая рядом, пробормотала:

– Зря выделываешься, матушка такое не любит…

– Я не выделываюсь, я просто молоко не пью.

Женщина напротив оторвала от тарелки потускневший взгляд, в нем мелькнул интерес, не живой, а тяжелый, с притаившейся злобой на дне. Скривив губы, усмехнулась:

– Да что ты ей объясняешь, пару дней покапризничает, на третий жрать любую баланду будет.

– Тише ты! – прикрикнули на нее сразу несколько голосов.

Карина растерянно оглянулась. Млада обошла со спины, похлопала по плечу:

– Не обращай внимания.

Женщина напротив подняла голову, пробормотала:

– Младка, а что ты о ней печешься? Надеешься, матушка тебя простит? – все рассмеялись. – Так не жди, не заработала ты еще прощение. Да и милый-благоверный тебя не велел выпускать…

– Заткнись, Клавдия, – острое, приправленное неведомыми Карине конфликтами и неприязнью, веселье захлебнулось в одно мгновение – в трапезную вошла Ефросинья.

Посмотрела строго на притихших женщин.

Молча направилась на свое место – во главе стола, Карина не заметила, что там стоит лавка и приготовлены приборы.

Проходя мимо девушки, матушка покосилась на ее тарелку, кружку с водой. Спросила холодно:

– Отчего молока не дали Агате?

Млада отозвалась:

– Воды попросила.

Клавдия, мстительно взглянув на девушек, уточнила:

– Отказалась она. Говорит, не пьет…

Матушка Ефросинья села на свое место, наложила кашу, придвинула ломоть хлеба. Взяв с тарелки кусок сыра, откусила от него. Остальное положила на хлеб.

– Это правда? – светло-голубые глаза, словно льдинки, посмотрели в упор.

Карина почувствовала, как по спине стек холодок, будто эти льдинки за шиворот кто подложил. Сглотнула.

– Да нет… Не то, чтобы я…

Матушка Ефросинья перевела взгляд на Младу:

– А ты почто ее прикрывать вздумала?

– Я просто сказала, что она воду попросила, потому что она попросила. – А о том, что прежде от молока отказалась, не сказала… – заметила матушка.

Млада замолчала, закусив губу, опустила голову. Пальцы вцепились в полотенце – Карина видела, как побелели костяшки. Женщины за столом притихли, перестали жевать. Матушка Ефросинья смотрела на Младу, ждала ответа. Карина беспомощно оглядывалась, она понимала, что происходит, что-то ужасное, заставившее всех сидеть, словно они кол проглотили.

– Матушка Ефросинья, это моя оплошность, не вините Младу. Она ж не со зла…

– Еще бы она со зла, – матушка цокнула языком, вытаскивая застрявший между зубами кусок сыра.

Карина взмолилась:

– Я же не знала, что отказываться нельзя. Я просто с детства молока не пью.

Ефросинья скользнула по ней взглядом:

– И кашу не ешь, небось?

Карина с опаской кивнула:

– И кашу, – оглянулась на Младу, – такую не ела, мама в нее яблоки добавляла, курагу.

Ефросинья усмехнулась:

– О том забыть можешь. Мамкино меню дома будешь дегустировать, больше ценить станешь…

– Матушка Ефросинья…

Женщина не позволила договорить:

– То, что за Младку заступилась, мне любо, за то хвалю. Что норов свой показываешь, за то наказана будешь, сперва не строго, потому что по незнанию и недоумению. Но впредь знай – что дали, то и едим-пьем. Разносолов у нас тут не водится, радуемся тому, что Бог шлет. Он пока к нам милостив, с голоду не пухнем. Но гневить его тоже не стоит.

– Простите, матушка, – Карина растерянно опустила глаза.

Ефросинья будто ее не слышала, продолжала в том же холодно-обстоятельном тоне:

– Что же касается тебя, Млада, то вижу вранье в тебе еще глубоко сидит. – Карина отчетливо услышала сдавленный вздох, который вырвался из груди новой знакомой. – Вечером подойдешь ко мне. Будем думать, что с тобой делать.

Млада кивнула.

– Что же до тебя, Клавдия…

Женщина, сидевшая до этого с спокойным и самодовольным видом, встрепенулась.

– А я-то чего?

Ефросинья посмотрела на нее, будто пощечину дала, повысила голос:

– Будто не понимаю я, с чего вдруг такая внимательность и желание рассказать, на чем Младка споткнулась? Думаешь, забыла я про молоко скисшее, которое ты на девку спихнуть хотела?

– Не думаю, – Клавдия потемнела лицом.

– То-то же… Уж не знаю, с чего ты надумала с Младкой счеты сводить, но знай, не терплю я гневливости. То грех не меньший, чем вранье или прелюбодеяние.

– Да, матушка…

– На ближнюю заимку поедешь.

Клавдия округлила глаза:

– К-как на заимку? За что?.. Сегодня?

Матушка Ефросинья снова посмотрела на нее. Прижгла ледяным взглядом:

– Ты еще и спорить со мной вздумала? Сбирайся, сказала!

Клавдия, зыркнув на Младу, резко поднялась и вышла из избы. Ефросинья проводила ее взглядом, добавила оставшимся:

– А вы чего клювы пораскрывали? Вас дела не ждут, сестра Ольга послушания не назначила вам?

Женщины хором забормотали:

– Назначила, назначила.

– Ну так заканчивайте трапезничать и принимайтесь, работа сама не сделается, грех из душ ваших ленью не выбьется. Младка, тебя это тоже касается. Вечером ко мне зайдешь, после вечерни. Вон с Агатой и заходи.

– Хорошо, матушка.

И Млада, подобрав подол, ссутулившись, торопливо выскользнула из избы.

Глава 4

Локация

Конец апреля, Смоленск

Ночью Рафаэлю снова снилась заброшенная часовня. Было темно и сыро, тянуло запахом прошлогоднего мха и прогнившими грибницами. Под ногами – он ощущал это отчетливо – склизкая, жирная от влаги земля, едва прикрытая темно-бурыми, наполовину истлевшими листьями. Раф видел урывками, словно ему нацепили на лоб светодиодный фонарь, старенький и подслеповатый, и он в кромешной темноте бросал тощий луч вокруг, выхватывая то голые ветки, то осыпавшуюся кладку.

Но Раф знал – он не один. Он слышал чужое дыхание рядом, чувствовал чье-то присутствие.

Нет, страха не было. Была растерянность и желание понять.

Странное место: потемневшие от времени камни, стертые ступени давно покинутого и разрушенного дома, стены, покрытые мхом. За высокой аркой – мрачная темнота заброшенного помещения. Иногда свет выхватывал движение в глубине, потемневшие лики с нечеловечески большими глазами. В проеме мелькнул женский силуэт – девушка стояла спиной, на фоне черного провала двери. И будто бы собиралась войти внутрь. Собиралась, но не решалась.

Рафаэлю показался знакомым этот жест неуверенности – вскинуть руку, желая будто бы поправить волосы, но рука застывала в воздухе, а через мгновение безвольно опускалась.

Сердце забилось отчетливее, кровь запульсировала в висках, будоража неясное воспоминание.

«Эй, кто ты?», – голос не слушался, упирался в преграду, звуки вязли в зубах.

Рафаэль почувствовал, как стало жарко – стены здания осветило оранжевым, от углов потянулись языки занимающегося пламени.

«Стой!» – еще одна безуспешная попытка закричать.

Словно рот зашит. Крик закипал, прорываясь наружу и упирался в плотно сомкнутые губы.

Огонь подбирался к девушке все ближе. Но девушка стояла, не замечая его.

«Стой, уходи оттуда!», – Рафаэль задыхался – горло будто ватной пеной заткнуло.

Он хрипел, звал, рвал путы, которые не пускали к ней – черные ветки словно ожили, связывая его, притягивая к земле. Ноги утопали в жидкой грязи, как в болоте, ноздри забивал едкий дым, а глаза слезились, застилая хрупкий силуэт, проступавший в сизом дыму.

Пламя взобралось на крышу, осветило покосившийся крест на небольшом деревянном куполе. И в то же мгновение вспыхнула чернота внутри здания. Темный провал превратился голодный раззявленный рот.

Девушка качнулась и шагнула в него.

– Нет!

Голос сорвался на фальцет. Рафаэль вскочил в кровати – мокрый. Обнаружил, что ноги влезли в клапан пододеяльника, запутались в нем. Молодой человек тяжело дышал, озираясь по сторонам и все еще не осознавая, что увиденное – всего лишь сон.

Память подбросила воспоминания об объятом пламенем куполе и кресте. Раф шумно выдохнул. Вытер пот с лица.

– Приснится же такое, – пробормотал.

Потянулся за сотовым – почти три часа ночи.

– Наслушался вчера Татьяниных сказок про сгоревший скит и монахинь, вот и снится всякое, – так объяснил себе кошмар Раф.

С размаха опустился на подушку – поморщился: влажная. Решительно поднялся, перевернул на другую сторону. Подумав, взял лежавшую рядом подушку Карины – он никак не мог заставить себя спать на ней, будто ждал, что девушка вернется и займет свое любимое место. Заботливо взбил и положил обратно.

Долго смотрел в потолок на скользившие по нему огни проезжавших мимо автомашин. Сон как рукой сняло.

Рафаэль встал, прошел в гостиную. Включил компьютер – вкладка ожила на последней открытой странице – по центру видео с локации, предложенной Татьяной. Полусгоревшая часовня, ощущение заброшенности и безнадежного уныния. В правом поле экрана мигала реклама нового проекта на ТВ. Чуть ниже нее – информация о прошедших событиях.

Рафаэль достал папку с бумагой, из жестяной коробки – угольный карандаш. Неторопливо вздохнул.

Белый лист.

Композиционная разметка.

Линия горизонта чуть завалена. Очертания церквушки.

Рука скользила по листу, линии ложились на первый взгляд хаотично, прорисовывая что-то неясное, нечеткое. Как только что завершившийся сон. И такое же тревожное. В паутине линий стал проступать женский силуэт на фоне темного провала стены. Изящный профиль, изгиб хрупких плеч. Подобранные вверх вьющиеся волосы, открывшие трогательную и беззащитную шею.

Уверенные штрихи, как прикосновение к любимой.

Картина заполнялась, штрихи ложились все плотнее, забивая собой белоснежную чистоту листа.

Вырвав эскиз из альбома, Рафаэль положил его на пол, рядом с такими же графитовыми набросками – идеями будущих снимков. Еще вчера в кафе «Тростиночка» ему казалось, что он нащупал решение, даже сбросил несколько набросков арт-директору «The Photograph».

Он понимал, что ему нужна эта локация. Но Семен сказал, что настоятельница этого скита даже разговаривать с ним не стала, так что разрешения на съемку у них все еще нет. И это могла быть проблема – журнал будет запрашивать все исходники и согласования.

Рафаэль поручил Семену узнать в Росреестре, за кем зарегистрированы права собственности на эти руины.

А пока – думал.

Взгляд упал на последний набросок. Хрупкий силуэт на фоне голодной черноты, тревожные штрихи, будто когтистые лапы.

Карина. Девушка, которую он пытался остановить во сне была Карина.

* * *

К вечеру Семен позвонил, сообщил радостно, что «все ОК».

– Что именно «ОК»? – Рафаэль нахмурился, нажал кнопку «отправить» и отослал ссылку на Яндекс. Диск последнему клиенту, для которого завершил обработку фото.

Голова гудела, в желудке бурчало от голода. Чтобы ненароком это не стало слышно в динамик, зажал сотовый плечом, откупорил бутылку с минералкой, сделал пару больших глотков.

– Так по поручению твоему! По собственнику развалин.

– А-а, понял. И что?

Семен отозвался через мгновение:

– Ну… ОК, я же сказал… Пришлось сделать ускоренный запрос, с увеличенной госпошлиной, поднять кое-какие знакомства, чтобы ответили прямо сегодня. Потому что письменно только завтра можно будет…

Рафаэль кивнул.

– Значит, завтра в шесть утра общий сбор. Напомни Татьяне, чтобы захватила маску силиконовую…

– Чудовища?

– Да, его, родимого. Не уверен, что оно нам понадобится. Но пусть. И Семен… Найди веревки, не современные, а старые, типа пеньки? Найдешь? – он посмотрел на время – конечно, это свинство с его стороны, на часах почти шесть вечера.

Семен шумно засопел, но к совести взывать не стал, пробормотал:

– В гараже посмотрю… Нам же супер-новая не обязательно? Ничего, если немного промасленная окажется?

– Даже еще лучше. И сухой лед не забудь!

– Это помню, уже в багажнике.

Рафаэль, положив трубку, уставился в разложенные на полу эскизы. «Хорошо бы получилось», – подумал, стараясь избегать взгляда на набросок с девушкой, похожей на Карину из тревожного сна – это его личные проблемы, вряд ли они кому-то еще нужны.

* * *

– Млада, успокойся уже…

Девушки сдавленно смеялись, то и дело оглядываясь по сторонам, будто опасаясь, что их увидят. В темной от холода воде поблескивало апрельское солнце, струился тонкий, будто паутина парок – это они опустили белье в реку. Цветастые ткани набухли, поднялись пузырями над поверхностью, подхваченные несильным течением и порывом ветра.

– Ох и влетит нам из-за тебя, – девушка поправила платок на голове, надвинула на брови, неумело собрала багром отплывшую одежду, прибила к деревянному мостку.

Ее напарница, смешливая девушка-подросток все больше улыбалась, чем работала сегодня. Она подставляла солнцу веснушчатое лицо и без устали болтала.

– Да ничего не влетит, вот сколько настирали! Послушание выполнили, отчего не расслабиться? – помолчав, изучая свою новую подругу, она спросила: – Агата, а в миру́ тебя как звали?

Карина осторожно, чтобы не поскользнуться на влажных, потемневших от времени досках, отозвалась:

– Тебе-то что?

– Да интересно просто. Все послушницы от мирских имен отказываются, зовутся, как матушка Ефросинья прикажет. У тебя совсем чудно́е имя. Не православное[4]. Значит, и в миру тебя звали чудно́. Поэтому и спрашиваю. Интересно ведь…

– Ничего интересного. У тебя имя еще интереснее: Млада. – Карина, наклонившись, достала несколько рубашек, принялась отжимать. Покосившись на напарницу, бросила: – Ты так и будешь трепаться или поможешь?

– Пожалуешься? – девушка не шевелилась. Только теперь яркие, будто весеннее небо, глаза, искрились от настороженного удивления.

Карина вздохнула, снова вернулась к своему занятию:

– Дура ты… Сама знаешь, отречение от мирского – часть послушания. А ты меня во грех вгоняешь своими расспросами. Не хорошо. Я тебе о твоем имени не спрашиваю ведь, вот и ты не спрашивай.

Млада пожала плечами:

– А чего тут говорить, в этом тайны нет. Имя настоящее, мамой-папой данное…

Карина покосилась на нее подозрительно, но новых вопросов не задала.

Любопытная напарница соскользнула с пригорка, приблизилась к кромке воды. Подобрав длинную юбку и закрепив подол на поясе, подтянула к себе небольшое полотенце-рушник с вышивкой по краю. Скрутила ткань, наблюдая, как прозрачная вода возвращается в реку. Добавила примирительно:

– Почему сразу дура? У всего есть прошлое. У тебя. У этого ручья… Прошлое идет за нами, как его ни назови, не отпускает.

– Потому что болтаешь много. – Карина пожала плечами, вздохнула, но сказанное Младой засело под сердцем.

Девушка какое-то время полоскала белье. Покосившись на напарницу, все-таки спросила:

– А отчего у тебя мирское имя осталось? Конечно, странно, что без иноческого обряда, без батюшки матушка Ефросинья имена присваивает… Я читала, что послушницы – это еще не монахини, со своим именем живут. Или, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не…

Млада перебила Карину:

– А у меня обет такой.

– Ясно. – Карина закусила губу.

Отжав несколько рубашек, расправила их и резко встряхнула, расправляя складки. Влажное белье выбросило веер мелких брызг, засверкавших золотом в весеннем солнце.

– А в чем же тогда твой обет? – не выдержала, спросила.

Млада фыркнула:

– Кто-то говорил, что следует послушанию и любопытный нос не в свои дела не сует… – Посмотрев на девушку, примирительно отозвалась: – Ладно уж, скажу.

Оглядевшись по сторонам, наклонилась к Карине, одновременно вытягивая из-за пазухи тонкий шнур. Разжав ладонь, сунула Карине под нос болтающееся на нем обручальное кольцо.

– Видишь?

Темноволосая кивнула, затаила дыхание. Млада распрямилась, спрятала украшение обратно.

– Имя мое – мой крест. Я ж уголовница, Агата, воровка. Сюда мужем на исправление прислана.

– Мужем? Это ж сколько тебе лет? – Карина недоверчиво нахмурилась.

Млада посмотрела свысока:

– Двадцать два. Не веришь?.. А на сколько тяну?

Девушка растерялась.

– Ну, не знаю. Я думала, тебе лет шестнадцать…

Млада присвистнула. Отжав еще несколько вещей, с размаху бросила их в корзину.

– А это у меня кровь такая. И мать такая, и тетка, и бабушка, говорят, в свои шестьдесят на сорок тянула… Кровь цыганская. Мое проклятье, – девушка закусила губу. – Все, что плохо лежит, к себе прибираю. Особенно золотишко. И колечко это, – она кивнула себе за спину, – из ворованного золота сплавлено.

Она остро глянула на Карину, прищурилась. Та задумчиво перекладывала вещи в корзине, молчала.

– И чего тебя сюда, насильно привезли?

– Ну, отчего насильно?.. Муж сказал: или сюда, или в тюрьму. Я, видишь ли, у золовки, ну, у его сестры то есть, кое-чего взяла, – девушка вздохнула, – Выпрямившись, уперла кулаки в тощие бока: – Не выдержала. Бес попутал, однозначно. Сколько раз я эту чертову заколку на ней видела, сколько раз в руках держала, ни одна крамольная мысль не пошевелилась. А тут в гости к ним приехали… А у них дом богатый… Муж ее в администрации работает, сама понимаешь… Ну вот, приезжаем, я в дом первой вхожу, мой Гриша у машины замешкался, сигареты искал. И вот захожу и вижу, как золовка буфет запирает… И, заметив меня, аж побелела вся, съежилась… и так бочком-бочком – в кухню. Спряталась. И до того меня злость и обида взяла, что…

Девушка махнула рукой.

– Ну так если ты воровала, наверно, естественно, что люди ценности перед твоим появлением припрятывали, нет?

– Вот! В самый корень смотришь! Я ж до того раза никогда ничего чужого и не брала. Но разве кого убедишь, раз цыганка – значит, воровка. А тут, как увидела, что эта стерва свое шмотье прячет от меня, так и взыграло во мне. Увидела на столике заколку для волос, обычная побрякушка, думала. А она антикварная оказалась.

Она опустилась на корточки, подняла с берега камушек и со злостью запустила в воду – камень, скользнув по темной поверхности, как капля по раскаленной сковороде, долетел до середины реки и, булькнув, утонул.

– Золовка сразу на меня показала. Муж мой, Гришка, красный весь, как рак, взял мою сумочку, вытряхнул косметику мою, платочки бумажные, мусор всякий вроде транспортной карты… и заколку эту.

Они помолчали.

– Да-а, – протянула Карина. – Неприятная ситуация…

Млада кивнула.

– Гриша сказал, что или я сюда, к Ефросинье, на исправление и замаливание грехов, или разводится со мной… Ох, наревелась я тогда. От обиды. От глупости своей… – Девушка вздохнула.

– Поэтому тебя имя Ефросинья оставила?

– Да. «Имя твое – твой крест», сказала. И вот, послушание дала, – девушка кивнула на корзины с бельем. – Бессмысленное и беспощадное.

Она решительно встала, подняла одну из корзин, уперла дном в бедро и, перехватив за ручку и чуть изогнувшись под весом мокрого белья, стала подниматься вверх по тропинке.

– Отчего бессмысленное и беспощадное? – не поняла Карина, поднимая с камней свою корзину.

Млада тихо засмеялась:

– Да потому что в хозблоке есть прачечная… От колонки насосом вода.

Карина осеклась, поднятая с земли корзина, снова опустилась на камни.

– Как прачечная?

– А так. Ручной труд по мнению матушки Ефросиньи – самый верный способ задуматься о себе и о своих грехах. Его таким, как я и поручают. А ты новенькая, вот матушка тебя испытать и решила…

Карина смотрела на свои красные, стертые до крови руки, которые заледенели до такой степени, что едва гнулись.

– Как же так?! – пробормотала.

Млада оглянулась через плечо:

– Да ты тут и не такое встретишь, не раскисай, подруга… Здесь не жить, здесь выживать надо уметь… Сюда ведь просто так не приходят. И прежними не уходят…

Карина с трудом подняла корзину:

– Ты так просто об этом говоришь.

– Я уже усвоила первый урок…

– Какой?

Они обошли кусты и вышли на тропинку, ведшую к поселку – яркое апрельское солнце отражалось от чисто вымытых стекол, било по глазам. Млада покосилась на спутницу, отозвалась небрежно:

– Смирение… Ты, если выбраться отсюда хочешь, что делать велят, то и делай. Не спорь.

Карина пробормотала:

– Да я по своей воле приехала.

Млада остановилась, глаза округлились от удивления:

– Зачем?

Карина шла молча следом, мрачно смотрела себе под ноги и все больше замыкалась. Млада уже и не ждала услышать ответ, когда девушка прошелестела:

– Ми́ра в душе ищу.

Млада фыркнула. Смерив ее взглядом, отвернулась. До Карины донеслось:

– Найдешь его здесь, как же…

Глава 5

Новая жизнь

В день ее приезда в скит, после ужина к ней подошла сестра Ольга, напомнила:

– К матушке-то зайди, не забудь.

Карина не забыла, просто откладывала до последнего – боялась. Вроде ничего особенного и не сделала, а неприятный осадок от утреннего разговора настоятельницы и Клавдии остался. А еще она видела, как та со слезами выбежала из дома матушки Ефросиньи, слышала, как причитала из своего домика, про злую долю, про несправедливость и что «из-за этих девок». Сестра Ольга на нее прикрикнула:

– Одумайся! Языком треплешь, словно помелом. Уж получила за него и не раз, все никак не успокоишься…

Карина невольно замедлила шаг, прислушалась. Клавдия молчала. Было слышно, как она всхлипывает, давясь обидой, как хлопают крышки сундуков.

– Скажи спасибо, что не на дальнюю заимку отправила тебя матушка, – раздался голос сестры Ольги – тихий, предостерегающий.

Из-за него у Карины ёкнуло в груди: что это за дальняя заимка, что ею пугают. Рядом послышались шаги, Карина заторопилась, она скользнула к дому матушки Ефросиньи.

В груди разрасталось волнение.

Дыра, поселившаяся в сердце несколько месяцев назад, подернулась мутной пленкой, словно плесенью. Под ней – Карина чувствовала это отчетливо – бездна только разрасталась. И, чтобы избавиться от страха, поселившегося в душе, девушка была готова на многое.

«И даже на дальнюю заимку, что бы это не значило», – подумала отчаянно.

Карина отчетливо помнила тот вечер, когда впервые всерьез поссорилась с Рафаэлем. Помнила дыру, которая образовалась в душе́. Хотя нет… Дыра образовалась не в тот вечер. Раньше. Сперва – червоточина, которая иногда беспокоила, чаще – вечерами, в пустой квартире, когда казалось, что из каждого угла на нее кто-то пялился, а занавеска на окне колыхалась, собираясь в детское платьице.

Рафаэль отсутствовал вечерами все чаще, и червоточина незаметно разрослась до размера теннисного мяча.

Вчера, запершись в спальне, Карина поняла, что внутри пусто – осталась только заполнившая все нутро́ черная дыра. На ее дне что-то клокотало, мешая сосредоточиться, что-то настойчиво пульсировало, требуя решительных действий.

Рафаэль подходил к комнате – она слышала, как он стучался, как растерянно вернулся в пустоту коридора.

Постепенно первое ощущение – паники и страха – сменилось отчуждением.

Зажмурившись, Карина слушала шаги Рафаэля по квартире. Выдохнула, поняв, что разговора удалось избежать – скрипнул диван и забубнил телевизор.

А потом она испугалась. Испугалась, что сегодня построила между ними стену, за которой останется только она сама и разрастающаяся внутри черная дыра. И в конце концов эта дыра поглотит ее.

«Ефросинья права, надо решаться».

Матушка Ефросинья появилась в ее жизни зимой, через три или четыре недели после той жуткой истории с эксгумацией новорожденной девочки в доме родителей Карины.

В то утро после празднования Нового года, когда вся семья собралась за городом не только отметить праздник, но и познакомиться с невестой двоюродного брата Карины, Макса[5], в ее комнату вломилась племянница, гостившая на новогодних каникулах. Закричала:

– Там труп!

И вылетела из комнаты. Карина слышала, как топают ее ноги в коридоре. Не поверила – выглянула в окно: за воротами стояли машины полиции, следственного комитета, «Скорой помощи».

…В доме пахло сердечными каплями и горем.

Карина не могла избавиться от холода в груди, стоило ей вспомнить то утро. Машины с красной лентой следственного комитета, хмурых криминалистов и нарочито деловитого следователя, низенького, с въедливым и придирчивым взглядом. Девушка не могла отделаться от ощущения, что этот взгляд ее в чем-то обвиняет, подозревает.

Она заглянула вниз, в подпол. Леденея сердцем, срывая дыхание – заглянула.

Ей бросилась в глаза уголок полуистлевшей ткани, перепачканной землей вперемешку с прахом. И тонкий, сладковатый запах – как она раньше не замечала его, спускаясь в подпол?

А потом небольшой сверток в плотном полиэтиленовом пакете подняли наверх – от него шел тот самый запах. Он осел в ноздрях, запутался в волосах, проник во внутренности. Как печать. Как черная метка.

Карина пыталась ее смыть. Но ни один шампунь, ни одна пенка для умывания не могла избавить ее от этого запаха. Потому что он проник так глубоко – под сердце.

Проник осознанием, что она, Карина, все эти годы жила, смеялась, пела, мечтала – на костях этой девочки, Незабудки, как называла ее невеста Макса, Аделия.

За месяцы, прошедшие с запоздалого погребения давно убитой девочки, Карина частенько заходила к ней на кладбище – приносила цветы, а иногда просто стояла над простой могилкой без портрета, с деревянным крестом вместо надгробия и потрепанным веночком.

– Почто к малютке ходишь? – строго окликнули ее в один из таких дней.

Карина вздрогнула от неожиданности, оглянулась – у калитки замерла женщина в черном платке. Темное пальто расстегнуто на груди, из-под старомодного отложного воротника видна бордовая ткань сорочки и неприметные деревянные бусики. Незнакомка изучала ее пристально-ясным, будто прозрачным, взглядом, внимательным и колким. Заметив растерянность девушки, женщина спросила еще строже:

– Третий раз уж тебя здесь вижу … Твой грех? – и кивнула на могилку.

Спросила так, будто к казни приговорила.

Карина не сразу нашлась, что ответить, потерявшись под этим взглядом.

– Н-нет… В войну девочка… умерла, – она впервые дала произошедшему десятки лет назад название. Сказать «убита» язык не повернулся. Тем более пересказать жуткие подробности произошедшего почти восемьдесят лет назад на оккупированной немцами территории, установленные следствием.

Женщина вытянула шею, недоверчиво посмотрела на дату на табличке.

– М-м… А крест-то новый…

– Так недавнее захоронение.

Женщина не торопилась уходить, продолжала разглядывать Карину, так же неуютно, пробирая до костей.

– Зачем тогда ходишь? – и добавила мягче: – Грех это – по чужим покойникам плакать.

Незнакомка говорила жестко, словно обрубала канат. Или вбивала гвоздь в крышку гроба – Карина вздрагивала на каждом слове и невольно втягивала голову в плечи, будто защищаясь от невидимых ударов.

На вопрос незнакомки поежилась, поправила воротник короткой дубленки и спрятала нос – теплый запах шерсти немного согрел. Посмотрев в ледяные глаза, отозвалась:

– Да она вроде как и не чужая…

Женщина еще раз строго посмотрела на нее и, покачав головой, наконец, отошла. Девушка проводила ее взглядом. Видела, как та прошла до калитки – вышагивая ровно и не торопясь, будто проплывая между черных оградок, как аккуратно толкнула калитку и вышла на улицу. За оградой еще раз мелькнул ее прямой силуэт и скрылся за поворотом.

Карина немного потопталась, поправила венок, принесенные цветы с простенькой погремушкой, притворила за собой калитку и, застегнув дубленку до самой последней пуговицы и нахлобучив шапку, побежала к выходу.

Та самая незнакомка стояла у киоска с цветами.

Будто ждала ее – во всяком случае, заметив Карину, шагнула навстречу, и проговорила неожиданно мягко:

– Ты прости, что так строго с тобой… Ходят иной раз, отмаливают грехи свои. Вот такие же как ты – чистенькие, благополучные девочки и мальчики: кто матерь больную оставил, чтоб жизнь строить не мешала, кто детку из чрева вынул, кто еще что пострашнее…

– А что еще… пострашнее? – у Карины округлились глаза.

Незнакомка дотронулась до ее руки:

– Всякое на своем веку повидала. Если уж так дорога тебе эта малютка, значит, сердце твое еще мягкое, еще грехом не испорчено… Учишься?

– И учусь, и работаю, – Карина сама не знала, почему отвечает, но не могла отойти, вырваться от этого настойчивого голоса, будто пеленающего по рукам и ногам.

Незнакомка кивнула:

– Это хорошо. А на кого? Если не секрет, конечно…

– Да не секрет. На певицу учусь.

Женщина неодобрительно сверкнула глазами:

– Грех это, юродство одно. Делом займись. О душе смолоду заботиться надо, в чистоте хранить… Замужем?

Карина пожала плечами и отозвалась неопределенно:

– Да.

Женщина нахмурилась:

– Сожительствуешь, значит… Эх… Девки-девки, легкая добыча для беса.

Карина попыталась высвободиться: по спине стекал неприятный холодок, сковывал плечи и будто вымораживал что-то внутри. Та червоточина, что жила внутри, ожила, жадно хватала неуверенность, давясь, будто голодная псина. Незнакомка крепче перехватила руку девушки, заглянула в глаза:

– Если что гложет душу, значит, чует она несправедливость, которую с ней творишь, пятна́я блудом своим, мыслями греховными и увлечениями сладострастными. Так и знай – противится она этому, душа твоя… От того и так больно, от того и будто пустота внутри.

От этих слов Карина вздрогнула: «Откуда она знает?»

– Ничего она не противится. Женщина, отпустите меня, – Карина отшатнулась, вырвала руку из цепких пальцев – кожу полоснули острые ногти.

Высвободившись, девушка поторопилась к автобусной остановке, путаясь в ногах и поскальзываясь.

– Трамвайный проезд, дом восемь «а». Найди меня, когда совсем тоска заест! – крикнула вслед незнакомка. – Спроси матушку Ефросинью! Это я.

Карина не оглянулась, ускорила шаг, чтобы успеть заскочить в первый подъехавший автобус. Проезжая мимо женщины, видела, как та смотрит на нее – будто видит в полумраке жарко натопленного салона. Карина отодвинулась от окна, ушла в глубь, соображая, как ей теперь добраться до дома.

А черная дыра внутри, будто почувствовав слабину, с тех пор разрасталась все быстрее.

* * *

Карина замерла на крыльце, потопталась, собираясь с духом. В груди было тревожно.

Тревожили непривычные обычаи, мрачность и нелюдимость обитательниц поселения, «скита», как его здесь все называли. Вроде и не было никакой враждебности, наоборот даже – послушницы помогали, подсказывали, как лучше, но общее настроение – словно с удавкой на горле, не отпускало Карину. Заставляло ежиться, как от холода.

Еще эта «дальняя заимка» будет теперь сниться в кошмарах. Она думала, что пробудет здесь пару месяцев. Но все оказалось запутаннее.

После завтрака ее поманила за собой Ольга, как ее тут называли, сестра-хозяйка.

– Пойдем, – сказала, – одежу тебе посподручней подберем.

Она привеела Карину в самый дальний дом. Велела раздеться и выдала чистое белье, теплые колготки, длинную, как у всех тут, юбку, несколько кофт и бордовый пуховик.

– Немного великоват будет, – придирчиво оглядев, сделала вывод, – но ничего, зато под него можно нарядиться потеплее. Если матушка на дальнюю заимку работать пошлет, ко мне зайдешь, я тебе штаны ватные выдам, там холодно, пока домишко протопится, околеешь.

И засмеялась.

Сжималя в руках выданную одежду, Карина неуверенно поглядывала за окно – там послушницы расходились по работам.

Ольга взяла ее за руку, заглянула в глаза:

– Душа в строгости должна быть. А тело – в работе. И тогда легкая станешь, как перышко, светлая, как утренний туман, и прозрачная, словно слеза младенца. Не грусти, это по первости тяжко. А потом – с каждым днем все легче.

Карина посмотрела на нее с тоской:

– А вы сколько здесь?

– У нас не принято выкать, – засмеялась сестра Ольга. – Мы ведь по старинному уставу живем, а в стародавние времена на «вы» только с врагами было. А я не враг тебе…

Девушка кивнула:

– Хорошо, я запомню.

Ольга поправила волосы, убрала под платок, и снова рассмеялась. Уселась на лавку:

– Запоминай, запоминай. А я здесь уже год…

– Год?! И домой не собираешься?

Ольга пожала плечами:

– Грехи не пускают… Да и знаешь, Агата, здесь спокойнее. В миру́ что – суета одна. Света белого не видишь за ней. А тут… Я рассвет встречаю, закат провожаю. На речку схожу, надышаться не могу простором этим, он будто через меня проходит, как солнечный лучик. Или как утренний туман – пронизывает насквозь, – она в самом деле будто светилась. Улыбалась открыто, душой.

Карина выдохнула с облегчением. Шмыгнула носом.

Ольга притянула ее к себе, обняла:

– Не плачь. Мир – он большой. Если мир тебя сюда загнал, значит, душа того просит, дай ей шанс. Если кто и поможет тебе, так это матушка Ефросинья. Она хоть и строга, но видит каждую из нас до косточек. Иной раз больно делает, – при этом голос у Ольги дрогнул, на переносице пролегла и тут же растаяла морщинка, – но как нагар со старой сковородки без труда и пота не счищается, так и душа не светлеет без боли.

– Почему с родными нельзя видеться?

– Так потому что они снова к греху склонять будут, по рукам-ногам вязать. Им-то непривычно. По их мнению мы тут дурью маемся, секта у нас тут.

– Секта? – Карина встрепенулась.

Ольга, посмотрев на нее, звонко рассмеялась. Выпустила ее из объятий, потрепала по голове:

– Секта. Так и говорят местные… Люди злые в своем невежестве. Ты потом увидишь, когда немного пелена с глаз спадет.

Карина тыльной стороной ладони вытерла глаза, шмыгнула носом:

– Я скучаю. По парню своему…

Ольга покачала головой:

– Не скучай. Если дождется, то семья только крепче будет. А нет, значит, не твой это человек. Значит, Бог отвел с ним жизнь строить и детей рожать.

Карина внимательно посмотрела на нее: Ольга говорила всерьез, без тени иронии и шутки. Она искренне верила в то, что произносила.

Словно догадавшись о мыслях Карины, молодая женщина призналась:

– Ты не жди простого и легкого, простое и легкое только от лукавого. Истинная вера, как и истинное счастье рождается в му́ках. Вот считай, ты свое счастье и строить сюда приехала.

– Одна, без своего парня? – удивилась Карина. – Разве можно счастье в одиночку построить?

– Можно. Счастье оно одно на двоих, от него все греются… Ты не за него или за кого другого волнуйся, а за себя. Себя спасешь, и тем, кто рядом с тобой, хорошо будет. Это как в самолете, в случае аварии – если летишь с ребенком, сперва надень кислородную маску себе, потому ребенку. Так и тут. Сперва себя очисти, после ему поможешь. Поняла? – Ольга доверительно заглянула в глаза, сжала ладонь Карины. Спохватившись, подтолкнула девушку: – Ты давай, переодевайся, я твою одежу в шкаф уберу. А то мне дел еще сегодня… – она выразительно закатила глаза. – До обеда не управлюсь, без обеда и останусь.

Карина зашла за печку, задернула занавеску, стала стягивать с себя джинсы, свитер. Подумав, поменяла и белье – играть по правилам, значит, играть по полной программе. Иначе зачем она все это затеяла.

* * *

Дом матушки Ефросиньи стоял на отшибе, чуть в стороне от остальных домов и хозяйственных построек. Небольшой, чисто выбеленный, он почти не отличался от остальных. Невысокое крепкое крыльцо, тяжелая дверь в сени.

Карина зашла внутрь. Лавка, на ней – ведро. Внизу, под лавкой – галоши. В углу рядом со входом – веник. В противоположном – большая кадка для воды, полупустая.

Отряхнув валенки от уличной пыли, Карина постучала в дверь. И приоткрыла ее.

– Заходи, Агата, жду тебя.

Ефросинья сидела за столом. Перед ней лежало несколько стопок тетрадей, толстая книга вроде амбарной, в которую матушка как раз закончила вносить записи и неторопливо ее закрыла.

– Входи. Садись. – Матушка указала взглядом на лавку под окном.

Карина опустилась на нее, сцепила пальцы в замок в ожидании серьезного разговора.

Ефросинья скользнула по ней взглядом, собрала тетради в аккуратную стопку, водрузила поверх ручку и очки-половинки.

– Скажи мне, для чего ты здесь? Зачем пришла ко мне?

Карина подняла взгляд, проговорила тихо:

– Себя найти. Отдышаться и посмотреть на свою жизнь со стороны, чтобы понять, что в ней надо изменить.

Ефросинья кивнула:

– Чтоб смотреть со стороны, надо на другую сторону перейти. Понимаешь ли ты это?

– Понимаю, – соврала девушка, повторила сказанное когда-то матушкой Ефросиньей: – Отринуть все прежнее.

Матушка вздохнула, чутко среагировав на ложь:

– Хорошо, пусть так. Запомни, Агата, душа должна работать, чтобы не стать пищей для грехов твоих. Поэтому не жди, что по головке гладить буду, не жди, что будет легко. Испытывать буду, так и знай. И если воля твоя тверда, помогу тебе. Выйдешь отсюда светлой и чистой, как в день своего рождения. Поддашься грехам своим – выгоню прочь. И уж обратно на порог не пущу.

Карина кивнула:

– Я готова. За тем и приехала.

Ефросинья засмеялась:

– Да не затем. Ты думалатут что-то навроде курорта. Полежать, подумать о жизни, – она лукаво смотрела на девушку, ловко передразнила: – «Посмотреть на свою жизнь со стороны». Да чтоб смотреть на нее и видеть хоть что-то надо не один пуд соли съесть! Ну да ладно… Не в том суть. Главное – пришла. А это уже многое значит. И первое послушание выполнила.

– Какое?

– Ждать… Неужто ты думаешь, не знаю, когда городской автобус приходит на остановку?!

Карина опешила:

– Так вы специально… Сказали Младе, чтобы она задержалась?

– Конечно специально. Твердость воли твоей проверяла. Уехала бы домой – не велика потеря, скатертью дорога. А коль осталась, значит, сильна в тебе воля и желание очиститься. И понравилось мне, как ты Младу защищала, значит, дружить умеешь. Только знай – здесь, в скиту, это скорее против тебя – свои грехи и так тянут вниз, так ты еще и чужие взваливаешь на плечи. Впредь осторожней будь.

– Вы сказали, что накажете меня…

– Передумала я. – матушка Ефросинья пытливо смотрела на девушку. – Пока будешь помогать послушницам, познакомишься с ними поближе, почувствуешь наше сестринство. У нас быт простой – все сами делаем. Работы в поле пока нет, но к ней подготовка идет полным ходом, каждые руки не лишние. Поселишься с Младой. Но помни – о прошлом никого не спрашивай, в грех не вгоняй, не тревожь чужие раны, о своих заботься. Поняла ли?

– Поняла. А можно… Можно своим как-то сообщить, чтобы не волновались. Сказать, что жива я.

Ефросинья посмотрела на Карину. Взгляд стал ледяным. Взяв со стола блокнот, развернула его на чистой странице, подтолкнула девушке:

– Пиши, что сообщить и кому. Я сделаю.

Карина взяла протянутый карандаш, в блокноте написала: «Мама, со мной все в порядке, по возможности напишу через пару недель. Передай Рафаэлю, чтобы не волновался. Карина». И номер мобильного телефона.

Взгляд скользнул по неясному отпечатку продавленных предыдущей записью цифр +90 212 294-5248 Меджнул – удивило именно имя. Возможно, в нем ошибка, но оно выглядело как восточное, арабское. «Неужели здесь кто-то, отказавшийся от ислама?». Мысль показалась невероятной.

Но благодаря ей Карина сформулировала то, что ускользало от нее – она оказалась послушницей, ученицей женщины сильной, властной, и учение ее опирается на старые, домостроевские традиции, забытые сотни лет назад. По крайней мере, это объясняло многочисленные разговоры о вере, боге и пуританскую строгость быта. Девушка выдохнула с облегчением – все-таки то, что это не какая-то секта, успокаивало.

Матушка Ефросинья ее вздох поняла по-своему:

– Так что, передавать записку-то? – смотрела строго, будто испытывала на прочность.

Карина закусила губу, улыбнулась:

– Да, но не к спеху… Как получится.

Ефросинья протянула:

– Так получиться может еще не скоро, – и пона не отпускала ее взглядом.

Карине стало душно. Потемневшие образа́, что висели над подслеповатой лампадкой, будто тоже уставились на нее, так же пристально и нетерпимо, как и сама Ефросинья.

Девушка потупила взгляд, уставилась на подол собственного платья.

– Хорошо, – прошептала. – Я поняла. Пусть так.

И выскользнула из избы. Вдохнула полной грудью колкий от вечерней прохлады и живой воздух. Скит стоял на пушке леса. За оградой тянулись редкие сосенки, уводили в густой, первобытный лес, сейчас черный и мрачный, медленно просыпающийся от спячки. Едва не потерянное ощущение чего-то нового и сильного, расцветающего в ее груди, вернулось к Карине.

Глава 6

Фото

Пока добрались до локации, продрогли до костей – у Горация в машине сломалась печка, и всей команде пришлось ехать в холодном салоне, на холодных креслах, согревая руки дыханием и по очереди прикладываясь к термосу с горячим чаем, заботливо прихваченным Семеном для Татьяны и Зои – фотомодели. Зои – ясноглазая блондинка с пшеничными волосами, отливающими золотом, высокая, не худощавая, прекрасно «укладывалась» в сформировавшийся на Западе стереотип о русских – а именно на этно-теме Рафаэль и хотел сыграть.

Стас ворчал, когда машину подбрасывало на кочках и с тревогой поглядывал на подвешенные кофры с костюмами – он особенно гордился подготовленным для съемки «рубищем»: плотный лён с вытравленными по подолу, будто прогоревшими, пятнами, тонкая линия мережки и бахромы, зрительно состарившие полотно. Плетеный вручную пояс, налобное украшение и парчовые зарукавья с деревянными бляхами-нашивками.

– Я босиком что ли буду? – уточнила Зои с сомнением посмотрев через запотевшее окно на укрытые колким инеем поля: ночью опять подморозило.

Стас кивнул, напомнил бесстрастно:

– Мы это оговаривали.

– Ну я думала, в машине отогреюсь, а у вас дубак… – Девушка закусила губу, недовольно поморщилась.

Стас вздохнул:

– Не переживай, отогреем тебя, – он полез во внутренний карман, достал оранжевую упаковку со стельками, помахал ими перед моделью: – С подогревом, специально для тебя вчера взял. Так что все норм.

Девушка недоверчиво посмотрела на запечатанную упаковку, пожала плечами: с работой в последнее время все хуже, девочки из агентства берутся за самые сомнительные заказы, ей еще повезло – для крупного журнала фотографироваться, если повезет, на обложке окажется. Так что ради портфолио можно и померзнуть. Зои положила голову на подголовник, мечтательно прикрыла глаза: при таком раскладе ее заметят, предложат контракт и она уедет, благо этот заказ оформила напрямую, не через модельное агентство – спасибо Семену – и в случае победы ей не придется делиться гонораром с этими упырями и выплачивать им отступные.

Зои уже мысленно вышагивала по мощеным улочкам старой Европы со стаканчиком крафтового кофе в руках и в дорогом пальто. Подумав, пририсовала рядом с собой еще и брутального брюнета – для полноты картины: визуализировать так визуализировать.

И Ламборджини пусть стоит на парковке. С водителем. Ее водителем. «Интересно, сколько «Ламба» стоит, это вообще реально – ее купить?» – озадачилась девушка.

Рафаэль, прищурившись, наблюдал за ней – искал нужный ракурс. У девушки красивый, выразительный профиль, высокая линия скул и точеная – подбородка. Красивые запястья и щиколотки, сухие, изящные. Он вспоминал отснятую Семеном локацию, представляя Зои на фоне разрушенной часовни, прикидывал.

Поэтому когда доехали и выгрузили оборудование, он уже точно знал, что делать. Выбравшись из машины первым, сразу пошел к возвышавшемуся на холме строению.

– Семен, стойки закрепляй вот на тех камнях. Ракурс отсюда берем, – он ткнул себе под ноги, придирчиво оглядывая экспозицию. – Го́ра, сделай что-нибудь с печкой… Околеем… Таня, Стас, вам сколько времени надо на мейк и одевание?

– Минут тридцать дай, – Татьяна выглянула из машины с сомнением посмотрела на свой чемоданчик.

Стас молча кивнул, соглашаясь. Пока с моделью работала Татьяна, он пошел к Рафаэлю и Семену.

– Хорошо получится. Колоритно, – отметил, встав за спиной фотографа. Он четко следовал принципу – сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Или похвалит, но недостаточно.

Гораций возился под капотом внедорожника, проверял контакты, ворчал на всех автопроизводителей вместе взятых.

Рафаэль покосился на него, дотронулся до плеча стилиста:

– Пройди вверх по тропинке, встань во-он у той коряги, пожалуйста, – он показал рукой в направлении поломанного дерева, почти перегородившего тропинку к почерневшему остову часовни.

Стас покосился на него:

– Ты меня что ли фотать собрался?

Раф уже снимал крышку с объектива, настраивал аппарат, посмотрел на стилиста:

– Надо четко размерить, куда Зои поставить… Холодно, простынет босая, вон, лед на лужах.

Стас фыркнул:

– У-у ты господи, – но направился к коряге: – Мы так-то ей за это деньги платим.

– Стас не будь свиньей… Стой где стоишь! – Рафаэль поднял вверх руку. – Замри. А теперь ме-е-е-дленно поворачивайся ко мне через левое плечо.

Стас скривился, но сделал, как тот хочет. Рафаэль сделал еще несколько снимков. Семен, поставивший последний фотозонт, развернулся к нему и замер – он всегда чувствовал себя заговоренной коброй, когда наблюдал, как Рафаэль работает. Казалось, фотоаппарат становился с ним одним целым, его глазами, руками, а сам фотограф – будто парил над мерзлой землей. Он передвигался быстро, не спуская пристального взгляда с объекта фотосъемки. Чуть приоткрыв рот, будто на одном вздохе, он следовал за объектом, растворяясь и становясь призраком. Слышались только щелчки затвора фотоаппарата, словно сердцебиение железного робота.

Это завораживало.

Забывшись, Семен облокотился на стойку и едва не перевернул ее. Засмущавшись, чертыхнулся, виновато оглянулся на Рафаэля – тот, кажется, даже не заметил, продолжал работать с камерой, выискивая лучшие ракурсы.

Из салона машины появилась Татьяна:

– Мы готовы. Стас, чего там с костюмом? Колдуй!

Тоже подошла ближе к Рафаэлю, заглянула через его плечо на экран фотоаппарата, хмыкнула.

– Стас, а из тебя отличная модель получается, – засмеялась в голос. – Немного задница широковата, но если подкачать… Хоть нижнее белье от Гуччи рекламируй.

– Вот себе и подкачивай… И нечего на мою задницу пялиться, – Стас, проходя мимо нее, ворчал: – Талантливый человек должен быть талантлив во всем…

– Должен, но не обязан, – Татьяна села на своего фирменного конькка – доставать Стаса за работой.

Стилист посмотрел на нее сердито, но без злости.

Рафаэль отвлекся от объектива, покосился на Татьяну:

– Звезда моя, а ты его смени лучше… Только выше поднимайся, и чтобы угол часовни оказался слева от тебя, – Рафаэль определился с одним из удачных ракурсов, прикинул, как он будет смотреться с Зои. Теперь проверял другой ракурс.

Татьяна послушно заняла нужное ему место, театрально воздела руки к тусклым еще небесам, пропела:

– О боги всемогущие, пошлите температуру плюс шестнадцать, шоколадку и нормальный кофе!

Рафаэль снимал и ее. Не обращая внимания на баловство визажиста, командовал:

– Правее встань. Правая нога выше, как будто шагаешь по лестнице… Нет, развернись. Теперь как будто спускаешься…

– Раф, не старайся, я просто не фотогеничная, – Татьяна лукаво щурилась.

Рафаэль забрался на валун, присел на корточки перед девушкой, поймал в объектив веснушчатое лицо:

– Не напрашивайся на комплимент, – пробормотал рассеянно и снова уткнулся в экран. Встав в полный рост, кивнул девушке: – Все, можешь идти в машину…

Татьяна весело козырнула:

– Есть, босс…

Семен подошел ближе:

– Раф, сухой лед нести? Или ты передумал?

Фотограф кивнул:

– …Стас! Что Зои, готова? У нас десять минут, пока солнце не переместится, потому всю экспозицию перестраивать…

Фотомодель выбралась из машины, предусмотрительно бросила на мерзлую землю тапочки, сунула в них ноги. Рафаэль поманил ее к себе, указал на место, где только что стояла Татьяна:

– Сюда, – протянул ей руку, помог взобраться по крутой тропе. Дождался, когда девушка снимет тапочки, отдаст их Семену, чтобы не попали в кадр. Удовлетворенно кивнул: – Так… Что тебе навевает это место?.. Не говори. Думай об этом.

Зои огляделась, поежилась, зябко поджала пальцы на ногах. Рафаэль сделал первые кадры, считывая эмоции девушки.

Та прошептала:

– Тоску, уныние, безнадежность. Как последний приют, который не дает успокоение, а только забвение…

– Круто, давай пока с этой эмоцией, поработаем.

Зои то поворачивалась к часовне, то отворачивалась от нее, заплетала волосы, присев на черные камни, щурилась на восходящее из-за часовни солнце. Подходила ближе к почерневшим стенам, дотрагивалась до них пальцами, обнимала себя за плечи. Ветер трепал пшеничные волосы, золотил их. А Рафаэль фотографировал, фиксировал кадр за кадром, отчетливая понимая, что… не то.

Созданный образ не жил, не дышал.

И фотограф не понимал, в чем дело.

Искал. Продвигался ощупью, уже забыв о конкурсе, об ожиданиях команды и собственных амбициях, сосредоточившись только на том, что работа «не идет», кадр не слушается, эмоция утекает, рассыпается.

Подозвал Семена – тот ловко брызнул на руку модели воду из пульверизатора:

– Это чтобы не обжечься, – пояснил.

Зои посмотрела с тревогой на него, перевела взгляд на фотографа. Тот успокаивающе кивнул:

– Один кадр. Две секунды.

Семен положил в центр девичьей ладони плотный ватный шарик.

– На счет три.

Рафаэль приготовился, поднес фотоаппарат к лицу, рассматривая девушку в объектив.

Семен аккуратно поджег шарик в руке девушки, бросил к ее ногам дымовую шашку. Щелчок. Один-единственный кадр прежде, чем Зои испугалась и бросила ватный комок на землю.

– Все, брейк, – скомандовал.

Ему стало стыдно – девушка продрогла. Столько кадров. И почто стопроцентная уверенность, что все впустую.

Отпустив модель, помог ей надеть тапочки и спуститься ближе к машине, где ее перехватили Семен и Стас. Оба уверенные, что проделана отличная работа. Но Рафаэль-то точно знал, что нет. Мрачно уставился в экран, еще раз просмотрел отснятый материал.

– Ну что, Раф. Все? – От машины отделился Гора, махнул рукой. – Я печку починил, поедем до города как приличные люди.

Рафаэль неопределенно кивнул:

– Сейчас, я еще пощелкаю… Собирайтесь.

И не позволив себя отговорить или отвлечь дополнительными вопросами, шагнул за угол, отделившись от ребят.

Слышал, как ребята недоуменно зашептались. Семен крикнул:

– Фотозонты собирать?

Рафаэль махнул рукой. Обошел здание.

Оно сильно повредилось из-за пожара.

Его пытались отреставрировать. Пожар свел все старания к нулю.

Фотограф видел почерневшие леса́. Осторожно перешагнув через гору ломанных кирпичей, взошел на пригорок. Отсюда красивый вид на лес. И на видневшийся за ним небольшой жилой поселок, очевидно – ту самую экодеревню, о которой говорила Татьяна. Надо домами поднимался белый дым затопленных печей, сюда, на холм пахнуло пряно, дразняще.

Рафаэль просто фотографировал. Вид, линию горизонта – она его успокаивала, он даже думал, что стоит ее поставить как заставку на компе, будет хорошо освежать взгляд и успокаивать внимание. Он щелкал затвором фотоаппарата, не сразу заметив в окошко объектива движение – он невольно кого-то сфотографировал с противоположного, менее всего поврежденного пожаром угла здания. По привычке пригляделся через экран, приблизил изображение.

Сердце упало и забилось часто-часто. Карина?

Этого не может быть. Приглядевшись, он уже сомневался: странная одежда, девушка казалась старше Карины.

Чтобы не выдать себя, он сделал еще несколько снимков, на этот раз – прицельно, выбирая ракурс так, чтобы лицо незнакомки попало в кадр, и тут же увеличивал его, чтобы убедиться. Руки дрожали.

Девушка, сбросив с плеч куртку, приладила ее на ветку дерева и теперь начала разбирать обугленные леса́ – снимала уцелевшие доски, аккуратно складывала в стороне, выбивала обухом топора нижние опоры, прикрывая глаза от сыпавшейся золы, ждала, когда осядет пыль, чтобы собрать прогоревший мусор в строительные мешки. Ей помогали еще две женщины, в такой же неопределенного цвета одежде: длинные юбки до щиколотки, темные платки, перепачканные сажей лица, куртки распахнуты на груди. Все трое работали молча, без шуток, пения, которыми обычно сопровождается такая работа.

Рафаэль был все еще не уверен.

– Карина, – тихо позвал.

Девушка выпрямилась, огляделась по сторонам. Раф понял – она не видит его, но ветер донес его голос. Он вышел из-за лесов на открытое место.

Девушка уставилась на него. Глаза распахнулись от удивления, но смотрели недоверчиво. Молодой человек шагнул вперед, девушка, будто очнувшись, ахнула, прикрыла рот перепачканной сажей ладонью, отшатнулась. Ее резкое движение привлекло внимание напарниц – те тоже распрямились, посмотрели на Рафаэля настороженно. Та, что постарше, перекрестилась.

– Карина! – сейчас он был абсолютно уверен – это она. Потерянная, с потухшим взором, перепуганная. Его Карина. – Карина, как хорошо, что ты нашлась!

Девушка схватилась за леса, интенсивно затрясла головой:

– Нет.

– Карина, это я, Рафаэль, ты меня узнаешь? – он сделал еще несколько неуверенных шагов навстречу.

К голове прилила кровь, ладони вспотели. Словно за соломинку, Раф вцепился в фотоаппарат, прижал к себе.

Девушка мотнула головой еще сильнее, бросила короткий, умоляющий взгляд на своих напарниц. Те промолчали.

– Нет, вы ошиблись… Я не Карина.

Рафаэль замер. Плечи опустились, в глазах загорелось недоумение – неужели ошибся?

– Я не Карина, меня Агатой зовут.

Рафаэль ничего не понимал.

Перед ним стояла Карина. Ее цвет глаз, ее лицо, ее руки, ее голос. И движения – ее.

Но она утверждает, что она – на самом деле не она.

«Амнезия?» – Рафаэль ругал себя за то, что не проверил после ее ухода больницы. Она ведь, в самом деле, могла попасть в аварию, могла получить травму. Да, нелепо, как в слезливой мелодраме. Но… другого-то объяснения все равно нет.

Девушка, закусив губу, развернулась и, схватив с ветки, куртку, побежала прочь, с пригорка – в сторону леса.

Рафаэль хотел побежать за ней, его остановили напарницы девушки:

– Чего удумал? Сказала – обознался ты! Так и ступай, откуда пришел! – преградив ему дорогу и оттесняя к стене, на него шагнула одна из женщин – та, что постарше и покрупнее. – Агата она, сестра наша.

«Сестра?» – у он знал всех родственников Карины, сестер у нее не было. Это окончательно сбило его с толку. Рафаэль смотрел вслед девушке, так и не решившись последовать за ней.

Махнув рукой, он развернулся и направился к машине.

Когда проходил мимо почерневшего входа в часовню, кто-то схватил его за руку, привлек к себе – Агата, которую он принял за свою Карину, приблизив к нему лицо, прошептала горячо:

– Ты как нашел меня?

– Да я работал здесь, снимал, – Рафаэль приподнял вверх руку с зажатым в ней фотоаппаратом… Карин…

– Нельзя, я для того здесь, чтобы очиститься, за всех нас. Грех с души снять, так что не ходи сюда… Если увидят, плохо мне будет.

Рафаэль ничего не понимал:

– Кто увидит? Почему плохо?! Карина… Тебя здесь силой держат? Тебе угрожают? Какой грех?

Девушка качала головой. Не позволив Рафу договорить, прикрыла его рот пропахшей гарью ладонью. Прошептала:

– Не называй меня мирским именем. Для всех я Агата.

В голове Рафаэля будто что-то щелкнулоь. Схватив девушку за рукав, потянул к выходу:

– К черту все, поехали!

Карина вырвала локоть, отпрянула к стене:

– Сказала тебе – никуда с тобой не пойду. Пожалуйста, услышь меня! И забудь, что видел здесь… Скажи, чтобы не искал никто, сама вернусь, когда смогу, – посмотрела строго.

– Карин… Это неправильно все…

Девушка нахмурилась.

– Оставь меня. Хоть немного уважай мое решение.

Покачала головой и, развернувшись, юркнула в просвет между опорами арки, выпрыгнула в окно.

* * *

Тем же вечером, Смоленск

Снова тот сон. Мучительная попытка закричать. Дотянуться. Карина снова стояла и смотрела в черное нутро разрушенного здания.

«Что же это за место такое?!» – Рафаэль метался в забытьи, не в силах проснуться или что-то изменить, увязая в навязчивом и болезненном видении все глубже.

Но в этот раз что-то было иначе.

На голове Карины – платок, совсем как там, у часовни. Темное платье в пол. Из черноты провала тянулся сырой, мертвенно-сладкий воздух. И будто шевелилось в глубине что-то, приближаясь ко входу.

Рафаэль замер, всматриваясь в пустоту.

Карина качнулась, сделала шаг вперед. Рядом с ней оказалась девочка, еще не подросток, но уже и не малышка. Простенькая сорочка с голубой каймой и туго заплетенные косички, в руках – букет полевых цветов. Девочка держала Карину за руку и вроде как была с ней и прежде, но Рафаэль не видел ее никогда. Обернувшись через плечо, девочка посмотрела прямо на него – и его будто с головой в ледяную воду окунули. Посмотрела строго и неприветливо.

Подняв взгляд на Карину, девочка дернула ту за руку, заставив тоже оглянуться.

– Карина!

Ему удалось закричать. Всего мгновение сна. В котором он увидел ее потерянное, заплаканное лицо, искусанные в кровь губы. Успел заметить ссадины на руках и кровоподтеки на оголенной шее. Что с ней?! Где она?

Его выбросило из сна, тело в одно мгновение стало тяжелым, а мысли потеряли ясность.

Карина. С ней что-то не так. Она в опасности.

Рафаэль убрал влажные волосы со лба и шумно выдохнул. «Нет, это все неправильно», – решительно встал, подошел к окну.

За городом расцветал новый день, рассвет прорывался тонкой розовой полосой за горизонтом, отражаясь в стеклах сонных домов.

Что-то смутное ворочалось в душе странным, тревожным воспоминанием. Однажды он проснулся посреди ночи – Карина сидела на кровати, обхватив колени руками и раскачиваясь. Взгляд ее был устремлен в одну точку, будто видел кого-то в темном углу.

– Карин, ты чего?

– Та девочка, которую откопали под погребом в доме родителей… Как думаешь, она бы пережила ту войну? Наверно, выросла бы, родила ребеночка. И продолжала жить в этом доме… Она, а не я…

Карина говорила тихим, потерянным голосом. Чужим и бесцветным.

Рафаэль нахмурился:

– Не говори глупости. Ты, как все творческие люди, впечатлительна. Вот и лезут в голову дурные мысли. Какой ребеночек. И вообще, при чем тут ты? – он зевнул.

Карина продолжала раскачиваться, словно не слышала его.

Рафаэль сел, нетерпеливо откашлялся:

– Если тебя это так триггерит, обратись к психологу.

Карина взвилась, резко обернулась к нему – в темноте сверкнули ее глаза:

– Ты считаешь, что я ненормальная?!

– Ну, почему сразу ненормальная, – Раф смутился. – И вообще я имел в виду не это. Вон, к невесте Макса, например, можно обратиться. Поговорить с ней… Она же психолог вроде.

– Аделия – гадалка! – Карина презрительно скривилась.

Раф встал с постели, оправил шорты:

– Но именно она нашла захоронение у вас в подполе. С нее все и началось…

Карина покачала головой:

– Ты не понимаешь. Я всю жизнь ходила по ее костям, той погибшей девочки! – губы Карины задрожали.

Рафаэль помнил, как ему стало жаль ее, как он привлек Карину к себе, обнял за плечи, надеясь утешить. Надо было тогда настоять, чтобы Карина обратилась к специалистам – эта девочка из кошмара определенно появилась не просто так. И могильный холод.

Рафаэль взял в руки сотовый, открыл телефонную книжку, в списке контактов нашел номер Светланы – матери Карины. Она должна знать, что Карине нужна помощь.

«И чем она, интересно, поможет?» – рука бессильно опустилась вместе с зажатым в ней сотовым.

Рафаэль не знал, что делать.

В памяти всплыла фраза одной из спутниц Карины: «Агата, наша сестра». Он-то решил, что сестра по крови, но очевидно – по вере. То есть Карина застряла в этом «эко»-поселении.

Рафаэль барабанил пальцами по колену.

Вариант первый – прорваться в этот чертов скит и забрать ее, если потребуется – силой. Но она за ним не пошла там, у сгоревшей часовни, значит, не пойдет и сейчас. А если и пойдет, то снова вернется. «Уважай», – вот как повернула.

Как можно уважать выбор разрушить собственную жизнь.

«А может, не разрушить? – внутренний голос говорил осторожно, доводы липли к позвоночнику, ложились паутиной на мысли. – Ты, Раф, сейчас опираешься на сон, который спрятался в твоей башке».

Как ни крути, действовать силой – не вариант.

«Думай еще» – внутренний голос подбадривал.

Рафаэль прошелся по комнате.

Вариант второй, невероятный, – подключить родственников Карины. Допустим, не мать – с ней он уже говорил. Кого-то еще. Данила, например, ее сводного брата по отцу. Они, вроде бы, были достаточно дружны. И Данил в принципе казался нормальным парнем, адекватным.

Молодой человек посмотрел на часы – чуть больше семи, рановато для звонков, но Данил – человек творческий, веселый, не исключено, что еще и не ложился. «К черту!», – Рафаэль решительно набрал номер.

«Эй, пиплы, кем бы вы ни были, но я в отпуске и буду в нем до майских праздников! Звоните числа пятого», – радостно сообщил его голос, записанный для автоответчика.

Итак, Данил в отъезде, будет не скоро. Геннадий отпадал сразу – этот даже на день рождения Карины никогда не звонил.

«Макс?», – в памяти всплыл нагловатый брат Карины, бывший мент, но менты, как всем известно, бывшими не бывают. Вроде он даже восстановился на службе, Карина что-то рассказывала об этом.

«И что я ему скажу? Что Карина бросила меня, уехала жить в деревню, примкнула к отшельникам и ушла в религию с головой? Что я холкой чувствую, что там что-то не чисто? Или про сон этот сказать?».

Рафаэль выдохнул, приоткрыл окно – его окутало утренней прохладой, запахами надвигающейся весны. Здесь, в городе, она приходит раньше, хоть и цветет не так буйно, как в деревне.

«Может, прикинуться дурачком, попросить пробить этот скит, вдруг за его настоятелем или настоятельницей криминал водится, – размышлял Рафаэль, барабая пальцами по пластиковому откосу. – Может, деньги у кого раньше вымогали. Или мошенничество с квартирами проворачивали. Может, судимости у них? Все, что может накрыть их или по крайней мере убедить Карину уехать оттуда».

Он понимал, что действует стереотипами: все, что не понятно и непривычно – зло. Раз скит, значит, секта, раз секта, то ищи мошенничество. Но люди и по доброй воле и с чистыми помыслами свихнуться могут, побросать все нажитое и удариться в какое-нибудь солнцеедство. Пару месяцев назад ему как раз ролик с таким чу́диком попался: оставил семью, работу, поселился в землянке в лесу, подальше от цивилизации и стал отшельником. По доброй воле и вроде как в здравом уме. Рафаэль не понимал этого, его жизнь – это люди, их страсти и стремления. Он варился в этом бульоне, пропитываясь им. Отречение от людских страстей – не для него.

«Поэтому вся Каринкина родня тебя чудиком и считает», – невесело усмехнулся.

Посмотрел на часы: полвосьмого – звонить Карининому брату рановато.

Ложиться снова – не уснет.

Включил ноутбук, загрузил приготовленные для отправки снимки. Женская рука, пропускающая через себя весеннее солнце – будто фарфоровая, неживая. И в то же время такая наивно-трогательная.

Веснушчатое лицо Татьяны. Рафаэль отметил, что получился хороший кадр, отметил в папке, чтобы не забыть и сделать ретушь.

Пролистал дальше.

Обугленный остов часовни, покосившийся крест на островерхом куполе. Словно великан, смиренно ожидающий своей участи на барском дворе.

Пролетающие по бледно-синему птицы. Они возвращаются домой, еще не зная, что дома их ждет пепелище.

Зои, словно сошедшая с открытки, с застывшей эмоцией на красивом и правильном лице. Лучший кадр с ней – с пламенем в руках. Там неподдельная эмоция, удивление, страх, любопытство. Серый дым клубился у ног, сливаясь с платьем. Выглядело так, словно девушка – и есть этот дым.

«Вот с этим кадром можно работать» – отметил про себя Раф и перенес в папку для финальной обработки.

Принялся пролистывать другие снимки, в поисках нужной серии. И тут сердце его замерло.

Вот оно…

…Строгий профиль девушки у сгоревшей часовни. Руки в саже, подол длинной юбки подоткнут за пояс, чтобы на него не наступать. Видна изящная щиколотка, стройное колено, обтянутое темными колготками. Женственность, замурованная в рубище, обреченная бессмысленно перебирать сгоревшие головешки, пытаясь, словно мальчик Кай составить из них слово «вечность». Но у мальчика Кая была девочка Герда. А у этой девушки со снимка уже ничего нет.

Карина.

На этом снимке его Карина.

тогда, заметив Рафаэля, она потеплела – он это отчетливо запомнил, губы привычно растянулись в улыбке, и лицо сразу просветлело, осмыслилось. Он сделал к Карине шаг, позвал по имени. И будто оскорбил этим – Карина замкнулась, помрачнела и отвернулась.

Рафаэль смотрел на фото, увеличив изображение. Видел крохотные веснушки на носу. Робкие завитки волос, выбившиеся из-под платка. Светлая, хрустально-прозрачная радужка. Потрескавшиеся губы.

Трогательная. Хрупкая. Родная.

Хотелось обнять ее. Обхватить ладонями лицо и мягко касаться губами трепетных век, скул, упрямого лба и губ, ловить ее дыхание, чувствовать ее страсть и нежность.

Кончиками пальцев Рафаэль осторожно провел по монитору.

– Каринка, я тебя люблю. Я тебя там не оставлю, слышишь? Я тебя вытащу оттуда, обещаю.

Он взглянул на часы – почти восемь. Открыл в контактах номер брата Карины и набрал его.

Трубку взяли не сразу, после шестого гудка. Рафаэль уже хотел нажать «отбой», когда из динамика донеслось сонное:

– Если у тебя ничего важного, то я тебя придушу, Раф.

Рафаэль растерялся:

– Ты не на работе?

– Я в отпуске… Как раз сегодня первый день, – в трубке зевнули, послышался шелест одеяла. Макс поднялся. – Ладно, говори, чего там у тебя…

– Макс, ты же в курсе, что Карина пропала? – Рафаэля покоробило спокойствие, с которым говорил брат девушки.

Макс застыл:

– То есть как пропала?

– Так ты не в курсе?

– Нет… Мы с ней больше месяца не созванивались. Мне мать сказала, что вы расстались, что у нее депрессия и она уехала к подруге, от тебя прятаться. Как я понял, со слов тети Светы.

Рафаэль пересел на диван, пробормотал:

– Странно, откуда у нее информация, она с ней связывалась, что ли?

Из динамика послышалось, как зашумел чайник, звякнули чашки.

– Раф, я ничего не понимаю. Ты можешь нормально объяснить, что происходит? Ты гонишь или тетя Света что-то не договаривает?

Вместо ответа он услышал новый вопрос:

– Ты с ней сам созванивался когда в последний раз?

– Говорю же, больше месяца назад… В конце марта, числа двадцать пятого, наверно.

У Рафаэля упало сердце – в ночь на двадцать шестое марта Карина ушла из дома, взяв в собой только документы.

– Точно? – переспросил. – Хотя, какая разница… Двадцать шестого она от меня ушла, ночью. Почти все вещи оставила…

– Поцапались?

Рафаэль шумно выдохнул, пожал плечами. Перевел сотовый на громкую связь. Сел, упершись локтями в колени и уронил голову на скрещенные ладони:

– Не то, чтобы… Мы в последнее время как инопланетяне: я ей о цветах, она мне о тарантулах.

Макс чертыхнулся:

– При чем тут тарантулы?

Рафаэль раздраженно отмахнулся:

– Да не при чем! Мы отдалились с ней. Я много работал, она замкнулась, возможно, обижалась…

– Возможно? То есть обижалась, а ты делал вид, что все ОК?

Рафаэль замолчал: Макс прав.

Каринин брат вздохнул, терпеливо уточнил:

– Ладно, с чего ты решил, что она пропала? Ты же это не для красного словца мне сказал, чтобы быстрее на ноги поднять?

– Нет, конечно. Она ушла, сотовый все это время выключен, на связь не выходила ни со мной, ни с матерью. С тобой, получается, тоже.

– Чего в полицию не заявили? – Рафаэль слышал, как голос Макса из расслабленного превратился в профессиональный. Почувствовал себя словно на допросе.

– Ну а кто я ей? Я Светлане звонил, приезжал к ней даже. Она только отмахивалась – не верила. Вроде как Карина ей намекала, чтобы не волновалась.

– А откуда у ее матери информация, что Каринка у подруги отсиживается? Может, все-таки звонила?

– Да она сама предположила с потолка. Когда я просил дать знать, если Карина появится. От меня Светлана и узнала, что Карина ушла…

Макс озадаченно протянул:

– Нормально дела. Ты думаешь, местную полицию поднимать пора?

Рафаэль покачал головой:

– Нет…Не надо. А впрочем не знаю, я поэтому тебе и звоню, что хочу посоветоваться с тобой как со специалистом, так сказать. Я нашел ее. Случайно.

– Говори.

– За городом, ездил по работе на съемки и увидел ее. Она странно одета, выглядит еще более странно…

– Странно – это не информативно, Раф. В чем странность?

– Ну, как бабка… Ты можешь представить прежнюю Карину в длинной юбке, в рейтузах, дешевом пуховике, в платочке… Но даже не это странно. Она, словно зомбированная. Все про грех, да про искупление какое-то… Я ее увидел, когда она перебирала головешки.

– Чего перебирала? – Макс решил, что ему послышалось.

– Ну, там пожарище, часовня сгорела… Говорят, она там постоянно горит, место дикое, много суеверий… И вроде как эта часовенка строилась на деньги местной старообрядческой общины, женской… И вот Карина перебирала эти головешки – те, что поцелее, откладывала в одну сторону, что совсем прогорели – в кучку с мусором, в мешки.

– Зачем в мешки?

– Да кто его знает?!

– Ну ты не ори… Ты ж спросил у нее? Или ты очкану́л и не подошел?

Рафаэль покраснел:

– С чего ты решил, что я очканул?

– Не решил, только предполагаю. Значит, спросил, так и запишем, – Раф в самом деле услышал, как что-то зашелестело из динамика, догадался: Макс записывает. – И что она сказала-то?

– Я окликнул ее. Она вроде бы сперва обрадовалась, а потом как-то стушевалась. Я к ней. А она говорит: «Я не Карина, вы обознались. Меня Агатой зовут». Но я-то точно вижу – узнала она меня, Каринка это!

– Точно?

– Факт. Я, прежде чем ее окликнуть фотографировал локацию. И она в кадр попала. Я увеличил снимок, там ее лицо видно. Точно она.

Макс почесал небритую щеку.

– Так, понял, а что ты там про зомбированность говорил?

– Да она даже говорила странно, все про грех, про то, что увидят и что нельзя ей. Я ее к машине потянул, говорю, поехали домой, я тебя тут не оставлю. А она так странно посмотрела, как пощечину дала. Я никуда с тобой не пойду, сказала. И забудь, говорит, что видел меня. Скажи, чтобы не искал никто, мол, сама вернусь, когда смогу.

– Хм… То есть, что она Карина, она все-таки призналась, так получается?

– Ну, получается так. Только мне от этого ни холодно, ни жарко, ехать домой она отказалась. И я понимаю, что с ней что-то не так. Вот хочешь мне не верить, можешь думать, что я псих и маразматик, но я сердцем чувствую, что с ней что-то не так. Может, пробьешь, что это за община там? Чем дышит?.. Я поэтому тебе и звоню, в общем-то.

– Как называется, знаешь, община эта?

– Нет. Но там, где я встретил Каринку, местечко называют Макошина пустошь…

– Пустошь? Ого!

– Да, дикое место, не селится там никто… От того и пустошь. Вот только эта община и обитает. У них что-то вроде скита… Это монастырь вроде, у старообрядцев.

Макс вздохнул:

– Понял. Подключаюсь. Будь на связи… И это, Раф… Спасибо, что позвонил.

Он хотел нажать отбой, уже вчитываясь в свои каракули и поправляя наспех записанные данные, Рафаэль отвлек его:

– Макс, мне что делать-то?

Капитан Александров оторвал взгляд от блокнота:

– Пока ничего. Буду держать тебя в курсе.

Глава 7

Паутина

После разговора с Рафаэлем в голове у Макса осталось недоумение, на душе – будто паутиной все опутано. Странный разговор. Странная картина. Отбросив – в который раз – мысль, что речь о родне, Макс постарался разложить информацию по полочкам: эмоциональное сообщение от Рафа, скупые сведения от матери, личные воспоминания, обрывки фраз – сейчас в ход шло всё…

Залив кипятком растворимый кофе три в одном, сел за стол – восстановить в памяти, что говорила мама о тете Свете и двоюродной сестре. Она позвонила поздно вечером, он стоял в пробке, а на переднем сиденье лежали цветы для Аделии, у них был маленький юбилей – три месяца, как они стали жить вместе.

Мама рассказывала про отца, про встречу с бывшими коллегами, звала в гости на выходные.

– Не, в эти выходные я на дежурстве, не получится, – Макс посмотрел в зеркало заднего вида, мысленно отругал водителя ехавшей за ним BMW, который не выключил «дальний» свет и тот теперь бил по глазам, пробивая на слезу.

Мать вздохнула:

– Ясно… Ты ж про день рождения отца не забудь.

– Помню, конечно помню, тринадцатое мая, – он поморщился: водитель сзади свет не выключал, приоткрыв окно, выбрасывал из салона сигаретный дым. – Еще тьма времени.

Макс решительно дернул ручку на себя и, покосившись на застывший поток автомобилей, вышел из машины.

Он вспомнил сейчас: именно в этот момент, когда он, оставив свою водительскую дверь открытой, торопливо направился к BMW, мама и начала рассказывать про сестру.

– Света вроде собиралась приехать, я думала с Кариной приедет, но у той личная драма, с Рафаэлем своим разбежались, куда-то умчала…

– Кто умчал? – Не понял.

– Да Каринка! Свинтила куда-то к подругам, как я поняла. Светка переживает, обзвонила всех, кого знает, дочери с ними нет. Но ты же знаешь, Карина не сильно рассказывала, с кем она там гуляет.

– Не хочет ни с кем говорить?

– Похоже на то… Светлана думает, у кого-то из институтских знакомых живет, она их там не знает, прозвонить не может… Короче, не знаю, приедет или нет в этой суете. А вы с Адой приезжайте, не забудь…

– Хорошо, мам, не забуду, – подойдя к BMW, он отодвинул сотовый от уха, прикрыл динамик ладонью. Наклонился к водителю и постучал в окно.

Водитель приоткрыл окно ниже, высунулся.

– Чего?

В салоне гремела музыка.

– Выруби «дальний», по глазам бьет сил уже нет… И деться в пробке от тебя некуда.

– Да я на ближнем, смотри, – водитель переключил рычаг, дернул его вверх, продемонстрировав – фары, действительно, загорелись ярче.

Макс вздохнул, покачал головой. Мать в трубке прислушалась, отозвалась обиженно:

– Ладно, слышу, ты там занят. А я тут со своими семейными безделицами.

– В дороге я. В пробке застрял. Так что там с Кариной?

– Ничего!

Сейчас он корил себя, что он, увлекшись тем водителем и его дальним светом, не расспросил подробности. Он не придал значения тому разговору: не мудрено, что после зимнего конфликта Карина не особенно откровенничала с матерью. «Надо позвонить ей», – отметил про себя.

И замотался, так и не перезвонил.

Вспомнил почти через неделю, когда Аделия завела разговор о подарке отцу ко дню рождения.

Макс стукнул себя по лбу, набрал номер Карины. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Карина не появилась на связи ни в этот день, ни в последующие.

И вот сейчас этот звонок Рафаэля.

Макс почти дословно вспомнил и выписал на листке фразы из последнего разговора с двоюродной сестрой.

– Макс, тебе хорошо сейчас? – спросила она каким-то чужим отстраненным голосом.

Макс пожал плечами – странный вопрос для телефонного разговора посреди рабочего дня.

– Вроде да.

– Вроде или да? Понимаешь, это важно. Мы всегда мыслим и чувствуем как-то приблизительно, мутно определяя границы важного. А это важно – быть счастливым.

Макс вспомнил, как насторожила его эта фраза.

– Карин, у тебя все в порядке?

Девушка будто спохватилась, отозвалась торопливо:

– Да-да! Все нормально… Я просто… немного ничего не понимаю.

Макс засмеялся:

– Так это нормально, когда человек немного ничего не понимает, – неуклюжая фраза, смущение в голосе сестры развеселили его. – У тебя возраст такой – поиска и экспериментов.

– Правда? Думаешь, дело в возрасте?

Слишком серьезная интонация для шуточного разговора. Макс выдохнул:

– Каринка, не темни. Чего у тебя случилось? Что-то в группе? С Рафаэлем поссорилась?

Повисла пауза. А затем послышался тихий, едва уловимый вздох:

– Нет. Не беспокойся, все хорошо, будет еще лучше…

– Точно?

– Да…

Сейчас, после разговора с Рафом, Макс понимал, что «будет еще лучше» было сказано накануне ухода от Рафа. То есть с уже принятым в голове и в сердце решением. За годы службы он убедился, что любое, даже самое опрометчивое решение принимается именно в таком порядке – сперва в голове, затем – в сердце. Мысль, подкрепленная желанием – самый опасный коктейль, самая гремучая смесь.

Значит, все важно произошло раньше. Значит, когда Раф вернулся домой, у Карины уже было готово решение и она собиралась его исполнить.

«Так, это уже что-то», – подумал Макс. Взглянув на часы, набрал номер тетки.

– Доброе утро, теть Свет. Чего, как дела там у вас? К нам собираетесь в мае? – он прищурился, разглядывая собственные каракули, задумчиво вывел на полях слово «май».

Тетка вздохнула:

– Ой, не знаю, Макс. Хотела. Да что-то теперь не уверена, Каринка, знаешь ведь уже, фортель выкинула, сбежала куда-то и на связь не выходит, паразитка. Я вся на нервах уже.

Макс сделал вид, что разговора с Рафом не было. И заговорил расслабленно, будто про между прочим, хотя остро отточенный карандаш хищно завис над клетчатым листом, готовый записать все, что расскажет родственница:

– А чего не выходит, давно?

Светлана вздохнула.

– Да уж недели три как. Я сперва и не знала, числа пятого апреля этот ее, Рафаэль, заявился, мол, она уехала, мы расстались, не знаете ли, где она может быть… А я откуда знаю, она мне почти не звонила в последнее время.

– Может, квартиру сняла?

– Да какую квартиру, Макс! Денег у нее нет. Она же на работу не устроилась, куда я ее пристроить хотела бухгалтером, с танцульками своими завязалась. А кому они нужно-то сегодня?

– Что-то она зарабатывала, как я понял. – Макс откровенно провоцировал тетку, заставлял рассказывать больше и неосторожнее, ошибаться и оговариваться, вытаскивая на свет то подспудное, бессознательное, которое и является истиной.

И Светлана велась.

– Не смеши меня, какие там деньги! Нищие балалаечники, трубадуры. Что там на кривляньях этих заработать можно. Так после его отъезда кинулась по старым знакомым ее искать, так никто сто лет не слышал-не видел.

Макс отметил на листке: «Проверить контакты по рок-группе». Сам при этом продолжал задавать наводящие вопросы:

– Хм, сто лет… А конкретнее? И с кем говорили?

– С Дашей, Карининой школьной подругой. В школе не разлей вода были, а как в университет поступила, с этим своим связалась, так и не виделись они. На Новый год последний раз созванивались, говорит.

– Мм, понял. А что, Карина так раньше делала? Ну, уезжала, не предупредив?

– Да нет, конечно! Пока с этим фотографом не спуталась, так и каждый день звонила!

С «этим фотографом» двоюродная сестра «спуталась» уже два года как.

«Не информативно», – отметил про себя Макс, поставив на полях большой знак вопроса.

– А Карина что-то странное последнее время говорила? Ну, в поведении может что-то поменялось? Именно в последнее время, месяц, может, два?

Светлана задумалась:

– Да не особо… Я ж говорю, отдалилась она. Еще больше, чем раньше отдалилась… – она всхлипнула: – Макс, узнай у Рафаэля, может. у нее какие институтские подруги, о которых я не знаю. Ну, где она может еще быть? Ума не приложу! И все разъехались, одна я – Николай в больнице с обследованием, Данька в отпуске, Гена в командировке.

– А на религиозной почве никаких знакомых у нее не появилось? Не упоминала она чего-то подобного?

Светлана задумалась еще крепче:

– Д-да нет… Макс, ты это сейчас к чему спросил?

– Да просто Раф нашел ее. В монастыре она каком-то, старообрядческом, как я понял.

– ЧТО?! – Тетя Света вспыхнула: – Быть такого не может? Она ему что, позвонила все-таки?! Вот дура!

Макс закатил глаза, сдержал вздох:

– Нет, случайно он ее нашел. Не знаете, что там за монастырь у вас тут в области? Макошиной пустоши, так, кажется местечко называется?

– Да не знаю я… Господи, кошмар-то какой… – тетка тихо заплакала: – Это что ж она, вот так взяла и ушла в монастырь, от будущего отказалась, от жизни? И все из-за мужика одного?!

– При чем здесь мужик, теть Свет?

Светлана шумно выдохнула:

– При том! Ничего бы этого не было, если бы с Рафом этим не расстались, не из чего было бы драму устраивать. Сколько еще этих рафов будет, и получше найдутся! В монастырь что ли из-за каждого уходить?! Дурость какая!

Макс сделал большой глоток остывшего кофе, дождался, пока родственница выговорится и «спустит пар».

– То есть вы думаете, она в монастырь ушла из-за разрыва с Рафаэлем?

– Ну конечно! Из-за чего же еще?

Макс подал плечами, посмотрел в окно:

– Ну… не знаю. Разные есть обстоятельства. Решение-то непростое.

Светлана фыркнула:

– Ой, я тебя умоляю, Максик, – от приторного обращения Макса передернуло. – Какие там у нее могут быть обстоятельства, скажешь тоже… – она шумно выдохнула в трубку: – Уфф, ну, слава богу, нашлась! Приедет, дам по заднице, паразитке, чтобы больше так не пугала мать!

* * *

На душе стало совсем пакостно и тревожно. Растерянность обнимала, будто каменный великан – давила на плечи, мешала дышать. А в груди темной лужицей расплывалось чувство вины: он прозевал, прошляпил трагедию в жизни сестры, хоть и двоюродной. Она звонила двадцать пятого, она хотела поделиться и, скорее всего, получить совет, помощь. А он отшучивался.

«Ну, в чем ты, собственно, виноват?» – утешал себя.

Они не были настолько близки с Кариной, чтобы она с ним как с закадычной подружкой делилась сокровенным. Он о ее решении бросить университет и то узнал на том семейном торжестве в начале года, когда приехал выяснять, кто деньги с теткиной карты снял. Да и с Рафом они скорее знакомые-приятели, чем друзья – складывались и разница в возрасте, и профессия, и расстояние. Хороший парень, талантливый. Каринке вроде с ним комфортно, надежно – что еще надо, чтобы не лезть не в свое дело?

А Макс считал, что все, что за пределами Уголовного кодекса – личное дело.

Но сейчас уже Раф обратился за помощью, а чем помочь ему Макс не знал – и это мучило.

«С Каринкой-бы поговорить, все бы прояснилось», – подумал с тоской, уже выходя из подъезда и направляясь к машине: ее мобильный был по-прежнему «вне зоны доступа».

Телефон завибрировал в руках, Макс повернул аппарат экраном вверх, улыбнулся, взглянув на аватарку – улыбающаяся колдунья Ада.

– Привет, твое предложение в кино и на ужин в пиццерию еще в силе? – спросила она деловито.

– Конечно. Ты спрыгнуть с темы решила? Опять работку на дом тащишь?

Выражение «работка на дом» пришло к ним в феврале, когда Аделия решила, что для процветания ее магического салона «Луноликая» ей необходимы особые арома-свечи: соевый воск, натуральные масла, никаких красителей.

– Такого никто не делает! – Аделия возбужденно тараторила. – Я заговорю их – и у клиенток будет пролонгированный эффект. Это же очень эффективно, понимаешь: здесь подключаются сразу несколько энергетических каналов, помимо звукового и зрительного после моего сеанса – медитативный и обонятельный. И это если еще игнорировать успокаивающий эффект…

Макс кивнул:

– Ничего не понял из сказанного, понял, что ты придумала новую легальную схему мошенничества и дурения голов своим клиенткам, – и мрачно посмотрел на девушку.

Аделия фыркнула:

– Можешь думать, что хочешь! Но в магию огня я верю. Он действительно пережигает весь негатив, успокаивает…

– …И является основной причиной бытовых пожаров, – добавил Макс. – Сказать, сколько он жизней ежегодно уносит?

Казалось, Ада ждала только этого:

– Вот! А это соевый воск, в баночке, ни одна искра мимо не упадет. Можжевеловый фитиль, ароматерапия… Нет, это определенно отличная идея.

Макс скептически поморщился – почувствовал, что подругу уже не переубедить, но последний шанс решил использовать:

– Ты еще хорошего свечевара найди…

Аделия подняла к потолку указательный палец:

– Никого искать не надо, он перед тобой.

Макс понял – как истинный предприниматель, Аделия решила сэкономить и сделать свечи сама. Хмыкнул:

– Не говори, что среди твоих талантов есть еще и свечеварение.

Девушка отмахнулась:

– Да чего там варить, я уже в интернете посмотрела – ничего сложного.

А вечером она приволокла коробку «работки на дом»: баночки из темного стекла, закручивающиеся крышки, флакончики с подозрительными маслами и упаковки мелко струганного чего-то, что вызвало в Максе подозрения в законности происходящего.

– Это соевый воск, гранулированный, – пояснила Аделия, сбрасывая с плеч дубленку и небрежно пристраивая ее на вешалку. – Чтобы возни с ним было меньше.

«Меньше возни» обернулось в испачканную закипевшим воском микроволновку, залитый им же пол и все горизонтальные поверхности на кухне, пропитавшийся ароматическим маслом иланг-иланг коврик в ванной, от которого до сих пор несет на всю лестничную площадку.

«Ничего, ничего, – бормотала Аделия, просматривая в который раз обучающий ролик. – Это в первый раз сложно, потом норм будет».

Стоило Максу отметить, что хорошо бы это оказалось и последним разом, как Аделия вспомнила о его присутствии и заставила помогать – держать щепочки фитилей, чтобы те застыли ровно и не испортили «бархатистую поверхность застывшего воска»: понятно, что специальные фиксаторы его экономная гадалка решила не брать.

Когда они в третьем часу ночи отмывали кухню, Аделия все-таки признала, что надо было заказать готовые свечи.

– Каждый своим делом должен заниматься, – вздохнула она под хохот Макса.

Сейчас, вспомнив эту историю, Аделия хмыкнула:

– Да нет, просто закончу сегодня ближе к ночи, помощница сделала позднюю запись.

Макс остановился у машины, положил ладонь на капот. Решение пришло мгновенно:

– А ты меня не слишком потеряешь, если я на денек в Смоленск метнусь?

Девушка опешила. Макс так и представил, как у нее приоткрылся рот от удивления.

– Александров. Ты меня в отпуск обещал свозить. Помнишь? Меня ждет СПА-отель и роскошный вид на Средиземное море. Я, что ли зря, как последний Папа Карло работаю эту неделю, чтобы освободить себе пару-тройку дней на отдых и беззаботное лежание на пляже?!

– Не зря. Я все помню, – вздохнул Макс. – Там просто проблемы. Хочу сам посмотреть.

Ада цокнула языком, проговорила строго:

– Капитан Александров, я надеюсь, ты не планируешь вляпаться в какую-то передрягу в свой отпуск?

– Нее, вот те крест! – Макс засмеялся: чувство вины в груди опять зашевелилось и приподняло голову.

Аделия тихо выругалась:

– Ты прекрати ерничать, не заставляй меня браться за карты, понял? Я женщина нервная и творческой профессии…

Макс уже садился за руль. Пообещал уверенно:

– Точно не буду: одна нога здесь, другая…

– … Уже тоже здесь! Ладно, не забудь позвонить, как доедешь!

* * *

По дороге Макс набрал Пашу Громова, старинного приятеля по ВУЗу, отбившего на свое несчастье у Макса невесту: жизнь с ней не сложилась, а мужская дружба вынуждена была пройти проверку на прочность. Паша Громов сделал блестящую карьеру и служил сейчас в Управлении Следственного комитета по Смоленской области и почти остепенился.

– Макс, только что о тебе вспоминал. Экстрасенсорные способности передаются воздушно-капельным путем, не знаешь?

Узнав, что подруга Макса, с которой он познакомил институтского приятеля зимой, держит салон магии, Громов при каждой встрече обязательно подкалывал на этот счет.

– Тогда я уже должен был стать Мерлином. Не меньше.

Пашка хохотнул:

– А ты еще не?

– Не-а, судя по всему, потому что я снова к тебе за помощью.

Громов рассмеялся в голос:

– У тебя беспокойное семейство.

Вот тут Макс напрягся всерьез:

– Откуда знаешь, что из-за них звоню?

– Я думаю, что ты еще и едешь… – Громов потянулся, зевнул. – Ладно, не парься, интуиция и никакой магии… А еще я с Адой твоей разговаривал.

Он снова хохотнул. Макс мрачно выругался, пробормотал:

– Во мне просыпается Отелло…

– Правильно-правильно, что просыпается, держи ухо востро, такую девушку и увести могут…

– Громов… Я тебя как друга предупреждаю…

Павел захохотал:

– Занервничал?

– Не занервничаешь с тобой… – Макс посмотрел на указатель – до Смоленска оставалось меньше шестидесяти километров.

Громов в одно мгновение сбросил веселость:

– Хотел у нее проконсультироваться по одному делу. А ты чего по мою душу катишься, колись.

– Скажи, что там у вас в пригороде за монастырь старообрядческий есть. Где-то в местечке Макошина пустошь, слыхал о таком?

Он слышал, как Пашка осекся.

– Есть такой… Только он не совсем старообрядческий… Как заноза под ногтем. Тебе он зачем?

– Каринка, сеструха моя двоюродная в него вляпалась по самый хребет. Что по ним есть?

Громов покряхтел, устраиваясь в начальственном кресле. Спросил вместо ответа:

– С чего ты взял, что сестра в монастыре?

– Ее парень сегодня утром звонил. Видел ее там. До этого она почти месяц как на связь не выходила, от него ушла, все контакты разорвала.

– И чего от меня хочешь? Она совершеннолетняя, силой ее никто не удерживает там, как я понимаю. Я тебе чем могу помочь?

Макс кивнул:

– Знаю, все знаю, тоже не лаптем деланный. Поговорить с ней хочу и своими глазами посмотреть, что там происходит. Поэтому у тебя и спрашиваю, попадали ли эти ребята в поле вашего зрения. И если да, то по какому поводу.

Громов откашлялся.

– Макс. Давай так: встречаешься с сестрой и потом ко мне. Расскажешь мне свои наблюдения, а я тебе расскажу свои. Может, и кое-чего толкового рассказать смогу. Сообщением сейчас геолокацию тебе сброшу.

Глава 8

Свой крест

Конец марта, поселок Макошин скит,

Макошина пустошь

Вечером все послушницы собрались в молельне. Ею служила тесная, душно натопленная пристройка к трапезной. У крыльца, выполнив дневное послушание, неторопливо собирались сестры. Подходили, останавливались по одиночке, не общаясь и не переговариваясь. Это было странно и неестественно для Карины. Но сегодня для нее все казалось странным и неестественно. Она послушно следовала за Младой, к которой ее приставили, делала, что та говорила, кивала. И с удивлением поглядывала по сторонам.

– Не пялься, – Млада пихнула ее в бок, подтолкнула к ступенькам – сестры начали входить.

Карина поднималась с трепетом, ожидая увидеть внутри древние образа, почувствовать запах ладана и восковых свечей – они всегда действовали на нее магически, подавляя все мысли. Приготовилась услышать церковное пение, молитвы, настроилась слушать и запоминать.

Внутри оказались голые стены, на полу – нанесенная мелом руна: крест с размещенными по углам равносторонними ромбами. Матушка Ефросинья, вошедшая в молельню в числе последних, встала в центр, на перекрестие. Ольга и еще несколько послушниц – внутрь пространства, очерченного ромбами. Остальные заняли место вокруг. Карина видела всех сестер, которые встретились за день в поселении, и еще нескольких незнакомых девушек – не то новенькие, не то пришедшие из деревень.

– Это паломницы, – шепотом пояснила Млада, вставшая справа. – Они прикольные, новости рассказывают… Живут за периметром, в домиках. Я там прибираюсь раз в два дня. Может, и тебе назначат такое послушание… Оно не хлопотное, соглашайся.

– А можно не согласиться? – Карина чуть повернула голову к Младе, за что тут же получила тычок в бок.

Млада на нее шикнула:

– Тихо ты, чего па́лишься… Если попала сюда не за гордыню, то может и отказаться сможешь… Все в матушкиной власти. И на дальнюю заимку послать тоже.

Карина уже дважды слышала это слово и оба раза в груди тревожно съеживалось сердце.

– А что это? – решилась спросить, пока сестры занимали свои места вокруг Ефросиньи, проходили неслышно вдоль стен.

Млада не успела ответить – последняя из сестер подошла к окнам, задернула плотные темно-синие занавески. Молельный зал мгновенно погрузился в темноту. В руках настоятельницы загорелась длинная, сантиметров десяти, спичка, какими обычно разжигали мангалы. Ольга взяла с подоконника подсвечник с семью свечами, поднесла матушке и дождалась, пока та неторопливо, одну за другой, зажжет их все. Оранжевые отблески отбрасывали густые тени на лица послушниц, плясали в глазах, в воздухе витал тяжелый и едкий запах гари.

Карине уже в этот момент стало не по себе: темнота, духота, запахи чужих тел, натруженных и вспотевших за день, тяжелая паутина тоски – они окружили плотным кольцом, тяжело опустились на плечи, обхватив грудную клетку кольцом и сковав движения. Хотелось выбраться наружу. Карина озиралась – все сестры смиренно стояли на своих местах. Девушка, давясь собственной паникой, подступившей к горлу, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на пару секунд и медленно по крупице, выдохнула. В голове прояснилось, липкая волна отступила.

Карина последовала примеру Млады – опустила голову и уставилась в пол, исподтишка поглядывая за манипуляциями со свечами – их поставили у ног Ефросиньи так близко к ней, что казалось, одно неверное движение, дуновение ветерка – и пламя всколыхнётся и подпалит длинные юбки настоятельницы. Карина в ужасе замерла, стараясь не дышать.

Ефросинья проговорила:

– Один день благодати дарит обещанное восхождение к небесам. Ждете ли вы его, сестры?

Нестройный хор ответ:

– Ждем.

– Чувствуете ли чистоту в душе?

– Чувствуем.

– Смиренны ли мысли ваши?

– Смиренны.

– Так испытаем их. – Матушка сложила руки на животе, опустила голову. – В чреве матери нашей так же тепло и темно как сейчас вокруг нас. Так же светит нам лишь вера наша, становясь путеводной нитью сердцам нашим.

Все замолчали. В тишине – пощелкивание горящего воска, скрип половиц, шуршание птиц по кровле. С каждой минутой становилось жарче, Карина уже пожалела, что входя в молельню не сняла кофту и платок, а сделать это сейчас, когда послушницы плотно обступили ее, было неудобно – девушка боялась вздохнуть, чтобы не побеспокоить пламя свечей у ног настоятельницы.

Пристальный прозрачно-ледяной взгляд Ефросиньи жег – настоятельница, казалось, придумала это испытание специально для нее и сейчас с жадностью следила за произведенным эффектом. Девушка еще ниже опустила голову, напомнив себе, что это ей самой надо, что пришла она сюда сама, просила о помощи, доверилась. И сейчас пыталась зацепиться хоть за какую-то мысль – стоять без движения становилось все более невыносимо. Духота подкатывала волнами, от чего мутнело в голове и плыло перед глазами. Осторожно подняв руку, Карина дернула за уголок головного платка, потянула его вниз, ослабив узел. Медленно вздохнула.

Ноги ныли.

Сперва закололо от напряжения щиколотки, колкая волна онемения стекла к пяткам, в свод стопы. И тут же стремительно поднялась по икроножной мышце, словно вбив в нее металлический кол. Боль отдалась до середины бедра. Девушка чуть приподнялась на носочки, незаметно переместила центр тяжести на внешнюю сторону стопы. Немного вздохнув от облегчения, почувствовала, как устала поясница и плечи. Чуть качнулась взад-вперед, чтобы размять и их. Млада дернула ее за рукав.

– Хватить ёрзать…

В самом деле – все остальные сестры стояли соляными столбами. Даже «гостьи».

Карина так не могла. Запретив себе думать о прошлом, о Рафаэле, постаралась отвлечься, мысленно перенеслась в завтрашний день, прикинула, какое ей послушание досталось, когда лучше встать, отметила, что хорошо бы в трапезной водички взять – ночью она всегда хочет пить, просыпается, но не идти же по темени такой в трапезную. Да и закрыта она будет наверняка.

Не зацепившись здесь ни за одну стоящую мысль, память перенесла ее в Смоленск, к Рафаэлю.

Что он, интересно, сейчас делает. Наверняка работает на компьютере, обрабатывает отснятый материал. Она раньше любила за ним наблюдать за работой, подходить со спины и обнимать, любила стоять, уткнувшись в его курчавую макушку, жесткие волосы и легонько разминать ему плечи. Раф задумчиво гладил ее руки и целовал пальцы. И этот момент – прикосновения его губ – будто разрывал сердце от нежности.

Она его любила – сейчас, в темной духоте молельни поняла это еще отчетливее. С ума сходила от тепла его рук, ласковой силы, с какой он обнимал ее. От блаженного чувства защищенности.

Все рухнуло тогда, в ту жуткую ночь, когда из-под земли подняли полуистлевший сверток, когда в душе поселилась червоточина.

Мысли уносили все дальше в заснеженный январь, освещенный тысячами огней иллюминации, ощущением праздника и пропитанный ожиданиями новой жизни. Жизни, которая для кого-то так и не наступила.

Вереницей тянулись дни, сплетенные перепачканной землей голубой лентой. В просветах витража с наивным полевым цветком мелькало заходящее солнце, нагоняя тоску и упираясь в февраль.

Сомнение снова и снова подступало к горлу, трепетало в груди. Но стоило открыть глаза, как Карина сталкивалась с обвиняющим взглядом Ефросиньи.

* * *

Февраль того же года, Смоленск,

частный сектор

Частный сектор – она и не знала, что в городе есть такие. Серые дома, безликие заборы с выцветшими синими табличками с именами улиц и номерами домов. Кирпичные хоромы и покосившиеся от времени избенки – суррогат из беспросветной нищеты и надменного благополучия.

Дом, который она искала, оказался простым, чистеньким. Недавно, не позднее прошедшей осени, беленые резные ставенки, бирюзово-зеленые стены. До блеска вымытые окна, прикрывающие нутро дома белоснежными занавесками.

В щели между стойкой ворот и калиткой – мокрый нос дворового пса. Он не лаял. Фырчал деловито и обстоятельно – втягивал ноздрями воздух и резко выдыхал.

На калитке – звонок и табличка: «Звонить три раза».

Карина позвонила.

Скрипнула дверь в доме, пес отвлекся от ворот, исчез в глубине двора. На него прикрикнули, отправив на место.

– Кто?! – спросили с порога.

– Я к Ефросинье… Она сказала, что можно прийти.

Голос неприветливо отозвался:

– Ну, раз сказала, значит, так и есть.

Послышались шаги по двору, снова засуетилась собака и была отправлена на место. Загремел замок.

Калитка с тяжелым скрипом распахнулась: перед Кариной стояла Ефросинья.

Такой же светлый и пытливый взгляд, внимательная и настороженная улыбка:

– Здравствуй, – сказала. – Ждала тебя.

Карина смутилась:

– Здравствуйте, – она вцепилась в ворот куртки. Сердце судорожно билось, рвалось из груди, руки вспотели и мелко подрагивали – она уже сомневалась, что правильно делает.

Хозяйка посторонилась, пропуская во двор.

– Заходи, коль пришла.

Карина послушно шагнула за калитку. Небольшой лохматый пес, подбежал к ней, ткнулся в бедро.

– Пошла вон, Гру́да! – приказала хозяйка, властно посмотрела на пса, заставив понуро поплестись на место и сесть на половике у будки.

Ефросинья развернулась и направилась в дом.

Карина потопталась в нерешительности и поплелась за ней.

Когда взошла на крыльцо, хозяйка уже грохотала посудой в небольшой кухоньке – ставила чай. Простой чайник, какие прекратили выпускать, наверно, еще в девяностые годы: нежно-голубая эмаль и розовый букетик – поблескивал влажными боками на небольшой двухкомфорочной плите.

– Садись, чего мнешься, – хозяйка кивнула на стул. – Мой руки, вон рукомойник, садись за стол. Чай пить будем…

– Спасибо, я завтракала, – девушка послушно вжала краник, выпустив из бака несколько тонких струек ледяной воды, смочила пальцы. Хотела привычно стряхнуть, но поймала на себе строгий взгляд и вытерла ладони о колко накрахмаленное полотенце. Опустилась на табурет.

Здесь все было словно реконструкция старого, тридцатых годов прошлого века, фильма: крашенный вишневой краской пол, пестрые домотканые половики, железная кровать без украшений и изысков, прикрытый накрахмаленным кружевом салфеток комод. Деревенская печь, разбивающая небольшой дом на три части – спальню, отделенную от остального дома занавеской, сейчас отдернутой, большую комнату со столом, комодом и собственно кухоньку, в которой они сейчас и разместились.

Все было очень чисто прибрано. Будто и не живут здесь, а как в музей приходят. Все вместе – необжитая чистота, старомодное убранство, уютный запах свежей выпечки – вызывало беспокойство у Карины. Беспокойство и невероятное любопытство.

– Ну что, огляделась? – Ефросинья, оказывается, все это время рассматривала гостью.

Карина покраснела, опустила голову.

– Простите… Это, наверное, очень невежливо выглядит.

– Невежливо, ничего не попишешь, – хозяйка снова вернулась к печке, сняла с полки глиняный чайничек, высыпала в него травы из лежавшего на столе холщового мешочка, залила кипятком. Поставила на стол корзинку с румяными ватрушками.

– Ну, рассказывай, – скомандовала, – зачем пришла.

Карина смотрела на угол стола и молчала. Ефросинья поставила перед ней глиняную кружку, тоже старомодную, снова будто из другой реальности. Придвинула плетеную корзинку.

Хозяйка не торопила. Села за стол и, подперев щеку кулаком, притихла.

Карина слушала, как дребезжат из-за проехавшего по улице трамвая стекла. Как потрескивают в печке остывающие угли.

По комнате, поскрипывая половицами прошел кот. Сел, уставившись круглыми глазами на гостью. С недоумением перевел взгляд на хозяйку, на собственное блюдце у стены и лег тут же, вытянувшись и положив равнодушную морду на передние лапы.

Карина молчала. Кусала губы, пару раз взглянула на дверь, подавив порыв сбежать – не из-за того, что нечего было сказать, а из-за неловкости, что ее примут за невежду. Она и так чувствовала себя странно неуютно в этой обстановке, будто киношная героиня – вот сейчас выдернет из-под манжета платок и приложит уголком к повлажневшим от слез глазам.

«Зачем я пришла?».

На душе – будто ведро помоев кто пролил: гадко, склизко и воняет. Несбывшимися надеждами воняет, несет за три километра чувством вины и ощущением, что все идет не так.

Ефросинья неожиданно протянула руку и тепло сжала холодные пальцы Карины. Так нежно, как мать никогда не сжимала. Похлопала по тыльной стороне ладони:

– Ну-ну, девочка… Не кори себя. Говори как есть. Матерь наша милостива, услышит покаяние, поймет и простит. Коли есть что прощать… Есть?

И в душе Карины словно гнойник сорвали – слезы полились из глаз, вперемешку с гневом, отчаянием и прошлыми обидами.

Про дом, который опора и крепость, но – оказалось – на костях. Про то, что хотела всегда другого, но мать всегда знала как лучше. Про Рафаэля, который хочет как лучше, но все равно все решает сам. Про то, что она и сама не знает, что хочет. И про девочку, которая ей снится и мерещится по углам.

– Ту самую, на могилку которой ходишь? – Ефросинья понимающе кивнула. – Не твой грех, зачем на себя берешь? Там все быльём поросло; кто надо, тот уж ответ держит перед Всевышним. А ты на себя вину принимаешь, без вины виноватая… А вот что мать тебя тиранит, то понятно: сама во грехе, и тебя туда же толкает.

У Карины в одно мгновение высохли глаза:

– Т-то есть как «во грехе»? – девушка икнула.

– В злобе и в обиде на то, что не по ее пути идешь, ответственность за свою жизнь на твои плечи возлагая…

– Да нет, с чего вы… – Карина неуверенно, скорее по привычке защищая мать, пожала плечами. Ощущение, что она впустила в свою жизнь кого-то чужого, позволив вот так говорить о сокровенном, усиливалось.

Хозяйка прищурилась, кивнула с пониманием:

– И то правильно, с чего это я. Мать-то она завсегда лучше знает. Мать-то дурного не посоветует, а оно только кажется дурным и неправильным, по молодости лет. А старше станешь и поймешь, все верно говорила мать-то или нет.

Карина смотрела и не могла понять – шутит ли хозяйка или говорит всерьез. Или шутила до этого: такая перемена настроения, интонации, будто подменили человека, пугали. Девушка опасливо оглянулась, встала:

– Пойду я лучше, спасибо вам.

– Да погоди ты, чего засобиралась. Испугала я тебя, верно, – Ефросинья усмехнулась, потянула Карину вниз, усаживая обратно. И опять в ней проявилось что-то нежное, мягкое, чего Карине всегда не хватало в матери. – Оно так всегда и происходит: слышишь только то, что хочешь слышать. Хочется тебе слышать, что ты права, поддержку материнскую получать, вот ты и ждешь ее, живешь с оглядкой на нее. А как против воли пошла, так опору и потеряла. А опору надо не там искать, – она махнула куда-то в сторону. – А знаешь где?

Светлые до прозрачности глаза уставились на Карину с мягким ожиданием.

– Где? – девушка, кажется, превратилась в любопытство.

Ефросинья, не спуская с нее глаз, указала на собственную грудь. Прошептала:

– Вот здесь… – Подняла руку и дотронулась указательным пальцем до лба, добавив: – И еще вот здесь. Поняла ли?

Карина неуверенно, будто через силу, кивнула, поймав насмешливый взгляд Ефросиньи:

– Это хорошо, если так. Опору в себе надо искать, милая. В себе.

– А как… Как найти ее, если не знаешь ничего? Если все кувырком…

– Кувырком – это у тебя в голове. А чтобы опору найти, иногда надо от всего сущего отринуться, очиститься, просветлеть. И тогда опора она и сама-то обнаружится. Так-то…

Старомодная обстановка поплыла перед глазами, голос Ефросиньи тонул в вязкой тишине, Карина готова была закричать, лишь бы услышать какие-то звуки.

* * *

– Эй, ты чего? Заснула? – в локоть вцепились мертвой хваткой, потянули вверх, не позволяя упасть.

Карина почувствовала, как образ дома Ефросиньи тяжело развеивался, уступая место тесной пристройке к трапезной, набитой женщинами. К горлу подступил кислый комок, руки вспотели. Млада подхватила ее, прислонила к себе.

– Ну-ну, не раскисай, Агата, – прошептала горячо в ухо. – Потерпи немного, скоро по кельям пойдем.

Карина старалась глубже дышать: на счет четыре глубокий вдох, пара мгновений задержать дыхание, на счет шесть – медленный выдох – ослабила узел на платке.

В голове постепенно прояснялось, а взгляд уперся во что-то колкое, ледяное, от которого будто сразу из легких весь воздух выпустило. Глаза Ефросиньи.

Она наблюдала за Кариной с жадным вниманием, напитываясь ее слабостью, как водой. И так же, не спуская глаз с девушки, затянула молитву. Нараспев, повторяя раз за разом одну и туже короткую мелодию.

– Матерь наша… прости прегрешения моя… вольныя и невольныя… иссуши страсти моя, наполни благомыслием и благочестием, возвеличь над пороками…

Слова ложились тяжелой ношей на плечи, придавливали к земле. Карина приоткрыла рот, чтобы захватить побольше воздуха, огляделась по сторонам: сестры покачивались из стороны в сторону, словно деревца на ветру, послушные голосу Ефросиньи.

Ближайшая к Карине женщина запрокинула голову, воздела к потолку руки, заголосила, вторя настоятельнице. И чем больше она повторяла, тем неразборчивее становилась ее речь, сильнее раскачивание, пока женщина не стала заваливаться на бок, на руки других сестер. Те уложили ее на пол, расступились.

Карина стояла, будто окаменев: женщина продолжала извиваться на полу, закатив глаза бормотала невнятное, цеплялась ногтями за дощатый пол, оставляя белесые полосы.

– Эй, – Карина посмотрела на остальных послушниц, на матушку Ефросинью. – У нее припадок начался?

В самом деле, несчастная взвыла, спина ее изогнулась дугой, неестественно и дико, а губы обметало плотной пеной.

Карина беспомощно оглядывалась – что делать в такой ситуации она не знала. В памяти всплывали советы, которые много лет назад она слышала в школе на уроках ОБЖ. Положить на бок, не позволить откусить язык… Челюсть разжимать? Или нет? И если да, то как?

Карину словно парализовало.

Едва дыша, она продолжала смотреть на корчи несчастной, не в силах ни пошевелиться, ни оторвать взгляд. Голос Ефросиньи накладывался на нестройный хор послушниц, оттененный приглушенным воем женщины на полу. Когда та начала хрипеть, а лицо посинело, Карина бросилась к ней, схватила за плечи и все-таки перевернула на бок.

В то же мгновение почувствовала, как ее саму схватили под руки, дернули вверх, резко поставив на ноги, и вытолкали на крыльцо. Карина не сопротивлялась. Млада, тоже оказавшаяся на крыльце, отбросила ее к стене, прошипела в лицо:

– Очнись, только хуже сделаешь!

– Кому? Она же… У нее же… припадок…

Карина пыталась сорвать неожиданно сильные руки Млады со своих плеч, вырывалась. Та, чуть отпустив ее, ударила по щекам.

– Остынь! – проорала. Карина прикрыла ладонями щеки, замерла. Млада продолжала удерживать ее, смотрела лихорадочно. – Думаешь, лучше ей делаешь, а ей только одно спасение – умереть скорее. Знаешь, кто это? – Карина отрицательно покачала головой, во рту стало сухо. – Это Анна, у нее дочь умерла в прошлом году, она трижды на себя руки накладывала, трижды откачивали ее. Она к Ефросинье сама пришла, грехи замаливать… Что дочка больная родилась, что денег вовремя не собрала, что гордая была, отказывалась от помощи, денег не просила, все надеясь, что сама управится и что болезнь отступит. Я с ней в одной келье жила, она воет ночами, в кровь кусает себе вены…

– Господи… Ей же помощь нужна…

Млада неожиданно отпустила Карину, отвернулась.

– Иногда лучшая помощь – позволить уйти… Ты думаешь, одна ты тут такая добренькая, ах, помогать кинулась, ах спасите-помогите?! – глаза Млады горели даже в темноте. – Нет, дорогая Агата или как там тебя на самом деле. У каждой из нас здесь свой крест, неси, пока силы есть. А если нет их больше, сил этих, так отпусти, не мучай добродетелью своей.

– Млада… Но ведь это… жестоко…

– Жестоко, говоришь?.. Человек рождается через боль и умирает через нее. Не мы с тобой так придумали. Но нам жить по этим правилам. Хочешь ты этого или нет. Будешь лезть, куда не надо, брать на себя, что не следует, просто сдохнешь раньше… И никто не будет о тебе плакать. Потому что все слезы давно выплаканы…

Карина прикрыла глаза:

– Я искала здесь умиротворения, Млада…

– И найдешь его… Когда внутри все перегорит дотла. Страсти, желания, боли.

– Что же тогда от меня останется?

Млада горько усмехнулась:

– Ты и останешься…

Бросив долгий взгляд на Карину, девушка вернулась в молельню, прикрыла за собой дверь, оставив Карину одну посреди подкравшейся к поселку тихой, безлунной ночи, такой глухой и темной, что Карине показалось, будто червоточина внутри разрослась и выплеснулась наружу, захватив весь мир.

«Неси свой крест», – вертелось в голове то голосом Млады, то – Ефросиньи. Сердце билось быстро-быстро. Только сейчас Карина поняла, о чем говорила Ефросинья там, в Смоленске: «Чтобы опору найти, иногда надо от всего сущего отринуться, очиститься, просветлеть. И тогда опора она и сама-то обнаружится».

Глава 9

Брат и сестра

20-е числа апреля, на въезде в Смоленск

Посмотрев сброшенную Пашей Громовым карту района с отмеченным на ней красным флажком, Макс понял, что ему нужен провожатый. Набрал номер из недавних входящих:

– Раф, я подъезжаю к Смоленску. Ты мне нужен.

Он прищурился, вслушиваясь во встревоженный голос парня, автоматически улавливая изменение тембра, пробивающуюся хрипотцу: если ему есть что скрывать, то сейчас самое время это выяснить.

– Д-да, – Рафаэль замялся, Макс слышал, как под фотографом скрипнул стул, как тот вскочил и тут же выдохнул – снова сел. – Не ожидал, что ты подорвешься… Спасибо, Макс.

Последняя фраза была сказана с неожиданной теплотой.

– Ты мне можешь показать место, где видел Карину в последний раз, монастырь этот?

– Она прогнала меня, я говорил…

– Но меня-то она не прогоняла, верно? Покажешь место?

Рафаэль пробормотал с готовностью:

– Да, да, конечно.

Макс посмотрел на часы: четыре часа с небольшим, прикинул, сколько ему еще ехать.

– Я буду у тебя в течение часа, будь готов. Времени в обрез.

– Макс, это по московской трассе, тормози на въезде в город, у кафе «Мамонтенок». Как заправку проедешь и придорожный мотель…

– Да, помню такой, – Макс кивнул.

Рафаэль вздохнул с облегчением:

– Я тоже подрулю туда… Минут через сорок буду, подожду тебя на месте… И это… Спасибо, брат… Я правда не ожидал, что так быстро подключишься.

«Сорок минут» Рафаэля обернулись часом с лишним, и пока Макс поджидал Рафаэля и пил кофе, просмотрел все, что оказалось на поверхности в Сети.

Монастырь в упоминаниях местных СМИ значился как скит, хотя и в контексте языческих верований о Макоши, что само по себе немного удивило Макса – даже его образование подсказывало, что «скит» и «язычество» малосовместимы. Но опыт следователя говорил о том, что нет ничего точнее людской молвы.

«Языческий скит, – отметил про себя, – так и запомним».

В позапрошлом году один журналист делал репортаж в цикле об эко-деревнях, называл «Макошин скит» – именно это расследование, хоть и данное в контексте мистических верований и чертовщины, Макс и стал изучать подробнее.

Локация, которую прислал Громов называлась Макошино логовище. Сделав несколько запросов в поисковике, Макс выяснил, что местечко сохранило название деревни, опустевшей еще в начале шестидесятых годов прошлого века: жители перебрались в соседнее село, ближе к школе, медпункту и продовольственным магазинам. Какое-то время в Макошином логовище остался обитаемым только один дом, но вскоре опустел и он – хозяин умер, а сын его давно переехал в город и деревенской жизнью не интересовался. Так и стояла опустевшая деревенька с заколоченным ставнями, почерневшими и покосившимися заборами, не приметная и непривлекательная даже для бездомных – больно далека от дорог и цивилизации.

Как это местечко оказалось в руках не то язычников, не то староверов, осталось за кадром, и об этом Макс планировал порасспросить Громова подробнее.

Зато капитан Александров нашел в сети фотографию настоятельницы – немолодой женщины со строгим и пронзительно-ясным, будто с полотен Васильева[6], взглядом. Под фото значилось ее имя – Ефросинья Романова. «Непростая женщина», – подумал тогда и не ошибся: вживую она оказалась еще мрачнее.

– Чего вам? – спросила неприветливо, когда они с Рафаэлем, наконец, оказались у ворот поселения.

* * *

Макса удивило, как устроились монастырские жители: в отдалении, в глуши. Поселение обнесено добротным забором, из-за которого оказались видны только крыши ближайших строений. Мужчины постучали и долго ждали, пока им откроют. В окошке показалось лицо молоденькой послушницы.

– Нам бы с Кариной поговорить, – спросил Макс. – Я ее брат.

– Не знаю такой, – бросила девушка и тут же захлопнула оконце.

Макс и Рафаэль переглянулись.

– Черте-что… – капитан Александров снова постучал, настойчивей.

На этот раз окошко отворила женщина постарше, прикрикнула:

– Чего вам?! Собак спущу! – за воротами, в самом деле, захлебывались от лая псы.

Макс повторил свою просьбу.

Женщина, окинув его взглядом, скользнула неодобрительно по физиономии Рафаэля, захлопнула оконце, не сказав ни слова. А через пару минут ожидания, во время который Макс продолжал стучать, калитка распахнулась и к ним вышла Ефросинья Романова.

Он сразу ее узнал – по холодному и фанатично-яростному взгляду, прямой спине.

Настоятельница посмотрела на него сурово, с издевкой прищурилась:

– Чего шумишь? – у нее оказался низкий, будто простуженный голос, подчеркнуто неприветливый, грубый.

Макс хорошо знал этот прием – сам не раз им пользовался – нарочито грубое, за панибрата, обращение обычно ввергает собеседника в ступор. Одно не ясно – это специально используемая тактика или отголоски старины, когда обращение на «ты» считалось нормой.

– Сестру повидать приехал, Карину. Недавно у вас, около месяца. Можете позвать ее?

– С чего взял, что она у нас?

Рафаэль встрепенулся:

– Я видел ее у сгоревшей часовни.

Ефросинья посмотрела на него, долго, изучающе пристально.

– А этот тоже… брат? – спросила с издевкой.

Рафаэль приосанился:

– «Этот» – муж.

Ефросинья криво усмехнулась, посмотрела исподлобья:

– Муж – не тот, с кем ложе делят… – Развернулась, взялась за ручку и потянула ее на себя: – Нет здесь никакой Карины, ошиблись вы.

Рафаэль растерялся:

– Ну, как же… Я ведь видел…

– Обознался ты.

Она почти закрыла за собой калитку, когда Рафаэль бросился к ней, хотел придержать ручку. Макс успел остановить его, схватил за плечо:

– Тише ты… Карина! – заорал во всю глотку: – Карина! Это Макс! Я к тебе приехал! Слышишь?! Карина! – посмотрев на настоятельницу, пообещал: – У меня глотка крепкая, я так долго могу орать. Вам оно точно надо?

Ефросинья скривилась, будто прогорклый орех разжевала, приоткрыла шире калитку:

– Ну, проходи… Брат… Муженек пусть снаружи подождет, – Макс едва расслышал, как она приказала привратнице: – Агату приведи.

Макс бросил растерявшемуся Рафаэлю:

– Тут будь, – и прошел мимо настоятельницы на территорию скита.

Настоятельница, оставив приоткрытой калитку, развернулась и направилась по дощатой дорожке вглубь поселения. Макс нагнал ее у ближайшего дома.

– А отчего сразу не признались, что сестра у вас? К чему эти тайны?

Женщина была на голову ниже его, но обернувшись через плечо, посмотрела свысока, процедила:

– А нечего шляться, души бередить. Ты к сестре приехал, а к кому-то и мать ро́дная нос не кажет… – Пройдя еще немного, она добавила: – Здесь души хрупкие, одно неверное слово – и рассыплются, в пепел обратятся.

Макс хмыкнул:

– Как вы красиво говорите… Прям остаться у вас захо…

Он осекся, напоровшись на взгляд настоятельницы. Она резко остановилась – строгая, прямая, неистовая, проговорила тихо:

– Ты если зубы скалить сюда приехал, так сразу разворачивайся и езжай. Сестре твоей передам, что приезжал, захочет говорить – сама позвонит… Здесь никого не неволят.

Макс стушевался, пробормотал примирительно:

– Простите, честно, не со зла… – он обвел взглядом поселок. – Выбесили вы меня просто этими своими нет такой-не знаю-души хрупкие берегу…

Настоятельница не шевелилась, продолжала стоять, буравя гостя прозрачным взглядом, в нем отражались розоватые блики заката, разливавшегося над лесом.

– А ты меня своими бесами не стращай… Мне своих хватает, – и, подобрав длинный подол, торжественно направилась дальше.

Макс, оглядевшись по сторонам, двинул за ней следом.

– Много у вас здесь постояльцев?

– Не постояльцев, а послушниц… Ни много, ни мало, а сколько бог привел.

– Бог? То есть вы все-таки христиане?

Ефросинья опять остановилась:

– Что значит «все-таки»?

– Ну-у, в сети про вас то как про язычников говорят, то как про староверов. Мне не понятно. Может, у вас какая-то своя вера, учение особое. От того и спрашиваю. Или тоже нельзя?

Настоятельница снова направилась вперед, отвечать не торопилась. Макс чуть отстал, шел следом: так было удобнее наблюдать. Непростой характер Ефросиньи уже и так был очевиден, а вот что за люд обитал в ските – хотелось разобраться поподробнее. Монастырь или скит – не важно, в любом случае – закрытое женское поселение, вечером в ворота стучится молодой мужчина, поднимает шум. Проходит внутрь, на территорию. Это событие? Во всяком случае, Макс был уверен, что в привычной картине мира так и было бы. Но вокруг – ни одного любопытного взгляда! В это поверить – это почти одно и то же, что поверить в инопланетян. Кто бы сказал, он бы сам поднял на смех.

Но сейчас видел собственными глазами – даже молоденькая послушница, что отперла окошко, отошла в сторону, потупила взгляд, когда он проходил мимо. Ни одна занавеска на окнах не шелохнулась, хоть и свет в некоторых домиках горел. Ни одного удивленного взгляда, ни криков недоумения. Между тем, настоятельница так печется о хрупких душах подопечных, что-де растравит, раздразнит кого своим присутствием. Если верить своим глазам, то Макс с точностью мог признать – послушницам глубоко все равно, приехал там кто к кому или нет.

Или не все равно?

У ближайшего дома в окне дернулась кружевная занавеска, будто от сквозняка. В темном прямоугольнике мелькнуло женское лицо. Макс собрался ликовать, но вместо этого вздрогнул: искаженное гримасой боли, безумное, с влажным от стекающей слюны подбородком. Появившейся женщине уже не сказать, сколько лет – давно не девочка, но и не старуха: хоть и желтая болезненная кожа, но неприбранные, патлатые волосы – без единого седого. Несчастная приникла к стеклу, смотря куда-то мимо Макса, мимо проходящей настоятельницы, за горизонт. Изо рта вырывался горячий воздух, оставил белесый отпечаток на стекле.

Макс перевел взгляд на Ефросинью, та, покосившись на женщину, не сбавляя шаг, продолжала идти вперед.

Молодой человек успел заметить, как за спиной душевнобольной вырос силуэт второй женщины – она настойчиво оттащила ее от окна и плотно задернула занавески.

«Или дело не в равнодушии, а в чем-то еще? – Макс еще раз скользнул взглядом по окнам, посмотрел на строгий профиль настоятельницы. Женщина с безумным взглядом осела в памяти, словно липкая паутина. А следом за ней за шиворот забралась неприятная догадка: – В страхе, например».

– Все посмотрел? – Ефросинья свернула с основной тропы, прошла еще несколько десятков метров и замерла у крыльца небольшого, одиноко стоящего дома.

Макс не стал отпираться:

– Что увидел, то посмотрел. – Он кивнул на дом, в окне которого увидел странную сцену. – Это кто? Мне кажется, ей нужна помощь врача…

– Когда кажется, креститься надо, – отрезала настоятельница. – Не в свое дело не лезь… У каждого здесь свои грехи и тоска в глазах… Тебя послушать, так всем врача надо. Помнишь еще, зачем сюда приехал?

Молодой человек покачал головой:

– Я сестру хочу увидеть. А тут непонятно что происходит…

Ефросинья взошла на крыльцо, толкнула дверь:

– Это тебе непонятно, потому что в тебе мирской суеты много. А всем, кому надо – понятно. – Она смерила его взглядом. – Приведут сейчас твою сестру.

– Мне тут подождать?

Настоятельница усмехнулась:

– Заходи, чего уж.

* * *

Карина растирала ставшие бесчувственными от полоскания в ледяной воде пальцы. Протянула ладони к печке в трапезной, прильнула к теплому камню. От промокшего насквозь подола поднимался белесый пар. Закоченевшие пальцы на ногах кололо.

– Эк ты к печке-то прилипла, будто к любовнику, – вошедшая в трапезную послушница посмотрела неодобрительно. – Ты, что ль Агата?

– Я… Руки замерзли, белье стирала на реке.

– У всех свои послушания, грехами нашими вызванные, – проговорила строго.

Карина не успела возразить, опустила глаза. Вошедшая, убедившись. Что девушка спорить с ней не собирается, поманила за собой:

– Пойдем, матушка к себе вызывает … Говорит, брат к тебе приехал.

Карина встрепенулась, распахнула глаза:

– К-какой брат?

Послушница покачала головой, пробормотала:

– Это уж тебе виднее, что там у тебя за брат. Мое дело маленькое – привести. А там уже с матушкой сама разбирайся.

– Да я-то разберусь… Только это небылица какая-то…

Сердце замерло. Брат – это Данил или Гена. Ни тот, ни другой сами бы не поехали, значит, отец попросил. Но откуда узнали? Только Рафаэль ее здесь видел. Значит, он с ними разговаривал, общался. Значит, что – сердце забилось, словно мотылек – Рафаэль ее ищет. Хочет, чтобы она вернулась. Надеется переубедить.

Мысль, шальная, горячая опалила сердце – будто рану едва зажившую расцарапала.

Не чувствуя ног, не обращая внимания на усталость и холодный вечер, что пробирался под волглую ткань, Карина торопилась за послушницей. Та отстала у самого домика настоятельницы, ушла с тропы, пропустив Карину вперед. Девушка, вцепившись в поручень, взлетела на крыльцо, с разбега толкнула ладонью дверь, распахнув ее – за дубовым столом, сбоку от настоятельницы, сидел Макс Александров, двоюродный брат из Москвы, капитан полиции, видеть которого здесь она ждала меньше всего.

В одно мгновение ребра будто железным обручем сдавило, мешая дышать, тело потяжелело и будто потеряло опору. Опустив плечи, прислонилась к косяку.

– Макс… – рука безвольно легла на живот, и тут же поднялась к виску, запрятав невидимый волосок под платок.

– Привет, Карина, – молодой человек встал, направился к ней.

Привлек к себе, обняв за плечи.

Ефросинья встала из-за стола.

– Вы тут поговорите пока, – проходя мимо Карины, чуть замедлила шаг и строго посмотрела на нее. Макс заметил, как девушка отвела взгляд.

Подождав, когда дверь за настоятельницей закроется, отстранилась от Макса, проговорила:

– Ты как меня здесь нашел?

Молодой человек отметил, каким бесцветным стал ее голос. Она определенно ждала кого-то другого. Усмехнувшись, бросил нарочито небрежно:

– Да как же еще: Рафаэль, конечно, подсказал, – упоминание жениха будто окрасило взгляд Карины, вернуло в него жизнь. На мгновение. И тут же потухло, как пламя свечи, сбитое порывом ветра. – Он тебя уже битый месяц разыскивает по области, даже к матери твоей ездил…

Девушка прошла к столу, села. Положив перед собой руки. Спохватившись, сжала пальцы в кулаки и спрятала под стол. Но Макс успел заметить сыпь на тыльной стороне ладони, покраснение на кончиках пальцев и продолговатые волдыри между большим и указательным пальцем. Макс не торопился следовать за ней, встал у окна, прислонился бедром к подоконнику и, скрестив руки на груди, пристально ее разглядывал. Карина сильно похудела. Черная безликая одежда и темный платок на голове это только подчеркивали, ложились серыми тенями на лицо, обесцвечивая его, делая землистым, нездоровым. Но хуже всего – незнакомый, отстраненный взгляд, который ожил только при упоминании Рафаэля.

– Ну, расскажешь, как ты тут оказалась?

Девушка пожала плечами, опустила глаза, разглядывая рисунок на простенькой салфетке. Макс усмехнулся:

– Чего плечами жмешь? Не знаешь, как? Или отвечать не хочешь.

Карина подняла взгляд:

– Зачем ты приехал?

– Ну, во-первых, не я, а мы: Рафаэль за воротами грязь месит, – в глазах Карины мелькнуло смятение, дыхание сбилось. Макс продолжал наблюдать, с удовлетворением отмечая, как девушка реагирует. – Во-вторых, когда человек не хочет, чтобы его искали, он прощается нормально, по-человечески. Без драмы и истерик. И не заставляет близких волноваться и чуть ли не в розыск заявлять.

Карина вздрогнула.

– А я… Я с драмой?

– А ты с драмой. Даже если вы с Рафаэлем что-то не поделили, если прошла любовь, это надо было объяснять нормально, словами через рот. А не вот это все…

Он неопределенно кивнул за окно.

– Макс… Я же пыталась словами… Через рот, – девушка опустила голову на скрещенные руки, выдохнула: – Господи. Я уже сама не знаю ничего…

Макс ждал. Это как на допросе – удивление, отказ и сопротивление, немного отпускаешь, чтобы допрашиваемый расслабился, а потом задаешь ключевой вопрос и видение ситуации со стороны следствия. Дальше – сидишь и фиксируешь показания. В речевом потоке обязательно найдется суть.

– Что значит не знаешь? Тебя здесь силой держат?

– Н-нет, что ты… Я и послушания разные выполняю. И за пределами скита. И сестры очень милые… многие из них… Многим матушка Ефросинья действительно помогает.

– А тебе? Она тоже помогает?

Карина молчала. Он чувствовал – привычные методы работы с ней оказались не эффективны, еще мгновение, и она замкнется.

Макс решительно направился к столу, сел напротив, сложив руки перед собой:

– Карин. Я что-то не знаю? У тебя какие-то серьезные проблемы? Кто-то обидел? Деньги кому должна? Прячешься от кого-то? Что тебя здесь держит?

Девушка покачала головой:

– Я просто не могу назад. Здесь мне… спокойно.

– Но ты же понимаешь, что там, – он кивнул головой в сторону ворот, – ждет твоя жизнь, учеба, друзья?

– Да какие там друзья… Никого не осталось.

– Никого не осталось потому что плохие были или ты их сама оттолкнула? – Макс шумно вздохнул, заговорил доверительным шепотом: – Карин, ты ж умная девчонка, ты что, действительно считаешь, что проблема решится, если спрятать голову в песок? Помолишься, и все утрясется? Знаешь же, что в Библии говорится: на Бога надейся, а сам не плошай. Бог судьбу в твои руки отдал с твоим рождением, так что сама за все отвечаешь.

Карина выпрямилась:

– А я и отвечаю. Потому сюда и пришла.

И встала.

– То есть ты здесь себя заперла… для чего?

Макс ждал. Сестра избегала встречаться с ним взглядом, при этом выглядела сдержанно, упрямо поджав губы, дышала ровно и глубоко, как человек, который решил для себя нечто важное. Решил давно.

– Макс, это сложно и долго объяснять… Нет никакого желания. Постарайся понять… Каждый мой шаг в последние месяцы – это шаг искупления… Я знаю, ты, как и Раф, как мама и Генка с Данилом, вы все к этому не относитесь всерьез, может, поэтому-то я и старалась не афишировать.

– Погоди-погоди, ты здесь… в наказание? – Вот такого поворота Макс не ожидал. – Карин, это ж ерунда какая-то…

Девушка прошла к двери. Остановилась, уже взявшись за ручку, оглянулась:

– Но ведь кому-то нужно. И об этом не скажешь словами, «через рот», как ты выразился, не натолкнувшись на смех… Спасибо тебе, что приехал.

Макс понял, что проиграл. Зацепился за последнюю откровенность:

– Карин, я за тобой приехал, тебя забрать.

Девушка покачала головой:

– Не поеду я. И ты не приезжай больше… И Рафаэлю передай, чтобы не искал меня больше… Матушка ругается.

Глава 10

Друзья и недруги

Возвращаясь с работы, Громов вслушивался в новый стук под капотом – все-таки придется сдавать машину в ремонт, но остаться без машины – это боль, это упущенное время, это связанность по рукам и по ногам.

«Возьму в прокат, черт с ними», – прикинул, мысленно обругав кого-то неизвестного ему, кто виноват в проблеме с двигателем. Но тут же в сердце стало теплее – может, это мелочь какая, как в прошлый раз. Может, датчик «полетел»… «Ну-ну, уговаривай себя», – усмехнулся и решительно выдернул ключ из замка зажигания.

Город блестел после прошедшего недавно дождя, будто покрылся глянцем: иллюминация отражалась в лужах, рассыпалась красно-оранжевым золотом. В воздухе пахло обещанием весны. Павел потянулся, простонал: уже которая весна мимо него проходит, пока он по кабинетам, моргам да судам шляется.

– Вот возьму и влюблюсь, – пробормотал. – Встречу кого-нибудь и ка-ак расщедрюсь чувствами.

Он живо представил себя, мчащегося через вот такие же лужи с букетом в руках, вспомнил, чем это обернулось в прошлый раз, с Ириной, и заскучал: не годен он для романтической службы.

– Потому как ничего, кроме как ворьё ловить ты не умеешь, Пашка, – напомнил себе, и тут же утешился – что хоть это ему удается.

Автомобиль мигнул, встав на сигнализацию. Павел перешагнул через лужу и направился к подъезду. Миновав детскую площадку, полез в карман за ключами от квартиры – пусто. Замер посреди тротуара, соображая, почему карман пуст.

«Дурак ты, Громов», – вспомнил с облегчением, что у него дома гость и шаром покати в холодильнике. Хоть, конечно, Макс еще тот гость, но не оставлять же голодным человека. И себя. Не сбавляя скорости, развернулся и направился к ближайшему магазину. Он люто ненавидел супермаркеты, в которых забываешь, зачем пришел и вспоминаешь только у кассы, когда тебе озвучивают сумму покупки. Поэтому предпочитал маленькие придомовые забегаловки – в конце концов те же полуфабрикаты можно взять и там. А на большее он и не рассчитывал.

Торопливо попрощавшись с незнакомой продавщицей, забрал пакет. Привычно отметил, что в холодильнике нет градусника, а на полках отсутствует часть ценников, но портить вечер не стал, выскочил на улицу.

– Помогите!

От неожиданности у него пакет вывалился из рук – мимо него промчалась девушка. Взбежав по лестнице, с силой дернула дверь его подъезда на себя, но домофон был установлен новый, на такие грубости не поддавался. Двое мужчин, бежавших за незнакомкой, в один прыжок миновали три ступеньки на крыльце.

– Не надо! – девушка развернулась к нападавшим.

Прикрыв голову руками, съехала по стене.

Павел был уже почти за спиной у нападавших, когда один из них достал из кармана сотовый, быстро сфотографировал перепуганную девушку и, покосившись на подбежавшего Павла, толкнул напарника в плечо:

– Всё, – коротко бросил.

И оба, перемахнув через парапет, спрыгнули с крыльца прежде, чем Павел сообразил, что происходит. Побежали в противоположную сторону.

Громов бросился к девушке:

– Жива?

Круглые от ужаса глаза, бледное лицо. Из-под сбившейся на затылок шапки видны светло-русые волосы. Громов автоматически отметил, что девушке на вид лет двадцать, и что, скорее всего, студентка – сумка объемная, плоская и явно тяжелая, а подушечки пальцев перемазаны синими чернилами от шариковой ручки. Выставив перед собой руки, девушна продолжала обороняться, от испуга даже не заметив, что нападавшие скрылись. Громов достал из кармана «корочку» – бордовая картонка с гербом часто действовала успокаивающе, дотронулся до плеча девушки:

– Всё, они убежали. Вы ранены? Вы можете встать? – дежурные вопросы, которые скорее предназначены для того, чтобы потерпевшая услышала человеческую речь.

Девушка покачала головой. Шумно, со свистом, выдохнула:

– Н-нет… – отчаянно замотала головой, взмахнула руками, словно крыльями. Потеряв равновесие, завалилась на бок. Громов успел подхватить ее и чуть потянуть на себя, помогая подняться.

– Нет – не ранены или нет – не можете встать? – уточнил.

Девушка схватилась за его локоть, прислонилась плечом к груди. Да, в состоянии шока люди редко думают о том, как их поступки выглядят со стороны. Еще раз шумно и протяжно выдохнув, девушка опустила голову на плечо Павла:

– Ой, боже мой, как я напугалась.

– С вами все в порядке? – молодой человек продолжать держать девушку под локоть, через ткань пуховика чувствуя ее тепло.

Вязаная шапка окончательно съехала с затылка незнакомки, показались пшенично-русые волосы. Громов заметил несколько почти смывшихся прядей розового цвета. «Точно, студентка, историк какой-нибудь», – автоматически отметил. Не потому что считал, будто только студенты-историки могут окрасить волосы в розовый цвет, но все вместе – молодость, волосы, перепачканные руки, тяжелая сумка с тетрадями или учебниками большого формата, скорее говорили о гуманитарном образовании девушки, творческой специальности.

От волос исходил сладковато-пряный аромат не то ванили, не то карамели. Павел медленно втянул носом манящий аромат.

Незнакомка, спохватившись, отстранилась от него, успела поймать шапку.

– Простите…

– Нет-нет, ничего… Вас не ранили? Я могу вызвать врачей…

Девушка покачала головой:

– Нет, все в порядке. Видимо, вы вовремя появились и спугнули их.

– Что они от вас хотели? – Девушка в ответ растерялась, промолчала. Громов продолжил опрашивать ее: – Вы запомнили кого-то из нападавших, сможете описать?

Незнакомка покачала головой:

– Они подошли там, за углом, там плохо освещено. Оба в темных вязаных шапках и одинаковых куртках, таких сотни по городу. Подошли, назвали меня по имени…

– То есть они вас знают? – девушка кивнула. – И никаких особых примет?

– Никаких, – девушка, наконец, посмотрела на него. – Я не запомнила. Может, если услышу, голос только…

«Ну, голос, это вряд ли», – практика показывала, что фоноскопическая экспертиза почти никогда не срабатывала, а зачастую выглядела сомнительно и давала стороне защиты лишние козыри в суде.

Зато теперь он смог разглядеть глаза незнакомки – лампа над дверью подъезда хоть и мигала – стоило только замереть, отключались датчики движения, – но сейчас светила ярко. Глаза незнакомки оказались светло-голубыми.

Павел улыбнулся.

Одернул себя – вот тоже, «спаситель», стоит, лыбу растянул. Страж порядка, защитник слабых, помощник и опора, блин.

Чтобы скрыть смущение, почесал мочку уха.

– Хотите, я напою вас чаем? Все-таки вы меня сегодня спасли, – девушка кивнула на дверь подъезда.

– Вы здесь живете?

– Да, недавно переехала, квартиру снимаем на двоих с подругой, – девушка улыбнулась в ответ. – Искали на первом этаже, чтобы инструмент поставить.

Громов не понял:

– Что поставить? Какой инструмент?

– Фортепиано… – девушка достала из сумки ключи, поднесла к домофону.

Громов галантно распахнул открывшуюся дверь и пропустил девушку вперед.

– Ваша подруга – музыкант? – уточнил.

– Почему подруга? Мы обе… в консерватории учимся.

Громов поморщился: Шерлок Холмс липовый… «историк»… «Ну, хоть с творческой профессией не обманулся».

– Меня Лизой зовут… Лизаветой.

– Павел, – он пожал протянутую девушкой руку.

Она провела его в квартиру, на два этажа выше его собственной, Павел даже вспомнил хозяйку – немолодая блондинка с пуделем, пару лет назад она вышла замуж и съехала, квартира пустовала почти год.

Девушка смущенно болтала:

– Мы с подружкой так рады, получилось недорого, потому что с долгом за коммуналку, мы его частями закрываем, а за аренду платим меньше, чем за общагу…

– А вы сами откуда, Лиза? – Павел пристроил куртку на вешалке, огляделся – по-девичьи прибранная квартира со свежим ремонтом. Светлая и уютная.

Лиза уже прошла в кухню, набрала воду в чайник.

– Из Твери.

– И на каком инструменте играете.

– На виолончели…

– Да, вам поудобнее переезжать, чем подруге, – Громов прошел следом за ней, неловко потоптался у входа, не решаясь сесть за стол.

Прошел к окну, присел на подоконник, наблюдая за девушкой. Она звонко рассмеялась:

– Да уж, это факт. Нам мои родители помогали. Я ведь должна была у тетки жить, поэтому сюда и приехала. Год отучилась, а она возьми да и выпроводи меня, говорит, надоели все.

– Так и сказала?

– Да, представьте. – Девушка нахмурилась. – Она в последнее время какая-то странная стала, заговаривалась. Телевизор убрала, радио, все на службу ходила…

– В церковь?

– Ну, вроде того… Я не спрашивала. Честно говоря, меня это все… пугает.

Павел заинтересовался:

– Почему? Человек увлекся религией, почему нет?

Девушка в молчании заварила чай, в молчании поставила чашки на стол и достала из шкафа вазочку с домашним печеньем и конфетами. Тоже поставила ее на стол и опустилась на диван. Подперла щеку кулаком.

Павел устроился напротив.

– Так почему вы испугались?

Девушка закусила губу, посмотрела с опаской, явно вспомнив, что перед ней – чужой человек.

– А вы следователь? Я помню, вы показывали мне «корочку».

Павел кивнул, не вдаваясь в подробности и оставив их на потом.

– Понимаете, Павел, меня пугает не сама вера, я выросла в верующей семье, мама в церкви прибиралась. Я сама пела в церковном хоре с десяти лет. Но такая одержимость, какая была у тети Клавы… – девушку передернуло, она скрестила руки на груди, опустила глаза. – С такими глазами поджигали костры под еретиками, если вы понимаете, о чем я…

Павел кивнул:

– Кажется понимаю. И вы решили съехать?

– Она выставила меня. Однажды я пришла из консерватории, мои вещи на лестничной клетке, дверь заперта. Пришлось перебираться в общагу. И вот, с соседкой по комнате сдружились, сняли квартиру.

– А тетка ваша… Клавдия, да? Так ничего не объяснила? Может, она чего-то ожидала от вас или от ваших родителей? Какой-то особой благодарности, денег в конце концов…

Девушка встрепенулась:

– Так я платила за комнату!.. Нет, просто молча все решила. С ней родители пытались связаться, забрать мои зимние вещи, но там все мутно очень. Она тетка по линии отца, вторая жена его старшего брата. Папа связывался с племенниками, чтобы выяснить, куда тетка делась. Те написали, что она в какие-то отшельницы подалась… Вроде как к староверам примкнула.

У Павла екнуло под сердцем: таких совпадений не бывает.

– А как ее фамилия? – память приготовилась вытянуть фамилии всех фигурантов по делу Макошиного скита.

Девушка пожала плечами:

– Как и у меня, Ко́канова.

«Не может быть», – Громов уставился на Лизавету, забыв нацепить улыбку. Его похолодевший, пристальный взгляд насторожил ее, девушка выпрямилась:

– Что-то случилось?

Клавдия Коканова запомнилась ему еще с прошлого года, когда они с группой приехали в скит после заявления отца Татьяны Богорадовой, Клавдия служила привратницей и не пропускала группу на территорию скита, покрывая головы оперативников таким отборным матом, какого не услышишь и от бывалых «сидельцев».

По документам, найденным в сейфе у настоятельницы, скандалистка значилась как Клавдия Ивановна Коканова.

Так и запомнил.

* * *

Несколькими часами ранее,

стоянка у кафе «Мамонтенок»

С Рафаэлем простились на стоянке у кафе «Мамонтенок» – парень был растерян, все пытался добиться у родственника, о чем они говорили с Кариной, что она ответила, почему отказалась возвращаться домой. Макс отвечал односложно – что мог рассказал сразу, а додумывать… Додумывать – это последнее дело.

Душа требовала факты. Женщина, которую прятали в доме, ее безумный взгляд, не выходили из головы. Да и сама Ефросинья, с какой непримиримой строгостью она смотрела на него, с какой ненавистью – на Рафаэля, заставляли возвращаться к мыслям о Карине снова и снова.

Он не узнавал двоюродную сестру. Яркая, жизнерадостная, которая тушевалась только в материнском доме, сейчас напоминала замороженную статую с тщательно выверенными мыслями и словами, которые она говорила.

«Кукла», – признался с раздражением.

Въехав в город, набрал номер Громова:

– Паш, я еду к тебе.

– Коньяк не бери, я на сутки ушел, – вместо приветствия сообщил старинный друг. – Я сейчас попробую подмениться, ты заскочи ко мне, ключи передам через дежурного.

Уже у дома Громова заглянул в магазин, взял колбасы, хлеба и спагетти, в отделе заморозки – котлеты: у Пашки, предполагал, пустой холодильник, а у самого Макса в животе из еды только кофе, бутерброд из кафе «Мамонтенка» и предчувствие большого дела: оно манило, вызывало тахикардию и не позволяло отвлечься на что-то другое.

В ожидании, Громова Макс принялся готовить ужин. И, когда Громов явился, обратил внимание на его растерянный вид:

– Надеюсь, не испортил тебе планы на вечер? – спросил.

– Не надейся, – Пашка прошел в кухню, сообразил, что их общий с Максом ужин забыл на дороге, когда бросился на помощь Лизавете. Но Макс уже разогревал котлеты в микроволновке и по-хозяйски раскладывал по тарелкам спагетти.

Павел молча уселся за стол, открыл плетенную шкатулку, стоявшую посреди стола, достал из нее приборы. Заметив недоумение в глазах однокашника, мрачно пояснил:

– Отвыкаю от Иркиных примочек.

Макс понимающе кивнул, сел за стол. Ирка – та самая знойная красавица, которая чуть было их не рассорила: повстречавшись с Максом, переключилась на более пробивного и прижимистого Пашку, с ним и в ЗАГС пошла. Все надеялась, что он уйдет из органов и пойдет в бизнес или на крайний случай – в адвокаты. Пашка сперва посмеивался, переводил ее намеки в шутку, но потом понял – она не шутила. Жена, которая хочет больше денег – дело понятное, что называется – житейское, у кого из мужиков такого нет? А вот когда Ирка взяла деньги от родственников подследственного за закрытие уголовного дела, пообещав, что поговорит с мужем и «все будет хорошо», Пашка не выдержал. Собрал ее вещи, вызвал такси и отправил к матери. Напоследок велел принятые деньги вернуть хозяину подобру-поздорову, если не хочет оказаться среди неопознанных трупов в городском морге.

И в тот же вечер позвонил Максу.

Никогда он еще не был так близок к увольнению. В один момент даже Макс был уверен – Павел напишет рапорт.

Выдержал. Выдержал отстранение, проверку службой собственной безопасности, отправленное псу под хвост повышение, на которое должен был вот-вот пойти. Взвалил на себя десяток дел, чтобы не возвращаться домой, к расставленным по ранжиру фарфоровым слоникам.

И вот сейчас, Макс исподтишка наблюдал за ним, пока друг уплетал макароны с покупной котлетой, и молчал.

Павел заговорил первым.

Отставив в сторону пустую тарелку, откинулся на спинку стула, спросил:

– Ну, что, рассказывать будешь? Или будем в молчанку играть?

– Нечего рассказывать. Все чинно, мирно, как в гробу у Папы Римского.

Пашка встал, подошел к кофемашине, залил воду и положил контейнер с кофе. Включил аппарат – по кухне потянулся горьковатый, с дымком аромат.

Скрестив руки на груди, посмотрел на Макса.

– Понял, значит, говорить буду я… А ты слушай. Настоятельница этой богадельни, матушка Ефросинья, учительствовала в местном лицее под именем Елены Дмитриевны Дробовой. Математику преподавала. Восемь лет назад вышла на пенсию. Тогда же подалась в отшельницы и паломницы: и у нас по святым местам, и в Израиль ездила.

– То есть они все-таки православные. Христиане?

Пашка поморщился:

– Погоди, ты слушай. Года четыре она так просвещалась, молитвами от рака пыталась избавиться. Пока люди добрые не присоветовали ей старца чудодейственного, что от хвори этой лечит. И направилась она к нему на Алтай.

– Так она что, больна?

Пашка посмотрел строго:

– Ты дашь рассказать?

– Ну ты б еще с рождения царя Гороха начал, блин! – Макс схватил салфетку, скомкал ее и бросил тут же на стол.

Пашка оскорбился, поджал губы:

– С чего надо, с того и начал. – Забрал бумажный шарик со стола, отправил в ведро. – Я все-таки старше тебя по званию… И лучше знаю.

Макс фыркнул:

– А я все жду, когда ты мне об этом напомнишь… Ладно, все молчу, как рыба!

Павел удовлетворенно кивнул.

– Ну так вот, старец этот организовал скит, официально – эко-поселение, древние традиции, языческий антураж, вплоть до каменных идолищ на капище. При том – не деревенщина какая-то, у него свой инстаграм аккаунт, а товары свои магией Алтая взращённые, на Wildberries продает. Все чисто, через ИП, налоги платит исправно, я сам лично проверил. И к слову сказать, не маленькие налоги-то, бизнес у него процветает. Вот и наша Елена Дмитриевна подалась к нему, продав предварительно квартиру свою в центре Смоленска со всем скарбом, старенькой Тойотой и гаражом. А через восемь месяцев вернулась уже под именем Ефросиньи.

– Постриг что ли приняла?

– Этого не знаю, что там у них положено, знаю одно, делали запрос в Патриархию, не православное это верование, не старообрядческое, а скорее языческое. Такой гибрид с уклоном к Великой Расе и Алтайском царстве, вокруг Семаргла и хлеба всего сущего волшебного камня Алатыря.

– Алтайское царство? – Макс наморщил лоб, пытаясь нащупать в памяти хоть какую-то конкретику. – А такое было?

Пашка махнул рукой:

– Не в том суть, сейчас иной раз такое выдумывают, что любо-дорого, а проверить все равно некому… В общем выкупила Ефросинья землицу и стала строить скит, только уже женский, да и местечко подходящее тут нашлось – Макошино логовище.

Макс кивнул:

– Да, эту часть уже знаю. Макошино логовище, заброшенная деревенька и последний житель, скончавшийся в восьмидесятые годы…

– Все да не все… Дедок-то этот – не зайка был. Деревенька-то пустела медленно, дом за домом. Как дом освободится, дедок через колхоз забирал его, пожизненное наследуемое владение на землю под ним оформлял. Потому, когда помер, сын его единственный оказался при нехилом капитале…

– Ясно, при первой возможности в собственность оформил…

Павел кивнул:

– Точняк. И вот у него-то Ефросинья эти земли-то и прибрала к рукам.

– Купила? Деньги у нее откуда такие? Она ведь, говоришь, на Алтай когда уезжала, все продала…

Павел усмехнулся:

– Макс, вот за что тебя я люблю, так это за твою смекалку… Пойдешь ко мне в управление работать, а?

Макс поморщился:

– Иди на фиг… Про скит лучше рассказывай.

Павел задумчиво на него посмотрел.

– Ну, лучше так лучше… Юридически у Ефросиньи ИП, эко-поселение. Денег за проживание не берет, ничего не продает, налоги платит исправно, доход хоть и мизерный. Нарушений нет.

– Чиста, как слеза младенца…

– Факт.

Макс посмотрел на него в упор:

– Так и что, совсем прикопаться не к чему? Все легально? Тогда чего ты столько всего о ней знаешь?

Павел отвел взгляд, почесал над бровью. Макс понял – что-то все-таки есть, притаился.

– Понимаешь, что странно. Вот есть у нее что-то вроде паломников, на день-два приезжают. Она их селит за периметром, в гостевом домике. Гости только в трапезную проходят, с послушницами в нерабочее время пересекаются. Что-то по хозяйству делают – ну там, коз покормить, в сарае прибрать, сено просушить… Городские, что с них взять. Эти, кстати, и за гостевой домик платят, и за питание. Ну, там копейки, вроде как возмещение расходов даже, не заработок… Ну так вот. А есть те, которые как твоя Каринка, надолго, с отрывом от семьи, разрывом связей… Эти, понимаешь… Я только тебя не пугаю, пойми, по-дружески делюсь соображениями.

Макс вспылил:

– Да что такое, говори уже!

– Не кипятись… Говорю… Исчезают они. Как корова языком.

Макс опешил.

– Это как?

– Ну вот так. Обрыв всех связей, удаление соцсетей, прекращение общения с родней… Пропадают с радаров родни, месяц, два, три, ни слуху, ни духу. Потом, спустя время ищет родня, а нет человека. Куда делся? Никто не знает. Ефросинья всем отвечает, что не знает, что ответственности за их близких не несет, если они за порог скита вышли…

– То есть выходят?

– А кто ж их знает? Я бы словам не доверял.

Макс чувствовал, что у него закипает голова, от волнения начало подташнивать, вспотели ладони.

– Погоди, ну с чего ты взял, что пропадают?

– Из заявлений людей, родственников. Знаешь сколько таких по области? Штук десять как минимум. Это те, что заявили в органы, а есть и те, кто молчат, или некому заявить уже. И все ведут на определенном этапе к Макошину скиту. – Он скрестил руки на груди, нахмурился: – Понимаешь, движение должно быть поступательным: кто-то приехал, кто-то уехал, кто-то принят в общину, кто-то ушел из нее. А тут – все тихо. Кто оказался в общине, больше о том не слышали. Перед тем, как приехать в общину, все концы, как Карина твоя, обрубают, с родней не общаются. И так раз за разом все три года.

– Так они, может, там, в общине, живут?

У Пашки заварился кофе, он взял чашку, налил в нее черную, смолистую жидкость, поставил перед Максом, вторую – перед собой. Сел за стол. Спросил:

– Ты смог попасть на территорию? – Макс кивнул. – Сколько там домов?

Макс прищурился, вспоминая:

– Одиннадцать.

– Все верно. В одном живет сама Ефросинья. Один – трапезная, в ней не живут. Там же хозблок. Остается девять жилых домов, каждый – на 36 квадратных метров, минус сени. Сколько в каждом может разместиться?

Макс прикинул:

– Ну, человек пять, наверно… Не знаю.

– Ну, примерно так, да. Сейчас в скиту сорок послушниц. А знаешь, сколько туда ушли за эти годы? – Он подался вперед. – Сто восемьдесят девять женщин разных возрастов.

Макс опешил:

– А откуда такая точная цифра?

– Ну, Макс, обижаешь, у меня под носом черти-что творится, я данные не соберу? С участковыми отработали, в районные УВД запросы сделали по жалобам родственников. Но ты не о том спрашиваешь… Спроси у меня, где эти сто восемьдесят девять женщин и девушек за минусом сорока, что там сейчас находятся, которые однажды вошли за ворота скита и не появились.

– Где?

Пашка развел руками:

– А я не знаю.

Макс взмахнул руками, будто пытаясь стереть неправильные данные на грифельной доске:

– Погоди-погоди… Ничего не понимаю. Ты хочешь сказать, что сто сорок девять человек за три года пропали без вести в этом ските? А чего вы тогда сидите?

– А что я могу сделать? Человек пропал, человек объявлен в розыск. Прошерстили знакомых, место, где был в последний раз. Если никаких следов и криминала, я что этой Ефросинье вменять буду? Подозрения? – он сердито фыркнул. – Что ты глазами крутишь, будто вчера с юрфака выпустился. Законов не знаешь, что ли?!

– Может, они возвращаются к родным…

– Нет. Есть заявления о пропаже людей. Есть решения судебных органов о признании безвестно отсутствующими…

Макс не сдавался, продолжал цепляться хоть за какую-то идею:

– Может, они как гастарбайтеры, в три яруса кровати поставили?

Пашка отхлебнул кофе:

– Макс, я сам выезжал в этот скит после того, как все дела объединили в одно производство. Я каждый дом осмотрел от подпола до чердака – нет там никаких трехъярусных кроватей. А куда люди деваются из скита – не знаю. Чем они там занимаются, как мозги промывают и чем – не знаю. Что им там втирают в головы – тоже. Ни одна живая душа о том не говорит, потому что нету их, живых душ, которые могут рассказать.

Макс шумно выдохнул, пропыхтел назойливый мотив песенки, которую недавно слушал в машине.

– Ну хорошо, а мотив у нее какой? Зачем Ефросинье все эти люди?

Пашка помрачнел:

– А вот тут самое слабое место. Мотив я не понимаю. Понимал бы, было бы проще. Денег они не берут, имущество не переписывают и никаких притязаний на него нет. Более того, зачастую послушницы, собираясь в скит, пишут официальный отказ от всех прав на имущество, через нотариуса и Росреестр – дарение земли, доли в квартире, передача ювелирных украшений… И передают права остальным родственникам, детям, мужьям. Родственники между собой никак не связаны, здесь преступный замысел никак не вяжется. – Он помолчал, побарабанил пальцами по столешнице.

– То есть все это затевается Ефросиньей не ради денег. Тогда ради чего?.. Ну не верю я в бескорыстность, хоть ты режь меня…

Пашка молчал: чувствовал странность и нелепость ситуации, но так же, как Макс ощущал, что что-то не так. Словно находился в темной комнате и спиной чувствуешь, что в ней еще кто-то есть.

– А обитатели эти, послушницы? Они что говорят?

– Ну-у, – Пашка закатил глаза: – В некотором роде они ненадежные свидетели, потому что повернуты на религиозной почве, и в суде их показания не прокатят, любой эксперт их скорее к недееспособным отнесет. – Макс сразу вспомнил перекошенное безумное лицо в окне. – Другие, кто еще соображает, молчат, потому что нельзя им говорить, грех это и все прочее. А еще знаешь… Они и вправду толком ничего сообщить не могут, по их показаниям не свяжешь даже личности пропавших.

– Ну по описанию, фотографии, наверно, можно все-таки, – Макс нахмурился.

Павел качнул головой:

– Что есть у родственников? Фото, на котором исчезнувшая – полная сил, здоровая, улыбающаяся, с какого-нибудь праздника, например. Ярко накрашенная, в красивом платье… А что видят послушницы? Без макияжа, уставшую от работы и ночных бдений и молитв, с землистым лицом. Да еще и Ефросинья меняет им имена при поступлении. Твоя Карина скорее всего – не Карина вовсе.

– Агата! – сообразил Макс. – Она сказала «приведите ко мне Агату», когда я проходил через калитку.

Павел насупился:

– Ну, это хоть что-то…

Макс молчал. В голове – пустота, в груди – будто черная дыра разрастается.

– Надо же что-то делать… – прошептал. – Так и Каринка может пропасть. Вытаскивать ее надо оттуда, раз сама не идет.

– Она сама и не пойдет, пока не поверит, что там опасно. А когда поверит, скорее всего, будет уже поздно.

Макс посмотрел на друга с подозрением:

– У тебя есть идея?

– Есть. Давно. Тебя ждал и искал повода, чтобы поговорить…

– Ну, говори, считай, повод нашелся.

* * *

После встречи с Максом, Рафаэль вернулся домой.

Метался по квартире, пока Стас не привез распечатанные снимки.

– Отправил? – уточнил стилист.

Рафаэль рассеянно кивнул – планировал звонок Максу. Стас вздохнул с облегчением – беспокоился за шефа. Посмотрев по сторонам, будто собираясь с мыслями, внезапно спросил:

– Раф, знаю, у тебя сейчас голова другим забита, но все же… Если мы пройдем, надо будет лететь в Германию…

– Ты делишь шкуру неубитого медведя… – Рафаэль стянул через голову свитер, бросил его на спинку стула.

Стас понимающе кивнул:

– О том и речь, что тебе не до этого. Но я прошу, не забудь, что мы вместе с тобой впахиваем и не меньше тебя заслужили эту победу… Не просри ее, друг.

Рафаэль уставился на него:

– В каком плане?

– В таком, что это выигрыш всей команды. И шанс – для каждого из нас. Мы вполне заслужили контракт с журналом.

Рафаэль прищурился:

– Ты так говоришь, будто от меня что-то зависит и он у меня в кармане.

Стас покачивался с носка на пятку, смотрел на него снисходительно:

– Зависит. Когда тебе позвонят с результатами отбора, ты поднимешь свою задницу, купишь билеты и поедешь в Германию выцарапывать победу. Ясно?

Рафаэль поправил протянул руку, автоматически дотронулся до фотоаппарата, задумчиво погладил гладкий корпус.

– Ясно, – отозвался резко. – Только не «когда», а «если». Это первое. И второе. Это мой проект. От первого слова и до последнего. И только я буду решать, как он будет развиваться и будет ли. Потому что на каждой фотографии – мое имя. Не твое.

Стас хмыкнул:

– Вот значит, как ты заговорил.

– Я всегда так говорил, Стас. И никому из вас не обещал, что стану нянькой, мамкой и тем более – трамплином в счастливую и сытую жизнь. Время каждого из вас я оплачиваю с лихвой. Хочешь зарубежный контракт – шевели мозгами, участвуй в конкурсах, выставляй свои работы в шоурум… Работай, Стас. Ни бабки, ни слава просто так с небес не упадут, не надейся.

Он обошел Стаса справа, вышел в коридор, показав, что разговор окончен. Стас хмыкнул:

– То есть ты сейчас послал меня нафиг?

Рафаэль замер в проеме.

– То есть я сейчас очертил свои бизнес-границы, Стас. И доступным языком раскрыл свои планы. Если тебя они не устраивают, значит, не устраивают. Я думаю. Ты достаточно взрослый человек и понимаешь, что тебе с этим делать.

Стас фыркнул:

– Раф, из-за какой-то девки с другом ссоришься.

Рафаэль нахмурился:

– Эта «девка», как ты выразился, моя жена, по крайней мере, я к ней отношусь именно так. И не советую тебе обсуждать мою личную жизнь… Тебя она касается меньше всего.

Рафаэль откашлялся. Сложив руки на груди, отвернулся от Стаса. Он так и стоял к нему боком, чувствуя, как стилист прожигает его взглядом. Выпрямился и проговорил тихо:

– Я буду тебе очень благодарен, если ты дашь мне спокойно закончить работу.

Дернув ручку, он распахнул дверь квартиры, впустив в коридор сквозняк и шум с лестничной клетки.

– С-сволочь, – процедил Стас, проходя мимо него.

С силой захлопнул за собой дверь.

Рафаэль вздрогнул. В груди клокотало.

Заперев дверь, вернулся к компьютеру, вывел его из режима сна – на него по-прежнему смотрела Карина, то самое фото у сгоревшей часовни. Свернув вкладку, Раф посмотрел на подготовленный портрет изящной до немощности девушки на фоне обгоревшей часовни.

Побарабанив пальцами по столешнице, прошептал:

– Прости, Зои, – и нажал кнопку «отправить» на уже подготовленном к отправке письме.

«Дорогой Франц. Еще раз благодарю за возможность участвовать в отборе. Мое видение проекта во вложении. Оставлю комментарии и пояснения за скобками, вы поймете все, только взглянув на фото. Если это не то, что вы ожидали от меня, ничего страшного. Я буду рад, если благодаря отбору вы найдете именно ту концепцию, которую ищете. Сердечно ваш, Рафаэль Мансу́ри».

* * *

– Ты в своем уме? – Макс решил, что ему почудилось: только что Пашка предложил собрать оперативные данные с помощью Аделии. Иными словами, подослать ее в поселение этих фанатиков, чтобы она посмотрела, как там что устроено изнутри, проверила основные версии расследования. И все оперативные данные сообщила Громову.

Тот кивнул:

– Я? Абсолютно. Не понимаю, что тебя так сильно возбудило? Ты что, без своей Ады недельку не проживешь? – Он кивнул на пустые тарелки: – Вот, с хозяйством, считай, справляешься.

– Ты дурак? Или удачно притворяешься? – Макс по-прежнему изучал друга, борясь с желанием схватить его за шкирку и встряхнуть хорошенько, чтобы дурные идеи больше не прокрадывались в голову. – Ты только что сообщил, что в ските попахивает основательно криминалом, что оттуда люди исчезают, и предлагаешь моей девушке внедриться в преступную группировку… С ума сошел? Я против…

Павел фыркнул:

– Она приедет туда как паломница, в домике поживет на полном гособеспечении, к местным послушницам приглядится, если что-то заметит подозрительное, расскажет. Может, и Карину твою увидит и переубедит ее… Это ты со своей топорной методикой старшего брата не смог, а Аделия у тебя тонкая натура, психолог. И Карина ей доверяет и прекрасно относится, как мне показалось при нашей последней встрече…

– При вашей последней встрече Карина чуть в обморок не упала со страха…

– Но, заметь, на руки Аделии твоей. – Громов поднял вверх указательный палец. – А у нас хоть какие-то ниточки появятся, за которые дергать, чтобы людей найти.

Макс понимал, что Пашка все давно продумал. Еще утром, когда узнал, что Макс едет в Смоленск. За этот день он подготовился, собрал данные и придумал эту «блестящую» схему с внедрением. Словно в подтверждение его мыслей, Громов потянулся к буфету, достал из верхней выдвижной полочки притаившуюся поверх кухонных полотенец и салфеток черную пластиковую папку. Раскрыв, положил перед Максом.

Капитан нахмурился:

– Что это?

– Не что, а кто, – Павел перелистывал черно-белые распечатки, – это пропавшие девушки, женщины. Вот эта, Татьяна Богора́дова, – он задержался взглядом на фото красавицы с русыми волосами: – должна была замуж выйти прошлым летом. Обеспеченный парень, работа хорошая, маркетолог… Ушла из дома. Не вернулась. В середине августа звонила отцу, в слезах. Сказала, что где-то под Выборгом, в частном доме, ей что-то колют. Упоминала, что оказалась там после скита. Просила забрать…

– То есть так и сказала?

– Да. Это прозвучало. Отец находится в состоянии тяжбы с партнером по бизнесу, поэтому записывал все разговоры, есть такая функция в сотовых. И этот разговор тоже записал.

– И что?

– И ничего. Связь разорвалась. Прочесали с коллегами под Выборгом все известные притоны. Чисто. Проверили и Макошин скит, следственная группа едва ли по бревнышку не перебрала это поселение, следов Татьяны нет, ее никто не опознал, имя такое в списках постояльцев не значится. На допросе, после того, как представили фрагмент записи разговора с Татьяной, где она упоминает Макошин скит, Ефросинья подтвердила, что девушка у них была, но уехала в начале августа.

– И что, так до сих пор не нашли?

Павел откашлялся:

– В ноябре ее тело вынесло на берег. Тело в воде пробыло, как криминалисты посчитали, больше недели, там никаких следов, все отекло, мягкие ткани раздуло… Но в крови, действительно, нашли остатки сильного наркотического вещества. Кроме того, у нее оказался едва заживший перелом запястья и она оказалась беременной, на втором месяце. – Он развернул Максу и пододвинул к нему другое фото. – А вот это совсем недавняя история. Маргарита Ольхо́ва, мать девчонок двух и пяти лет. У старшей тяжелый порок сердца, требуется операция. Деньги всей областью собирали. И перед поездкой она исчезла. Оставила записку, что хочет, чтобы дочке операция помогла, что замолит перед «богинюшкой всемогущей» их с мужем грехи, – при этих словах у Макса екнуло сердце, будто выщелкнулось в памяти что-то: Карина говорила про то, что грехи замаливает в скиту. Он вслушался в голос Павла: – уж не знаю грехи, за какие бог им послал испытание болезнью дочери… Но вот Маргариту видели как раз в скиту, опознали ее послушницы, сказали, мол, ненормальная она, себя порешить хотела, часовню опять подпалила. И тоже – стоило засветиться информации, что она там, как ее словно корова языком слизала. Снова ни следа.

Макс вспомнил, что, действительно, встречал в Сети что-то про пожар.

Павел поморщился, решительно откинулся на спинку стула, закинул руки за голову. Отвернулся к окну, шумно выдохнув:

– Лопатками чувствую, что-то там не так. Что-то там эта Ефросинья подопечным своим нашептывает, что потерпевших будто подменяют. А уцепиться ни за что не могу… – он снова посмотрел на Макса. – Не поверишь, вчера думал звонить Аделии твоей, проконсультироваться как с психологом и просить внедриться.

Макс опешил. Пару мгновений молчал, не в силах выговорить.

– Не смей, Пашка. Ей-то за что это все? – он кивнул на фотографии пропавших девушек.

Громов посмотрел неожиданно серьезно:

– Ну ее ведь нашел призрак той девочки, что была убита в войну… Значит, ей не все равно… Тем более, если бы ей там что-то напрямую угрожало, я бы не стал предлагать. А так, у нее будут резервные средства связи, газовый баллончик для самозащиты и прочее. – Он облокотился на стол, посмотрел с мольбой: – Мне бы хоть какую-то зацепку, идею, направление, чтобы понять мотив… Что они там делают, эти недосвятоши!

Макс встал.

– В тебе говорят стереотипы и желание продвинуться по служебной лестнице.

Павел насторожился, глаза похолодели. Опустив руки, он уперся локтями в стол, проговорил медленно:

– Ну-ка, ну-ка, друг, вот с этого места поподробнее… Что там про служебную лестницу?

Макс шумно выдохнул, посмотрел зло:

– Просто они думают иначе, вот ты на одном берегу стоишь, а они на другом. И это тоже берег, просто другой… ДРУГОЙ. Ты с чего-то решил, что раз послушницы отличаются от тебя, твоего скептицизма и уровня сарказма, то они порождают какое-то зло… А может и не думаешь, а ловко манипулируешь… Но я был там, Паш. Они странные, эти послушницы. Может, и отмороженные на всю голову. Но они имеют право уйти от цивилизации! Запереться в скиту, податься в отшельники. Они взрослые, совершеннолетние женщины. Но у тебя ворох нераскрытых дел и исчезновений людей. И за это по головке не глядят и повышение не дают. А вот за изобличенную секту – запросто! Вот ты и шьешь белыми нитками, высасываешь доказательства из пальца, подводишь под эту Ефросинью. Но вся фишка в том, что нет у тебя на нее ничего. Ни-че-го!

Павел бросил взгляд на папку:

– Труп Татьяны Богорадовой мне тоже померещился?

– Так расследуй!.. Все эти женщины, – Макс постучал пальцем по столу: – могли исчезнуть и погибнуть по разным причинам, включая ловкую имитацию их исчезновения родственниками.

Он отвернулся.

– А Карина?

– Давай сейчас не про Карину. У меня стойкое ощущение, что ты мою семью и ситуацию используешь в служебных целях. И от этого… прибить тебя хочется…

Павел вздохнул.

– Хорошо ты говоришь. Как коучи новомодные… Давай по пунктам. Имеют ли люди право податься в отшельники? Имеют. Сегодня человек может уйти в любую степень заблуждения и верить хоть в зеленых котиков с Марса… А ты заметил у матушки за печкой баночки с антисептиками? Нет?.. А я заметил. Получается, сама сдохнуть от заражения не хочет, а паломниц своих призывает травками и подорожником лечиться… Я эту гниль, Макс, за километр чувствую…

Макс молчал. Пройдясь по кухне от стены до окна, замер у подоконника, уперся в него кулаками. Павел глухо продолжал:

– И о презумпции невиновности я помню: пока не доказано, что есть виновные в нарушении закона, они могут хоть хороводы голыми водить… Но я уверен, что Рафаэль прав, в скиту что-то не чисто. Но мою веру к делу не пришьешь, сам понимаешь. Это женский скит, если б я мог в женщину переодеться, сам бы влез в это дело…

– А женщин у тебя в отделе нет?

– Есть, конечно. Но Карина их не знает и не пойдет на контакт.

Макс долго молчал. Павел, чтобы не раздражать его, собрал со стола посуду, подумав, вымыл ее, аккуратно разместил в сушке, то и дело поглядывая на товарища.

Выключив воду, вытер руки полотенцем и, отбросив его, не выдержал:

– Ты долго в молчанку играть будешь? А то мне вставать уже через четыре часа…

Макс мрачно покосился на него, пробормотал:

– Так спи, кто тебе не дает.

– Даешь «добро» на подключение Аделии?

Макс резко к нему развернулся:

– То есть если я скажу «нет», ты найдешь способ и отвалишь от моей семьи?

Павел не отвел взгляд:

– Я бы не хотел подключать ее через твою голову, это все-таки свинство.

– Согласен. Тогда запомни – я против! – Макс выставил вперед указательный палец, повторил с нажимом: – Категорически против. Так что ищи другие варианты…

Громов устало выдохнул, будто весь сдулся и сник. Отвернулся к стене. Сделав пару глубоких вздохов, вышел из кухни, бросив:

– Я тебе постелю в зале. Спокойной ночи.

Глава 11

«Вы еще пожалеете!»

Карина переминалась с ноги на ногу, тайком вздыхала, ожидая, пока матушка Ефросинья перепишет счета в бухгалтерскую книгу – начали восстановление часовни, приходили пожертвования и на эти деньги скит покупал стройматериалы.

Закрыв книгу, настоятельница сняла с носа очки-половинки, строго посмотрела на Карину:

– Ты, помнится, на бухгалтера училась. – Девушка кивнула. – Так может и мне поможешь, тяжело мне сводить концы с концами, не умею я.

– Помогу…

Ефросинья тяжело поднялась из-за стола, прошелестела устало:

– Поможешь… – обойдя стол, встала напротив Карины, скрестила руки на животе, изучая девушку.

Карина боролась с неловкостью. Раньше, когда она пела, когда была на сцене, взгляды посторонних не пугали ее. Сейчас – иное дело. Она сцепила пальцы в замок, растерла подушечкой большого пальца ладонь, подняла руку к лицу, почесала лоб. Опустила руку, нервно затеребила уголок трикотажной кофты. Молчать и терпеть это взгляд больше не было сил.

– Матушка Ефросинья, простите, что сразу не сказала, что Рафаэль нашел меня. Это случайно произошло. Он фотограф, часто работает с натуры, ну и занесло его сюда, к часовне. Может, репортаж увидел по телевизору о пожаре, может в сети нашел что-то… что его привлекло… – заговорила скороговоркой, слова под тяжелым взглядом настоятельницы выдавливались с трудом, мысли путались. – У него часто бывают заказы с необычными локациями, для журналов, для рекламных проектов… Я сейчас не знаю, для чего, но наверняка так и есть, потому что я исполнила все, о чем говорили вы мне и никогда, ни словом не упоминала, где я… и где меня можно найти.

Она беспомощно взглянула на настоятельницу – та продолжала ее изучать, будто и не слушала.

– Не говорила, значит, – повторила эхом.

Значит, слушала, поняла Карина. От голоса настоятельницы по спине пробежали мурашки. Девушка посмотрела на нее с опаской, кивнула.

– Хорошо, если так. А брат твой как здесь оказался, как думаешь?

– Да он брат такой… не совсем брат.

Ефросинья изогнула бровь:

– Это как же?

– Двоюродный. Он в Москве живет. Редко видимся.

– А чего сейчас его твой благоверный позвал? – продолжала допрос Ефросинья.

Карина не знала. Пожала плечами.

– Может, для смелости.

– Он трусоват у тебя был?

«Был» укололо под сердцем, в одно мгновение выбило из легких воздух. Хотелось поправить – отчего же «был», он и есть. Но осеклась, промолчала. Ефросинья недовольно скривилась.

– Молчишь… Отпираешься…

– Не отпираюсь я…

– МОЛЧИ! – Ефросинья полоснула ее взглядом, будто наотмашь ударила. – Привела в скит, на землю благодатную прелюбодея своего, осквернила бранью и спорами уют и уединение сестер. Оха́ила блудом своим, заповеди нарушив…

Настоятельница говорила, словно топором рубила фразы. Не наступала на девушку, но с каждым словом становясь все страшнее – Карина отчетливо видела, как сбилась в уголках губ настоятельницы белая пена, как мутнел от гнева взгляд.

Глаза женщины сузились, губы сложились в убийственно-презрительную ухмылку:

– Нечестивая тварь, вертихвостка блудливая…

Карина отшатнулась:

– Матушка… – в таком тоне и такими словами с ней никто еще не говорил.

Девушка оступилась, запуталась в собственном подоле и упала на спину.

Вовремя – Ефросинья, замахнувшись, хотела ударить ее по лицу, но промахнулась – ладонь глухо ударилась о косяк. Карина шустро отползла в сторону, подобрала под себя ноги. Ее крик будто вернул самообладание Ефросинье – женщина выпрямилась, посмотрела холодно. Стукнула кулаком в дверь. И тут же на пороге показались Ольга и Клавдия.

– Эту – в подпол. На хлеб и воду, – бросила отрывисто, окинув девушку взглядом. Подумав, добавила. – Света не давать. Пусть с грехами своими один на один побудет.

Карина не сразу поверила, что происходящее касается ее, перевела взгляд на лицо Ольги – сестра вроде бы к ней хорошо относилась. Ольга смотрела отчужденно.

Когда Клавдия шагнула к ней, Карина вскрикнула.

– Не ори!

Девушка вырывалась, когда ее Клавдия схватила за узел платка, потянула к подполу. Тогда Клавдия с видимым удовольствием огрела ее по голове, заставив сознание помутнеть. Этого оказалось достаточно, чтобы бесчувственное тело девушки сбросили в подпол.

Карина слышала шаги, приглушенные голоса. Тело ныло от боли – когда сбрасывали вниз, она ребрами пересчитала крутые ступени. По виску стекала горячая кровь – не то от удара Клавдии, не то рассекла кожу на виске при падении. Карина не знала. Ее мутило. Бледный квадратик света осветил сутулый силуэт, но погас и он, погрузив Карину в густой, наполненный запахами сырости и мышиного помета мрак.

* * *

Рафаэль долго смотрел в ноутбук, поставив его поверх одеяла, – сам не знал, чего ждал, не письма же от шефа журнала «Фотограф».

Перебирал старые снимки, сформировал на рабочем столе папку, сбросил туда несколько десятков фотографий с прошлого лета, когда они с Кариной ездили в отпуск.

Казалось, от них исходил аромат лета, солнца, слышались голоса чаек и морского прибоя. Бело-синяя панорама со стройными силуэтами яхт. Карина бежала перед ним, в завитках темных волос играло солнце.

На ней – полосатая тельняшка и короткие шорты.

Она оглянулась, поманила за собой.

Он побежал. Почти догнал.

Она уже бежит по причалу, навстречу морю. Он – за ней. Ему ей надо что-то сказать, что-то важное.

Что?

– Каринка, стой…

Она ускользает от него. Шаг вперед.

Падение в провал.

Дыхание перехватило, легкие заполнились морской водой. Тьма вокруг сгустилась, будто солнце наверху, над поверхностью, в одно мгновение выключилось.

И вот вокруг уже знакомая чернильно-сырая темнота. Ноги ступили на влажную, пропитанную дождями и талой водой землю. Оглянулся в поисках часовни, но не нашел ее, вместо нее – яма под ногами. На дне – съежившаяся от холода и боли Карина. И яма такая странная, с обитыми старыми досками стенами и щелястым дном. Неприятное ощущение, что он заглянул под крышку гроба, полоснуло по венам.

– Карина! – он бросился к девушке.

Та встрепенулась, привстала на локте, с трудом села – Рафаэль заметил, что у нее руки в синяках, кровоподтек на виске, волосы слиплись и спутались. Подняла невидящий взгляд вверх, прислушиваясь. Девушка подобрала под себя ноги, встала на колени. Руки шарили вокруг, не натыкаясь на преграды.

– Рафаэль? Где ты?.. Ты все еще ищешь меня?

– Да, Карин. Как мне спуститься к тебе? – каждое движение к девушке отдаляло от нее, и сейчас он замер, боясь пошевелиться.

Карина покачала головой:

– Нет, не надо. Я должна сама. Ты только дождись меня, ладно? Вспоминай. Мне кажется, ты – единственная ниточка, которая соединяет меня с реальностью.

Рафаэль забылся и шагнул вперед, яма, в которой находилась Карина, отдалилась на несколько метров.

Молодой человек замер, в бессилии сжал кулаки, до боли в суставах, до онемения в мышцах.

– Что ты должна сама? Карина, что ты себе надумала?

Девушка его не слышала, пустой и безумный взгляд блуждал по лицу Рафа, не останавливаясь на нем.

– Мне жаль, что ты так думаешь, что не веришь мне. Мы запутались во грехе, наша жизнь – ворох ненужного. А нужное проходит мимо.

– А что нужное?

– Жизнь. Нет ничего важнее ее.

– И поэтому ты ушла от меня? Думаешь, без меня тебе будет спокойнее, и ты сможешь жить?

Сердце перестало биться в груди, нервы на пределе. Карина посмотрела на него:

– С тобой я бы не смогла пережить это одиночество, Раф. Ты заполняешь меня всю. И я будто растворяюсь, перестаю быть… Мне нужен воздух, чтобы понять, каков он на вкус.

Рафаэль нахмурился:

– Ничего не понимаю. Я ведь не запрещал. Не давил. Я всегда хотел, чтобы ты чувствовала свободу рядом со мной.

Девушка тихо засмеялась:

– Свободу нельзя чувствовать несвободным, они ее не распознают… Как не распознала и я…

– Карина, почему ты это не говорила раньше? Почему молчала?

Девушка обхватила пальцами босые ступни, пожала плечами:

– Не знаю, – прошептала бесцветно. – Сейчас сама не знаю. Тогда казалось, что ты не поймешь… Я и сейчас не уверена, что ты понимаешь. Но просто хочу, чтобы ты знал, что люблю тебя и очень хочу быть рядом с тобой. Не знаю, возможно ли это?

– Карина, я приеду и заберу тебя…

Карина отчаянно покачала головой:

– Я уже не выберусь, Раф.

Молодой человек испугался:

– Карина, где ты? С тобой все в порядке? Физически?

Девушка обхватила себя за плечи, стала подслеповато озираться по сторонам. Но в момент, когда их взгляды, наконец, встретились, ее образ подернулся дымкой, медленно рассыпаясь в полутьме.

– Карина, ты в скиту?!

Рафаэль пытался докричаться, чувствуя, как внезапно возникшая связь между ними обрывается, а он неуклонно просыпается.

– Рафаэль!

Образ девушки застыл пожелтевшим снимком, истлел, пахнув в лицо Рафаэля сыростью и пустотой. Мгновение, и его останки сдуло, словно песочную картину.

Молодой человек сел – он в своей квартире, в своей постели, это всего лишь сон. В руках – скомканная простынь. В голове – обрывки сна и страх: эта яма, в которой он увидел Карину, сильно напоминала погребальный сруб[7].

Карина в опасности – это главное, что он понял из этого странного, почти реального, сна.

* * *

Пока Карина говорила с матушкой Ефросиньей, Млада, усевшись на ступеньках трапезной, песком очищала от копоти глиняные горшки, складывала в большой никелированный таз. Мимо неторопливо проходили сестры, вернувшиеся после вечернего послушания и собиравшиеся у молельни – небольшой пристройки к трапезной. Подходили, собирались небольшими группками, молча и равнодушно смотрели на темнеющее небо, вдыхали свежий весенний воздух.

Млада неодобрительно качнула головой: как можно смотреть с таким равнодушием в такое небо? Как можно не замечать сладкое, томящееся под сердцем, разогревающее тепло. Оно ведь по каждой венке бежит, каждую клеточку будоражит.

Девушка прикрыла глаза, подставила лицо несмелому порыву ветра, будто поцелую любимого. Как он там без нее? Скучает ли? Или рад, что избавился? Черная тоска шевельнулась в груди, забурлила зловонной жижей, в одно мгновением испортив предвкушение весны. Млада распахнула глаза, сразу заметив, что из дома Ефросиньи вышла сама настоятельница, Ольга и Клавдия – следом. Две последние – немного взвинченные, нервные. У Клавдии, когда она подошла ближе, Млада заметила свежую царапину на щеке.

Агаты с ними не было.

Девушка отложила недочищенную чугунную сковороду, застыла.

– Чего глаза-то вылупила? – Ефросинья, поравнявшись с ней, посмотрела тяжело, словно кипятком обдала.

Млада привстала:

– А Агата где?

Ольга бросила зло:

– Не твое дело.

– Где надо, там и Агата, – прошипела Клавдия, как показалось Младе – с удовлетворением.

Млада перевела взгляд на матушку Ефросинью. Настоятельница прошла к пристройке, почти миновав девушку, так что той оказался виден лишь ее строгий, непримиримый профиль. Отставив в сторону сковороду, она поторопилась в молельню.

Пыталась догнать матушку, чтобы спросить, где Карина, но настоятельница смешалась с сестрами, величественно взошла по ступенькам и исчезла в полумраке сеней. Млада, расталкивая сестер, пробралась в зал, вытянув шею, осмотрелась – Карины нигде не было видно.

Между тем, началось привычное моление. Ефросинья заняла свое место в центре, сложив руки на животе, проговорила:

– Подумаем о свете, что хранится в сердцах наших.

И, опустив глаза, замолчала. Все послушницы замерли в таких же позах. Млада опустила голову, сосредоточенно соображая, что могло произойти. Она все время сидела на крыльце, не отвлекаясь. Она видела, как Агата вошла в дом Ефросиньи, видела, как в сени вошла Ольга и следом за ней – Клавдия. Это не смутило Младу: Клавдия приехала с ближней заимки, должна была отчитаться и появиться перед настоятельницей, чтобы получить новое послушание. Ольга приходила в этот час с докладом каждый день. Млада прикрыла глаза всего на пару мгновений, когда мечтала о весне. Не могла же Агата в это короткое мгновение куда-то выйти. И эти странные слова Ольги…

Млада тайком посмотрела за окно. Поймала на себе строгий взгляд Ефросиньи, опустила глаза, притворившись, что молится.

«Что же произошло?» – сердце колотилось, от волнения закладывало уши. Млада прикидывала, сколько времени продлится моление, когда она сможет вернуться в келью и проверить – может, подруга уже там. Но почему не моление не пришла?

«Может, плохо стало, заболела и отпросилась в келью? Так отчего бы так и не сказать?» – она тайком посмотрела на Клавдию: сейчас женщина выглядела потерянной, встревоженной. Тоже украдкой поглядывала на Ефросинью, в волнении теребила край рукава.

Ее что-то волнует, что-то тревожит.

Млада еще раз посмотрела на настоятельницу, опустила глаза. Медленно выдохнув, постаралась сосредоточиться на молитве. В конце концов, у нее сегодня задумано важное.

Словно во сне, она простояла, повторяя слова молитвы, послушно пропела осуждение греха, греховных мыслей, греховных побуждений и восхваление добродетели, перечислила все свои добродетели – их было немного, повторила добродетели послушниц.

Когда Ефросинья направилась к выходу, последовала за ней, нагнала у крыльца.

– Матушка! Вы обещали сегодня решить, какие у меня успехи в послушании, и разрешить вернуться в мир.

Настоятельница медленно повернулась к Младе, не сказав ни слова, направилась к своему дому. Это было так странно, что Млада не сразу сообразила, что делать.

– Матушка!

Она догнала настоятельницу на углу трапезной, обогнала, преградив путь.

– Матушка, я все поручения выполняю, все послушания, я прилежна, вы часто хвалите меня… Могу ли я вернуться домой?

Ефросинья холодно окинула ее взглядом, бросила:

– Не думаю…

Млада окаменела:

– То есть к-как…

– В тебе страсти бурлят, ты будешь доставлять беспокойство семье своей несдержанностью. Поэтому я приняла решение, что ты останешься с нами еще на несколько месяцев. Мы усложним твое послушание, чтобы ты могла полностью отринуть все мирское.

– Несколько месяцев? Усложнить послушание? – Млада не верила своим ушам.

Ефросинья отмахнулась от нее:

– …Я уже сообщила твоему мужу о принятом решении, он согласился с ним. Никому не нужны проблемы, Млада, – она дотронулась до плеча девушки, обошла ее и направилась к своему дому.

Млада, посмотрев ей вслед, простонала:

– Н-нет… Этого не может быть. – Набрав в легкие воздух крикнула ей в спину: – Я все равно уйду!

Ефросинья обернулась к ней, улыбнулась сухо:

– Тебя никто не ждет. У тебя нет жилья, нет денег, нет документов. Ты – пустое место, если тебя не примет твоя семья. А твоя семья примет тебя только тогда, когда я скажу, что ручаюсь за тебя… Как думаешь, после твоего нынешнего поведения, когда я скажу, что ручаюсь за тебя?

Поравнявшаяся с ней Клавдия мрачно усмехнулась. Млада покосилась на нее, повторила упрямо:

– Я все равно уйду… Или заставлю вас выпустить меня отсюда…

Ефросинья вздохнула:

– Ты расстраиваешь меня. Мне кажется, что грех усугубляется в тебе. Помимо вранья и воровства ты становишься гневлива и неуважительна, в тебе нет смирения… Ты права, ты можешь уйти… Бомжей на улице города хватает, эти ребята поставят тебе бутылку паленой водки, лишь бы попробовать молодого тела.

Млада схватила ртом воздух, сжала кулаки:

– Пусть так. Я не останусь здесь…

Ефросинья подошла к ней, окинула взглядом.

– Останешься… – прошептала. – И завтра утром придешь за новым послушанием.

И, не проговорив больше ни слова, ушла по дорожке в свой домик. Млада видела, как зажглась свеча на ее столе, как настоятельница надолго замерла перед образа́ми, как сняла с головы платок и аккуратно сложила его на спинку стула, стянула с плеч трикотажную кофту. Ее тень плавно скользила по комнате, будто танцевала.

– Я заставлю тебя выпустить меня, – прошептала девушка.

Она по-прежнему стояла у трапезной, на развилке дорог, посреди пустынной улицы поселка.

В ее глазах загоралась ненависть. Ноздри жадно хватали холодный, сырой воздух, который как будто напитывал девушку буйной силой, сметающей все на своем пути.

Неспокойный взгляд Млады метнулся по поселку, замер на одиноком силуэте сгоревшей часовни, вернулся к окнам матушки Ефросиньи.

– Ты еще пожалеешь, что оставила меня здесь сегодня.

* * *

Больше тема подключения Аделии к делу Ефросиньи и ее скита не поднималась: Макс встал в восемь, Павел к этому времени уже уехал на службу, оставив на кухне напоминание, чтобы ключ от квартиры забросил на проходную в Управлении.

Короткая и сухая записка. Макс понял – обиделся.

«Ну, ничего, на обиженных, говорят, воду возят», – подумал, отправляясь в душ. Он хотел заехать к Рафаэлю, взять контакты институтских подруг Карины или хотя бы какую-то информацию о том, где их можно найти. Из головы не выходила фраза Карины, про то, что она отбывает там наказание. Что она могла такое сделать, за что себя винить? Эта мысль казалась ключевой во вчерашнем разговоре с сестрой: он надеялся, что, если найдет ответ на нее, то сможет при следующей встрече переубедить Карину – все-таки, когда ты знаешь предмет спора, спорить сильно проще.

Но учитывая, что он ничего «такого» за Кариной не знал, то был уверен, что это какая-то мелочь, которую она раздула до размеров футбольного поля, вбила себе в голову, вроде использования пакетов, разлагающихся не за миллион лет, а за два столетия, как альтернативу бумажным пакетам из вторсырья. Он успокаивал себя тем, что сестра не выглядела как выглядят тяжело больные или наркоманы, речь у нее была связная, взгляд осмысленный. «Значит, все-таки что-то надуманное», – решил Макс, растирая кожу махровым полотенцем.

Связался с Рафаэлем – тот переслал ему расписание занятий в университете Карины и телефон ближайшей подруги Олеси.

Девушка на звонок и просьбу встретиться отреагировала спокойно:

– А что вы хотели?

– Поговорить о Карине. Ее парень сказал, вы дружите.

Девушка фыркнула:

– Как можно дружить с тем, кто на встречи не приходит, на звонки не отвечает, с кем и поговорить-то не о чем…

Макс насторожился – не так он представлял себе этот разговор. Девушка добавила мягче:

– Карина всегда такая была, с ней будто на качелях – то смеется, то плачет. То душа компании, то замкнется и отстраняется. Я привыкла так-то…

Она внезапно замолчала. Макс хорошо знал этот момент – рассказчик случайно коснулся главного, но засомневался – стоит ли вмешиваться, не отбросит ли это тень на кого-то, не предаст ли он чьи-то тайны и интересы, не прослывет ли предателем и стукачом. Задача следователя – не упустить этот момент, верно задать наводящий вопрос, чтобы помочь рассказчику, не позволить замкнуться окончательно. Не дать опомниться и придумать новое объяснение уже сказанному, чтобы отвести внимание следователя.

– В последнее время было так же или появилось что-то еще?

– В последнее время – это в какое? – Девушка рассмеялась. – Она уже полтора месяца вообще не появляется.

Макс почувствовал примерно то, что чувствуют взрывотехники, когда понимают, что перерезали не тот проводок, и сейчас грянет взрыв. На висках выступили капельки пота.

– В последнее – это после нового года, – уточнил, действую наобум.

– Аа, – протянула Олеся, и по интонации Макс понял, что ей есть что сказать. С облегчением выдохнул.

– Может, встретимся? Вы мне все лично расскажете…

– Да некогда мне встречаться, у меня сессия на носу и куча долгов, которые никто вместо меня не сдаст. Да и сказать вам особо нечего: Карина, конечно, всегда со странностями была, но знаете… Как бы вам это сказать… Не агрессивная. А с зимы она… ну прям нетерпимая. Что не по ней, аж шипит.

– А что ее перестало устраивать, что так сильно раздражало?

– Да все! Как одеваешься, как убираешься, сколько на косметику тратишь, как про парня своего говоришь.

Макс фиксировал в блокноте все, что говорила девушка.

– А конкретнее, что именно ее перестало устраивать?

– Да все. Гулять нельзя, это грех безделия. Работа не должна быть в кайф, это послушание… Она и в универ вернулась, потому что это послушание. И с вокала ушла, потому что это бесовское…

– Так и говорила, «бесовское»?

– Да, именно. Я еще обратила внимание, потому что слово такое… старомодное что ли. Церковное.

– Да, в самом деле. Не забудешь… А она не упоминала, в связи с чем появилась такая… набожность?

Олеся вздохнула, Макс почувствовал, как она пожала плечами:

– Не то чтобы… Я довольно резко дала понять, что мне эти тараканы ни к чему, своих хватает. Она замкнулась, перестала склонять на свою сторону. Отдалилась. Ну и собственно, с этого момента мы с ней не разговаривали.

– А когда это случилось?

Девушка ответила уверенно:

– Десятого марта.

– Так точно запомнили?

– Это мой День рождения. Она отказалась приходить.

После разговора с Карининой подругой, Макс понял, что очень плохо знает свою сестру. Он не заметил, как в голове Карины поселились эти самые «тараканы», которые привели ее в скит, не почувствовал отдаления, потому что сам был слишком увлечен своей жизнью и судьбой. И теперь даже не может в точности сопоставить, из-за чего Карина стала вести себя так странно.

Глава 12

Рафаэль

Итак, общение с Олесей мало, что дало. Макс решил, что надо еще раз встретиться с Рафаэлем. Выходило, что в последние дни перед уходом в общину, Карина общалась только с ним.

Макс застал его дома, сонного. Взглянул на часы – почти десять утра.

– Я до пяти утра фото ретушировал, – поняв его удивление, извинился парень.

Макс кивнул:

– Поговорить надо, и я хочу посмотреть вещи Карины.

Раф отошел в глубь квартиры, пропуская Макса, сделал приглашающий жест:

– Вэлкам. Я в душ, лады́? Не стесняйся… Я сейчас… Себя в порядок приведу, и весь буду в твоем распоряжении

– Я пока тут посмотрю, не торопись.

Раф кивнул и исчез за дверью ванной.

Макс остался один, огляделся.

Что обычно показывает изменение настроения человека?

Раздражительность? Какие-то особенные слова?

Нет.

Поведенческая реакция появляется тогда, когда она сформулирована и оформлена. Но прежде, чем это случится, человек может неделями вынашивать нового себя. Он еще не начал меняться, только задумался, что в его жизни что-то не то и не так. И только внимательный взгляд и чуткое ухо заметит эти первые «звоночки».

Брошенный не на привычном месте ключ, появившийся на сотовом телефоне пароль, смена аватарки или депрессивная цитата в статусе на страничке соцсети, забывчивость, частая смена настроения.

Излишняя, внезапно появившаяся небрежность. Или – наоборот – маниакальная аккуратность. Изменение стиля одежды. Смена графика… Десятки незначительных на первый взгляд сигналов, которые, стоит лишь сложить их вместе, подсказывают ответы.

Понятно, что чем ближе к исчезновению осматривать такие следы, тем больше информации. Но и сейчас можно кое-что выяснить, особенно, если Рафаэль пояснит. За такими ответами и пришел Макс.

Понять, как давно это началось у Карины. Разобраться, как глубоко она увязла.

«Приехать и забрать ее. Если надо – силой», – говорил себе.

Но внутренний голос с недоумением замирал от этой шальной и нелепой мысли – «Забрать? Силой? Ты серьезно?». И Макс стыдился.

Он прошел на кухню. Окинул взглядом стол с несколькими выставленными рядком немытыми чашками и остатками растворимого кофе на дне – следы рабочей ночи фотографа Рафаэля.

Карины нет около месяца, значит, нужны следы, которые могли сохраниться за этот месяц, и это – не грязные чашка Рафаэля.

Макс посмотрел на окна, недавно выстиранные шторы, пригляделся к подоконнику – в углах начала скапливаться уличная пыль. Скользнул взглядом по плинтусам.

Прошел в гостиную, проигнорировав бардак и распахнутую коробку из-под пиццы на журнальном столике и невыключенную настольную лампу, оглядел общую обстановку. Нет, Карина не стала более небрежной и неряшливой, вся пыль и неприбранность «свежая», явно появившаяся после ее ухода. Чтобы окончательно убедиться, Макс прошел в спальню, открыл шкаф, обратил внимание на полки с женской одеждой – вряд ли Рафаэль что-то трогал там, как-то менял – так вот там все аккуратно уложено. Хотя в глаза бросилось обилие неопределённого цвета свитеров.

Из ванной вышел Рафаэль, на ходу собирая мокрые волосы в хвост. Домашняя футболка прилипла к мокрому телу – видно, что он торопился и толком не вытерся.

Найдя Макса в спальне, прикрыл пледом разобранную постель.

– Что, нашел что-то? – спросил, усаживаясь на край.

– Раф, скажи, на что ты обратил внимание, что стало необычным в поведении Карины. И когда это случилось, как давно. Еще лучше, если вспомнишь, с чем это было связано.

Парень пожал плечами:

– Я даже не знаю, с чего начать.

– С главного. Что больше всего.

Рафаэль поднял голову, посмотрел спокойно:

– Перестала петь.

– Вообще?

– Да. Будто ее выключили. – Раф задумался. – Ты знаешь, она всегда что-то под нос себе мурлыкала. Даже когда грустно было, расстроена или больна. Наденет наушники, включит любимый плейлист и может весь день его крутить. Пока по дому что-то делает. Пока в транспорте едет. А потом вдруг и наушники убрала, и музыку перестала слушать.

– И как объясняла? Вы ведь говорили с ней об этом?

Рафаэль вздохнул, поджал плечами.

– Она была не очень разговорчива в последнее время… А я… старался не лезть не в свое дело. Сейчас понимаю, что зря, но… ничего уже не вернешь, – он отвернулся.

Макс наблюдал за ним. Он всегда воспринимал его как талантливого увальня: большой, наивный.

– В последнее – это в какое?

– Это с конца зимы примерно… После четырнадцатого февраля, Дня влюбленных. Я подарил годовую подписку на «Яндекс. Музыку», потому что заметил, что она перестала слушать музыку и решил, что у нее закончилась подписка, и она жадничает и не продлевает ее.

– Жадничает? – Макс чувствовал, что голова закипает, они будто о другой Карине говорили.

Рафаэль смутился, отвел взгляд:

– Ну-у, появилась у нее такая фишка, да… То говорила, что мы много тратим, что на эти деньги можно содержать небольшую деревню, стала экономить во всем, постоянно сидеть в потемках.

– Я не понимаю, это что-то с Гринпис? Может, она волонтерить начала?

Раф покачал головой:

– Нет. Я спрашивал. Понимаешь… ее будто подменили. Она убрала все свои платья, все эти девчоночьи примочки – косметику, духи, белье красивое. Оставила все самое простое… И главное, – он смотрел прямо перед собой, лишь изредка поглядывая на Макса: – это не из убеждений делалось… ну, знаешь, бывает, что человек увлекся чем-то, рассказывает, убеждает. Показывает на своем примере. А тут тихо. Открываю шкаф – пустые полки. Словно какое-то самоограничение… И с каждым ограничением она отдалялась.

– Ты имеешь ввиду, что она не пыталась убедить тебя и вовлечь в новый образ жизни, но принимала его исключительно самостоятельно?.. Как наказание?

У него замерло сердце. «Наказание» звучало в памяти все громче. За что она могла себя наказывать?

Раф поднял на него взгляд и с усилием кивнул.

Макс решительно придвинул к себе пуф, сел на него перед Рафаэлем, теперь они были на одном уровне и смотрели друг другу в глаза.

– Так, Рафаэль, вот сейчас особенно внимательно и честно думай… Она что-то такое натворила, за что себя казнит. Что?

– Макс, я не знаю. – Но по глазам капитан Александров видел – знает, но не говорит.

– Не как следователю, как брату скажи… Это важно, Раф.

Парень закусил губу, опустил взгляд. Молчал долго – Макс видел, что ему есть, что сказать, но не решается.

– В ночь, когда она ушла, мы повздорили. Не больше, чем обычно. Но очень неприятно. Она сказала, что мы просто разные, были такими всегда, но поняла она это только сейчас. И еще, – он потянулся к комоду, достал из верхнего ящика записку, передал Максу.

Тот быстро прочитал ее.

«Раф, не вини себя, не занимайся самоедством и самокопанием. Никто не виноват. Мне это следовало сделать давно. Мы просто очень разные. Я этого раньше не понимала. Разные во всем. Такое бывает. Спасибо тебе за все. Не ищи меня. Карина».

Макс посмотрел на фотографа:

– И что? Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, она мне изменила…

* * *

Она плохо соображала. Холод пробрал до костей, спина болела. Раны на коже, успев немного зажить, трескались и кровоточили при каждом, даже самом незначительном движении.

Она боялась дышать – при каждом вдохе прилипшая к ранам рубаха, рвала их, вызывая острую боль и зуд.

Хотелось есть и пить.

Девушка встала со скамьи, ощупью пробралась к лестнице, проверила ступени – на верхней стояла крынка с водой и черствый кусок хлеба в хрусткой бумаге. Он появлялся раз в день, по утрам, если девушка не забывала с вечера ставить на верхнюю ступень пустую крынку и сложенную аккуратно бумагу. По утрам – это было предположением, она давно потеряла счет дням. Может быть день, может – неделю.

Ноги замерзли до бесчувствия, девушка опустила их на земляной пол, стараясь укутаться тощей шалью и хоть немного согреться.

Периодически проваливалась в сон. Сколько времени она провела в подвале, она не знала. Слышала шаги наверху, в комнате. Голоса.

В темноте особенно обострялся слух. Запертая в подвале, девушка разбирала холодный и тяжелый голос матушки – не столько слова, сколько интонации. Иногда – очень редко – других сестер, те говорили слишком тихо, чтобы понять, кто это. И каждый раз девушка боролась с искушением закричать… но боялась. После первого дня заточения, когда у нее еще были силы, она позвала на помощь. Через пару минут в подпол спустилась Ефросинья, снова избила ее плетью – била по ногам, голым, незащищенным и болезненно-чувствительным от холода щиколоткам.

В одну из ночей – к своему удивлению – девушка отчетливо услышала мужской голос: низкий тембр не мог принадлежать никому из послушниц. Решила, что померещилось – община женская, мужчин в ней не бывало – очень редко приходили нанятые Ефросиньей строители да пару раз в месяц привозили дрова. Но на территорию поселка заходили очень редко, особенно по ночам. Но низкий, грубоватый голос не спутаешь – он принадлежал мужчине, при том, не молодому.

– Зачем так рано? – едва различимый голос Ефросиньи, судя по интонации, настоятельница недовольна и удивлена.

Девушка напрягла слух.

Шаги наверху, от двери к столу. Что-то глухо ударилось.

– Сколько еще… – она с трудом разобрала начало фразы, окончание не расслышала.

– Сколько потребуется, столько и буду… Ты-то куда торопишься?

Решительные шаги. Девушка попыталась встать и осторожно подобраться ближе к откидной двери в подпол, ноги подкосились, она больно ударилась коленями о земляной пол. При падении неловко схватилась за лавку и с грохотом перевернула ее.

Ефросинья наверху шикнула на гостя:

– Тихо!

Наверху замерли, прислушиваясь, замерла и девушка, дышать перестала.

Спустя пару мгновений, Ефросинья заговорила, едва различимым шепотом:

– По лезвию ходим… По острию. Еще ты… Зачем явился? Увидит кто…

– Да кто увидит. Ночь на дворе, свеча погашена… Занавески задерни, если так о благодетели своей печешься, – мужской голос шептал с придыханием, торопясь и распаляясь.

Девушка не слышала слов, угадывала лишь интонации – торопливые, жаркие. В вдруг раздался громкий голос матушки:

– Руки убери!

– Не выкобенивайся, Ленка, одно дело дурам своим про похоть талдычить, другое дело, своего мужика не уважить.

Девушка внизу нахмурилась, вслушиваясь в недвусмысленные звуки наверху, слабые причитания Ефросиньи, которую почему-то назвали «Ленкой».

Она так и сидела на холодном полу, когда ритмичные звуки наверху стихли, а потом, через некоторое время, дверь подпола неожиданно откинулась в сторону: в подпол заглянула Ефросинья. Она стояла на верхней ступеньке, в ночной сорочке, распахнутой на груди, и наспех надетой юбке. В руках, подсвечивая спуск вниз, – керосиновая лампа. Высоко подняв ее над головой, окинула взглядом подпол, перевернутую скамью. Встретилась взглядом с замершей на полу девушкой.

– Лучше бы ты спала, – проговорила тихо.

– Матушка…

Голос бесцветно прошелестел, в горле пересохло. Девушка даже забыла о холоде, тянувшем из нее последнее тепло.

Настоятельница, покачав головой, отошла в сторону, позволив пройти в подпол невысокому мужчине. Тот, посмотрев на притихшую девушку, цокнул языком, посмотрел на Ефросинью неодобрительно:

– У-у, ну ты люта…

Девушка с тревогой взглянула на настоятельницу, оперлась локтем о торец скамьи, служившей все эти дни кроватью, попробовала встать. Затекшие от холода и длительного сиденья на полу ноги подкосились. Мужчина резво спустился вниз, подхватив девушку за плечи, поднял. Развернул к себе спиной, поцокал языком еще раз – очевидно, на пропитанную кровью рубашку. Дернув за воротник, разорвал полотнища.

– Такой товар попортила… – девушка решила, что ей послышалось, замерла, вслушиваясь в дикий разговор. Будто она – вещь, скотина бессловесная. – Ладно. Там разберемся… Жаль, машину далеко поставил.

Он говорил это, по-хозяйски бесцеремонно, словно мясо на рынке, ощупывая девушку – оттянул нижнее веко, заглянул в глаза, надавив на щеки, заставил открыть рот, проверил зубы, сжал грудь и худые бедра девушки. Та вскрикнула от отвращения, отшатнулась. Он схватил ее в тиски, встряхнул и заставил посмотреть на него.

– А ты не дергайся. Легче будет…

– К-кому легче? Что тут происходит? Матушка?! Вы же обещали, что поможете! – девушка попробовала высвободиться, отшатнулась к стене. Заорала истошно: – Помогите!

Она чувствовала, как ее заливает с головой паника, в голове билась единственная мысль, что происходит что-то неправильное, что она изменить никогда не сможет.

– Не ори! – Мужчина прикрикнул на нее, недовольно пробормотал: – Н-да, права ты была, Ленка, с девкой еще возиться и возиться… Хотя-я… Есть одна мыслишка, может, оно и к лучшему даже…

– Что вы говорите такое?! Какая еще мыслишка?! Я домой хочу! Я замуж собираюсь, меня папа ждет, жених…

Мужчина рассмеялся:

– Ну, ждет, значит, пусть ждет. Такая, видать, у него планида, – развернувшись к Ефросинье скомандовал: – Готово? Неси…

Протянул руку.

Ефросинья поставила керосиновую лампу на верхнюю ступень, рядом с пустой крынкой для воды.

Тусклый свет замерцал, потревоженный сквозняком. Ефросинья оказалась за спиной мужчины, что-то передала ему – девушка забеспокоилась.

– Не надо…

В руке мужчины мелькнул шприц. Вцепившись в предплечье, мужчина властно привлек ее к себе, коротко замахнулся и сделал укол. Тяжесть в месте укола разлилась свинцом, очертания подвала помутнели.

Сознание девушки цеплялось за светлые глаза Ефросиньи, чужие, шершавые руки, та́ящий в темноте мужской голос:

– Ну, забирай ее тряпье, давай что там – одеяло у тебя есть? Чтобы до машины-то дотащить …

– Скотч-то есть, чтоб связать ее? А то ж проснется.

– Во-первых не проснется, во-вторых есть… Ладно. Давай, пока светать не начало… Надо

Девушка урывками чувствовала, как ее подхватили и поволокли наверх. Глаза улавливали мутные очертания мебели в доме настоятельницы, разобранную постель, раскрытые на столе папки и тетради. Запах летней ночи, жаркой еще и душной, ударил в ноздри в тот самый момент, когда девушку накрыла непроглядная дремота.

* * *

– Изменила? – Макс поморщился. – С чего ты взял? У нее кто-то появился?

– Нет. Она никогда никого не упоминала. Но это отчуждение, чувство вины, «мы просто очень разные»… Все ведь сходится… Поэтому она просила не искать ее, поэтому не возвращается ко мне. Она решила, что все, измена – это конец любви. Что измена как-то испачкала ее, может, это как-то совсем случайно произошло, с кем-то из группы ее… Не знаю, я сейчас просто говорю, я не проверял. Но, Макс, я ведь читал про этот скит, про то, что они там про чистоту, про грех и все такое говорят.

– Бред… – Макс смотрел на него озадаченно. – А вы это обсуждали? Ну, что измена – конец любви?

– Ну, наверно. Я не помню… но наверняка.

Макс посмотрел в окно – конечно, это версия, которая хоть что-то объясняет.

– Допустим, ты прав, это объясняет ее уход от тебя. Но почему в скит? Почему она к родителям не едет?

– Не хочет к матери возвращаться.

Макс прищурился:

– А почему, собственно, мы обсуждаем ее измену? Может, это ты? А она узнала и вполне резонно обиделась? Вот тебе и отчуждение и записка, – он положил сложенный вчетверо листок поверх одеяла.

Рафаэль поймал на себе его взгляд – холодное любопытство и ожидание. Отозвался с нажимом:

– Просто я знаю, что ничего такого не было, я Карине не изменял. Да, Карина могла надумать и решить, что я нечестен с ней.

– То есть повод так подумать у нее был?

– Возможно, да…

Макс хмыкнул – возможно. Но парню он верил.

Версия с изменой не совсем укладывалась в мотивацию, но так или иначе объясняла, почему контакты оборвала, почему к подружкам не поехала, возможно, не хочет посвящать посторонних.

А может быть, есть какие-то обстоятельства, которые не красят подруг.

– Она выпивала, Карина? – спросил.

Рафаэль уверенно покачал головой.

«Значит, вариант, что напоили – вполне может иметь место», – подумал Макс и встал:

– А как группа-то называлась, в которой она пела?

– «Green Noble»[8]…

Макс оценил каламбур, хмыкнул:

– Прикольно… А репетиционная база у них где?

– В местном доме культуры… – Рафаэль оживился: – Слушай, ты думаешь… Они что-то знают?

Капитан Александров направился к выходу:

– Совершенно без разницы, что думаю я. Но проверить все версии, даже самые неубедительные, надо. Твоя – убедительная.

– Макс! – Рафаэль позвал его, когда Макс уже был в коридоре. Парень вышел за ним следом, застыл в дверях, скрестив руки на груди. – Ты вытащишь ее оттуда?

– Даже если она к тебе не вернется?

– Я просто хочу знать, что с ней все в порядке.

– А там она не в порядке? Кажется, ей там нравится, и она там в безопасности, – Макс провоцировал, конечно.

Рафаэль задумался:

– Нет. Я видел ее там, у разрушенной часовни… Счастливый человек, который добился своего, так не выглядит… Она потеряла себя. Ей плохо и нужна помощь. Возможно, помощь психолога. Просто вытащи ее оттуда. С остальным мы разберемся сами.

Рафаэль умышленно умолчал о своих тревожных снах и видениях.

Макс обул ботинки, снял с крючка куртку.

– Вытащим. Давай вытащим ее оттуда. А там пусть решает, как жить дальше.

* * *

Учитывая, что Карина ушла из группы, Макс особенно ничего не ожидал от встречи с музыкантами из «Green Noble» – вряд ли они могли сообщить что-то новое, что еще не рассказали Раф и Олеся, поэтому, договорившись о встрече на репетиционной базе, сразу начал с главного – когда видели Карину в последний раз.

– В середине марта, – музыканты переглянулись.

Они сидели рядком на кожаном диване, Макс устроился напротив них в кресле так, чтобы видеть каждого, включая сидевшего особняком у пульта клавишника и за его спиной нескладного качка с торсом, туго обтянутым майкой-борцовкой.

Клавишник, он же владелец группы «Green Noble», худющий и прямой, как трость, парень в наколках, пояснил:

– Двенадцатого марта. Она пришла в студию, мы с Грэмом, – он кивнул на того самого верзилу за своей спиной, – верстали трек для ютьюба. Кармен… то есть Карина сообщила, что уходит из группы. Сказала, чтобы искали новую вокалистку.

Парни закивали.

– Вот так просто? – Рафаэлю было мало сказанного, он чувствовал, что клавишник может помочь лучше.

Тот пожал плечами:

– А что тут такого? Крепостное право отменили. Хочешь работать – работаешь, не хочешь – уходишь…

– А она именно не хотела работать?

Клавишник устало вздохнул:

– Да что ты докапываешься? Что надо-то? – он уставился на него с раздражением.

Макс понял – больше ни слова не скажет.

– Она вляпалась не то в секту, не то куда похлеще. Я пытаюсь понять, как ее оттуда вытащить. А для этого надо понять, с чего все началось.

– А сам? Ты же брат вроде…

Макс был вынужден признать, что клавишник прав.

– Ну, вот получается, такой брат… Так поможешь? – Он знал, просьба, брошенная адресно, исполняется чаще, чем абстрактная. Поэтому «поможешь» вместо «поможете».

Клавишник молча встал, прошел к шкафу. С полки снял два блокнота:

– Это тексты песен, которые писала Кармен. Она оставила их пока нам, когда уходила. Сказала, что если Грэм придумает к ним музыку, она будет рада и отдаст права на исполнение. – Он протянул тетради Максу: – Почитай. Иногда в стихах можно узнать больше, чем со слов… Это все, чем я могу помочь. – Он прищурился, сунул руки в карманы. – Я музыкант, брат, я не мамочка, и под кожу ни к кому из ребят не лезу, любой подтвердит. Личное – оно должно оставаться личным. Я так считаю. Но если вытащишь Кармэн из этой передряги, скажи ей, что вокалистку мы не ищем, ее ждем…

Макс кивнул, поблагодарив, вышел из студии.

Клавишник догнал его у лестницы.

– Эй, брат! – окликнул. Макс заметил между его пальцев зажатую сигарету – очевидный повод выйти следом, чтобы переговорить с глазу на глаз. – Если в самом деле ищешь, как вытащить Кармен, скажи ей, что Грэм на ее стихи крутой рифф сделал. Получиться зачетный трек… Скажи ей об этом, прежней Кармен это было важно.

Макс улыбнулся:

– Хорошо, передам, – в груди жгло.

– И еще… Скажи ей. Если вернется, я ей предложу долю в «Green Noble».

– Что, такие тексты хорошие?

Клавишник ухмыльнулся, ткнул незажженной сигаретой в верхний блокнот:

– Ты даже не представляешь насколько…

Он развернулся и направился в студию, выбросив в урну так и не зажженную сигарету.

Макс открыл блокнот Карины на последней странице.

Синей гелевой ручкой на всю страницу был нарисован и окрашен цветным маркером-выделителем цветок. Пять округлых лепестков с желтым глазком-сердцевиной.

Незабудка.

Точь-в-точь витраж на чердаке дома тети Светы.

* * *

Ну не даром Громову показалась знакомой фамилия спасенной девушки – Коканова. Павел еще раз прокрутил то, что запомнил из разговора с Лизаветой: жила с теткой по имени Клавдия, потом та ее выставила, сама исчезла. Вот и заявление об ее исчезновении в архиве нашлось – родственники Кокановой заявляли о пропаже, да только нашлась она, вот дело-то и закрыли в связи с отсутствием состава. Дело закрыли, а след остался. И след такой… интересный.

Особенно, если участь вчерашнее нападение. Лизавета – девушка неприметная, с криминальным миром не соприкасавшаяся. Откуда тогда эти гопники о ней узнали. Опять же – имя знали, где живет знали. Но не ограбили, а только напугали до полусмерти да сфотографировали. Чтобы что?

Когда оказывался неясным мотив, это означало только одно – он прищёлкивает что-то важное. И это «что-то» вело в скит. Ну, или по крайней мере было связано с Клавдией.

Громов отодвинулся от стола, уставился в окно, наблюдая, как по стеклу стекают капли тоскливого дождя. Серое, пасмурное небо смотрело на город, посыпая его мелким крошевом из своих закромов.

«Еще одна ниточка в скит», – Громов раз за разом повторял одну и ту же фразу.

Еще одна, да не такая же. Если прежние нити или обрывались, или проявлялись трупами, то Клавдия Коканова про оперативным данным числилась в «администрации» скита, была довольно близка к Ефросинии. А это означало, что через нее можно получить информацию по погибшим послушницам и по пропавшим без вести.

«Нужно больше информации», – Павел в задумчивости барабанил пальцами по столешнице.

Позвонили с КПП, сообщили, что Максим Александров оставил ключи.

Громов положил трубку на рычаг.

– Иди к черту, – пробормотал сердито и схватился за сотовый.

Поискав в телефонной книжке нужный номер, без колебания набрал его.

Когда гудки сменились удивленным «алло», просиял:

– Аделия! Не сказать, как я рад вас слышать! Как дела у вас? – вышло, будто это она ему позвонила, но Громов любил такие «перевёртыши», они обезоруживали собеседника, которого он собирался озадачить неординарной просьбой. Вот как сейчас.

Аделия – в самом деле озадаченно – отозвалась:

– Да в целом нормально… Что там у вас в Смоленске происходит?

За что можно было позавидовать Максу, так это за наблюдательность его подруги. Но Громов решил немного поиграть на ее поле.

– А что?

– Вы меня за идиотку принимаете, да? Макс уехал в Смоленск, вы именно в этот момент звоните из Смоленска…

– Может, соскучился?

Аделия фыркнула, усмехнулась:

– Да, почти поверила. Полгода не скучали, а тут – р-раз и тоска… – она устроилась удобнее, спросила лениво, растягивая слова: – Что надо? Колитесь, Павел.

– Я просил звать меня по-простому, Пашей. И на «ты»… Собственно, я хотел предложить вам работу…

– Работу? Вы шутите?

– Ну я же просил… на «ты», по-простому.

Аделия начала выходить из себя:

– Павел. Мне правда не интересно, что вы… ты… там придумал. Я в некотором роде в работе не нуждаюсь… Чему сильно рада.

Павел улыбнулся. Хорошо, что она не видела его улыбку – с такой придумывали очередной памфлет иезуиты, Громов был уверен в этом. Проговорил почти ласково, с укором:

– Аделия, ну что вы… Я с огромным уважением и интересом отношусь к вашей деятельности. Но меня интересуют ваши дипломы… Есть предложение поработать с нами в качестве эксперта.

Он замолчал, дав Аделии возможность взвесить его предложение. Молчал ровно столько, чтобы она не успела засомневаться. Поэтому продолжил деловито, голосом начальника на планерке, который вводит в курс нового сотрудника.

– В настоящий момент есть несколько дел, где ваше участие могло бы помочь следствию – составление портрета потенциальной жертвы, поиск точек соприкосновения внутри группы жертв, работа с психологическим портретом преступника… У нас масса интересной практики…

– Почему я? Паш… – Аделия говорила спокойно, без раздражения и любопытства. Громов даже расстроился немного, так как рассчитывал на другой эффект. – Я ведь понимаю, что у вас есть свои институты, дипломированные специалисты из института Сербского, местных психиатрических лечебниц, клинические психологи… Как я к своему экспертному заключению прикреплю свои сертификаты и работу в салоне магии? Ведь я этим себя в некотором роде… дискредитировала.

Павел представил, как она сидит в своем кабинете, у приоткрытого окна, смотрит на улицу, на торопливых и неприветливых прохожих. Отозвался без тени иронии:

– Вы представите и прикрепите к заключению свои Гарвардские дипломы, практику в Марселе, работу в НИИ и Свидетельство о госрегистрации в качестве индивидуального предпринимателя, в котором в качестве основного вида экономической деятельности указано психологическое консультирование.

Ада почувствовала себя уязвленной:

– Павел, вы копались в моей биографии?

– Не вижу в этом ничего предосудительного, вы ведь ее разместили в соцсетях… Я надеюсь, это не липа?

– Нет, конечно!

Громов удовлетворенно хмыкнул:

– Ну вот. Работа не пыльная, интересная, перспективная. И оплачивается приемлемо. Золотых гор пока не обещаю, но если все удачно сложится, то смогу рекомендовать вас на закрытый тендер. А это совсем-совсем другие возможности… Вам это интересно?

Аделия молчала. С сомнением оглядела свой кабинет. Новые возможности – это хорошо. Но еще лучше не потерять бы старые.

Словно прочитав ее мысли, Громов отметил:

– Заметьте, я предлагаю вам попробовать, если не понравится, вы ничего не теряете, вернетесь к своим клиентам, магическим шарам и таро.

Аделия вздохнула:

– И что мне нужно сделать?

Громов победно улыбнулся:

– Для начала – приехать в Смоленск, мы подпишем договор и немного поработаем. Всего несколько дней… Максимум – неделя. Договорились?

* * *

Когда Макс садился в машину, на его сотовом, который он забыл в салоне, было четыре неотвеченных вызова от матери и еще два от Аделии. Зачем звонила мать, он догадывался, и ему не хотелось снова обсуждать тему увольнения со службы. Поэтому перезвонил Аделии.

– Привет, солнце. Соскучилась? – он завел машину, выехал с парковки.

– Да соскучишься с вами! – судя по запыхавшемуся голосу, Аделия куда-то бежала.

Макс улыбнулся, уже представляя, как обнимет ее за плечи, уткнется в пахнущую медом макушку. Всего пять часов и будет дома. С теми новостями, которые он везет, ему надо с ней переговорить – все-таки у нее образование психолога. Может, что подскажет.

– Близнецы опять безобразничают? – спросил Макс: племянники Аделии то и дело «отсиживались» у нее, прячась от не в меру назидательной матери.

– Васька-то с Темычем? Не, эти золотые дети благополучно доставлены матери для отбывания учебного плана четвертой четверти под угрозой применения всех кар вместе взятых.

Макс засмеялся:

– Пообещала не взять с собой в отпуск в июле?

– Ага… Раз им это так надо, то я решила извлечь из их желания максимум собственной выгоды… Так ты когда домой-то?

Из динамиков, накладываясь на звуки Смоленска за окном, лился столичный шум. Макс свернул на выезд из города, перестроился в крайний левый ряд и встал в поток. Навигатор послушно рассчитал время до приезда.

– К семи буду дома.

– Ну отлично, на ужин котлеты разморозишь.

Из динамика фоном донеслось: «Уважаемые пассажиры! Находясь на территории железнодорожного вокзала, на пассажирских платформах, в поездах, рядом с железнодорожными путями и при переходе через них, строго соблюдайте правила безопасности!..»

Макс насторожился:

– Адель, ты на вокзале что делаешь?

– Ехать собираюсь!

– Куда?

– В Смоленск, – от бега у нее запыхался голос. Он слышал, как она тихо чертыхнулась на съехавшую с плеча сумку, а рядом с ней, почти в динамик, незнакомый мужской голос предложил такси. – Куда же еще… Громов сказал, ты в курсе…

– Ваши билеты, пожалуйста, – раздался отдаленный голос проводницы.

Аделия отключилась, коротко бросив:

– Перезвоню, Макс!

Макс смотрел на погасший экран сотового, растерянно глядя прямо перед собой.

«Нет, Пашка не мог так поступить».

Не дожидаясь, пока Ада освободиться, он набрал ее номер.

– Погоди, какой Смоленск?

Ада шумно выдохнула, устраиваясь.

– Обыкновенный. Ты чего так ведёшь себя, будто не в курсе.

– Так я и в самом деле не в курсе…

– Хм, Паша Громов сказал, что согласовал с тобой…

– Вот гад! – Макс ударил ладонью по рулю. – Адель, выходи из поезда, ты никуда не едешь!

Девушка растерялась.

– Ну я обещала уже, это во-первых. Во-вторых, Паша пообещал интересное дело, нужна моя консультация…

– Какая консультация? На кофейной гуще ему погадать?

Аделия обиделась – она чувствовала, что Александров наступил на красную линию, которую она переступать не разрешала:

– Вообще-то я тебе напомню, что я дипломированный психолог с пройденными Гарвардскими курсами по клинической психологии и доказательной психологии.

– И у него под боком в Смоленске нет ни одного подходящего психолога? Ада, я запрещаю тебе связываться с Громовым!

Аделия помолчала. А затем твердо проговорила:

– А я запрещаю тебе говорить со мной в таком тоне, Макс. Воспринимай это как командировку… Все, поезд тронулся.

Макс резко взял вправо, перестроился в средний ряд, из него – под звук клаксонов соседних автомашин, – в крайний правый ряд и в парковочный карман. Не выключая двигателя, набрал номер:

– Ты чего, гад, творишь?!

Громов понимающе протянул:

– А, с Аделией переговорил, значит.

– Громов, это свинство с твоей стороны, привлекать мою девушку в свое расследование, тем более мы это вчера обсудили, и я вроде бы понятно объяснил, что я против.

– А я тебе понятно объяснил, что мне нужна Аделия, не как твоя девушка, а как специалист. Для нее это тоже неплохо – и оплата, и новый опыт… Чего орешь-то?! Между прочим твою сестру вытаскиваем из черти чего…

Макс покосился на брошенные на пассажирском сиденье блокноты Карины.

– Сволочь ты, Громов.

Громов хохотнул:

– Я – безусловно, умею, практикую. А ты того… Разворачивайся, мне лишние руки не лишние… Ключ от квартиры зря оставил только…

Макс мрачно посмотрел на связку, которую собирался завезти на проходную и все-таки забыл.

– Паш, так не делается.

– Знаю, но ты мне не оставил выхода… Готовься к встрече своей красавицы, а я пошуршу еще…

Глава 13

Первые шаги

– Слушай, отвали, а? Не учи учёного, – Макс рассеянно слушал по телефону инструкции Громова, поглядывал на Аделию – та сидела рядом на пассажирском кресле, с любопытством поглядывала по сторонам. Нажав «отбой», Макс снова спросил: – Что все-таки этот паразит тебе пообещал, а?

Аделия закатила глаза, повторила устало:

– В сотый раз повторяю – ничего. Он предложил работу.

Макс замолчал, свернул с трассы на просеку.

– Работу он предложил, – проворчал под нос. – Мало того, что сестра вляпалась в этот скит, так еще и за тебя волноваться… Ты понимаешь, что у него есть специальные люди, которые обучены рисковать собой, владеют оружием и как-то могут за себя постоять…

– Я тоже могу за себя постоять. – Аделия доверительно дотронулась до его руки, чуть сжала. Макс шумно выдохнул. – Нет никаких оснований полагать, что мне понадобится оружие и все эти умения уровня Джеймса Бонда.

– Это Громов так считает…

– А ты разве считаешь иначе? Есть основания?

Макс молчал. Девушка удовлетворенно кивнула:

– Ну вот, значит и в самом деле нет… – Она положила голову на подголовник. – Макс, это религиозная община… Я бы даже назвала ее псевдорелигиозная, если руководствоваться отчетом Громова. Главное оружие в борьбе с ней – ясность ума и психологическая уравновешенность. Поверь, с этой точки зрения мне точно ничего не угрожает…

– Сказала женщина, которая гадает на картах таро и смотрит в магический шар, – Макс изобразил улыбку.

– Совершенно верно: вся ересь, какая может встретиться на моем пути, уже ко мне приклеилась, заняла мозг и оперативную память… Новой приклеиться некуда, считай меня привитой, – девушка снисходительно улыбалась, поглаживая Макса по руке. Он настоял самостоятельно отвезти Аделию, Громов для «прикрытия» дал такси, и вот теперь белая легковушка тяжело переваливалась по ухабам, чтобы подвезти пассажирку максимально близко к воротам скита. Аделия напомнила ему: – Ты же помнишь, что тебе на глаза настоятельнице и прочим показываться нельзя?

– Помню, – Макс хмуро кивнул. – Повтори, что ты делаешь?

– Приезжаю как паломница, играю дурочку, устраиваюсь. Моя задача – собрать нужные для следствия оперативные данные. Пытаюсь переговорить с Кариной и настраиваю ее на возвращение домой, узнаю́ о деятельности скита и практиках, применяемых по пропавшим девушкам, – отрапортовала Аделия, покосившись на Макса и с нажимом добавила: – Если получится…

– Если – это ключевое слово, Ада. Это самое скользкое место в гипотезе Громова. Нет никакой информации о степени причастности скита к исчезновениям людей. Здесь надо действовать максимально осторожно… – девушка кивнула. – Как со мной связь держать будешь?

Аделия послушно повторила инструкции:

– Звонить по выданному Громовым сотовому…

– А свой не забыла?

– Нет, не забыла. Лежит в сумке, под вторым дном, выключенный, на случай экстренной связи. В нем все номера забиты… В крайнем случае активирую кнопку-SOS, – Аделия лукаво усмехнулась, дотронувшись до закрепленного на груди передатчика, – и начну орать как потерпевшая.

Макс тяжело вздохнул:

– Вот ты зря улыбаешься…

– Вы просто меня снарядили как агента 007, – Ада мечтательно промурлыкала. – Мне это может понравиться настолько, что я соглашусь работать с Громовым.

– Я тебе соглашусь, – Макс притормозил у пролеска, повернулся к девушке. – Громов вполне может обойтись без тебя.

Аделия взяла в руки сумочку, запахнула куртку:

– Обойдется или нет, но его предложение мне определенно интересно, работать аналитиком в органах – моя недетская мечта, между прочим… – она заметила, как Макс изменился в лице, спешно оборвала разговор: – Все, я пошла. Багажник открой, я сумку вытащу, сам можешь или в город возвращаться, или тут палаточный лагерь разбить, что там у вас по инструкции положено?

Макс посмотрел на нее с осуждением, дернул на рычажок открытия багажника:

– Вот ты дурака валяешь, Адель, а я еще больше начинаю нервничать. Будь внимательней, пожалуйста!

Аделия чмокнула его в щеку:

– Буду. – Она спохватилась, прикрыла губы ладонью: – Ой, я тебя поцеловала, а вдруг кто-то увидит? Решат, что я совсем ветреная, расплачиваюсь с таксистами поцелуями!

– Не с таксистами, а с таксистом, – снова проворчал Макс, выбираясь из машины. – Скажешь, что знакомый подвозил.

Он вытащил из багажника дорожную сумку Аделии, вручил девушке, с тоской сдержался, чтобы еще раз не обнять. Та махнула ему рукой и направилась в сторону скита. Тропинка круто сворачивала направо и Макс почти сразу потерял девушку из вида. Вернувшись в машину, еще раз проверил работу датчика, наблюдая, как крохотная зеленая точка взобралась вверх по склону и замерла.

Вернувшись на дорогу, направился в сторону трассы, но не выехал на нее, а, наоборот, съехал в дорожный «карман», каким обычно пользуются грибники и любители пикников, остановился в нем и выключил двигатель. Машина, мигнув фарами, замерла.

Достав из кармана сотовый, Макс положил его перед собой, проверил, хорошо ли он ловит сеть.

И приготовился ждать.

* * *

В это время Аделия, перехватив дорожную сумку, решительно направилась к воротам. Осмотрев крепкий, выше ее роста забор, отметила:

– Нормально так окопались. Надеюсь, бункеров у вас там нет…

Было кое-что, чего не знали ни Макс, ни Громов – Аделия изучала в институте деструктивные организации и явления, у нее даже дипломная работа была посвящена роли личности в таких группах. И она лучше Макса понимала, что не все секты опасны, а поэтому и предубеждения у нее не было. Формально и само христианство когда-то было сектой. Сегодня закон не запрещает учреждение гражданами своих религиозных организаций, не запрещает и рассказывать о них. При одном условии – если учение не угрожает жизни и здоровью других людей, не посягает на их свободу и не призывает отказаться от исполнения гражданских обязанностей или к нарушению закона. Тут Громов, и Макс, конечно, правы – привлечь к ответственности Ефросинью без предварительного подробного исследования ее учения никак не получится.

Именно эту задачу и поставил перед ней Громов, выделив над другими – или дать основания для такой проверки, или полностью их опровергнуть. И Карина могла стать отличным проводником – ведь она прожила здесь достаточно долго, чтобы понять уклад и особенности верования, но, с другой стороны, ее психика еще не была подавлена ими. И разговор с Максом тому подтверждение.

Аделия, помедлив всего пару секунд, постучала. Никто не ответил, никакого движения по ту сторону забора она не услышала, поэтому постучала сильнее.

– Вы кто? – голос из-за спины испугал и заставил вздрогнуть от неожиданности.

– Ох! – Аделия шумно выдохнула, картинно всплеснула руками: – Напугали…

От резкого движения сумка сползла с плеча, едва не упала в грязь.

Перед ней стояла молодая женщина в темной кофте и старомодной юбке по щиколотку, голова повязана темным платком. На вид ей было не то тридцать, не то сорок лет. Присмотревшись, можно было и пятьдесят дать. И возраст добавляло не отсутствие косметики или мрачная одежда, подчеркивавшие каждую морщинку, и даже не отсутствие улыбки, а взгляд. Девушку передернуло, словно змея обвила плечи. В этом взгляде не осталось ни капли интереса, ни мгновения жизни. Словно женщину потушили там, внутри. И вроде ходит человек, говорит, но ничего не чувствует. Подлинные зомби гораздо страшнее своих киношных аналогов.

– Боятся те, кому скрывать есть что. – женщина оценивающе оглядела гостью с ног до головы, холодно добавила: – Матушка не говорила, что ждет кого-то.

Быстро собравшись, Аделия кивнула на ворота:

– Так она и не ждет, – засмеялась, вложив в голос всю беззаботность, на которую была сейчас способна.

Женщина никак не отреагировала на ее смех, уточнила сухо:

– Тут постой, я матушку приглашу.

И, постучав условным сигналом – три тяжелых удара через равные интервалы – женщина дождалась, чтобы ей отворили и проскользнула в образовавшуюся щель, оставив Аделию снаружи.

Девушка терпеливо вздохнула и огляделась по сторонам. «Бесцветная» женщина, как ее окрестила про себя Аделия, пришла с той же стороны, что и сама Ада. «Интересно, Макса она не видела?» – подумала она, надеясь, что все-таки нет. Проблема была в том, что Макс недавно появлялся в поселке, проходил через него, но самих послушниц не видел, поэтому сколько народу его приметил, никто точно не знает. Конечно, Громов посчитал, что это ерунда, скорее всего никто не запомнил парня, но «вдруг» заставляло нервничать.

Аделия посмотрела себе под ноги – земля была сырая, жирная – ни сумку поставить, ни самой присесть, поэтому продолжала стоять, поглядывая на небо и прикидывая, как долго ей придется жить в этом скиту. Хорошо бы недолго и они с Максом все-таки успели бы съездить в отпуск.

За спиной хрустнула ветка. Аделия снова вздрогнула. Резко обернулась – думала, Макс явился проверить, прошла ли она. Но это оказалась ворона. Спрыгнув с ветки, птица посмотрела на девушку с любопытством и осторожно приблизилась. На земле остались следы-черточки.

– К сожалению, у меня нет даже крошек для тебя, чтобы угостить, – девушка вздохнула, но тут же вспомнила сухой паек, который ей сунул в сумку Макс – несколько запаянных вакуумных пакетиков с бутербродами. Ада достала один, вскрыла упаковку, отломила кусочек и положила перед вороной. Та посторонилась, отвернулась, изобразив сытое безразличие, но покосилась на предложенное лакомство. Бочком сделала шаг в нему и замерла.

Девушка присела на корточки, поправила сумку на плече.

– Кушай, вроде вкусно, – Аделия отломила еще кусочек, на этот раз отправила себе в рот. – Н-да, ничего так… А ты чего клюв воротишь?

Ворона снисходительно покосилась на нее, в один прыжок добралась до угощения и, схватив его, оттащила подальше от девушки.

– То-то же, – Аделия выпрямилась.

Щелкнула задвижка на калитке, в образовавшуюся щель высунулось веснушчатое девичье лицо.

– Эй, ты что ли к матушке приехала? Сказали привести тебя к ней.

Аделия кивнула, шагнула за распахнутые ворота. Внутри оказалось чисто и прибрано. От домика к домику были настелены аккуратные дощатые дорожки, вдоль которых стояли уже приготовленные к высадке цветов вазоны на высоких ножках – тоже, очевидно, самодельные, выполненные из старых бочонков. От них пахло свежим деревом, смолой и липовым медом.

– Ты проходи, проходи, – поторопила Аделию девушка, стремительно переходя на «ты». – Матушка тебя сейчас ждет, а потом уедет, так и не встретитесь, придется за воротами до утра сидеть…

– Неужели выставите меня? – гадалка удивилась.

Веснушчатая пожала плечами:

– А как матушка скажет, так и сделаем.

В поселке почти никого не было видно, домики закрыты, но не заперты, из труб не поднимался дым, если не считать тоненькой струйки от одного из центральных строений. Проходя мимо него, Аделия остро почувствовала запах хлеба и кислой капусты. Сквозь неплотно прикрытую дверь доносились голоса. «Ага, обед у них», – догадалась Аделия. Сразу стало понятно, от чего долго не отпирали – вероятно, все послушницы были заняты.

– Надо же, какие вы послушные… – пробормотала не то вторя своим собственным мыслям, не то – словам своей спутницы.

Вытянув шею, заглянула в окно, заметила макушки десятка или чуть больше женщин. Возможно, среди них была и Карина – было бы здорово сейчас оказаться на их обеде и увидеться с ней.

– Послушницы, да. – Девушка вышла на полкорпуса вперед, показывая дорогу.

– А вдруг меня волки сожрут…

– Нет тут волков…

– … Или замерзну.

Веснушчатая посмотрела на нее искоса, глаза засмеялись:

– Да тепло уже, не замерзнешь, небось.

Аделия театрально всплеснула руками:

– Ничего себе. Я смотрела по прогнозу, до минус трех сегодня, а вы говорите тепло… А зимой если кто приезжает? Неужели правда на мороз выгоняете? И это христианское милосердие называется?

Девушка пожала плечами:

– А у нас не христианский скит. Ты не знала? – веснушчатая прищурилась.

Аделия почувствовала, что внезапно нащупала важную тему для разговора, изобразила любопытство:

– Да? А какой тогда?

– Это новая вера. Как в христианстве говорят, что Бог един, так и у нас матушка говорит, что истина едина. Матушка про добродетель, про чистоту и верность взглядов учит, про послушание и смирение. Каждая женщина – сосуд истины и добродетели, которую надо блюсти и чтить в себе.

Аделия пожала плечами:

– Об этом вроде все учения твердят, кроме сатанистов каких-нибудь… Ну да я не за этим сюда приехала, мне без разницы.

У веснушчатой опустились плечи и вытянулось лицо:

– Не за этим? А зачем еще?

Аделия шагала рядом с ней, поглядывала по сторонам. Ухоженный поселок, в уют которого немало труда вложено, но будто бы ни капельки души. Странное, неестественно ровные заборчики, абсолютно одинаковые, словно казенные клумбы, однотипные оконца в домах с одинаково задернутыми одинаковыми занавесками. Все-таки зачастую истинная красота в несовершенстве, подлинное изящество привносит капелька хаоса. Потому что жизнь внезапна, ее нельзя прочертить по линеечке – это гадалка и владелица салона практической магии Аделия Мило знала лучше многих. Спохватившись, торопливо отозвалась на вопрос своей проводницы:

– Так карму хочу почистить, воздухом свежим подышать, помедитировать в тишине. Таро́ очистить…

Веснушчатая остановилась:

– А вы гадаете?! – внезапно перешла на «вы».

По реакции было не понять – то ли удивилась от радости, то ли была шокирована услышанным фактом, поэтому Аделия осторожно кивнула и тут же сделала неопределенный жест, типа – чуть-чуть.

– У нас это называется предсказанием, – уточнила.

– Кла-асс, – выдохнула девушка и тут же спохватилась: – Матушке только о том не говорите, если хотите здесь поселиться. Не терпит она это все, говорит, бесовское это, что нельзя свое будущее смотреть, если не хочешь проклятье на голову навлечь.

Аделия выдохнула с облегчением, махнула рукой:

– Да прям уж. Я лет пятнадцать делаю расклады в нескольких системах, и еще ни один клиент не оказался проклят. Хотя тут, конечно, надо с умом подходить…

– А сбывается?

– Конечно… Я ведь профессионал. Но тут нужно четко понимать, что такое «сбывается», если речь идет о предсказаниях.

Они подошли к домику настоятельницы. Девушка остановилась, закусила губу, посмотрев с опаской на окна:

– Скажите матушке, чтобы вас поселила как паломницу… – Опустив голову и прикрыв рот ладошкой заговорила быстро-быстро. – Скажите, что Ирина Хворостова – ваша знакомая, посоветовала вам приехать сюда. Она неделю назад как уехала, очень осталась довольна. Скажите, что Вы с ней на одном предприятии работаете, только она в бухгалтерии, а вы – в кадрах. ООО «Талисман». Мебель выпускаете корпусную. Запомните?

Девушка тут же отвернулась и направилась к трапезной. Аделия пробормотала:

– Запомню, чего ж не запомнить…

Не задерживаясь более направилась в дом.

* * *

Сознание прорывалось и тут же угасало: гул мотора, вспышка света, во время которой она успевала заметить мечущиеся кроны, паутину облаков, запах засиженных кресел, пыли и дешевых сигарет. Мутило непрестанно. Обрывки фраз, голоса, лица сливались в одно целое, из которого не вычленишь ни кто это, ни что им от нее надо.

Одно она понимала отчетливо и равнодушно, как человек, который будто наблюдает жизнь со стороны, от которого ничто не зависит – ее куда-то везут.

Сперва тело подбрасывало на кочках и корнях.

Затем шуршала гравийка…

За ней – плохой, давно не знавший ремонта асфальт…

Она пришла в себя на парковке. Раскрыла глаза, борясь с тошнотой и головной болью. Уперлась взглядом в замызганный потолок старенькой иномарки.

Она лежала под ворохом тряпья на заднем сиденье чужого автомобиля.

В салоне было душно и тихо. Привстав, девушка попробовала выглянуть в окно, чтобы понять, где находится. Подтянулась на локтях – на сгибе стало больно – она с удивлением обнаружила в вене катетер.

– Откуда?

Мысли с трудом, словно разомлевшие на солнце мухи, ворочались в голове. Она помнила обрывки дороги, возможно, многие и них – часть сна. Во всяком случае сейчас она была не в лесу. Вокруг – поля. И ни одного дорожного указателя.

Салон оставленной на солнцепеке машины нагрелся, единственное приоткрытое окно со стороны водителя не пускало внутрь достаточно воздуха.

Осознание очевидного затянулось на мгновение, ударило по барабанным перепонкам – она одна в салоне!

Что бы не происходило, где бы она ни была, нужно бежать! Протянув руку, пощупала дверь – пластиковый рычожок выломан с основанием, передвинулась, дернула другую дверь – заперто. Где кнопка разблокировки она сообразить не смогла. Тогда осторожно соскользнув с сиденья на пол, девушка переместилась на переднее сиденье и уже потянулась к двери переднего пассажира, чтобы открыть ее, как водительская дверь распахнулась:

– И куда собралась, красавица!

Жаркие руки схватили ее за лодыжку. Девушка лягнула мужчину, потянула на себя ручку пассажирской двери.

Водитель многоэтажно выругался, нырнул в салон и дернул девушку к себе. Та взвизгнула, с силой ударила мужчину коленом в челюсть и пока тот, коротко взвыв, перехватывал ее ноги под коленями и садился сверху, отчаянно брыкалась. Приоткрытая пассажирская дверь – как почти свершившийся побег, дразнила. Водитель поймал запястья девушки, вжал в обивку. От него душно пахло по́том и сигаретами.

– Вот гадина, лягается… – он снова выругался, вытащил из бардачка заранее заготовленный шприц. Продолжая удерживать девушку, зубами стянул с иглы колпачок.

Изловчившись, девушка укусила его, за что тут же получила удар по лицу – со всей силы, наотмашь, от которого потемнело в глазах и обмякло тело.

– Не надо… прошу…

Водитель навалился сверху, бесцеремонно подмяв под себя и зажав между коленями корпус и правую руку девушки. Левую та пыталась выкрутить, царапала обивку. Вертелась ужом в надежде высвободиться. Ноги нашли опору – пластиковый порожек со стороны водительского сидения. Девушка, собравшись с силами, резко подняла бедра – водитель полетел вперед, в распахнувшуюся пассажирскую дверь. Раздалась тихая ругань – и перекошенное злобой лицо снова появилось перед лицом девушки. Мужской локоть надавил на гортань, девушка захрипела – стало нечем дышать. Она схватила ртом воздух, почувствовала боль в заблокированном предплечье.

– Не дергайся, – сделав укол, мужчина покровительственно похлопал ослабевшую девушку по щеке. Больно схватив подбородок, повернул лицо к себе. Повторил равнодушно: – Не дергайся, дольше проживешь.

Свободная рука девушки вяло шарила по обивке сиденья, все еще в попытке высвободиться, но вот повисла безвольно. Взгляд остановился на его лице и потускнел.

– Ч-что вы д-делаете? – Язык заплетался, в голове снова – будто ватой набито.

Мужчина хмыкнул, слез с нее.

Сквозь ватную пелену, она слышала – распахнулась задняя дверь, ее подхватили под локти и снова втянули на заднее сиденье, набросив на голову ворох тряпья.

И только тогда оставили в покое.

…Гул в голове.

Проваливающее в дремоту сознание. Ясный безжалостный взгляд всплывал в памяти, как приговор. Следы незнакомых рук полыхали на теле.

«Это несправедливо. Я не виновата», – билось в висках, подпрыгивая на кочках и неровностях бесконечной дороги.

Темнота.

Звуки чужих голосов, чужие руки там, где нельзя.

Ей было все равно.

Темнота казалась такой притягательной. В ней она могла просто быть. И ничего не чувствовать.

Так, словно уже умерла.

Глава 14

Оружие гадалки

Аделия сомневалась, стоит ли следовать предложенной незнакомкой легенде – Карина-то знала, что Аделия ни в каком ООО «Талисман» не работает, и вовсе не кадровик. Узнав о такой нестыковке, сестра Макса могла замкнуться, могла выдать ложь и тем самым разрушить замысел Громова. Но, с другой стороны, Карина знала об Аделии очень мало, последние месяцы почти не общалась с Максом, да и раньше не слишком названивала ему, так что получалось, что всегда можно сказать, что ее сведения устарели, и что она больше не владелица салона магии, а обычная служащая.

«А если нет никакого ООО «Талисман» и съехавшей недавно Ирины Хворостовой? Что, если это подстава? – мысль мелькнула холодком под сердцем, пока она поднималась по ступенькам. – Или Ефросинья решит проверить и позвонит этой Ирине?»

Аделия поднялась на крыльцо и толкнула дверь, изображая любопытство и крайнюю степень беззаботности.

– Эй, есть кто? – Вошла в темные сени, споткнулась о веник, перевернула ведро, тихо выругалась: – Вот черт, понаставили.

Перехватив сумку, пересекла сени и вошла в комнату.

Хозяйка – величественная и строгая женщина в черном – стояла у стола. По взгляду Аделия сразу поняла – и наблюдала за ней на улице, и слышала, как выругалась: взгляд был холодный и яростный, плотно сомкнутые губы и красные пятна на лице, пальцы вцепились в край стола. Ей было сильно за пятьдесят, даже, вероятно, больше, но при таком освещении не понять. Прямая, словно жердь, и такая же непримиримая.

– Кто ты? – спросила вместо приветствия.

Раздумывать больше некогда: или своя легенда, или незнакомки.

– Аделия. Меня Ирина Хворостова к вам направила, – выпалила и настороженно замолчала, вглядываясь в лицо женщины и пытаясь уловить по мимолетному изменению мимики, жестам, правильно ли она сделала, что доверилась незнакомой девушке. Как любил говорить Макс – истина посередине, поэтому и она выбрала соврать о своем знакомстве с Ириной, но сообщить свое имя.

– Откуда знаешь ее?

– А работаем вместе. Она бухгалтер, я – кадровик… Она сказала, вы только рады будете.

Женщина села за стол, уставилась на Аделию.

– Правила знаешь?

Девушка кивнула, хотя не имела понятия, о чем говорит настоятельница, а это, без сомнения была она, Громов ее в подробности описал.

– Согласна, значит? – Ефросинья потянулась за блокнотом, открыла примерно в середине: – Только на три дня могу пустить тебя, дальше все домики заняты, уже оплачены давно.

Аделия сделала вид, что расстроилась:

– Ой, три дня… Я думала побольше будет. Я неприхотливая, я и в попроще домике устроилась бы, – она вопросительно посмотрела на матушку.

Та усмехнулась:

– Если правила знаешь, то в курсе должна быть, что других домиков у нас нет…

– Так я вместе с сестрами могу, с послушницами то есть. Мне бы дней пять…

Аделия вообще предпочла бы, чтобы все домики были заняты и ее поселили бы на территории поселка, но Ефросинья оказалась несговорчива – послушниц держала подальше от соблазнов и новых знакомств.

– Исключено. У вас три дня. Дальше – если кто-то откажется.

«Надо Громову сказать, может, вычислит, кто заказал домики, да как-то свяжется с ними, чтобы отказались или перенесли дату заезда», – Ада боялась, что за три дня не успеет, хотела подстраховаться.

– Что делать у нас хотите? – вдруг спросила Ефросинья.

Эта часть была продумана в ее прежней легенде, а сейчас, действуя спонтанно и на ходу перестраивая легенду, Аделия растерялась.

– Так я это… – девушка сделала неопределенный жест. – Я от жениха прячусь. Расстались с ним, но он никак не поверит, что с моей стороны полный штиль и равнодушие, заваливает цветами, звонит непрестанно. Я попросила соседей и общих знакомых сообщить ему, что в отпуск уехала.

– А чего и вправду не уехала, зачем сюда?

– Во-первых все-таки дешевле, во-вторых, кто меня с работы отпустит. Сейчас такая текучка кадров, что только успевай поворачивайся. А тут я недалеко от города, приспичит начальству, так можно и здесь пересечься.

– Вы в своем уме?! – Ефросинья снова покраснела, алые пятна рассыпались по лицу и шее. – С кем вы тут решили пересекаться? Это неприемлемо, сразу вам говорю.

Аделия всплеснула руками, сумка снова сползла сплеча:

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли! Я к остановке выйду и возьму, знаете, бывает нужно, что-то срочно подписать, что-то оформить… – вышло, что она такая шишка, что без нее никак. Ефросинья, в миру Елена, уж наверняка знала, как устроена работа в кадрах. Поэтому, подумав, девушка напомнила: – Текучка сейчас жуткая. Никто не хочет работать: придут, недельку поработают, увольняются, а тебе все по форме оформляй. И не дай бог что-то не сделать, или задержать, сразу в трудинспекцию бегут жаловаться. При чем, расчет задержит бухгалтерия, а с инспектором разбирайся ты. Где справедливость?

Она выразительно закатила глаза. Ефросинья заметно потеплела – слова, что никто не хочет работать, легли на благодатную почву. Аделия с облегчением выдохнула, добавила тихо:

– Да и успокоиться хочется после ссоры с женихом, на душе неспокойно…

– Хорошо, посмотрим. Места здесь в самом деле спокойные, душа радуется. – Настоятельница сняла со спинки стула платок, накинула на плечи. – Сейчас в трапезную иди, пообедай. Потом тебе домик твой покажут. Послушания для паломниц простые – на кухне прибраться, поварихе помочь, разнести дрова сестрам, чтобы не мерзли. Распорядок дня помощница тебе скажет. Следуй ему строго.

Аделия охотно кивала. Ефросинья замерла, смерила ее взглядом:

– Деньги-то как оплачивать будешь?

– Безналом можно?

Настоятельница кивнула, достала из тетради прямоугольную карточку размером с визитку, подтолкнула девушке:

– Вот реквизиты.

«Нда, божий человек, за чистоту душевную и благодать ратует, а денежки исправно получает по банковской карте», – подумала, уже набирая номер для перевода. Громов, конечно, это предусмотрел, перечислил на ее карту деньги, но вдруг мало, Аделия замешкалась. Взяла в руки карту.

– За три дня двенадцать тысяч получится, – подсказала Ефросинья.

Настоятельница пристально следила за тем, как девушка оплачивает проживание, жестом велела показать экран после оплаты и развернуть чек. Увидев подтверждение оплаты, кивнула:

– Пойдем, в трапезную тебя провожу. По дороге важное напомню на случай, если Ирина не предупредила. Сестер в соблазн не вводи, новостями мирскими и прочими женскими штучками не балуй. Выгоню, глазом не моргну. Деньги уплаченные, если что, не возвращаются. Сестрам – наказание будет, так что думай, прежде, чем что говорить. Держи себя в смирении и почтении к чужой воле.

Аделия замедлила шаг, посмотрела с удивлением:

– Наказание?

Настоятельница кивнула:

– Благость в строгости вырастает. Только грех – в дозволении… Но о том, потом поговорим, если захочешь.

– А какое наказание послушницам? – Аделия чувствовала, что выдает себя своим любопытством, но не могла остановиться.

Ефросинья покосилась на нее, отозвалась сухо:

– О том не твоя забота… – Будто спохватившись, добавила мягче: – Здесь у каждой своя беда. От того и назначаю послушание, чтобы прорабатывать эти бо́ли. За тем сюда и приходят, мне доверяясь. Страх высоты тоже не вылечишь, идя по бордюру, так ведь?

Девушка согласно кивнула.

– Ефросинья… Но ведь это очень тонко надо понимать психику человека… Чтобы не навредить, – сказала и закусила губу, отвела взгляд под острым взглядом настоятельницы.

Женщина остановилась посреди дорожки и молчала, разглядывая гостью. Потом засмеялась тихо:

– Да много ума-то не надо. Университетов кончать тоже не требуется: действуй от противного, и будет польза. Хочешь похудеть – не ешь сладкого. Хочешь пауков перестать бояться – иди в инсектариум…

– Следуя вашей логике, боишься огня – лезь в пламя?

Ефросинья продолжала снисходительно улыбаться. Они почти дошли до развилки, ведшей к трапезной, откуда уже стали выходить первые послушницы. Увидев настоятельницу, низко склоняли головы, почтительно кланялись и расступались. Матушка вздохнула:

– Ну-ну, не утрируй. Но мысль ты уловила верно…

– А вот если муж бьет, то что – продолжать терпеть? – Аделия повернулась к ней, посмотрела в упор.

Ефросинья кивнула:

– Послушание… От того это и называется «послушание», что вопросов надо задавать меньше, а над собой работать больше…

Настоятельница плотнее запахнула платок на груди, направилась к калитке, ведшей к лесу. Девушка крикнула вслед:

– То есть если бьет, значит, это тоже послушание?

Матушка повернулась к девушке, спросила тихо:

– Почему спрашиваешь? Твоя боль? – Аделия не ответила. Ефросинья не отводила взгляд, она всегда смотрела в упор, в переносицу, буравя бесцветным взглядом. Не дождавшись ответа, проговорила: – Я скажу тебе так – нам ничего не отпускается просто так. Ничего не дается для удовольствия. Вся жизнь – от первого вздоха до последнего – испытание. И собственная глупость, и недальновидность, и леность душевная – все дано свыше. Проблема не в том, что бьет, а в том, почему.

– Сама виновата?

По губам Ефросиньи пробежала странная улыбка:

– Вернусь с заимки, приходи, поговорим об этом…

Развернувшись, она решительно направилась по дощатой тропе и скрылась за калиткой, а Аделия хвалила себя – только что она показала свою уязвимость, и Ефросинья проглотила наживку, как голодная рыба червячка. По собственному опыту Аделия знала, насколько тщеславна такая показная добродетель, как стремится она к опеке и покровительству. Теперь главное – побольше узнать о поселке в отсутствие Ефросиньи и не проболтаться в личной беседе, когда вернется.

«Карина. Уклад. Есть ли криминал», – Аделия напомнила себе задание Громова и Макса и отправилась в трапезную.

* * *

В жарко натопленной избе уже почти никого не осталось – пожилая послушница допивала молоко из глиняной кружки, пустым взглядом смотрела перед собой. На углу притулились две молоденькие девчонки, медленно ели кашу, вздыхали и поглядывали в окно – очевидно оттягивали тяготы этого дня. Когда Аделия зашла, она услышала обрывок фразы, брошенной одной из девушек:

– Уехала? – выдохнула одна с облегчением.

– Вроде да, – отозвалась другая и с опаской глянула на вошедшую.

«О ком это они? О настоятельнице?» – подумала Аделия, решив, что будет наблюдать за каждым, за мелочами, не властными над нами, которые прорываются исподтишка, как ни прячь их.

Веснушчатая девушка поманила ее к себе:

– Садись, поужинаешь.

Аделия с сомнением посмотрела на свою новую знакомую:

– Я думала, это шутка…

Веснушчатая замерла у стола, посмотрела с удивлением:

– В каком смысле?

– Ну, что ужин это. Время просто раннее.

– Пять часов уже.

Аделия вздохнула, мысленно сказала «спасибо» Максу и его упакованным в вакуум бутербродам, присела на угол стола:

– Ясно… А спать что-то около десяти, наверно, ложитесь, – она с любопытством оглядывала сестер, надеясь увидеть Карину. Но та, наверно, уже поужинала – трапезная к этой минуте почти опустела. – Собственно, в соответствии с рекомендациями лучших диетологов… Худеть так худеть.

Ада сделала недовольную гримасу. Девушка поставила перед ней укрытую накрахмаленной салфеткой глубокую глиняную супницу, которую только что вынула из печи.

– На сытый желудок, говорят, томи́льница ночью приходит, на грудь садится, когтем живот ковыряет, пока дыру не проковыряет. А ты и крикнуть не сможешь, так и задохнешься.

Аделия скептически хмыкнула, придвинула к себе супницу, приподняла угол сложенной вчетверо салфетки – под ней оказались щи из квашенной капусты – и усмехнулась:

– Ой, страсти какие. Томильницы, ключницы, поле́вницы, запе́чники… Знаю-знаю, берешь любое слово, добавляешь к нему суффикс – и пожалуйста тебе, древний недобрый дух… – Взяв в руки ложку, зачерпнула щей. – Надеюсь, вы-то в эту чушь не верите. Но в одном вы правы – на ночь наедаться вредно. Не знаю, что там насчет задохнуться, но талия точно будет тоньше, – она звонко рассмеялась.

Девушки у окна посмотрели на нее с удивлением, торопливо собрались и вышли. Следом за ними – и послушница постарше. Веснушчатая нахмурилась:

– Ты бы лучше не умничала, матушка такое не любит.

– Да? – Аделия почувствовала, как заискрило ее любопытство. – А что еще матушка не любит?

Девушка стала собирать со стола, счищать с тарелок остатки еды – тщательно выгребала их в ведро, а сами тарелки составляла одну на другую.

– Да много чего, – пробормотала мрачно.

– Надо же. А мне она показалась такой милой, такой доброжелательной! – Аделия щебетала, изображая желание поболтать да посплетничать. Девушка пока стала единственным человеком, кто более-менее пошел с ней на контакт.

– Ну-ну, – веснушчатая собрала посуду и вышла в сени, оставив Аделию доедать свой ужин.

– Нда, – Аделия посмотрела на закрывшуюся дверь. – Сама любезность…

Она слышала, как девушка гремит ведрами, как шуршит скребок по глиняной посуде, как льется вода. Слышала, как несколько раз она выходила на крыльцо. В этот момент видела покрытую платком голову: девушка неторопливо сливала в канаву помои и то и дело оглядывалась по сторонам, явно кого-то выискивая взглядом.

Аделия привстала, проследила за тем, куда она смотрит, – это оказался а домик настоятельницы. К ней подошла другая послушница, постарше и поосанистей, спросила сурово, долго ли еще будет возиться с посудой, напомнила о других послушаниях, которые еще к этому часу не завершились. Бросила предостерегающе:

– Смотри у меня.

Девушка отчетливо поняла, что веснушчатая не хотела привлекать к себе внимание, а подошедшую послушницу не заметила – так была увлечена разглядыванием темных окон дома настоятельницы.

– Что там ей надо, интересно…

Заметив, что веснушчатая возвращается, пробежала к столу, схватила кружку. Поставив локти на стол, поднесла к губам уже пустую кружку, сделав вид, что пьет. Дверь широко распахнулась, впустив вперед не девушку, а ту самую женщину, что отчитывала веснушчатую. Та потихоньку проскользнула за ней, опустив глаза, стала убирать оставленные приборы, хлеб.

Вошедшая окинула взглядом Аделию, спросила строго:

– Это ты, что ли, в домик заселяешься?

Аделия отставила кружку, кивнула:

– Очевидно, я…

– Меня Ольгой зовут, я сестра-хозяйка здесь. Все послушания я назначаю, какие вопросы будут, мне задавай. А сейчас, если поужинала, пойдем… Младка, здесь уберешься, во второй домик иди, там прибраться надо, завтра гостья заедет. Поняла?

Веснушчатая, которую, оказывается, звали Млада, кивнула.

Аделия подхватила сумку, пошла за старшей послушницей. У выхода обернулась и широко улыбнулась:

– Я Аделия. Спасибо за ужин, было вкусно! Заглядывай, если скучно станет…

– Да некогда нам тут скучать, – пробормотала девушка, но на улыбку ответила – махнула рукой.

* * *

Аделия весь вечер бродила по поселку, исполняя мелкие поручения сестры-хозяйки: принести рассаду, приготовить землю для вазонов, набрать мелкую гальку за воротами, у овражка.

За вечер замерзла, промочила ноги. Когда ее, наконец, отпустили в домик, вздохнула с облегчением. Стянула промокшие ботинки, пристроила к небольшому обогревателю – спасибо, что в гостевых домиках было электричество от солнечных батарей, протяжно выдохнула: минус один день и ничего толком не узнала, Карину не встретила, с послушницами почти не поговорила, если не считать словоохотливую Младу. Складывалось впечатление, что на обитательниц поселка наложили обет молчания. «Может, и в самом деле наложили, – Аделия достала из сумки бутерброд, откусила. – Все, что ломает привычный уклад, ломает психику, а значит выгодно Ефросинье… Если у нее задача – сломить волю послушницам в каких-то своих целях».

Умывшись, девушка расстелила постель, приготовилась ложиться спать, чтобы встать пораньше и успеть к утренней молитве – уж на нее-то Карина должна явиться. Когда кто-то поскребся в дверь, вздрогнула:

– Кто там? – подошла к двери, прислушалась.

– Я…

Девушка погасила свет и открыла дверь – на пороге сидел на корточках Макс. Едва она приоткрыла дверь, прошмыгнул внутрь.

– Хорошо, дверь не скрипит, – прошептал Макс, стягивая на пороге испачканные грязью ботинки.

– Ты что тут делаешь?! – Аделия зашипела. Хоть они и были одни, в такой глуши казалось, что каждый шорох – как раскат грома. Проскользнув к окну, задернула занавеску и проверила – нет ли кого на тропинке. – Ты с ума сошел?! Почему не дома?

Макс посмотрел на нее с осуждением:

– Я что, совсем ку-ку тебя тут одну оставлять?

– Нельзя, тут в домиках убираются, заметят тебя… Ты что придумываешь?

Макс стянул с плеч рюкзак, встал на наги, заняв собой почти все свободное место в тесном домике, шагнул к девушке, ловко привлек к себе и чмокнул в губы:

– Не ругайся… – сбил головой лампочку, чертыхнулся. – Не развернешься тут у тебя…

– Потому что это женская община, громил тут никто не ждал.

Он крепче обнял Аду за талию. Уткнувшись в макушку и неторопливо прокладывая поцелуями дорожку к шее девушки, пробормотал:

– Соскучился…

Девушка зажмурилась, втянула носом знакомый запах:

– С чего бы это, пару часов не виделись… – обняв его в ответ, прижалась. – Я думала, ты дома у Громова…

– Да прям, чего мне там делать, если ты здесь.

– Я еще ничего не узнала, Карину не видела. Мне даже поделиться нечем.

Широкая ладонь скользнула по позвоночнику вверх, зарылась в волосах на затылке. Потрескавшиеся губы оставляли россыпь нетерпеливых поцелуев на щеках, шее.

– Ма-акс, – задохнувшись от нежности, Аделия зажмурилась, растворяясь в острых ласках с примесью опасности, припорошенных хмельным запахом апрельского леса и сосновых свежеструганных досок. Обвила крепкую талию руками, сцепила пальцы в замок за мужской спиной, чувствуя, как подкашиваются колени. Простонала: – Увидят же…

Он целовал, словно не слыша ее и невнятные, слабые попытки высвободиться, пеленал, будто младенца – не вырваться, не прервать дурманящую связь, от которой полыхало в груди и кружилась голова. Аделия улыбалась, прижимая Макса к себе, затаив дыхание принимая обжигающе-сладкую истому. До последней капли кислорода в крови. До боли под ребрами. До полыхающих искр из глаз.

– Я как услышал твое «прикинуться дурочкой», сразу начал фантазировать, – тихо засмеялся Макс, переводя дыхание и тяжело опускаясь на тощую подушку рядом с Аделией.

– Балда, – Ада легонько стукнула его по руке, привстала на локте и прикусила нос – Макс как раз наклонился к ней за новым поцелуем.

– Давай, агент 007, докладывай, чего узнала… – он мечтательно прижал Аду спиной к себе, засопел у виска.

– Да ничего я не узнала, говорю же!

Макс прикусил мочку ее уха, прошептал:

– Тш… Ты чего вопишь, будто к тебе маньяк ворвался…

Он говорил тихо, от бархатистого голоса сводило колени, по плечам растекалась нега. Аделия высвободилась, перевернулась на живот:

– Вот кстати, ты как меня нашел?

Макс лег на спину, завел руки за голову:

– Да чего тут искать… Я в пролеске припарковался, датчики все настроил… Мониторинг с Громовым отладил, пока не стемнело совсем, потихоньку двинул к скиту. Тут пять домиков за периметром, все пять как на ладони, в линеечку выстроены. Занял позицию в кустах напротив. Постоял, понаблюдал. Смотрю, мой агент 007 в лифчике щеголяет в окошке, свет не выключив…

В темноте было не видно, покраснела ли Аделия, но он точно знал, что покраснела. Поэтому ловко перевела разговор на другое:

– А вдруг кто видел тебя или следы заметит?

– Да никто не заметит, земля подсохла за день. – Макс резко повернулся, приподнялся на локте. – Ну, давай, рассказывай. Что Ефросинья? Какие у тебя первые впечатления? Как думаешь Карину на разговор вывести?

Аделия прикусила губу:

– Не знаю пока. Когда ты пришел, я как раз обдумывала это. Народ тут мрачный. Неразговорчивый. И Ефросинью боятся все.

– Прям боятся?

– Мне кажется, да, – девушка вспомнила, с каким выражением лица говорила с ней веснушчатая Млада. – Ты знаешь, они как замороженные там. И Ефросинья о странном говорит. О послушании, о грехе, о строгости, в которой душа должна содержаться. Предупредила, чтоб я послушниц в соблазн не водила, мол, выгонит. И еще про учение немного рассказала – про то что, подобное лечится подобным…

Макс изогнул бровь:

– Подставь вторую щеку?[9]

– Нет, немного не о том. Что боль лечится такой же болью. По принципу наполнения стакана. Знаешь, если в него налита половина, это ощущается, но если он заполнен до краев, то уже не имеет значения, сколько вылилось через край. Есть такая теория…Так и называется теорией стакана воды… Если представить, что проблема человека – это стакан воды, а вода в нем – понимание человеком своей проблемы, осознание, то все свободное пространство занимается эмоциями. Чем больше свободного пространства, тем больше эмоций и сильнее эмоциональные качели. Ефросинья заполняет этот стакан водой до краев, дает захлебнуться в собственной боли, чтобы перестать ее ощущать…

– Жесть, – Макс нахмурился. В темноте обострилось зрение, и тонкого лунного лучика, пробивавшегося через щель между занавесками, было достаточно, чтобы видеть, как возбуждена Аделия, как блестят ее глаза. «Стать аналитиком – моя недетская мечта», – вспомнилось и сразу защемило под ложечкой от предчувствия. А девушка все говорила.

– Почему жесть? Это метод…

– Но я как представлю, как можно захлебнуться в своей проблеме, если она – не сломанный ноготь, а насилие, например.

Аделия подняла вверх указательный палец:

– Во-от. И я о том. Метод есть, но его реализация – на грани допустимого. Этот метод активно критикуется в научных кругах. Дело в том, что это должно осуществляться психотерапевтом, это тонкая настройка человека через осознанность. Ефросинья соответствующего образования не имеет и действует не через осознание и проговаривание проблемы. Они, видишь, даже практикует молчание как обет. Она действует через физическое погружение в боль. И тут ты прав – это жесть. Потому что жертву насилия заставляют снова и снова его переживать, при этом отрекаясь от основы основ – идентификации собственного «я».

– Это как? – не понял Макс.

– Ефросинья им здесь дает новые имена…

– Вроде кличек?

– Нет, нормальные имена, но чужие. Типа, для того, чтобы абстрагироваться от греха, начать жизнь заново… И это очень странно. Знаешь к чему это приводит?

– К чему? – Макс смотрел на Аделию во все глаза, отчетливо понимая, что такой он ее еще никогда не видел. Она горела.

– К потере самоидентификации, конечно! По крайней мере для части послушниц. Это верный путь получить более глубокое психологическое расстройство, если не психопатологию вроде шизофрении или синдром диссоциативного расстройства идентичности. – Она перевела взгляд на Макса. – Понимаешь, о чем я?

Тот признался:

– Не очень.

– Люди без прошлого, будущего, со сломленной психикой и порванными социальными связями. Макс, она делает из них зомби… Внушаемых созданий, в голову которых можно вложить любую идею. Совершить преступление, самоубийство, убить кого-то… Ясно, что это только мое предположение. И в действиях Ефросиньи может не оказаться ничего, кроме неумелого использования методик… Но это все настолько страшно, что я не знаю, как подступиться… Это сотни экспертиз, исследования пострадавших послушниц. А они себя наверняка пострадавшими не чувствуют. Это длительные наблюдения за потерпевшими, анализы…

Макс понял сказанное иначе:

– Погоди-погоди, Адель… Мне нужно время, чтобы связаться с Громовым и отследить возможный криминальный след.

– Я в этом домике всего на три дня. Потом мы сюда вообще не попадем!

Макс не слушал ее, уже набирал номер Павла:

– Паш, тебе работка на ночь… Надо проверить послушниц Ефросиньи на предмет участия в криминальных группах и совершения правонарушений. Посмотри по базе в том числе административку…

– Ты нарыл или тебе просто покоя не дает мысль, что я спать собрался? – у Громова был осипший от усталости голос.

– Будет ясно, если что-то нароешь.

Аделия старательно прислушивалась к репликам Громова. Когда Макс нажал отбой, уточнила:

– Ты думаешь, Карину могли специально сюда заманить? Чтобы что? Тебя шантажировать?

Капитан Александров поморщился:

– Я не такая большая шишка, чтобы так заморачиваться… Не думаю…

– Макс, это все равно очень сложно доказать. Ты же понимаешь.

Макс кивнул:

– Понимаю. Часто таким делам дается ход, если появится труп… – он отвернулся, уставился в окно. – Черт…

В это время они услышали шорох за окном, притаились. По стеклу тихонько постучали. Аделия велела Максу замереть.

– Кто? – плотнее закуталась в халат, подошла к окну – в лунном свете показалась знакомое веснушчатое лицо: Млада.

– Я уже сплю…

– Я на минутку! Пусти…

Аделия успела сунуть ботинки Макса под кровать и махнуть ему рукой, чтобы прятался туда же. Капитан послушно забрался, приспустил покрывало, прикрыв щель.

А Ада уже открывала дверь – послушница прошмыгнула внутрь, шумно опустилась на пол, прислонившись спиной к ножке кровати, шумно выдохнула. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что девушка пробралась сюда украдкой.

– Чаю хочешь? – спросила гадалка, зажигая тусклую лампу и доставая из сумки термос – еще одно проявление заботы со стороны Макса.

Млада покачала головой, отдышалась:

– Нет, я быстро, шла из соседнего домика, убиралась к приезду новой гостьи и ветки по пути собрала для растопки наутро… – девушка сделала неопределенный жест. – Телефон есть? – в глазах искрилось отчаяние.

Аделия молча взяла с тумбочки сотовый и протянула девушке.

Млада схватила. Красные от работы, скрюченные пальцы непослушно погладили глянцевую поверхность темного экрана, словно бесценную реликвию:

– Спасибо, – потрескавшиеся губы растянулись в тоскливой улыбке.

Аделия отошла вглубь домика, покосилась на приспущенный плед на разобранной кровати, проверила, не видно ли Макса. Плотнее запахнула полы халатика. Она наблюдала за девушкой, видела ее волнение, сомнение перед тем, как начать набирать номер на телефоне. Как решительно сжались губы послушницы, когда она приставила динамик к уху. На бледном лице крупными пятнами расцветал лихорадочный румянец, дыхание сбивалось, руки подрагивали от напряжения. Аделия слышала, как раздался первый сигнал, за ним второй… И с каждым гудком в трубке с лица Млады сходил румянец, взгляд тускнел.

Дождавшись включения автоответчика, она дотронулась до красного кружка отбоя. На лице не осталось ничего, кроме растерянности.

– Что, не ответили? – поинтересовалась Аделия.

Млада покачала головой, отозвалась чужим голосом:

– Не ответили…

– Так может чужой номер высветился, вот и не захотели отвечать. Или не могли. Мало ли – в ванной или в дороге…

Она пыталась утешить, но видела, как ее слова не доходят до девушки.

– Да-да, так и есть… В дороге… Или в ванной, – пролепетала Млада и закусила губу. Сотовый выскользнул из рук, упал на ее колени. Аделия присела на корточки перед Младой, дотронулась до руки:

– Млада, что-то случилось?

Она специально избежала традиционного в таких случаях «все в порядке?», потому что очевидно, что ничего не в порядке, но на такой вопрос со стороны чужого человека автоматически отвечаешь «да», когда это не так. Млада молчала.

Потом перевела взгляд на Аделию, прошептала жестко:

– Он бросил меня. Он бросил меня здесь! – лицо исказила гримаса, губы скривились, а голос дрогнул. Аделия поняла – у Млады начинается истерика. – Муж БРОСИЛ меня!

Последнюю фразу Млада проорала ей в лицо и, кажется, это оказалось последней каплей, девушку прорвало:

– Все… Все было подстроено, чтобы упечь меня сюда, чтобы я сдохла здесь, пока он развлекается, пока наслаждается жизнью и повторяет за всеми, что я гадина, воровка! Он с самого начала не собирался меня отсюда забирать! А я верила, как дура верила, терпела этот идиотизм с послушанием, со смирением, училась не прекословить и каждый день слушала, что я дрянь и воровка! Каждый! Чертов! День! Ты понимаешь, что это такое?! Я уже сама поверила в то, что я воровка и дрянь! А он просто избавился от меня!

– Погоди, Млада. Кто «он»? Твой муж? – девушка кивнула в ответ, в круглых глазах билось смятение и злость. – Тебе надо успокоиться. Ты можешь рассказать мне.

Девушка не смотрела на Аду, непрерывно качала головой:

– Он просто избавился от меня.

– Что между вами произошло?

Девушка впервые посмотрела на нее, взгляд сфокусировался, а спина – распрямилась.

– Он всегда поднимает трубку, он предприниматель и патологически боится упустить клиента. Он даже во время близости всегда отвечал. «Погоди, детка, я отвечу!», – передразнила она, с отвращением отвернулась. – Мне некуда отсюда идти, понимаешь? Некуда. Я все продала, отдала ему, для бизнеса. Квартиру продала. Машину, старенькую, но так удачно, так радовалась… Черт… Вот дура! – Она устало опустила голову на скрещенные руки. – Что делать-то…

– Даже если так, всегда можно начать с начала. Ты ведь где-то работаешь? Или работала?

Девушка покачала головой:

– Последние три года я семьей занималась. Ушла с работы… Кому я сейчас нужна?

Аделия вернулась к ней, села напротив:

– Мне кажется, ты все-таки утрируешь… Здесь ведь все такие, как ты – попавшие в трудную ситуацию. Тебе надо поговорить с настоятельницей, уверена, она найдет способ решить проблему… Я по личному опыту знаю, обычно такие учреждения сотрудничают с социальными службами…

Девушка посмотрела на нее с иронией:

– Ефросинья мне уже сказала, что я останусь здесь… Я ее устраиваю как работница… Пока… А вякну, то вон… как Агата пропаду… Или как Марго.

Аделия насторожилась:

– А кто это? Здесь исчезают люди? – она постаралась, чтобы ее голос не сорвался, захотелось толкнуть Макса, убедиться, что он тоже это слышит. – Кто эти женщины – Агата, Марго?

Млада поднялась:

– Какая разница…

Она встала, собралась уходить.

– Хочешь, я тебе погадаю? – Аделия выпалила прежде, чем успела подумать. – Можно про мужа твоего узнать, вдруг ты все-таки надумала?

Она помнила, как девушка оживилась, когда услышала днем про гадания – все-таки молодость и любопытство идут рука об руку. особенно, когда нет более надежных источников информации, а поговорить и, вернее, проговорить проблему, необходимо. Вот и сейчас Ада видела, как Млада замерла, как неуверенно качнула головой.

– Что это даст?

– Возможно, ничего… Но это лучше, чем поедом себя есть.

Млада развернулась к Аделии, посмотрела с сомнением:

– А ты хорошо гадаешь?

– У меня салон магии! – Она подняла сотовый, открыла приложение и загрузила страничку салона «Луноликая».

Девушка прочитала заголовок, перевела взгляд на гадалку:

– В пятом поколении? Тут написано, что ты гадалка в пятом поколении.

– Раз написано, значит, так и есть. – Аделия усмехнулась, смахнула окошко с экрана, уставилась выжидательно: – Так что, хочешь узнать, что там твой благоверный надумал?

– Я не верю в гадания… Хоть во мне и течет цыганская кровь… Может, поэтому и не верю.

– Представь, я тоже, – Услышав это, послушница от удивления икнула, опустилась на пол. Аделия продолжала: – Поэтому называю это беседой с Таро. А Таро, скажу тебе, в опытных руках могут многое рассказать. Это ведь чистая математика! Плюс логика и знание психологии людей.

– И у тебя опытные руки? – Млада озадаченно вспомнила про пятнадцать лет работы гостьи с разными системами Таро – именно так она сообщила при встрече.

Та кивнула:

– Ты даже не представляешь, насколько.

В лице Млады появилось больше уверенности.

Аделия воспользовалась этим и положила руку на плечо девушке:

– Устраивайся поудобнее, – а сама потянулась к сумке, достала из внутреннего кармана завернутую в темную тряпицу потрепанную колоду. Заботливо расправила ткань, погладила карты. Положив их на ладонь, прикрыла их второй рукой. Млада успела заметить, как потеплело лицо гадалки, как в глазах загорелись искры, словно отразилась зажженная перед ней невидимая свеча. Гадалка приосанилась и как-то сразу окуталась флером таинственности. Взглянув на послушницу, тихо велела: – Смелее, задавай вопрос.

– О чем?

– Что тревожит тебя… Чего боишься. Что мучает и заставляет оглядываться по сторонам. – Аделия действовала осторожно, она помнила, как опасливо озиралась Млада у трапезной, как тайком подсматривала за кем-то, не то опасаясь, не то желая встречи.

У Млады распахнулись глаза, губы приоткрылись, выпустив вздох удивления:

– Я не…

– Я видела, как ты оглядывалась, когда убирала посуду, как ты съежилась и замкнулась, когда к тебе подошла Ольга… – И, не дожидаясь ответа, стала раскладывать перед собой карты, размещая веером, рубашками вверх. – Тобой руководит страх. Он подкрадывается под самое сердце, заставляя терять самообладание, поглощая, как плесень поглощает питательную среду, растекается словно гной. И этот страх беспокоит тебя гораздо больше, чем то, что муж не поднял трубку. И у тебя есть причина бояться. – Гадалка перевернула карту, на ней оказалась золотоволосая дама с кубком в руке. – Страх пришел через молодую женщину или девушку… Более того, твоя печаль не из-за него, а из-за того, что муж, с помощью которого ты планировала избавиться от страха, оказался ненадежным защитником. Он подвел тебя…

Аделия сделала театральную паузу. В пальцах замерла карта, уже отделённая от колоды, но еще не перевернутая. Гадалка подняла взгляд на обомлевшую и притихшую послушницу. Наблюдая за ней, словно фокусник за заговоренной коброй, она медленно перевернула карту и положила ее поверх расклада. Черная воительница с мечом в руке.

– Я больше скажу, – прошептала Аделия: – о том, что подвел тебя, ты узнала не сейчас… Раньше… Тебе сказали недавно… Женщина… – Аделия ударила ноготком по открывшейся карте.

Посмотрела на Младу, поймала ее жадный интерес. Вот девушка опустила печи и тихонько выдохнула, следуя за рассказом гадалки, уже почти увлекаясь им. Вот глаза устремились к картам, взгляд заскользил по загадочным рисункам, пытаясь понять знаки, символы, находя в них подтверждение утверждению гадалки. Слово за словом, девушка полностью переходила под власть карт, руководствуясь только шепотом Аделии. Рот ее приоткрылся, и вот с губ слетело первое признание:

– Ефросинья… Она сказала мне несколько дней назад, что говорила с мужем, что я еще не готова и что еще не очистилась от греха…

– Ты что-то говорила о воровстве. Это твой грех?

Девушка кивнула:

– Меня обвинили в воровстве. Я утащила заколку у сестры мужа, не потому, что она мне нужна была… – Млада говорила с трудом. Не так давно она уже рассказывала свою историю новой послушнице, Агате. Тогда ее жизнь казалась казусом, а случившееся – несуразным и забавным приключением. – Ведь я цыганка… Я была в его семье как белая ворона, на меня смотрели как на зверушку. И прятали вещи по комодам, боясь, что я их украду.

– И ты украла…

– Нет смысла не делать то, что от тебя ждут, – Млада прикрыла глаза. – На самом деле, я просто хотела отомстить. За унижение, за эти гадкие подозрения.

– Но ты хочешь отсюда бежать не поэтому, ты чего-то ты боишься… – в подтверждение своей догадки Аделия указала на пугающе опасную карту с изображением голодного демона.

Млада покачала головой:

– Я так и не смогла привыкнуть. Кто-то приходит, кто-то уходит… У кого-то странные, если не сказать страшные послушания. И я чувствую, что от меня все меньше зависит, я словно тону в этом, вязну в доводах Ефросиньи, вроде правильных, не поспорить, но жить по ним невозможно… Вместо того, чтобы помогать, они связывают так плотно, что невозможно дышать.

– Почему не уйдешь?

Девушка пожала плечами, вздохнула:

– Мне правда некуда. Я все мужу отдала, когда он свой бизнес затевал. Он обещал вернуть… – Девушка отвела взгляд, проговорила тихо: – Да, понимаю, дура доверчивая и влюбленная, никто ничего мне возвращать не будет… Он поэтому меня и не забирает, чтобы я здесь окончательно с ума свихнулась, ждет, чтобы упечь в психушку…

Аделия положила карту поверх остальных – это оказалась королева с кубком в руке:

– У тебя есть основания так думать?

Млада посмотрела Аделии в глаза:

– Ты просто не видела, что тут происходит… Вода и каша, от которой желудок сводит на второй час после приема пищи. Тяжелая и, главное, бесполезная работа… Стирка в холодной реке, когда есть прачечная, постоянная уборка в домиках, готовка по старинным традициям в печи, в нашем жилье никакого электричества, никакой связи… Все понимают бесполезность, но молчат. Потому что не хотят послушание за леность получить, а кто-то и сам прячется за такой работой, лишь бы не думать, не решать ничего в своей жизни. Эти самые страшные, тенью по поселку ходят, приглядывают, доносят… А молитвы? От них же свихнуться можно! Запрут в молельне, в духоте, в темноте, после работы, когда с ног и так валишься. Ефросинья нашептывает, нет-нет да кто-нибудь падает, вроде как в транс входит. У кого-то припадки случаются… Увидишь такое, жить не захочешь… Вот новенькая, у нас недавно, сама едва умом не двинулась, увидев такое в первый же вечер. Я тоже когда-то удивлялась. Помогать бросалась, пока не поняла, что отсюда одна дорога – на кладбище, и чем скорее ее освоишь, тем лучше.

Аделия нахмурилась:

– Господи, что ты такое говоришь?! Не средневековье же, можно собраться и уйти. Кто запретит? Ефросинья? – она ждала, что Млада ответит утвердительно, тогда это могло бы помочь Громову, именно в этом направлении он больше всего ее и готовил – узнать, не удерживают ли послушниц силой.

Млада покачала головой:

– Кто-то пытался уйти. Не доходил и до развилки. Таню Богорадову, говорят, до сих пор ищут. Следователи вот приезжали, спрашивали о ней… Марго все надеялась, что удастся освободиться, не отпускали ее. Ефросинья говорила, мол, уйдешь, прогневишь бога, дочка твоя и помрет, век будешь себя винить и мучиться… У Марго дочка болела.

Она замолчала.

У Аделии округлились глаза:

– Это ведь чистой воды манипуляция!

Млада снова кивнула:

– Марго часовню подожгла, надеялась шум поднять… С той ночи Марго никто и не видел, так на дальней заимке и сгинула. – Аделия обратила внимание на снова мелькнувшее место – дальняя заимка, но останавливать Младу вопросами не стала, девушка продолжала потускневшим голосом: – А теперь и Агата пропала. И так многие. Был человек, смотришь – и нет уже. Ее место занимает какая-то другая послушница.

– То есть ты уверена, что всех, кто хочет отсюда выбраться без разрешения матушки Ефросиньи, убивают?

Млада посмотрела серьезно:

– Я такого не говорила… Я не знаю ничего. Но иногда есть вещи и пострашнее…

– И это «пострашнее» случилось с молодой девушкой, твоей знакомой, совсем недавно? Верно? Поэтому ты так напугана?

Млада замолчала. Уставилась на Аделию испуганно, сглотнула с трудом, покрасневшие от работы в холодной воде пальцы судорожно скрутили подол юбки.

– Именно ее судьба заставила тебя паниковать… – Аделия подтолкнула к девушке открывшуюся последней карту, ту самую королеву с кубком. – Кто она?

– Я не знаю ее настоящего имени… Здесь ни у кого нет своего имени… Почти ни у кого. Иногда мне кажется, что это часть головоломки – почему у кого-то старое имя остается, а кому-то новое присваивают… И, конечно, так матушка запутывает для того, чтобы быстрее оторвать человека от реальности.

Аделия кивнула – это вполне могло быть правдой. Но сейчас не это главное.

– Как звали здесь ту девушку?

– Агата… Она пропала после разговора с Ефросиньей. Я видела, как она вошла в домик настоятельницы, но не вышла оттуда. По крайней мере, я не видела. Но она пропала из поселка.

– Как давно?

– Третий день как…

Аделия пошла ва-банк, достала из сумки второй сотовый. Нашла фотографии с новогоднего вечера, на которых была Карина, показала Младе:

– Эта?

У девушки глаза вылезли из орбит, тело словно окоченело в одно мгновение:

– Откуда ты… – Она перевела взгляд на Аделию: – ты ведь из-за нее приехала? Ты не гадалка…

Аделия вскинула руку:

– Я гадалка. Я тебе страничку показывала. А легенду с ООО «Талисман» ты мне сама подкинула, если помнишь. Я планировала играть дурочку, которая сюда за целебным отдыхом приехала, пришлось на ходу менять легенду… Скажи, эта девушка, из-за которой ты волнуешься – это она?

Млада кивнула.

– И ты знаешь, что она зашла в домик Ефросиньи и не вышла из него?

– По крайней мере, я не видела, как она выходила.

– Она могла куда-то уехать? Вот на эту самую дальнюю заимку?

Млада покачала головой:

– Есть две заимки – ближняя и дальняя. На ближней заготовки зерна, грибов, дров. Там тяжелая работа, и главное – страшно в лесу, от того туда все боятся ездить.

– А дальняя?

– На дальней никто не бывал… Вернее, с нее никто не возвращался, ну или почти никто. Вот, Клавдия там послушание проходила, вернулась сама не своя.

– А где она находится, дальняя заимка? Примерно?

– Я не знаю…

Аделия задумчиво гладила пальцы, смотрела прямо перед собой.

– Ефросинья, она же современная женщина, не выглядит фанатичкой полоумной. – Младе отчетливо показалось, что гостья говорит это не ей, а куда-то в пустоту. – У нее должны ведь быть какие-то записи.

– Д-да. Я не раз видела на ее столе тетради. Она в них записывает всех, кто приехал, когда приехал… – сказала Млада. Аделия тоже помнила такую тетрадь на столе настоятельницы. – Что-то вроде дневника. Марго рассказывала, она приносила ей белье после глажки и краем глаза увидела, пока Ефросинья делала в этой тетрадке запись. Собственно, из-за этого Марго и бежать собралась…

– Нам бы эти записи найти, – Аделия почувствовала, как забилось сердце: наверняка Громов, когда был здесь с обысками, не нашел никаких записей, потому что Ефросинья их наверняка успела спрятать.

Послушница пожала плечами:

– Так-то сейчас ее в поселке нет, вроде как по делам уехала, может, в Смоленск, может, еще куда…

– Предлагаешь забраться?

Млада снова пожала плечами, замялась:

– Ну, можно попробовать… – посмотрела недоверчиво. – Если ее точно нет в поселке. Иначе не пойду. Боюсь я…

– Пойдем, проверим… – Аделия торопливо принялась переодеваться. – Если матушка Ефросинья застукает нас, скажу, что пришла поговорить с ней, она днем, помнится, звала.

А про себя подумала: «Надо ее отсюда увести», – поторопилась одеться и вместе с Младой вышла из домика.

Когда за девушками закрылась дверь, из-под кровати выбрался Макс. Взял с кровати сотовый, нашел последний набранный номер, переслал Павлу: «Надо проверить, что за чел». Подумав, дописал: «Карины, скорее всего, нет в поселке: свидетельница видела, как та зашла в дом Ефросиньи, но не вышла из него. Третий день ее нет в общине».

Он-то точно знал, что Агата и Карина – это одно и тоже лицо. «Аделия здорово придумала проверить записи Ефросиньи», – отметил, одеваясь.

Глава 15

Непрошенный гость

Простенькая «Нива» без номеров осторожно пробиралась по лесной дороге: слева деревья, справа деревья, под колесами с особой, грязевой резиной – малоезжая колея. Петляет, неприметная. В городе уже вовсю хозяйничала весна, сюда еще не заглядывала. Голые стволы, мрачные, без листьев ветви сгущали сумерки. Последние лучи ложились длинными тенями на землю, водитель, разрезая их, включил ближний свет. Сразу стало теплее.

Машину вела женщина.

Темный платок, темная одежда. Свет фар отражался в васильково-ясных глазах.

Ефросинья удобнее перехватила руль, свернула с лесной дороги на небольшую, укрытую от посторонних глаз поляну и припарковалась рядом с черным внедорожником. Неодобрительно отметила застывшую на его капоте грязь, комья глины на брызговиках. Подобрав юбку, перешагнула через лужу, взобралась на пригорок. Отсюда был видны неприметные постройки: пара деревянных домов, сарай. Густые заросли сухого камыша прятали пристань. В загоне копошились куры. Цепной пес, учуяв хозяйку, привстал, вытянул шею, жалобно вздохнул.

Из-за лысых еще кустов доносился дымный запах готовящейся на костре еды. У костра, сгорбившись подремывал мужчина в черном пуховике, распахнутом на груди. Косматая голова опустилась на грудь, из гортани доносился тихий храп.

– Здравия и благоденствия, – проговорила Ефросинья, подходя ближе. Пес бросился к ногам, потерся влажным носом о руку. – Ну-ну, Гру́да, не шуми… Кормил псину-то?

Она похлопала по плечу мужчину у костра, убедившись, что тот проснулся, удовлетворенно хмыкнула и опустилась рядом с ним на бревно.

– Что варишь? – заглянула под крышку котелка. – М-м, плов затеял…

– Чего-то ты зачастила, матушка, – сонно пробормотал мужчина, плотнее кутаясь в куртку – с реки потянуло сыростью. Туман смешивался с дымом от костра, стелился по земле.

Ефросинья кивнула, положила голову на плечо мужчины, вздохнула:

– Устала я, Матвей.

– С чего бы это? – тяжелая рука обняла женщину за плечи, погладила по спине.

– Все одно по одному: хочешь как лучше, а получается как всегда, одна морока и суета.

Мужчина мрачно откашлялся, убрал руку с ее плеча. Длинной палкой пошевелил уголья в костре, те заклокотали, дружно заискрились теплом, прогоняя речной дух. Ефросинья наблюдала за ним с любовью и опаской, как наблюдают за хищным зверем, лениво дремлющим в вольере.

– Девочку нашла для Сергей Сергеича.

– В самом деле?

Ефросинья кивнула.

– Беда только больно строптива да любопытна, как бы не сорвалась рыбка моя.

Матвей смотрел на нее. Оранжевые блики от костра играли в ее глазах, подсвечивали строгий профиль и плотно сжатые губы. «С тебя иконы писать», – много раз повторял Матвей и втихую писал здесь, в глуши.

– Не сорвется, если как в прошлый раз не перегнешь палку, – проговорил он и отвел взгляд, снова уставившись в красно-черные уголья.

– Я по-другому зайду, – уверенно кивнула Ефросинья. – Сделает, как я скажу.

Матвей помолчал. От котелка тянуло густым чесночно-мясным ароматом, обещая вкусный ужин. Но мысли Матвея были не здесь

– Хорошо, если так.

Ефросинья похлопала его по колену, порывисто поднялась и направилась к стоянке. Груда встрепенулась, засеменила следом. Мужчина с удивлением воскликнул вслед:

– Зачем пришла-то?

– Готовым будь. Катер заправь, машину проверь. Как только сигнал получишь, сразу ко мне приезжай.

– Сергей Сергеичу передать твои слова?

Ефросинья зыркнула на него, будто по щекам дала:

– Рано еще!

* * *

Павел Громов как раз стянул туфли, достал из ящика в шкафу «дежурные» подушку и плед, бросил на диван, когда позвонил Макс.

– Паш, тебе работка на ночь… Надо проверить послушниц Ефросиньи на предмет участия в криминальных группах и совершения правонарушений. Посмотри по базе в том числе административку… И по соседям пошурши.

Громов как стоял, у дивана, так и замер. Сел, озадаченно посмотрел на свое отражение в ночном окне.

– Ты нарыл или тебе просто покоя не дает мысль, что я спать собрался?

– Будет ясно, если что-то нароешь.

И отключился.

– Вот гад…

Громов с тоской посмотрел на подушку, надел туфли.

Включил компьютер, сладко зевнул, загружая базу по уголовным и непогашенным административным делам. Достал из сейфа папку с материалами по Макошиному скиту, где сверху лежал еще не подшитый к материалам дела список фигурантов – потерпевшие, их родственники, жертвы. Пробежав глазами список, нашел в компьютере файл с этим же списком. В окошке долго вбивал фамилии и имена-отчества.

– Ох, Александров, молись, чтобы это что-то дало, – еще раз громко зевнул, мотнул головой, прогоняя сон. – Кофе. Мне нужен литр кофе.

Не вставая, протянул руку и нащупал кнопку активации кофемашины. Аппарат многообещающе загудел. На поплывший из-под двери аромат заглянул Леха Смирнов из соседнего кабинета:

– О, кофейком потянуло… Чего домой не идешь?

Павел обрадовался:

– Леха, друг! Ты-то мне и нужен!

Леха насторожился, сделал полшага назад, в темноту коридора. Но Громова уже было не остановить. Отделив две последние страницы списка фигурантов, он уже протянул их коллеге:

– На, вот этих пробей по всем базам… А я тебе кофейку… Настоящего… Ароматного…

– Со сливками? – Леха обреченно шагнув за распечаткой. Пробежал ее взглядом. – И к когда тебе надо это все сделать?

– К «сейчас», – Громов просиял. Заметив возмущение в глазах товарища, признался: – Лех, ну, помоги, дружище. Я в одиночку это лопатить всю ночь буду.

Леха вздохнул. Сегодня он поможет Громову, завтра Громов поможет ему, неписанное правило следователя.

– Ла-адно… Но ты мне должен еще бу́тер за срочность.

Он забрал распечатки, чашку кофе и ушел в свой кабинет. Громов сделал выборку, загрузил проверку. Налил себе кофе и отошел к окну.

Сотовый зазвонил неожиданно громко, Павел едва не пролил кофе на рубашку.

На экране значился незнакомый номер, Павел нахмурился, вспоминая, кому он мог его оставить. Это был «бытовой» аппарат, с обычной симкой, купленной в супермаркете.

Вздохнув, решительно принял вызов:

– Слушаю.

– Павел? Это Рафаэль, муж Карины. Вы мне сказали, что я могу позвонить, узнать, как дела, есть ли новости.

Павел кивнул, сделал большой глоток кофе.

– Верно. Новостей пока нет.

– К-как нет? Совсем? А Аделия уже там?

Мигнул принятым сообщением второй аппарат, по которому Павел связывался с Максом.

«Надо проверить, что за чел».

И следом – номер.

У Громова похолодело под сердцем.

В трубке торопливо говорил мужской голос, Громов не сразу сообразил, кому он принадлежит. «А, Рафаэль, муж Карины».

– Вы ничего от меня не скрываете? – взволнованно говорил парень. – Если что, можете рассчитывать на меня, я в любой момент на связи, и…

– Да, я понял, если будут новости, я вам обязательно сообщу, – отозвался Громов резче, чем хотел, и нажал «отбой».

Рафаэль растерянно захлебнулся следующим вопросом, который Громов уже не слышал.

«Откуда у Макса этот номер?», – Павел снова отправился к задремавшему было монитору.

Макс прислал еще одно сообщение: «Карины, скорее всего, нет в поселке: свидетельница видела, как та зашла в дом Ефросиньи, но не вышла из него. Третий день ее нет в общине».

Громов озадаченно уставился в монитор. Выгрузил полученную таблицу. Но из головы не шел присланный Максом номер телефона.

Подумав, он набрал этот номер.

* * *

Рафаэль с недоумением смотрел на потемневший экран сотового.

И отчетливо понял – там что-то происходит.

Набрал снова Макса, еще раз – Аделию. Оба номера – вне зоны доступа.

Прошелся по комнате, от стены до стены, словно зверь в запертой клетке.

На мониторе горело распахнутое сообщение – письмо от арт-директора журнала «Фотограф»: «Дорогой Рафаэль. Я очарован созданным вами образом. Признаюсь, мы рассчитывали получить что-то другое, но увидев эту девушку на пожарище, перебирающую бессмысленные головешки разрушенного храма… Черт, Рафаэль, это до слез: у каждого из нас если не разрушился, то пошатнулся свой храм, чем бы он ни был. И этот образ – в самое сердце. Я еще не успел обсудить все нюансы с коллегами, но уверен, что они поддержат меня. Вам пришлют официальное письмо с приглашением. Буду рад встретиться с вами лично во время FineArt Rapsody. Сердечно ваш, Франц Бернинг».

Рафаэль представил, как бы он, натянув на голову майку, сейчас бегал по квартире и орал, что это победа, как бы целовал Карину и таскал ее на руках. Как бы он хотел разделить с ней эту победу!

Вместо этого он сидел в пустой квартире, окруженный напряженной тишиной, словно в коконе. Под сердцем роилась тоска.

Он методично раскачивал телефон в руке, смотрел прямо перед собой.

«Это твоя женщина. Твоя жена, – сказал сам себе. – Но вместо того, чтобы что-то делать, ты сидишь здесь».

«Ты позвал Макса, Аделию, ты просто спрятался за их решением помочь, – мысли хлестали по щекам. – Это ведь так удобно – переложить ответственность на кого-то, а самому продолжать заниматься своими делами, жить, строить карьеру».

Телефон жег руку, в висках пульсировала кровь, которая будто стала гуще – он чувствовал, как она болезненно текла по венам, как судорожно сжималось сердце.

«А что ты можешь?» – спрашивал сам у себя Рафаэль.

И сам себе отвечал: «Все!»

Рафаэль смотрел на пульсирующую в углу монитора иконку принятого сообщения – он знал, что это – официальное приглашение от журнала и уведомление об участии в FineArt Rapsody.

Свернув все окна, Рафаэль перевел компьютер в режим сна.

Окинул взглядом комнату: разбросанные по полу подушки, отпечатки кружков на матовой поверхности журнального столика, скомканные обрывки испорченных листов у переполненной мусорной корзины.

Этот дом – не дом без нее, без Карины.

Быстрым шагом Раф прошел в кухню, достал из шкафа большой пакет для мусора, решительно собрал в него коробки из-под пиццы, упаковки от суши и использованные чайные пакетики – все следы своей холостяцкой жизни. Придирчиво оглядел кухню, вытер пыль с подоконника, поправил занавески.

«Я верну тебя домой», – эта мысль расцветала вместе с огнями за окном, заполняла его вместе первыми лучами восходящего солнца, когда Рафаэль, завершив уборку и собрав последний мусор, завязал черный полиэтиленовый пакет, взял ключи и вышел из дома.

Ему нужно поговорить с Кариной. Спокойно.

Сказать ей, что она ему нужна. Несмотря ни на что.

* * *

Автомобиль, привыкший к благородному асфальтовому покрытию, забуксовал на съезде на грунтовку, ведшую к главным воротам поселения. Рафаэль вышел из салона, обошел машину, прикидывая, сколько времени он провозится с ней, посмотрел на проступившую за черным лесом багряную полоску солнца, тонкую пока, несмелую. Посмотрел на часы – около пяти часов утра, если у него и есть шанс застать Карину, то надо торопиться. Закрыв машину, пешком направился к скиту.

Поднявшись на пригорок, обратил внимание, что над одной из центральных изб клубится дым, и прибавил скорость. Идти приходилось по обочине, по склизким от влажной глины камням. Иногда – перепрыгивая жирные лужи, подкрашенные розово-оранжевыми бликами. Кроссовки проваливались в грязь, вязли. Чертыхаясь, Рафаэль выбрался на поляну перед воротами скита. Справа – пролесок с мостком через наполненную талыми водами речушку. От нее тянулся серый промозглый туман. Рафаэль плотнее натянул шапку, постучал в калитку. Тишина.

Постучал настойчивее – может, не слышат.

– Что надо? – раздался сонный и неприветливый голос, даже не от калитки, а откуда-то издалека.

Рафаэль сделал шаг назад, запрокинув голову заорал:

– Откройте! Мне нужно к настоятельнице…

– Проваливай… Нет ее.

Он слышал, что за воротами кто-то ходит. Стучал снова и снова.

– Собак спущу, – отозвался снова тот же неприветливый голос уже от самых воро. – Проваливай!.. Не будет матушки сегодня!

Рафаэль стоял, уперев руки в бока. Над горизонтом показался верхний край солнечного диска – утренние сумерки отступили, тревожно собравшись чернотой на дне канавы, под тощими, не тронутыми весной кустами.

– Черт с вами, – пробормотал.

Раф посмотрел по сторонам, примеряясь, как можно обойти скит и найти другие выходы. Расстегнул куртку, чтобы было удобнее двигаться, стянул с головы шапку и сунул ее в карман, под «молнию».

Забор подходил к самому краю склона, фактически упирался в стоянку для машин. Осторожно, чтобы не сорваться, Раф прошел по краю обрыва, обогнул угол забора. Удерживаясь правой рукой за выступ, перешагнул сток. Здесь оказалось чуть больше места и более пологий спуск в лесополосу.

Рафаэль прошел вперед.

Он рассчитывал найти домики для гостей, чтобы среди них найти домик Аделии – Макс упоминал, что они находятся за ограждением. Возможно, за вчерашний день, она уже успела переговорить с Кариной. Внутренний голос неуверенно отметил, что он будет выглядеть навязчиво, но тут же безапелляционно парировал, что он вправе знать, что происходит. Если бы вовремя брали трубку или перезвонили, то не приехал бы.

– А то все занятые такие, такие крутые, – пробормотал Раф.

Где-то рядом, впереди, послышался шум и приглушенные голоса. А вслед за этим – негромкий скрип калитки.

Рафаэль замер, прислушиваясь. Сделав пару шагов по направлению голосов, выглянул из-за угла – успел заметить несколько человек: двух мужчин и женщину. Мужчины тащили длинный неудобный тюк, женщина придерживала калитку, светила фонариком на дорогу. Казалось, они торопятся.

– Осторожно вы, не упадите, – услышал Рафаэль грубоватый голос женщины.

– Эй! – поскользнувшись на сырой глине, Рафаэль сорвался вниз, в неглубокий, напитанный талыми водами ров. – Черт…

Голоса стремительно удалялись, доносились уже откуда-то из пролеска.

Руки и живот Рафаэля оказались в грязи, ноги по колено промокли. Молодой человек вытер ладони о штаны, огляделся по сторонам – надо выбираться.

Поставив ногу ребром кроссовка, уперся им в выпирающие камни, зацепился руками за тонкие корни спиленных по периметру скита деревьев. Рывком выдернул собственное тело из грязи и подобравшись к ограждению, шумно выдохнул.

– Вот зараза, – Раф оглядел испорченные кроссовки и промокшие брючины. Неизвестные, конечно, уже ушли далеко – он заметил, как мелькнул за деревьями желтый луч их фонарика, почти не рассеивая утренние сумерки.

Рафаэль поторопился к калитке, из которой выходили люди.

От воды в этом месте тянуло гнилью – на поверхности поблескивал скопившийся мусор: ветки, подгнившие прошлогодние листья, какие-то пакеты и фрагменты упаковок. Плотным одеялом укрывали они смоляную поверхность, упираясь в более узкое горлышко канализационной трубы. По насыпи, от стен скита, в лесополосу тянулась дорожка еще свежих следов, оставленных на плохо просохшей за ночь глине.

Рафаэль засомневался – постучать в калитку или пойти за неизвестными. Послышался звук закрывающейся двери багажника, шум двигателя и шелест шин.

«Опоздал», – с досадой подумал Раф, повернулся к калитке, вернее, к тому месту, где она должна была быть. Калитки не было. Дотронулся пальцами до ограды – чуть выше своего роста обнаружил стык и по правую сторону – небольшие, плотно вогнанные в дерево петли. Выглядело все так, будто проход специально сделали максимально неприметным.

Солнце поднялось еще выше. Косые оранжевые лучи скользили по макушкам кустов, поблескивали на смолистой поверхности рва. В прошлогодней траве, у ног Рафаэля, что-то сверкнуло, привлекая его внимание.

Молодой человек наклонился, поднял из пыли женский браслет. Плетеная кожа, тонкий шнурок с подвеской в форме гитары. Словно во сне, Рафаэль перевернул подвеску. Взгляд задержался на выдавленных словах: «Стремись к мечте».

Мысли стихли. Исчезли запахи. Звуки провалились, будто Рафаэль в одно мгновение оказался на дне озера.

Только холод по спине.

Это браслет Карины.

Он сам ей подарил перед Новым годом.

Темная кожа еще хранила ее тепло, материал источал тонкий запах духов, которыми Карина обычно пользовалась.

Теплый. Браслет был теплый. Подвеска – тоже еще теплая…

Слова пульсировали в висках, вбиваясь, будто отбойным молотком в сознание.

И тут же полыхнуло – это она, Карина – тот бесформенный тюк, что волокли неизвестные мужчины.

Сжав браслет в кулаке, Рафаэль бросился через ров, к пролеску.

– Стой! – закричал.

Он слышал, как машина тронулась с места, свет фар полоснул по глазам, ослепив на мгновение.

Рафаэль влетел в кусты, повалился на землю, кубарем покатился по грязи.

– Стойте! Карина!

Автомобиль развернулся на парковке – Рафаэль видел удаляющийся красный свет задних габаритных огней. Быстро поднялся, побежал следом. На ходу выхватил сотовый:

– Макс, я нашел Карину, ее куда-то увозят. Машина… Черт, далеко и темно, не вижу марку. Внедорожник. Темный. Кажется, черный или вроде того. Я бегу за ней, надеюсь перехватить… С северной стороны скита есть тайная калитка и проход через насыпь, там парковка. Иду по следам внедорожника. Слышишь?

Связи не было. Он отправил сообщение, рассчитывая, что Макс получит его сразу, как только будет связь.

Автомобиль двигался неторопливо, переваливаясь через корни, пересекая вязкие лужи. Шелест разносился далеко по округе, брызги оседали на голых ветках.

Не зная местности, в едва пробивающих темноту сизых сумерках, Рафаэль бежал, следуя за красными огоньками габаритных огней, запоминая местность.

– Только бы не упустить…

Бежал, пока огни не растворились за очередным поворотом.

* * *

Очнулась, будто вынырнула со дна ледяного озера. В комнате было темно и тихо. Рядом, широко раскинув руки, спал мужчина. Она знала его, но не помнила имени – она теперь плохо запоминала имена. Иногда ей даже казалось, что она и свое имя не помнит. В какой-то другой жизни, где была семья, любимый. Ее звали… Нет…

Взгляд упал на отражение в зеркале – она с трудом в нем узнала себя. Всклокоченные волосы, окрашенные дешевой краской в блонд, синяки под глазами, потрескавшиеся, припухшие после ночи с мужчиной губы. На внутренних сгибах локтей – зеленые синяки. Доза еще действовала. То короткое мгновение, когда боль ломки еще не накрыла, но голова просветлела, вызывая в памяти болезненное, давно упущенное. Которое уже не вернешь.

Та ночь в лесу, уставшая от работы спина. Чьи-то липкие руки на талии. Запах костра и настойчивые ласки, горячий шепот и угрозы.

– Тихо, не ори… Не то пожалеешь.

«Надо было орать» – подумала. И царапаться, и бежать – в лес, темноту.

И тогда, в поле, отбиваться лучше. Врезать тому водиле с ноги и бежать…

Мужчина перевернулся на правый бок, шумно всхрапнул.

Девушка посмотрела на часы: сейчас постучат в дверь, разбудят его.

Он в общем-то неплохой, лучше многих. Не бил никогда.

Вчера принес шоколадку – крохотную, уместившуюся на девичьей ладони. Как привет из другого мира.

А ведь она думала, что уже умерла, что уже ничего не чувствует, а детская сладость так разбередила ей раны.

Коричневая обертка все еще лежала на прикроватной тумбочке. Ей такие покупал отец…

«Отец!» – она едва не прокричала в голос.

Закусила костяшки пальцев, огляделась по сторонам.

Этот человек, который принес шоколадку, он, кажется был в деловом костюме… У него должен быть телефон, если он его не оставил у охраны или в общей комнате.

Соскользнув с кровати, девушка добралась до скомканной на полу одежды, дрожащими пальцами прощупала – руки почти сразу почувствовали твердый прямоугольник сотового.

Девушка вытащила телефон из кармана, провела подушечкой по гладкой поверхности – телефон отозвался тихим звуковым сигналом и ярко-оранжевой заставкой.

Не заблокирован!

Не поднимаясь с колен, на четвереньках, она проползла в ванную, притворила за собой дверь, повернула золотистый рычажок задвижки. Забралась внутрь душевой кабины.

Руки дрожали.

Глубокий выдох, вдох.

8…926…517…

Цифры всплывали из памяти, прямиком из детства, когда отец заставлял учить наизусть его номер. С тех пор он его не менял. Она надеялась, что не поменял и сейчас, спустя столько месяцев.

– Алло, – сонный мрачный голос. Такой родной, что перехватило дыхание.

– Папа…

– Таня? Таня! Где ты?! Ты жива!

Слезы брызнули из глаз, по телу пробежала дрожь.

– Папа, забери меня отсюда. Это в лесу, где-то под Выборгом. Это частный дом на охраняемой территории… Я не знаю. Мне постоянно что-то колют, я почти ничего не соображаю… Наверно в скиту знают, меня оттуда привезли. Пап, забери меня. Мне плохо, пап…

– Ах, вот ты где, тварь?

От неожиданности сотовый выпал у нее из рук. Безжалостные руки схватили за волосы, выдернули из кабинки.

– Я не…

Удар по лицу, следом второй – под дых. Падая, девушка ударилась головой о кафельный пол.

И наступила темнота.

Глава 16

Паша Громов

Павел Громов понимал, что действует по методу «пальцем в небо». Его рекомендовал еще Василь Васильевич, его первый «полевой» учитель – оперативник, к которому его приставили во время преддипломной практики. Именно благодаря ему из желторотика-теоретика, каким был Громов после ВУЗа, он превратился в ищейку. Ну, во всяком случае, он себя таковым считал. Василь Васильич был убежден, что «пальцем в небо» – метод непрофессиональный, потому о нем руководству докладывать не обязательно. Но оперативные данные, собранные благодаря ему, начальство очень любит. Они раскрываемость увеличивают.

– Что отличает настоящего сыщика? – спрашивал он Павла, когда тот старательно сшивал документы – толстая пачка пришедших экспертиз никак не давалась, края получались неровными, шило выскальзывало из вспотевших рук, а в центре ладони уже припухла и покраснела кожа – неопытные руки стажера натерли первую мозоль.

Громов по началу пытался отвечать. Он был ученый, по книгам, по монографиям да по комментариям, чем гордился неимоверно.

– Настоящего сыщика отличает знание подноготной человека… – Василь Васильич посмеивался, лукаво поглядывал на него. – Вот ты про ученых мне толкуешь, а я б тебе лучше какой учебник по психологии почитать посоветовал. Там больше пользы, вот как я тебе скажу.

Это только потом, к концу практики Павел сообразил, что Васильича надо больше слушать и меньше перебивать. Сотня знаков, мелких черточек, по которым он безошибочно определял, когда опрашиваемый лжет, и в чем. И куда посмотреть, чтобы понять, как оно было на самом деле. Это в самом деле ни в одном учебнике не прочитаешь.

– Учись, парень, – говаривал Васильич. – Свою голову на чужую шею не поставишь, свои шишки-то набить надо. Вот ты и набивай, пока молодой. Работы не бойся, грязи тоже… Ее в нашем ремесле достаточно.

И Громов не боялся.

Вот сейчас чутье подсказывало ему, что разгадка у него перед глазами, на поверхности. Но не видит он ее, потому что смотрит не под тем углом: как не видно стекло, опущенное в чистую воду. Но стоит изменить освещение, и невидимое становится видимым.

– Становится видимым, – задумчиво повторил он вслух.

Здание Управления спало, все сотрудники разошлись по домам, дежурный притих в служебке. Шелест машин почти стих за окном, только желтые фонари золотили едва тронутые весной ветви деревьев.

Павел думал.

Он исходил из того, что вокруг скита есть некая преступная группа. Да-да, у него не было ничего, кроме косвенной связи нескольких жертв с Ефросиньей. Да-да, ему не была ясна преступная цель, которая может связывать жертвы и скит. То, что обычно лежит на поверхности в таких делах – вымогательство, мошенничество, когда жертвы перечисляли руководителям сект деньги, переписывали на них имущество, – к данному делу не подходило. Не было у Ефросиньи ни одной сомнительной сделки.

– Но на какие-то шиши она скит содержит и налог за землю платит, – пробормотал Павел.

Выходит, имеет доход от какой-то другой деятельности. Какой?

Есть пожертвования, есть аренда домиков для гостей и какой-то доход от экотуризма. Но это существенно меньше, чем, по его расчетам, на самом деле требовало содержание поселка.

В благотворительность Громов уже давно не верил, поэтому в то, что Ефросинья содержит послушниц за свой счет по доброте душевной, не верил так же. Они ей нужны для чего-то.

И это «что-то» краешком оказалось ему доступно.

Лизавета. Она связана с Клавдией. Клавдия – со скитом. И эта ниточка не давала ему покоя.

Еще утром, засветло уходя на службу, он прошел по двору и выписал номера припаркованных автомобилей по ходу движения нападавших до подъезда и после. Список передал операм – пробить владельцев и связаться с ними, чтобы выяснить, у кого были включены регистраторы. Уже к обеду у него на столе лежал список из восьми владельцев, с кем успели связаться. Участковый, спасибо ему, помог изъять у владельцев записи, передал операм все чин по чину.

И сейчас, в ожидании расшифровки полученных кадров, Павел нетерпеливо барабанил по столу: ребята-оперативники просматривали десятки записей, фиксируя те, которые нужны следствию.

Вторая зацепка у него случилась как снег на голову. И он держал ее за руку, словно заботливая мамаша – долгожданного сыночка. Но чтобы ее раскрутить, придется дожидаться утра.

– Ничего, пока с этим поработаем, – пробормотал Павел, и тут звонок внутреннего телефона – резкий, противный сигнал, словно железом по стеклу, – заставил его вздрогнуть.

– Громов у телефона… У себя, конечно. Готово?.. Ну так тащи!

Метод Васильича подсказывал ему, что преступная группа не может быть очень большой – большая группа предполагает большой размах, а это – десятки исчезновений, ворох подозрений и – неизменно – цепочка ошибок. По этим ошибкам преступную группу можно отследить, стоит лишь потянуть за ниточку.

Сложнее всего искать одиночек.

Или вот таких, осторожных, продуманных воротил. Которые контролируют каждый шаг. А чтобы иметь возможность контролировать каждый шаг, группа, как уже говорилось, должна быть небольшой.

Еще момент на уровне предположения: скорее всего основная деятельность распределена по соседним регионам, поэтому так сложно собрать всю цепочку в одно целое – нет единой криминальной картины, но есть куча «висяков» у коллег.

Здесь, в Смоленске, все максимально легально – налоги, благочинный вид.

Но даже самая идеальная схема дает осечку. И в этот раз осечка – это он сам, Павел Громов, оказавшийся в нужном месте, в ненужное Ефросинье время.

Никто не мог предполагать, что он окажется свидетелем нападения на Лизавету.

Он раскладывал на столе принесенные оперативниками еще горячие распечатки движения двух нападавших.

Автобусная остановка.

Проезд. Пешеходный переход.

Вход во двор.

Лизавета. На одном из кадров видно, как нападавший схватил ее за рукав пуховика. Девушка вырвала руку и побежала.

На хронологически следующем снимке – магазин и его, Громова, растерянная физиономия.

Дальше подъезд, потасовка.

Неизвестные рванули в сторону соседнего дома. Он проследил за ними до парковки у гипермаркета.

– А вот вы и попались…

Он набрал дежурного:

– Поднимай службу безопасности торговой сети «Фортуна». У них магазин на Фурманова. Нужны записи внешних камер видеонаблюдения за позавчера. Автомобиль Toyota черного цвета госномер 605АМУ, номера московские. Фото водителя, пассажира, максимально крупно и четко. Заходили перед закрытием в магазин, – он слышал, как шуршат страницы блокнота у дежурного. – Сейчас спущусь к тебе, дам ориентировку.

* * *

Сбросив сообщение Громову, капитан Александров устроился на полу – ждать Аделию. За окном шумел лес – приглушенно вздыхал, скрипел на ветру голыми ветками. Капитан поглядывал на сотовый – что найдет Пашка, хорошо бы сразу перезвонил.

– Надеюсь, спать не пойдет… – Макс сладко зевнул. Положил голову на край кровати, прикрыл глаза: связи все равно не было – она то появлялась, то исчезала полностью.

Активировав в телефоне автоматический поиск сети, задумался. Что будет, если Аделия решит работать с Громовым? Ей наверняка придется переезжать в Смоленск. Готов ли он к этому? Макс не знал ответа. Ну, да, Громов звал его к себе. Но было одно серьезное «но» – Пашка его однокашник, более успешный, более хваткий. Принять приглашение – это что-то вроде как признаться в своей собственной никчемности. Вроде он сам карьеру построить не смог. Вроде как неудачник. Никто не мечтает в детстве, что вырастет и станет неудачником.

– А кто ты есть? – пробормотал Макс.

И не смог ответить на этот вопрос.

Устроившись поудобнее, он скрестил руки на груди и не заметил, как задремал.

Очнулся от холода, поежился, подергал плечами в надежде согреться. За окном разгорался рассвет – черные силуэты деревьев на фоне оранжево-красного неба. Макс потянулся за телефоном, посмотрел на часы: почти пять утра. Аделии все еще не было. Не могла же она, зная, что он ждет ее в домике, остаться ночевать у кого-то в поселке.

«Может, ей удалось встретиться с Кариной? Проболтали всю ночь. Девчонки – мастера на это дело», – подумал Макс. Но тревога шевелилась под сердцем, скручивала внутренности.

Мигающая иконка выдачи сигнала подсказывала, что связь есть, но wi-fi Аделии не отображался.

Тревога поднялась к горлу, перехватила дыхание.

Макс поднялся с пола. Тело затекло, пришлось потрясти ногами, поприседать. Осторожно приоткрыв дверь, вышел на крыльцо – в оврагах собирался предутренний туман, воздух был пропитан сыростью и подгнившей листвой. Макс закрыл за собой дверь, торопливо сбежал с крыльца и, активировав фонарик на сотовом, направился к машине – смотреть датчики на Аделии.

По подмерзшей за ночь земле идти оказалось удобнее и быстрее. Дойдя до машины, притаившейся у дороги, торопливо открыл ее и устроился на водительском сиденье, первым делом оживил экран приемника.

Зеленой мигающей точки не было.

Осознание этого произошло не сразу. Макс перезагрузил программу, переключил монитор в дневной режим и снова вернул в ночной. Покрутил джойстик настройки сигнала.

Паника, притаившаяся в груди в тот момент, когда он открыл машину и взял в руки передатчик, ударила по барабанным перепонкам, ослепила. Макс часто дышал и беспомощно смотрел на темный экран в зеленой сетке координат. По спине, от затылка до лопаток, пронеслась мерзкая паутина иголок.

– Он мог отключиться, – у Макса в голове появилась жалкая попытка успокоить себя.

Он завел двигатель, решительно вырулил на гравийку. На этот раз поехал не по проселочной дороге, а по основной, чтобы подобраться ближе к главному входу. Вернулся на трассу, на съезде к скиту увидел автомобиль Рафаэля.

– А ты здесь что делаешь? – Притормозив, Макс вышел из машины, заглянул в салон. Оглядел машину – передние колеса накрепко увязли в грязи, «городская» малолитражка просто не справилась с такой дорогой. Капитан Александров озадаченно огляделся. Рафаэля по близости не было. Положил руку на пыльный капот – машина почти остыла. – И где тебя искать, дружище?

Прищурившись, посмотрел на темные очертания поселения и высившийся за ним, на холме, силуэт сгоревшей часовни.

Вернулся в машину и выжав педаль газа в пол, поторопился к скиту.

Поселение спало – ни привычной утренней суеты, ни запахов, ни звуков. У калитки капитан Александров обнаружил свежие следы от кроссовок.

– Рафаэль, не ты ли это тут топтался? – Макс осмотрел почву у калитки, задумчиво присел, разглядывая отпечатавшийся рисунок подошвы. Встав в полный рост, подошел к калитке и решительно надавил кнопку звонка. Требовательно постучал для верности.

– Я ж сказала, собак спущу! – раздраженный окрик из-за калитки.

Макс усмехнулся – определенно, он сегодня не первый, кто побеспокоил покой затворниц. «Готов поспорить, что только что тут был Раф».

– Полиция, откройте, – он приготовил удостоверение.

После недолгого замешательства, раздался скрежет металлической задвижки. Приоткрылось окошко, в нем показалось лицо послушницы, кажется, Макс уже видел его прежде. По глазам ударил желтый свет фонарика, женщина придирчиво окинула взглядом фигуру Макса, его припаркованное такси, прищурившись, подслеповато взглянула в открытую перед ней корочку.

– Пять утра. Какие визиты? – пробормотала. И тут же увереннее заявила: – Днем приходите…

Макс начинал злиться, шумно втянул носом воздух и придвинулся к окошку вплотную:

– Женщина, вы не поняли. Когда приходит полиция, она не спрашивает часы для посещений и удобное для визитов время. Открывай и буди настоятельницу вашу.

Женщина насмешливо улыбнулась:

– Ага. Бегу уже… Спотыкаюсь. Когда полиция по делам приходит, у нее постановление есть. А у тебя, красавчик, ничего кроме ксивы твоей нет. Может, фальшивой даже. Но я управление-то твое запомнила, не поленюсь, позвоню, пусть проверят, чего это их менты ксивами размахивают и полномочия свои превышают. – смерив визитера взглядом, женщина мстительно добавила: – Думает, раз божьи люди, так и законов твоих не знают…

И захлопнула окошко перед носом Макса.

Капитан Александров почесал затылок:

– Вот зараза.

И направился налево, по непросохшим еще следам Рафаэля – искать парня.

Он осторожно продвигался вдоль ограды, игнорируя хриплый лай собак и окрики привратницы. Заметил место, на котором Рафаэль поскользнулся и упал в канаву. Следы тянулись дальше.

Макс осторожно продвигался и не переставал удивляться: на месте, в приближении «нос-к-носу» все выглядело еще интереснее, чем в рассказах Громова. Поселок со всех сторон окружал довольно глубокий ров, заполненный талыми водами, ветками и прошлогодней листвой. Узкая тропинка вдоль ограждения выводила к небольшой насыпи, шедшей поперек рва. Насыпь шириной чуть больше метра, без поручней и настила. На глинистых кочках торчали рыжие пучки прошлогодней травы, вяло кивала болезненная ива. По краям – неопрятные палки отжившей свой век полыни. Почва, которую едва подсушил апрельский ветер, схватилась хрупкой пыльной корочкой, словно пудрой.

На ней отпечаталась свежая дорожка следов, тянувшаяся от скита. На бурой грязи отчетливо отпечатался рельефный след спортивной обуви, такой же, как у ворот. С точно таким же рисунком, как у ворот скита. Очевидно, следы самого Рафаэля – он прошел вдоль ограды, потоптался у входа, возможно, пытаясь достучаться до послушниц. Потом, однако, свернул от поселка в лесополосу – дальше, вдоль ограждения, Макса ждала не тронутая ногой человека весенняя целина.

Капитан Александров присел на корточки, достал из кармана сотовый и подсветил фонариком.

След обуви молодого фотографа ложился поверх другой дорожки следов, с четкими краями, тоже, очевидно, свежими. Эти шли прямо по середине дорожки, петляли – вроде бы тянулись к скиту, упирались прямо в забор. Но точно такие же следы вели и от забора в сторону пролеска.

Кто-то недавно приходил в скит и тут же ушел из него. Капитан Александров приложил к одному из них руку и измерил по осевой линии – примерно полторы его ладони. Получается, 44–45 размер ботинок. Очевидно, след был мужским – об этом говорили не только размер обуви, но и ширина шага. При чем, по направлению к скиту шаг был шире, а отпечатки чуть смазанные. Такое могло быть, если человек торопился. А вот обратно он шел медленно, и был нагруженным – отпечаток оказался заметно глубже, глина под подошвами разъезжалась и отпечаток чуть смазывался. Криминалисты, конечно, скажут больше – и рост человека, и вес, и дефекты обуви, и особенности походки. Для Макса сейчас было важно понять, что именно происходило на этом небольшом пятачке в течение последних 3–4 часов.

Он выпрямился, пригляделся. Возможно, в лесополосе была стоянка, используемая обитателями скита. То есть приехавший ночью человек – а след был тоже свежий, не осыпавшийся – мог привезти продукты или воду, например. Странно, что ночью. «Надо проверить», – отметил Макс про себя, возвращаясь к исследованию следов.

Рядом он обнаружил еще один отчетливый след, на этот раз одиночный, но достаточно четкий. Небольшой, возможно, принадлежавший женщине или подростку. Скорее, все-таки, женщине – на отпечатке четко выделялось углубление от небольшого каблука.

Макс вернулся к ограждению, внимательно осмотрел место в заборе, в которое упирались следы. Калитка! И изготовлена так, словно ее прятали от посторонних глаз.

– Угу, а чего это у нас тут? Лаз? – капитан усмехнулся, с удивлением поцокал языком.

Плотно подогнанные друг к ругу доски почти скрывали проход. Никаких звонков или ручки с внешней стороны. Калитка отпиралась изнутри.

Макс огляделся. С противоположной стороны рва обнаружил несколько грязных бревен – их можно было бы подставить к забору и, встав на них, перепрыгнуть через него. Пробраться в поселок скрытно – отличная возможность: можно понаблюдать истинную жизнь послушниц. Но он вряд ли пронесет бревна так, чтобы не повредить следы на насыпи, криминалисты за это голову оторвут. Значит, этот вариант отпадает сам собой. Принцип «не навреди» действует не только у медиков.

На дне канавы Макс заметил корягу. Цепляясь за сухую полынь, спустился вниз, вытянул ее наверх. Коряга оказалась крепкая, с «вилкой» на конце.

Макс закрепил один конец в лунке в земле, второй уперся в ограждение скита. Понимая, что коряга выдержит его один раз, потер ладони. В тот самый момент, когда капитан Александров уже шагнул на корягу, чтобы дотянуться до верха забора и перемахнуть через него, сотовый в кармане разразился серией сигналов принятых сообщений.

Макс чертыхнулся, достал телефон из кармана.

Десяток фото этого самого места, дорожки следов, поляны с разбросанным по краям мусором и негодным скарбом и голосовое сообщение:

– Макс, я нашел Карину, ее куда-то увозят. – Тяжелое дыхание Рафаэля. – Машина… Черт, далеко, не вижу марку. Внедорожник. Темный. Кажется, черный или вроде того. Я бегу за ней, надеюсь перехватить… С северной стороны скита есть тайная калитка и проход через насыпь, там парковка. Иду по следам внедорожника. Слышишь?

Макс посмотрел на время отправки сообщения – двадцать восемь минут назад.

– Да бли-ин…

Если Каринка там, то что с Аделией?

Он развернулся, в один прыжок перебрался через забор, напрямую направился в домик настоятельницы – калитка оказалась прямо за ним. Толкнув дверь, ворвался внутрь, напугав находившуюся внутри женщину.

– Где она?

Послушница выронила веник, ахнула, отшатнулась. Взгляд забегал, метнулся к окну. Макс прикрикнул:

– Орать не вздумай, где Ефросинья?!

– Так нет ее, – послушница развела руками.

Макс заметил беспорядок в избе, перевернутые лавки, сдвинутый к стене стол и сломанный стул, скомканные половицы, распахнутое нутро погреба. Решительно шагнул к женщине, сгреб в кулак полы распахнутой на груди женщины куртки и притянул к себе:

– Я не спрашиваю здесь она или нет, я спрашиваю, где она. Говори!

Женщина перехватила его руку, повисла. В глазах загорелось недоброе:

– Так не отчитывается она перед нами. Кто мы такие, чтобы матушка докладывала, по каким делам отбывает?

– Слушай, ты, верно, не поняла. Отсюда вывезено тело моей сестры. И это видел свидетель. Ефросинью посадят, и тебя вместе с ней как пособницу, поняла?

Женщина испуганно моргнула:

– Да я-то что? Я-то при чем здесь? На заимку, наверняка поехали, некуда больше.

Макс отпустил женщину, кивнул:

– Проводишь меня.

– Так я дороги не знаю, не была там ни разу. Вот Клавдия знает, ее и бери… – Женщина подняла с полу веник, принялась за уборку.

Макс жестом остановил ее:

– Ничего не трогать здесь. Выходи. Покажешь мне эту Клавдию.

Выпроводив женщину в сени, задержался в дверях. И крикнул:

– Ада, ты здесь?

Никто ему не ответил. Макс осторожно обошел комнату, заглянул в подпол. Предчувствие скреблось в груди, но он отгонял от себя панику. Захлестнет – голова работать перестанет, толку тогда от такого сыщика…

На столе Макс заметил прикрытые ворохом бумаг ампулы и использованный шприц. Стянул рукав свитера до костяшек пальцев, уголком ткани, чтобы не смазать возможные отпечатки пальцев на стенках и на брошенных на столе бумагах, аккуратно толкнул ампулу – прочитать название на ней. Мощный транквилизатор. Если такую ампулу ввести щуплой девчонке вроде Карины, можно на сутки вырубить ее.

– Ч-черт…

Решительно вышел их комнаты. Послушница уже торопилась по дорожке к трапезной, испуганно оглянулась на шум открывшейся двери и припустила еще быстрее. Макс нашел взглядом навесной замок, закрыл дом, а ключ положил к себе во внутренний карман куртки.

Сбежав по ступенькам, в несколько прыжков догнал женщину, подхватил под локоть.

– Правильно, надо поторапливаться.

– Помогите! Ольга! – послушница закричала, заупрямилась.

Макс волоком втянул ее в трапезную.

– Кто здесь Клавдия? – окинул взглядом притихших послушниц. Насчитал их двадцать пять. Аделии, Карины и Млады, девушки, приходившей к Аде ночью, среди них не было. Он подтолкнул женщину к сестрам, повторил: – Кто из вас Клавдия?!

Одна из послушниц, слева от пустующего места во главе стола, очевидно, принадлежавшего Ефросинье, встала:

– Ну, я – Клавдия, чего орешь-то?

– Поехали, покажешь мне заимку.

Голубоглазая девчонка, с открытым ртом наблюдавшая за ним, уточнила:

– Дальнюю или ближнюю? На ближнюю и я могу показать…

Клавдия цыкнула на нее:

– Рот закрой!

Макс прищурился, повернулся к девчушке:

– Пожалуй, что на дальнюю. На дальнюю дорогу знаешь?

Голубоглазая, с опаской взглянув на Клавдию и стоявшую напротив нее Ольгу – Макс вспомнил ее по первому визиту в скит, покачала головой:

– Нет, там не была.

– А кто из сестер был? – Он окинул взглядом присутствующих.

Клавдия предостерегающе склонила голову, посмотрела исподлобья. Девчонка пожала плечами:

– А что такого? За остальных не скажу, кто туда уезжает, назад уж не возвращается, наверно, домой оттуда отправляется… А вот Клавдия была – в последние дни сильно возвысилась, от матушки не отходит, вот и на днях с Ефросиньей там были…

– Да что ты треплешь?! – Ольга покраснела от гнева.

Девчонка встрепенулась:

– Да что такого-то? Слышала, как вы шушукались вчера у бани. Про катер да про дорогу неудобную, что спина болит теперь. Ольга сказала еще, что пусть уж лучше спина. Посоветовала тебе сговорчивее быть, чтобы хуже не было.

Макс нахмурился, спросил у девчонки:

– Как зовут тебя?

– Ирина. Садовникова. Здесь Прасковьей зовут.

Макс кивнул. Поманил к себе рукой Клавдию:

– Вы обе с мной пойдете, – девчонку тоже подтолкнул к выходу.

Придерживая Клавдию под локоть, повернул ключ трапезной, заперев оставшихся там сестер. Для верности вставил в ручку черенок стоявшей тут же, в углу, швабры, проверил прочность.

– Выходим!

Девчонка торопилась за ним, смотрела с любопытством.

У калитки Макс остановился, повернулся к ней.

– Ирина, на территории поселка совершено преступление. Поглядывай. Оставайся здесь, у ворот, и следи за порядком. В дом Ефросиньи никто входить не должен, из трапезной никого не выпускай. Сюда уже едет следственная бригада. – При этих словах у девчонки распахнулись глаза. – Откроешь калитку, как приедут, расскажешь, что и как. Поняла?

У девчонки от страха, удивления и любопытства глаза едва не вылезли из орбит, но она с готовностью кивнула.

Клавдия зло глянула на нее, но Макс подтолкнул женщину к выходу, одновременно набирая номер на сотовом. И заговорил:

– Пашка, Аделию вывезли из скита. Рафаэль видел, как Карину погрузили в машину, отправил сообщения, я только что их получил. Возможно, там же Аделия. Я еду за ним… Послушницы говорят про какую-то дальнюю заимку… – Макс перевел дыхание, подсадив Клавдию на пассажирское сиденье, обежал машину, сел за руль. – По моим координатам отправляй бригаду… Я не знаю, что там. Возможно будет нужна помощь… В доме Ефросиньи следы борьбы, на столе вскрытые ампулы с транквилизатором. Я дом запер, чтобы не наследили, сразу с криминалистами его осмотришь…

– Макс, ты куда направляешься? – воскликнул Громов. – Что за дальняя заимка?

– Со мной Клавдия. Она проводит…

* * *

Нельзя остановить собаку, взявшую след зверя.

Нельзя остановить сыщика, почувствовавшего близость развязки.

Павел Громов еще не ложился спать, когда подключенная к расследованию опергруппа «пробила» автомобиль, в котором скрылись двое нападавших на Лизавету. Черная Toyota Surf 2001 года выпуска значилась за Матвеем Александровичем Белоборо́дко 1963 года рождения. Это был в общем-то неприметный человечек, пару раз поймали его коллеги-автодорожники на превышении скорости и за грязные госномера. Парочка непогашенных штрафов за неправильную парковку в Смоленске – выходит, Белобородко здесь часто бывал, хоть прописан в области, в одном из отдаленных районов.

«Надо бы с ним встретиться, – подумал Громов отстраненно, прикидывая, сейчас поехать или чуть позже, когда появятся данные от Аделии. – Не спугнуть бы».

Он встал, достал из верхнего ящика стола сигарету и только собрался пойти покурить, когда на него ворохом посыпалось несколько сообщений и следом – он не успел даже открыть их – звонок от Макса.

– Ты где? – рявкнул Громов в трубку.

– Пашка, Аделию вывезли из скита. – Макс захлебывался словами, явно куда-то бежал. Павел сел на угол стола, вслушиваясь, автоматически потянулся за карандашом и блокнотом. – Рафаэль видел, как Карину погрузили в машину, отправил сообщения, я только что их получил. Возможно там же Аделия. Я еду за ним… Послушницы говорят про какую-то дальнюю заимку… – Макс перевел дыхание. Павел слышал, как захлопнулась дверца автомобиля, завелся двигатель. – По моим координатам отправляй бригаду… Я не знаю, что там. Возможно будет нужна помощь.

– Макс, ты куда едешь? Что за дальняя заимка?

– Со мной Клавдия. Она проводит…

Глава 17

Голос с того света

Млада двигалась бесшумно, словно тень. Темная неприметная одежда и осторожность делали ее практически невидимкой – Аделия пару раз останавливалась – теряла из вида. Тогда девушка окликала ее:

– Ты чего там?

Аделия бормотала:

– Иду, иду, – и двигалась на голос.

Они миновали сонные домики гостей, Млада своим ключом отворила калитку, ведшую на территорию скита.

– А почему скит огражден, даже ров вокруг, а домики гостей – нет? – поинтересовалась Аделия шепотом. – Тут водятся дикие звери?

– Да какие тут звери… – девушка отмахнулась. – Ну, лисицы вроде водятся, мы когда на ближней заимке были, следы видели.

– То есть ограждение от самих гостей?

Млада пожала плечами:

– Выходит, что так…

Остановившись на углу трапезной, огляделась по сторонам – поселок спал. Аделия тайком наблюдала за Младой. Молоденькая на вид, сейчас в свете луны, у нее обострились черты, и она стала сильно походить на цыганку. Кажется, она упоминала о цыганской крови, может шутила. А может и нет. Но удивляло другое – ее профиль сильно напоминал рисунок девушки на любимой колоде Таро. Решительный профиль, женственный наклон туловища, мягко обнимающие льва руки. Карта «Сила» традиционно читалась как решимость и отвага, помноженные на интеллект и разумную осторожность. Это мягкая сила, которая как вода, точит даже камень. Довериться первой встречной, кем Аделия и являлась – большое безрассудство, которое может быть оправдано только безвыходной ситуацией.

И это говорило Аделии об одном – здесь, в скиту, происходит что-то действительно опасное, которое открывается только изнутри. И надо быть предельно осторожной.

С этой мыслью она выдохнула, выпустив изо рта тонкую нить пара.

Они подкрались к домику Ефросиньи. Млада обошла его вокруг, зашла с теневой стороны. Встав на цыпочки, подтянулась и заглянула в окно.

– Ефросинья дома? – Ада прильнула к ее уху.

Девушка не ответила. Бесшумно прошла к крыльцу, осторожно поднялась по краю. Приложила палец к губам. Указала Аде, где ступать.

– Уфф… – выдохнула, когда они, наконец, оказались в сенях и поманила гадалку за собой.

– Ефросиньи точно нет? – Аделия помедлила у двери.

Млада покачала головой:

– Пошли скорее.

Аделия поторопилась за ней.

В комнате было темно, жарко натоплено, в воздухе витал особый запах давно не проветривавшегося помещения. Лунный свет преломлялся в граненом графине с водой, оставленном на подоконнике, и рассыпался ледяными кругами.

– Где бумаги искать? – Аделия оглянулась.

Млада проскользнула мимо нее, огляделась.

Гадалка тем временем сняла тетради с полки, раскрыла на первой странице: слова молитвы или проповеди, сразу не поймешь. Ровный почерк, как у учителя первых классов, если бы не был таким мелким и с острыми, сильно выступающими над строкой элементами в буквах «в», «б», «у», «ф» и «р», из-за которых шрифт напоминал открытую пасть аллигатора. Аделия не была мастером в чтении характера по почерку, но интуитивно угадывала тяжелый, неуступчивый нрав Ефросиньи, ее маниакальную педантичность и желание продвинуться, оказаться в числе лидеров.

Вторая тетрадь – узкая, неформатная, скорее даже блокнот – с какими-то разрозненными записями посередине страниц, номерами телефонов и знаками. На предпоследней из заполненных страниц знакомый телефонный номер – приметные три семерки в середине. Это номер Рафаэля, с которого он набирал ей совсем недавно. Написано другой рукой – не рукой Ефросиньи. Аделия нахмурилась. Достала телефон, сфотографировала страничку. На сработавшую вспышку встрепенулась Млада, присела от испуга:

– Увидят же, чего ты!

Ада поморщилась – в самом деле, так и спалиться не долго. Но надо найти то, что может стать зацепкой для Макса и Громова. Млада осторожно осматривала подоконники, табуреты. Аделия окинула взглядом комнату – меблированную нарочито по-спартански. Грубые стол и лавки, жесткая кровать. Ни шкафа, ни тумбы. Самое «оборудованное», если так можно выразиться, – молельное место: там и коврик, чтобы коленями на нем стоять, и связки свечей, и ладанки. Икона довольно странная, Аделия почти наверняка догадалась, что – новодел, в котором образ и традиционная символика Богоматери перемешалась с языческими знаками.

Девушка обошла вокруг стола, представила, как Ефросинья сидит за ним – лицом к двери, вот и поверхность стола чуть сильнее затерта. Если на виду ничего не значащие бумажки и тетради, то куда бы она могла спрятать то, что нельзя показывать?

При чем, возможно, спрятать быстро, если кто-то постучится.

Ефросинья была правшой – взгляд скользнул вправо, уперся в беленую печь. Аделия подошла к ней, провела рукой по теплой поверхности до угла. Отдернула занавеску. Там, за печью обнаружилось небольшое пространство, в котором уместились грубо сколоченный топчан, заваленный засаленными одеялами. Там же Аделия нашла полочку с личными вещами настоятельницы. В изголовье – сундук с плоской крышкой, на ней – фонарик и небольшая шкатулка. Гадалка аккуратно попробовала приоткрыть – заперто. Заглянула под топчан – ничего, кроме растоптанных тапочек.

– Эй, я нашла кое-что, – позвала Млада из комнаты. Аделия выглянула – девушка держала в одной руке чуть скрученную общую тетрадь в клеенчатой обложке, в другой – английскую булавку. Пробормотала извиняющимся тоном: – Пришлось вспомнить свои цыганские корни.

Она взглядом показала на широкую деревянную ножку стола: в ней темнело узкое, шириной всего в несколько сантиметров, углубление. Как раз такое по формату, что держала в руках Млада.

– Я подумала, что тайник должен быть на расстоянии вытянутой руки, а там ничего, кроме ножки стола нет. Я там кнопочку и нашла, – пояснила девушка. – Надавила и выскочило вот это… Наверно, это то, что мы ищем?

Аделия осмотрела тайник – такой бы точно оперативники Громова не нашли: миниатюрный механизм, мастерски подогнанные детали, действительно, найти такой очень сложно. Потянулась за телефоном. Поймав тревогу во взгляде Млады, успокоила ее:

– Я осторожно.

Включив камеру и прикрывая от окна фотовспышку, сделала короткое видео расположения тайника. Поманила Младу за собой, к топчану за печкой, задернула за ней занавеску и положила тетрадь поверх одеял. Скомандовала:

– Открывай и придерживай страницы, чтобы не закрывались.

– Думаешь, там то, что нам нужно? Что-то компрометирующее?

– Иное бы в такой тайник не прятали бы… Давай. Ефросинья того и гляди вернется.

Один за другим они фотографировали развороты. Аделия молилась только тому, чтобы телефон не разрядился и фото оказались читабельными. От того, что успевали выхватить глаза, замирало сердце и мороз по коже бежал. Колонками даты. Имена. Еще имена, некоторые аббревиатурами. Какие-то значки. Звезды, точки, прочерки…

– Что это может означать? – горячим шепотом спрашивала Млада.

Аделия не ответила – на экран выбросило предупреждение, что заряд батареи всего 15 %. Девушки, не сговариваясь, переглянулись, сделали еще несколько кадров. Сотовый мигнул красным сигналом и отключился, когда они сделали последнее фото. Ада выдохнула с облегчением.

– Успели… Надо убрать, чтобы Ефросинья не заметила. Точно так же, как взяла. Поняла?

Девушка кивнула, проскользнула за занавеску. Ада последовала за ней, убедилась, что все возвращено место – кто его знает, вдруг у Ефросиньи фотографическая память?

Млада вытерла вспотевшие ладони о юбку:

– Пойдем? – в ее глазах серебрился страх и непонимание, ей хотелось скорее оказаться подальше от этого места, и обсудить увиденное с Аделией.

Что-то глухо упало, по половым доскам прошла едва заметная волна. И следом тут же наступила тишина.

– Ты слышала это? – Аделия посмотрела на Младу, опустилась на колени. Постучала костяшками пальцев по полу, медленно перебирая доски и проверяя их на звук. – Вроде бы снизу… Или нет?

Млада опустилась рядом с ней, приложила ухо к полу.

– Плачет кто-то?

За окном прошелестел гравий.

Аделия схватила Младу за руку, потянула за печку.

– Быстро!

Кто бы там ни был, ему никак нельзя было обнаружить девушек в комнате настоятельницы.

Мгновение, пока кто-то неизвестный тихо поднимался на крыльцо, еще одно – пока отворял дом и проходил в комнату. Девушки метнулись за печку, торопливо нырнули под топчан. Млада – ближе к печи, вжавшись в нее, Аделия – с краю, у самого прохода, устроившись на боку и затаив дыхание.

Дверь открылась. Неспешные, усталые шаги по комнате. Звон графина и плеск. Звуки глотания – пришедший выпил воду. Шелест сдвинутых бумаг и скрип передвигаемого стула.

Вошедший сел у стола, судя по всему. Вздохнул.

Аделия почувствовала, как по лопатке невесомо постучала Млада, чуть повернула к ней голову – девушка беззвучно, губами, проговорила: «Ефросинья». Ада кивнула – она уже и так поняла. В самом деле, кто посреди ночи еще может прийти в дом настоятельницы и хозяйничать?

Матушка побарабанила пальцами по столешнице, вздохнула.

Спрятавшиеся под топчаном девушки перестали дышать: Ефросинья прошла в запечный закуток – в узкую щель между досками пола и покрывалом Аделия видела испачканные грязью ботинки женщины. Видела, как та подошла к сундуку, присев на край кровати, с усилием отперла крышку сундука и что-то достала из него. Поставила на пол рядом с собой.

Аделия успела заметить продолговатый серебристый корпус.

Услышала щелчок.

Ефросинья подняла серебристый предмет с пола, сняла ботинки и босиком, бесшумно передвигаясь, вернулась в комнату.

Через какое-то время притаившиеся девушки услышали тихий, размеренный стук, словно по комнате выхаживал кто-то тяжелый и значительный. Но вместе с тем между звуками были значительные интервалы, от чего он казался тоскливым и безрадостным. За чередой таких постукиваний – скрежет, словно когтями по дереву. Складывалось впечатление, что по комнате кто-то передвигается. Зверь? Человек? Девушки переглянулись. Что там происходит, что делала Ефросинья – было не понятно. Но еще невообразимее стало, когда по комнате разнесся тихий, инфернальный стон. Он сопровождался все теми же постукиваниями, скрежетом, вздохами. То замолкал, то усиливался вновь, то приближался, то отдалялся. Но – Аделия была в этом уверена – преимущественно звучал у входа, справа.

Оттуда же она услышала истошный крик:

– Что тебе от меня надо?!

У Аделии округлились глаза – кто-то кричал из подпола. Она даже не знала, что он здесь есть.

В одно мгновение голоса и шорохи прекратились. Ефросинья быстро прошла за занавеску, надела ботинки и вернулась в комнату. Послышался стук отодвигаемого засова и недовольный, сонный голос настоятельницы:

– Что орешь ты тут, полоумная? Спать не даешь…

– Я не могу больше, этот голос, каждую ночь… Скрежет. С меня будто с живой кожу сдирают…

Аделия привстала на локте. Жалко, что из-за печки ничего не видно, но она готова была дать голову на отсечение, что это – голос Карины. Но что происходит?

Настоятельница проговорила мягче:

– Иди сюда. Расскажи мне…

Скрип деревянной лестницы, тяжелые шаги Ефросиньи, несмелый, путающийся шаг еще одного человека. Скрип лавки у печки.

– Ну-ну, – послышался успокаивающий голос Ефросиньи, – пореви. Слезы-то они во благо, слезами душа очищается. Значит, верный путь мы выбрали с тобой, угодный богу и душе твоей. Рассказывай…

– К-каждую ночь я это слышу. Голос детский. Будто зовет меня, плачет. Шаги слышу, холод могильный. Будто винит меня, что она там… Матушка, я с ума схожу?

– Да прям. Это тебе душа твоя путь подсказывает, путь избавления от горя значит, от вины тяжелой, от несправедливости.

– Какой путь? – в голосе Карины – недоумение.

Ефросинья ласково, как ребенку маленькому, проговорила:

– Ребеночка тебе родить надо, вот какой…

– Ребенка?

– Да. Девочку… Ну или мальчика, уж кого бог пошлет.

Карина озадачилась:

– Мы так-то с Рафаэлем не планировали пока детей…

Ефросинья снисходительно усмехнулась:

– А кто ж сказал тебе, что от парня твоего, глупая? Это дело твое и бога, посторонних к таким делам нельзя допускать…

Карина воскликнула:

– Так какой Рафаэль посторонний?.. Ничего не понимаю. А как без Рафаэля? От кого?

Ефросинья хмыкнула:

– Не думай ни о чем, твое дело родить. Потом вернешься к своему благоверному чистой как слезинка, с душой легче пуха.

– Ничего не понимаю. Как вернуться к нему? А если он не захочет принимать чужого ребенка… Нет, это все не просто, это согласовывать надо все-таки, – убежденно проговорила Карина. – Да и я сама не готова к рождению малыша… Мне еще учиться. А это же академический отпуск придется брать.

Аделия слушала ее удивленный голос и легко представляла себе родственницу Макса – как она поправляет прядь волос, как разглаживает юбки и деловито скручивает уголок какой-нибудь тряпицы.

Ефросинья засмеялась:

– Вот чудна́я девка. Неужели я тебе о том говорю. Не для себя роди, а как искупление. Вину искупишь перед невинно убиенным младенцем, она и отпустит тебя.

Аделия едва не подпрыгнула от этих слов. Чтобы не вскрикнуть, закусила костяшку указательного пальца. Карина уточнила после паузы:

– Я не понимаю. Я искупаю свою вину перед девочкой, родив ребенка. При этом, ребенка только рожаю, возвращаюсь к Рафу без него… А ребенка куда? В детский дом, что ли? Это разве богу угодно?

– Глупая, – голос настоятельницы стал строгим. – Дело доброе сделаешь, поможешь младенцу на свет появиться. Людей счастливыми сделаешь, поможешь радость отцовства и материнства познать… Что смотришь, глаза вылупила. Познакомлю тебя с семьей одной. Хорошая, обеспеченная, только бездетная. Вот ты им ребеночка-то и родишь. А как родишь, вернешься к своему Рафаэлю, никто и не узнает.

Аделия повернулась к Младе, прильнула губами к ее виску, прошептала:

– Сиди тихо, будто нет тебя здесь. Как безопасно будет, возвращайся в мой домик, там меня человек доверенный ждет. Обо всем, что слышала, ему расскажешь. И телефон передашь, – она вложила в ледяные пальцы Млады сотовый, а сама выскользнула из-под топчана.

Огляделась.

Продолговатый серебристый предмет оказался стареньким кассетным магнитофоном. Он лежал на топчане, поверх неприглядного вороха одеял и старого тряпья. Аделия приподняла его, посмотрела заднюю стенку, осторожно отщелкнула задвижку. Точно, в магнитофоне батарейки.

Она заглянула в окошко проигрывателя, отмотала чуть назад и включила кнопку PLAY. Добавила громкости. Из динамиков донеслось подвывание, жуткий шепот и утробные звуки, которые они с Младой отчетливо слышали пару минут назад.

– Эти звуки… Вы ведь слышите их? – недоумевающий голос Карины из комнаты.

Аделия еще увеличила громкость: ответ Ефросиньи утонул в жутком скрежете.

– Вы слышите это, да? – Карина продолжала настаивать.

Тогда гадалка увеличила громкость до максимума и с магнитофоном в руках вышла из-за занавески.

– Аделия? – Карина сразу узнала ее, но ошарашенно моргала и переводила взгляд с нее на Ефросинью. – Что ты здесь делаешь? Это шутка какая-то?

– Эти звуки ты слышала все это время?

Девушка кивнула:

– Д-да, кажется… Что происходит?

– Так вот откуда они были, а не от девочки-призрака, умершей в войну…

Ефросинья холодно наблюдала за Аделией, казалось, она даже не была удивлена ее появлению. Только взгляд стал тяжелее, губы сомкнулись в тонкую линию, заострились скулы. Она дышала размеренно, глубоко, продолжая в задумчивости поглаживать Карину по волосам.

– Расскажете ей? – Аделия кивнула на притихшую и озадаченную Карину.

Повисла пауза, во время которой стало слышно дыхание ветра за окном – он ненавязчиво шелестел прошлогодней листвой, поскрипывал ветками, разгоняя в них соки и пробуждая к весне.

– Отчего ж не рассказать? – проговорила Ефросинья медленно. – Можно и рассказать.

Еще не успев договорить последнюю фразу, она сомкнула пальцы в волосах Карины, резко потянула их на себя, чтобы тут же, с оттяжкой, ударить виском о каменную кладку печи.

Карина вскрикнула и тут же обмякла, заваливаясь на бок. По виску из рассеченной от удара брови побежала, пульсируя, струйка крови.

Аделия от неожиданности выронила магнитофон – с глухим стуком тот упал, визг из динамиков захлебнулся треском. Из пластикового нутра вывались и рассыпались по доскам четыре толстые батарейки типа «бочка».

Ефросинья, оттолкнув бесчувственное тело Карины и небрежно сбросив его на пол, встала.

– Зря ты в это дело влезла… Как там тебя? Аделия?

Девушка торопливо огляделась – на расстоянии вытянутой руки не оказалось ничего, кроме карандаша. Ефросинья смотрела с издевкой, исподлобья:

– Что ты потеряла, родимая?

– Я вам не родимая… – девушка ловко обогнула стол, спряталась за ним, надеясь таким образом отгородиться на наступающей на нее настоятельницы. А еще лучше – обогнуть и выскочить из дома. А там…

«А что там? Кричать «помогите»? Так Макс вряд ли услышит».

Надо как-то подать ему сигнал. Датчик, который она, одеваясь, тайком закрепила на груди – с микрофоном и микрочипом, голоса записывает, но на помощь им не позовешь. Она с тоской подумала о выключенном мобильнике. И тут же с надеждой – что Млада выдержит и не ввяжется в перепалку. У нее в руках бесценное доказательство, его надо во что бы то ни стало вручить Максу. «Господи, как страшно!».

Аделия впервые в жизни это чувствовала.

Эта женщина с ледяным взглядом, которая сейчас с явным удовольствием наблюдала, как ее захлестывает паника. Словно опытный садист, наслаждалась страхом своей жертвы, предвкушая то, что уготовлено для нее. Страх и боль – как изысканное кушанье.

Настоятельница двигалась плавно, будто хищница, готовая к прыжку.

На губах играла ледяная усмешка.

Резко шагнула за стол – Аделия почти повелась на этот маневр, едва не выскочила из укрытия, чтобы рвануть к выходу, но вовремя остановилась, вцепилась в край стола.

Ефросинья сделала пару шагов назад, заставив гадалку вернуться в угол, в тесное пространство за своим письменным столом.

– Отпустите меня, полиция разберется, если вы ничего не совершили, вас не накажут…

Ефросинья засмеялась в голос, громко, заливисто, запрокинув голову и оголив кромку крепких зубов:

– Да я вообще не собираюсь, чтобы меня наказывали, слышишь, девочка?

В один прыжок она обогнула стол с другой стороны и подскочила к Аделии. Та перевернула стул, толкнула его под ноги нападавшей. И совершила фатальную ошибку. Девушка поняла это почти сразу. Когда Ефросинья, не позволив стулу упасть, легко подхватила его, будто пушинку, подняла и, взявшись за высокую спинку, с размаху ударила им Аделию, сбив с ног.

Удар пришелся в предплечье, от него у девушки посыпались искры из глаз, по руке растеклась горячим облаком боль. В голове не укладывалось, что вот так, посреди обитаемого поселка, можно убивать человека, держать взаперти, сводя с ума. И творить еще бог весть чего, что отражено в секретной тетради…

Аделия силилась подняться. Голова кружилась. Взгляд задержался на распростертом теле Карины. Бледная, с пульсирующей из раны кровью, она лежала ровно так, как Ефросинья бросила ее. Не то без сознания, не то мертва.

«И это же ждет меня», – подумала под мерный стук шагов передвигающейся по комнате Ефросиньи. Та зашла за занавеску, вынесла ту самую шкатулку, что не смогла открыть Аделия. Сквозь муть и желтоватый полумрак на грани сознания, Ада видела, как настоятельница отперла шкатулку, достала из него что-то, одновременно вытащила из кармана телефон – простой, кнопочный. Набрав номер одной рукой, коротко проговорила:

– Срочно в скит приезжай, – ее прозрачно-ледяной взгляд встретился со взглядом Аделии. – Тут грязь надо подобрать…

Девушка привстала. Плечо отозвалось острой болью, локоть подвернулся, Аделия отчетливо услышала хруст сустава. Возможно, при падении сломала руку.

Ефросинья взяла из шкатулки одноразовый шприц и вытащила ампулу. Ловко сломав ее носик и вскрыв упаковку шприца, наполнила его желтоватой жидкостью из ампулы и шагнула к Аделии. Девушка перевернулась на спину, закрылась руками:

– Нет, что вы делаете?!

Настоятельница жестко перехватила ее руку – ту самую, по которой пришелся основной удар, Аделия взвыла от боли, слезы брызнули из глаз, на мгновение затуманив сознание. Аделия почувствовала укол в плечо. Возникло ощущение, словно ее оставили в пустой бочке необъятного размера. Ни дна, ни потолка. Только плотная темнота, оседающая саваном на веках.

Она перестала ощущать свое тело.

Перестала ощущать боль.

Осталось только сознание. Словно искра.

Страх отступил. Свое будущее Аделия воспринимала теперь как что-то внешнее, чужое, напоминающее фильм, поставленный на паузу. Вот только Карину жаль. И Макса.

Сознание ухватилось за эту мысль, как за спасение.

«Только бы Млада не струсила».

* * *

Ефросинья действовала без спешки. Из своего укрытия Млада слышала, как грохнулось что-то в комнате, после чего шум борьбы внезапно стих. Девушка от страха вжалась еще сильнее в каменную кладку печи, едва не растворившись в ней.

– Срочно в скит приезжай. Тут грязь надо подобрать…

Неторопливые шаги то приближались, то отдалялись. Ефросинья вздыхала, неразборчиво бормотала себе под нос. Млада, сколько ни прислушивалась, не могла разобрать.

Это продолжалось бесконечно долго. Временами Младе казалось, что дом опустел – так тихо становилось в комнате. Но не могла пошевелиться от страха. И всякий раз вздрагивала, когда шум возникал вновь, где-то совсем рядом.

Неожиданно дверь с шелестом распахнулась, послышался мужской голос:

– Чего…

Вошедший не договорил. Пройдя на середину комнаты, витиевато выругался.

– Какая из них та, что для Сергей Сергеича?

– Вот эта, – Млада не знала, на кого указала настоятельница, но от самого разговора у нее похолодело в желудке.

Снова раздался мужской голос:

– Она хоть жива?

– Да что с ней станется… Хватит лясы точить, светает скоро. Девок надо вывезти, эту Сергей Сергеичу передадим…

– Вот такую? С башкой перебитой? – сомнение в голосе мужчины.

– А ему с ней детей не крестить и с лица воду не пить! – Ефросинья прикрикнула на него. Но тут же взяла себя в руки, заговорила в прежнем тоне: – Поторапливайся, Матвей, не вводи во грех.

Мужчина заворчал. Млада услышала, как по комнате что-то проволокли. С ужасом догадалась, что это Карина и Аделия. Впилась зубами в костяшку указательного пальца, чтобы не закричать. Аделия сказала ей, что там, в гостевом домике, ждет помощь. Если выбраться сразу, как только Ефросинья покинет дом, то она успеет добежать до домика и сказать, что происходит – главное, не выскочить раньше времени.

Этот человек, Матвей, и Ефросинья не на руках же понесут два бесчувственных тела? Наверняка у них есть машина. Она знает, где стоянка, они с послушницами и дрова оттуда разгружали, и воду привозили им, и тяжелые мешки с мукой и крупами. Она проведет очень быстро. И успеет спасти и гадалку, и подругу.

– Веревку-то дай, – снова послышался неприветливый мужской голос.

– Так я уколы вон сделала, довезем, не очухаются…

– Очухаются-не очухаются. Неси сюда!

– Так нет у меня… Лента клейкая есть, погоди.

Она поспешила в закуток, Млада ахнула от неожиданности, вжалась в кирпичную кладку – Ефросинья притормозила, прислушалась. Но Матвей поторопил:

– Долго ждать тебя?! Вроде говорила, что света́ет скоро, поторапливаться просила, а сама ходишь, как сонная муха…

Настоятельница вздохнула, направилась к нему. Млада прислушивалась к звукам в комнате, не смея дышать, раз за разом напоминая себе, что гадалка просила ее не высовываться и позвать на помощь. Насторожилась, когда в комнате повисла пауза.

Связывая руки Аделии, Матвей задел пальцем закрепленный на ее теле датчик. Заметив странный предмет под пальцами, выпрямился. Приподняв край водолазки девушки, обнаружил две тонкие пластинки, приклеенные к телу. На одной отчетливо выделялось уплотнение – миниатюрный микрофон.

– Ты кого притащила, дура? – голос Матвея стал жестким.

Ефросинья подошла ближе, заглянула через его плечо, замерла.

– Что это? – спросила.

Матвей посмотрел на нее с издевкой:

– А это у нее спросить надо было прежде, чем наркоту колоть… – он подбоченился, шумно выдохнул. Наклонился, чтобы рассмотреть внимательнее датчики, перевернул Аделию на спину, потом снова на живот. – Вот тут, верней всего микрочип, видишь толстую бляху под ребрами, значит, запись пока на ней… Наследила ты, Елена…

– Я наследила?! – взвилась женщина. – А кто вообще все это придумал?! – она резко замолчала, а потом с ледяным презрением в голосе добавила. – Сволочь ты, Матвей, трусливая…

– Поговори мне еще… – Он снова шумно выдохнул и посмотрел за окно: над лесом уже появилась едва заметная малиновая полоса поднимающегося солнца. – Торопиться надо. Солнце всходит.

Голос Ефросиньи дрогнул:

– Что делать-то, Матвей? Они знакомы… Эта сразу ее узнала, Аделией назвала.

Мужчина снова вернулся к своему занятию, пробормотал:

– Хорошо, что спят девоньки. Время подумать есть, – он деловито перекусил липкую ленту, заклеил девушке рот. – Эту, которая с датчиками, убирать надо. На середину реки и концы в воду. Что со второй делать, пока не знаю.

– Агату Сергей Сергеичу я уже почти подготовила, – Ефросинья засуетилась, принесла из закутка одеяла, кинула на пол. Матвей привычно упаковал девичьи тела, по очереди закрутил в одеяла, закрепил скотчем. Подельницу слушал рассеянно, все больше думая о том, что дальше делать. – Я и сейчас уверена, пойдет она на договор с Сергей Сергеичем. Скажу, что Аделия эта принесла магнитофон и записала голос призрака, что не поняла она просто.

– А разбитый висок как ей объяснишь? – Матвей усмехнулся.

– Упала она, от прозрения души повело голову…

Матвей тихо засмеялся:

– Ну и мастерица ты врать… За то тебя и взял в дело… – Он выпрямился, проверил крепление на одеялах. – Так, потащили их до машины. Давай, я за верх, ты под ноги бери… И тихо, чтоб не разбудить никого!

Они подняли первый сверток:

– Ох, тяжела, – выдохнула Ефросинья и выпустила ноги девушки, те с глухим стуком ударились о пол, заставив притаившуюся Младу вздрогнуть и еще сильнее вцепиться зубами в костяшку указательного пальца. – Не донесем мы…

Матвей вернул ношу на пол, выпрямился:

– Предлагаешь чего?

– Ады́га позвать. Он глухой, по-русски не понимает. Я его печь позвала вчера проверить в кухне … Бужу?

– А вопросы задавать будет?

– Да юродивый он, говорю же! – Ефросинья раздраженно всплеснула руками. – Довезем до развилки и скажу возвращаться в скит. Мои девки как раз проснутся, откроют ему.

Матвей окинул взглядом два тюка, прикинул: надо и дверь закрыть и калитку отпереть и багажник в машине придержать. Лишняя пара крепких и молчаливых рук точно не помешает.

– Буди.

* * *

Когда все стихло, Млада долго не могла пошевелиться, все ждала, что Ефросинья снова вернется. По щекам текли слезы, девушка давилась ими, сглатывала собственный страх. Рука давно затекла, боль иглами входила в ключицу, растекалась по телу. То, что заставило девушку очнуться – это металлический привкус во рту: оказалось, она глубоко прокусила кожу. Сейчас указательный палец посинел и припух, а фалангу огибал прерывистый след от собственных зубов и сочился кровью.

Млада осторожно сплюнула, подождала еще немного и медленно перевернулась на живот. Неслышно выползла из-под топчана, прислушалась – в домике матушки Ефросиньи было тихо. Прижала к груди черный корпус сотового телефона.

Приподняв голову, покосилась на дощатую поверхность – когда они прятались под топчан, на нем лежал ворох старых одеял. Млада еще отметила про себя, почему они так неаккуратно брошены и такие грязные, будто в них картошку перевозили, – это сильно не было в духе настоятельницы.

Снова почувствовала, как под сердцем кольнуло: сейчас на топчане осталось одно небольшое, сложенное вчетверо одеяло.

Не поднимаясь, ползком, передвигаясь на локтях, продвинулась за занавеску и, затаив дыхание, выглянула из-за угла.

Стол Ефросиньи чуть сдвинут в сторону.

Под ним лежит перевернутый стул с деревянной спинкой. Бумаги сдвинуты и перепутаны, на столе – ампулы и использованный одноразовый шприц. Стоявшая рядом с печкой лавка, на которой Ефросинья говорила с Кариной, тоже перевернута и отодвинута от стены. В чистую побелку впитались розовые пятна.

Ни Карины, ни Аделии, ни Ефросиньи с незнакомым мужчиной в комнате не оказалось.

Млада осторожно встала. Разгорающийся рассвет заливал комнату малиново-оранжевым, чертил длинные глубокие тени. Но больше всего пугала тишина. Вязкая, словно живая, она проглатывала звуки, разжигала страх, который и без того искрился в груди. Тишина заглядывала в окно, словно шпионка, забиралась за шиворот.

Закусив губу, Млада раз за разом повторяла себе: «Надо торопиться. Я еще могу успеть. Домик. Там ждут. Там помощь».

Превозмогая панику, она сделала шаг вперед, к двери. За ним еще один, и еще…

Когда добралась до выхода, сердце колотилось с такой силой, что казалось выпрыгнет из гортани. Млада перевела дыхание и выскользнула на улицу. Огляделась: со стороны стоянки не слышалось и шороха. «Неужели опоздала?».

Девушка бросилась к боковой калитке, через которую они с гадалкой зашли на территорию поселка. Руки дрожали, защелка выскальзывала из холодных от пота пальцев. Сотовый Аделии нагрелся в руке, чтобы не выронить, Млада спрятала его в карман.

Пробежав по тропинке до домика Аделии, она ворвалась в него без стука:

– Помогите! – закричала в пустоту.

Растерянно оглядела разобранную постель, брошенный поверх покрывала халатик, распахнутую сумку. В домике никого не было. Девушка позвала громче:

– Эй, есть здесь кто?

«Ушел, не дождавшись», – единственное, что приходило сейчас в голову.

Пересекла комнату, раскрыла дверцы шкафа, заглянула внутрь. Приподняла с пола и передвинула сумку, словно кто-то мог прятаться под ней. Посмотрела под кроватью. Никого не было.

«Что же делать?» – Млада стаяла посреди гостевого домика и неуверенно оглядывалась по сторонам.

Растерянно вышла на крыльцо и побрела назад, в поселок. Из-за леса уже выглянула огненно-рыжая головка солнца, окрасив крыши в нежно-розовый и выбросив, словно покрывало, невесомые крупицы холодной росы.

Тонкая взвесь покрыла лицо и ладони, мгновенно кристаллизуясь и превращаясь в иней, ноздри щекотал дерзкий запах первых палов на полях.

«Нужно звать на помощь», – повторяла себе. Но кого? КАК?

Решение пришло внезапно.

Проскользнув в ближайший дом, Млада забрала спички со стола и собрав в охапку ветошь из предбанника – половые тряпки, веники, сложенные в стопку накрахмаленные полотенца. Даже чье-то пальто. Стянув все это в узелок, выбежала на крыльцо.

Теперь нужно действовать быстро.

Пока не спохватились.

Пока не передумала.

Млада выскочила за ограждение скита, притворила за собой калитку. Вытянула из оврага грязную корягу, подперла ею дверь снаружи, для верности.

Вытерев перепачканные ладони о подол юбки, направилась вдоль забора по топкой и склизкой земле, поскальзываясь на глине и падая. За объемный тюк то и дело цеплялись голые ветки, царапали обнаженную кожу на руках. Спустилась с пригорка, на мостке через болотистую речушку едва не упала. Ветошь, собранная в узелок, оттягивала руки. Девушка запыхалась и едва могла перевести дыхание. Но ее цель уже чернела на горизонте, закрывая собой все большую часть трепетно-нежного неба.

Она остановилась, положила тюк на землю, проверила в кармане телефон Аделии – на месте ли. Выдохнула с облегчением – не потеряла. Девушка вдыхала носом холодный и сырой воздух, не в силах надышаться им.

Ей некого позвать на помощь, кроме удачи, не у кого просить защиты, кроме как у чужих людей. Татьяна вот Ольхова почти смогла, почти привлекла внимание к делам Ефросиньи. Ей не повезло, но она, Млада, упорнее. Таня осторожничала, хотела вернуться к дочерям. Ей же нечего терять.

Добравшись до часовни, Млада бросила тряпье на сухое место у стены, накидала сухих веток и прошлогодней травы. Шумно вздохнув, еще раз посмотрела вниз по склону, на скит. И решительно чиркнув спичкой, подожгла ветошь. Сунула в складки ткани одну за другой несколько спичек, подтолкнула к ним сухие ветки.

Тряпье тошнотворно воняло, от него поднимался едкий серо-черный дым.

Млада даже засомневалась, что сделала все правильно – ткань тлела, но не загоралась.

Подхватив валявшуюся обгоревшую с одного конца рейку, толкнула тюк, разворошила. Занялись веники, вспыхнули полотенца. Пламя вырвалось оранжевым столбом, злым, как заточенный на тысячу лет в лампе джинн. Загудело, сразу хватаясь за стены и заползая на крушу.

Схватив удобнее рейку, она окунула ее в огонь, дождалась, пока та займется и бросила внутрь часовни.

Отступила назад, смотрела отрешенно, как пламя звереет, словно утренний ветерок дразнит его, распаляя. Сизые языки дыма стремительно окутывали часовню, клубились над ней черно-оранжевым пологом. Изнутри тянулась едкая вонь, запирала легкие. Млада сняла с головы платок, повязала его на лицо, прикрыв нос и рот, откашлялась. Упрямо взяла в руки корягу, обошла часовню со всех сторон, поджигая с углов. Пламя расправляло плечи, как осмелевший молодчик, подпрыгивало до сводов, лизало оконные рамы.

Если есть бог на свете, он ее услышит.

Сейчас или никогда.

Она оглянулась на поселок – над домами уже поднимался печной дым. Послушницы безропотно принимались за свои привычные дела и послушания, не зная, что для них приготовила Ефросинья. Идя за ней, словно заговоренное стадо за белой волчицей. Сейчас они заметят дым над часовней, побегут к настоятельнице, но не найдут ее в доме. Бросятся через калитку, ближайшую к часовне. Обнаружат, что она подперта снаружи. Потом побегут через другие калитки, будут и искать ведра, кричать и ругаться.

Она помнила, как они вели себя, когда часовню подожгла Татьяна.

К тому моменту часовня будет полыхать ярче Масленицы. Дым увидят в ближайшей деревне, решат, что это загорелись поля после вечернего пала. Вызовут МЧС, пожарных. Час, от силы два, они будут здесь.

Млада рассмеялась, представив, как она будет рассказывать обо всем, что здесь видела. Как передаст сотовый гадалки, а в нем…

Скрежет за спиной выдернул ее из раздумий. Млада оглянулась, отпрянула.

Слишком поздно. Ветер поменял направление, и частично разобранные после недавнего пожара леса́, качнулись от жара. Упала и покатилась под ноги Млады ближайшая опора, сверху на нее посыпались остальные. Запутавшись в длинной юбке, Млада упала. Тяжелые доски лесов посыпались на нее, накрепко придавив к земле.

Едкий запах, тянувшийся от пожарища, заполнял легкие.

– Помогите! – крикнула Млада, задыхаясь от кашля. Она упиралась локтями, цеплялась за прошлогоднюю траву, пытаясь выбраться из-под завала и отползти подальше от огня. – Господи…

Она смотрела вверх, туда, где разливалось голубое небо. Черный дым уже почти закрывал его, но в проблесках оно было такое же ясное, как в день ее свадьбы, самый, как ей казалось, счастливый. Что приготовила для нее Ефросинья? Что бы это ни было, она сегодня освободится.

Жаль, что она не увидит лица настоятельницы, когда та узнает, что все раскрылось.

Мысль о том, что сотовый телефон Аделии у нее в кармане и о нем никто не знает, заставила девушку взвыть от бессилия.

Если часовня завалится, велика вероятность, что горящие обломки упадут и на нее. Девушка смогла чуть сдвинуть тяжелые жердины, немного развернуться, прижалась правым боком к сырой земле – защитить от огня правый бок, где в кармане лежал бездыханный сотовый аппарат с компроматом на Ефросинью.

Пожарные и МЧС, разбирая завалы, найдут ее тело. И сотовый останется нетронутым. Его зарядят, чтобы установить ее, Млады, личность. И увидят последние фото в галерее.

Жаль, что она не сможет пояснить, что это и где они взяты.

Еще больше жалко, что этим она вряд ли поможет гадалке – она так рассчитывает на нее и того человека, что должен был ждать ее в домике.

«Все нескладно», – подумала уже отстраненно.

Голубое небо над головой все больше застилалось черным дымом. Где-то вдалеке – или ей это показалось – послышался вой сирены. Счастливая мысль мелькнула за мгновение до того, как Млада потеряла сознание: «Неужели пожарные прибыли быстрее?».

Тусклый образ на краю безвременья.

Пшеничное поле. Девчонка с косичками, с плетенными в них голубыми ленточками. Ясный и по-взрослому пристальный взгляд. Перебивая вонь гари – тонкий аромат полевых незабудок.

Девочка склонилась к ней, приказала:

– Ползи!

Глава 18

Дальняя заимка

Аделия даже во сне чувствовала боль. Ее усугубляло и делало невыносимой скованное положение – девушка чувствовала, что не может двигаться. Каждая клеточка тела ныла так, будто ее нанизывали на раскаленную иглу. Сотни раскаленных игл, которые проникали в мутное сознание и подкрепляли состояние беспомощности. В нос бил тошнотворный запах гнили и старых, задо́хшихся тряпок. Голова гудела, на виски давило будто железным обручем.

Изнемогая, Аделия подняла голову, почувствовала дуновение свежего воздуха и потянулась к нему. С трудом разлепила веки, заставив сфокусироваться на том, где она оказалась и что с ней произошло – взгляд уперся в красно-бурую клетчатую ткань, в которую она оказалась завернута.

Помнила голос, шептавший имя Карины. Помнила тяжелый взгляд и запах восковых свечей.

И Карину с кровью на виске. Помнила, как чужая рука схватила ее за волосы и отбросили на стену. Мутнеющий взгляд девушки и разметавшиеся темные волосы и сейчас стояли перед глазами.

– Макс…

Позвала, пытаясь выпутаться. Руки болели не просто так они были связаны за спиной. Плечевые суставы ныли от боли, запястья онемели, они оказались стянуты чем-то плотным и чуть шуршащим и тягучим, как и ноги. «Скотч», – догадалась девушка, попробовав высвободиться. Левая рука горела огнем и пульсировала.

Аделия вспомнила удар, падение и боль, полоснувшую по глазам.

С трудом двигая плечами, девушка смогла немного выползти из кокона, высвободить голову и осмотреться.

Она была не в домике Ефросиньи в поселке. То, что она сейчас наблюдала больше походило на сарай: рыболовные снасти на крючках, аккуратно свернутая рыбацкая сеть, жестянки с гвоздями и прочей мелочью. Перевернутая вверх дном лодка. Старый велосипед с проржавевшими спицами. Неясного цвета ветошь и пластиковые канистры из-под машинного масла, тосола.

За своей спиной обнаружила второй точно такой же рулон из старых одеял, только однотонно синий.

Аделия пнула того, кто в нем был:

– Эй!

В ответ – утробный стон. Сверток пошевелился, попробовал сесть.

– Попробуй выползти из тряпок и освободиться, – подсказала Аделия.

– Аделия? – раздался приглушенный голос.

Ада вздохнула с примесью горечи:

– Я… Карин, это ты?

– Не могу, голова болит… – девушка силилась выбраться из вороха одеял, неловко извивалась змеей. Замерла, тяжело засопела.

Аделия понимающе проговорила:

– Это она у тебя потому болит, что тебя сама-доброта Ефросинья о стенку головой шибанула, – заметила полоску скотча поверх одеяла. – Погоди, попробую зубами разорвать.

Изловчившись, Ада добралась до клейкой ленты. Затаив дыхание, чтобы в нос не лез противный запах, вцепилась зубами в скотч, дернула на себя. Лента подалась, с треском разорвалась. Аделия потянула зубами уголок одеяла, чтобы помочь высвободиться Карине. Тихо скомандовала:

– Давай, выбирайся…

– Как?! – девушка застонала, заплакала. – Все болит… Не могу.

Аделия прислушалась к шуму за дверью, поторопила родственницу:

– Как бы еще сильнее не заболело… Давай, через «не могу».

Карина послушно выбралась из одеял, Аделия терпеливо ждала. Когда девушка села, сказала:

– Подползи ближе, перегрызу тебе скотч на запястьях, а ты меня высвободишь…

Карина придвинула ей руки. Охнула, когда, липкая лента, наконец, отстала от кожи, растерла запястья. Рассеянно огляделась, разрывая скотч на одеяле Аделии:

– Мы где?

– Да кто же знает, – гадалка смогла, наконец, выпрямиться, размяла шею. Левое плечо распухло, пальцы посинели и стали похожи на сардельки – определенно Ефросинья сломала ей руку.

Аделия подползла к двери, посмотрела в небольшую щель между досками: увидела двор заросший травой, деревья, небольшую, довольно хлипкую ограду.

– В деревне мы, что ли? – предположила Ада.

Карина не смотрела во двор, исподлобья наблюдала за ней:

– Зачем ты меня нашла? – спросила.

– Не тебя, – Аделия решила, что враждебность в голосе девушки ей померещилась, невозмутимо пожала плечами. – Меня пригласило местное Управление Следственного комитета. Ефросинья у них в разработке в связи с исчезновением людей.

– Ты же гадалка? Тебя попросили погадать?

В голосе молодой девушки послышалось пренебрежение и издевка, которые на этот раз Аделия не могула игнорировать, посмотрела через плечо – и поймала на себе пристальный взгляд Карины.

В тон девушке уточнила:

– Гаданием я себе на жизнь зарабатываю, а по профессии и образованию я психолог с дипломами и практикой во Франции, да с лучшими тренингами Гарварда.

Карина отвела взгляд, покраснела.

– Прости, не знала.

Аделия вернулась к наблюдению за двором:

– Забей, – выдохнула: – Сейчас не это главное…

Карина не дала ей договорить:

– А что следственный комитет к Ефросинье имеет?

Аделия прикинула, что можно рассказать и под каким «соусом»:

– У них исчезают люди…

– А Ефросинья тут при чем?

– Речь о послушницах скита. Иногда люди красивыми словами прикрывают довольно мерзкие манипуляции, заставляя поверить в то, что им нужно.

– А что нужно Ефросинье? – Карина смотрела круглыми от удивления глазами.

– Разное. Человек, которому много раз говорят, что черное – это белое, невольно начинает в это верить. Как психолог я заметила кое-что, дальше пусть разбирается следствие.

– Это все слова…

– То есть даже после того, что она тебя едва не убила, вколола какую-то дрянь, связала и вывезла черт знает куда неизвестно зачем, ты ей веришь и пытаешься ее оправдать? – Аделия говорила, по-прежнему изучая двор, выискивая следы Ефросиньи или ее сообщников. Одно было понятно – это не скит, не его территория. Скорее всего, это место окружено лесом – было тихо, щебетали птицы, воздух наполняла своеобразная, лесная, сырость – запах мха, подгнивших грибниц, хвои. И еще один, тины, говорил, что где-то поблизости река. И это обстоятельство изрядно настораживало Аделию: поблизости от скита никаких водоемов не значилось. Куда их вывезли?

– Но ведь ты ничего не говоришь, очерняешь человека, пытаешься его слова превратно истолковать!

– И то, что ударила она тебя – тоже?

– Это наверняка какая-то ошибка. Я ничего не помню. Мы говорили, потом вышла ты, появился этот голос… У тебя в руках был магнитофон, – Карина ахнула: – Это ты пыталась меня напугать?! Этими шуточками про призраков?!

Аделия обернулась к ней, покрутила у виска:

– Ты совсем с ума свихнулась? Это Ефросиньин магнитофон…

– НЕТ!

– Я взяла его из ее тайника за печкой, где вот эти самые одеяла поджидали нас с тобой…

– Не правда! Там электричества в доме нет!

– Ты дура? В нем батарейки…

– Не верю!

Карина отшатнулась, забилась в дальний угол сарая, поджала под себя ноги. Аделия смотрела на нее с сожалением и разочарованием.

– Ее даже не Ефросинья зовут, чтоб ты знала. Она бывшая учительница.

Карина демонстративно зажала уши ладонями.

Аделия усмехнулась – первое раздражение прошло, загорелся профессиональный интерес. Развернувшись к родственнице, она спросила:

– А ты не думаешь о том, что твоя слепота сейчас больше всего остального говорит о промывке мозгов и манипуляциях?

Девушка зажмурилась, тряхнула головой:

– Нет, что ты, Ефросинья добра мне желает! Она, знаешь, какая правильная, прямая, как сама правда, – Карина восхищенно вздохнула.

Аделия смотрела на нее, помолчав, сказала:

– Добра, конечно. И здесь мы с тобой тоже исключительно по доброте душевной. И рука у меня сломана – в качестве подарка…

– Это все случайности, Аделия…

– Конечно, случайности. И все те люди, которые приехали в скит, а потом бесследно исчезли, тоже исчезли случайно. Знаешь, у них ведь были семьи, планы, мечты… Как и у нас с тобой.

Карина отчаянно мотала головой:

– Это просто совпадения, я не верю!

Аделия придвинулась к Карине, зашептала исступленно, повторяя манеру Ефросиньи:

– И правильно. Веру свою проверяй ежечасно. Только самые стойкие достойны избавления от греха. Все кругом – враги, откажись от них. Только я чиста, только я бескорыстна. Только со мной ты избавишься от греха, грех – источник всех бед. Я научу жить правильно… – Карина с широко распахнутыми глазами смотрела на гадалку, не могла отвести взгляд.

Аделия прищурилась. Не хватает аргументов, доведи имеющиеся до абсурда, возведи в абсолют и обнажи все слабости позиции. Она видела, как взгляд Карины остекленел, губы скривились, задрожал подбородок. Плечи приподнялись, дыхание сорвалось – ведь это было именно то, что она слышала от настоятельницы. Аделия между тем продолжала:

– И грех бабки, что убила девочку почти восемьдесят лет назад, девочку, к которой ты не имеешь отношения ни по крови, ни по прошлому, на себя прими. И избавлю тебя от греха, пошлю очищение через боль… – Она внезапно замолчала: —Ты знаешь Ефросинью три-четыре месяца, верно? С чего вдруг такая оголтелая вера? Не думаешь, что твоя слепота – это часть установки, уже внесенной в твою голову? Эти молитвы, эта беспрекословность и страх, которым пропитано все в скиту, неужели не трогали тебя? В чем ты доброту нашла? Ефросинья манипулирует вами, выбивая последнюю опору, заставляя озираться и оглядываться на новое, незнакомое, которое она сама назвала добрым и угодным богу. Сама, понимаешь? Она учит вас отказаться от мирской суеты, а в запертой шкатулке держит шприц с сильным транквилизатором. А в ножке стола у нее тайник, в котором имена, фамилии, суммы… Карина, суммы, полученные за живых людей!

– Откуда? – у девушки перехватило дыхание.

– Я сама их видела, сфотографировала и успела передать Максу, – Аделия сильно надеялась, что Млада справилась и фотографии с сотового уже у Макса. Она подошла к главному: – И за тебя уже получен аванс. Некто Сергей Сергеевич внес за тебя сто тысяч рублей…

– З-зачем?

– Ну же, Карина, включай мозги… Вспоминай, о чем выговорили перед тем, как появилась я?

– О ребенке… Что мне надо родить ребенка и искупить грех смерти Незабудки… Аделия, эта девочка, призрак из маминого дома, она мне снится… Я ее постоянно вижу, словно живой укор, что она умерла, а я живу… Что ей… не позволили… – она отвернулась, вытерла тыльной стороной ладони слезы. Когда снова повернулась к Аделии, проговорила с вызовом: – Я жила все это время на ее костях!

– Она давно умерла! – Аделия осеклась, прислушалась к шорохам за дверью – не услышали ли их. Прошептала: – Она давно умерла, успокоилась и только твое воспаленное воображение ее рисует вновь и вновь. Ты держишь ее рядом с собой! Ты сама! Вспомни, когда, при каких обстоятельствах, вы встретились с Ефросиньей?!

– Но кладбище, у могилы Незабудки….

– Что делала там Ефросинья? У нее умер кто-то? Она кого-то поминала? Что делать человеку на кладбище? – Карина моргнула, кажется, впервые задумавшись о том, что происходило тогда. Аделия усмехнулась: – Она присматривала людей, недавно переживших трагедию… Особенно тех, у кого недавно умер ребенок. Желательно – в младенчестве. Не исключаю, что у нее свои связи в агентствах ритуальных услуг или в администрациях кладбищ… Ей могли сообщить о недавно захороненном младенце, ей оставалось дождаться того, кто его навестит. Но пришла ты. Она ждала тебя!

– Ой! – Карина вспомнила, как Ефросинья поджидала ее у ворот кладбища, чтобы сообщить адрес, где ее найти можно.

– Она говорила тебе об искуплении, навешивая на тебя чужой грех, чужую вину… – продолжала Аделия.

– Зачем?

– Чувство вины – мощнейший инструмент манипуляции. Вызвать чувство вины – первый кирпичик, чтобы внушить тебе, что ты должна делать. Родить ребенка, отдать его чужому человеку, вернуться к своей прежней жизни.

Карина ужаснулась:

– Как можно отдать своего ребенка?

Аделия покачала головой:

– Карина, это криминальный бизнес, никто с тобой цацкаться не планировал. Тебя купили, как покупают собаку для разведения щенят…

– Господи, – девушка осунулась, сжалась.

– Стала бы перечить, убили бы… Как убили Татьяну Богорадову…

Карина прикрыла глаза, из-под опущенных ресниц по щекам текли слезы, собирались н подбородке, стекали на грудь.

Аделия приблизилась к девушке, взяла за руку:

– Смерть Незабудки случилась много лет назад… Уже никто не виноват. Но подумай, что на самом деле прячется за твоим чувством вины? Не собственная ли попытка жить самостоятельно, в пику велениями матери? Что на самом деле стоит за верой в искупление за смерть Незабудки? Что на самом деле стоит за твоим желанием слушаться Ефросинью? Не искупление ли того, что ослушалась мать? Карина, думай! Спрашивай себя и ищи правдивые ответы. Только опираясь на них ты найдешь настоящую опору…

– Она меня никогда не понимала, – девушка склонила голову, перепачканные кровью волосы почти закрыли ее лицо.

Аделия покачала головой:

– А что ты делала, чтобы она понимала? – Девушка перестала скулить, внезапно замолчала, обратившись в слух. – Может быть, ты ей что-то объяснила? Рассказала, что тебе важно? Спорила до хрипоты? Доказывала?.. Пока я видела только то, что ты мечешься как подросток. Даже сейчас, после встречи с Ефросиньей. Первое, от чего ты отказалась – это от собственной мечты, ведь ты же ушла из группы…

Карина молчала. Не плакала – слезы высохли. Бледные губы сомкнулись. Взгляд уперся в собственные руки, но не видел их, будучи обращенным в себя.

– Проще всего винить в своих бедах тех, кто рядом. Своих близких. Они беззащитны перед твоими обвинениями, потому что не знают о них. Потому что нам часто проще терпеть побои, унижения и жалеть себя, чем просто поговорить. Признаться, что в чем-то неправ, что недоработал, недоделал, недоразобрался. Это большая работа, Карина, – любить…

Аделия молчала долго, исподтишка наблюдая, как меняется выражение лица девушки. Как в глазах просыпается недоумение, следом за ним – осознание, боль, жгущее огнем понимание неправильности и несправедливости. Оно разрасталось в глазах, загоралось лихорадочным румянцем на щеках, сбивало дыхание. Карина захлебывалась в нем.

– Я так верила ей…

– Истинная вера милосердна, – прошептала Аделия, бросив девушке словно спасательный круг утопающему.

Карина поймала его. Медленно выдохнула, выпрямилась:

– Зачем ей это? Ради власти? Денег?

Аделия покачала головой:

– Ефросинья – очень практичная женщина. Она подбирает сломленные, ищущие души, хрупкие у самого основания. Выбивает последнюю опору – память и близких. Дальше вы для нее – материал. Без воли, без прошлого, без собственных мыслей…

Где-то рядом, за деревьями, послышался крик:

– Карина!

Девушка встрепенулась:

– Рафаэль? Это Рафаэль!

Подскочила, бросилась к двери. Аделия перехватила ее, здоровой рукой зажала рот:

– Погоди, не кричи… Что там происходит?

Девушки, припав к щели между досками, наблюдали, как Ефросинья и незнакомый им коренастый мужчина, ожесточенно избивают Рафаэля.

– Рафаэль!

* * *

Рафаэль задыхался.

Погнался за машиной, уверенный, что впереди та выйдет на трассу, а ему удастся поймать попутку, но машина продолжала петлять по лесу, уводя все дальше от обжитых мест.

Он не знал, сколько бежит следом – красные огни габаритов уже едва мелькали за деревьями, иногда надолго пропадая. О наступлении утра можно было только догадываться, – здесь, в лесу, молодого человека окружала сырость, запахи гнили и серая муть, лишь изредка разрываемая ярко-оранжевыми проблесками. Наверно, если посмотреть вверх, то небо уже малиново-розовое, в тонкой паутине облаков. Но Рафаэль боялся отвести взгляд и потерять идущую по бездорожью машину с бесчувственной Кариной в багажнике.

Машина не торопилась, важно переваливалась через пересекающие тропинку корни, рассекала широкие, наполненные талой водой канавы.

Рафаэль падал и поднимался вновь.

Когда сил уже не осталось, замер на мгновение, согнулся пополам и упер руки в колени, переводя дыхание. А когда распрямился…красные огоньки погасли. Сердце ударилось о грудную клетку, подпрыгнуло к гортани. Молодой человек вглядывался в черные стволы, беспомощно махал руками, подобно шаману пытаясь привлечь огни.

Перед ним лежали следы протекторов. Вряд ли по этим местам много машин передвигается.

Набрав в грудь воздух, побежал дальше. На ходу достал сотовый – посмотреть, ушли ли сообщение к Максу. Связи не было, «галочки» у сообщений по-прежнему горели бледно-серым.

Пробежав еще около получаса, замер на развилке – одна дорога, сильно разъезженная, уходила вправо, вторая, с четко отпечатавшимися квадратиками протекторов грязевых шин, – брала прямо, в труднопроходимую чащу, заросшую ельником. По какой их них уехала машина с Кариной?

Рафаэль тяжело дышал. Язык прилипал к небу, а в гортань словно песка насыпали. Молодой человек откашлялся, тяжело прислонился к стволу, посмотрел в небо: солнце уже вовсю золотило вершины. Оранжевые лучи косо поглядывали на развилку, подсушивая красноватую глину. Последний раз, когда он видел габаритные огни внедорожника, машина, как ему показалось, ушла правее.

Подумав, он направился по более наезженной дороге.

Солнце основательно припекало, когда он выбрался к лесной сторожке. Хорошо утоптанная десятками ног поляна, поленница дров, мелкий бытовой мусор вроде обрывков медицинских пластырей и забытого и затоптанного в грязь женского носового платка. Территория была обнесена невысоким забором, но калитка оказалась открыта. Рафаэль шагнул внутрь.

– Эй, есть кто?

Небольшой дом с плотно закрытыми ставнями и зеленой черепичной крышей, высокое крыльцо с крепкими, тщательно оструганными досками ступенек.

У стены, под навесом, заметил бочку, направился туда – даже если там не самая свежая вода, он ее выпьет, потому что от жажды уже говорить не мог. Зачерпнул железной кружкой, сделал несколько жадных глотков, одновременно оглядываясь по сторонам. Машины, за которой он бежал от самого скита, не было.

Обойдя территорию и заглянув в окна дома, Рафаэль убедился в том, что здесь никого нет. Более того, сюда никто давно не приезжал – след протектора высох и осыпался, а местами его перекрывали птичьи и звериные следы.

Зато сотовый поймал волну – серые «галочки» окрасились в нежно-голубой. Сообщение от Макса – «Еду к тебе» – заставило нахмуриться от досады: Карину-то он упустил, и толку теперь от него – как от разрядившейся батарейки.

Надо возвращаться на развилку, брать другой маршрут и ждать связи с Максом.

«Черт, хоть бы не опоздать», – пробормотал Рафаэль, бросаясь назад.

* * *

– Куда: прямо или направо? – Макс притормозил на развилке.

Все это время они ехали по колее, проложенной внедорожником. Легковушка Макса, не приспособленная к езде по такой дороге, хрустела бампером, скребла днищем по камням. Макс вел осторожно, переваливаясь, стараясь не увязнуть в грязи и не пробить днище.

– Сюда, – Клавдия показала правее.

Макс почувствовал неуверенность в ее голосе, покосился, но спорить не стал. Глазами выискивал спину Рафаэля – если верить его сообщению, он был где-то рядом.

– Стой, не могу больше, – женщина неожиданно прикрыла рот рукой, закатила глаза. – Укачало… Притормози!

Макс остановился, тихо выругался.

Клавдия выскочила из салона, бросилась через лужу, в кусты. Макс проверил передатчики – сигнал от Аделии не шел. Когда поднял голову, Клавдии нигде не было видно.

Вышел из машины.

– Клавдия, скоро? Мы торопимся, если помните… – сплюнул себе под ноги. – Черт-те что…

Обошел машину. Достал сотовый, активировал экран – Рафаэль не на связи.

Треск веток совсем рядом. Макс обернулся и успел заметить, как в руках Клавдии мелькнул булыжник. И в этот же момент – шум в черепной коробке, будто мозг закипел.

– Прости, милок, – прошептала женщина.

С опаской присела на корточки, проверила пульс – слабый, но был. Удовлетворенно кивнула.

Вернувшись в салон, села за руль, включила заднюю передачу и вдавила педаль газа в пол.

* * *

Ноги уже не слушались.

Модные кроссовки испачкались до неузнаваемости. Он пару раз упал на скользкой глине, из-за этого штаны на коленях оказались перепачканы красновато-желтой жижей. Из-за сырости она не могла подсохнуть и неприятно липла к ногам. Рафаэль бежал. Останавливался, прислоняясь спиной к стволам растущих вдоль дороги сосен, переводил дыхание, и снова бежал. Макс так и не появился.

Заблудился, поехал другой дорогой – Рафаэль не знал. Поэтому теперь надеялся только на себя. Карине нужна помощь – это было главное. И он боялся только одного – что опоздает.

Дорога закончилась внезапно.

Колея резко ушла вправо, за ельник и оборвалась крохотной поляной.

Перед глазами Рафаэля стоял перепачканный в грязи внедорожник. За деревьями пристроились несколько построек – жилой дом и сараи, соединенные навесом. Перед домом никого не было, если не считать собаку, запертую в клетке и заходившуюся лаем.

Молодой человек инстинктивно вжал голову в плечи, на корточках подобрался ближе к автомобилю и заглянул в салон – он оказался пустым. Обойдя с другой стороны, заглянул в багажник – через плотное матовое стекло почти ничего не было видно: Рафаэль заметил несколько тряпок. Скомканные небрежно, они лежали на дне вместительного багажника.

Рафаэль не мог с уверенностью сказать, что под ворохом тряпья нет человека, поэтому осторожно постучал по металлу. Позвал тихо:

– Карина, ты здесь?

– Ты кто? – раздалось у него за спиной.

Он резко обернулся – на него надвигался невысокий, крепкий мужчина. В руках у него оказались два весла.

Рафаэль растерянно встал.

– Здрасьте…

– Ну, здравствуй, – шагнув навстречу и сделав выпад, мужчина ударил лопастью поперек горла.

Он был ниже Рафаэля почти на голову, но действовал уверенно, жестко.

Рафаэль шагнул назад, успел отклониться от первого удара. Лопатки уперлись в запаску, закрепленную на багажнике. На мгновение отвлекся – в поисках помощи. В этот же момент получив удар слева.

На этот раз – в висок.

Что-то оглушительно треснуло в голове, мелькнула мысль – вот это и есть конец. Следом за ней наступила темнота.

– Вот собака… Весло сломал… – мужчина полез открывать багажник.

Глава 19

Он все слышал

Громов снова чувствовал, что идет по лезвию – если все окажется не так, как ему подсказывает чутье, то ему не миновать служебного расследования, а может и неполного служебного соответствия со всеми вытекающими из этого последствиями. Поэтому, когда он подписывал у начальника Управления документы, рука все-таки дрогнула. Начальник задержал постановление у себя, посмотрел на Павла строго:

– Действуй, Паша…

Громов кивнул.

На первом этаже его перехватил дежурный следователь, сообщил, что группа, выехавшая по адресу Васильева Льва Андреевича, того на месте не застала. «Плохо», – отметил про себя Громов, вслух сказал:

– Пусть ищут дальше. Работа, родственники… Сбрось ориентировку в ГИБДД, на железнодорожный вокзал…

– Уже делаем!

Васильев Лев Андреевич – небольшой, но такой важный ключик. Хотелось бы его заполучить незамедлительно.

Громов сел в машину, набрал сотовый Макса – вне зоны доступа.

– Проверь по маячкам на его тачке… – сказал севшему следом помощнику следователя.

Тот замер, растерянно моргнул:

– Так это же такси было… Арендованное.

– И что?

– Так не установили маячки…

Громов выругался – говорил же, выглянул из машины, скомандовал следственной бригаде:

– Ладно, двигаем.

Две машины с красными полосами «Следственный комитет Российской Федерации» и фургончик криминалистов ловко вырулили со стоянки, рванули вперед: Громов рискнул, объявил по области план «перехват» с кодом «сотрудник МВД в опасности».

* * *

Клавдия вернулась до съезда на ближнюю заимку, свернула к скиту. На переносице пролегла морщинка, а перед глазами стояло фото перепуганной племянницы. Девчонка совсем, ей еще жить и жить. Это она, с дуру, вляпалась, не выкарабкаться. Это она уже поняла давно – Ефросинья никого не выпускает. Но можно оказаться ей полезной.

И Клавдия старалась изо всех сил.

Закрывала глаза на появляющихся и исчезающих людей, на слезы и странные обряды. Терпела унижения и голод.

Но в скиту надо платить даже за это. Ефросинья вызвала ее, показала фото со своего сотового. Проговорила тихо:

– Красивая девка. Как думаешь, найдется для нее работка?

Клавдия схватилась за полы кофточки:

– Не надо трогать ее… Она ж студентка. Музыкант…

– То есть пальцы ей беречь надо? – настоятельница посмотрела на нее с издевкой, усмехнулась. У Клавдии от ее улыбки по спине жар сбежал – такой ключ в руки Ефросиньи дала. Настоятельница отмахнулась: – Но-но. Не трону. Пока сговорчивой будешь и делать будешь то, что велю.

Клавдия делала.

Вот и сейчас, вырубила этого парня в лесу, пока очухается, пока сообразит, где находится, пока до людей доберется, не один час пройдет, за это время настоятельница что задумала, то сделает.

– А что задумала она? – спросила у самой себя Клавдия. – То не мое дело.

«Но с другой стороны, может, надо предупредить, что у них на хвосте полиция? Парень-то этот «корочкой» размахивал…» – Клавдия притормозила: может, надо не в скит возвращаться, а на дальнюю заимку ехать?

«Дура ты, – сказала себе. – Такой случай преданность свою показать упустила».

Коробка передач похрустывала от натуги, скрипел салон, под автомобильным брюхом то и дело что-то скрежетало. Клавдию подташнивало, не то от качки, не то от волнения.

Женщина, подумав, поехала снова вперед.

Добравшись до развилки, свернула в сторону дальней заимки. Машину повело в сторону, сорвало с наезженной колеи и выбросило на кусты, ни вперед, ни назад. Колеса свистели, разбрасывали грязь, вязли все глубже. Клавдия взмокла, стянула с головы платок, вытерла пот со лба. Вышла из автомобиля, поцокала языком.

Тяжело дыша, уперла руки в грязный, покрытый желто-красной глиной капот.

– Может, оно и к лучшему? – спросила себя вслух.

Захлопнула дверцу и направилась напрямки к тому месту, где оставила оглушенного полицейского, пешком, через лысый кустарник, перепрыгивая через канавы и невиданного размера, намытые весенними водами овраги.

Макс все еще лежал в той же позе, в которой она его оставила.

Клавдия склонилась к нему, ударила по щекам:

– Эй, милок, жив?

Макс не отвечал.

Тогда Клавдия зачерпнула воды из лужи, вылила на лицо парня, тряхнула его за плечи:

– Эй, вставай! Там твоя подружка в беде!

И еще раз отхлестала по щекам.

Макс дернулся в сторону от ее ударов, отмахнулся:

– Клавдия, вы в своем уме? Вы зачем меня ударили?

Он попытался сесть, Клавдия ему помогла – потянула за шиворот, невозмутимо отозвалась:

– Бес попутал.

– А машина где?

– Да тут, недалеко… – Она поманила его за собой. – Хватит валяться. Там твою подружку, может, убивают…

Расчет Клавдии был прост: сама она вряд ли выберется, а вот благодаря этому парню – возможно. И беду от семьи отведет. Как никак – он полиция. Если, конечно, не врет.

Она оглянулась через плечо, посмотрела с подозрением:

– А ты в самом деле мент?

Макс еще покачивался, иногда хватался за росшие вдоль дороги тощие березки. На ее вопрос ответил мрачно:

– В самом…

Клавдия кивнула с облегчением.

* * *

Они уже были на полпути к скиту, когда лесничество прислало ответ – в указанном квадрате никаких объектов вроде «дальняя заимка» у них нет. Громов почесал переносицу: выходит, какой-то нелегальный домик в лесу, читай – иголка в стоге сена. Наверняка с выходом на федеральную трассу, или… реку. Громов открыл карту области, проследил взглядом по голубой ленте Днепра. Ну, посмотрят они все проселочные дороги, все местные, что идут от скита, конечно, отследят ту, по которой уехали похитители, а следом за ними – Макс. Но это все время. Каждый ложный шаг – драгоценные минуты.

Он достал из папки распечатку по Тойоте Матвея Белобородко. Три штрафа за прошедшие 12 месяцев, все три – по Витебскому шоссе в сторону Гнёздово.

Взгляд с тоской смотрел на большие пятна плотного зеленого цвета на карте – леса. Леса, местами рассеченные рекой, затонами и болотистыми низинами. Даже на самой подробной карте не обозначены все местные дороги.

На ходу набрал номер давнего знакомого, теперь служащего в рыбоохране:

– Гаврилов, там у вас запрос с утра лежит от меня, пылится… Надо срочно, дорогой. А еще лучше впереди бумажки глянь сам и мне перезвони.

Гаврилов понимающе вздохнул:

– Сделаю.

– Ты только понастойчивей звони, я сейчас в дороге буду, могу быть не сильно на связи.

Немногословный Гаврилов снова протянул:

– Сделаю.

Громов нажал «отбой». Надежда была на то, что группа Ефросиньи, вывозя людей за пределы области, использовала не автомобильные дороги, а реку. Если автодорога, то нужны «свои» ДПС-ники, а это сильно укрупняет бизнес… Чутье подсказывало, что Ефросинья работает без чиновничьей крыши: об этом говорили осторожность, неприметность деятельности. Ну и все-таки размах не тот. А вот если они использовали реку, то должен быть как минимум пирс, мало-мальская пристань. А о ней ребята из рыбоохраны уже должны были знать.

Должны, но не обязаны, конечно, но как еще найти данные быстро, Громов не знал.

– Где тебя искать, а? – пробормотал под нос, обращаясь к притаившейся дальней заимке, как к сбежавшей возлюбленной.

Водитель, услышав его вопрос, безмятежно пожал плечами:

– А чего вы паритесь, Павел Геннадьевич?

Громов очнулся, оторвал взгляд от карты, посмотрел с удивлением:

– В каком смысле?

– Ну смотрите, земля сейчас жирная, следы от протекторов вида́ть хорошо. У подозреваемых, небось, охотничий транспорт, иной сейчас по таким лесам не пройдет. А у них резина особая, грязевая… Приметная… След свежий… Проедем по нему. Оно даже лучше, что гравийки нет, на ней след потерялся бы.

– И сколько мы времени потеряем?

– А сколько бы не потеряли, быстрее все одно не будет. Лесничество подключили? Подключили. Рыболовство подняли? Подняли… Найдем, – водитель уверенно улыбнулся.

Павел промолчал – спорить желания не было, сердце билось с тоской – чувствовало, что все не так просто.

За время, пока они добираются, Карина и Аделия могут быть просто убиты, тела вывезены и захоронены в лесу. Их найдут… Всегда находят. Может через год, может, через два. Если тела выбросят в болото, то может, лет через десять…

Он тяжело вздохнул, посмотрел в окно.

Водитель прав – автомобиль Белобородко, судя по снимкам, тюнингованный. Старый кузов, крепкий еще, без новомодных «облегченных» материалов, усиленный металлический бампер, грязевая резина, высокая подвеска – такие машины облюбовали охотники, рыбаки. Таким автомобилем можно мелкий ельник ломать, на нем ручьи форсировать, даже сейчас, когда они талым снегом наполнены. Это означает, что – буквально – концы в воду.

И это он, Павел Громов, подставил Аделию, Макса… И завалил дело.

Автомобили следственного комитета свернули с федеральной трассы, когда над горизонтом взвился столб черного дыма.

– Ого, полыхает что-то, – водитель озадаченно присмотрелся.

Громов скользнул взглядом по карте: рядом со скитом. Или сам скит.

– Черт, – набрал дежурного. – Это Громов. Срочно сообщи с районному МЧС. В скиту пожар… Пусть высылают расчет. – дотронулся до плеча водителя: – Давай чуть быстрее, а?

Чем ближе они подъезжали, тем отчетливее было ясно, что горит что-то не в скиту. Уже виднелись очертания строений, когда по полям разнеслась пожарная сирена: служебную машину Громова обогнали два ярко-красных фургона с символикой МЧС на бортах.

У ворот скита, поставив на попа трухлявый пень, сидел щуплый темноволосый мужичок и топталась перепуганная послушница, заламывала руки и вглядывалась в дорогу. Заметив машины Следственного комитета подпрыгнула и бросилась навстречу, оставив распахнутой калитку:

– Ну, наконец-то! Ваш сотрудник сказал, что вы уже в дороге, я и печника, вон, до работ не допускаю, – она кивнула на щуплого мужичка, что пристроился рядом, – потому что там все послушницы сидят, а ваш сотрудник велел никого не выпускать, – тараторила. – Я все вас жду, жду…

Громов нахмурился, покосился на печника – мужчина прищурился, сдержанно кивнул:

– Это у вас горит?

– Ой, то часовня! Уже пожарные приехали… Сегодня просто день такой…

– Где все? – Громов торопился в скит, к дому настоятельницы.

Следственная бригада выгружалась из автомобилей, старший группы уже давал указания криминалистам.

Девушка открыв рот смотрела на людей в черных жилетах.

– А, – очнулась, заторопилась за Громовым. – Так ваш сотрудник запер всех в трапезной, мне велел вас дожидаться, сказал, подъезжаете вы, а вас все нет и нет… А там пожар разгорелся… Я пожарных и вызвала… Колодец показала где и снова сюда. А тут и вы…

Громов кивнул, направился в дом Ефросиньи. Как и предупреждал Макс, там было все перевернуто, кругом – следы драки, кровь на печной побелке, использованный шприц на столе и ампулы с сильным транквилизатором. В дом Ефросиньи заглянул помощник следователя.

– Павел Геннадьевич, нашелся Васильев… Задержали гайцы́ на выезде из города… Уже дает показания в УВД.

Громов кивнул:

– Пусть спросят о связи с группой Ефросиньи… то есть Елены Дробовой и Матвея Белобородко… И особенно, об отношениях с невестой Татьяной Богорадовой и женой Младой Васильевой… Пусть поднимают дело по убийству Богорадовой и готовят к объединению в одно производство. Скажи, чтобы связались с отцом Татьяны, надо подготовить очную ставку с Васильевым.

Громов выдохнул с облегчением: зрительная память на цифры его не раз выручала. Выручила и сейчас, когда Макс сбросил номер телефона, по которому звонила Млада, он сразу вспомнил, что этот номер проходил по другому уголовному делу – связанному с исчезновением и убийством Татьяны Богорадовой и принадлежал убитому горем жениху Татьяны.

Громов вышел на крыльцо, чтобы не мешать подоспевшей к дому Ефросиньи следственной группе и криминалистам.

В ладони завибрировал сотовый. Павел взглянул на экран – Гаврилов из рыбоохраны:

– Слушаю, дорогой.

– Ты не слушай. Ты смотри, я там тебе фоточку скинул с отмеченной в твоем квадрате пристани. Официальный ответ тоже отправил, все чин-чинарем, но пока на подписи у начальства, – отозвался немногословный Гаврилов.

«Есть!» – Громов увеличил фото. Теперь Ефросинье от него не спрятаться.

* * *

Рафаэль пробивался сквозь острую боль в затылке. В ноздри затекла жидкая дорожная грязь – он чувствовал ее вкус вперемешку с бензином и разогретой ездой резиной. Кажется, не слышало ухо – с той стороны, по которой пришелся удар. Голос шелестел над ним, чуть правее. Он едва мог различить слова

– …узнаю его, приходил, спрашивал ее.

Женский голос, низкий, возрастной. Смутно знакомый… Рафаэль силился сообразить, кому он мог принадлежать, но боль в виске красным маком расцветала перед глазами, ослепляла.

– Ну нам оно без надобности, чтобы нашел, – другой голос, мужской.

– Господи. хлопот сколько… Будто сыпется все карточным домиком, – женский голос постоянно перемещался, его обладательница передвигалась вперед-назад, то приближаясь, то отдаляясь от Рафаэля.

Мужчина вздохнул где-то совсем рядом:

– Так оно всегда и происходит, стоит только оступиться. Знаешь ведь, по какой зыбкой тропе ходим… От того и просил тебя осторожнее быть…

– Так я и была осторожна! Все эти годы была!

– Ну, значит, подрасслабилась ты, Ленка… Сноровку потеряла, остроту взгляда. Самоуверенность и не таких под монастырь подводила.

Женщина отозвалась с раздражением:

– Под монастырь, скажешь тоже… Что делать с ним будем?

– Да прикопаем тут и делов-то…

Рафаэль не чувствовал ни страха, ни отчаяния – его топила боль. Сквозь нее он с опозданием сообразил, что его считают мертвым. От того и не переворачивают, позволяя лежать лицом в грязь. Он облизнул губы, почувствовал на зыке металлический вкус – это не просто грязь, это его собственная кровь.

Женщина снова прошла совсем рядом, ткань ее юбки коснулась его плеча.

– Сотовый его просмотрел? Он видел нас. И кому-то своему сообщил…И этот «Макс» едет сейчас за ним.

В голосе женщины послышались истеричные нотки.

– А ты видишь кого? Я лично нет… – мужчина деловито пыхтел рядом. Иногда наступал на ноги Рафаэля. Устав от этого, зло пнул его, оттолкнув под колеса внедорожника. – Едет он… Мало ли кто едет…

– Ну по следам-то нас найти – не велика задача. Фотки-то кобель этот отправил!

Мужчина пренебрежительно фыркнул:

– Пфф… Фотки. Что там эти фотки… К делу не пришьешь, к трупу не привяжешь, – он усмехнулся своей шутке. – Не дрейфь, Елена, подчистим за тобой хвосты… Хотя наследила ты, конечно, знатно…

Они молчали. Женщина не спорила, продолжала расхаживать, мужчина шумно сопел совсем рядом. Рафаэль ощущал движение воздуха, чувствовал, как мелкие комья грязи падают на него.

– Не близко ты его?.. Может, в реку все-таки? – предложила.

Мужчина протянул, шумно выдыхая и переводя дыхание:

– Да кто тут ходить будет? Грибников тут нет, ягода не растет. От реки заводь неудобная. Да и место все одно менять будем… Притаимся.

Женщина проговорила настороженно:

– Что, бросим скит? Сразу схватятся…

Мужчина вздохнул:

– Затаимся… Послушниц своих пораспустишь…

– Контракты погорят.

– Пффф, тут такое дело, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Все это понимают… – Он снова шумно выдохнул: – Да, земля-то надежнее будет… А тут течением подхватит, к берегу прибьет. Не сейчас, так через неделю. Как эту, девку твою шалавистую… Как там ее… Которую Армену отдали, парней его обслуживать…

– Татьяна… – Ефросинья мстительно прищурилась: – Ишь, как заговорил, «шалавистую»… Как будто не знаю, как ты к ней лез, кобели́на этакая…

Толстовка Рафаэля промокла насквозь, через ткань проникала стылая влага.

Мужчина шмыгнул носом, сплюнул в сторону, продолжил деловито, будто и не услышав едкий комментарий Ефросиньи:

– Ну вот… Все ж парни продумали, специалисты как-никак… Не мы с тобой. А вот выплыла ж… Вода она такая… ненадежная союзница, вроде и укрыла, а беду не отвела. – Они остановились в стороне от поляны. – Тут и всплывут его фоточки, Максу отправленные, и сообщения. И на заимку нашу наведут, хочешь или не хочешь.

Женщина отозвалась сухо:

– Так девку-то эту, Аделию, ты вроде в реке топить собрался.

– Не здесь же. Вместе с Агаткой твоей вывезу на середину реки, там и отправлю одну на дно, другую – грехи замаливать, – он мелко хихикнул. – Ты б поработала с ней, чтоб у Сергей Сергеича проблем-то с ней не было.

– С этим закончим, разберусь. Когда катер будет?

– В семь вечера, после патруля рыбоохраны.

Подхватив Рафаэля за ноги, мужчина одним движением ловко перевернул его на спину, поволок. Парень встрепенулся от неожиданности, вцепился руками в корни.

Мужчина уронил его ноги, прошипел:

– Живой, значит… Ленка, он весь наш разговор слышал, поняла? – кинул взгляд за спину Рафаэля.

Тот перевел взгляд на женщину, оторопел – та, сверкнув глазами, выдернула из земли лопату и взяв в обе руки, двинулась на него.

– Вы чего? – Раф подтянул к себе ноги, отполз в сторону, к внедорожнику.

Глаза расширились так, что едва не вылезли из орбит – туда, куда его только что тащили, зияла дыра только что вырытой могилы.

– Вы чего задумали?

Женщина – Рафаэль теперь узнал в ней Ефросинью – занесла лопату, наотмашь ударила ею. Рафаэль увернулся, откатился к кустам, лезвие лопаты почти до середины вошло в землю рядом с его плечом.

В это время подоспел и мужчина: подтянув весло, на котором алели пятна запекшейся крови Рафаэля, запахнулся, нанес удар с другой стороны. И тут же – лопата рассекла ткань брюк, вошла в бедро парня. Рафаэль закричал:

– Да вы люди вообще?!

Изловчившись, он откатился в сторону, перемахнул через приготовленную для него могилу и, придерживая рукой рану на бедре, рванул к дому. Сторона, по которой пришелся первый удар, распухла, глаз почти не видел. Он слышал, как Ефросинья с подельником бегут за ним, здоровым глазом искал, чем можно защититься. Добежал до дома:

– Карина!

Происходящее не укладывалось в голове. Рядом, в хлипком сарае послышался шорох. Удар в дверь изнутри. И голос:

– Рафаэль, мы здесь!

– Карина!

Из сотен других голосов он узнал бы голос своей женщины. Сейчас – испуганный, больной и будто бы вполовину неживой.

Схватив из погасшего костра обгоревшее полено, бросился к сараю. Здоровым глазом успел заметить, как наперерез ему метнулась Ефросинья. Размахнувшись, опередил ее, сбил поленом. Подбегая к двери сарая, слышал, как женщина, ахнув, упала.

Петли на двери ходили ходуном – девушки пытались выбить ее изнутри. Рафаэль беспомощно огляделся по сторонам: полено, которым он мог сбить замок, осталось у ног Ефросиньи. Другого, чем можно защититься, не было.

– Ра-аф, – у Карины была истерика.

– Карин, – прошептал, прислонившись спиной к двери. – Я пришел за тобой.

Мужчина за спиной Рафаэля засмеялся:

– Глянь-ка на него, Лен, герой какой. «Я пришел за тобой!»… – он приближался неторопливо, прекрасно понимая, что парню некуда бежать и нечем защищаться. – Думал я тебя убить быстро. Да видно, ты достоин большего… Как считаешь, Лен?

Ефросинья поднялась, встала рядом с ним. Мужчина продолжал, пристально разглядывая парня:

– Сперва ты посмотришь, как я убью рыжеволосую. Притоплю в Днепре раздену донага, да на корм рыбам-то и пущу. Шмотки в бочке сожгу. Найдут ее, конечно… Но течение нынче быстрое. Так что найдут не скоро… Может, вообще в Белоруссии. Меня уже здесь точно не будет. А девку твою отдадим как товар порченный. Хотели ей судьбу добрую приготовить, родила бы богатому дядьке ребеночка, и свое сердце успокоила, и ему радость принесла. Родила бы, к тебе бы вернулась поумневшая, посветлевшая. Зажили бы счастливо… Но, значит, не судьба. Сам ты так решил, все испортил.

Рафаэль наблюдал, как темнеют их глаза, звереют лица. Видел, как с них, словно чужеродная маска, спадает все человеческое. Остается лишь ледяной взгляд да волчий оскал. Спина его упиралась в шершавые, плохо струганные доски, расстояние между ним и нападавшими сокращалось. За дверью плакала Карина.

– Раф… Прости…

Рафаэль молчал, не спускал глаз с Ефросиньи и мужчины.

Он понимал, что его смерть – дело почти решенное: раненый, с заплывшим глазом, почти не видящим, он – легкая добыча. Тем более, что нападавшие вооружены лопатой и веслом, а он… у него только голые руки.

Если погибнет он, то он никак не поможет Карине и Аделии.

Значит, нужно дать им шанс сбежать.

Он шагнул вперед, повернулся здоровым глазом к Ефросинье – лопату та держала на перевес лезвием вперед. Надо действовать первым, до того, как они окончательно прижмут его к стене.

Изловчившись, поднырнул под локоть женщины и выбил лопату из рук. Ногой уперся в бедро женщине и оттолкнул ее.

Пригнулся, но поздно – пропустил удар веслом, он пришелся по спине. Под лопатками больно хрустнуло, отдалось в грудной клетке. Но Рафаэль видел только навесной замок на сарае. Размахнувшись, со всей силы ударил по нему – металл с лязгом раскрылся у основания ушка.

Дернув на себя дверь, заорал:

– Бегом!

Он успел заметить спутанные и перепачканные кровью волосы любимой, увидел, как выплыло из темноты сарая ее перепуганное лицо, круглые от ужаса глаза задержались на его окровавленном лице.

– Бегом! – повторил громче и подтолкнул ее к Аделии: та, прихрамывая и придерживая руку выскользнула наружу, потянула Карину за собой.

Раф почувствовал удар на пару мгновений раньше, чем он обрушился на его плечо, успел подставить черенок лопаты. Оттолкнул коренастого мужика от себя и пошел напролом, уводя от девушек.

Размахивая лопатой направо и налево, неистово, вслепую уклонялся от сыпавшихся на него ударов и кричал. Он слышал со стороны свой голос и не узнавал его – пронзительный крик на одной ноте, на одном выдохе. По-звериному страшный и отчаянный.

Он понял, что его сбили тогда, когда этот звук прекратился, понял прежде, чем почувствовал, как он застрял в гортани.

И следом за навалившейся тишиной, его догнала горячая боль. Один из ударов пришелся по пальцам – черенок лопаты выскользнул из рук и упал в грязь. Следующий удар пришелся поперек спины. Третий – по ногам, окончательно сбив парня с ног.

«Ну вот и все» – Рафаэль упал, инстинктивно прикрыв голову руками.

– С-сученыш, – бормотал коренастый, отвешивая новые удары.

Они сыпались один за другим, Раф полз вперед, уводя от Карины Ефросинью и мужика – те с азартом добивали его.

Где-то впереди, куда Рафаэль полз, зашумел лес. Захрустели ветви. Слышались возбужденные девичьи крики «Сюда!», «Помогите!». Разбрызгивая грязь из-под колес, из леса вылетела белая машина. В ней, вжавшись в переднее пассажирское сиденье, сидела перепуганная Клавдия. Из машины выпрыгнул Макс.

– Стоять, полиция! – он сделал вид, что тянется за оружием.

Над их головами, ловя солнечные блики, прогудел квадрокоптер, а из-за кустов уже слышалась полицейская сирена.

* * *

Потоки воды лились на горящий остов часовни. Черная вода, собираясь в горячие ручьи, стекала с холма вниз, пополняя и без того тяжелые от талой воды реки. Помощник начальника пожарного караула лейтенант Гасымов сразу обратил внимание на продавленную в грязи неглубокую траншею, что тянулась от стен часовни вниз по склону, до неглубокой ямы. Подошел ближе, поднатужившись, приподнял тяжелые, пропитанные дождями, обугленные по краям доски. Заорал:

– Здесь человек!

Девушка лежала лицом вниз, подсунув под грудь локти, очевидно, потеряла сознание, пока отползала от пожарища. Когда лейтенант ее перевернул, приоткрыла глаза, с трудом сфокусировалась на его лице.

– Передайте полиции… – едва слышно прошептала.

Сотовый телефон выскользнул из ее пальцев, скатился в грязь.

– Пожалуйста, скорее… Они их убьют.

Эпилог

Желтое такси притормозило у подъезда. Из него осторожно выбрались двое: высокий парень и темноволосая девушка. Она ловко поднырнула парню под руку, поддержала – ее спутник заметно прихрамывал, голова его была перебинтована. На плечи наброшена куртка – надеть ее нормально мешали бинты, наложенные на грудь молодого человека.

Пара неторопливо поднялась на крыльцо, зашла в подъезд.

В лифте девушка прильнула к парню, обхватила за талию и зажмурилась.

Они молчали.

Оказывается, это так хорошо – молчать об одном и том же.

Хлопнули створки лифта, пара вышла на лестничную площадку. Парень притормозил:

– Там немного не прибрано.

– Без разницы, – девушка повернула ключ в замочной скважине, парень распахнул дверь.

Они одновременно шагнули за порог и долго так и стояли – с распахнутой на лестничную клетку дверью, впуская в квартиру сквозняк.

– Я ждал, когда ты вернешься, – прошептал парень первым.

– Ты мне снился все эти дни, – призналась в ответ девушка.

На цыпочках, словно боясь потревожить тишину дома, она прошла в кухню. Включила свет.

Обхватив себя за плечи, посмотрела на свое отражение в темном стекле на фоне ночного неба. Молодой человек появился за ее спиной, положил руку на плечо. Сердце девушки сжалось от взгляда на него – сейчас при электрическом свете, он выглядел совсем плохо: жуткие синяки и кровоподтеки на лице, шее, распухшая губа, рассеченная щека, заплывший глаз.

– Простишь ли ты меня когда-нибудь? – спросила. Голос ее дрогнул.

– Я просто буду тебя любить… До тех пор, пока ты сама позволишь.

Девушка резко обернулась к нему, потянулась, чтобы поцеловать, но вовремя остановилась – коснулась губами нежно, словно бабочка крылом. Чтобы не причинить боль.

Парень улыбнулся:

– Давай, поедим?

Девушка принужденно, неестественно засмеялась:

– А что у нас есть?

Парень сглотнул возникший в горле комок – она сказала «у нас», и это вновь возникшее «мы» – словно фейерверк над головой – оглушало.

– Возможно, я все съел… Я работал эти дни дома. С тем фото, у часовни, помнишь?

Карина а осеклась, улыбка на губах померкла. Рафаэль продолжал:

– С этим фото меня позвали в Германию, на FineArt Rapsody…

– Это же очень круто… – Карина часто моргала, смотрела на Рафаэля с удивлением.

Рафаэль кивнул:

– И даже еще круче. На почте меня ждет официальное приглашение от организаторов, очень серьезные ребята в Европе. Скорее всего, будет контракт с ними… Поедешь со мной?

Карина ахнула:

– В Германию?!

– Ну да…

– Насовсем? – ужас в голосе усилился.

Рафаэль мотнул головой:

– Да нет, скорее всего. На выставку, а там, посмотрим… Но прежде, чем ты примешь решение, я тебе передам весточку от Green Noble – они не ищут солистку, ждут тебя. Макс встречался с ними на днях… Грэм, говорил, на твои стихи крутой рифф сделал. И зовут тебя назад и в долю.

У Карины округлились глаза:

– Ого… Реально?

– Ну, не думаю, что Макс бы врал.

Карина прикрыла рот ладошкой. Подпрыгнула. Коротко взвизгнула и, забыв об осторожности, повисла на шее Рафаэля. Тот взвыл.

– Ой, прости-прости-прости… – Она жалобно сморщилась, ссутулилась и сложила просительно руки, словно в молитве: – Я позвоню ему, а?

И, не дожидаясь ответа, схватила из кармана сотовый Рафа и бросилась в комнату. Через пару мгновений уже щебетала с клавишником.

Рафаэль тихонько прошел в комнату, к своему рабочему столу. Загрузил почту – непрочитанное сообщение от организаторов закрытого конкурса так и горело желтым. Раф открыл его. Присев на край стула, одним пальцем здоровой руки набрал ответное письмо. Подумав, нашел в адресах электронный адрес креативного директора журнала Fashion, прикрепил одну из фотографий Зои с комментарием: «Я видел, вы подбираете лицо для своей новой молодежной линейки. Посмотрите на эту девушку. Возможно, она заинтересует вас. Я должен ей шанс, который обещал, но не предоставил». Нажав кнопку «отправить», выдохнул, откинулся на спинку стула.

Карина подошла к нему со спины, обняла.

– Что сказали парни? – спросил Рафаэль, имея в виду только что состоявшийся разговор.

Девушка пожала плечами:

– Подтвердили то, что сказал тебе Макс.

– И что ты об этом думаешь?

Карина уткнулась в его пропахшую больницей, обтянутую бинтами макушку

– Мы поговорим об этом подробнее после возвращения из Германии. Я хочу быть с тобой… И в радости. И в беде.

* * *

– Это была плохая идея, не послушать тебя, – Аделия, прикрыв глаза, виновато терлась о щеку Макса. Перебинтованная, на перевязи рука немного мешала обниматься, кожа под гипсом все еще чесалась, хотя врач в травматологии обещал, что беспокоить будет всего пару часов.

Капитан Александров обнимал ее свободной рукой за плечи, пальцы скользили по коже на шее, щекотали нежную мочку уха. Девушка извернулась, почесала ее плечом и снова уткнулась носом в мужскую грудь.

– Как приятно, когда ты признаешь свои ошибки, – вздохнул Макс. – Обрати внимание, я, в отличие от тебя, не напоминаю, что я тебя предупреждал. Хоть я и предупреждал.

Аделия засмеялась.

– Что делать будем?

Они стояли последи больничного двора. Где-то далеко, за парком, шумел вечерний Смоленск, суетились люди. Макс молчал. Слишком долго для него. Аделия отстранилась, посмотрела в его лицо. Молодой человек отвел взгляд.

– Макс? Ты мне ничего не хочешь сказать?

Он скривился:

– Ну, я вот так, на ходу, точно не хотел…

– Макс…

Он цокнул языком, шумно выдохнул.

– Еще пока ничего не решено… И все вообще еще может поменяться…

– Макс, – Аделия прищурилась.

– Пашка Громов зовет к себе в управление…

Аделия выдохнула с облегчением, обвила его шею здоровой рукой и, привстав на цыпочках, чмокнула в щеку:

– Ну, вот и славно, вместе поработаем… Славная парочка – мент и гадалка – на службе правопорядка.

Послесловие от автора

Дорогие друзья! Надеюсь, теперь у Рафаэля и Карины все будет хорошо, а Аделия с Максом раскроют не одно хитроумное преступление.

Я же готовлю для вас новую историю. В ней познакомимся с модным московским адвокатом и его непростыми буднями. Руслану Лебедеву предстоит не только разобраться с мошеннической схемой, но и спасти свою новую знакомую, ставшую случайной жертвой похищения, не только от хитроумных преступников, но и от собственного прошлого.

Ваша Евгения Кретова

Примечания

1

Реф (сленг) – сокращенное от референс – вспомогательное изображение, рисунок или фотография, которые художник или дизайнер изучает перед работой, чтобы точнее передать детали, получить дополнительную информацию, идеи.

2

Незабудка – символ невинности, вечной памяти.

3

Скит (греч. σκήτη от копт. ⲓϩⲏⲧ) – в общем случае место жительства монахов, отдалённое от крупных поселений людей.

4

Агата – в православной традиции Агафья; женское имя греческого происхождения (восходит к древне-греческому ἀγαθός (agathos), означающему «хороший, добрый»)

5

Читайте об этом в романе Е. Кретовой «Дом потерянных душ».

6

Васильев Константин Алексеевич (03.09.1942 – 29.10.1976) – советский художник, известный своими работами на былинно-мифологические темы. Самыми знаменитыми работами художника стали «Плач Ярославны», «Человек с филином», «Евпраксия», «Великан», «Ожидание», «У чужого окна» и другие.

7

Погребальный сруб – погребение срубной культуры эпохи поздней бронзы. Обряд предусматривал захоронения в прямоугольных ямах или деревянных срубах (отсюда название культуры), с характерным положением покойных – скорченное, на левом боку, кисти рук – перед лицом.

8

«Green Noble» – [griːnnɔbl] – буквально «Зеленый дворянин» от английского Green «зеленый» и французского noble «дворянин, благородный». Игра слов, в основе которой – город на юге Франции Гренобль. Родина писателя Стендаля. (примечание автора – название группы выдумано автором, все совпадения случайны).

9

Макс имеет ввиду слова Иисуса Христа «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5: 39), олицетворяющую заповедь смирения и образец непротивления злу.

Content

Евгения Кретова
Макошин скит

Пролог

Глава 1 Карина

Глава 2 Без нее

Глава 3 Скит

Глава 4 Локация

Глава 5 Новая жизнь

Глава 6 Фото

Глава 7 Паутина

Глава 8 Свой крест

Глава 9 Брат и сестра

Глава 10 Друзья и недруги

Глава 11 «Вы еще пожалеете!»

Глава 12 Рафаэль

Глава 13 Первые шаги

Глава 14 Оружие гадалки

Глава 15 Непрошенный гость

Глава 16 Паша Громов

Глава 17 Голос с того света

Глава 18 Дальняя заимка

Глава 19 Он все слышал

Эпилог

Послесловие от автора

Примечания