Карин Слотер

Осколки прошлого

Посвящается моим ребятам с Парада

Я — никто. А ты — тоже таков?

Значит, нас пара таких чудаков.

Но — тсс, ни слова об этом:

не то нас осудят всем светом.

Как тошно быть важной особой,

и весь июнь, не устав,

твердить свое имя болотам

к восторгу млеющих жаб[1].

Эмили Дикинсон

Karin Slaughter

PIECES OF HER

Copyright © 2018 by Karin Slaughter. All rights reserved.

Published by arrangement with Harper, an imprint of HarperCollins Publishers

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Дорогие читатели,

Случалось ли вам смотреть на человека, которого вы знаете лучше всех на свете, и спрашивать себя: а что на самом деле скрыто у него внутри? Действительно ли он тот, кем кажется?

Меня всегда поражало, что наша жизнь зачастую держится на секретах и лжи, и поэтому главный вопрос этой книги таков: можно ли знать кого-то целиком и полностью?

Надеюсь, вам понравится,

Карин Слотер

Пролог

Долгие годы — даже тогда, когда она его еще любила, — какая-то часть ее ненавидела его, как по-детски ненавидишь то, что не можешь контролировать. Он был упертым, тупым и привлекательным, что компенсировало чертову тучу ошибок, которые он постоянно совершал. Причем одних и тех же ошибок, снова и снова. Действительно, зачем браться за новые, если старые прекрасно работали на него?

А еще он был очаровательным. В этом и заключалась проблема. Он мог очаровать ее. Потом вывести из себя. Потом снова очаровать, так что она уже не понимала, был ли он змеем или змеей была она, а он был заклинателем.

Так что он плыл по волнам своего очарования и своей жестокости, причиняя людям боль, и находил себе новые увлечения, оставляя обломки прежних за бортом.

А потом внезапно его чары перестали работать. Трамвай сошел с рельсов. Поезд остался без машиниста. Ошибки стали непростительными, и в конечном счете было уже невозможно закрыть глаза на повторную оплошность, а та же оплошность, допущенная в третий раз, повлекла за собой тяжкие последствия: чья-то жизнь оборвалась, был подписан смертный приговор, что в результате едва не привело к потере еще одной жизни. Ее жизни.

Как она могла по-прежнему любить того, кто пытался ее уничтожить?

Пока она оставалась с ним — а она еще очень долго по собственной воле оставалась с ним, когда он уже катился по наклонной, — они вместе боролись против системы. Приюты. Неотложки. Интернаты. Лечебницы для душевнобольных. Грязь. Сотрудники, которым наплевать на пациентов. Санитары, которым только дай потуже затянуть ремни смирительных рубашек. Медсестры, которые делают вид, что их это не касается. Доктора, которые раздают таблетки направо и налево. Моча на полу. Экскременты на стенах. Запертые вместе, больные злобствуют, терзаются, кусаются и дерутся.

Но по-настоящему его воспламеняли не окружающие несправедливости, а яркие искры ярости. Новизна очередного дела. Возможность что-то изничтожить. Угроза насилия. Обещание славы. Их имена в свете огней. Праведные деяния на устах школьников, которые будут изучать их на занятиях, посвященных великим преобразованиям.

«Пенни, никель[2], десятицентовик, четвертак, долларовая купюра…»

Но кое-что она скрывала, в одном прегрешении никогда не могла признаться: первую искру зажгла она.

Она всегда верила — страстно, с глубокой убежденностью, — что единственный способ изменить этот мир — это его уничтожить.

20 августа 2018 года

1

— Андреа, — начала ее мать. Затем, исполняя просьбу, которую до этого слышала примерно тысячу раз, поправила себя: — Энди.

— Мам…

— Дай мне сказать, дорогая. — Лора сделала паузу. — Пожалуйста.

Энди кивнула, готовясь к лекции, которую ждала уже давно. Сегодня ей официально стукнул тридцать один год. Ее жизнь находится в стагнации. Ей нужно начать самой принимать решения, вместо того чтобы позволять жизни принимать их за нее.

Тут Лора сказала:

— Это моя вина.

Энди почувствовала, как ее крепко сжатый рот раскрывается от удивления.

— Что твоя вина?

— Что ты здесь. Заперта здесь, как в ловушке.

Энди развела руками, показывая на дайнер[3].

— В «Райз-энд-Дайн»?

Взгляд матери проделал путь от макушки Энди к ее рукам, которые снова нервно гуляли по столу. Грязные каштановые волосы убраны в небрежный хвост. Темные круги под усталыми глазами. Ногти обкусаны до мяса. Косточки на запястьях выступают, словно корабельные носы. Ее кожа, обычно бледная, теперь приобрела цвет воды из-под сосисок.

Ее рабочая одежда даже не входила в перечень несовершенств. Темно-синяя форма висела на Энди, как мешок. К карману пришит жесткий нагрудный знак серебристого цвета — герб Белль-Айл с пальмой, окруженный надписью: «Диспетчерская служба полиции». Вроде полицейская, но на самом деле нет. Вроде взрослая, но не совсем. Пять ночей в неделю Энди вместе с четырьмя другими женщинами сидит в темной отсыревшей комнатушке, отвечает на звонки по телефону 911, проверяет номера автомобилей и водительских прав и присваивает коды новым делам. А потом, примерно в шесть часов утра, она крадучись возвращается в дом своей матери и спит бо́льшую часть дня.

— Мне вообще не стоило позволять тебе сюда возвращаться, — сказала Лора.

Энди сжала губы. Она уставилась на остатки яичных желтков в своей тарелке.

— Моя милая девочка. — Лора потянулась к ее руке на другом конце стола, ожидая, пока она поднимет взгляд. — Я выдернула тебя из твоей жизни. Мне было страшно, и я думала только о себе. — На глаза матери навернулись слезы. — Это неправильно — так сильно в тебе нуждаться. Я не должна была так много у тебя просить.

Энди замотала головой. Она снова вернулась к своей тарелке.

— Дорогая.

Энди продолжала мотать головой, потому что единственной альтернативой было заговорить, а это значило сказать правду.

Мать не просила ее вообще ни о чем.

Три года назад Энди шла к своему дерьмовому четырехэтажному дому без лифта в Нижнем Ист-Сайде, ужасаясь перспективе провести еще одну ночь в однокомнатной халупе, которую она делила с тремя другими девушками, ни одна из которых ей особенно не нравилась. Все они были моложе, симпатичнее и большего достигли. Тогда и позвонила Лора.

— Рак груди. — Лора не шептала и не подбирала слова, а перешла сразу к делу в своей обычной спокойной манере. — Третья стадия. Хирург удалит опухоль, после чего, пока я буду под наркозом, проведет биопсию лимфатических узлов, чтобы оценить…

Лора продолжала говорить о том, что ее ждет, несколько отстраненно углубившись в научную специфику, которая прошла совсем мимо Энди, чьи способности обрабатывать вербальную информацию моментально атрофировались. Она лучше расслышала слово «грудь», чем «рак», и тут же представила роскошный бюст матери. Впихнутый в скромный закрытый купальник на пляже. Выглядывающий из декольте на тематическом шестнадцатом дне рождения Энди, где все должны были одеться как персонажи «Гордости и предубеждения». Заключенный под мягкими чашечками и выступающими косточками ее «ЛедиКомфорт Бра», когда она сидела на кушетке в своем кабинете и работала с пациентами, страдающими нарушениями речи.

Лора Оливер не выглядела секс-бомбой, но она всегда была, как выражаются мужчины, очень хорошо сложена. Или, может, так выражались женщины — когда-то в прошлом веке. Лора была не из тех, кто всегда носит макияж и жемчуг, но она не могла выйти из дома, если ее короткие седые волосы не были аккуратно уложены, льняные брюки не были накрахмалены до хруста, а нижнее белье не было чистым и не держало форму.

Энди обычно с трудом удавалось покинуть квартиру. Ей постоянно приходилось за чем-то возвращаться: за телефоном или за пропуском на работу, а однажды даже за кроссовками, потому что она вышла из дома в тапочках.

Когда люди в Нью-Йорке спрашивали Энди, какая у нее мама, она всякий раз вспоминала, что́ Лора говорила о собственной матери: «Она всегда знала, где лежит крышка от каждой кастрюли».

Энди было лень даже закрыть сумку на молнию.

Лора порывисто втянула воздух, и на расстоянии в более чем тысячу километров только этот звук в телефонной трубке выдал, как ей непросто.

— Андреа?

Слух Энди, полный нью-йоркского шума, снова сфокусировался на голосе матери.

Рак.

Энди попыталась прочистить горло. Но не смогла издать ни звука. Это был шок. Это был кошмар. Это был неконтролируемый страх, ведь мир внезапно перестал вращаться, и все неудачи, разочарования, ужасы жизни Энди в Нью-Йорке за последние шесть лет отступили, словно их снесло огромной волной цунами. То, что никогда не должно было выйти на свет, вдруг открылось.

У ее матери рак.

Возможно, она умирает.

Возможно, она умрет.

Лора продолжила:

— Так вот, затем химиотерапия, которая, конечно, будет тяжелой во всех отношениях. — Она давно привыкла заполнять продолжительные паузы в разговорах с Энди, хорошо зная, что попытки насильно их прервать скорее закончатся ссорой, чем продолжением цивилизованной беседы. — Потом мне нужно будет каждый день принимать таблетку, и на этом все. Коэффициент выживаемости на протяжении пяти лет — более семидесяти процентов, так что волноваться тут особо не о чем, кроме того, как через все это пройти. — Последовала новая пауза, в течение которой она восстанавливала дыхание, а может, надеялась, что Энди уже готова говорить. — Это очень хорошо лечится, дорогая. Я не хочу, чтобы ты волновалась. Не надо никуда ехать. Ты тут ничего не можешь сделать.

Резко прозвучал сигнал автомобиля. Энди подняла глаза. Она стояла, как статуя, посреди пешеходного перехода. Она попыталась сдвинуться с места. Телефон у ее уха нагрелся. Было за полночь. Пот стекал по ее спине и сочился из-под мышек, как топленое масло. Она слышала искусственный сериальный смех из телевизора, звон бутылок и безвестный пронзительный крик о помощи, какие она научилась заглушать у себя в голове в первый же месяц жизни в Нью-Йорке.

С ее стороны трубки было чересчур тихо. Наконец ее мать предприняла еще одну попытку:

— Андреа?

Энди открыла рот, не решив, какие слова должны из него прозвучать.

— Дорогая? — сказала мать, оставаясь все такой же спокойной, все такой же бесконечно приятной, какой она была со всеми, с кем ей доводилось иметь дело. — Я слышу шум улицы, иначе я подумала бы, что связь прервалась. — Она опять сделала паузу. — Андреа, мне правда нужно, чтобы ты поняла то, что я тебе говорю. Это важно.

Рот Энди по-прежнему был открыт. Запах канализации, характерный для ее района, прилепился к ее носоглотке, словно переваренные спагетти, которые кто-то швырнул в кухонный шкафчик. Раздался еще один громкий автомобильный сигнал. Еще одна женщина позвала на помощь. Еще одна капля пота скатилась у Энди по спине и впиталась в пояс ее трусов. Резинка была прорвана в том месте, куда попал ее палец, когда она их стягивала.

Энди до сих пор не могла вспомнить, как ей удалось заставить себя выйти из ступора, но она помнила слова, которые наконец сказала матери:

— Я еду домой.

Ей было особо нечем похвастаться после шести лет в большом городе. С трех своих работ на полставки Энди уволилась эсэмэсками. Проездной для метро отдала бездомной, которая поблагодарила ее, а потом проскрипела, что она — чертова шлюха. В чемодан Энди положила только самое необходимое: любимые футболки, поношенные джинсы, несколько книг, которые пережили не только путешествие из Белль-Айл, но и пять переездов из одной квартиры в другую, с каждым разом все более паршивую. Дома Энди не понадобились бы ни перчатки, ни дутая зимняя куртка, ни пушистые наушники. Она не потрудилась постирать свои простыни или даже снять их cо старого дивана со спинкой, который служил ей кроватью. Она отправилась в аэропорт Ла-Гуардия с первыми лучами рассвета, меньше чем через шесть часов после звонка матери. В мгновение ока жизнь Энди в Нью-Йорке закончилась. Трем более молодым и успешным соседкам на память о ней остались наполовину съеденный рыбный бургер в холодильнике и ее часть арендной платы за следующий месяц.

Это было три года назад — почти половина того срока, что она прожила в Нью-Йорке. Энди не хотела этого, но в тоскливые минуты она проверяла профили своих бывших соседок в Фейсбуке[4]. Они были для нее мерилом. Ее инструментом для самобичевания. Одна пробилась в менеджеры среднего звена в модном блоге. Другая запустила дизайнерскую фирму по индивидуальному пошиву кроссовок. Третья умерла от передозировки кокаином на яхте какого-то богача, и все же порой, когда Энди ночами отвечала на звонки, а на другом конце провода оказывалась двенадцатилетка, которой казалось забавным позвонить 911 и сообщить о выдуманных домогательствах, она не могла отделаться от мыслей, что так и осталась самой большой неудачницей.

На яхте, господи боже мой.

На яхте.

— Дорогая? — Мать постучала по столу, чтобы привлечь ее внимание. Толпа, пришедшая пообедать, рассасывалась. Мужчина, сидевший напротив с газетой, одарил ее гневным взглядом. — Ты где?

Энди снова развела руками, оглядываясь вокруг себя, но этот жест получился вымученным. Они обе прекрасно знали, где она была: менее чем в десяти километрах оттуда, где начинала.

Энди поехала в Нью-Йорк в надежде, что сможет найти свой шанс блистать, но света от нее было столько же, сколько от старого запасного фонарика, забытого в кухонном ящике. Она не хотела быть актрисой или моделью — никаких обычных клише. Звездная жизнь никогда не была ее мечтой. Она стремилась быть приближенной к звездам: девушкой, приносящей кофе, личной ассистенткой, организатором проб, художницей по декорациям, эсэмэмщицей, кем-то из обслуживающего персонала, чья поддержка делала жизнь звезд возможной. Ей хотелось греться в лучах славы, оставаясь в тени. Быть в центре событий. Знакомиться с людьми. Налаживать связи.

Ее преподаватель в Колледже искусств и дизайна в Саванне казался полезным знакомством. Она поразила его своей страстью к искусству — во всяком случае, так он утверждал. То, что он сказал это, когда они были в постели, дошло до Энди уже потом. Когда она покончила с этой интрижкой, он воспринял ее невнятную болтовню о том, что она хочет сосредоточиться на работе, как угрозу. Прежде чем Энди поняла, что происходит, прежде чем она смогла объяснить ему, что не собирается использовать его весьма неподобающее поведение как рычаг для продвижения своей карьеры, он потянул за кое-какие ниточки и обеспечил ей должность — ассистентки помощника художника по декорациям в постановке одного офф-бродвейского театра[5].

Офф-бродвейского!

Пройти чуть дальше — вот уже и бродвейского!

Энди оставалось два семестра до получения диплома по технической специальности в театральном искусстве. Но она собрала чемодан и только махнула рукой через плечо, отправляясь в аэропорт.

Спустя два месяца шоу закрыли после лавины разгромных рецензий.

Все члены команды быстро нашли себе другую работу, перешли в другие постановки, кроме Энди, которая погрузилась в реальную нью-йоркскую жизнь. Она была официанткой, выгуливала собак, рисовала вывески, обзванивала должников по кредитам, работала курьером, проверяла работу факсов, делала сэндвичи, подавала бумагу в копировальную машину, не состоя при этом в профсоюзе, и вот она — та сучка-неудачница, которая оставила недоеденный рыбный бургер в холодильнике и деньги за месяц аренды на столешнице и сбежала в Зажопинг, штат Джорджия, или откуда она там.

На самом деле единственное, что Энди привезла домой, — это крошечные остатки собственного достоинства, с которыми она сейчас должна была расстаться по милости своей матери.

Она оторвала взгляд от яиц.

— Мам. — Она прочистила горло, прежде чем сделать признание. — Я люблю тебя за то, что ты это говоришь, но это не твоя вина. Ты права в том, что я захотела вернуться домой, чтобы увидеть тебя. Но осталась я по другим причинам.

Лора нахмурилась.

— По каким причинам? Тебе нравился Нью-Йорк.

Она ненавидела Нью-Йорк.

— У тебя там все так хорошо получалось.

Она катилась на самое дно.

— Тот мальчик, с которым ты встречалась, был так тобой увлечен.

Как и каждой вагиной в своем доме.

— У тебя было столько друзей.

Никто из них не выходил на связь с тех пор, как она уехала.

— Что ж. — Лора вздохнула. Приободряющий список оказался короток, да и составлен был наугад. Как всегда, она читала Энди как открытую книгу. — Малышка, ты всегда хотела быть не такой, как все. Быть кем-то особенным. Я имею в виду, как человек с определенными дарованиями, с необычным талантом. Разумеется, для меня и папы ты и так особенная.

Энди с трудом заставила свои глаза не закатиться.

— Спасибо.

— Но ты и правда талантлива. Ты смышленая. Ты больше, чем смышленая. Ты умная.

Энди провела ладонями вверх и вниз по лицу, будто пытаясь стереть его, чтобы не участвовать в этом разговоре. Она знала, что она талантливая и умная. Проблема в том, что в Нью-Йорке все талантливые и умные. Даже парень за стойкой в магазине на углу был смешнее, сообразительнее и умнее, чем она.

Лора продолжала настаивать:

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть обычным. Жизнь обычных людей обладает огромным смыслом. Посмотри на меня. Быть довольным собой — не значит предать себя.

Энди произнесла:

— Мне тридцать один, я не ходила на настоящее свидание уже три года, я должна шестьдесят три тысячи долларов по кредиту на образование, которое я не получила, и я живу в комнате над гаражом своей матери. — Воздух с трудом прошел через ноздри Энди, когда она попыталась вдохнуть. Оглашение этого длинного списка сковало ее грудь железным обручем. — Вопрос не в том, что еще я могу сделать. Вопрос в том, где еще я могу облажаться.

— Ты не облажалась.

— Мам…

— У тебя появилась привычка к дурному настроению. Можно привыкнуть ко всему, особенно к плохому. Но единственный путь сейчас — это вверх. Нельзя упасть с пола.

— А о подвалах ты когда-либо слышала?

— У подвала тоже есть пол.

— Обычно это земля.

— Но землей иногда называют и пол.

— Земля — это скорее «сыра земля».

— Почему тебе постоянно надо впадать в такую мрачность?

Энди почувствовала внезапный приступ раздражения, который мог превратить ее язык в острое лезвие. Но она его проглотила. Они больше не могли спорить про комендантский час, слишком яркий макияж или узкие джинсы, так что темы их препирательств обновились. Есть ли у подвала пол? В какую сторону вешать туалетную бумагу? Класть вилки в посудомойку зубьями вверх или вниз? Называть тележку в магазине тележкой или каталкой? И, наконец, спор о том, что Энди неправильно называет кота Мистер Мякинс, хотя на самом деле его зовут Мистер Мяукинс.

— Я на днях работала с пациентом, и произошла крайне странная вещь, — сказала Лора.

Головокружительная смена темы была одним из их старых и проверенных способов достижения перемирия.

— Так странно… — вновь закинула удочку Лора.

Энди засомневалась, но потом кивнула, чтобы она продолжала.

— Он пришел с афазией Брока. Паралич правой стороны.

Лора была лицензированным специалистам по нарушениям речи и жила в прибрежном городке для пенсионеров. Большинство ее пациентов пережили тот или иной удар, подорвавший их здоровье.

— В прошлой жизни он был компьютерщиком, хотя не думаю, что это имеет значение.

— Так что же такого странного случилось? — спросила Энди, разыгрывая свою роль.

Лора улыбнулась.

— Он рассказывал мне о свадьбе своего внука, и я понятия не имела, что он хотел сказать, но вышло что-то похожее на «блю суэйд шуз»[6]. И у меня прямо встал перед глазами — знаешь, как вспышка, — тот день, когда умер Элвис.

— Элвис Пресли?

Она кивнула.

— Это был семьдесят седьмой, мне тогда было четырнадцать, так что мне больше нравился Род Стюарт, чем Элвис. Ну так вот. У нас в церкви были такие очень консервативные тетки с огромными прическами, и они все глаза выплакали, что его больше нет.

Энди улыбнулась той натянутой улыбкой, которая обычно демонстрирует, что ты чего-то недопонимаешь.

Лора точно так же улыбнулась в ответ. Химия в мозгах. А ведь с последнего курса лечения прошло уже много времени. Она забыла, что хотела рассказать.

— Просто вспомнила забавную вещь.

— Видимо, тетки с прическами были теми еще ханжами? — попыталась расшевелить ее память Энди. — Элвис же был очень горяч, да?

— Это неважно. — Лора похлопала ее по руке. — Я так благодарна за то, что ты есть. За те силы, которые ты придала мне, когда я болела. За близость, которая по-прежнему есть между нами. Я очень ценю это. Это дар. — Ее голос начал дрожать. — Но теперь мне лучше. И я хочу, чтобы ты жила своей жизнью. Я хочу, чтобы ты была счастлива или, если тебе это не удастся, чтобы ты примирилась с собой. И я не думаю, что ты сможешь сделать это здесь, малышка. Мне бы очень хотелось упростить тебе задачу, но в то же время я понимаю, что ничто не поможет, если ты не возьмешься за дело сама.

Энди посмотрела в потолок. Посмотрела на пустой торговый центр. Наконец она посмотрела на мать.

У Лоры в глазах стояли слезы. Она покачала головой, будто испытывала благоговейный трепет.

— Ты великолепна. Ты это знаешь?

Энди выдавила из себя смешок.

— Ты великолепна, потому что ты абсолютно неповторима. — Лора прижала руку к сердцу. — Ты талантливая, и ты красивая, и ты найдешь свой путь, милая, и это будет правильный путь, несмотря ни на что, потому что эту дорогу ты наметишь себе сама.

Энди почувствовала комок в горле. Ощутила, что тоже вот-вот заплачет. Между ними повисла тишина. Она слышала, как по ее венам несется кровь.

— Так. — Лора рассмеялась. Это тоже был старый проверенный способ снизить эмоциональный градус момента. — Гордон считает, что я должна дать тебе крайний срок для переезда.

Гордон. Отец Энди. Он был юристом по вкладам и недвижимости. Вся его жизнь состояла из крайних сроков.

— Но я не собираюсь ставить тебе крайние сроки или какие-то ультиматумы.

Ультиматумы Гордон тоже любил.

— Я хочу сказать, если это твоя жизнь, — она указала на квазиполицейскую униформу, которая взрослила Энди, — то примирись с ней. Прими ее. А если ты хочешь делать что-то другое, — она сжала руку дочери, — делай что-то другое. Ты все еще молода. Тебе не надо выплачивать ипотеку или даже страховку за машину. У тебя есть здоровье. Ты смышленая. Ты свободна делать все, что хочешь.

— С моим долгом за образование — не думаю.

— Андреа, — сказала Лора, — я не хочу делать никаких страшных пророчеств, но если ты продолжишь вот так бессмысленно ходить по кругу, то довольно скоро осознаешь, что тебе сорок и что ты ужасно устала от бардака в своей жизни.

— Сорок, — повторила Энди. Чем ближе она была к этому возрасту, тем меньше он ассоциировался у нее с дряхлостью.

— Как говорит твой отец…

— Делай свои дела или слезай с горшка. — Гордон всегда учил Энди двигаться, искать себе полезное применение, делать что-то. Довольно долго она винила именно его в своей апатичности. Когда оба твоих родителя — деятельные, целеустремленные люди, то лень становится формой бунта, верно? А легкий путь упрямо и неизменно выбираешь потому, что трудный путь просто такой… трудный?

— Доктор Оливер? — спросила пожилая женщина. То, что она прервала интимную беседу матери с дочерью, казалось, ускользнуло от ее внимания. — Я Бетси Барнард. Вы работали с моим отцом в прошлом году. Я просто хотела сказать спасибо. Вы творите чудеса.

Лора встала, чтобы пожать женщине руку.

— Очень мило, что вы так говорите, но он сделал все сам. — Она плавно перешла в режим, который Энди про себя называла «Исцеляющая доктор Оливер», и начала задавать общие вопросы об отце женщины, очевидно, не вполне понимая, о ком идет речь, но прилагая ощутимые усилия, чтобы женщина так и осталась в неведении.

Лора кивнула в сторону Энди.

— Это моя дочь, Андреа.

Бетси продублировала ее кивок, на секунду продемонстрировав интерес. Она сияла под ласкающими лучами внимания Лоры. Все любили ее мать, неважно, в каком режиме она находилась: терапевт, друг, предприниматель, раковый пациент, мать. Она отличалась какой-то неутомимой добротой, которая при этом не казалась слащавой благодаря ее остроумной, а порой и язвительной манере общения.

Время от времени, обычно после пары бокальчиков, Энди могла продемонстрировать те же качества незнакомцам, но, когда они узнавали ее поближе, мало у кого возникало желание продолжать общение. Наверное, в этом и был секрет Лоры. У нее были десятки, даже сотни друзей, но все они знали лишь какую-то ее часть.

— О! — чуть ли не закричала Бетси. — Я хочу, чтобы вы тоже познакомились с моей дочкой. Уверена, Фрэнк все вам о ней рассказал.

— Конечно, Фрэнк рассказывал. — Энди уловила облегчение на лице матери: она действительно забыла имя того мужчины. Лора подмигнула Энди, на мгновение переключившись обратно в режим «Мама».

— Шелли! — Бетси неистово замахала своей дочери. — Подойди, познакомься с женщиной, которая помогла спасти дедушкину жизнь.

Очень симпатичная молодая блондинка понуро побрела к ним. Она смущенно стягивала вниз длинные рукава своей кофты с символикой Университета Джорджии. Белый бульдог на ее груди был в традиционной красной майке. Очевидно, она была в ужасе от сложившейся ситуации, находясь в том возрасте, когда ты и знать не хочешь о матери, если только тебе не нужны деньги или сочувствие. Энди прекрасно помнила, как работает этот возвратно-поступательный принцип. Частенько она ощущала, что не так далеко ушла от него, как хотелось бы. Общеизвестна истина, что мать — единственный человек в мире, который может сказать: «Твои волосы сегодня прекрасно выглядят», а ты услышишь: «Твои волосы всегда выглядят отвратительно, кроме этого единственного коротенького момента времени».

— Шелли, это доктор Оливер. — Бетси Барнард по-хозяйски взяла дочь под руку. — Шелли собирается в Университет Джорджии этой осенью. Да, милая?

— Я тоже училась в Университете Джорджии, — сказала Лора. — Конечно, это было в те времена, когда мы делали записи на каменных табличках.

Ужас Шелли поднялся на пару градусов выше, когда ее мать чересчур громко рассмеялась над этой бородатой шуткой. Лора попыталась сгладить ситуацию, вежливо задав девушке несколько вопросов про ее специализацию, ее мечты и устремления. Это было такое проявление любопытства, которое в юности воспринимается почти как публичное оскорбление, но с возрастом понимаешь, что только вопросы такого типа взрослые могут спокойно задать подростку.

Энди посмотрела на свою полупустую кофейную чашку. Она чувствовала себя до крайности уставшей. Ночные смены. Она никак не может привыкнуть к ним и справляется только потому, что весь день превращает в одну долгую дремоту. В итоге ей приходится таскать арахисовое масло и туалетную бумагу из кладовки матери, потому что сама она никак не дойдет до магазина. Видимо, именно поэтому Лора настояла, чтобы они отпраздновали ее день рождения за обедом, а не за завтраком, что позволило бы Энди вернуться в свою пещеру над гаражом и заснуть перед телевизором.

Она допила остатки кофе, который оказался таким холодным, что обжег заднюю стенку ее горла, словно колотый лед. Она поискала глазами официантку. Девица уткнулась носом в телефон и сгорбилась. Надула и лопнула пузырь из жвачки.

Энди подавила приступ стервозности и встала из-за стола. Чем старше она становилась, тем труднее ей было бороться с порывами, которые превращали ее в собственную мать. С другой стороны, Лора, как правило, давала хорошие советы. «Стой прямо, а то в тридцать будет болеть спина». «Носи хорошую обувь, а то в тридцать будешь расплачиваться за плохую». «Привыкай вести себя разумно, а то в тридцать будешь расплачиваться за свою глупость».

Энди был тридцать один. И она так дорого расплачивалась, что была, по сути, банкротом.

— Вы коп? — официантка наконец оторвалась от телефона.

— Театральная специальность.

Девица сморщила нос.

— Не понимаю, что это значит.

— Как будто я понимаю.

Энди налила себе еще кофе. Официантка не переставая на нее поглядывала. Возможно, это было из-за формы, похожей на полицейскую. Девица выглядела как одна из тех, у кого в сумочке вполне может заваляться экстази или по крайней мере пакетик с травкой. Энди и сама настороженно относилась к форме. Работу ей нашел Гордон. Она так поняла, что он надеялся на ее последующее вступление в ряды полиции. Сначала эта мысль отталкивала Энди, поскольку ей казалось, что копы — плохие ребята. Потом она познакомилась с парой настоящих копов и поняла, что в основном это порядочные люди, которые пытаются делать действительно паршивую работу. Затем она год поработала диспетчером и возненавидела весь мир, потому что две трети звонков поступали от дураков, которые не понимали значение слова «экстренный».

Лора все еще беседовала с Бетси и Шелли Барнард. Энди видела подобные сцены, разыгранные по ролям, бессчетное количество раз. Они толком не знали, как им достаточно любезно раскланяться, а Лора была слишком вежлива, чтобы их спровадить. Вместо того чтобы вернуться к своему столу, Энди подошла к панорамному окну. Дайнер был расположен в угловой части первого этажа белль-айлского молла, вид отсюда открывался отличный. За дощатым променадом вздымался готовящийся к шторму Атлантический океан. Люди выгуливали собак или катились на велосипедах вдоль плоской ленты утрамбованного песка.

Белль-Айл не был ни «белль», то есть красивым, ни, технически, «айл», то есть островом. По сути, это был рукотворный полуостров, возникший, когда Инженерные войска США осушили порт Саванны в восьмидесятых. Предполагалось, что новый массив суши будет необитаем и послужит естественной преградой для ураганов, но власти штата увидели в новой прибрежной зоне денежную выгоду. В течение пяти лет осушения более половины получившейся территории было залито бетоном: пляжные особняки, таунхаусы, кондоминиумы, торговые центры. Остальное пространство заняли теннисные корты и поля для гольфа. Вышедшие на пенсию северяне днями напролет играли на солнце, пили мартини и звонили 911, когда мусорные баки их соседей оставались на улице слишком долго.

«Господи», — прошептал кто-то тихо и язвительно, но в то же время с оттенком удивления.

Что-то в воздухе изменилось. По-другому это описать было нельзя. Тонкие волоски на загривке Энди встали дыбом. По спине пробежал холодок. Ее ноздри раздулись. Во рту пересохло. Глаза заслезились.

Послышался звук, как будто кто-то открыл банку.

Энди обернулась.

Ручка кофейной чашки выскользнула из ее пальцев. Она проследила за ней до самого пола. Белые керамические осколки разлетелись по белой плитке.

До этого стояла зловещая тишина, но теперь начался хаос. Крики. Плач. Люди бежали пригнувшись, закрывая головы руками.

Выстрелы.

Бах-бах.

Шелли Барнард лежала на полу. На спине. Руки раскинуты. Ноги подогнуты. Глаза широко раскрыты. Ее красная кофта казалась мокрой и как будто липла к груди. Из ее носа текла кровь. Энди смотрела, как тонкая красная линия спускается по ее щеке к уху.

На ней были сережки с маленькими бульдожками.

— Нет! — взвыла Бетси Барнард. — Н…

Бах.

Энди видела, как из горла женщины брызнула и ручьем полилась кровь.

Бах.

Череп Бетси с треском раскрылся, как пластиковый пакет.

Она боком упала на пол. Прямо на свою дочь. Свою мертвую дочь.

Мертвую.

— Мама, — прошептала Энди, но Лора уже бежала к ней, вытянув вперед руки и сильно согнув колени. Ее рот был раскрыт. Ее глаза расширились от страха. Красные точки рассыпались по ее лицу, как веснушки.

Затылок Энди ударился о стекло, когда Лора стянула ее на пол. Она ощутила поток воздуха, идущий изо рта матери, когда от столкновения у нее сбилось дыхание. Перед глазами Энди все плыло. Она услышала треск. Она посмотрела наверх. Стекло прямо над ней пошло трещинами.

— Пожалуйста! — закричала Лора. Она перевернулась, встала на колени, затем на ноги. — Пожалуйста, остановись.

Энди моргнула. Она потерла кулаками глаза. Ей чем-то резануло веки. Грязь? Стекло? Кровь?

— Пожалуйста! — громко крикнула Лора.

Энди снова моргнула.

Потом опять.

Мужчина целился из пистолета в грудь ее матери. Не из полицейского пистолета, а из револьвера, как на Диком Западе. Выглядел он соответствующе: черные джинсы, черная рубашка с жемчужными пуговицами, черный кожаный жилет и черная ковбойская шляпа. На его бедрах низко висел оружейный ремень с кобурой и длинными кожаными ножнами для охотничьего ножа.

Красивый.

Лицо молодое, совсем без морщин. Возраста Шелли, может, немного старше.

Но Шелли мертва. Она не будет учиться в Университете Джорджии. Она больше никогда не придет в ужас от своей матери, потому что ее мать тоже мертва.

А теперь человек, который убил их обеих, целится из пистолета в грудь ее матери.

Энди села.

У Лоры была только одна грудь — левая, над сердцем. Хирург удалил правую, и Лора пока не делала операцию по восстановлению, потому что не могла вынести мысли о том, чтобы идти к очередному врачу и проходить очередную процедуру. И теперь этот убийца стоял перед ней и собирался всадить туда пулю.

— М-м… — Слово застряло у Энди в горле. Она могла произнести его только у себя в голове.

Мама.

— Все в порядке. — Голос Лоры был спокойным и ровным. Она держала руки перед собой, будто могла поймать ими пулю. Она сказала парню: — Теперь можешь уходить.

— Иди на хер. — Его взгляд метнулся к Энди. — Где твой ствол, мразь легавая?

Все тело Энди крепко сжалось. Она почувствовала, как съеживается в маленький комочек.

— У нее нет пистолета, — ответила Лора все тем же твердым голосом. — Она секретарь в полицейском участке. Она не коп.

— Вставай! — крикнул он Энди. — Я вижу твою нашивку! Вставай, свинья! Делай свою работу!

— Это не нашивка, — сказала Лора. — Это просто эмблема. Не надо нервничать.

Она делала плавные движения ладонями — так она приглаживала одеяло Энди, когда укладывала ее спать в детстве.

— Энди, послушай меня.

— Меня слушайте, хреновы суки! — Изо рта парня брызнула слюна. — Поднимайся, легавая дрянь. Ты следующая.

— Нет. — Лора преградила ему путь. — Я следующая.

Он сверкнул глазами в сторону Лоры.

— Застрели меня. — Лора говорила с невозмутимой уверенностью. — Я хочу, чтобы ты застрелил меня.

Недоумение сменило маску гнева на его лице. Он такого не планировал. Люди должны были дрожать от страха, а не выступать добровольцами.

— Застрели меня, — повторила она.

Он взглянул поверх плеча Лоры на Энди, потом снова на нее.

— Давай, — сказала Лора. — У тебя остался всего один патрон. Ты это знаешь. В барабане всего шесть патронов. — Она подняла руки и показала четыре пальца на левой и один — на правой. — Поэтому ты до сих пор не нажал на курок. Остался всего один патрон.

— Ты не знаешь…

— Только один. — Она выставила большой палец, который обозначал шестой патрон. — Когда ты застрелишь меня, моя дочь убежит отсюда. Правильно, Энди?

Что?

— Энди, — продолжила ее мать, — мне нужно, чтобы ты убежала, дорогая.

Что?

— Он не сможет перезарядить настолько быстро, чтобы выстрелить в тебя.

— Что за хрень?! — закричал парень, пытаясь вернуть себе прежнюю ярость. — Стоять смирно! Обе!

— Энди. — Лора сделала шаг в сторону стрелка. Она хромала. Ее льняные брюки прорвались и по ним текла кровь. Из них торчало что-то белое, похожее на кость. — Послушай меня, милая.

— Я сказал не двигаться!

— Беги через дверь на кухне. — Голос Лоры оставался твердым. — Там сзади выход.

Что?

— Стой здесь, сука! Обе!

— Ты должна мне верить, — сказала Лора. — Он не успеет перезарядить.

Мам.

— Вставай. — Лора сделала еще один шаг вперед. — Я сказала, вставай.

Мам, нет.

— Андреа Элоиз, — она использовала свой Материнский голос, не Мамин голос. — Вставай. Сейчас же.

Тело Энди задвигалось самопроизвольно. Левая ступня на пол, правая пятка вверх, пальцы касаются земли. Бегун на старте.

— Стоять! — Парень перевел пистолет на Энди, но Лора сдвинулась вместе с ним. Он дернул его обратно, Лора дернулась туда же, закрывая Энди своим телом. Словно щитом заслоняя ее от последней пули.

— Застрели меня, — сказала Лора. — Ну, давай.

— Хрена тебе.

Энди услышала щелчок.

Взвелся курок? Боек ударил в патрон?

Она зажмурила глаза и закрыла голову руками.

Но дальше ничего не было.

Ни выстрела. Ни крика боли.

Ни звука, с которым ее мать замертво падает на землю.

Пол. Земля. Сыра земля.

Энди замерла, когда снова подняла глаза.

Парень расстегнул ножны охотничьего ножа.

Он медленно вытаскивал его.

Пятнадцать сантиметров стали. Зазубренный с одной стороны. Заостренный с другой.

Он убрал пистолет в кобуру и перекинул нож в рабочую руку. Кончик был направлен не вверх, как если бы это был столовый нож, — он был направлен вниз, как когда собираешься нанести удар.

— Что собираешься с ним делать? — спросила Лора.

Он не ответил. Он ей показал.

Два шага вперед.

Нож взмыл, а потом метнулся вниз, к сердцу ее матери.

Энди была парализована, слишком напугана, чтобы тихо лечь и спрятаться от всего этого, слишком потрясена, чтобы что-то сделать, а не просто смотреть, как умирает ее мать.

Лора выставила руку, словно хотела остановить нож. Он вонзился прямо в центр ее ладони. Вместо того чтобы скорчиться от боли или закричать, Лора обхватила пальцами рукоятку ножа.

Борьбы не последовало. Убийца был слишком ошарашен.

Лора вырвала нож из его сжатой руки, хотя длинное лезвие по-прежнему было воткнуто в ее кисть.

Он отступил.

Он смотрел на нож, торчащий из ее руки.

Одна секунда.

Две секунды.

Три.

Он будто только вспомнил о пистолете. Его правая рука потянулась к бедру. Пальцы обхватили рукоятку. Серебром сверкнуло дуло. Он подставил левую руку под рукоятку, готовясь отправить последнюю пулю в сердце ее матери.

Без единого звука Лора размахнулась и всадила лезвие ему в шею.

Послышался хруст, словно мясник отрезал кусок говяжьей туши.

Этот звук эхом разнесся по всем углам помещения.

Парень с трудом вдохнул. Его рот раскрылся, будто у рыбы на крючке. Глаза округлились.

Тыльная сторона ладони Лоры все еще была пришпилена к его шее, так и оставшись между лезвием и рукояткой.

Энди видела, как двигаются ее пальцы.

Послышался щелчок. Пистолет задрожал в воздухе, когда он попытался поднять его.

Лора что-то проговорила, но это было скорее рычание, чем слова.

Он продолжил поднимать пистолет. Попытался прицелиться.

Лора выдернула лезвие, разрезав его горло спереди.

Кровь, сухожилия, хрящи.

Никаких брызг и капель, как до этого. Из его разрезанной глотки хлынуло, как из лопнувшей дамбы.

Его черная рубашка стала еще чернее. Жемчужины на его пуговицах приобрели разные оттенки розового.

Первым упал пистолет.

Потом он рухнул на колени. Потом ударился об пол грудью. Потом головой.

Энди смотрела в его глаза, когда он падал.

Он был уже мертв, когда его тело коснулось земли.

2

Когда Энди была в девятом классе, она по уши влюбилась в мальчика по имени Клетус Лараби, которого все называли Клит, хотя больше в шутку. У него были кудрявые темные волосы, он умел играть на гитаре и был первым в классе по химии, так что Энди пыталась учиться игре на гитаре и делала вид, что тоже увлекается химией.

Именно таким образом она умудрилась оказаться на школьной научной ярмарке: Клит туда записался, и Энди тоже.

Она ни разу в жизни не перекинулась с ним и словом.

Никто тогда не задался вопросом, разумно ли подпускать девочку-подростка из драмкружка, которая с трудом сдавала естественно-научные дисциплины, к селитре и горелке, но по прошествии времени стало понятно, что доктор Финни, видимо, решила закрыть на это глаза, обрадовавшись, что Энди заинтересовалась чем-то, кроме искусства пантомимы.

Отец Энди тоже пришел в восторг от этих новостей. Гордон ходил с ней в библиотеку, где они читали книжки про инженерное дело и устройство ракет. Он заполнил анкету на получение карты постоянного покупателя в местном магазине для хобби. За ужином он вслух зачитывал буклеты Американской ассоциации ракетостроения.

Когда Энди оставалась дома у своего отца, Гордон в гараже работал со своим шлифовальным блоком, придавая форму оперению и носовому конусу, в то время как Энди сидела на скамейке рядом и зарисовывала свои идеи для сопла.

Энди знала, что Клит любит группу «Гу Гу Доллс», потому что у него на рюкзаке был их стикер, так что она начала раздумывать о том, чтобы труба ракеты выглядела как стимпанковый[7] телескоп из их клипа «Айрис», потом подумала прикрепить к ней крылья, потому что песня «Айрис» была в фильме «Город ангелов», потом она решила, что разместит сбоку портрет Николаса Кейджа в профиль, потому что он был в этом фильме ангелом, а потом решила, что ей стоит нарисовать Мег Райан, ведь это было для Клита, а ему, пожалуй, Мег Райан гораздо интереснее Николаса Кейджа.

За неделю до выставки Энди пришлось вывалить перед доктором Финни все свои записи и фотографии, чтобы убедить ее, что она действительно сделала всю работу сама. Она как раз раскладывала свои сомнительные доказательства на учительском столе, когда в класс вошел Клит Лараби. Энди пришлось крепко сцепить руки, чтобы они не так дрожали, когда Клит остановился посмотреть на фотографии.

— Мег Райан, — сказал Клит. — Я выкупил. Гори, чертова сучка, да?

Энди почувствовала, как тонкая струйка холодного воздуха прорывается через ее разомкнутые губы.

— Моя подружка любит этот дурацкий фильм. Ну, с ангелами. — Клит показал ей стикер на своем рюкзаке. — Они написали эту дерьмовую песню для саундтрека, прикинь. Вот почему я ношу этот стикер: чтобы напоминал мне никогда не продавать свое искусство за деньги, как эти педики.

Энди не сдвинулась с места. Она не могла сказать ни слова.

Подружка. Дурацкий. Дерьмовую. Прикинь. Педики.

Энди вылетела из кабинета доктора Финни без своих записей, без книг и даже без сумки. Она прошла через кафетерий и воспользовалась запасным выходом, дверь которого всегда была приоткрыта, чтобы местные сотрудницы могли выйти покурить за мусорным контейнером.

Гордон жил в трех километрах от школы. Был июнь. Джорджия. Побережье. Когда Энди дошла до его дома, она полностью обгорела на солнце и насквозь промокла от собственного пота и слез. Она взяла ракету с Мег Райан и две тестовые ракеты с Николасом Кейджем и бросила их в мусорный бак во дворе. Затем полила их бензином. И бросила спичку в бак. А потом она очнулась, лежа на спине на подъездной дорожке Гордона, потому что сосед поливал ее из садового шланга.

Со свистом взвившийся огонь опалил Энди брови, ресницы, челку и даже волосы в носу. Звук от взрыва был такой мощный, что у Энди из ушей пошла кровь. Сосед начал кричать прямо ей в лицо. Его жена, работавшая медсестрой, подбежала к ней и явно пыталась что-то сказать, но единственное, что Энди слышала, — это тонкий звук, будто руководитель хора выдает одну-единственную ноту на своем камертоне.

И-и-и-и-и-и-и-и…

Энди слышала Звук и ничего, кроме Звука, целых четыре дня.

Просыпаясь. Пытаясь заснуть. Принимая ванну. Идя на кухню. Сидя перед телевизором. Читая записки, которые ее родители судорожно царапали на маркерной доске.

Мы не понимаем, что с тобой не так.

Вероятно, это временно.

Не плачь.

И-и-и-и-и-и-и-и…

Это было почти двадцать лет назад. Энди никогда особо не вспоминала о взрыве вплоть до этого момента и вспомнила только потому, что Звук вернулся. Когда она его снова услышала — или когда она это осознала, — она стояла посреди дайнера рядом со своей матерью, сидевшей на стуле. На полу лежали три мертвых человека. На земле. Черная рубашка убийцы стала еще чернее. Красная кофта Шелли Барнард — еще краснее. Нижняя часть лица Бетси Барнард свисала клочьями мускулов и сухожилий.

Энди оторвала взгляд от тел. Снаружи дайнера стояли люди. Покупатели из торгового центра с фирменными пакетами из магазинов и стаканами из кофеен. Некоторые из них плакали. Некоторые делали фотографии.

Энди почувствовала давление на своей руке. Лора с трудом пыталась развернуть свой стул спиной к зевакам. Каждый момент словно заклинивало в поле зрения Энди, будто она смотрела старый кукольный мультфильм. Рука Лоры дрожала, пока она пыталась перевязать свою кровоточащую ногу скатертью. Белая штука, торчавшая из брюк, оказалась не костью, а осколком фарфора. Лора была правшой, но нож, торчащий из ее левой руки, все равно не давал ей возможности перевязать ногу. Она обращалась к Энди и, видимо, попросила о помощи, но все, что Энди слышала, был Звук.

— Энди, — сказала Лора.

И-и-и-и-и-и-и-и…

— Андреа.

Энди внимательно смотрела на рот своей матери, пытаясь понять, слышит ли она слова или считывает их по губам: они были настолько знакомы, что мозг обрабатывал их скорее как услышанные, чем как увиденные.

— Энди, — повторила Лора. — Помоги мне.

Эта фраза к ней пробилась. Еле слышная просьба, будто ее мать говорила через длинную трубу.

— Энди. — Лора схватила обе ее руки в свои. Ее мать скрючилась на стуле. Ей явно было очень больно. Энди присела на колени. Она начала завязывать скатерть.

Затягивай туже…

Вот что посоветовала бы Энди человеку, в панике позвонившему в диспетчерскую: Не бойтесь сделать ей больно. Затяните ткань настолько туго, насколько сможете, чтобы остановить кровотечение…

Все было по-другому, когда это твои руки затягивают ткань. Совсем по-другому, когда боль, которую ты видишь, отражается на лице твоей собственной матери.

— Энди. — Лора подождала, пока она поднимет голову.

Глаза Энди не могли сфокусироваться. Она хотела быть предельно внимательной. Ей нужно было быть предельно внимательной.

Мать схватила Энди за подбородок и как следует потрясла, чтобы вывести ее из ступора.

— Не разговаривай с полицией, — сказала она. — Не подписывай показаний. Скажи им, что ничего не помнишь.

Что?

— Пообещай мне, — настаивала Лора. — Не говори с полицией.

Четыре часа спустя Энди так и не поговорила с полицией, но скорее потому, что полиция не говорила с ней. Ни в дайнере, ни в машине «Скорой помощи», ни сейчас.

Энди ждала за закрытыми дверями хирургического отделения, пока врачи оперировали Лору. Она уселась на жесткий пластиковый стул. Она отказалась прилечь, отказалась от предложения медсестры предоставить ей койку, потому что с ней все было нормально. Это Лора нуждалась в помощи. И Шелли. И мать Шелли, чье имя Энди никак не могла вспомнить.

Но кем еще была миссис Барнард, как не матерью для своей дочери?

Энди откинулась на стуле. Ей нужно было держать голову определенным образом, чтобы шишка на затылке не пульсировала и не ныла. Панорамное окно с видом на побережье. Энди помнила, как ее мать утянула ее вниз. Удар затылком, когда ее череп стукнулся о стекло. Окно, пошедшее паутиной трещин. То, как быстро Лоре удалось подняться на ноги. То, как она выглядела и насколько спокойно говорила.

То, как она показала пять пальцев — четыре на левой руке, один на правой, — когда объясняла стрелку, что у него остался всего один патрон из тех шести, которые у него были.

Энди потерла лицо руками. Она не стала смотреть на часы, потому что если бы она смотрела на них каждый раз, когда ей этого хотелось, то время тянулось бы бесконечно. Она провела языком по пломбам. Металлические уже давно удалили и заменили композитными, но она все еще помнила, как из-за Звука они почти что вибрировали у нее в зубах. В ее челюстях. В ее черепе. Этот концентрированный, навязчивый писк, от которого ее мозг, казалось, готов был взорваться.

И-и-и-и-и-и-и-и…

Энди изо всех сил зажмурила глаза. Тут же перед ними стали прокручиваться образы, как во время тех слайд-шоу, которые Гордон устраивал после каждого отпуска.

Лора выставляет руку.

Длинное лезвие пронзает ее ладонь.

Она выхватывает нож.

Всаживает лезвие в шею парня.

Кровь.

Столько крови.

Джона Хелсингер. Так звали убийцу. Энди это знала — хотя не могла точно сказать откуда. Может, оно прозвучало по рации, когда она ехала в машине «Скорой помощи» вместе с матерью? Может, оно прозвучало в новостях по телевизору, когда Энди провожали в комнату ожидания после распределения пострадавших по палатам? Может, оно прозвучало из уст медсестры, когда она вела ее к хирургическому отделению?

«Джона Хелсингер, — прошептал кто-то так, как обычно говорят о человеке со смертельным заболеванием. — Убийцу звали Джона Хелсингер».

— Мэм? — перед Энди стояла офицер полиции Саванны.

— Я не… — Энди пыталась припомнить, что велела ей говорить ее мать. — Я не помню.

— Мэм, — повторила офицер, и это было чудно́, потому что она была старше Энди. — Прошу прощения за беспокойство, но там мужчина. Он говорит, что он ваш отец, но…

Энди посмотрела в конец коридора.

Гордон стоял рядом с лифтами.

Она вскочила и побежала к нему, позабыв обо всем на свете. Гордон встретил ее на полпути и заключил в медвежьи объятия, прижав к себе так крепко, что она почувствовала, как бьется его сердце. Она уткнулась лицом в его накрахмаленную белую рубашку. Он приехал с работы и одет был в свой обычный костюм-тройку. Его очки для чтения все еще покоились у него на макушке, где он их и оставил. Его ручка «Монблан», как всегда, выглядывала из нагрудного кармана рубашки. Холодный металл коснулся краешка ее уха.

Крыша у Энди начала ехать сразу, как только началась стрельба, и с того момента сдвигалась миллиметр за миллиметром, но рядом с отцом, наконец в полной безопасности, она съехала окончательно. Она начала так страшно рыдать, что едва могла удержаться на ногах. Гордон донес, или, скорее, дотащил ее до ряда стульев у стены. Он так крепко ее держал, что она могла делать только совсем короткие и неглубокие вдохи, чтобы не задохнуться.

— Я здесь, — говорил он ей снова и снова. — Я здесь, детка. Я здесь.

— Папа, — сказала она, громко всхлипнув.

— Все хорошо. — Гордон пригладил ей волосы. — Ты теперь в безопасности. Все теперь в безопасности.

Энди продолжала плакать. Она плакала так долго, что начала стыдиться, словно это было уже чересчур. Лора была жива. Случилось нечто ужасное, но с Лорой все будет хорошо. И с Энди все будет хорошо. С ней все должно быть хорошо.

— Все нормально, — бормотал Гордон. — Не сдерживайся.

Энди судорожно втягивала носом слезы. Она пыталась вернуть самообладание. Но только пыталась. Каждый раз, когда ей казалось, что она вроде бы пришла в норму, ей вспоминалась очередная деталь — звуки первого выстрела, будто кто-то открыл банку, или хруст, с которым ее мать вонзила нож в плоть и хрящи, — и слезы снова начинали литься у нее из глаз.

— Все в порядке, — повторял Гордон, терпеливо поглаживая ее по голове. — Все целы, милая.

Энди вытерла нос. Порывисто вдохнула. Гордон согнулся на стуле, не размыкая объятий, и достал из кармана носовой платок.

Энди промокнула слезы, высморкалась.

— Извини.

— Тебе не за что извиняться. — Гордон убрал волосы у нее с глаз. — Где болит?

Она покачала головой. Снова высморкалась, пока не почувствовала, что прочистила еще и уши.

Звук ушел.

Она закрыла глаза, на нее накатило облегчение.

— Порядок? — спросил Гордон. Она ощущала тепло его руки у себя на спине. Она снова чувствовала почву под ногами. — Все хорошо?

Энди открыла глаза. Нервы у нее еще не успокоились, но она должна была рассказать отцу, что произошло.

— Мама… У нее был нож, а этот парень… Она уби…

— Ш-ш-ш, — остановил ее он, прижав свой палец к ее губам. — С мамой все хорошо. С нами все хорошо.

— Но…

Он снова прижал палец к ее губам, чтобы она замолчала.

— Я говорил с врачом. Мама сейчас восстанавливается. С ее рукой все будет в порядке. С ногой все в порядке. Все в порядке. — Он приподнял бровь, слегка склонив голову и глянув в ту сторону, где стояла полицейская. Женщина говорила по телефону, но, очевидно, слушала их.

Гордон спросил Энди:

— Ты уверена, что с тобой все хорошо? Тебя осмотрели?

Она кивнула.

— Ты просто устала, детка. Ты всю ночь работала. Ты увидела нечто чудовищное. Твоя жизнь была в опасности. Жизнь твоей матери была в опасности. Понятно, что у тебя шок. Тебе нужно немного отдохнуть, привести мысли в порядок. — Его интонации были очень выверенными. Энди поняла, что Гордон ее инструктирует. — Хорошо?

Она кивнула, потому что кивал он. Почему он говорил ей, что надо сказать? Он говорил с Лорой? У ее матери были неприятности?

Офицер полиции обратилась к ней:

— Мэм, не могли бы вы предоставить мне некоторую основную информацию? Полное имя, адрес, дату рождения, все в таком роде.

— Я вам все продиктую, офицер. — Гордон подождал, пока полицейская достанет свою ручку и блокнот, и только потом продолжил.

Энди снова нырнула под его большую надежную руку. Она сглотнула так сильно, что у нее свело горло.

А потом она заставила себя посмотреть на ситуацию с точки зрения простого человека извне, а не шокированного свидетеля событий.

Это был не тот случай, когда наркодилеры устраивают уличную разборку со стрельбой или когда склонный к агрессии супруг переходит последнюю черту. Белый парень застрелил двух белых женщин, а потом был убит другой белой женщиной, и все это в одном из самых крупных торговых центров штата.

Из Атланты и Чарльстона, вероятно, понаедут автобусы с журналистами. Возникнут юристы со стороны семей, жертв, руководства торгового центра, города, штата, возможно, даже федеральные. Подключатся всевозможные правоохранительные структуры: полиция Белль-Айла, Саванны, округа Чатэм, Бюро расследований Джорджии. Заявления свидетелей. Криминалисты. Фотографии. Вскрытия. Сбор улик.

В обязанности Энди как диспетчера входило присвоение номеров делам о преступлениях гораздо меньшего масштаба, и зачастую ей приходилось отслеживать их движение месяцами, а иногда проходили годы, прежде чем дело доходило до суда. Ей лучше всех было известно, что действия ее матери будут подвергнуты тщательнейшему изучению на каждом уровне системы уголовного правосудия.

Как по команде, в этот самый момент лифт издал громкий сигнал. Кожаный ремень с пистолетом на поясе у полицейской слегка скрипнул, когда она его поправила. Двери открылись. В коридор вышли мужчина и женщина. Оба в мятых костюмах. Оба с усталыми лицами. Мужчина был лысым, с пятнами от солнечных ожогов на лице и слезающей кожей на носу. Женщина была примерно роста Энди, минимум на десять лет старше, с оливковой кожей и темными волосами.

Энди хотела было встать, но Гордон удержал ее на стуле.

— Мисс Оливер. — Женщина достала свой значок и показала его Энди. — Я сержант Лиза Палаццоло. Это детектив Брэнт Уилкс. Мы из Полицейского управления Саванны. Помогаем Белль-Айл с расследованием. — Она сунула значок обратно в карман пиджака. — Нам нужно поговорить с вами о том, что случилось сегодня утром.

Рот Энди открылся, но она снова не смогла вспомнить, что́ ее мать велела ей говорить и как именно ее проинструктировал Гордон, поэтому она прибегла к своему обычному способу отвечать на вопросы — просто закрыла рот и бессмысленно уставилась на человека, который к ней обращался.

— Сейчас не лучшее время, детективы, — сказал Гордон. — Моя дочь в шоке. Она пока еще не готова давать показания.

Уилкс неодобрительно запыхтел и хмыкнул.

— Вы ее отец?

Энди все время забывала, что Гордон был черным, а она белой, пока кто-то другой не обращал на это внимание.

— Да, детектив. Я ее отец. — Гордон говорил очень спокойно. Он привык к этому. Долгие годы он шлифовал свои нервы об обеспокоенных учителей, встревоженных служащих и агрессивно настроенных охранников-расистов. — Я Гордон Оливер, бывший муж Лоры. Приемный отец Энди.

Уилкс слегка скосил рот набок, переваривая эту информацию.

— Мы очень сожалеем о том, что случилось, мистер Оливер, — сказала Палаццоло, — но нам необходимо задать Андреа несколько вопросов.

Гордон повторил:

— Как я уже сказал, в данный момент она не готова обсуждать происшествие. — Он расслабленно положил ногу на ногу, будто это была всего лишь формальность. — Андреа — диспетчер, как вы без труда догадались по ее униформе. Она отработала ночную смену. Она валится с ног от усталости. Она стала свидетельницей жуткой трагедии. Она не в том состоянии, чтобы делать какие-то заявления.

— Это действительно жуткая трагедия, — согласилась Палаццоло. — Три человека погибли.

— И моя дочь могла быть четвертой. — Гордон по-прежнему обнимал Энди за плечо своей твердой рукой. — Мы будем рады назначить встречу в участке на завтра.

— Ведется расследование убийства!

— Подозреваемый мертв, — напомнил ей Гордон. — Срочности нет, детектив. Один день ничего не изменит.

Уилкс снова хмыкнул.

— Сколько вам лет?

Энди поняла, что он обращается к ней.

— Ей тридцать один, — ответил Гордон. — Сегодня день ее рождения.

Энди внезапно вспомнила голосовое сообщение, которое она получила от Гордона этим утром. Это была песенка «С днем рождения тебя», исполненная а капелла его глубоким баритоном.

— Она слишком взрослая, чтобы за нее говорил папочка, — съязвил Уилкс.

Палаццоло закатила глаза, но произнесла:

— Мисс Оливер, нам бы очень хотелось, чтобы вы помогли нам зафиксировать всю цепь событий на бумаге. Вы единственный свидетель, который пока не дал показаний.

Энди знала, что это неправда, потому что Лора до сих пор приходила в себя после анестезии.

— Детективы, если… — начал Гордон.

— Вы ее папочка или ее чертов адвокат? — с вызовом поинтересовался Уилкс. — Потому что мы можем убрать вас…

Гордон встал. Он был по крайней мере на тридцать сантиметров выше Уилкса.

— Представьте себе, я действительно адвокат, мистер Уилкс, и я могу либо просветить вас по поводу конституционного права моей дочери отказаться от этого допроса, либо подать письменную жалобу вашему начальству.

Энди видела, как глаза Уилкса забегали из стороны в сторону, а рот дернулся от мучительного желания поставить Гордона на место.

— Брэнт, иди пройдись, — сказала Палаццоло.

Уилкс не сдвинулся с места.

— Ну же, Брэнт. Встретимся в кафетерии. Возьми себе что-либо поесть.

Уилкс зыркнул на Гордона, как некастрированный питбуль, прежде чем отступить.

— Мистер Оливер, — продолжила Палаццоло, — я понимаю, что вашей дочери через многое пришлось сегодня пройти, но, хотя Саванну и не назовешь тихим городком, к тройным убийствам мы тут не привыкли. Нам действительно нужно зафиксировать показания вашей дочери. Нам нужно понять, что произошло.

— Двойным убийствам, — поправил Гордон.

— Верно. — На несколько мгновений Палаццоло задумалась, но потом заговорила снова: — Мы не могли бы присесть? — Она примирительно улыбнулась Энди. — Я тоже сегодня работала в ночную смену. Восемнадцать часов на ногах, и конца-краю этому не видно. — Она пододвинула к ней стул, прежде чем Гордон успел остановить ее. — Послушайте, давайте я расскажу вам о том, что знаю я, а потом, если Андреа захочет, она расскажет мне, что знает она. Или нет. В любом случае вы получите представление о том, как это видим мы. — Она указала на третий стул. Это хорошее предложение, мистер Оливер. Надеюсь, вы согласитесь его принять.

Энди подняла глаза на отца. Тройное убийство? Двое раненых? Почему возникало такое ощущение, что они не относят Лору к числу пострадавших?

— Мистер Оливер? — Палаццоло постучала по спинке своего стула, но не села. — Ну так что?

Гордон посмотрел на Энди.

Она видела этот взгляд тысячу раз. Помни, что я тебе говорил.

Энди кивнула. В чем в чем, а в том, чтобы держать язык за зубами, она была хороша.

— Отлично. — Палаццоло села на стул, громко кряхтя.

Гордон слегка отодвинул Энди назад, чтобы только он сидел прямо напротив Палаццоло.

— Так. — Палаццоло достала свой блокнот, но не ручку. Она пролистнула страницы. — Имя стрелка́ — Джона Ли Хелсингер. Восемнадцать лет. Старшая школа. Принят досрочно в Университет штата Флорида. Молодая девушка — это Шелли Энн Барнард. Она была в дайнере со своей матерью, Элизабет Леоной Барнард, Бетси. Джона Ли Хелсингер — парень, вернее, бывший парень Шелли. Его отец говорит, что Шелли порвала с Хелсингером две недели назад. Хотела сделать это до того, как уехать в колледж в следующем месяце. Он воспринял это не очень хорошо.

Гордон прочистил горло.

— Это еще мягко сказано.

Она кивнула, проигнорировав его сарказм.

— К сожалению, правоохранительные органы сталкиваются с множеством таких случаев каждый год. Мы знаем, что массовые убийства обычно не происходят под воздействием момента. Это хорошо спланированные, хорошо организованные операции, мысль о которых обычно созревает в мозгу убийцы до тех пор, пока что-то — событие вроде расставания или надвигающиеся перемены в жизни вроде поступления в колледж — не срабатывает как стартовый механизм для осуществления плана. Первой жертвой обычно становится особо близкая женщина, поэтому для нас стало облегчением узнать, что матери Хелсингера этим утром не было в городе. Бизнес в Чарльстоне. Но то, как Хелсингер был одет — черная шляпа, жилет и кобура, купленные на «Амазоне» полгода назад, — свидетельствует о том, что он очень тщательно продумал, как все будет происходить. Искрой послужило расставание с Шелли, но сама идея, сама задумка жила у него в голове месяцами.

Массовые убийства.

Эти два слова метались у Энди в голове.

— Все жертвы женщины? — спросил Гордон.

— В дайнере сидел мужчина. Ему в глаз угодил осколок. Не знаю, потеряет он его или нет. Глаз. — Она вернулась к Джоне Хелсингеру. — Что мы еще знаем о массовых убийствах, так это что преступники обычно размещают в своих домах взрывные устройства для достижения максимального числа жертв. Поэтому мы вызвали отряд саперов от штата, чтобы они зачистили спальню Хелсингера, прежде чем мы туда зайдем. К дверной ручке оказалась приделана самодельная бомба. Но он ее неправильно установил. Видимо, вычитал инструкцию в интернете. Слава богу, она не взорвалась.

Энди открыла рот, чтобы вдохнуть. Она стояла лицом к лицу с этим парнем. Он почти убил Лору. Почти убил Энди. Стрелял в людей. Пытался кого-то взорвать.

Он, наверное, ходил в старшую школу Белль-Айла — ту же самую, что и Энди.

— Хелсингер, — произнес Гордон. — Фамилия кажется знакомой.

— Да, эту семью хорошо знают в округе Бибб. Как бы то ни было…

— Хорошо знают, — повторил Гордон, и эти два слова имели какой-то вес, хотя для Энди оставалось загадкой — какой.

Палаццоло, очевидно, уловила их скрытый смысл. Она на секунду поймала взгляд Гордона и продолжила:

— Как бы то ни было, Джона Хелсингер оставил на кровати несколько школьных тетрадей. По большей части они были заполнены рисунками. Жутковатые картинки, всякие отталкивающие штуки. У него было еще четыре пистолета, полуавтоматическая винтовка и дробовик, но он выбрал именно шестизарядный револьвер и нож не без причины. Мы думаем, что знаем эту причину. На его компьютере была папка под названием «Смертельный план» с двумя текстовыми документами и одним изображением.

Энди почувствовала, как по ее телу прокатилась крупная дрожь. Когда она прошлым вечером собиралась на работу, Джона Хелсингер, вероятно, лежал в своей постели и морально готовился к массовому убийству.

— На изображении был схематический рисунок дайнера. Такие обычно делают архитекторы в специальных программах. В одном из документов была временна́я шкала, расписанная точно по пунктам: во столько-то проснуться, во столько-то принять душ, почистить пистолет там-то, заправить машину тут-то. Второй документ содержал что-то вроде дневниковой записи, где Хелсингер рассказывал, как и почему все должно произойти. — Она снова обратилась к своему блокноту. — Первыми мишенями должны были стать Шелли и ее мать. По всей видимости, у них была договоренность обедать каждый понедельник в «Райз-энд-Дайн». Мистер Барнард сказал нам, что обеденный перерыв — это время, которое его жена и его дочь решили проводить вместе до конца лета, до колледжа.

— Был тем временем, которое они решили проводить вместе, — пробормотал Гордон, потому что теперь все в жизнях этих двух женщин перешло в прошедшее время.

— Был. Да. Хелсингер планировал убить их обеих. Он винил ее мать в разрыве. Он записал в дневнике, что это все Бетси, что она всегда давила на Шелли и тому подобное. Бред сумасшедшего. Это неважно, поскольку мы все понимаем, что это вина Джоны Хелсингера, верно?

— Верно, — отозвался Гордон с твердостью в голосе.

Палаццоло снова многозначительно задержала на нем взгляд, прежде чем опять обратиться к своим записям.

— Вот какой у него был план: после убийства Бетси и Шелли Хелсингер собирался взять в заложники всех, кто остался в дайнере. У него было отмечено время — 1:16, не реальное время, а скорее отметка по таймингу. — Она посмотрела на Энди, потом на Гордона. — Видите ли, мы предполагаем, что он сделал пробный заплыв. На прошлой неделе, примерно в то же самое время, когда произошло сегодняшнее нападение, кто-то кинул камень в панорамное окно, выходящее на набережную. Мы ждем видеоматериалов от охраны. Инцидент зарегистрировали как попытку ограбления. Первый коп из торгового центра оказался на месте примерно через одну минуту шестнадцать секунд.

Копы в торговых центрах были не обычными охранниками, а полицейскими, которые, будучи не при исполнении, работали на дорогие магазины. Энди видела у них оружие, но никогда не придавала этому значения.

Палаццо продолжила свой рассказ:

— Согласно предполагаемой временно́й шкале Хелсингера, он должен был застрелить еще как минимум одного случайного посетителя, чтобы продемонстрировать копам, что он настроен серьезно. А потом он собирался дать себя застрелить. Хелсингер, вероятно, подумал, что его план выполняется с опережением, когда увидел вашу форму и решил, что вы из правоохранительных органов. — Теперь Палаццоло обращалась непосредственно к Энди: — Из показаний остальных свидетелей мы поняли, что он хотел, чтобы вы застрелили его. Самоубийство руками копа.

Только Энди не была копом.

Вставай! Делай свою работу!

Это Хелсингер прокричал Энди.

А потом мать Энди сказала: «Застрели меня».

— Он и правда плохой парень. Был плохим парнем. Этот пацан, Хелсингер. — Палаццоло была по-прежнему сфокусирована на Энди. — Мы нашли в его записях все. Он очень тщательно спланировал это дело. Он знал, что будет убивать людей. И надеялся, что будут еще жертвы, когда дверь в его спальню откроют. Он напичкал бомбу шурупами и гвоздями. Если бы провода не были закреплены на самом кончике дверной ручки, то весь дом оказался бы стерт с лица земли вместе с теми, кому довелось оказаться внутри. Мы в радиусе двух кварталов находили бы гвозди, воткнувшиеся бог знает во что или в кого.

Энди хотела кивнуть, но почувствовала, что совершенно обездвижена. Шурупы и гвозди, летящие в разные стороны. Что нужно чувствовать, чтобы соорудить такое устройство и начинить его дополнительными поражающими элементами в надежде, что они покалечат или убьют людей?

— Вам повезло, — сказала Палаццоло Энди. — Если бы вашей мамы там не оказалось, он бы вас убил. Он был действительно плохим парнем.

Энди чувствовала, что женщина смотрит на нее, но не отрывала взгляда от пола.

Плохой парень.

Палаццоло повторяла эту фразу, словно то, что Хелсингер мертв, было в порядке вещей. Словно он получил то, что заслуживал. Словно то, что сделала Лора, было совершенно оправданно и справедливо, потому что Джона Ли Хелсингер был плохим парнем.

Энди работала в полицейском участке. Бо́льшая часть тех, кого убивали копы, попадали в категорию плохих парней, но все же она никогда не слышала, чтобы кто-то из детективов так упорно мусолил тот факт, что убитый был плохим парнем.

— Мистер Оливер, — Палаццоло повернулась к Гордону, — у вашей жены была какая-то военная подготовка?

Гордон не ответил.

— Биография у нее довольно невыразительная, — сказала Палаццоло. — Она снова принялась листать блокнот. — Родилась в Провиденсе, штат Род-Айленд. Посещала Университет Род-Айленда. Получила магистерскую и кандидатскую степени в Университете Джорджии. Живет в Белль-Айл двадцать восемь лет. Ипотека за дом полностью выплачена, с чем я вас поздравляю. Она могла бы продать его за целую кучу денег — но, как я понимаю, уезжать отсюда ей особо некуда. Один брак, один развод. Никаких больших задолженностей или кредитов. Счета оплачивает в срок. Никогда не покидала страну. Получила штраф за неправильную парковку три года назад и оплатила его онлайн. Она, должно быть, одна из первых, кто приобрел здесь недвижимость. — Палаццоло повернулась к Энди: — Вы здесь выросли, верно?

Энди молча уставилась на женщину. У нее была родинка рядом с ухом, прямо под челюстью.

— Вы учились в школе здесь, на полуострове, а потом в Колледже искусств и дизайна в Саванне?

Энди провела первые два года жизни в Атенсе, штат Джорджия; Лора тогда заканчивала свою кандидатскую диссертацию. Но единственное, что Энди помнила о времени, связанном с Университетом Джорджии, — как ее пугал соседский длиннохвостый попугай.

— Мисс Оливер. — Голос Палаццоло звучал напряженно. Она явно привыкла к тому, что на ее вопросы отвечают. — Ваша мать когда-либо посещала занятия по самообороне?

Энди внимательно изучала родинку. Из нее торчало несколько коротких волосков.

— Йога? Пилатес? Тай-чи? — Палаццоло подождала. Подождала еще. Потом закрыла свой блокнот. Положила его обратно в карман. Полезла в другой. Достала оттуда телефон. Потыкала в экран. — Я показываю вам это, потому что это уже есть в новостях. — Она провела пальцем по экрану. — Один из постоянных посетителей решил, что важнее заснять все на камеру, чем позвонить 911 или убежать.

Она развернула телефон. Видео стояло на паузе. Джона Хелсингер стоял у входа в дайнер. Нижняя часть его тела была скрыта за мусорным баком. Торговый центр за его спиной казался пустым. По ракурсу съемки Энди поняла, что запись сделала не официантка, которая стояла позади. Она подумала, не мужчина ли это с газетой. Телефон был прислонен к подставке с солью и перцем, как будто кто-то пытался скрыть, что он записывает на камеру странного пацана, одетого как злодей из фильмов с Джоном Уэйном.

Объективно, шляпа Хелсингера выглядела смешно. Она была слишком велика для его головы, верхушка стояла торчком, а полы были выгнуты почти что комично.

Энди тоже могла бы его заснять.

Палаццоло сказала:

— Тут все довольно жестко. В новостях некоторые моменты замазали. Вы готовы? — Она обращалась к Гордону, потому что Энди, очевидно, уже это видела.

Гордон пригладил усы большим и указательным пальцами, раздумывая над вопросом. Энди знала, что он сможет это выдержать. Он скорее спрашивал себя, действительно ли он хочет это увидеть.

Наконец он решился:

— Да.

Палаццоло скользнула пальцем по краю экрана и запустила воспроизведение.

Сначала Энди не поняла, среагировал ли телефон, потому что Джона Хелсингер не двигался. Несколько секунд он просто стоял за мусорным баком и бессмысленно смотрел в пространство дайнера из-под своей гигантской шляпы, возвышавшейся над его блестящим лбом.

Две немолодые женщины, посетительницы молла, просеменили за его спиной. Одна из них заметила его ковбойский наряд, толкнула локтем другую, и обе рассмеялись.

На заднем плане играла фоновая музыка. Песня Мадонны «Дресс ю ап».

Кто-то кашлянул. Этот неприметный звук отозвался у Энди в ушах, и она попыталась вспомнить, улавливала ли она все эти шумы в тот момент, когда сама была в дайнере, говорила официантке о своей театральной специальности и когда смотрела в окно на далекие набегающие волны.

Тем временем на экране голова Хелсингера повернулась сначала направо, потом налево, будто он сканировал дайнер. Энди знала, что особенно смотреть там было не на что. Заведение было полупустым, всего несколько посетителей наслаждались кофе или чаем со льдом, прежде чем отправиться по делам, играть в гольф или, в случае Энди, спать.

Хелсингер сделал шаг из-за мусорного бака.

Мужской голос произнес: «Господи».

Энди вспомнила это слово, как глухо и язвительно оно прозвучало, с легким оттенком удивления.

Пистолет поднялся в воздух. Облачко дыма вырвалось из ствола. Громкий хлопок.

Шелли пуля попала в затылок. Она осела на пол, как тряпичная кукла.

Бетси Барнард начала кричать.

Вторая пуля пролетела мимо Бетси, но громкий крик свидетельствовал о том, что она попала в кого-то другого.

Третья пуля последовала сразу за второй.

Чашка на столе взорвалась тысячей кусочков. Осколки разлетелись во все стороны.

Лора разворачивалась спиной к стрелку, когда один из осколков вошел ей в ногу. Боль от раны никак не отразилась на лице ее матери. Она начала бежать, но не к выходу. Она была ближе к дверям, чем к задней части дайнера. Она могла бы спрятаться под столом. Она могла бы убежать.

Но вместо этого она побежала к Энди.

Энди увидела себя, уже стоящую спиной к окну. Энди на видео уронила кружку с кофе. Фарфор разбился вдребезги. На переднем плане совершалось убийство Бетси Барнард. Пуля номер четыре попала ей в рот, пятая — в голову. Она упала на свою дочь.

Затем Лора стащила Энди на пол.

На секунду все застыло, прежде чем Лора снова вскочила на ноги.

Она делала плавные движения ладонями, как в детстве, когда укладывала Энди спать. Мужчина в черном, Джона Ли Хелсингер, направил револьвер в грудь Лоры. На некотором расстоянии Энди видела себя. Она свернулась в калачик. По стеклу за ее спиной паутиной шли трещины. Сверху падали осколки.

Сидя на стуле за Гордоном, Энди дотронулась рукой до своих волос. Она достала кусочек стекла из спутанных прядей.

Когда она снова посмотрела в телефон детектива Палаццоло, угол съемки изменился. Изображение тряслось, запись шла уже из-за спины стрелявшего. Тот, кто его снимал, лежал на полу прямо за перевернутым столом. Это положение позволило Энди взглянуть на все с совершенно иного ракурса. Теперь она была не лицом к лицу со стрелком, а за ним. Теперь она видела не спину своей матери, а смотрела ей прямо в глаза. Лора держала руки шестью пальцами вверх, показывая общее количество патронов. Она покрутила большим пальцем, демонстрируя, что в барабане остался последний.

Застрели меня.

Вот что сказала Лора парню, который уже убил двух человек: застрели меня. Она повторяла это снова и снова. Эти слова эхом отдавались в мозгу Энди каждый раз, когда Лора произносила их на видео.

Застрели меня, я хочу, чтобы ты застрелил меня, застрели меня, когда ты меня застрелишь, моя дочь убежит…

Когда стрельба началась, все до одного посетители дайнера стали кричать, прятаться, бежать или всё сразу.

Лора начала считать выстрелы.

— Что? — пробормотал Гордон. — Что он делает?

Щелк.

На экране Хелсингер расстегивал ножны на поясе.

— Это нож, — сказал Гордон. — Я думал, он пользовался пистолетом.

Пистолет вернулся в кобуру. Хелсингер сжимал в кулаке нож, острие которого было направлено вниз для удара максимальной силы.

Энди хотелось закрыть глаза, но столь же сильно ей хотелось снова все увидеть, посмотреть в лицо матери, потому что в этот самый момент, когда Хелсингер на видео держал перед собой угрожающего вида охотничий нож, выражение лица Лоры было почти что умиротворенным, будто внутри ее кто-то выключил рубильник.

Нож взметнулся вверх.

Гордон втянул воздух между сжатыми зубами.

Нож метнулся вниз.

Лора подняла левую руку. Лезвие вонзилось прямо в центр ее ладони. Ее пальцы обхватили рукоятку ножа. Она вырвала его из сжатой руки Хелсингера, а потом, хотя лезвие все еще было воткнуто в ее кисть, всадила лезвие в его шею.

Этот хруст.

Глаза Хелсингера расширились.

Левая рука Лоры оказалась пришпилена к левой стороне его шеи, как листовка, приколотая к доске объявлений.

Повисла короткая пауза, не больше нескольких миллисекунд.

Губы Лоры задвигались. Одно или два слова — она едва открывала рот.

Потом она запустила свою правую руку под обездвиженную левую.

Она уперлась тыльной стороной правой ладони в правое плечо Хелсингера.

Ее правая рука надавила ему на плечо.

Ее левая рука выдернула лезвие ножа прямо из его горла.

Кровь.

Повсюду.

Гордон раскрыл рот.

Язык Энди стал словно ватным.

Правая рука давит, левая рука тянет.

На видео все выглядело так, будто Лора вполне сознательно выдернула нож из горла Хелсингера.

Он не просто умер.

Она убила его.

— Она просто… — Гордон тоже это увидел. — Она…

Он прикрыл рот рукой.

На видео Хелсингер упал на колени. Потом ударился об пол грудью. Потом головой.

На расстоянии Энди увидела себя. Белки ее глаз представляли собой почти идеальные круги.

Лицо Лоры на переднем плане оставалось все таким же умиротворенным. Она посмотрела на нож, насквозь пронзивший ее кисть, покрутила ею, оглядев спереди и сзади, будто искала занозу.

На этом месте Палаццоло решила остановить видео.

Она немного подождала, потом спросила:

— Хотите посмотреть еще раз?

Гордон так сильно сглотнул, что Энди увидела, как дернулся его кадык.

— Мистер Оливер?

Он покачал головой, глядя в коридор.

Палаццоло выключила телефон. Она вернула его обратно себе в карман. Энди не успела заметить, как она отодвинула свой стул от Гордона. Палаццоло наклонилась вперед, положив руки на колени. Между коленями Энди и ее оставалось всего несколько сантиметров.

— Настоящий кошмар, — сказала она. — Должно быть, тяжело было снова увидеть это.

Гордон покачал головой. Он думал, что детектив говорит с ним.

— Не торопитесь, мисс Оливер. Я знаю, это тяжело. Да? — Она снова обращалась к Энди, наклоняясь все ближе к ней. Настолько близко, что Энди стало не по себе.

Одна рука давит, другая рука тянет.

Давит на его плечо. Тянет нож свозь его горло.

Спокойное выражение лица Лоры.

Я расскажу вам о том, что знаю я, а потом, если Андреа захочет, она расскажет мне, что знает она.

Детектив не сказала и не показала им ничего такого, чего, вероятно, еще не было в новостях. А теперь она наседала на Энди, будто и не наседая на нее, отщипывая кусочек за кусочком ее личного пространства. Энди знала, что это была одна из техник ведения допроса, потому что читала кое-какие обучающие брошюры, когда на работе бывало затишье.

«Руководство Хортона по технике полицейского допроса: заявления свидетелей, показания и признания враждебно настроенных свидетелей».

Нужно заставить человека чувствовать себя неуютно, чтобы он при этом не понимал, почему чувствует себя неуютно.

А Палаццоло пыталась заставить Энди чувствовать себя неуютно, потому что она отказывалась давать показания. Это был допрос.

— Вам повезло, что рядом оказалась ваша мать и спасла вас. Некоторые люди назвали бы ее героиней, — заметила Палаццоло.

Некоторые люди.

— Что ваша мать сказала Джоне перед тем, как он умер?

Энди наблюдала за тем, как пространство между ними сужается. Осталось всего несколько сантиметров.

— Мисс Оливер?

Лора казалась слишком спокойной. Вот в чем была проблема. Она действовала слишком спокойно и методично всю дорогу, особенно когда подняла правую руку и положила ее на правое плечо Джоны.

Одна рука давит, другая тянет.

Она не отчаянно боролась за свою жизнь.

Она действовала обдуманно.

— Мисс Оливер? — повторила Палаццоло. — Что сказала ваша мать?

Невысказанный вопрос детектива заполнил крошечный отрезок неуютного пространства между ними. Если уж Лора была так спокойна, так методична, то почему она не использовала ту же самую руку, чтобы забрать у Хелсингера пистолет?

— Андреа? — Палаццоло уперлась локтями в колени. Энди почувствовала запах кофе изо рта детектива. — Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, но мы гораздо быстрее во всем разберемся, если узнаем от вас, что сказала ваша мать перед тем, как Хелсингер умер. — Она подождала всего секунду. — Телефон это не записал. Я думаю, мы могли бы послать видео в техническую лабораторию штата, но будет проще, если вы просто скажете…

— Отец, — сказал Гордон. — Нужно помолиться за их отца.

Палаццоло даже не взглянула на него, в отличие от Энди. Он был не из тех, кто любит помолиться.

— Не могу себе представить… — он остановился. — Не могу себе представить, каково это, потерять всю свою семью вот так. — На последних словах он щелкнул пальцами перед собственным лицом, будто пытался сам себя вывести из транса, в который его погрузило это видео. — Я так рад, что твоя мать была рядом и смогла защитить тебя. И себя.

Энди кивнула. В кои-то веки она на несколько шагов опережала своего отца.

— Послушайте, ребята. — Палаццоло выпрямилась на стуле. — Я знаю, вы думаете, что я не на вашей стороне, но тут нет сторон. Джона Хелсингер был плохим парнем. У него был план. Он хотел убивать людей, и именно это он и сделал. И вы правы, мистер Оливер. Ваша жена и дочь могли стать его третьей и четвертой жертвами. Но я коп, и моя работа — задавать вопросы о том, что на самом деле произошло сегодня в этом дайнере. Все, что мне нужно, — это правда.

— Детектив Палаццоло. — Гордон наконец пришел в себя. — Мы оба живем на этой земле достаточно долго, чтобы понимать, что правда допускает интерпретации.

— Это верно, мистер Оливер. Совершенно верно. — Она посмотрела на Энди. — Вы знаете, я только что осознала, что вы не сказали ни единого слова за все время. — Ее рука опустилась на колено Энди с почти что сестринской нежностью. — Все в порядке, милая. Не бойся. Ты можешь поговорить со мной.

Энди смотрела на родинку у женщины на подбородке, потому что смотреть ей в глаза было слишком тяжело. Она не боялась. Она просто не понимала.

Представлял ли еще Джона Хелсингер угрозу, когда Лора убила его? Потому что ты можешь легально убить кого-то, если он представляет для тебя угрозу, но, если он не представляет для тебя угрозу и ты его убиваешь, значит, ты уже не защищаешь себя.

Ты просто убиваешь его.

Энди пыталась прокрутить в голове это утро, заполнить пробелы с помощью видео. Могла ли Лора оставить нож в шее у Джоны Хелсингера, забрать у него пистолет, а потом… что?

Приехала бы полиция. Диспетчер вызвал бы «Скорую помощь», а не труповозку, потому что по факту даже с ножом, торчащим из шеи, как у чудовища Франкенштейна, Джона Хелсингер был бы еще жив. Он не харкал кровью, из носа она тоже не шла. Он был все еще способен двигать руками и ногами, следовательно, его сонная и яремная артерии скорее всего не были затронуты. Следовательно, у него был шанс остаться в живых, пока Лора его не убила.

Так что же случилось бы потом?

Врачи «Скорой помощи» могли бы стабилизировать его, чтобы он доехал до больницы, затем хирурги могли бы безопасно извлечь из его шеи нож, но ничего этого не произошло, потому что Лора схватила правой рукой правое плечо Хелсингера и оборвала его жизнь.

— Мисс Оливер, — сказала Палаццоло, — отсутствие всякой реакции с вашей стороны меня очень беспокоит. Если все нормально, то почему вы не разговариваете со мной?

Энди заставила себя посмотреть детективу в глаза. Она обязана была заговорить. Пришло время ей сказать, что у Лоры не было другого выхода. Действия моей матери были самозащитой. Вас там не было, но я была, и я готова поклясться на целой стопке Библий перед любым судом, что у моей матери не было другого выхода, кроме как убить Джону Ли Хелсингера.

— Лора? — произнес Гордон.

Энди обернулась, наконец вырвавшись из темного омута глаз Палаццоло. Она ожидала увидеть свою мать на очередной больничной каталке, но та прямо сидела в инвалидном кресле.

— Со мной все в порядке, — сказала Лора, но ее лицо кривилось от боли. На ней была белая больничная рубашка. Ее рука была привязана к талии ремнем с застежкой-липучкой. Кисть была зафиксирована чем-то вроде байкерской перчатки с отрезанными пальцами. — Мне нужно переодеться, и потом я готова ехать домой.

Гордон уже открыл рот, чтобы начать протестовать, но она оборвала его:

— Пожалуйста. Я уже сказала врачу, что буду выписываться. Она собирает все необходимые бумаги. Ты можешь подогнать машину? — Она выглядела раздраженной, особенно тем, что Гордон не сдвинулся с места. — Гордон, не мог бы ты, пожалуйста, подогнать свою машину?

— Доктор Оливер, — сказала Палаццоло. — Ваш хирург сказала мне, что вам нужно остаться на ночь, а может, и дольше.

Лора не спросила женщину, кто она или почему она разговаривала с ее хирургом.

— Гордон, я хочу поехать домой.

— Мэм, — снова начала Палаццоло. — Я детектив Палаццоло из Полицейского управления Саванны…

— Я не хочу говорить с вами. — Она посмотрела прямо на Гордона. — Я хочу поехать домой.

— Мэм…

— У вас проблемы со слухом? — спросила Лора. — Этот человек юрист. Он может рассказать вам о моих законных правах, если они вам неизвестны.

Палаццоло нахмурилась.

— Да, мы это уже проходили, но я хочу прояснить для протокола: вы отказываетесь от дачи показаний?

— В данный момент, — вмешался Гордон, потому что охотнее всего он вставал на сторону Лоры в конфликтах с посторонними. — Мои представители позвонят вам, чтобы назначить встречу.

— Я могу задержать ее в качестве особо важного свидетеля.

— Можете, — согласился Гордон. — Но тогда она сможет остаться здесь согласно врачебному предписанию, и вы все равно не получите к ней доступ.

Лора попробовала вклиниться:

— Я была под анестезией. Я не в состоянии…

— Вы себе же делаете хуже. Вы это понимаете, да? — Доброжелательный фасад в духе «мы все на одной стороне», за которым скрывалась Палаццоло, рухнул. Она была явно вне себя. — Только тем, кто держит язык за зубами, есть что скрывать.

— Мои представители свяжутся с вами, когда она будет готова говорить, — повторил Гордон.

Края челюсти рельефно выступили на лице Палаццоло, словно стальные шарниры, когда она сжала зубы. Она коротко кивнула и ушла. Полы ее пиджака развевались за ее спиной, когда она шагала к лифту.

Гордон обратился к Лоре:

— Тебе лучше остаться в больнице. Она тебя не побеспокоит. Я получу судебный запрет, если…

— Домой, — сказала Лора. — Либо иди за своей машиной, либо я вызываю такси.

Гордон посмотрел на санитара, который вез ее каталку, в надежде на его помощь.

Мужчина пожал плечами:

— Она права, брат. Как только она подпишет бумаги, мы больше не сможем держать ее здесь против ее воли.

Гордон опустился на колено перед креслом-каталкой.

— Милая, я не думаю…

— Андреа. — Лора сжала руку Энди так сильно, что у нее сместились суставы. — Я не хочу здесь находиться. Я больше не могу оставаться в больнице. Только не на ночь. Ты понимаешь?

Энди кивнула, потому что это по крайней мере она точно понимала. Лора почти год постоянно выписывалась и снова ложилась в больницу из-за осложнений после операции, двух случаев острой пневмонии и клостридиальной инфекции, которая оказалась настолько живучей, что чуть не посадила ей почки.

— Папа, она хочет поехать домой.

Гордон что-то пробормотал себе под нос. Поднялся. Засунул руки в карманы. Внутри зазвенели ключи.

— Ты уверена? — Он покачал головой, потому что у Лоры не было привычки говорить что-то, в чем она не была уверена. — Переодевайся. Подписывай свои бумаги. Я буду ждать у входа.

Энди смотрела, как уходит ее отец. Она ощутила, что в груди поднимается знакомое чувство вины за то, что она придала большее значение требованиям матери, а не желаниям отца.

— Спасибо. — Лора ослабила хватку на руке Энди. Она обратилась к санитару: — Не могли бы вы найти футболку или что-то в этом роде, во что можно переодеться?

Он кивнул и удалился.

— Андреа, — Лора понизила голос. — Ты сказала что-нибудь детективу?

Энди замотала головой.

— Ты говорила с ней, когда я заехала в коридор.

— Я не говорила… — Энди удивил резкий тон матери. — Она задавала вопросы. Я ничего ей не сказала. — Потом Энди добавила: — Я не говорила. Вообще.

— Ладно. — Лора попыталась повернуться в кресле, но, судя по ее скривившемуся лицу, боль была слишком сильной. — Вернемся к тому, о чем мы говорили в дайнере. Мне нужно, чтобы ты съехала. Этим вечером. Ты должна уйти.

Что?

— Я знаю, я говорила, что не буду ставить тебе крайний срок, но ставлю, и этот срок — сегодня. — Лора снова попыталась повернуться. — Ты взрослая, Андреа. И тебе пора начинать вести себя соответствующе. Я хочу, чтобы ты нашла квартиру и съехала. Сегодня.

Энди почувствовала, что ее внутренности оказались словно в состоянии свободного падения.

— Твой отец согласен со мной, — сказала Лора, будто бы это могло придать ее словам больший вес. — Я хочу, чтобы тебя не было в доме. В гараже. Просто убирайся, ладно? Ты не можешь сегодня там спать.

— Мама…

Лора со свистом вдохнула воздух через сжатые зубы, снова попытавшись принять удобное положение.

— Андреа, пожалуйста, не спорь со мной. Этой ночью мне нужно побыть одной. И завтра, и… Просто тебе нужно уйти. Я присматривала за тобой тридцать один год. Я заслужила право побыть в одиночестве.

— Но… — Энди не знала, что должно последовать за «но».

Но погибли люди.

Но ты могла погибнуть.

Но ты убила человека, хотя тебе необязательно было это делать.

Ведь необязательно?

— Я приняла решение. Иди вниз и удостоверься, что твой отец подогнал машину к нужному входу.

Гордон и раньше забирал их из больницы.

— Мама…

— Андреа! Можешь ты хоть раз сделать то, что я тебе говорю?

Энди захотелось закрыть уши. Она никогда в жизни не видела такой холодности со стороны матери. Между ними будто раскинулось огромное ледяное озеро.

Зубы Лоры были сжаты.

— Иди.

Энди развернулась на каблуках и пошла прочь. По ее лицу текли слезы. Она слышала эту интонацию в голосе матери уже второй раз за сегодня, и оба раза ее тело реагировало раньше, чем ее мозг успевал ввести ее в ступор.

Гордона нигде не было видно, но у лифта ждала детектив Палаццоло. Женщина открыла рот, чтобы заговорить. Энди продолжала идти. Она решила спуститься по лестнице. Ее ноги еле переступали через ступеньки. Все ее тело онемело. Голова кружилась. Слезы лились градом.

Съехать? Сегодня?

То есть сейчас? То есть навсегда?

Энди закусила губу, чтобы перестать плакать. Она должна держать себя в руках хотя бы до того момента, как увидит отца. Гордон все исправит. Он все наладит. Придумает какой-нибудь план. Найдет объяснение, что за хрень случилась с ее доброй, заботливой матерью.

Энди ускорилась, чуть ли не перелетая через ступеньки. Свинцовая тяжесть на ее сердце стала будто чуточку легче. Должна быть причина, почему Лора себя так ведет. Стресс. Анестезия. Скорбь. Страх. Боль. Любая из этих вещей может пробудить самое худшее в человеке. А вместе взятые они могут элементарно свести с ума.

Вот оно.

Лоре просто нужно время.

Энди почувствовала, что ее дыхание успокаивается. Она свернула на очередном пролете. Ее потная рука соскользнула с перил. Одна нога съехала вбок по ступеньке, другая выскользнула из-под нее, и в следующую секунду она шлепнулась на задницу.

Черт.

Энди уронила голову на ладони. По ее пальцам текло что-то слишком густое для пота.

Черт!

Одна из костяшек была в крови. Она сунула ее в рот. Почувствовала, как трясутся руки. Ее мозг юлой крутился в черепе. С сердцебиением творилось что-то странное.

Где-то выше открылась дверь, потом закрылась, затем зазвучали шаркающие шаги по лестнице.

Энди пощупала лодыжку: она, к ее удивлению, была в порядке. Коленка гудела, но ни перелома, ни вывиха не было. Она встала и уже была готова спускаться на первый этаж, как вдруг к горлу подступила тошнота.

Шаги приближались.

Блевать в общественном месте уже достаточно паршиво. Хуже только делать это при свидетелях. Энди нужно было найти уборную. На следующем пролете она толкнула дверь и понеслась по очередному коридору в поисках туалета.

Ей пришлось бежать, чтобы успеть добраться до кабинки. Она открыла рот и стала ждать, пока ее вырвет, но теперь, когда она была на месте и нагнулась над унитазом, из нее вышла только желчь.

Энди, сколько могла, вызывала у себя рвоту, прежде чем спустить воду. Она села на закрытую крышку унитаза. Рот она протерла тыльной стороной ладони. Пот стекал по ее шее. Она дышала так, будто только что пробежала марафон.

— Андреа?

Черт.

Она резко согнула колени, и ее ноги взлетели вверх со скоростью рулонных штор. Она уперлась пятками в край крышки унитаза, словно, свернувшись в клубок, могла стать невидимой.

— Андреа? — Палаццоло в казенной полицейской обуви на толстой подошве гулко протопала по плиточному полу. Она остановилась прямо перед кабинкой Энди.

Энди уставилась на дверь. Из крана капало. Она отсчитала шесть капель, прежде чем…

— Андреа, я знаю, что ты там.

Энди закатила глаза, осознавая всю глупость этой ситуации.

— Я поняла, что ты не хочешь разговаривать, — сказала Палаццоло. — Так что, может, просто послушаешь?

Энди молчала.

— У твоей мамы могут быть очень большие неприятности. — Палаццоло секунду подождала. — Или нет.

Сердце Энди подпрыгнуло от этой возможности — «или нет».

— То, что она сделала… Я это понимаю. Она защищала свою дочь. У меня самой ребенок. Я сделаю все для этого маленького парнишки. Он мой малыш.

Энди закусила нижнюю губу.

— Я могу помочь вам. Помочь вам обеим выпутаться.

Энди по-прежнему молчала.

— Я оставлю свою визитку здесь, рядом с раковиной.

Энди ждала.

— Позвони мне, в любое время, хоть днем, хоть ночью, и мы вместе, ты и я, решим, что тебе надо говорить, чтобы эта проблема исчезла. — Она сделала паузу. — Я предлагаю помощь твоей маме, Андреа. Это все, чего я хочу, — помочь.

Энди снова закатила глаза. Она уже давно усвоила, что за долгое молчание приходится платить в том числе и тем, что люди считают тебя простоватым, если не откровенно тупым.

— Но вот что. Если ты действительно хочешь помочь своей маме, — закинула удочку Палаццоло, — прежде всего ты должна сказать мне правду. О том, что произошло сегодня.

Энди чуть не засмеялась.

— И от этого мы уже будем отталкиваться. Да? — Очередная взвешенная пауза. — Да?

Да?

— Карточка рядом с раковиной, куколка. Хоть днем, хоть ночью.

Энди слушала капли, падающие из крана.

Одна капля… две капли… три… четыре… пять… шесть…

— Не хочешь подать какой-нибудь знак, например нажать на смыв, чтобы я поняла, что ты меня услышала?

Энди показала средний палец двери своей кабинки.

— Хорошо, — сказала Палаццоло. — Ну, будем считать, что ты меня услышала. Просто лучше раньше, чем позже, понимаешь? Не хотелось бы, чтобы нам пришлось тащить твою маму в участок, организовывать формальный допрос и все в таком духе. Особенно учитывая то, что она сама пострадала. Верно?

У Энди перед глазами, словно вспышка, возник образ: она поднимается с унитаза, пинком распахивает дверь кабинки и говорит этой женщине катиться на хер.

А потом она поняла, что дверь кабинки открывается внутрь, а не наружу, и на самом деле она не сможет ее распахнуть, так что она просто ждала, сидя на унитазе, обхватив ноги руками и зарывшись головой в колени, пока детектив не ушла.

3

Энди так долго просидела на унитазе, что у нее хрустнуло колено, когда она наконец спустила ноги со своего насеста. Сухожилия затрещали, как струны расстроенного укулеле. Она открыла дверь кабинки. Подошла к раковине. Стараясь не смотреть на визитку с блестящим золотым щитом, она умыла лицо холодной водой. Ее костяшка снова начала кровить. Она обернула палец бумажным полотенцем и осторожно открыла дверь уборной.

Она оглядела коридор. Детектива Палаццоло не было. Энди уже собиралась выйти, но в последний момент схватила визитку. Она отдаст ее отцу. Расскажет ему, что случилось. Копы не должны тебя допрашивать, когда у тебя есть адвокат. Все, кто смотрел «Закон и порядок», это знают.

Перед лифтом стояла толпа людей. Детектива Палаццоло среди них не было, но Энди все равно решила пойти по лестнице. На этот раз она спускалась медленно. Кровотечение прекратилось. Она выбросила салфетку в мусорное ведро у лестницы. В приемном покое пахло химикатами и рвотой. Энди надеялась, что запах рвоты исходит не от нее. Она осмотрела свою рубашку — на всякий случай.

— Боже мой, — прошептал кто-то. — Господи боже мой.

Телевизор.

Внезапное осознание обрушилось на Энди, как удар по голове.

Все до единого в комнате ожидания, по меньшей мере двадцать человек, смотрели видео из дайнера по Си-эн-эн.

— Мать твою, — сказал кто-то другой.

В телевизоре руки Лоры были подняты вверх и показывали пять пальцев вместе с большим. Это означало — шесть патронов.

Хелсингер стоял перед ней. Ковбойская шляпа. Кожаный жилет. Поднятый револьвер.

Внизу телеэкрана пробежало предупреждение, что сейчас будет продемонстрирован шокирующий контент.

Какая-то женщина спросила:

— Что он делает?

Хелсингер начал доставать нож из кожаных ножен на бедре.

— Что за…

— О черт!

Толпа затихла, наблюдая за тем, что будет дальше.

Послышались восклицания и испуганные крики, словно они были в кинотеатре, а не в приемном покое.

Энди была так же заворожена происходящим на экране, как и все остальные. Чем дольше она на это смотрела, тем яснее ей становилось, как это выглядит со стороны. Кто была эта женщина на экране? Во что Лора превратилась, пока она съежившись сидела под разбитым окном?

— Прямо какая-то бабуля-ниндзя, — пошутил кто-то.

— Рэмбобуля.

Раздался неловкий смех.

Энди не могла это слушать. Она больше не могла находиться в этом помещении, в этой больнице, в этом эмоциональном хаосе, где все связи, которые всегда крепко соединяли ее с матерью, были так резко оборваны.

Она обернулась и врезалась в мужчину, который стоял прямо у нее за спиной.

— Извините. — Он приподнял свою бейсболку с надписью «Алабама».

Энди сейчас было не до любезностей. Она шагнула влево, и он шагнул вправо. То же самое произошло, когда она сделала наоборот.

Он рассмеялся.

Она тяжело взглянула на него.

— Мои извинения. — Алабама снял бейсболку и сделал приглашающий жест, давая ей пройти.

Энди так быстро прошла через раздвижные двери, что те не успели полностью открыться. Она ударилась рукой об одну из створок.

— Тяжелый день? — Алабама проследовал за ней на улицу. Он стоял на приличном расстоянии, но даже это казалось слишком близко. — Вы в порядке?

Энди снова кинула на него тяжелый взгляд. Он что, не видел, что сейчас показывали по телевизору? Он не понял, что Энди — ни на что не годная дочь той женщины, которая в одиночку справилась с хладнокровным убийцей?

А потом стала убийцей сама?

— Что-то не так, офицер? — Алабама все так же улыбался Энди.

Она посмотрела на свою псевдополицейскую форму. На глупый нагрудный знак серебристого цвета, напоминавший нашивку девочки-скаута, но имевший гораздо меньший вес, потому что ради нашивки девочки-скауты хотя бы что-то делали. Все, что делала Энди, — отвечала на звонки и объясняла перепуганным людям, как делать сердечно-легочную реанимацию или отключать двигатель после аварии.

Джона Ли Хелсингер подумал, что она коп.

Он подумал, что она убьет его. Застрелит. Не дрогнув.

Энди посмотрела на свои руки. Унять дрожь никак не удавалось. Она готова была снова заплакать. Почему она постоянно плачет?

— Вот. — Алабама подал ей платок.

Энди уставилась на аккуратно сложенный белый кусок ткани. Она думала, Гордон был единственным, кто до сих пор носит с собой носовые платки.

— Просто пытаюсь помочь даме в беде. — Он широко улыбнулся, все еще протягивая ей платок.

Энди его не взяла. Она первый раз как следует рассмотрела этого человека. Высокий и стройный, по возрасту, вероятно, приближается к сорока. Джинсы и кеды. Воротничок белой рубашки расстегнут, рукава аккуратно закатаны до локтей. Выглядит так, будто забыл побриться этим утром, или, может, это часть его образа.

Мысль, внезапно пришедшая ей в голову, настолько вывела ее из равновесия, что она сразу выпалила:

— Вы репортер?

Он засмеялся и покачал головой:

— Я честно зарабатываю свой хлеб.

— Вы коп? — предположила она. — Детектив? — Когда он тут же, немедленно не ответил, она сказала: — Пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Ух ты, колючка. — Он поднял обе руки, отступая. — Я просто поддерживал светскую беседу.

Энди не хотела беседовать. Она сканировала взглядом стоянку в поисках белого «БМВ» Гордона.

Где отец?

Энди достала свой телефон. Экран был заполнен уведомлениями о пропущенных звонках и непрочитанных сообщениях. Минди Логан, Сара Аивз, Элис Блэдел. Дэнни Квон. За последние несколько часов несколько гиков[8] из оркестра, хора и драмкружка, с которыми она дружила в старших классах, внезапно вспомнили ее номер.

Она смахнула уведомления, нажала на контакт «ПАПА» и написала: «Скорей».

Алабама, кажется, наконец понял, что она не настроена с ним болтать. Он засунул платок обратно в карман джинсов, подошел к одной из скамеек и присел. Достал свой телефон. Его большие пальцы забегали по экрану.

Энди огляделась, не понимая, что могло так задержать Лору. Она осмотрела ближний край стоянки. Ее отец, вероятно, оплачивает парковку, а значит, будет только минут через двадцать, потому что женщина в будке беседует с каждым, кто приходит к ней с талончиком.

Ей оставалось только ждать. Энди села через три скамейки от Алабамы. Каждый мускул в ее теле был как растянутая резинка. Голова гудела. Живот ныл. Она посмотрела, не ответил ли ей Гордон, но он никогда не проверял телефон за рулем, потому что это опасно.

Раздвижные двери открылись. При виде матери Энди почувствовала облегчение, а затем смятение. Санитар вывез каталку к бордюру. На Лоре была ярко-розовая футболка с логотипом Медицинского центра Белль-Айл. Она была слишком большой для ее стройной фигуры. Ее, очевидно, мучила непрекращающаяся боль. Цвет ее лица напоминал тетрадный лист. Здоровой рукой она крепко вцепилась в подлокотник.

— Они что, не дали тебе обезболивающее? — спросила Энди.

Лора ничего не сказала, так что за нее ответил санитар:

— Действие анестезии заканчивается. Доктор предложил выписать рецепт, но она отказалась его брать.

— Мам… — Энди не знала, что сказать. Лора даже не смотрела на нее. — Мама.

— Я в порядке, — отрезала Лора, хотя ее зубы были крепко сжаты. Она обратилась к санитару: — У вас есть сигареты?

— Ты же не куришь, — произнесла Энди в тот момент, когда ее мать потянулась к пачке «Мальборо», которую санитар достал из кармана рубашки.

Санитар прикрыл пламя рукой, когда поднес ей зажигалку.

Энди отошла в сторону, чтобы не чувствовать запаха.

Лора, казалось, даже не заметила. Она глубоко затянулась и закашлялась, выпустив изо рта облако белого дыма. Она неловко держала сигарету, зажав ее между большим и указательным пальцами, как наркоманка.

— Со мной все нормально, — проговорила она хриплым шепотом. — Мне просто нужно, чтобы меня не трогали.

Энди поймала ее на слове. Сделала еще несколько шагов, увеличивая расстояние между ними. Посмотрела в сторону въезда на парковку. Ей хотелось, чтобы Гордон поскорее приехал. Она снова начала плакать, только тихо. Она не знала, что делать. Это была какая-то бессмыслица.

Лора сказала:

— В доме твоего отца есть какие-то коробки.

У Энди задрожали губы. Молчание доконало ее. Ей нужны были ответы.

— Что я сделала не так?

— Ты ничего не сделала не так. — Лора продолжала курить сигарету. — Мне просто нужно перестать с тобой нянчиться. Ты должна научиться крепко стоять на ногах.

— Переехав к папе? — Ей нужно было найти в этом какой-то смысл. Лора всегда действовала осмысленно. — Мама, пожалуйста…

Лора сделала последнюю затяжку и передала сигарету санитару, чтобы он докурил.

— Возьми все, что нужно, чтобы переночевать, — сказала она Энди. — Отец не оставит тебя навсегда. Подумаешь над своим бюджетом. Поймешь, что ты можешь себе позволить. Может, переедешь в Атланту или даже обратно в Нью-Йорк. — Она посмотрела на дочь снизу вверх из своего кресла. — Тебе нужно оставить мой дом, Андреа. Сейчас я хочу побыть одна. Я заслужила право побыть одной.

— Я не… — слова путались у Энди во рту. — Я никогда…

— Замолчи. — Она никогда так не говорила с Энди. Она словно возненавидела ее. — Просто замолчи.

Почему?

— Слава богу, — пробормотала Лора, когда «БМВ» Гордона подъехал ко входу и остановился прямо напротив ее кресла-каталки.

— Помогите мне подняться, — Лора протянула руку санитару, но внезапно рядом с ней возник мужчина в бейсболке с Алабамой.

— Рад быть полезен, мэм, — произнес он.

Если бы Энди не смотрела на мать с таким вниманием, она не заметила бы выражение, промелькнувшее на ее лице. Паника? Страх? Отвращение?

— Вот так, — сказал он.

— Спасибо. — Лора позволила ему помочь ей подняться.

Гордон обошел машину и открыл дверь.

— Дальше я сам, — сказал он Алабаме.

— Да все в порядке, здоровяк. — Алабама не выпустил руку Лоры. Он подвел ее к переднему сиденью автомобиля и нежно приподнял ее ноги, когда она уселась, глядя прямо перед собой. — Теперь будьте осторожны.

— Спасибо, — сказал Гордон.

— Всегда рад. — Алабама протянул ему руку. — Сожалею, что ваша жена и дочь оказались в такой ситуации.

— Эм… Да. — Гордон был слишком вежлив, чтобы поправить его насчет своего нынешнего семейного положения, не говоря уж о том, чтобы не пожать ему руку. — Благодарю вас.

Алабама коснулся своей бейсболки, глядя на Энди, когда она забиралась на заднее сиденье. Он закрыл за ней дверь, прежде чем она успела хлопнуть ею перед его носом.

Гордон сел за руль. Он с видимым омерзением понюхал воздух.

— Ты курила?

— Гордон, просто поезжай.

Он ждал, пока она посмотрит на него. Она не посмотрела. Он повернул ключ в зажигании. Отъехал от входа в больницу, миновал въезд в гараж и остановил машину. Он повернулся к Лоре. Открыл рот. Но слов не последовало.

— Нет, — сказала она. — Не здесь. Не сейчас.

Он медленно покачал головой.

— Энди не нужно это слышать.

Гордону, казалось, было все равно.

— Отцом пацана был Бобби Хелсингер. Ты это знала?

Губы Лоры сжались. Энди стало ясно, что она знала.

Гордон продолжил:

— Он был шерифом округа Бибб, до того как грабитель банка снес ему голову выстрелом из дробовика. Это было полгода назад — примерно в то же время, когда, по словам детектива, Джона Хелсингер начал вооружаться.

Жилет и кобура.

Палаццоло сказала им, что он купил их на «Амазоне» полгода назад.

— Я прочитал некролог. У Джоны три дяди в полиции и два двоюродных брата в армии. Его мать работала в офисе окружного прокурора в Бофорте, затем открыла частную практику. Эта семья — практически элита правоохранительных органов. — Он ждал, пока Лора что-то ответит. — Ты меня слышала? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Лора сделала резкий вдох, прежде чем заговорить:

— То, что его семья — элита, не отменяет того факта, что он застрелил двух человек.

— Он не просто застрелил их. Он это спланировал. Он точно знал, что делает. У него были карты и… — Гордон покачал головой, будто не мог поверить, что она была настолько глупа. — Как ты считаешь, его семья скорее поверит, что их сыночек — садист и убийца, или скажет, что у него были определенные психические проблемы, потому что его героического папашу убил грабитель банка, и это был крик о помощи?

— Они могут говорить что захотят.

— Это, мать твою, первая осмысленная вещь, которую ты пока что сказала, — взорвался Гордон. — Хелсингеры будут говорить именно то, что захотят: что да, этот бедный, несчастный сынок мертвого копа, конечно, заслужил тюрьму за то, что сделал, но он не заслужил быть жестоко убитым.

— Это не…

— Они отнесутся к тебе жестче, чем к нему, Лора. Ты оказала этому парню услугу. Теперь все разговоры будут о том, что сделала ты, а не о том, что сделал он.

Лора молчала.

Энди затаила дыхание.

— Ты в курсе, что есть видеозапись? — спросил Гордон.

Лора не ответила, хотя она наверняка видела телевизор, когда санитар вез ее через приемный покой.

— Детектив показала нам… — Он остановился, чтобы проглотить комок в горле. — Выражение твоего лица, когда ты убивала его, Лора… Абсолютная безмятежность. Будничность! Как, по твоему мнению, это будет выглядеть в сравнении с психически травмированным подростком-сиротой?

Лора отвернула голову и посмотрела в окно.

— Знаешь, о чем без конца спрашивала детектив? Снова и снова?

— Легавые всегда задают кучу вопросов.

— Хватит страдать херней, Лора! Что ты сказала, прежде чем убить его? — Гордон ждал, но она не отвечала. — Что ты сказала Хелсингеру?

Лора продолжала глядеть в окно.

— Что бы ты ему ни сказала, это свидетельствует о мотивах твоих действий. В этом заключается разница между возможным — возможным! — оправданием убийства и смертным приговором.

Энди почувствовала, как замерло ее сердце.

— Лора? — Он ударил ладонью по рулю. — Да черт возьми! Отвечай мне! Отвечай, или я…

— Я не дура, Гордон. — Тон Лоры был настолько холодным, что обжигал. — Почему, ты думаешь, я отказалась говорить с полицией? Почему, ты думаешь, я велела Андреа держать рот на замке?

— Ты хочешь, чтобы наша дочь лгала офицеру полиции? Чтобы лжесвидетельствовала в суде?

— Я хочу, чтобы она делала то, что она делает всегда, и держала рот на замке. — Она говорила тихим голосом, но ярость в нем была настолько ощутима, что казалось, воздух вибрировал.

Почему мать не скажет Гордону, что он ошибается? Почему не скажет, что у нее не было выхода? Что она спасала Энди? Что это была самозащита? Что она в ужасе от того, что сделала? Что она запаниковала, или просто неадекватно отреагировала, или что была напугана и что ей жаль, ужасно жаль, что она убила этого несчастного парня?

Энди опустила руку в карман. Визитка детектива была влажной от воды на раковине.

Палаццоло еще раз пыталась со мной поговорить. Она хотела, чтобы я донесла на тебя. Она дала мне свою визитку.

— Лора, это жизненно важно.

Она делано рассмеялась.

— Интересный выбор слов.

— Копы стоят за своих. Ты разве этого не знаешь? Они держатся друг за друга, несмотря ни на что. Их братство не какой-то миф, о котором говорят по телевизору. — Гордон настолько рассвирепел, что его голос сорвался. — Вся эта история превратится в крестовый поход во имя — и фамилию — этого пацана.

Лора вдохнула, медленно выпустила воздух из легких.

— Мне просто… Мне просто нужно время, Гордон. Мне нужно какое-то время в одиночестве, чтобы как следует подумать.

— Тебе нужен юрист по уголовным делам, чтобы подумать за тебя.

— А тебе нужно прекратить говорить мне, что делать! — со страшной злобой проскрежетала она. — Хоть когда-нибудь твои попытки меня застращать срабатывали? Срабатывали? — Она не ждала ответа. Она повернулась к Гордону и заорала на него: — Вот почему я ушла от тебя! Мне нужно было сбежать от тебя, вычеркнуть тебя из своей жизни, потому что ты понятия не имеешь, кто я. Никогда не понимал и никогда не поймешь.

Каждое слово было как пощечина.

— Господи. — Лора ухватилась за поручень над дверью и попыталась переместить вес со своей больной ноги. — Ты так и будешь стоять или мы все-таки поедем?

Энди ждала, что отец скажет Лоре, что до дома она может добираться пешком, но он этого не сделал. Он отвернулся от нее и посмотрел вперед. Включил передачу. Глянул через плечо, прежде чем нажать на газ.

Машина двинулась.

Энди сама не поняла зачем, но повернулась, чтобы посмотреть в заднее ветровое стекло.

Алабама так и стоял под навесом у входа в больницу. Он приподнял бейсболку еще один, последний раз.

Выражение лица ее матери… Паника? Страх? Отвращение?

«Что-то не так, офицер?»

Алабама продолжал стоять как вкопанный, когда Гордон свернул налево и съехал с подъездной дороги. Он все еще стоял, когда они уже ехали по улице.

Энди смотрела, как он смотрит на их машину, пока он не превратился в маленькую точку вдалеке.

«Сожалею, что ваша жена и дочь оказались в такой ситуации».

Откуда он знал, что Гордон ее отец?

Энди стояла под душем, пока не кончилась горячая вода. Навязчивые мысли носились в ее голове, как стая москитов. Она не могла моргнуть, чтобы не вспомнить какой-то случайный момент в дайнере, на видео, во время допроса, в машине.

Все это казалось полной бессмыслицей. Ее мать — пятидесятипятилетняя специалистка по нарушениям речи. Боже, да она в бридж играет! Она не убивает людей, не курит сигареты и не конфликтует с «легавыми».

Энди старалась не смотреть на свое отражение в зеркале, пока сушила волосы в ванной. Ее кожа на ощупь была как наждачная бумага. Из головы торчала целая россыпь мелких стеклянных осколков. Края потрескавшихся губ начали кровоточить. Нервы никак не успокаивались. По крайней мере она надеялась, что это нервы. Может, она была такой дерганой из-за недосыпа, или из-за дефицита адреналина, или из-за безнадежного отчаяния, которое она испытывала каждый раз, когда вспоминала, что́ ей сказала Лора, прежде чем Энди зашла в дом.

«Я не собираюсь менять свое решение. Ты должна уйти сегодня».

Сердце Энди так болело, что взмах пера мог бы вывернуть его наизнанку.

Она перебрала стопку чистых вещей и нашла пару спортивных шортов с подкладкой и темно-синюю рабочую рубашку. Она быстро оделась и подошла к окну, застегивая пуговицы. Гараж стоял в стороне от дома. Комнатка над ним была ее секретной пещерой. Серые стены. Серый ковер. Плотные шторы. Потолком служила покатая крыша, и жить здесь можно было только благодаря двум крошечным мансардным окнам.

Энди стояла у одного из них и смотрела на дом матери. Она не слышала, как спорят ее родители, но знала, что́ происходит, как обычно люди знают, что умудрились заработать отравление. Ее охватило ужасное, липкое ощущение, что что-то не так.

Смертный приговор.

Где ее мать вообще научилась так останавливать ножи? Лора никогда не имела никакого отношения к армии. Насколько Энди знала, она никогда не посещала никакие курсы самообороны.

Почти каждый день своей жизни последние три года ее мать проводила либо пытаясь не умереть от рака, либо претерпевая жуткие унижения, которые влекло за собой лечение. Не то чтобы у нее было много свободного времени упражняться в рукопашном бое. Энди удивляло, что мать в принципе может так быстро двигать рукой. Лора с трудом поднимала пакет из магазина даже здоровой рукой. Рак груди поразил ее грудную клетку. Врачам пришлось удалить часть мышечной ткани.

Адреналин.

Может быть, дело в этом. Бывали же самые разные истории про матерей, которые поднимали автомобили, чтобы спасти своего ребенка, и демонстрировали прочие невероятные физические способности, защищая своих детей. Конечно, это происходило не каждый день, но такие случаи были.

Однако это не объясняло выражение лица Лоры, когда она выдергивала нож. Пустое. Практически профессиональное. Ни паники. Ни страха. Она могла с тем же успехом сидеть за столом и просматривать карту пациента.

Энди содрогнулась.

Вдалеке прогремел гром. Солнце должно было сесть только через час, но тучи были темными, тяжелыми и предвещали ливень. Энди слышала, как на берег обрушиваются волны. Чайки крикливо обсуждали планы на ужин. Она снова опустила взгляд на аккуратное бунгало своей матери. Гордон расхаживал взад и вперед перед кухонным окном. Мать сидела за столом, но единственное, что Энди могла разглядеть, — это ее рука, не та, которая была зафиксирована на уровне ее талии, а та, которая лежала перед ней на салфетке. Лора периодически постукивала пальцами, но в основном сидела неподвижно.

Энди увидела, как Гордон всплеснул руками. Он пошел в сторону кухонной двери.

Энди отошла назад в тень. Она услышала, как дверь с грохотом захлопнулась. Снова осторожно выглянула в окно.

Гордон спускался по ступенькам веранды. Детектор движения среагировал и включил яркие фонари. Он поднял голову и посмотрел на них, прикрыв глаза рукой. Вместо того чтобы пойти в жилище Энди, он остановился на нижней ступеньке, сел и уронил голову на ладони.

Сначала она подумала, что он плачет, но потом поняла, что он пытается вернуть себе самообладание, чтобы Энди не разволновалась еще больше, когда увидит его.

Она видела, как Гордон плачет, всего однажды. Только один раз. Это было в самом начале развода ее родителей. Он не дал волю эмоциям, не разрыдался, ничего такого. То, что с ним произошло, было гораздо хуже. Слезы просто катились по его лицу: одна длинная мокрая дорожка за другой, как конденсат по стеклу. Он не переставая шмыгал носом и вытирал слезы тыльной стороной ладони. Он вышел на работу утром, будучи уверенным, что вот уже четырнадцать лет состоит в счастливом, крепком браке, а к обеду ему доставили документы на развод.

«Я не понимаю, — говорил он Энди в перерывах между всхлипываниями. — Я просто не понимаю».

Энди не помнила человека, который был ее настоящим отцом, и даже слова «настоящий отец» звучали как предательство по отношению к Гордону. «Донор спермы» звучало как-то слишком по-феминистски. Не то чтобы Энди не была феминисткой, но она не хотела быть такой феминисткой, которых ненавидят мужчины.

Ее биологический отец был офтальмологом, с которым Лора познакомилась на курорте. Что было странно, потому что мать ненавидела любые путешествия. Энди думала, что они встретились на Багамах, но ей рассказывали эту историю настолько давно, что некоторые детали стерлись.

Вот что ей было известно: ее биологические родители так и не поженились. Энди родилась в первый год их отношений. Ее биологический отец, Джерри Рэндалл, погиб в автокатастрофе по дороге домой из Чикаго, когда Энди было полтора года.

В отличие от родителей Лоры, которые умерли еще до рождения Энди, бабушка и дедушка со стороны биологического отца — Лаверн и Фил Рэндалл — были еще живы. У нее было где-то старое фото, на котором она, в возрасте не старше двух лет, сидит у них на коленях. На обшитой деревянными панелями стене за их спинами висела картина с изображением пляжа. Диван выглядел потрепанным. Они казались добрыми людьми и, может, в каком-то смысле такими и были, но они разорвали отношения и с Лорой, и с Энди, когда в их жизни появился Гордон.

Кто бы мог подумать. Гордон был членом «Фи Бета Сигма»[9], выпускником Школы права Джорджтаунского университета, на последних курсах обучения работал добровольцем-координатором в Habitat for Humanity[10]. Гордон играл в гольф, слушал классическую музыку, возглавлял местное общество дегустаторов вина, а в качестве своего призвания выбрал одну из самых скучных областей права и помогал состоятельным людям распорядиться, на что пойдут их деньги после смерти.

Если биологические дедушка и бабушка Энди отказали в общении самому пафосному, самому надутому черному парню на свете только из-за цвета его кожи, то Энди была рада не иметь с ними никаких контактов.

Дверь на кухню открылась. Энди увидела, как Гордон встает. Он снова потревожил фонари. Лора передала ему тарелку с едой. Гордон что-то сказал, но Энди не расслышала. Вместо ответа Лора хлопнула дверью.

Через кухонное окно Энди видела, как ее мать возвращается за стол, хватаясь за стойку, за дверной косяк, за спинку стула — за все, что можно, — чтобы уменьшить давление на больную ногу.

Энди могла бы помочь ей. Она могла бы быть там, внизу, делать своей матери чай или помогать ей смыть больничный запах, как она делала много раз до этого.

«Я заслужила право побыть одной».

Внимание Энди привлек телевизор, стоявший у ее кровати. Экран был совсем маленький, раньше он стоял у мамы на кухне. По привычке Энди включила его, когда вошла в дверь. Звук был отключен. По Си-эн-эн снова показывали видео из дайнера.

Энди закрыла глаза, потому что знала, что на этом видео.

Она вдохнула.

Выдохнула.

Кондиционер гудел у нее в ушах. Вентилятор под потолком ухал лопастями. Она чувствовала, как холодный воздух обволакивает ее шею и лицо. Как же она устала. Ее мозги будто были заполнены медленно перекатывающимися морскими камешками. Ей хотелось спать, но она знала, что ей нельзя спать здесь. Этой ночью ей нужно будет остаться у Гордона, а завтра с утра, первым же делом, ее отец потребует от нее составить какой-то план. Гордону всегда нужен был план.

Дверца машины открылась и снова захлопнулась. Энди знала, что это ее отец, потому что соседские особняки, настолько большие, что буквально закрывали собой солнце, всегда пустовали в периоды самой экстремальной летней жары.

Она услышала шаркающие шаги на подъездной дорожке. А потом тяжелые шаги Гордона на металлической лестнице в ее комнату.

Энди быстро достала мусорный мешок из упаковки. Она должна была собирать вещи. Она открыла верхний ящик шкафа и скинула свое нижнее белье в мешок.

— Андреа? — Гордон постучался в дверь и открыл ее.

Он оглядел комнату. Было непонятно, то ли Энди ограбили, то ли тут прошелся торнадо. Грязная одежда устилала пол. Обувь была свалена на сплющенной коробке с двумя так и не собранными обувными подставками из «ИКЕА». Дверь в ванную была открыта. Ее трусики-шорты, которые она носила во время месячных, уже вторую неделю висели, скукожившись, на полотенцесушителе.

— Вот. — Гордон протянул ей тарелку, которую ему дала Лора. Бутерброд с арахисовым маслом и джемом, картошка и огурцы. — Твоя мама сказала, чтобы я заставил тебя что-нибудь съесть.

Что еще она сказала?

— Я попросил бутылку вина, но получил это. — Он полез в карман куртки и достал маленькую бутылку пятидесятиградусного виски «Ноб Крик». — Ты знала, что твоя мать держит дома бурбон?

Энди с четырнадцати лет знала о заначке матери.

— Неважно, я думаю, это в любом случае поможет немного успокоить нервы. Снять напряжение. — Он сорвал бумажку с горлышка. — Какова вероятность, что у тебя найдется пара чистых стаканов посреди всего это беспорядка?

Энди поставила тарелку на пол. Она пошарила под диваном и нашла открытую упаковку одноразовых стаканчиков.

Гордон поморщился.

— Наверное, это все же лучше, чем передавать друг другу бутылку, как пара бомжей.

Что сказала мама?

Он налил на два пальца бурбона.

— Поешь, прежде чем выпить. У тебя пустой желудок, и ты устала.

Энди не пила с тех пор, как вернулась в Белль-Айл. Она не была уверена, что хочет прерывать свое воздержание. Но все-таки взяла стакан и села на пол, скрестив ноги, чтобы отец смог сесть на стул.

Он принюхался к обивке стула.

— Ты завела собаку?

Энди набрала полный рот бурбона. У нее заслезились глаза.

— Мы должны поднять тост за твой день рождения, — сказал Гордон.

Она поджала губы.

Он поднял стакан.

— За мою прекрасную дочь.

Энди отсалютовала в ответ. И сделала еще глоток.

Гордон даже не пригубил. Он полез в карман своего костюма и извлек из него белый почтовый конверт.

— Вот, прихватил для тебя. Извини, что не успел упаковать как-то посимпатичнее.

Энди взяла конверт. Она знала, что внутри. Гордон всегда покупал для нее подарочные карты, потому что знал, какие магазины ей нравятся, но не понимал, что именно ей нравится в них покупать. Она высыпала содержимое конверта на пол. Две карты по 25 долларов с заправки неподалеку. Две карты по 25 долларов для «АйТюнс». Две карты по 25 долларов из онлайн-магазина «Таргет». Одна карта на 50 долларов из магазина товаров для художников. Она подняла листочек бумаги. Он распечатал купон, по которому можно было бесплатно получить второй сэндвич в «Сабвэе».

— Я знаю, ты любишь сэндвичи. Я подумал, мы могли бы сходить туда вместе. Если, конечно, ты не хочешь взять кого-то другого.

— Это просто здорово, пап. Спасибо.

Он поболтал бурбон в стакане, но так и не выпил.

— Тебе нужно поесть.

Энди откусила сэндвич. Она подняла глаза на Гордона. Он снова приглаживал свои усы, проводя по ним двумя пальцами так же, как между лопатками Мистера Мяукинса.

— Не представляю, что происходит в голове у твоей матери.

Челюсти Энди скрежетали друг о друга, пока она жевала сэндвич. С тем же успехом она могла есть картон, обмазанный пастой.

— Она велела сообщить тебе, что оплатит твой долг за обучение.

Энди подавилась очередным куском.

— Я точно так же отреагировал.

Долг Энди был у них больной темой. Гордон предложил ей рефинансировать долг, чтобы не платить ежемесячно почти 800 долларов только по процентам, но по какой-то причине, известной лишь ее подсознанию, она умудрилась пропустить крайний срок для сбора документов.

— Твоя мать хочет, чтобы ты вернулась в Нью-Йорк. Исполнила свои мечты. Она сказала, что поможет тебе с переездом. Финансово. Внезапно она стала очень свободно распоряжаться деньгами.

Энди пыталась языком отлепить арахисовое масло от своего нёба.

— Сегодня ты можешь остаться на ночь у меня. Завтра мы что-нибудь придумаем. План. Я… я не хочу, чтобы ты возвращалась в Нью-Йорк, милая. По-моему, ты никогда не была там счастлива. Мне показалось, что он забрал частичку тебя; забрал что-то из твоей «эндивости».

Энди с оглушительным звуком сглотнула.

— Когда ты вернулась домой, ты так хорошо себя проявила, заботясь о маме. Очень хорошо. Но, может, от тебя слишком многого хотели. Может, мне стоило помогать больше или… Я не знаю. На тебя столько всего свалилось. Такое давление. Такой стресс. — Его слова были полны отчаянного раскаяния, будто это он был виноват, что у Лоры нашли рак. — Мама права, тебе надо начать жить своей жизнью. Построить карьеру и, может, ну, я не знаю, может быть, однажды завести семью. — Он поднял руки, чтобы остановить ее возражения. — Я знаю, что немного опережаю события, но в чем бы ни была проблема, я не думаю, что переезд в Нью-Йорк — это решение.

Взгляд Гордона переместился в сторону телевизора. Что-то привлекло его внимание.

— Это же… из твоей школы… как ее…

Вот сволочь.

Си-эн-эн охарактеризовал Элис Блэдел, одну из подруг Энди в школе, как «близкого друга семьи».

Энди нашла пульт и включила звук.

— …всегда была такой крутой мамой, — рассказывала репортерам Элис, которая не разговаривала с Энди больше десяти лет. — Можно было, знаете, поговорить с ней о своих проблемах, и, ну, она никого не осуждала, понимаете? — Элис пожимала плечами при каждом слове, словно ее били током. — Я не знаю, так странно было смотреть на нее на видео, потому что, ну, понимаете, ты такой: вау, это же миссис Оливер, но потом все как в «Убить Билла», когда мама абсолютно нормальная при своем ребенке, а на самом деле втайне она машина для убийств.

Рот Энди все еще был набит арахисовым маслом, но она смогла выдавить из себя эти слова:

— Машина для убийств?

Гордон забрал у Энди пульт. Выключил звук. Уставился на Элис Блэдел, которая по-прежнему разевала рот, хотя вообще ни черта не знала.

Энди налила еще виски в свой пустой стакан. Элис ушла с показа «Убить Билла», потому что, по ее словам, фильм был глупым, и теперь использовала его как культурную параллель.

Гордон произнес:

— Уверен, что она еще пожалеет о том, как выбирает выражения.

Как она пожалела о том, что подхватила остроконечные кондиломы у Адама Хамфри.

Он попытался заговорить еще раз:

— Я не знал, что ты снова общаешься с Элис Блэдел.

— Я и не общаюсь. Она эгоистичная корыстная сучка. — Энди проглотила весь бурбон за один присест. Закашлялась, когда он внезапно обжег ей горло, и налила еще.

— Может, тебе стоит…

— Они машины поднимают, — выпалила Энди, хотя хотела сказать не совсем то. — Матери, я имею в виду. Ну, на адреналине, когда они видят, что их дети в опасности. — Она подняла руки, изображая процесс поднятия перевернутого автомобиля.

Гордон пригладил усы двумя пальцами.

— Она была такая спокойная, — сказала Энди. — В дайнере.

Гордон откинулся на стуле.

Энди продолжила:

— Люди кричали. Это было ужасно. Я не видела, как он стрелял. Первого выстрела не видела. А второй уже видела. — Она потерла ладонью подбородок. — Знаешь, как говорят в кино: «Я тебе башку снесу»? Так это и происходит. На самом деле так это и происходит.

Гордон сложил руки на груди.

— Мама побежала в мою сторону. — Картина снова встала у нее перед глазами. Крошечные кровавые точки как веснушки на лице Лоры. Ее руки, выброшенные вперед, чтобы стянуть Энди на пол. — Она выглядела испуганной, пап. Это был единственный момент, когда я помню ее испуганной.

Он молчал.

— Ты смотрел видео. Ты видел, что я делала. Ничего я не делала. Я была в панике. Совершенно беспомощная и бесполезная. Поэтому… — Она с большим трудом смогла облечь свой страх в слова. — Поэтому мама злится на меня? Потому что я струсила?

— Совершенно точно нет. — Он решительно замотал головой. — Нет такого понятия как трусость в подобных ситуациях.

Энди задумалась, прав ли он и, что важнее, согласна ли с ним ее мать.

— Андреа…

— Мама убила его. — Произнеся эти слова, она будто проглотила пылающий кусок угля. — Она могла бы забрать у него пистолет. Ей хватило бы на это времени — чтобы нагнуться и взять его, а вместо этого она выпрямилась и…

Гордон ее не прерывал.

— Ну правда, ведь хватило бы ей времени? Или нет смысла думать, что она была способна принимать рациональные решения? — Энди уже не ждала ответа. — Она выглядела спокойной на видео. Безмятежной, как ты выразился. Но, может, мы оба правы, потому что на самом деле у нее не было никакого выражения. Ничего, понимаешь? Ты видел ее лицо. Сама будничность.

Он кивнул, но не прервал ее.

— Когда все происходило, я смотрела сзади. Я к тому, что я была за ней, понимаешь? Когда все происходило. А потом я увидела видео спереди, и… там все выглядело иначе. — Энди пыталась как-то удержать ход своих путающихся мыслей. Она съела пару кусочков картошки, надеясь, что крахмал абсорбирует часть алкоголя. — Я помню момент, когда нож уже был в шее у Джоны и он поднял пистолет, — я очень четко помню, что он мог бы застрелить кого-то. Застрелить меня. Тут много сил не надо — нажать на курок, верно?

Гордон кивнул.

— Но если смотреть спереди, ты видишь мамино лицо и начинаешь сомневаться, правильно ли она поступила. Если бы она об этом подумала, то да, она могла бы забрать пистолет, но она не собиралась этого делать. Она собиралась убить его. И это было не из страха и не из чувства самосохранения, это было вроде как… сознательное решение. Словно она машина для убийств. — Энди поверить не могла, что воспользовалась мерзким выражением Элис Блэдел, чтобы описать свою мать. — Я просто не понимаю, пап. Почему мама не поговорила с полицией? Почему она не сказала им, что действовала в рамках самообороны?

Почему она всех заставляет думать, что осознанно совершила убийство?

— Я просто не понимаю, — повторила Энди. — Я не знаю, что и думать.

Гордон опять пригладил усы. Это уже становилось нервной привычкой. Он не сразу ей ответил. Он привык очень осторожно выбирать выражения. А тут почва казалась особенно зыбкой. Никто из них не хотел сказать такие слова, которые потом нельзя будет взять обратно.

Твоя мать убийца. Да, у нее был выбор. И она выбрала убить этого парня.

В конце концов он сказал:

— Я понятия не имею, как твоя мать могла сделать то, что сделала. Как могла думать таким образом. Принимать такие решения. Почему она так вела себя с полицией. — Пожав плечами, он поднял руки. — Можно предположить, что ее нежелание говорить об этом, ее злость — результат посттравматического стресса, или, может, эти события вызвали какие-то неприятные воспоминания из ее детства, о которых мы не знаем. Она никогда не любила говорить о прошлом.

Он сделал паузу, чтобы собраться с мыслями.

— Насчет того, что твоя мать сказала сегодня в машине… Она права. Я не знаю ее. Мне непонятна ее мотивация. То есть, конечно, я понимаю, что у нее сработал инстинкт защитить тебя. И очень рад, что он сработал. И очень за это благодарен. Но то, как она это сделала… — Он снова позволил своему взгляду остановиться на экране телевизора. Очередные говорящие головы. Кто-то демонстрировал схему молла, объясняя, каким маршрутом воспользовался Хелсингер, чтобы добраться до дайнера. — Андреа, я просто не знаю. — И он еще раз повторил: — Я просто не знаю.

Энди допила виски. Под пристальным взглядом отца она налила себе еще.

— Многовато алкоголя на пустой желудок, — заметил он.

Энди запихнула остатки сэндвича в рот. Она отправила его пережевываться на одну сторону, чтобы спросить:

— Ты знаешь того парня из больницы?

— Какого парня?

— Который был в кепке с Алабамой и помог маме сесть в машину.

Он покачал головой.

— А что?

— Мне показалось, что мама его знает. Или, может, даже боится его. Или… — Энди остановилась, чтобы проглотить еду. — Он знал, что ты мой папа, о чем большинство людей не догадывается.

Гордон подергал кончики своих усов. Очевидно, он пытался припомнить их короткий обмен репликами.

— Твоя мать знает многих людей в этом городе. У нее много друзей. Что, я надеюсь, ей поможет.

— Ты имеешь в виду в юридическом смысле?

Он не ответил.

— Я связался с адвокатом по уголовным делам, к услугам которого уже прибегал раньше. Он довольно агрессивный, но это именно то, что сейчас нужно твоей матери.

Энди отпила еще бурбона. Гордон был прав: она превысила свою норму. Энди почувствовала, что у нее закрываются глаза.

— Когда я только познакомился с твоей матерью, я подумал, что она — загадка. Потрясающая, прекрасная, сложная загадка. Но потом я понял, что какие бы комбинации ни пробовал, как близко я ни подобрался бы, она никогда до конца не откроется мне.

Он наконец выпил немного бурбона. Но не заглотил его, как Энди, а дал ему медленно прокатиться по горлу.

— Я наболтал лишнего. Прости, милая. Это был непростой день, и я не особо преуспел в том, чтобы облегчить ситуацию. — Он показал на ящик для рисования. — Я так полагаю, ты хочешь взять его с собой?

— Я заберу его завтра.

Гордон внимательно на нее посмотрел. В детстве она просто с ума сходила, если ее художественные принадлежности не были постоянно под рукой.

— Я слишком устала, чтобы что-то делать: сейчас я смогу только заснуть. — Она не сказала ему, что не держала в руках угольный карандаш или альбом с первого года в Нью-Йорке. — Пап, мне поговорить с ней? Не чтобы попросить остаться, а просто узнать: почему?

— Мне не кажется, что здесь я могу дать тебе совет.

Это, вероятно, значило, что не стоит.

— Милая. — Кажется, Гордон ощутил ее подавленность. Он наклонился и положил руки ей на плечи. — Все образуется. Мы поговорим о твоем будущем в конце месяца, хорошо? Так у нас останется целых одиннадцать дней, чтобы сформулировать план.

Энди закусила губу. Гордон сформулирует план. Энди будет делать вид, что у нее еще куча времени, чтобы его обдумать, а потом, на десятый день, она запаникует.

— Сейчас мы возьмем только твою зубную щетку, расческу и что еще тебе точно понадобится, а все остальное соберем завтра. И нужно пригнать твою машину. Я так понимаю, она у торгового центра?

Энди кивнула. Она совершенно забыла о машине. «Хонда» Лоры тоже была там. Обе наверняка уже либо заблокировали[11], либо эвакуировали на штрафстоянку.

Гордон встал. Он закрыл ее ящик для рисования и поставил на пол, убрав его с прохода.

— Я думаю, твоей матери просто нужно побыть какое-то время в одиночестве. Помнишь, как раньше она уезжала кататься?

Энди помнила.

На выходных, когда Энди и Гордон занимались каким-нибудь ее проектом, или Гордон занимался проектом, а Энди сидела рядом и читала книгу, Лора легко могла ворваться к ним с ключами в руках и заявить: «Меня весь день не будет».

Почти всегда она привозила шоколадку для Энди или хорошую бутылку вина для Гордона. Однажды она привезла «снежный шар» из Музея Табмана в Мейконе, в двух с половиной часах езды от дома. Каждый раз, когда они спрашивали, куда она уезжала и зачем, она отвечала что-то в духе: «Ну, знаете, мне просто нужно было побыть где-то, кроме дома».

Энди оглядела тесную, захламленную комнату. Внезапно она стала больше похожа не на пещеру, а на конуру.

Она опередила Гордона, сказав:

— Нам пора идти.

— Пора. Но это я оставлю на веранде у твоей матери. — Гордон убрал в карман бутылку бурбона. Он задумался, а потом добавил: — Ты же знаешь, ты всегда можешь поговорить со мной, родная. Просто я хотел бы, чтобы ты могла делать это, не будучи подшофе.

— Подшофе. — Энди рассмеялась над этим глупым словом, потому что вторым вариантом было заплакать, а ее уже тошнило от слез. — Пап, я думаю… Наверное, мне тоже нужно побыть какое-то время одной.

— Ла-а-адно, — настороженно протянул он.

— Ну, то есть, не до конца жизни. Я просто подумала, что было бы неплохо пройтись до твоего дома пешком. — Ей придется еще раз принять душ, но было что-то привлекательное в том, чтобы погрузиться в эту знойную влажную ночь. — Ничего?

— Конечно. Я попрошу Мистера Мяукинса согреть для тебя постель. — Гордон поцеловал ее в макушку и подхватил пластиковый мешок, в который она свалила свое белье. — Только не задерживайся тут слишком долго. У меня приложение в телефоне говорит, что через полчаса начнется дождь.

— Не задержусь, — пообещала она.

Он открыл дверь, но остановился.

— В следующем году все станет лучше, Андреа. Время все расставит по своим местам. Мы переживем то, что случилось сегодня. Мама снова станет самой собой. Ты уже будешь крепко стоять на ногах. Твоя жизнь вернется в правильное русло.

Она подняла вверх скрещенные пальцы.

— Все станет лучше, — повторил Гордон. — Обещаю.

Он закрыл за собой дверь.

Энди слышала его тяжелые шаги на лестнице.

Она ему не поверила.

4

Энди перевернулась с боку на бок. Смахнула что-то с лица. Спящая половина ее мозга решила, что это был Мистер Мяукинс, но полупроснувшаяся половина говорила, что предмет был слишком податливым для жирного трехцветного кота. И что она не могла быть в доме своего отца, потому что не помнила, как туда шла.

Она слишком быстро села и сразу повалилась назад, потому что у нее закружилась голова.

Изо рта Энди сам собой раздался стон. Она зажала пальцами веки. Она не могла понять, была ли она еще «подшофе» из-за виски или уже официально мучилась от похмелья, но головная боль, начавшаяся сразу после стрельбы, сдавливала ей череп, как медвежья пасть.

Стрельба.

Теперь у случившегося было название. У события, которое навсегда отрубило ее жизнь до от ее жизни после.

Энди безвольно раскинула руки в стороны. Она заморгала, чтобы глаза привыкли к темноте. Беззвучно мерцал телевизор. Под потолком ухал вентилятор. Она была в своей комнате и лежала, распластавшись на куче чистой одежды, которую свалила на раскладной диван. Последнее, что она помнила, — как искала чистую пару носков.

Дождь барабанил по крыше. Молния зигзагами сверкала в крошечных мансардных окнах.

Черт.

Пообещав отцу не задерживаться, она все-таки задержалась, и теперь перед ней стоял выбор: либо умолять его вернуться за ней, либо идти пешком под дождем, который по звуку больше напоминал тропический ливень.

Очень медленно она снова приняла сидячее положение. Затем внимание Энди привлек телевизор. По Си-эн-эн показывали фото Лоры двухлетней давности. Лысая голова замотана розовым шарфом. На лице усталая улыбка. Марафон, посвященный профилактике рака молочной железы, который проходил в Чарльстоне. Энди на фотографии обрезали, но ее руку на плече Лоры все равно было видно. Кто-то — может, друг, а может, посторонний — украл этот личный, откровенный момент и продал его телевидению.

На экране появилась информация о Лоре, своего рода резюме:

— 55 лет, разведена

— один взрослый ребенок

— специалист по нарушениям речи

— официальной военной подготовки не имеет.

Картинка поменялась. Заиграло видео из дайнера с непременным предупреждением о том, что некоторым зрителям оно может показаться шокирующим.

«Они отнесутся к тебе жестче, чем к нему, Лора. Ты оказала этому парню услугу. Теперь все разговоры будут о том, что ты сделала, а не о том, что сделал он».

Энди было невыносимо снова смотреть на это, да и не надо было, потому что она могла на секунду закрыть глаза и увидеть все, что там происходило, у себя в голове. Она выбралась из постели. Телефон она нашла в ванной. 1:18 ночи. Она проспала больше шести часов. Гордон не писал, что было каким-то чудом. Вероятно, он был так же измотан, как и Энди. Или, может, он подумал, что Лора и Энди смогли как-то помириться.

Если бы.

Она нажала на текстовые сообщения и выбрала контакт «ПАПА». У нее заслезились глаза, свет телефона резанул их, как лезвием. Мозги Энди бессмысленно болтались у нее в голове. Она быстро набрала извинения на тот случай, если отец проснется, обнаружит ее постель пустой и запаникует: «уснула почти на месте не волнуйся у меня есть зонт».

Насчет зонта — это была ложь. И насчет того, что она почти на месте. И насчет того, что ему не надо волноваться, потому что в нее запросто могла попасть молния.

Вообще, учитывая то, как прошел ее день, шансы поджариться от удара электрическим током показались Энди неимоверно высокими.

Она посмотрела в мансардное окно. В доме матери было темно, не считая окна в ее кабинете. Было очень маловероятно, чтобы Лора работала. Во время своей долгой болезни она спала в глубоком мягком кресле в гостиной. Может, Лора случайно забыла выключить свет в кабинете, а потом у нее уже просто не было сил пройти с хромой ногой по коридору туда и обратно?

Энди отвернулась от окна. Ее снова привлек телевизор. Лора всаживала нож в шею Джоны Хелсингера.

Хруст.

Энди нужно было убираться отсюда.

Рядом со стулом стояла напольная лампа, но в ней уже неделю как перегорела лампочка. Верхний свет был слишком ярким и засиял бы, как маяк в ночи. Энди воспользовалась фонариком на своем телефоне, чтобы поискать пару старых кедов, которые вряд ли могли пережить ливень, и купленный в круглосуточном магазине плащ. Ей тогда показалось очень зрелым решением приобрести что-то подобное на случай необходимости.

Именно поэтому она оставила его в бардачке своей машины. Ведь как еще она могла оказаться на улице под дождем? Только если бы он застал ее в машине без зонтика!

Молния осветила каждый уголок в комнате.

Вот дерьмо.

Энди достала из ящика еще один мусорный мешок. Разумеется, никаких ножниц у нее не было. Она зубами прорвала в пакете дыру диаметром примерно со свою голову. Она достала телефон, чтобы посмотреть на свои успехи.

Экран замигал, а затем погас.

Последними словами, которые увидела Энди, были: «Низкий уров…».

Она увидела торчащий из розетки переходник. Провод был в машине. Машина была в двух с половиной милях отсюда, припаркована напротив фирменного бутика мужской одежды.

Если ее не отогнали на штрафстоянку.

— Твою мать! — прочувствованно и обреченно произнесла Энди.

Она просунула голову в дыру в мусорном мешке и вышла на улицу. Дождь сразу потек по спине. В течение нескольких секунд одежда промокла насквозь, так что самодельное пончо облепило Энди, как пищевая пленка.

Она продолжила шагать вперед.

Каким-то образом гроза усилила дневную жару. Она почувствовала, как горячие иглы дождя впиваются ей в лицо, когда вышла на дорогу. Фонари в этой части города отсутствовали. Люди покупали дома в Белль-Айл, чтобы погрузиться в старомодную аутентичную атмосферу прибрежного южного городка. Ну, насколько она могла быть старомодной с учетом того, что цена самого дешевого особняка у пляжа перевалила за два миллиона долларов.

Почти тридцать лет назад Лора заплатила сто восемнадцать тысяч долларов за свой пляжный домик. Ближайшим магазином был старый супермаркет за пределами Саванны. На заправке прямо за стойкой продавали мотыля и засоленные свиные ноги в огромных банках. Сейчас дом Лоры был одним из всего шести оставшихся оригинальных бунгало в Белль-Айл. Он стоил буквально в двадцать раз меньше, чем земля под ним.

С неба на нее с громом обрушилась молния. Руки Энди машинально взметнулись вверх, как будто она могла защититься от нее. Дождь усилился. Видимость была метра полтора. Она остановилась посреди дороги. Еще одна вспышка молнии перебила шум дождя. Она не могла решить, вернуться ли ей обратно и подождать, пока гроза утихнет, или двигаться дальше в сторону отца.

Стоять посреди улицы, как идиотка, было явно самым худшим из вариантов.

Энди перепрыгнула через бордюр и оказалась на обочине. Ее кеды упоительно шлепнули по луже. Потом она шлепнула ими еще раз. Она начала выше поднимать ноги и немного ускорила темп. Вскоре Энди перешла на легкую трусцу. Затем побежала быстрее. И еще быстрее.

Бег — единственное, что, по мнению Энди, удавалось ей хорошо. Это тяжело — постоянно переставлять ноги. Потеешь. Сердце колотится. Кровь шумит в ушах. Многие люди так не могут. А многие не хотят, особенно летом, когда после прогноза погоды их предупреждают не выходить на улицу в жару, потому что они буквально могут умереть.

Энди различала ритмичное шлепанье своих кедов сквозь оглушительный шум дождя. Она свернула с дороги, ведущей к дому Гордона, потому что не готова была останавливаться. Променад был метрах в тридцати. Пляж — прямо за ним. Глаза начало щипать от соленого воздуха. Она не слышала волн, но каким-то образом вобрала их скорость, неукротимое желание продолжать бег, как бы настойчиво сила тяжести ни давила на спину.

Она свернула налево, на променад, и некоторое время наблюдала за неприглядным противоборством своего мусорного мешка с ветром, пока наконец не сорвала с себя полиэтилен и не выкинула его в ближайшую урну. Ее ноги застучали по деревянным настилам. Из-за теплого дождя у нее открылись поры. Она была без носков. Пятку тут же начало натирать. Задравшиеся шорты собрались в складки, майка облепила тело. Волосы стали похожи на смолу. Она сделала огромный глоток влажного горячего воздуха и закашлялась.

Фонтан крови, бьющий изо рта Бетси Барнард.

Шелли, уже мертвая, лежащая на полу.

Лора с ножом в руке.

Хруст.

Лицо матери.

Ее лицо.

Энди замотала головой. От нее в разные стороны полетели брызги, как от собаки, только что выскочившей из моря. Ее ногти впивались в ладони. Она разжала кулаки и расслабила кисти. Убрала волосы с глаз. Представила, как все ее мысли отступают, словно волны. Втянула воздух в легкие. И побежала быстрее: ноги двигались как поршни, мышцы и сухожилия работали в унисон, удерживая ее в вертикальном положении во время того, что с точки зрения физики было не чем иным, как контролируемой серией падений.

В ее голове что-то переключилось. Она никогда не испытывала той эйфории, которая бывает у бегунов, даже когда придерживалась чего-то вроде графика. Сейчас она просто достигла такого состояния, когда напряжение было не настолько невыносимым, чтобы останавливаться, но достаточным, чтобы полностью занять собой ее сознание и оставить мысли болтаться где-то на поверхности, не давая им опуститься во тьму.

Левая нога. Правая нога.

Вдох. Выдох.

Левая. Правая.

Вдох.

Напряжение в плечах понемногу спало. Челюсти разомкнулись. Головная боль, медвежьей пастью сдавливавшая ей голову, теперь только слегка отдавалась в висках. Это было терпимо. Мысли Энди начали блуждать. Она слушала дождь, смотрела на капли, падавшие у нее перед глазами. Каково это будет — вновь открыть свой ящик для рисования? Взять в руки карандаш и альбом? Нарисовать что-нибудь — например расплескавшуюся под ее убитыми кедами лужу? Энди стала мысленно рисовать перед собой линии, представила игру света и тени, момент погружения ее ноги в воду, изгибы пойманных в полете шнурков.

Лора чуть не умерла во время лечения. Дело было не только в убийственной смеси медикаментов, но и в сопутствующих проблемах. Инфекции. Поражение почек. Пневмония. Повторная пневмония. Стафилококк. Коллапс легкого.

А теперь к этому списку можно добавить Джону Хелсингера. Детектива Палаццоло. Желание вытеснить из своей жизни Гордона. Желание освободить пространство от собственной дочери.

Им нужно было пережить этот момент холодности, как они пережили рак.

Гордон был прав: время все расставляет по местам. Энди знала, что такое ожидание: когда выйдет хирург, когда проанализируют снимки, когда получат результаты биопсии, когда начнется химиотерапия, когда пропишут антибиотики и болеутоляющие, когда поставят укол от тошноты, постелют чистые простыни и принесут свежие подушки. И когда, наконец, осторожно улыбнется врач, сообщая Лоре и Энди, что на снимках чисто.

Все, что Энди нужно сейчас сделать, — это подождать, когда мать придет в себя. Лора пробьется через мрак, в который погрузилась, и со временем — рано или поздно, через месяц, или через полгода, или к следующему дню рождения Энди — она увидит произошедшее скорее как через телескоп, чем как через увеличительное стекло.

Променад закончился раньше, чем Энди ожидала. Она перепрыгнула обратно на дорогу с односторонним движением, которая тянулась вдоль особняков на береговой линии. Под ногами вновь оказался твердый асфальт. Шум моря начал теряться за огромными домами. Дальше дорога делала поворот на мысу. До бунгало матери отсюда было не больше полумили. Энди не собиралась возвращаться домой. Она уже разворачивалась, когда вдруг вспомнила…

Велосипед.

Энди видела свой велосипед, подвешенный под потолком, каждый раз, когда заходила в гараж. На колесах она доберется до Гордона вдвое быстрее. Принимая во внимание гром и молнии, иметь пару резиновых шин между собой и асфальтом не помешало бы.

Она замедлилась до трусцы, а потом до быстрого шага. Дождь уже не хлестал с такой силой. Здоровенные капли ударялись о ее макушку и будто оставляли вмятины. Энди замедлила шаг, когда увидела тусклый свет в окне кабинета Лоры. Дом был по меньшей мере в сорока метрах, но в это время года все особняки-гиганты в окрестностях пустовали. Белль-Айл был по преимуществу местом обитания перелетных птичек, прибежищем для северян, которые пережидали здесь суровые зимние месяцы. Да и других местных жителей августовский зной гнал из города.

Энди заглянула в окно кабинета Лоры, когда шла по подъездной дорожке. Насколько она могла видеть, он был пуст. Она воспользовалась боковым входом в гараж. Стекла в двери задрожали, когда она ее закрыла. В пустом помещении шум дождя казался гораздо громче. Энди потянулась к пульту от гаража, чтобы включить свет, но остановилась в последний момент, вспомнив, что он зажигается только при поднятых воротах, а они скрипят так, что и мертвого разбудят. К счастью, свет из офиса Лоры проникал через стекло в боковой двери. Его как раз хватало, чтобы Энди, прищурившись, могла видеть.

Она пошла в глубь гаража, оставляя за собой безобразный след из грязных лужиц. Велосипед висел вверх ногами на двух крюках, которые Гордон ввинтил в потолок. Ее плечи скрутило от боли, когда она попыталась приподнять велосипед, чтобы снять колеса с крюков. Один раз. Второй. Потом велосипед начал падать, и она чуть не повалилась на спину, пытаясь удержать его, прежде чем он все-таки рухнул.

Вот почему она с самого начала была против того, чтобы подвешивать чертов велик под потолок. Только она никогда, никогда в жизни не сказала бы это отцу.

Одна из педалей чиркнула ей по голени. Энди уже не волновалась насчет пары капелек крови. Она проверила протектор, ожидая увидеть плесень, но шины были настолько новыми, что кое-где из них еще торчали резиновые усики. Энди сразу узнала руку своего отца. Летом Гордон несколько раз предлагал возобновить их велосипедные прогулки по выходным. Это было так в его духе — все подготовить на тот невероятный случай, если Энди скажет «да».

Она уже начала поднимать ногу, но застыла. Сверху раздался отчетливый дребезг. Энди наклонила голову набок, как ретривер. Все, что она теперь могла расслышать, был белый шум дождя. Она попыталась подбодрить себя шуткой про Джейкоба Марли[12], когда звук раздался снова. Она изо всех сил напрягла слух, но не услышала ничего, кроме непрекращающегося шелеста падающей с неба воды.

Отлично. Теперь она официально трусиха. Мало того что она в буквальном смысле туго соображала, так теперь еще и поддалась паранойе.

Энди покачала головой. Надо было двигаться. Она села на велосипед и обхватила пальцами руль.

Сердце чуть не выскочило у нее из груди.

Мужчина.

Стоит за дверью. Белый. Глаза недобро поблескивают. Темный капюшон закрывает лицо.

Энди застыла.

Он приложил ладони к стеклу.

Крикнуть. Молчать. Поискать, чем вооружиться. Убрать велосипед к стене. Спрятаться в тени.

Мужчина еще сильнее прижался к стеклу, заглядывая внутрь гаража. Он посмотрел налево, направо, прямо перед собой.

Энди вздрогнула, вжав голову в плечи, словно так могла стать менее заметной.

Он смотрел прямо на нее.

Она затаила дыхание. Она ждала, дрожа. Он видит ее. Она была уверена, что он видит ее.

Очень медленно он повернул голову и снова внимательно посмотрел сначала налево, потом направо. Последний раз кинул взгляд прямо на Энди и исчез.

Она открыла рот. Сделала крохотный глоток воздуха. Перегнулась через руль, пытаясь справиться с тошнотой.

Мужчина из больницы — тот, в бейсболке с Алабамой. Он что, проследил за ними до дома? И затаился где-то в ожидании, когда можно будет действовать?

Нет. Алабама был высоким и стройным. Парень у двери гаража, в капюшоне, был приземистым и мускулистым, ростом где-то с Энди, но раза в три шире.

Дребезг издавала металлическая лестница, когда Капюшон по ней спускался.

Он проверил комнату и убедился, что в ней никого нет.

Он проверил гараж и убедился, что в нем пусто.

А теперь, вероятно, он собирался вломиться в дом.

Энди начала отчаянно шарить по карманам, хотя прекрасно понимала, что телефон наверху, где она его и оставила, причем полностью разряженный. Лора избавилась от домашнего телефона в прошлом году. В особняках по соседству скорее всего тоже не было телефонов. До Гордона минимум десять минут езды на велосипеде, а к тому времени Лора уже может быть…

Сердце Энди ухнуло в груди и чуть не остановилось.

Ее мочевой пузырь лопался. В животе кололо так, будто там рассыпали коробку канцелярских кнопок. Она осторожно спустилась с велосипеда. Прислонила его к стене. Дождь теперь звучал как непрерывная мелкая барабанная дробь. Сквозь этот монотонный шум она слышала только стук своих зубов.

Она заставила себя подойти к двери. Вытянула руку, обхватила дверную ручку пальцами. Они ощутили холод. Может, с той стороны, прижавшись спиной к стене, ее ждал Капюшон, подняв биту, пистолет или просто свои огромные ручищи, которыми он вполне мог бы ее придушить?

Энди почувствовала привкус рвоты во рту. Ее мокрая кожа словно обледенела. Она попробовала убедить себя, что мужчина просто срезал дорогу на пляж, но здесь никто не среза́л дорогу на пляж. Тем более в дождь. Точнее, в грозу с молниями.

Энди открыла дверь. Она присела на корточки и выглянула на подъездную дорожку. Свет в кабинете Лоры по-прежнему горел. Энди ничего не увидела: ни теней, ни зажегшихся фонарей, ни мужчины в капюшоне, стоящего с ножом в руке рядом с гаражом или заглядывающего в дом через окна.

Лора могла о себе позаботиться. Она уже о себе позаботилась. Но тогда у нее были обе руки. А теперь одна рука была зафиксирована у нее на талии, и она не могла пройти по кухне, не держась за столешницу.

Энди тихонько закрыла дверь в гараж. Она прислонила ладони к стеклу точно так же, как Капюшон. Вгляделась в темную пустоту. И точно так же, как он, ничего не увидела: ни велосипеда, ни полок с запасами еды и воды.

Но особого облегчения это не принесло, потому что Капюшон пошел не на подъездную дорожку. Он повернул в сторону дома.

Энди потерла пальцами лоб. Даже под таким дождем она вспотела. Может, этот мужик не пошел в бунгало? Какой интерес для грабителя может представлять самый маленький дом на этой улице и один из самых маленьких во всем городе? Окружающие его особняки были забиты дорогой электроникой. Каждый вечер пятницы диспетчеры принимали по крайней мере один звонок от кого-то из владельцев, кто приехал из Атланты приятно провести здесь выходные, но вместо этого обнаружил пропажу телевизора.

Капюшон поднялся наверх, в комнату. Он осмотрел гараж.

Он ничего не взял. Он что-то искал.

Кого-то.

Энди прошла вдоль стены дома. Детектор движения не работал. Фонари уже должны были зажечься. Она почувствовала, как под ее кедами хрустит стекло. Разбитые лампочки? Сломанный детектор? Она встала на цыпочки и заглянула через окно на кухню. Расположенная с правой стороны дверь, ведущая в кабинет, была приоткрыта, но совсем чуть-чуть. Из узкой щели на кухонный пол ложился треугольник белого света.

Энди немного постояла, ожидая увидеть движение, тень. Ничего не произошло. Она отступила назад. Слева от нее начинались ступеньки, ведущие на веранду. Она могла зайти на кухню. Включить свет. Могла застать Капюшона врасплох, так что он обернулся бы и застрелил ее или пырнул ножом, как это пытался сделать Джона Хелсингер.

Эти две вещи должны быть взаимосвязаны. Только это привнесло бы в происходящее хоть какой-то смысл. Это Белль-Айл, а не Атлантик-Сити. Тут мужики в капюшонах не следят за пляжными домиками под проливным дождем, чтобы потом их ограбить.

Энди обошла дом. Она задрожала от зябкого бриза со стороны океана. Тихонько открыла дверь на крытую веранду. Скрип дверных петель утонул в шуме дождя. Она взяла ключ из блюдца под горшком с фиалками.

В спальню ее матери вели две стеклянные двери. Энди снова приложила ладони к стеклу. В отличие от гаража, в спальне был виден каждый уголок. В ванной включена ночная подсветка. Кровать застелена. На прикроватной тумбочке книга. Комната пуста.

Энди прижала к стеклу ухо. Она закрыла глаза и попыталась сфокусировать все свои чувства, чтобы уловить хоть какие-то звуки, идущие изнутри: скрип пола под ногами, голос матери, зовущий на помощь, звон стекла, звуки борьбы.

Она слышала только, как поскрипывают на ветру кресла-качалки.

В прошлые выходные Энди пришла встретить рассвет на веранде вместе с матерью.

— Андреа Элоиз. — Лора улыбнулась поверх чашки чая. — Ты знала, что, когда ты родилась, я хотела назвать тебя «Элоиза», но медсестра неправильно меня поняла и записала «Элоиз», а твоему папе настолько понравилось, как это звучит, что мне не хватило духу сказать ему, что имя пишется не так?

Да, Энди это знала. Она слышала эту историю прежде. Каждый год, в преддверии ее дня рождения или в день ее рождения, мама находила повод рассказать ей о пропавшей букве «А».

Энди прислушивалась, прижавшись к стеклу, но потом все-таки заставила себя двигаться дальше. Ее пальцы так онемели, что она едва смогла вставить ключ в замок. Ее глаза налились слезами. Она была очень напугана. Ей никогда в жизни не было так страшно. Даже в дайнере, потому что там, во время стрельбы, у нее не было времени на раздумья. Энди реагировала, а не анализировала. Сейчас у нее была масса времени, чтобы решить, как действовать, но все сценарии, возникавшие в ее голове, оказывались один ужаснее другого.

Может, Капюшон ранил Лору — еще раз. Может, он внутри и поджидает Энди. Может, он убивает ее мать прямо сейчас. Может, он изнасилует Энди. Может, убьет ее на глазах матери. Может, будет насиловать одну, заставляя другую смотреть, и наоборот, или, может, убьет их, а после изнасилует, или…

У Энди подкашивались колени, когда она заходила в ванную. Она закрыла дверь, поморщившись от щелчка. На ковер натекла лужица дождевой воды. Она выскользнула из своих кедов. Убрала назад влажные волосы.

Прислушалась.

Из другой части дома доносилось какое-то бормотание.

Будто бы простой разговор. Ни угроз, ни криков, ни мольбы о помощи. Больше похоже на то, что Энди слышала в детстве после ухода в постель.

«В следующие выходные по “Фокс” будут показывать концерт Дайаны Кролл. — Ой, Гордон, ты же знаешь, что джаз меня нервирует».

Энди почувствовала, что ее веки дрожат, как перед обмороком. Перед глазами все тряслось и прыгало. Звук сердцебиения эхом отдавался у нее в голове, словно сотня баскетбольных мячей, скачущих по спортзалу. Ей пришлось надавить на свое бедро сзади, чтобы заставить себя идти.

По большому счету дом представлял собой квадрат, внутри которого подковой изгибался коридор. Кабинет Лоры находился рядом с гостиной — за кухней. Энди пошла в противоположный конец коридора. Она прошла мимо своей спальни, которая теперь была гостевой, не глядя на семейные фото и школьные рисунки, висящие на стенах.

— …сделаю все, — раздался голос Лоры. Она говорила твердо и четко.

Энди остановилась в гостиной. Только небольшое фойе отделяло ее от кабинета Лоры. Раздвижные двери были полностью открыты. Обстановка этой комнаты была так же хорошо знакома Энди, как и ее жилище над гаражом. Диван, кресло, стеклянный кофейный столик с чашей ароматической смеси, стол, стул, книжный стеллаж, полки с документами, репродукция «Рождения Венеры» рядом с двумя вставленными в рамку страницами из медицинского пособия «Психология и анатомия патологий речи и языка».

На столе фотография Энди в рамке. Ярко-зеленый кожаный журнал для записей. Ручка. Ноутбук.

— Ну? — произнесла Лора.

Она сидела на диване. Энди видела часть ее подбородка, кончик носа, сдвинутые ноги, одну руку, лежащую на бедре, и вторую, закрепленную на талии. Лицо Лоры было слегка приподнято, она обращалась к человеку в кожаном кресле.

Капюшон.

Его джинсы промокли насквозь. На ковре у его ног образовалась лужа воды.

— Давай посмотрим, какие у нас варианты. — У него был глубокий голос. Энди почувствовала, как от его слов все у нее в груди задрожало. — Я могу поговорить с Паулой Кунц.

Лора помолчала, а потом сказала:

— Я слышала, она в Сиэтле.

— В Остине. — Он сделал паузу. — Но попытка засчитана.

Повисло долгое, тягостное молчание.

Потом Лора заговорила опять:

— Покалечив меня, ты не получишь то, что тебе нужно.

— Я не собираюсь калечить тебя. Я просто хочу, чтобы ты испугалась до усрачки.

Энди почувствовала, что у нее снова дрожат веки. Дело было в его интонации — уверенной, почти веселой.

— Вот как? — Лора выдавила из себя неестественный смешок. — Ты считаешь, меня можно испугать?

— Зависит от того, насколько сильно ты любишь свою дочь.

Внезапно Энди оказалась посреди своей старой комнаты. Ее зубы стучали. Из глаз лились слезы. Она не помнила, как попала сюда. Воздух громко вырывался из ее легких. Сердце перестало биться, а может, билось так часто, что она этого уже не чувствовала.

Телефон ее матери должен лежать на кухне. Она всегда оставляла его там на ночь заряжаться.

Уходи из дома. Беги за помощью. Не подвергай себя опасности.

У Энди тряслись ноги, когда она шла по коридору к задней части дома. Она машинально протянула руку, схватила ручку двери в спальню своей матери, но заставила себя продолжить движение в сторону кухни.

Телефон лежал на краю столешницы, с той стороны, которая была ближе к кабинету, в той части кухни, куда падал треугольник света из приоткрытой двери.

Они замолчали. Почему они замолчали?

«Зависит от того, насколько сильно ты любишь свою дочь».

Энди резко развернулась, ожидая увидеть Капюшона, но не увидела ничего, кроме открытого прохода в спальню матери.

Она могла убежать. Она могла оправдать свой уход тем, что ее мать хотела бы, чтобы она ушла, чтобы она была в безопасности, подальше отсюда. Это все, чего Лора хотела от нее тогда, в дайнере. Это все, чего она захотела бы от нее сейчас.

Энди снова развернулась и оглядела кухню. Она была и внутри своего тела, и в то же время как бы вне его. Она видела себя, идущую за телефоном на дальнем конце столешницы. Холод от плитки обволакивал ее босые ступни. Рядом с боковым входом была вода, вероятно, накапавшая с Капюшона. Взгляд Энди сосредоточился только на мобильном телефоне матери. Она сжала зубы, чтобы они не стучали. Если Капюшон все еще сидит в кресле, от Энди его отделяет метр пространства и тонкая деревянная дверь. Она потянулась к телефону. Осторожно отсоединила зарядку. Медленно вернулась обратно в тень.

— Скажи-ка, — произнес Капюшон, и его голос донесся до кухни, — у тебя когда-либо были такие сны, что тебя хоронят заживо? — Он сделал паузу. — Как будто ты задыхаешься?

У Энди во рту пересохло. Пневмония. Коллапс легкого. Жуткий хрипящий звук. Паника, когда не получается вдохнуть. Мать до ужаса боялась задохнуться. Ее страх захлебнуться жидкостью из собственных легких был настолько навязчивым, что докторам приходилось давать ей валиум, чтобы она могла заснуть.

Капюшон продолжил:

— Вот что я собираюсь сделать: я надену этот пакет тебе на голову на двадцать секунд. Ты почувствуешь себя так, будто умираешь, но не умрешь. — Он добавил: — Пока.

Пальцы Энди дрожали, когда она нажимала на кнопку главного экрана на телефоне матери. В нем были сохранены отпечатки их обеих. Нажатие должно было разблокировать телефон, но ничего не произошло.

— Это как имитация утопления, только без воды, — сказал Капюшон. — Очень эффективно.

— Пожалуйста… — Лора поперхнулась этим словом. — Не надо этого делать.

Энди вытерла пальцы об стену, чтобы они стали менее влажными.

— Стой! — Лора закричала так громко, что Энди чуть не уронила телефон. — Просто послушай. Одну минуту. Просто послушай меня.

Энди снова нажала на главный экран.

— Я слушаю.

Телефон разблокировался.

— Не нужно этого делать. Мы можем договориться. У меня есть деньги.

— Мне от тебя не деньги нужны.

— Ты никогда из меня ничего не вытянешь. О том, что ты ищешь. Я никогда…

— Посмотрим.

Энди нажала на текстовые сообщения. Диспетчерская служба Белль-Айл внедрила систему «Напиши в 911» полгода назад. Оповещения появлялись в верхней части экрана каждого сотрудника.

— Двадцать секунд, — сказал мужчина. — Мне посчитать за тебя?

Пальцы Энди отчаянно забегали по клавиатуре.

«Сиборн-авеню 419 вооруженный мужчина непосредственная угроза пжлст быстрее».

— На улице никого. Можешь кричать так громко, как тебе заблагорассудится.

Энди нажала на стрелочку для отправки.

— Стой. — В голосе Лоры послышалась паника. — Пожалуйста. — Она начала плакать. Ее всхлипывания звучали приглушенно, будто она держала что-то у рта. — Пожалуйста, — умоляла она. — О господи, пожа…

Звуки прекратились.

Энди из всех сил прислушалась.

Ничего.

Ни плача, ни вздоха, ни даже мольбы.

Тишина была оглушающей.

— Один, — начал считать Капюшон. — Два. — Он сделал паузу. — Три.

Дзинь. Тяжелая стеклянная столешница кофейного столика. Мать, очевидно, пиналась. Что-то глухо упало на ковер. У Лоры была только одна свободная рука. Она с трудом могла поднять пакет из магазина.

— Четыре, — произнес Капюшон. — Постарайся не обмочиться.

Энди широко открыла рот, будто бы могла дышать за свою мать.

— Пять. — Он явно наслаждался процессом. — Шесть. Почти полпути.

Энди услышала отчаянное резкое сипение, точно такое же, какое вырывалось из горла матери в больнице, когда на фоне пневмонии и произошел коллапс легкого.

Она схватила первый тяжелый предмет, который ей подвернулся. Чугунная сковородка громко лязгнула, когда она подняла ее с плиты. Теперь застать Капюшона врасплох не получится, но пути назад нет. Энди пинком открыла дверь. Капюшон стоял, нависая над Лорой. Его руки обхватывали ее шею. Он не душил ее. Его пальцы фиксировали пластиковый пакет, натянутый на ее голову.

Капюшон пораженно оглянулся.

Энди размахнулась сковородкой, словно битой.

В мультиках сковородка всегда прилетала дном точно на макушку героя, и он начинал дрожать, как колокол после удара.

В реальности сковородка в руках Энди свернулась набок. Ее чугунный край клином вошел в череп мужчины с тошнотворно громким треском.

Это был не звон, а скорее звук ломающейся ветки.

Отдача была настолько сильной, что Энди не удержала ручку.

Сковородка с грохотом упала на пол.

Сначала Капюшон никак не отреагировал. Он не упал. Не заорал и не кинулся на нее. Он просто смотрел на Энди так, словно не понимал, что происходит.

А она смотрела на него.

Белок его левого глаза начала медленно заливать кровь, она двигалась по капиллярам словно дым, закручиваясь вокруг роговицы. Его губы беззвучно шевелились. Уверенным движением он поднял руку, чтобы потрогать голову. Висок был вдавлен под острым углом. Идеально повторяющим форму сковородки. Он посмотрел на свои пальцы.

Крови не было.

Энди схватилась рукой за горло. У нее было такое ощущение, будто она проглотила стекло.

Он в порядке? А будет в порядке? Настолько в порядке, чтобы навредить ей? Чтобы задушить ее мать? Чтобы изнасиловать их? Чтобы убить их обеих? Чтобы…

Из его горла раздался щелкающий звук. Рот открылся. Глаза начали закатываться. Он потянулся к креслу, согнув колени, чтобы сесть, но промахнулся и упал на пол.

Энди отпрыгнула, словно боясь ошпариться.

Он лежал на боку, ноги подвернуты, руки хватаются за живот.

А Энди просто смотрела, ждала и тряслась от страха.

— Андреа, — произнесла Лора.

Сердце Энди дрожало, как пламя свечи. Ее мышцы окаменели. Она застыла на месте, как статуя.

— Андреа! — крикнула Лора.

Энди резко вышла из транса. Она моргнула. Посмотрела на мать.

Лора пыталась опереться на диван. Белки ее глаз и щеки были испещрены полопавшимися сосудами. Губы посинели… Пластиковый пакет так и болтался на шее, вокруг которой были заметны глубокие отметины. Она ногтями разодрала пакет — точно так же, как Энди зубами прогрызла в мусорном мешке дырку для головы.

— Быстрее, — проговорила Лора хриплым голосом, — проверь, дышит ли он.

Энди вдруг увидела все будто через телескоп. У нее закружилась голова. Она услышала собственное свистящее дыхание. Почувствовала, что начинает отключаться.

— Андреа, — сказала Лора, — у него за поясом джинсов мой пистолет. Дай его мне. Пока он не очнулся.

Что?

— Андреа, возьми себя в руки. — Лора сползла с дивана на пол. Из раны на ее ноге снова шла кровь. С помощью здоровой руки она начала двигаться по ковру. — Нам нужно достать пистолет. Пока он не пришел в себя.

Рука Капюшона пошевелилась.

— Мама! — Энди прижалась спиной к стене. — Мама!

— Все нормально, он…

Внезапно Капюшон так сильно дернулся, что опрокинул кожаное кресло. Он начал описывать руками круги, круги превратились в судороги, от которых затряслись сначала его плечи, а затем голова. Потом туловище. Ноги. Через несколько секунд все его тело билось в конвульсиях, как во время сильного припадка.

Энди услышала, как из ее рта раздался вой. Он умирает. Он сейчас умрет.

— Андреа, — сказала Лора спокойным, ровным голосом, — иди на кухню.

— Мама! — закричала Энди.

Его спина выгнулась дугой. Нога пнула воздух. Что она наделала? Что она наделала?!

— Андреа, — повторила Лора, — иди на кухню.

Он начал издавать рычащие и булькающие звуки. Энди закрыла уши, но ничто не могло их заглушить. Она в ужасе смотрела, как выкручиваются его пальцы. Из его рта пошла пена. Глаза дико вращались.

— Иди на…

— Он умирает! — взвыла Энди.

Рычание стало громче. Его глаза полностью закатились, и это выглядело так, будто в его глазницы затолкали комочки хлопка. Руки хватали воздух. Джинсы в районе паха промокли от мочи. С ноги слетел ботинок.

— Сделай что-нибудь! — заорала Энди. — Мама!

Лора схватила сковороду и замахнулась ею.

— Нет!

Энди кинулась к ней через всю комнату. Она отшвырнула сковородку подальше. Рука Лоры обхватила Энди за талию, прежде чем она успела увернуться. Она притянула дочь к себе, прижала губы к ее голове.

— Не смотри, детка. Не смотри.

— Что я наделала? — отчаянно кричала Энди. — Что я наделала?

— Ты спасла меня, — сказала Лора. — Ты спасла меня.

— Я… — Энди не могла произнести ни слова. — Мам… он… я не могу…

— Не смотри, — Лора попыталась закрыть Энди глаза, но та отпихнула ее руку.

Повисла абсолютная тишина.

Даже дождь перестал стучать в окна.

Капюшон затих. Мышцы его лица расслабились. Один глаз смотрел в потолок, другой — в сторону окна. Зрачки превратились в неподвижные черные монетки.

Энди почувствовала, будто ее сердце застряло в горле.

Низ его кофты задрался. Над белой резинкой трусов Энди увидела татуировку — улыбающегося дельфина. Он выпрыгивал из воды. Снизу шрифтом с завитками было написано «Мария».

— Он… — Энди не могла произнести это слово. — Мама, он…

Лора всегда говорила без экивоков.

— Он мертв.

— Я у-у-у… — Энди снова не удавалось выдавить из себя слово. — У-убила… у-убила…

— Энди? — интонация Лоры изменилась. — Ты слышишь сирены? — она обернулась и посмотрела в окно. — Ты вызвала полицию?

Энди могла смотреть только на татуировку. Мария — его подружка? Жена? Дочь? Она что, убила чьего-то отца?

— Энди? — Лора снова резко опустилась на ковер. Пошарила рукой под диваном. Она что-то искала. — Милая, скорей. Достань у него бумажник из штанов.

Энди уставилась на свою мать.

— Достань его бумажник. Быстро.

Энди не двинулась с места.

— Тогда ищи под диваном. Иди сюда. Быстро. — Лора щелкнула пальцами. — Энди, иди сюда. Делай, что я тебе говорю.

Энди подползла к дивану, не совсем понимая, что она должна делать.

— Задний угол, — сказала Лора. — Внутри обивки над пружиной. Нужно дотянуться. Там лежит большая косметичка.

Энди оперлась на локоть, чтобы добраться до внутренностей дивана. Нашла черную виниловую косметичку с металлической молнией. Она была чем-то набита и оказалась довольно тяжелой.

Как она туда попала?

— Послушай меня. — У Лоры в руках был бумажник. Она достала оттуда наличные. — Возьми это. Все возьми. Есть город в Западной Джорджии, называется Карроллтон. На границе штата. Ты меня слушаешь?

Энди открыла косметичку. Там был телефон-раскладушка с зарядкой, толстая пачка двадцатидолларовых банкнот и белая пластиковая карточка без надписей — такими обычно открывают номера в отелях.

— Энди. — Лора потянулась к фотографии в рамке на своем столе. — Тебе нужно попасть на склад «Гет-эм-го». Сможешь запомнить? «Г-Е-Т-Э-М-Г-О».

Что?

— Возьми его бумажник. Выброси его в залив.

Энди посмотрела на кожаный бумажник, который мать бросила на пол. В пластиковом окошке были видны водительские права. Ее глаза настолько опухли от слез, что она не различала слов.

— Не используй кредитные карты, ладно? — сказала Лора. — Только наличные. Закрой глаза. — Она разбила рамку об угол стола. Стекло разлетелось в разные стороны. Она вынула фотографию. Внутри рамки был маленький ключ, как от навесного замка. — Тебе понадобится вот это, понятно? Энди, ты слушаешь? Возьми его. Бери.

Энди взяла ключ. Уронила его в открытую косметичку.

— Это не забудь. — Лора запихнула бумажник в косметичку рядом с деньгами. — Секция один-двадцать. Вот что тебе нужно запомнить: один-двадцать. «Гет-эм-го» в Карроллтоне. — Она обыскала карманы мужчины, нашла ключи. — Они от «Форда». Скорее всего он припарковался в тупике на Бичвью-драйв. Возьми.

Энди взяла ключи, хотя ее мозг уже не воспринимал, что именно она держит в руках.

— Секция один-двадцать. Там будет машина. Возьми ее, «Форд» оставь. Отсоедини кабели от аккумулятора. Это очень важно, Энди. Тебе нужно отключить питание GPS. Ты сможешь это запомнить, детка? Отсоедини кабели от аккумулятора. Папа показывал тебе аккумулятор. Помнишь?

Энди медленно кивнула. Она помнила, как Гордон показывал ей детали машины.

— Номер секции — это день твоего рождения. Один-двадцать. Повтори.

— Один-двадцать.

— Сирены приближаются. Тебе пора идти, — сказала Лора. — Мне нужно, чтобы ты ушла. Прямо сейчас.

Энди потеряла всякую способность соображать. Это было чересчур. Совсем чересчур.

— Дорогая, — Лора нежно взяла Энди за подбородок, — послушай меня. Мне нужно, чтобы ты сейчас убежала. Прямо сейчас. Через заднюю дверь. Найди его «Форд». Если не найдешь, возьми папину машину. Я потом ему все объясню. Мне нужно, чтобы ты поехала на северо-запад. Хорошо? — Она схватила Энди за плечо, с трудом поднимаясь на ноги. — Энди, пожалуйста. Ты меня слышишь?

— Северо-запад, — прошептала Энди.

— Попытайся сначала добраться до Мейкона, потом купи карту — настоящую бумажную карту — и найди Карроллтон. «Гет-эм-го» рядом с «Уолмартом»[13]. — Она потянула Энди за руку, чтобы та тоже поднималась. — Свой телефон оставь здесь. Не бери с собой ничего. — Она снова встряхнула Энди. — Послушай меня. Папе не звони. Не заставляй его врать ради тебя.

— Врать ради…

— Меня арестуют. — Она приложила палец к губам Энди, прежде чем та успела запротестовать. — Ничего страшного, дорогая. Со мной все будет в порядке. Но тебе нужно уехать. Ты не должна сообщать папе, где находишься. Ты поняла? Если ты свяжешься с ним, они узнают. Они отследят звонок и найдут тебя. Звонок, имейл, что угодно. Не пытайся с ним связаться. Не звони мне. Не звони никому из своих друзей, никому, с кем ты когда-либо общалась, ладно? Ты меня понимаешь? Ты слышишь, что я говорю?

Энди кивнула, потому что именно этого хотела от нее мать.

— После Карроллтона поезжай дальше на северо-запад. — Лора довела ее до кухни, крепко обнимая рукой за талию. — Чем дальше, тем лучше, куда-нибудь в Айдахо. Когда тут будет достаточно безопасно, я позвоню тебе на телефон, который лежит в косметичке.

Безопасно?

— Ты очень сильная, Андреа. Сильнее, чем ты можешь себе представить. — Лора тяжело дышала. Было видно, что она старается не заплакать. — Я позвоню тебе на этот телефон. Не возвращайся домой, пока я с тобой не свяжусь, ладно? Отвечай только на мой голос, на мой настоящий, живой голос, когда я скажу вот эти конкретные слова: «Можно возвращаться домой». Ты поняла? Энди?

Сирены приближались. Теперь и Энди их слышала. По крайней мере три машины. В доме мертвый человек. Энди убила его. Она убила человека, и копы будут здесь с минуты на минуту.

— Андреа?

— Ладно, — выдохнула Энди. — Ладно.

— «Гет-эм-го». Один-двадцать. Да?

Энди кивнула.

— Через заднюю дверь. Беги. — Лора попыталась подтолкнуть ее к двери.

— Мам. — Энди не могла уйти, не спросив. — Ты… ты шпионка?

— Что-что? — Лора пораженно на нее уставилась.

— Или наемная убийца, или агент правительства, или…

— О, Энди, нет, — сказала Лора таким тоном, будто сейчас рассмеется. — Я твоя мать. И всегда была только твоей матерью. — Она коснулась ладонью щеки Энди. — Я так горжусь тобой, мой ангел. Тридцать один год твоей жизни для меня как тридцать один подарок. Ты — та причина, по которой я еще жива. Я бы не смогла проделать этот путь без тебя. Понимаешь? Ты мое сердце. Ты каждая капля крови в моем теле.

Сирены были уже совсем близко, может, в паре улиц.

— Мне так жаль. — Лора уже не могла сдерживать слезы. Вчера она убила человека. Она покалечилась, в нее всадили нож и чуть не задушили. Она оттолкнула свою семью и не пролила ни единой слезинки до этого момента. — Мой ангел. Пожалуйста, прости меня. Все, что я делала, я делала ради тебя, моя Андреа Элоиза. Все.

Сирены зазвучали перед домом. Шины с визгом затормозили на асфальте.

— Беги, — в отчаянии попросила Лора. — Энди, пожалуйста, дорогая, беги.

5

Мокрый песок забился в кеды Энди, пока она бежала вдоль берега. Она прижала косметичку к груди, придерживая молнию пальцами, потому что не решилась тратить время, чтобы ее застегнуть. Луны не было, как и света из особняков-гигантов. Вокруг не было ничего, кроме липнущего к лицу тумана и воя сирен за спиной.

Она оглянулась через плечо. Лучи фонарей метались по участку вокруг дома ее матери. Крики разносились по всему пляжу.

— Слева чисто!

— Справа чисто!

Иногда, когда Энди оставалась висеть на звонке в 911, она слышала, как на заднем плане копы говорили эти слова.

«Теперь можно повесить трубку, — говорила она позвонившему в таких случаях. — Полиция о вас позаботится».

Лора ничего не скажет копам. Скорее всего она будет сидеть на кухне с плотно закрытым ртом, когда они ее найдут. Палаццоло не пойдет ни на какие сделки после сегодняшнего. Лору арестуют. Ее отправят под стражу. Она предстанет перед судьей и присяжными. Она сядет в тюрьму.

Энди ускорилась, будто могла убежать от мыслей о матери за решеткой. Она прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови во рту. Мокрый песок в ее кедах затвердел, как бетон. Боль была словно некое кармическое воздаяние.

Капюшон был мертв. Она лишила его жизни. Она убила его. Энди была убийцей.

Она так отчаянно замотала головой, что у нее хрустнула шея. Она попыталась взять себя в руки. До конца Сиборн-авеню оставалась где-то треть мили, дальше она упиралась в Бичвью-драйв. Если она пропустит нужный поворот, то окажется в более оживленной части города, где кто-нибудь может увидеть ее в окно и вызвать полицию.

Пытаясь считать шаги, Энди прошла сначала двести метров, потом триста и наконец свернула налево, в сторону от океана. У каждого особняка-гиганта были свои ворота, чтобы к ним на территорию с пляжа не заходили люди. Градостроительный кодекс Белль-Айл запрещал установку любых постоянных ограждений перед песчаными дюнами, так что местные жители довольствовались хлипкими деревянными планками, подвешенными к колючей проволоке, чтобы отпугивать посторонних. Только несколько ворот были оснащены сигнализацией, но на них висели предупреждения, что в случае открытия включится сирена.

Энди остановилась перед первыми воротами, до которых дошла. Она обшарила их по бокам. Ее пальцы нащупали пластиковую коробочку с торчащими из нее проводами.

Сигнализация.

Она подбежала к следующим воротам и проделала то же самое.

Сигнализация.

Энди выругалась, понимая, что кратчайший путь до улицы лежит через дюны. Она опасливо толкнула ногой деревянные планки. Проволока прогнулась. Из песка вынырнул какой-то невидимый якорь, так что забор опустился достаточно низко, чтобы через него можно было перешагнуть. Энди осторожно подняла ногу, стараясь не разодрать шорты о колючую проволоку. Сминая стебли униолы, она двинулась по крутому склону. Она зажмурилась, представляя, какие разрушения оставляет после себя. Пока она пробиралась к вымощенной камнем дорожке, она начала хромать.

Энди оперлась рукой о стену, остановилась, чтобы отдышаться. У нее в горле так пересохло, что начался приступ кашля. Она прикрыла рот рукой, пережидая его. Глаза слезились. Легкие горели. Когда кашель наконец прошел, она безвольно опустила руку. Сделала шаг — будто по битому стеклу. Песок у нее в кедах по консистенции стал похож на комкующийся наполнитель для кошачьего туалета. Энди сняла их, попробовала вытряхнуть. Синтетическая сетчатая материя превратилась в настоящую терку. И все же она решила попытаться втиснуть ноги обратно. Боль оказалась слишком сильной. У нее уже шла кровь.

Энди пошла по дорожке босиком. Она думала обо всех тех уликах, которые найдет детектив Палаццоло, когда окажется в домике. Лицо Лоры, особенно ее налитые кровью глаза, свидетельствующие о недавнем удушении. Полиэтиленовый пакет у нее на шее с отпечатками пальцев убитого. Труп, лежащий в кабинете рядом с перевернутым кофейным столиком. Его проломленный висок. Мокрые от мочи штаны. Пена, высыхающая на губах. Глаза, смотрящие в разные стороны. Кровавый след, тянущийся по ковру вслед за Лорой. Отпечатки пальцев Энди на рукоятке сковородки.

То же самое на подъездной дорожке. Разбитое стекло от фонарей. Замок в кухонной двери, который, вероятно, был взломан. Лужицы на кухонной плитке, по которым можно проследить путь Капюшона. И еще вода, по которой можно проследить путь Энди из спальни через коридор и ее гостевую спальню в гостиную и обратно.

И на пляже. Следы Энди, отпечатавшиеся на мокром песке. Ее разрушительный поход через дюны. Ее кровь, ее ДНК на дорожке, где она сейчас стоит.

Энди крепко сжала зубы и застонала, запрокинув голову к небу. От напряжения у нее заныла шея. Она согнулась и уперла локти в колени, последствия ее катастрофических действий буквально придавливали ее. Все это неправильно. Все это не имеет никакого смысла.

Что она должна делать?

Что она может сделать?

Ей нужно поговорить с отцом.

Энди начала шагать в сторону улицы. Она пойдет к Гордону домой. Спросит его, что делать. Он поможет ей поступить правильно.

Энди остановилась.

Она знала, что сделает отец. Гордон позволит Лоре взять вину на себя. Он не даст Энди во всем признаться. Не станет рисковать, допуская даже возможность того, что она сядет в тюрьму до конца жизни.

Но потом Палаццоло найдет мокрые следы Энди в доме Лоры, еще больше следов на песке, ее ДНК на дорожке между особняками и обвинит Гордона в обмане офицера полиции, а впоследствии и в соучастии в убийстве.

Ее отец может попасть в тюрьму. Может потерять лицензию и практику.

Не заставляй его врать ради тебя.

Энди вспомнила слезы в глазах матери, ее упрямую убежденность в том, что все, что она делала, она делала ради Энди. На каком-то элементарном уровне Энди нужно было верить, что мать подсказывает ей правильные вещи. Она пошла дальше по дороге. Лора предположила, что «Форд» Капюшона стоит в тупике на Бичвью-драйв. Еще она велела бежать, так что Энди снова побежала, держа кеды в одной руке и косметичку в другой.

Она огибала угол, когда ей в лицо ударил яркий свет. Энди пригнулась и отступила на узкую каменную дорожку. Сначала она подумала, что это прожектор полицейской машины ослепил ее. Затем рискнула поднять голову и поняла, что на нее среагировал датчик движения, включавший фонари.

Энди побежала по асфальтовой дороге. Она старалась держаться посередине — подальше от датчиков движения, установленных на каждом доме. Назад она не смотрела, но ее периферийное зрение улавливало мерцание вращающихся красно-синих огней. Было такое ощущение, что на ее вызов съехались все полицейские машины Белль-Айл. У Энди, возможно, оставались минуты или даже секунды, прежде чем кто-то из старших офицеров даст приказ рассредоточиться и осмотреть окрестности.

Она дошла до конца улицы с односторонним движением. Бичвью-драйв упиралась в Сиборн-авеню. На противоположном конце был небольшой закуток, где парковались экстренные службы, когда приезжали по вызову с пляжа. Лора предположила, что машина Капюшона стоит там.

Но «Форда» нигде не было видно.

Черт.

По Бичвью-драйв навстречу ей двигалась пара фар. Энди запаниковала, побежала налево, направо, сделала круг и спряталась за пальмой. Мимо проехал черный «Шевроле Сабурбан». У него на бампере была установлена большая гибкая антенна, по которой Энди поняла, что машина принадлежала правоохранительным органам.

Энди оглянулась на Бичвью-драйв. Где-то в середине улицы виднелся въезд на немощеную подъездную дорожку, заросший сорняками и кустарником. Из шести оставшихся на Белль-Айл бунгало одно принадлежало Хейзелтонам — семейной паре из Пенсильвании. Они не приезжали сюда много лет.

Энди могла спрятаться там, подумать, что делать дальше.

Она посмотрела на Сиборн-авеню: не свернула ли туда какая-нибудь машина. Проверила, не видно ли фар на Бичвью-драйв. Трусцой перебежала дорогу, шлепая босыми ногами по асфальту, и оказалась у длинной песчаной подъездной дорожки, ведущей к дому Хейзелтонов.

Что-то не так.

Разросшиеся спутанные кусты примяты.

Кто-то недавно подъезжал к дому.

Энди отодвинула кусты и пошла не по дорожке, а на задний двор. Ее ноги были в крови, и на них налипло столько песка, что у нее будто наросли вторые ступни. Она продолжала двигаться вперед, пригнувшись, чтобы ее не было видно. В доме Хейзелтонов не горело ни одно окно. Энди поняла, что вроде как даже что-то видит в темноте. Время было более позднее — или более раннее, — чем она думала. Рассвет еще не начался, но Энди припоминала, что существует какое-то научное объяснение — что-то насчет того, что лучи преломляются на поверхности океана, — почему на пляже становится светло до того, как восходит солнце.

Как бы ни работал этот феномен, он позволил Энди разглядеть припаркованный на дорожке пикап «Форд». Шины больше обычных. Широкий черный бампер. Тонированные окна. Флоридские номера.

Рядом был припаркован пикап поменьше — белый «Шеви», на вид лет десять, в остальном совершенно непримечательный. Номера из Южной Каролины — ничего необычного, ведь Чарльстон совсем недалеко, но, насколько Энди знала, Хейзелтоны живут в Пенсильвании.

Она осторожно подошла к «Шеви» и заглянула внутрь. Стекла опущены. Ключ в зажигании. С брелока свисает огромная кроличья лапка на удачу. На зеркале заднего вида болтаются пушистые игральные кости. Энди понятия не имела, принадлежит ли этот пикап Хейзелтонам, но оставить ключи в машине было вполне в духе пожилой пары. А кости и брелок с кроличьей лапкой как раз по части их внука.

Энди задумалась над вариантами.

В «Шеви» нет GPS. Никто не сообщит об угоне. Может, лучше взять его? И оставить пикап Капюшона здесь?

Но Энди позволила Лоре думать за себя. Мать сказала взять машину мертвеца, так что она возьмет машину мертвеца.

Энди с опаской приблизилась к «Форду». Темные окна наглухо закрыты. Двери заперты. Она нашла ключи Капюшона в косметичке. На кольце болтался консервный нож и ключ от «Форда». Ключей от дома не было, но, возможно, они в машине.

Вместо того чтобы открыть дверь нажатием кнопки, Энди воспользовалась ключом. Внутри пахло кожей и одеколоном с мускусной нотой. Она кинула косметичку на пассажирское сиденье. Ей пришлось схватиться за рамку двери, чтобы подняться в кабину и усесться на место водителя.

Энди потянула дверь, и та захлопнулась с низким глухим звуком.

Вставив ключ в зажигание, она медленно его повернула, будто пикап мог взорваться или как-то самоуничтожиться при любом неверном движении. Двигатель гулко заурчал. Она положила руку на рычаг коробки передач, но остановилась.

Что-то не то.

Приборная панель должна была засветиться, когда она завела двигатель, но этого не произошло. Энди коснулась пальцами консоли. Дисплей был заклеен картоном или чем-то типа того. Она повернула голову. Верхняя лампочка тоже не горела.

Энди представила, как Капюшон убирает в машине весь свет и только потом паркуется у Хейзелтонов.

Затем она вспомнила про свет в кабинете матери. Единственный свет, который Лора оставила во всем доме. Энди исходила из того, что мать забыла его выключить, но, может, Лора и не спала в кресле? Может, она сидела на диване в кабинете и ждала, когда в дом вломится кто-то вроде Капюшона?

«У него за поясом джинсов мой пистолет».

Не просто пистолет, а мой пистолет.

Энди почувствовала, как у нее пересохло во рту.

Когда мать успела купить пистолет?

За ее спиной заорала сирена. Энди зажмурилась, но полицейская машина пронеслась мимо. Она переключала рычаг в разные положения, медленно отпуская тормоз, пока после нескольких попыток не нашла заднюю передачу.

Она ничего не видела через затемненные стекла, когда сдавала задом по песчаной дорожке. Кузов царапали ветки и колючие кусты. Колеса пикапа налетели на бордюр, и Энди криво выехала на Бичвью-драйв.

Проделав те же манипуляции с рычагом, она двинулась вперед. Передние фары были выключены. В предрассветной темноте она никак не могла найти нужную кнопку, чтобы их включить. Обе ее руки крепко сжимали руль. Голова вжалась в плечи. У нее было такое чувство, будто она сейчас сорвется со скалы.

Она проехала мимо дороги, ведущей к дому Гордона. В конце улицы виднелись мигающие проблесковые маячки полицейской машины. Энди ускорилась, чтобы ее не заметили. И поняла, что ее и не могут заметить, потому что выключены не только передние фары и внутреннее освещение. Нажав на тормоз, она глянула в зеркало заднего вида. Задние фары тоже не горели.

Это нехорошо.

Одно дело — закрыть все источники света, когда готовишься сделать что-то плохое, но когда уже сделал что-то плохое и пытаешься выбраться, а дороги кишат полицейскими, ехать с выключенными фарами — это как написать слово «ВИНОВЕН» у себя на лбу.

Покинуть Белль-Айл, как и попасть в него, можно было по единственному мосту. Пока Энди, подсвеченная отраженными от воды солнечными лучами, будет пытаться улизнуть из города, навстречу ей будут мчаться полицейские машины из Саванны.

Она свернула на парковку — как оказалось, у того же белль-айлского молла. Выбралась из пикапа и обошла его сзади. Задние фары были закрыты какой-то плотной черной лентой. Энди подцепила краешек и поняла, что это вовсе не лента, а кусок магнитного листа. На второй фаре был точно такой же.

Листы со скругленными углами были ровно такого размера, чтобы закрыть стоп-сигналы и фонари заднего хода.

Мозг Энди в тот момент не был способен понять, что все это значило. Она кинула магнитные листы в багажник и вернулась за руль. Сорвала картон с приборной панели. Как и магниты, он был обрезан ровно до нужного размера. Черной бумагой были заклеены и магнитола, и кнопки с подсветкой на консоли.

Она нашла, как включить передние фары. Отъехала от торгового центра. Ее сердце пульсировало где-то на уровне шеи, когда она приблизилась к мосту. Она затаила дыхание. Переехала мост. Других машин на дороге не было. Не было их и на повороте.

Набирая скорость перед выездом на шоссе, она заметила, как к мосту несутся три полицейских машины из Саванны с мигающими проблесковыми маячками, но выключенными сиренами.

Наконец Энди выдохнула.

На дороге ей встретился знак:

МЕЙКОН 170

АТЛАНТА 248

Энди проверила бензин. Бак был полон. Она попытается проделать более чем четырехчасовой путь до Атланты без остановок и купит карту на первой же заправке, которая ей попадется. Она понятия не имела, насколько далеко оттуда находится Карроллтон и как она найдет склад «Гет-эм-го» рядом с «Уолмартом».

«Номер секции — это день твоего рождения. Один-двадцать. Повтори».

— Один-двадцать, — произнесла Энди и вдруг задумалась.

День ее рождения был вчера, двадцатого августа.

Почему Лора сказала, что она родилась в январе?

6

Энди ездила туда и обратно по дороге, которая, похоже, была главной улицей Карроллтона. Она быстро нашла «Уолмарт», но, в отличие от «Уолмарта», над складом «Гет-эм-го» не висела огромная светящаяся вывеска, которую видно с шоссе.

Путь через Атланту был утомительным и, что самое обидное, ненужным. Энди чуть не поддалась соблазну воспользоваться навигатором в машине, но в конце концов решила следовать указаниям Лоры. Она купила складную карту Джорджии, как только оказалась в черте города. Дорога от Белль-Айл до Карроллтона заняла бы у нее где-то четыре с половиной часа. Но поскольку Энди проехала Атланту насквозь, причем в утренний час пик, прошло шесть часов, прежде чем она добралась до «Уолмарта». У нее начали буквально закрываться глаза, так что она была вынуждена подремать пару часов на парковке.

Как люди находили нужные места до появления интернета?

Самым очевидным ответом казались «Желтые страницы», но поблизости не было ни одной телефонной будки. Энди уже спросила дорогу у охранника «Уолмарта». Она чувствовала, что спрашивать всех подряд — слишком опасно. Кому-то это может показаться подозрительным. Кому-то может прийти в голову позвонить в полицию. У нее нет с собой водительских прав или страховки. Ее промокшие под дождем волосы высохли и превратились в лохматое гнездо. Она за рулем угнанной машины с флоридскими номерами, а одета как подросток, который проснулся в незнакомой постели во время весенних каникул.

Энди в такой панике добиралась до Карроллтона, что даже не задалась вопросом, зачем вообще мать послала ее сюда. Что хранится на этом складе? Зачем Лоре этот спрятанный в рамке ключ, телефон-раскладушка и деньги и что Энди обнаружит в «Гет-эм-го», если все-таки его найдет?

Этот вопрос стал терять всякое значение после часа поисков. Карроллтон не был глухим захолустьем, но кипящим жизнью мегаполисом его тоже нельзя было назвать. Энди подумала, что лучшим решением будет просто ездить кругами по городу в поисках своей цели, но теперь беспокоилась, что может не найти ее никогда.

Библиотека.

Энди словно по голове ударили. Она проезжала мимо этого здания по крайней мере пять раз, и только сейчас у нее выстроилась логическая цепочка. В библиотеках есть компьютеры и, что самое важное, анонимный выход в интернет. Как минимум, она сможет понять, где находится «Гет-эм-го».

Энди резко развернулась на сто восемьдесят градусов и вырулила на поворотную полосу, ведущую к библиотеке. Большие шины запрыгнули на тротуар. У нее была возможность выбрать место на парковке, так что она поехала в дальний конец. На стоянке было всего два автомобиля, оба — старые драндулеты. Она решила, что это машины работников библиотеки. Здание было маленьким — наверное, не больше бунгало ее матери. Табличка рядом со входом гласила, что библиотека открывается в 9 часов.

Восемь минут.

Энди внимательно смотрела на приземистое строение, на четкие края красной кирпичной кладки и зернистые поры цементного раствора. Ее зрение странно обострилось. Во рту у нее по-прежнему было сухо, но руки уже не тряслись, и из груди ушло ощущение, будто сердце вот-вот взорвется. Стресс и усталость последних дней нагнали ее в районе Мейкона. Сейчас Энди почти ничего не чувствовала.

Она не испытывала сожалений.

Даже когда она думала о жутких последних секундах жизни Капюшона, то не могла отыскать в себе ни крупицы жалости к человеку, который пытал ее мать.

Но кое-что Энди все же испытывала — вину за отсутствие сожалений.

Ей вспомнилось, как много лет назад один ее приятель из колледжа заявил, что на убийство способны все. Энди молча злилась на него за это обобщение, потому что если бы на убийство действительно были способны все, то на свете не существовало бы такой вещи, как изнасилование. Подобные дурацкие вопросы из серии «А что, если?» часто обсуждают на вечеринках в колледже: а что, если тебе пришлось бы защищаться? смог бы ты кого-то убить? сумел бы сделать это? Парни всегда отвечали «да», потому что им с детства вбивали в голову отвечать «да» на все. Девушки обычно уклонялись от ответа, наверное, потому, что статистически вероятность подвергнуться нападению для них была в миллиард раз больше. Когда очередь неизбежно доходила до Энди, она всегда отшучивалась и говорила, что забьется в угол и будет ждать смерти, что она в итоге и сделала в дайнере.

Но на кухне у матери Энди не затаилась. Может быть, все иначе, когда угрожают тому, кого любишь? Может, это заложено генетически.

Склонность к самоубийству передается по наследству. А к убийству тоже?

Что Энди очень хотелось бы узнать, это как выглядело ее лицо. В тот момент, когда она пинком распахнула дверь кабинета и замахнулась сковородкой, она не думала ни о чем, в ее голове не было буквально ни одной мысли. Мозг был заполнен чем-то вроде белого шума. Сознание полностью утратило связь с телом. Она не думала о собственной безопасности. Она не думала о жизни или смерти матери. Она просто действовала.

Машина для убийств.

У Капюшона было имя. Она заглянула в его водительские права, прежде чем выкинуть его бумажник в залив.

Сэмюэл Годфри Беккет; адрес проживания — Нептьюн Бич, Флорида; дата рождения — 10 октября 1981 года.

Момент с Сэмюэлом Беккетом ее покоробил, потому что существование Капюшона за пределами кабинета Лоры из-за этого имени начало обретать форму. Один из его родителей был поклонником ирландской авангардной поэзии. Почему-то это делало его жизнь даже более конкретной и осязаемой, чем татуировка с именем «Мария». Энди живо представила, как мать Капюшона, сидя на веранде и наблюдая рассвет, спрашивает сына: «А знаешь, в честь кого я тебя назвала?» — точно так же, как Лора постоянно рассказывала Энди историю об исчезнувшей из ее имени букве «А».

Энди отогнала этот образ.

Ей пришлось напомнить себе, что Сэмюэл Годфри Беккет был, по выражению детектива Палаццоло, плохим парнем. Скорее всего за свою жизнь Сэмюэл, или Сэм, или Сэмми, сделал много плохого. Никто не закрывает задние фары и всю подсветку в салоне автомобиля просто из прихоти. Такие вещи делаются преднамеренно и со злым умыслом.

И скорее всего за такой профессиональный подход кто-то платит.

Девять часов. Библиотекарша открыла дверь и помахала Энди, приглашая ее зайти.

Энди помахала в ответ, потом подождала, пока женщина зайдет внутрь, и достала из-под пассажирского сиденья черную косметичку. Расстегнула молнию. Проверила, полностью ли заряжена батарея телефона. Пропущенных звонков не было. Она захлопнула телефон и пихнула его обратно к карточке, ключу и толстой стопке двадцаток.

Она пересчитала свою заначку в Атланте. Всего одна тысяча шестьдесят один доллар, чтобы протянуть столько, сколько понадобится, пока не зазвонит телефон и ее мать не скажет ей, что можно возвращаться домой.

Энди поразила мысль, что теперь ей придется вести какой-то бюджет. Бюджет в смысле Гордона. А не бюджет в смысле Энди, ведение которого состояло из молитв о том, чтобы деньги появились из воздуха. Возможности заработать еще у нее нет. Она не сможет устроиться на работу, не засветив свой номер социального страхования, и потом неизвестно, на какой срок ей понадобится работа. И тем более непонятно, для какой работы могут пригодиться ее опыт и навыки в таком месте, как Айдахо.

«После Карроллтона поезжай дальше на северо-запад… Чем дальше, тем лучше, куда-нибудь в Айдахо».

Откуда у матери вообще взялась эта идея? Помимо Джорджии, Энди была только в Нью-Йорке, Флориде и обеих Каролинах. Она ничего не знала об Айдахо, кроме того, что там, кажется, много снега и совершенно точно много картошки.

Одна тысяча шестьдесят один доллар.

Бензин, еда, гостиницы.

Энди застегнула косметичку. Вышла из машины. Оттянула вниз нелепую футболку, которая была ей явно мала и смотрелась так же привлекательно, как пищевая пленка на размякшей картошке фри. Ее шорты задеревенели от соленого воздуха. Ноги болели так, что она хромала. На голени был непонятно откуда появившийся порез. Ей нужно было в душ. Ей нужны были пластыри, нормальная обувь, длинные брюки, футболки, нижнее белье… Такими темпами тысяча с лишним баксов улетит за несколько дней.

Она попыталась мысленно все рассчитать, пока шла к библиотеке. От одной из бывших соседок по квартире она знала, что на машине от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса — четыре с половиной тысячи километров. Айдахо был где-то в верхней левой части Соединенных Штатов — у Энди было хреново с географией, — но он определенно был на северо-западе.

Если бы Энди надо было угадать, она предположила бы, что расстояние между Джорджией и Айдахо примерно такое же, как между Нью-Йорком и Калифорнией. Без малого триста километров от Белль-Айл до Мейкона она проехала за два с половиной часа, так что по логике ей предстояло примерно двенадцать дней езды, одиннадцать ночей в дешевых мотелях, плюс еда трижды в день, плюс бензин, чтобы ехать дальше, плюс еще какие-то предметы первой необходимости…

Энди замотала головой. До Айдахо правда ехать двенадцать дней?

С математикой у нее тоже было хреново.

— Доброе утро, — сказала библиотекарша. — Горячий кофе там в углу.

— Спасибо, — пробормотала Энди, испытывая чувство вины, потому что она не платит налоги в местный бюджет, так что технически не имеет права бесплатно пользоваться здесь чем-либо. Но все же она налила себе чашку кофе и села за компьютер.

Сияние экрана подействовало на нее удивительно успокаивающе. Она целую ночь не держала в руках телефон или айпад. Энди не осознавала, сколько времени тратит, слушая Спотифай, проверяя Инстаграм и Снэпчат, читая блоги и проходя тесты «Какой твой факультет в Хогвартсе?», до тех пор пока не оказалась лишена привычных гаджетов.

Она уставилась на экран компьютера. Глотнула кофе. Подумала о том, чтобы написать имейл отцу. Или позвонить ему. Или отправить ему бумажное письмо.

«Если ты свяжешься с ним, они узнают. Они отследят звонок и найдут тебя».

Энди поставила чашку на стол. Набрала в поисковике «Гет-эм-го Карроллтон Джорджия» и кликнула на карту.

Она чуть не рассмеялась.

Склад находился менее чем в сотне метров от библиотеки. Она поняла это, потому что их разделяло школьное футбольное поле. Энди могла дойти туда пешком. Она проверила часы работы склада на сайте «Гет-эм-го». Верхний баннер сообщал, что склад открыт круглосуточно, но в другом месте было написано, что офис работает с десяти до шести.

Энди посмотрела на часы. У нее было пятьдесят минут.

Она снова открыла гугл-карты и построила автомобильный маршрут из Джорджии в Айдахо. Три тысячи семьсот километров. Тридцать часов езды, а не двенадцать дней: неспроста ей пришлось пройти курс алгебры дважды. Она выбрала пункт «Напечатать» за секунду до того, как ее мозг подсказал ей, что лучше этого не делать. Энди нажала на «Отменить». В библиотеке берут десять центов за печать одной страницы, но не в деньгах дело. Ей пришлось бы идти к стойке и просить распечатку, а в этом случае библиотекарша могла бы заметить, что она едет в Айдахо.

А значит, какой-нибудь мужик типа Капюшона, с магнитными листами на задних фарах и картоном на приборной панели, мог бы спросить у библиотекарши, куда направилась Энди, и библиотекарша знала бы ответ.

«Они отследят звонок и найдут тебя. Звонок, имейл, что угодно».

Энди молча обдумывала предостережения Лоры. Очевидно, что они — это те, кто нанял Капюшона, он же Сэмюэл Годфри Беккет. Но для чего именно они его наняли? Капюшон сказал Лоре, что не собирается ее убивать. По крайней мере не сразу. Он сказал, что хочет испугать ее до усрачки, придушив ее пластиковым пакетом. Свои познания в области пыток Энди в основном почерпнула на «Нетфликсе». Если пытаешь не из садистских побуждений, как Пила, значит, пытаешь потому, что ты суровый парень вроде Джека Ричера и тебе нужна информация.

Какой ценной информацией может обладать разведенная пятидесятипятилетняя женщина-логопед, что нужно нанимать отморозка, способного добыть ее пыткой?

И, что еще интереснее, в какой период своей жизни Лора успела получить эту пыточную информацию?

Все, что детектив Палаццоло говорила о прошлом Лоры — от рождения на Род-Айленде до учебы в Университете Джорджии и покупки дома в Белль-Айл, — совпадало с тем, что знала и считала истиной Энди. В биографии Лоры не было никаких необъяснимых пробелов. Она никогда не выезжала из страны. Она даже никогда в отпуск не ездит, потому что и так живет на пляже.

Так что же Лора знает? Ради чего они хотели пытать ее?

И что может быть настолько важным, что она готова была терпеть пытки, лишь бы не рассказывать об этом?

Энди шумно выдохнула, надув губы. В эту кроличью нору она может падать до конца жизни.

Рядом с компьютером лежали бумага для заметок и карандаш. Она взяла несколько листов и начала выписывать названия трасс до Айдахо: с 75S на 84E, потом на 80E, NE2E, 1—29S, 170E…

Энди посмотрела на беспорядочно пляшущие на бумажке цифры и буквы. Надо будет купить еще одну карту. И остановиться отдохнуть на границе Джорджии и Алабамы. Но первым делом она пойдет на склад, поменяет пикап на машину, которая, по словам Лоры, там будет, и направится на северо-запад.

Она снова выдохнула, шлепая губами.

Она чертовски сильно полагается на слова матери. С другой стороны, если бы она следовала собственным инстинктам, то сейчас сидела бы в бюро ритуальных услуг и рыдала на плече у Гордона, пока тот разбирался бы с организацией похорон Лоры.

Пальцы Энди снова легли на клавиши. Она оглянулась через плечо. Библиотекарша исчезла: наверное, пошла ставить на место возвращенные книги или практиковаться в шиканье на посетителей.

Энди кликнула на плашку «Настройки» в Гугле. Включила режим «Инкогнито», чтобы скрыть историю браузера. Возможно, следовало сделать это сразу. Возможно, это излишняя предосторожность. А возможно, ей стоит перестать казниться из-за того, что она ведет себя как параноик, и просто признать, что у нее есть чертовски веские причины для паранойи.

Первым сайтом, на который она зашла, был «Белль-Айл ревью».

Первая полоса была посвящена Лоре Оливер, местному специалисту по нарушениям речи и машине для убийств. На самом деле они не назвали ее «машиной для убийств», но процитировали Элис Блэдел в первом же абзаце, а это было почти то же самое.

Энди пробежала глазами статью. В ней не было ни слова о мертвом мужчине с вмятиной от сковородки на виске. Не было даже упоминания об угнанном черном пикапе. Она стала кликать на другие заметки и быстро прочла несколько.

Ничего.

За ее спиной открылась дверь. В библиотеку, шаркая ногами, вошел старичок и сразу направился за кофе, по пути разразившись тирадой о политике.

Энди не поняла, кому эта тирада предназначалась, но тут же перестала обращать на нее внимание, приглушив звук у себя в голове, и зашла на CNN.com. На главной странице сайта красовалась статья с цитатой про машину для убийств прямо в заголовке. Гордон часто оказывался прав, но Энди знала, что он не обрадуется своей правоте насчет переключения внимания новостников. Душераздирающая история жизни Джоны Ли Хелсингера была патетично изложена во втором абзаце.

«Полгода назад отец Хелсингера, шериф, ветеран войны и местный герой, был трагически убит во время столкновения с вооруженным преступником; примерно в то же время, как считает полиция, юного Хелсингера начали посещать мысли об убийствах».

Энди проверила FoxNews.com, сайты «Саванна репортер» и «Атланта джорнал конститьюшн».

Все истории крутились вокруг Лоры Оливер и того, что она совершила в «Райз-энд-Дайн». Нигде не было упоминаний о Сэмюэле Годфри Беккете или даже о неопознанном убийце в кофте с капюшоном.

Неужели Лоре удалось убрать тело? Это казалось маловероятным. Энди подумала, что, наверное, ее мать могла отказаться пустить полицию в дом, хотя сообщение в 911 с телефона Лоры было серьезным основанием для этого. Но даже если Лоре удалось отделаться от копов Белль-Айл, то человек в том черном «Шевроле Сабурбан» без опознавательных знаков вряд ли принял бы отказ.

Энди кликала мышью, пытаясь структурировать информацию у себя в голове.

Кто-то с очень серьезными связями решил сохранить эту историю в тайне.

Они?

Те же люди, которые послали Капюшона? Те же люди, которые, как опасалась Лора, будут преследовать Энди?

Она почувствовала, как ее колотящееся сердце подступило к самому горлу. У дома Лоры должна была столпиться чуть ли не половина полиции города. Может, там была Палаццоло или даже Бюро расследований Джорджии. Это значит, что у них были рычаги давления на губернатора, а возможно, даже на федералов.

Энди снова оглянулась.

Старичок нависал над стойкой регистрации, пытаясь вовлечь одну из библиотекарш в политическую дискуссию.

Энди в очередной раз проверила время на компьютере. Секунды медленно превращались в минуты.

«Номер секции — это день твоего рождения. Один-двадцать».

Энди поставила кофе. Вбила в строку поиска «20 января 1987 года».

«20 января 1987 года. Четверг. Люди, рожденные в этот день — Водолеи. Президент США — Рональд Рейган. «Уолк Лайк эн Еджипшн” группы “Бэнглс” выходит на радио. Фильм “Критическое состояние” с Ричардом Прайором возглавляет рейтинги по сборам. Роман Тома Клэнси “Красный шторм поднимается” занимает 1-е место в списке бестселлеров “Нью-Йорк таймс”».

Энди отсчитала в голове девять месяцев и вбила апрель 1986 года. Но вместо развернутой хронологии по месяцам ей выпал общий список событий этого года.

«США бомбит Ливию. “Иран — контрас”. Чернобыльская катастрофа. Перестройка. Комета Галлея. Взрыв “Челленджера”. Убийство премьер-министра Швеции Улофа Пальме. Убийство на “Джи-ФАБ” в Осло. Угон самолета «Пан-Американ» в Карачи. Теракт в самолете TWA над Грецией. Перестрелка с участием агентов ФБР в Майами. Первый выпуск “Шоу Опры Уинфри”. 38 401 случай заражения СПИДом по всему миру».

Энди вчитывалась в слова, из которых только некоторые казались ей знакомыми. Она могла целый день перебирать факты и события, но проблема в том, что если не знаешь, что́ ищешь, то ничего и не найдешь.

Паула Кунц.

Это имя болталось где-то на периферии ее сознания последние несколько часов. Она ни разу в жизни не слышала, чтобы ее мать упоминала женщину по имени Паула. Насколько было известно Энди, все друзья Лоры живут в Белль-Айл. Она никогда не болтает по телефону с кем-то еще. Ее даже нет в Фейсбуке, ведь на Род-Айленде, как она говорит, не осталось никого, с кем ей хотелось бы поддерживать отношения.

«Я могу поговорить с Паулой Кунц. — Я слышала, она в Сиэтле. — В Остине. Но попытка засчитана».

Лора пыталась обдурить Капюшона. Или, может, она проверяла его? Но на предмет чего?

Энди вбила в поисковик «Паула Кунц Остин Техас».

Ничего конкретного, связанного с Остином, не нашлось, но внезапно выяснилось, что Паула Кунц — очень популярное имя среди агентов по недвижимости в северо-восточных штатах.

— Кунц, — Энди произнесла фамилию громким шепотом. Прозвучало как-то не так. Она тогда подумала о писателе Дине Кунце, но на самом деле Капюшон произнес что-то вроде «кунц-е».

Она попробовала «кунце», «кунцзее», «кунца»…

Гугл спросил: «Возможно, вы имеете в виду кунта?»

Энди нажала на предложенный вариант. Ничего, но Гугл предложил «кунти» в качестве альтернативы. Она продолжала нажимать на все новые и новые ссылки под «Возможно, вы имеете в виду…» После еще нескольких вариаций Энди наткнулась на список преподавателей Университета Техаса в Остине.

Паула Кунде в настоящий момент вела курс «Введение в ирландскую женскую поэзию и феминистскую мысль» по понедельникам, средам и пятницам. Она возглавляла Кафедру исследований проблем женщин. Ее книгу, «Мадонна и Мадонна: “Совсем как девственница” от Иисуса Христа до Рональда Рейгана», можно было купить в бумажном виде в независимых книжных магазинах.

Энди увеличила фотографию Паулы Кунде, сделанную с неудачного для нее ракурса — в профиль. То, что снимок был черно-белым, ситуацию не спасало. Было сложно сказать, сколько лет этой женщине, потому что она явно проводила слишком много времени на солнце. Осунувшееся и сморщенное лицо. Как минимум возраста Лоры, но совсем не похожа на ее подруг, которые надевают дизайнерские наряды и наносят солнцезащитный крем каждый раз, когда выходят из дома.

По большому счету Паула Кунде выглядела старой хиппи на пенсии. Светлые с проседью волосы и неестественная черная прядь в челке. На ее платье или рубашке — или что на ней было надето — красовался индейский орнамент.

Ее впалые щеки напомнили Энди о Лоре времен химиотерапии.

Энди прокрутила список ее званий и научных достижений. Публикации в издании «Феминистская теория и ее изложение», несколько выступлений в качестве основного спикера на феминистских конференциях. Кунде училась в Калифорнийском университете в Беркли, а магистерскую степень получила в Стэнфорде, что объясняло хиппарский уклон. Кандидатскую диссертацию она защитила в одном из государственных колледжей на западе Коннектикута, что показалось Энди странным, ведь для области исследований Кунде подошел бы скорее Брин-Мар[14] или Вассар[15], тем более со стэнфордским дипломом, который по сравнению с неполученной технической специальностью Энди в театральном искусстве был как бриллиант по сравнению с собачьим дерьмом.

Что важнее, в резюме Паулы Кунде не было ни одного указания на то, где их с Лорой пути могли пересечься. Энди не представляла себе, как феминистская теория соотносится с исследованиями нарушений речи. Лора скорее посмеялась бы над старой хиппи, чем подружилась с ней. Так почему же она вспомнила имя этой женщины, когда ей угрожали пыткой?

— Эй, милая, — подошедшая к Энди библиотекарша улыбнулась ей. — Извини, но я вынуждена попросить тебя не пить кофе за компьютером, — она кивнула на старика, который уставился на Энди поверх своей дымящейся чашки с кофе. — Правила одинаковы для всех.

— Извините, — сказала Энди, потому что привыкла извиняться за все, что хоть как-то ее касалось. — Я все равно ухожу.

— О, это совсем необязательно… — начала убеждать ее женщина, но Энди уже начала вставать.

— Прошу прощения. — Энди запихнула в карман бумажку с маршрутом до Айдахо. У выхода она попыталась улыбнуться старику. Он не ответил на этот жест.

От палящего снаружи солнца у нее заслезились глаза. Нужно раздобыть солнечные очки, чтоб не ослепнуть. Она подумала, что лучше всего отправиться за ними в «Уолмарт». Заодно надо будет купить кое-какие необходимые вещи: нижнее белье, джинсы, еще одну майку и, может быть, куртку, если в Айдахо в это время года холодно.

Энди резко остановилась. У нее затряслись колени.

Какой-то человек заглядывал в пикап. Не просто глазел мимоходом, а смотрел внутрь, прижав ладони к стеклу, совсем как Капюшон несколько часов назад пытался что-нибудь разглядеть в гараже. На мужчине была синяя бейсболка, джинсы и белая футболка. Лицо закрывала тень от козырька.

Энди почувствовала, как из ее горла рвется крик. Сердце трепыхалось у нее в груди, пока она медленно пятилась, что было глупо, ведь мужчина в любой момент мог обернуться и увидеть ее. Но он не обернулся, даже когда Энди со всех ног кинулась за угол, чувствуя, как с трудом сдерживаемый крик жжет горло.

Она побежала в лес, судорожно пытаясь припомнить картинку из гугл-карт: школу за библиотекой, склад, состоящий из рядов низких металлических секций. Облегчение, которое она испытала, увидев высокий школьный забор, быстро сменилось страхом, что ее преследуют. Энди попробовала заболтать собственную паранойю. Мужик в кепке ее не видел. А может, это даже неважно. Здоровенная черная машина выглядит круто. Может, он хотел ее купить. Может, он хотел в нее залезть. Может, он хотел понять, куда делась Энди.

«Ты считаешь, меня можно испугать? — Зависит от того, насколько сильно ты любишь свою дочь».

Свет в офисе «Гет-эм-го» был выключен. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО». Окружавший склад забор из сетки-рабицы был даже выше школьного. Одноэтажные секции с металлическими рулонными дверями выглядели как в фильме про Безумного Макса. На въезде были ворота. Электронный замок располагался на высоте автомобильного окна, но клавиш на нем не было — только черный пластиковый квадрат с красной лампочкой.

Она расстегнула косметичку. Нашла белую карточку без опознавательных знаков. Приложила ее к черному квадрату. Красная лампочка загорелась зеленым. Створки ворот на резиновых колесиках со скрежетом поехали внутрь.

Энди закрыла глаза. Она попыталась успокоиться. У нее есть право здесь находиться. У нее есть карточка. Она знает номер секции. У нее есть ключ.

И все же на территорию Энди зашла нетвердой походкой. На складе она получит ответы на свои вопросы. Узнает о матери что-то, о чем, возможно, не хотела бы знать. О чем, как считала Лора, ей знать не следовало — до недавнего времени, потому что теперь за ней охотились они.

Энди вытерла пот с шеи. Оглянулась, чтобы убедиться, что ее не преследуют. Но понять, в безопасности ли она, было невозможно. Комплекс огромный. Она насчитала по меньшей мере десять хранилищ, каждое длиной пятнадцать метров, с множеством железных дверей, похожих на желтые зубы. Энди проверяла номера на табличках, пока не наткнулась на номер сто. Она двинулась по проходу и остановилась у сто двадцатой секции.

Один-двадцать. День ее рождения.

Не тот, который у нее был всю жизнь, а, если верить Лоре, настоящий.

— Господи, — прошипела Энди.

Она уже не была уверена, что настоящее, а что нет.

Навесной замок выглядел новым — по крайней мере, не таким ржавым, как остальные. Энди залезла в косметичку и достала маленький ключ. Она не могла справиться с дрожью в руках, когда открывала замок.

Запах — вот что она заметила в первую очередь: запах чистоты, почти больничной. Пол выглядел так, словно бетон залили на прошлой неделе. По углам нет паутины. На стенах никаких царапин или следов. В углу маленький металлический стол с лампой. Полки из ДСП на задней стене.

В центре стоит темно-голубая машина-универсал.

Энди нашла выключатель. Закрыла за собой рулонную дверь. Тут же стало жарко и душно, но она вспомнила о мужчине, заглядывавшем в пикап — не ее пикап, пикап мертвеца, — и решила, что выбора у нее нет.

Первым делом она проверила машину — до того угловатую, что на ней мог бы ездить Фред Флинстоун в своем мультфильме. Краска нетронута. Шины на вид совершенно новые. На лобовом стекле наклейка с отметкой о смене масла четыре месяца назад. Как и везде в этом хранилище, на машине ни пыли, ни грязи. С тем же успехом ее можно было бы демонстрировать в салоне.

Энди заглянула в открытое окно с водительской стороны. Крутящиеся штуки — настоящие ручки, которые надо поворачивать, чтобы опустить и поднять стекло. Вместо двух кресел с панелью между ними — целый диван, обшитый темно-голубым винилом. Тугие белые кнопки радио. Большие серебристые переключатели и регуляторы с ползунками. Рычаг коробки передач на руле. Гладкие поверхности консоли обклеены пленкой под дерево. Одометр показывает всего 35 тысяч километров.

Логотип на руле — пятиугольник со звездой внутри — был незнаком Энди, но на кузове имелись выпуклые серебристые буквы: «РЕЛАЙАНТ КЕЙ ПЕРЕДНИЙ ПРИВОД».

Она обошла машину с другой стороны, потянула дверцу бардачка и отшатнулась. Оттуда выпал пистолет — револьвер, похожий на тот, который Джона Хелсингер направил в грудь Лоре. На месте сточенного серийного номера виднелись царапины. Энди не отрываясь смотрела на это угрожающего вида оружие, лежащее на коврике, и выжидала, будто оно может внезапно выстрелить.

Но оно не выстрелило.

Она нашла документы от машины.

«Плимут Релайант СЕ Вэгон», 1989 год.

Она пролистала страницы. Полиграфия была старой, иллюстрации явно сделаны от руки. Двадцатидевятилетняя машина почти без пробега. На два года младше Энди. Стоит в месте, о котором Энди не знала, в городе, о котором она ни разу не слышала, пока мать не велела ей туда поехать.

Столько вопросов.

Энди стала обходить машину сзади, но остановилась. Повернулась и встала перед закрытой дверью. Прислушалась, чтобы удостовериться, что с той стороны не подъехала машина и не ждет незнакомец. Окончательно поддавшись паранойе, она легла на живот. Вгляделась в щель под дверью.

Ничего.

Энди поднялась. Вытерла руки о шорты. Cнова пошла к багажнику — взглянуть на номер.

Канада. Номер такой же старомодно угловатый, как и машина. Синие цифры и буквы на белом фоне, между ними корона, внизу надпись: «Для твоих открытий». На наклейке с маркировкой выбросов значится: «Дек 18», то есть регистрация у автомобиля действующая.

Поскольку Энди работала диспетчером в полиции, она знала, что НИКЦ, Национальный информационно-криминологический центр, обменивается информацией с Канадой. Но штука в том, что в системе можно найти только украденные автомобили. Даже если коп остановит эту машину, максимум, что он может проверить — совпадает ли имя зарегистрированного владельца с именем в правах.

Значит, последние двадцать девять лет Лора содержала машину, которую невозможно отследить, и прятала ее от всего мира.

От Энди.

Она открыла багажник — пружины сработали бесшумно — и свернула виниловый чехол, которым было прикрыто его содержимое. Темно-синий спальный мешок, подушка, пустой холодильник, вяленое мясо, бутилированная вода, белая пляжная сумка, набитая книгами в мягкой обложке, батарейки, фонарик, аптечка.

Внизу лежал голубой чемодан марки «Самсонайт». Искусственная кожа. Золотые молнии. Удобный размер. Не на колесиках, такой придется нести. Дизайн имитирует двустворчатую раковину. Сначала Энди открыла верхнюю часть. Все в количестве трех штук: джинсы, белые шелковые трусы и белые же лифчики, носки, белые рубашки на пуговицах с поло-пони на груди и коричневые ветровки.

Ничего даже близко похожего на то, что могла бы надеть ее мать. Может, в этом и смысл. Энди стянула шорты и надела трусы. Она предпочитала хлопок, но все, что угодно, было лучше, чем шорты. Джинсы оказались велики в талии, но, опять же, она не в том положении, чтобы жаловаться. Она вытащила из косметички стопку двадцаток и засунула ее в задний карман. Переоделась в рубашку, но лифчик оставила свой, потому что у Лоры грудь на два размера больше. По крайней мере, была раньше.

Значит, мать упаковала эти вещи до того, как ей поставили диагноз три года назад.

Энди перевернула чемодан. Расстегнула его с другой стороны.

Мать твою.

Куча денег. Снова двадцатки, каждая пачка перехвачена фиолетовой бумажной лентой с надписью $2000. Купюры, похоже, старого образца, напечатаны до введения новых степеней защиты. Энди пересчитала пачки. Десять штук в длину, три в ширину, четыре в глубину.

Двести сорок тысяч долларов.

Она застегнула чемодан, снова накинула на все виниловый чехол и закрыла багажник.

Энди на секунду облокотилась на машину, у нее голова шла кругом. Стоит ли гадать, откуда ее мать взяла все эти деньги? Нет уж, легче догадаться, сколько в лесах осталось единорогов.

Полки на стене за машиной были пусты, не считая двух бутылок отбеливателя, жесткой щетки и стопки сложенных белых тряпок. В углу вверх ногами стояли метла и швабра. Энди провела рукой по полке из ДСП. Ни пылинки. Ее мать никогда не была фанатиком чистоты и порядка, но она отдраила это место сверху донизу.

Почему?

Энди села за столик в углу. Включила лампу. Проверила ящики. Пенал с ручками. Два карандаша. Карманный блокнот. Кожаная папка. Ключи от «Плимута». Во втором ящике обнаружилась куча пустых картотечных файлов. Она отодвинула их в сторону и в глубине нашла небольшую обувную коробку с примотанной скотчем крышкой.

Энди поставила коробку на стол.

Она открыла кожаную папку. Два отделения. В одном подтверждение регистрации темно-голубого «Плимута Релайант» 1989 года в канадской провинции Онтарио. Владельцем значится Даниэла Барбара Купер. Впервые машина была зарегистрирована 20 августа — в тот день, который Энди считала днем своего рождения, но на два года позже. В углу прикреплена квитанция об оплате ежегодного налога на автомобиль, датированная 12 мая 2017 года.

Прошлый год.

Она не могла проверить по календарю, но это должно было быть незадолго до Дня матери[16]. Энди попыталась вспомнить. Забрала ли она мать из аэропорта, прежде чем отправиться с ней на обед? Или это было в позапрошлом году? Лора нечасто покидала Белль-Айл, но по крайней мере один раз в год она посещала научную конференцию по своей специальности. Энди привыкла к этому с детства и никогда не наводила справок об этих мероприятиях, потому что — а зачем?

Но кое-что она знала наверняка: это ежегодное паломничество очень важно для матери. Даже когда Лоре было плохо после химиотерапии, она заставила Энди отвезти ее в аэропорт Саванны, чтобы не пропустить слет логопедов в Хьюстоне.

Она правда полетела в Хьюстон? Или дальше, в Остин, встретиться со своей старой подругой, профессором Паулой Кунде?

Высадив Лору в аэропорту, Энди никак не могла знать, куда мать направится.

Она стала рыться во втором отделении папки. Две ламинированные карточки. Одна светло-голубая — расширенные водительские права, выданные в Онтарио.

Такие позволяют пересекать морскую и наземную границу с США. То есть на самолете в Канаду улететь не получится, но на машине проехать можно.

Фотография на правах была сделана до того, как рак лишил лицо Лоры округлости. Срок действия истекает в 2024 году. Здесь мать указана под тем же именем, что и владелица «Релайанта», — Даниэла Барбара Купер, 15 декабря 1964 года рождения, что неправильно, поскольку день рождения Лоры — 9 апреля 1963 года, но какое это вообще имеет значение, ведь, насколько известно Энди, ее мать в настоящее время не проживает по адресу Онтарио, Торонто, Аделаид-стрит Вест, дом 22, квартира 20.

Д. Б. Купер.

Энди задумалась, может ли имя быть шуткой, хотя, учитывая то, где она сейчас находится, возможно, не будет таким уж безумием предположить, что Лора и есть тот знаменитый угонщик, который выпрыгнул из самолета с парашютом и миллионами долларов и которого больше никто никогда не видел[17].

Только вот Купер был мужчиной, и в семидесятых Лора была еще подростком.

«Это был семьдесят седьмой, мне тогда было четырнадцать, так что мне больше нравился Род Стюарт, чем Элвис».

Энди достала вторую карточку. Тоже из Онтарио, тоже с именем и датой рождения Даниэлы Купер и надписью «ЗДОРОВЬЕ SANTÉ»[18]. В старших классах Энди учила испанский, поэтому понятия не имела, что значит santé, но задумалась, какого черта мать не воспользовалась канадской медицинской страховкой, вместо того чтобы потратить почти все свои пенсионные сбережения на лечение рака в Соединенных Штатах.

Наконец она взялась за обувную коробку. Замотанную скотчем и спрятанную в ящике внутри запертого хранилища на секретном складе. Логотип Thom McAn. Коробка небольшая, явно не от взрослой обуви. Когда Энди была маленькой, Лора всегда возила ее в торговый центр в Чарльстоне, чтобы купить туфли перед началом учебного года.

Что бы ни лежало внутри, оно было легким, но у Энди возникло такое чувство, словно там бомба. Или, скорее, это ящик Пандоры, в котором хранятся все несчастья мира Лоры. Энди знала продолжение мифа: когда выпустишь на свободу зло, останется только надежда, но она очень сильно сомневалась, что внутри коробки найдется что-то, способное дать ей надежду.

Энди зацепила краешек ленты. Клей уже давно высох. Снять крышку оказалось несложно.

Фотографии. Немного. Некоторые черно-белые, некоторые с поблекшими цветами.

Стопка поляроидов перетянута старой резинкой. Энди взяла первой именно ее, потому что никогда не видела свою мать такой молодой.

Резинка лопнула у нее в руках.

Когда делали эти фотографии, Лоре было, наверное, лет двадцать с небольшим. Восьмидесятые во всей красе: голубые тени, розовая помада, щеки такие яркие, будто ей в лицо врезалась нарумяненная птица. Темно-каштановые волосы выкрашены в экстремальный блонд и сожжены перманентом. Из-за гигантских подплечников белая кофта с короткими рукавами кажется квадратной. Она наверняка была в курсе, кто застрелил Джей Ар Юинга[19].

Энди не улыбнулась только потому, что по фотографиям было очевидно, что кто-то долго бил ее мать по лицу.

Левый глаз Лоры заплыл. Нос свернут набок. На шее свежие синяки. Она смотрела в объектив без всякого выражения. Она была где-то далеко, была кем-то другим, пока ее увечья кто-то документировал.

Энди знала этот взгляд.

Она посмотрела на другой поляроид. Белая кофта приподнята, чтобы продемонстрировать синяки на животе Лоры. На следующем снимке — страшная рана на внутренней стороне ее бедра.

Энди как-то заметила жуткого вида шрам в одну из тех ночей, когда оставалась с матерью в больнице. Почти восемь сантиметров длиной, розовый и — даже много лет спустя — с неровными краями. Энди буквально охнула, увидев его.

«Каталась на коньках», — сказала Лора, закатив глаза, будто эти три слова все объясняли.

Энди достала следующую стопку фотографий. Они тоже потрясли ее, но только тем, насколько сильно отличались от предыдущих. Не поляроиды, обычные фотографии совсем маленького ребенка в розовом зимнем костюмчике. На обратной стороне дата — 4 января 1989 года. Эта серия изображала, как девочка валяется в снегу, кидает снежки, делает ангела, лепит снеговика, ломает снеговика. Иногда на снимках попадался кто-то взрослый: чья-то опущенная рука или нога, торчащая из-под тяжелого шерстяного пальто.

Энди узнала в ребенке себя. У нее всегда был особенный миндалевидный разрез глаз: эту черту она унаследовала от матери.

Если посчитать по месяцам, получается, что Энди тут почти два года. Тот самый период, когда они жили в студенческом городке Университета Джорджии, пока мать писала диссертацию.

Такого снега не бывало ни в Атенсе, ни тем более в Белль-Айл. У Энди не было детских воспоминаний о поездках на север. И Лора ей никогда о них не рассказывала. Более того, когда Энди посвятила ее в свои планы перебраться в Нью-Йорк, она сразу сказала: «О, милая, ты никогда не уезжала так далеко от дома».

Последние две фотографии в коробке были соединены скрепкой.

Фил и Лаверн Рэндалл, ее бабушка и дедушка со стороны биологического отца, сидят на диване. Картина с пляжем висит на обшитой деревом стене за их спинами. Выражения их лиц, их позы, даже тень от торшера на спинке дивана — все очень знакомо.

Энди убрала скрепку, чтобы посмотреть следующее фото.

Те же люди, те же выражения лиц, те же позы, те же тени — но на сей раз Энди, месяцев, наверное, шести, сидит у Рэндаллов на коленях, балансируя между ними.

Она провела пальцем по толстому контуру своей младенческой фигуры.

В школе Энди изучала «Фотошоп» — в том числе как накладывать одно изображение на другое. Она забыла, что до компьютеров людям приходилось переделывать изображения вручную. Нужно было взять макетный нож и аккуратно вырезать кого-то из фотографии, потом намазать этот кусочек клеем и прикрепить его к другой фотографии.

Если получалось неплохо, нужно было заново сфотографировать наложенные изображения, но даже тогда результат не всегда выглядел убедительно. Неправильные тени. Неестественные позы. Процесс требовал кропотливого труда и большой аккуратности.

Что делало мастерство Лоры еще более впечатляющим.

Когда Энди было лет десять-двенадцать, она часто с тоской рассматривала фотографию дедушки и бабушки Рэндаллов. Обычно она злилась на Лору или, еще хуже, на Гордона. Иногда она вглядывалась в лица Рэндаллов и строила догадки, как их ненависть и узколобость могли оказаться важнее общения с единственным ребенком их погибшего сына.

Она никогда не обращала внимания на ту часть фото, где сидела маленькая Энди. И зря. Если бы она хоть немного ее изучила, то заметила бы, что даже не сидит на коленях Рэндаллов.

Скорее парит над ними.

Расисты Рэндаллы были неприятной темой, которую Энди не поднимала в разговорах с матерью, — такой же, как и родители Лоры, Энн и Боб Митчелл, умершие до рождения Энди. Точно так же она не спрашивала и о своем отце, Джерри Рэндалле, который погиб в автокатастрофе задолго до того, как у нее могли бы сформироваться о нем хоть какие-то воспоминания. Они никогда не посещали его могилу в Чикаго. Они никогда не посещали ничьи могилы.

— Нам нужно встретиться в Провиденсе, — сказала Энди Лоре во время своего первого года в Нью-Йорке. — Покажешь мне, где ты выросла.

— О, милая, — вздохнула тогда Лора, — никто по доброй воле не захочет поехать на Род-Айленд. Кроме того, это было так давно, уверена, я даже ничего не вспомню.

Дома хранились самые разные фотографии — целый ворох фотографий. Турпоходы, поездки в Диснейленд, пляжные пикники, первый день в школе. Но только на нескольких Лора была одна, потому что она ненавидела, когда ее снимают. Из тех времен, когда Энди еще не родилась, не было ничего. Лора однажды показала ей единственную фотографию Джерри Рэндалла — ту же самую, которую Энди потом нашла в оцифрованном архиве некрологов «Чикаго Сан таймс».

«Джером Филлип Рэндалл, 28 лет; окулист, преданный фанат “Бирс”; оставил дочь, Андреа, и родителей, Филиппа и Лаверн».

Энди видела и другие документы: свидетельство о рождении и свидетельство о смерти ее отца, оба выданы в округе Кук, штат Иллинойс. Разнообразные дипломы Лоры, ее свидетельство о рождении из Род-Айленда, ее карту социального страхования, водительские права. Запись о рождении Андреа Элоиз Митчелл 20 августа 1987 года. Договор о покупке дома в Белль-Айл. Записи о прививках. Свидетельство о браке. Постановление о разводе. Документы на машины. Страховки. Выписки по депозитным счетам. Выписки по кредитным картам.

Водительские права на имя Даниэлы Барбары Купер. Регистрация автомобиля из Онтарио. Карточка медицинского страхования. Универсал «Плимут» с пистолетом в бардачке и с деньгами и вещами в багажнике на складе в неизвестном городе.

Косметичка, спрятанная в диване в кабинете Лоры. Ключ от замка, приклеенный к рамке с фотографией Энди.

«Все, что я делала, я делала ради тебя, моя Андреа Элоиза. Все».

Энди разложила на столе поляроиды ее матери. Рана на ноге. Подбитый глаз. Синяки на шее. Синяки на животе. Сломанный нос.

Части той женщины, которую она никогда не знала.

26 июля 1986 года

Они пытались похоронить нас,

Но они не знали, что мы — семена.

Мексиканская пословица

7

Дети Мартина Квеллера были избалованы в самом подлинном американском смысле. Слишком много денег. Слишком много учебы. Слишком много путешествий. Слишком много слишком многого — настолько, что все это изобилие оставило их совершенно пустыми.

Особенно больно Лоре Жено было смотреть на девочку. Как ее глаза украдкой мечутся по комнате. Как пальцы то и дело нервно сжимаются и разжимаются, будто держат невидимый ключ. Ее желание установить связь с окружающим миром напоминало бессознательное движение щупалец осьминога в поисках пищи.

Что касалось парня — в нем было свое очарование, а очаровательному мужчине многое простительно.

— Извините, мадам? — обратился к ней стройный и высокий полици. Винтовка, свисавшая с его шеи, напомнила Лоре любимую игрушку ее младшего сына. — Вы потеряли свой бейдж участника?

Лора взглянула на него с извиняющимся выражением лица, опершись на свою трость.

— Я рассчитывала зарегистрироваться перед своей секцией.

— Вас проводить?

Ей ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. Дополнительная охрана была не только ожидаема, но и необходима. Здание зала конференций Осло осаждали протестующие — обычная смесь анархистов, антифашистов, скинхедов и нарушителей общественного спокойствия наряду с пакистанскими иммигрантами в Норвегии, недовольными новой иммиграционной политикой. Беспокойство проникло и внутрь: то тут, то там слышались сомнения по поводу прошлогоднего процесса над Арне Трехольтом. Бывший член рабочей партии Норвегии отбывал двадцатилетний срок за государственную измену. Некоторые верили, что в норвежском правительстве сидели и другие русские шпионы. Но больше было все-таки тех, кто полагал, что КГБ, словно гидра, отрастил свои головы по всей Скандинавии.

Полици обернулся, убеждаясь, что Лора идет за ним. Трость создавала некоторые трудности, но ей было сорок три, а не девяносто три. Тем не менее он проделал для нее тоннель через толпу скучных стариков в строгих костюмах с бейджиками, на которых были указаны имя, национальность и специализация. Тут ожидаемо присутствовали выпускники лучших университетов — Массачусетского Технологического, Гарварда, Принстона, Стэнфорда — наряду с другими завсегдатаями подобных мероприятий: представителями «Эксон», «Теннеко», «Истман Кодак», «Рэйтеон», «Дюпон». В знак уважения к главному спикеру Ли Якокке[20] была приглашена добрая половина руководства компании «Крайслер Мотор».

Стойка регистрации располагалась под гигантским баннером с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ДЖИ-ФАБ». Как и везде на Глобальном финансовом и бизнес-консорциуме, фраза была написана на английском, французском, немецком и норвежском — языке хозяев.

— Спасибо, — сказала Лора офицеру, но уходить молодой человек не собирался. Она улыбнулась девушке за стойкой и произнесла хорошо заученную ложь:

— Я доктор Алекс Мэйплкрофт из Калифорнийского университета в Беркли.

Девушка просмотрела список и нашла соответствующее удостоверение. Лора выдохнула с облегчением, подумав, что девушка просто отдаст ей карточку, но та сказала:

— Ваши документы, пожалуйста, мадам.

Лора прислонила свою трость к стойке. Расстегнула сумочку. Нашла бумажник. Уняла дрожь в руках.

Это она тоже репетировала: представляла шаг за шагом, как идет к стойке регистрации, достает бумажник и показывает фальшивые документы на имя Александры Мэйплкрофт, профессора экономики.

Мне очень неловко, но не могли бы вы поторопиться? Моя секция откроется через несколько минут.

— Мадам, — девушка за стойкой смотрела не в глаза Лоре, а на ее волосы. — Достаньте, пожалуйста, карточку из кошелька.

Лора не ожидала такой дотошности. У нее снова задрожали руки, когда она попыталась достать карточку из пластикового кармашка. По словам фальсификатора из Торонто, подделка была идеальная, но, в конце концов, его работой был обман. Что, если девушка за стойкой обнаружит ошибку? Что, если фото настоящей Алекс Мэйплкрофт удалось откуда-то откопать? Неужели полици просто уведет ее в наручниках? Неужели план, который они тщательно составляли последние полгода, провалится из-за одной-единственной пластиковой карточки?

— Доктор Мэйплкрофт!

Все разом обернулись на крик.

— Эндрю, подойди познакомься с доктором Мэйплкрофт!

Лора всегда знала, что Николас Харп ослепительно красив. Даже девушка за стойкой при его приближении резко и восторженно вдохнула.

— Доктор Мэйплкрофт, как приятно видеть вас снова! — Ник взял ее руку в свои и горячо пожал. Он ей подмигнул, что, по всей видимости, должно было придать ей уверенности, но с этого момента Лора ее потеряла окончательно. Он сказал: — Я ходил к вам в 401-ю в Беркли. Расовое и Гендерное Неравенство в Западных Экономиках. Не верится, что наконец вспомнил!

— Да, — Лору всегда приводило в замешательство умение Ника врать с такой легкостью. — Как приятно видеть вас снова, мистер…

— Харп. Николас Харп. Эндрю! — он помахал другому молодому человеку, тоже привлекательному, но не настолько, также одетому в легкие брюки и светло-голубое поло с воротником на пуговицах. Будущие флагманы индустрии — вот кем они были. Выгоревшие на солнце волосы идеально уложены. Кожа — здорового бронзового цвета. Приподнятые выглаженные воротнички. Никаких носков. В прорези на туфлях вложено по пенни[21].

Ник сказал:

— Энди, поторопись. Доктор Мэйплкрофт весь день ждать не будет.

Эндрю Квеллер явно нервничал. Лора понимала почему. По плану они должны были оставаться анонимны и действовать отдельно друг от друга. Энди глянул на девушку за стойкой и, кажется, понял, почему Ник решил рискнуть маскировкой.

— Доктор Мэйплкрофт, вы выступаете в секции моего отца в два часа, верно? «Социополитические последствия поправок Квеллера»?

— Да, все верно, — Лора изо всех сил пыталась звучать естественно. — А вы Эндрю, средний ребенок Мартина?

— Виновен. — Эндрю улыбнулся девушке. — Какие-то проблемы, мисс?

Его чувство собственного достоинства было очевидно. Девушка передала Лоре бейдж доктора Александры Мэйплкрофт, и, таким образом, она была признана.

— Спасибо, — сказал девушке Ник, и она засияла, польщенная его вниманием.

— Да, спасибо. — Руки Лоры уже не тряслись, когда она прикрепляла бейдж на лацкан своего темно-синего пиджака.

— Мадам, — полици откланялся.

Лора нашла свою трость. Ей хотелось поскорее уйти из-за стойки.

— Не так быстро, доктор Мэйплкрофт, — Ник, всегда играющий свою роль до конца, потер руки. — Не выпьете с нами?

— Сейчас слишком рано, — сказала Лора, хотя сейчас ей бы не помешало успокоить нервы. — Я даже не уверена, который час.

— Без малого час, — подсказал Эндрю. Он вытер свой и так уже красный нос носовым платком. — Извините, простудился во время полета.

Лора попыталась скрыть грусть в своей улыбке. Всю дорогу ей хотелось взять его под крылышко.

— Вам стоит поесть супа.

— Стоит. — Он сунул платок обратно в карман. — Тогда встретимся через час? Ваша секция будет проходить в зале Руфосс. Отцу сказали прийти туда за десять минут до начала.

— Вы, возможно, хотите освежиться перед этим, — Ник кивнул в сторону дамских комнат. Он так и сиял, радуясь своей хитрости. — Я удивлен, что они вообще озаботились тем, чтобы их открыть, доктор Мэйплкрофт. Все жены ушли на шопинг-экскурсию в Сторо. Кажется, вы единственная женщина, выступающая на этой конференции.

— Ник, — утихомирил его Эндрю. — Грань между умом и глупостью очень тонка!

— Ой, папаша. Когда ты начинаешь цитировать «Spinal Tap»[22], значит, пора заканчивать. — Ник еще раз подмигнул Лоре, прежде чем Эндрю его увел. Старики в костюмах расступились, пропуская молодых людей, полных жизни и возможностей.

Лора сжала губы и тяжело вздохнула. Пытаясь взять себя в руки, она с наигранным интересом принялась искать что-то в сумке.

Всякий раз, оказываясь рядом с Ником и Эндрю, Лора вспоминала своего старшего сына. Когда его убили, Дэвиду Жено было шестнадцать лет. Пушок на его подбородке начал походить на бороду. Его отец уже показал ему у зеркала в ванной, сколько крема для бритья использовать и как проводить лезвием вниз по щеке и вверх по шее. Лора все еще помнила то морозное осеннее утро, их последнее утро, и как солнце касалось своими лучами тонких волосков на лице Дэвида, когда она наливала ему апельсиновый сок.

— Доктор Мэйплкрофт? — Голос прозвучал неуверенно, округленные гласные выдавали скандинавский акцент. — Доктор Алекс Мэйплкрофт?

Лора незаметно оглянулась в поисках Ника — вдруг он выручит ее снова?

— Доктор Мэйплкрофт? — скандинав уже не сомневался, что говорит с нужным ему человеком: на свете нет ничего достовернее пластикового бейджика. — Профессор Якоб Брюндстадт из Норгес Ханделсхеускуле. Мне бы очень хотелось обсудить…

— Очень рада встрече, профессор Брюндстадт. — Лора крепко пожала его руку. — Не могли бы мы поговорить после моей секции? До нее уже меньше часа, а мне надо просмотреть свои записи. Надеюсь, вы понимаете.

Он был слишком вежлив, чтобы спорить.

— Конечно.

— Жду с нетерпением. — Развернувшись, Лора стукнула тростью об пол.

Она нырнула в толпу седовласых мужчин с трубками, портфелями и скрученными листками бумаги под мышкой. На нее поглядывали — это было несомненно. Высоко подняв голову, она двинулась вперед. Лора изучила доктора Алекс Мэйплкрофт достаточно, чтобы понять, почему высокомерие этой женщины вошло в легенды. Она наблюдала с галерки заполненных аудиторий, как Мэйплкрофт распинала отстающих студентов; подслушивала, как та разносила коллег, если они недостаточно быстро вникали в суть.

Или, возможно, это было не столько высокомерие, сколько стена, которую Мэйплкрофт пришлось построить вокруг себя, чтобы защититься от злых мужских взглядов. Ник был прав, отметив, что знаменитая профессор экономики — единственная женщина, удостоенная чести выступать на конференции. Эта ситуация гарантировала только больше неодобрительных взглядов — «Почему официантка ходит не в форме? Почему не вытряхивает пепельницы?»

Лора не знала, что ей делать. Она шла прямиком в пустоту — в голую стену с рекламой специальных полетов «Мунлайт» от «Истерн Эйрлайнс». На нее так пристально смотрели, что она просто не могла пойти назад, поэтому резко развернулась направо.

Стеклянные двери бара, слава богу, оказались не заперты.

Душный запах сигарет с нотками дорогого бурбона заполнял помещение. Посередине была деревянная танцплощадка с погашенным диско-шаром. Кабинки жались к полу. С потолка свисали затемненные зеркала. Часы Лоры были настроены на время в Торонто, но по пустому помещению она и так поняла, что для крепких напитков рановато.

После сегодняшнего дня репутация доктора Мэйплкрофт больше не будет ее беспокоить.

Лора услышала тихую игру на пианино, садясь в дальний конец бара. Она прислонила трость к стене. Ее руки не дрожали, когда она доставала пачку «Мальборо» из сумки. На стеклянной пепельнице лежала упаковка спичек. Доза никотина из вспыхнувшей сигареты успокоила звенящие нервы.

Через двойные двери вышел крупный и плотный бармен. На внушительной талии был затянут накрахмаленный фартук.

— Мадам?

— Джин-тоник, — сказала она. Ее голос стал мягче, ведь случайный набор нот превратился в знакомую мелодию; не Россини и даже — учитывая место — не Эдвард Григ, но неспешный и характерный мотив.

Лора улыбнулась, выпустив облачко дыма.

Она узнала песню — раньше ее крутили по радио. А-ха, норвежская группа с забавным мультяшным клипом. «Тэйк он ми», или «Тэйк ми он», или какая-то другая комбинация этих слов, повторяющаяся до бесконечности под неугомонные жизнерадостные электронные клавишные.

Когда дочь Лоры была еще жива, подобного рода конфетный синти-поп не переставая орал из магнитофона или плеера Лайлы, она даже напевала его в душе. Любая поездка на машине, какой бы короткой она ни была, начиналась с того, что ее дочь настраивала радио на «Зе Куэйк»[23]. Лора не выбирала выражений, когда объясняла ей, почему эти глупые песенки действуют ей на нервы. «Битлз». «Стоунз». Джеймс Браун. Стиви Уандер. Вот это были артисты.

Лора никогда не чувствовала себя такой старой, как когда Лайла заставила ее посмотреть клип Мадонны по MTV. Единственный относительно положительный комментарий, который Лора смогла выдать, был: «Какое зрелое решение — надеть на улицу нижнее белье».

Лора достала упаковку платочков из сумки и вытерла глаза.

— Мадам, — будто извиняясь, сказал бармен, ставя перед ней стакан на бумажной салфетке.

— Могу я к вам присоединиться?

Лора была в шоке, когда обнаружила у своего локтя Джейн Квеллер. Сестра Эндрю была ей совершенно незнакома, и так это и должно было остаться. Не выдать лицом, что Лора ее узнала, оказалось непросто. Она видела девушку только на фотографиях или издалека, и вблизи та выглядела гораздо младше своих двадцати трех лет. Ее голос же был гораздо глубже, чем Лора себе представляла.

Джейн сказала:

— Извините, что побеспокоила. — Она видела слезы Лоры. — Я просто сидела тут и думала, не слишком ли рано пить в одиночестве.

Лора быстро пришла в себя.

— Полагаю, рановато. Не присоединитесь ко мне?

Джейн задумалась.

— Вы уверены?

— Я настаиваю.

Джейн села, жестом попросив бармена принести ей то же самое.

— Я Джейн Квеллер. Кажется, я видела, как вы говорили с моим братом Эндрю.

— Алекс Мэйплкрофт, — в первый раз за все это время Лора жалела, что врала. — Я выступаю в секции вашего отца, — она глянула на часы, — через сорок пять минут.

Джейн искусно удалось скрыть свою реакцию на это сообщение. Ее глаза, как это зачастую происходило, метнулись куда-то к пробору Лоры.

— Вашей фотографии не было в каталоге конференции.

— Я не большой любитель фотографий. — Лора слышала, как Алекс Мэйплкрофт произнесла ту же фразу на лекции в Сан-Франциско. Учитывая сокращение имени, доктор, по всей видимости, считала, что ее работу будут воспринимать серьезно, только если она скроет свою принадлежность к женскому полу.

Джейн спросила:

— Моему отцу доводилось лично встречаться с вами?

Постановка вопроса показалась Лоре странной: Джейн интересовало не то, встречалась ли она с Мартином Квеллером, а то, встречался ли Мартин Квеллер с ней.

— Нет, я такого не припоминаю.

— Значит, мне должно понравиться хоть на одной из секций старика. — Джейн взяла свой стакан сразу после того, как бармен поставил его на стол. — Я уверена, вы осведомлены о его репутации.

— Да. — Лора подняла свой стакан в ответ. — Какие-то советы?

В ответ Джейн только поморщила нос.

— Не слушайте первые пять слов, которые он вам скажет, потому что от каждого из них почувствуете себя только хуже.

— Это общее правило?

— Оно вырезано на фамильном гербе.

— До или после «Arbeit macht frei»?[24]

Джейн поперхнулась от смеха, разбрызгивая джин-тоник по стойке. Она тут же вытерла капли салфеткой. Ее длинные изящные пальцы, казалось, совсем не подходили для этой задачи.

— Можно стрельнуть?

Она спрашивала про сигареты. Лора протянула пачку, но предупредила:

— Они убьют вас.

— Да, так доктор Куп нам и говорит. — Джейн зажала сигарету в губах. Она начала открывать коробок спичек и рассыпала их по стойке. — Господи. Прошу прощения, — собирая спички, Джейн выглядела, как пристыженный ребенок. — Горе Косорукое.

Она будто привыкла произносить эту фразу. Лора не сомневалась: Мартин Квеллер всегда находил уникальные и меткие определения, чтобы напоминать своим детям, что они никогда не будут идеальны.

— Мадам? — бармен поджег спичку.

— Спасибо, — Джейн не прикрыла его ладонь своими, просто наклонилась. Она глубоко вдохнула, зажмурилась от удовольствия, как кошка на солнце. Заметив, что Лора наблюдает за ней, рассмеялась, выпуская клубы дыма. — Извините, я три месяца была в Европе. Приятно покурить американскую сигарету.

— Я думала, всем молодым экспатам нравится курить «Галуаз» и спорить о Камю и трагизме человеческого бытия.

— Если бы. — Джейн снова закашлялась.

В Лоре пробудился материнский инстинкт по отношению к этой девочке. Захотелось вырвать сигарету из ее рук, но она понимала, что в этом не будет смысла. В свои двадцать три Лора отчаянно ждала, чтобы годы прошли побыстрее и она могла смело вступить во взрослую жизнь, самоутвердиться, стать кем-то. Она еще не испытывала желания сорвать с себя налипшие, как кусок мокрого муслина на лицо, годы, еще не знала, что спина может однажды заболеть, когда она будет подниматься по лестнице, что живот обвиснет после родов, что из-за раковой опухоли у нее появится горб.

— Не соглашайтесь с ним, — Джейн держала сигарету между большим и указательным пальцами, как и ее брат. — Вот вам мой совет по поводу отца. Он терпеть не может, когда ему противоречат.

— Я выстроила свою репутацию на спорах с ним.

— Надеюсь, вы готовы к битве. — Она жестом указала на двери бара, за которыми гудела конференция. — Кто там был в логове львов — Иона или Даниил?

— Иона был во чреве кита, в логове львов был Даниил.

— Да, точно. Господь послал ангела, чтобы закрыть львам пасти.

— Неужели ваш отец настолько плох? — Лора слишком поздно поняла бессмысленность своего вопроса: Квеллеры-младшие, все трое, нашли свои способы жить в тени отца.

Джейн сказала:

— Я уверена, что вы сумеете постоять за себя перед лицом Могучего Мартина. Вас сюда не просто так пригласили. Просто помните, что, если он во что-то вцепился, он это уже не отпустит. Все или ничего — так устроены Квеллеры.

Она, похоже, не ждала ответа. Ее глаза то и дело посматривали в зеркало за баром, в котором она разглядывала пустую комнату. Это снова был осьминог из лобби, пытающийся найти что-то, — что угодно, что заполнит ее изнутри.

Лора спросила:

— Вы младшая из Квеллеров?

— Да, потом Эндрю, а потом наш старший брат, Джаспер. Покинул славные Военно-воздушные силы, чтобы присоединиться к семейному бизнесу.

— Экономические консультации?

— О господи, нет. Деловая сторона вопроса. Мы все ужасно им гордимся.

Лора проигнорировала ее сарказм. Ей были хорошо известны все подробности взлета Джаспера Квеллера.

— Это вы только что играли на пианино?

Джейн закатила глаза, как будто ей было неловко.

— Григ мне кажется слишком афористичным.

— Я однажды видела, как вы играли. — Оторопев от сказанной правды, Лора моментально вспомнила: Горе Квеллер сидит за фортепиано, публика восхищенно наблюдает, как ее руки парят над клавишами. Невозможно было соотнести эту невероятно уверенную в себе исполнительницу с нервной молодой девчонкой со сгрызенными ногтями и беспокойно стреляющими в сторону зеркала глазами.

Лора спросила:

— Вы больше не Горе Косорукое?

Она снова закатила глаза.

— Проклятый крест, который я несу с самого рождения.

Лора знала от Эндрю, что Джейн ненавидела это семейное прозвище. Она чувствовала, что это неправильно — знать так много о девочке, когда та не знала о ней ничего, но таковы были правила игры.

— На мой взгляд, «Джейн» подходит вам больше.

— Надеюсь на это. — Она молча стряхнула пепел с сигареты. То, что Лора видела ее выступление, очевидно ее напрягло. Если бы Джейн изобразили на картине, то от ее тела исходили бы волны тревоги. Наконец она спросила: — А где вы меня видели?

— В Голливуд-боул.

— В прошлом году?

— В восемьдесят четвертом. — Лора попыталась скрыть тоску в своем голосе. На этот концерт ее в последний момент пригласил муж. Они поужинали в их любимом итальянском ресторане, где Лора выпила слишком много кьянти. Она помнила, как опиралась на мужа, когда они шли по парковке. Его твердую руку на своей талии. Запах его одеколона.

— Это был один из концертов «Джаз в Боул» перед Олимпиадой, — сказала Джейн. — Я выступала вместе с оркестром Ричи Риди. Это был трибьют Гарри Джеймсу, и… — она нахмурилась, припоминая: — Кажется, я сбилась во время «Ту О’Клок Джамп». Слава богу, трубачи вступили раньше.

Лора не заметила никаких огрехов, только то, что весь зал встал в конце выступления.

— Вы помните ваши выступления только по допущенным ошибкам?

Она только покачала головой, но за этим скрывалась целая история. Джейн Квеллер была пианисткой мирового класса. Она посвятила музыке свою юность. Ушла из классики в джаз, а из джаза в студийную работу, и за это время успела выступить в самых знаменитых концертных залах и на самых престижных площадках.

А потом она ушла.

— Я читала вашу статью про штрафное налогообложение. — Джейн подбородком дала бармену знак принести ей еще один коктейль. — Если вдруг вам интересно, отец требует от нас быть в курсе его профессиональной жизни. Даже на расстоянии десяти тысяч километров.

— Очень назидательно.

— Скорее пугающе, чем назидательно. Он тайком подкладывает свои записки в письма моей матери, чтобы сэкономить на почте. «Дорогая дочь, мы будем присутствовать на обеде с Фланниганами на этой неделе, так что, пожалуйста, будь готова отвечать на вопросы, касающиеся прилагаемой мной статьи по поводу макроэкономических показателей в Никарагуа». — Джейн наблюдала, как из бутылки льется джин. Бармен наливал ей щедрее, чем Лоре, но молодым и красивым девушкам всегда достается больше.

Джейн продолжила:

— Ваши слова об экономической политике как оружии против меньшинств заставили меня действительно по-другому взглянуть на государство. Хотя, если послушать моего отца, то ваша модель социального строительства уничтожит мир.

— Только для таких людей, как он.

— Осторожно, — это предупреждение было уже серьезным. — Моему отцу не нравится, когда ему противоречат. Особенно женщины. — Она встретилась с Лорой глазами. — Особенно женщины, которые выглядят, как вы.

Лора вспомнила, что много лет назад ей говорила ее мать.

— Мужчина никогда не должен чувствовать себя некомфортно среди женщин. Женщина должна чувствовать себя некомфортно среди мужчин всегда.

Джейн усмехнулась, туша сигарету в пепельнице.

Лора потянулась за вторым джин-тоником, хотя первый ее желудок принял не очень хорошо. Ей просто было нужно, чтобы руки перестали трястись, а сердце не дробило, как лапки перепуганного кролика.

У нее оставалось только полчаса на подготовку.

Даже при самых благоприятных обстоятельствах Лора никогда не была хорошим оратором. По природе она была наблюдателем, предпочитала смешиваться с толпой. Из-за Якокки в качестве основного докладчика секция Квеллера обещала быть самой посещаемой на конференции. Входные билеты закончились в первый же день после объявления участников. Помимо них там еще выступали двое мужчин — немецкий аналитик из корпорации РАНД и бельгийский исполнительный директор «Роял Датч Шелл», но внимание восьми сотен зрителей будет сосредоточено на двух американцах.

Даже Лора должна была признать, что биография Квеллера привлекала толпы: бывший президент «Квеллер Хелскеар», почетный профессор Школы экономики Квеллера в Лонг-Бич, бывший советник губернатора Калифорнии, действующий член Совета Президента по экономическому развитию, первый кандидат на замену Джеймса Бейкера на должности министра финансов и, что самое важное, идейный вдохновитель поправок Квеллера.

Именно поправки привели их всех сюда. После того как Алекс Мэйплкрофт сумела отличиться в Гарварде, а потом в Стэнфорде и Беркли, она предпочитала существовать в тихом академическим мирке, но в своих публикациях делала в общем то, чего не посмел ни один мужчина: настойчиво ставила вопрос о моральности не только поправок Квеллера, но и самого Мартина.

Учитывая его положение в экономическом и финансовом сообществе, это было почти то же самое, что прибить девяносто пять тезисов[25] к дверям церкви.

Лора с гордостью относила себя к адептам Мэйплкрофт.

Основная идея поправок Квеллера заключалась в том, что экономическая экспансия исторически подкреплялась нежелательным меньшинством или иммигрантским рабочим классом, которые контролировались нативистскими[26] поправками.

Прогресс большинства руками другого.

Ирландские иммигранты, возводящие нью-йоркские мосты и небоскребы. Китайские строители, создающие трансконтинентальную железную дорогу. Итальянские рабочие, подпитывающие текстильную промышленность. И тут же — так называемые нативистские поправки: Законы о земельных правах иностранцев. Ирландцам запрещено, Черным запрещено, Собакам запрещено. Чрезвычайный закон о квотах. Закон о грамотности. Дред Скотт против Сэндфорда. Акт об исключении китайцев. Джим Кроу. Плесси против Фергюсона. Программа Брасеро. Подушный налог. Операция Ветбэк[27].

В основе теории Мартина Квеллера лежало глубокое и подробное исследование огромного количества материала. Можно даже сказать, что это скорее была совокупность фактов, нежели теория. Но проблема — по крайней мере по мнению Алекс Мэйплкрофт — состояла в том, что поправки использовались не как академическое описание некоторого исторического феномена, а как оправдание дальнейшего подобного развития монетарной и социальной политики. Что-то в духе «история всегда повторяется», только без обычного иронического подтекста.

Поправками Квеллера можно было назвать и такие инициативы последних лет, как сокращение финансирования фондов борьбы со СПИДом для уменьшения количества гомосексуалов, ужесточение приговоров афроамериканским крэковым наркоманам, возвращение к более суровым приговорам при повторном рассмотрении дела, обязательные пожизненные сроки за повторные преступления, коммерческая приватизация тюрем и психиатрических учреждений.

В своей большой статье в «Лос-Анджелес таймс» Алекс Мэйплкрофт охарактеризовала мышление, стоящее за поправками Квеллера, такой взрывоопасной фразой: «Хочется спросить, точно ли Герман Геринг проглотил капсулу с цианистым калием?»

— Доктор? — Джейн отвлекла Лору от размышлений. — Вы не против?

Она хотела еще одну сигарету. Лора вытрясла из пачки две.

На этот раз бармен предложил огонь им обеим.

Лора задержала дым во рту. Она наблюдала за тем, как Джейн смотрит в зеркало.

— Почему вы перестали выступать?

Джейн ответила не сразу. Ей, наверное, постоянно задавали этот вопрос. Возможно, она собиралась дать Лоре заготовленный ответ, но что-то изменилось в выражении ее лица, когда она повернулась на стуле.

— Вы знаете, сколько сейчас известных женщин-пианисток?

Лора не разбиралась в музыке — это было хобби ее мужа, — но что-то в ее памяти зашевелилось.

— Есть бразильянка, Мария Арруда, или?..

— Марта Аргерич, из Аргентины, но уже неплохо. — Джейн невесело улыбнулась. — Еще?

Лора пожала плечами. Технически, она не назвала ни одной.

Джейн сказала:

— Я как-то стояла за кулисами в Карнеги и поняла, что я тут единственная женщина. Такое случалось и раньше, много раз, но тогда я впервые действительно обратила на это внимание. Как и на то, что люди на меня смотрят. — Она стряхнула пепел. — А потом мой учитель меня бросил. — Слезы внезапно появились в уголках ее глаз: боль потери до сих пор была свежа. — Я занималась с Печниковым с восьми лет, но, по его словам, лучше я стать уже не могла.

Лора не сдержалась и спросила:

— А вы не можете найти другого учителя?

— Меня никто не возьмет. — Она пыхнула сигаретой. — Печников был лучшим, я пошла ко второму лучшему. Потом к третьему. К тому моменту, когда я спустилась до уровня директоров оркестров старшей школы, я поняла, что они используют одни и те же ключевые слова. — Она встретила взгляд Лоры с выражением человека, который знает, о чем говорит. — Они говорили: «У меня нет времени, чтобы брать еще одного ученика», но имели в виду: «Я не хочу тратить свои талант и силы на глупую девчонку, которая все бросит, как только влюбится».

— О, — сказала Лора, потому что это было единственное, что она могла сказать.

— В каком-то смысле так даже проще, наверное. Я посвящала занятиям три или четыре часа в день всю мою жизнь. Классика требует такой точности! Ты должен играть каждую ноту, как написано. Твои движения значат даже больше, чем прикосновения. В джазе же ты можешь внести в произведение мелодическую экспрессию. А рок… вы знаете «Дорз»?

Лоре пришлось поднапрячься, чтобы перестроиться.

— Джим Моррисон?

Джейн застучала пальцами по барной стойке. Сначала Лора слышала только судорожное постукивание, но потом, к своему удивлению…

— «Лав ми ту таймс»! — Лора посмеялась этому хитрому трюку.

Джейн начала говорить:

— Манзарек играет одновременно партию клавишных и басовую партию. Поразительно, как ему это удается — будто каждая рука играет по отдельности. Практически расщепление личности, но люди не обращают внимания на технические аспекты, им просто нравится звук. — Она продолжала отстукивать песню, пока говорила. — Если я не могу играть музыку, которую люди ценят, я буду играть музыку, которую люди любят.

— Ну и хорошо. — Лора позволила еще нескольким тактам прозвучать в тишине, а потом спросила: — Вы говорили, что были в Европе последние три месяца?

— Берлин, — руки Джейн наконец улеглись. — Я работала как сессионный пианист на «Ханса Тонстудио».

Лора покачала головой. Она никогда не слышала об этом месте.

— Это звукозаписывающая студия рядом со Стеной. Там есть такое пространство, Майстерзал, в котором акустика просто прекрасна для всех видов музыки — классической, камерной, поп, рок. Там записывался Боуи. Игги Поп. «Депеш Мод».

— Значит, вы познакомились с кое-какими известными людьми?

— О нет. Моя работа заканчивалась, когда они только появлялись. В этом вся прелесть: только я и мое исполнение в полной изоляции. Никто не знает, кто сидит за инструментом. Никого не волнует, мужчина ты, женщина или французский пудель. Они просто хотят, чтобы ты чувствовал музыку, и вот в этом я хороша — чувствовать, куда меня ведут ноты. — Страсть, с которой она говорила, подчеркивала ее естественную красоту. — Если любишь музыку — действительно искренне любишь, — тогда играешь для себя.

Лора почувствовала, что кивает. Музыка не была ей близка, но она понимала, как чистая любовь к чему-то может не только придать сил, но и заставить двигаться вперед.

И все же она сказала:

— От многого приходится отказаться.

— Правда? — Джейн, казалось, искренне не понимала. — Как я могу отказаться от чего-то, что мне на самом деле никогда не принадлежало просто из-за того, что у меня между ног? — Она ожесточенно рассмеялась. — Или чего нет у меня между ног, или что может оттуда в какой-то момент появиться?

— Мужчины всегда могут себя переизобрести, — отметила Лора. — Женщина же, если стала матерью, навсегда ей останется.

— Не очень-то похоже на радикальный феминизм, доктор Мэйплкрофт.

— Да, но вы понимаете, о чем я, потому что вы, как и я, хамелеон. Если вы не можете играть музыку, которую люди ценят, вы будете играть музыку, которую они любят. — Лора надеялась, что однажды это изменится. Хотя так она каждое утро надеялась и на то, что услышит ужасную музыку Лайлы по радио, увидит, как Питер бегает по гостиной в поисках ботинок, и найдет Дэвида, разговаривающего по телефону вполголоса, потому что он хочет скрыть от мамы свою девушку.

— Вам пора идти, — Джейн указала на часы. Было уже почти сорок пять минут.

Лоре хотелось разговаривать и дальше, но выбора не было. Она полезла в сумочку за кошельком.

— Я оплачу, — предложила Джейн.

— Я не могу…

— Тогда я скажу, что это за счет семьи Квеллер.

— Ладно, — согласилась Лора. Она соскользнула со стула и зажмурилась от боли, снова перенеся вес на ногу. Трость была на месте, и она вцепилась рукой в серебряный набалдашник. Лора посмотрела на Джейн и задумалась: может, это последний человек, с кем она могла поговорить нормально? Если так, она не жалела.

Она сказала девушке:

— Было приятно с вами пообщаться.

— С вами тоже, — учтиво ответила Джейн. — Я буду в первом ряду, если захотите увидеть знакомое лицо.

Лоре стало невыносимо грустно от этой новости. Это не было у нее в привычке, но она протянула руку и положила свою ладонь на ладонь Джейн. Кожа у девушки была совсем холодная. Лора уже и не помнила, когда в последний раз дотрагивалась до другого человека, чтобы проявить симпатию и заботу.

Она скороговоркой выпалила:

— Ты великолепна.

— Господи. — Джейн покраснела.

— И не потому, что ты талантливая или красивая, хотя это, безусловно, так. А потому, что ты абсолютно неповторима. — Лора произносила те слова, которые хотела бы успеть сказать своей дочери. — В тебе все потрясающе.

Щеки Джейн все багровели, пока она пыталась найти уместный ответ.

— Нет, — Лора не могла позволить ее сарказму разрушить этот момент. — Ты найдешь свой путь, Джейн, и это будет правильный путь, несмотря ни на что, потому что эту дорогу ты наметишь себе сама. — Она сжала руку девушки в последний раз. — Вот тебе мое напутствие.

Лора чувствовала, как Джейн провожает ее взглядом, пока медленно шла к выходу. Она засиделась в баре. У нее затекли ноги. Пуля, застрявшая в спине, была словно живое, дышащее существо. Она проклинала этот кусочек металла, не больше ногтя на ее мизинце, который засел в такой опасной близости от ее позвоночника.

В этот раз — в последний раз — она хотела двигаться быстрее, на мгновение вернуть былую стремительность и ловкость и справиться с задачей до того, как Джейн найдет свое место в первом ряду.

Лобби опустело, но дым от сигарет и трубок важных людей все еще висел в воздухе. Лора толкнула дверь в дамскую комнату.

Пусто — как Ник и предсказывал.

Она прошла к последней кабинке. Открыла и закрыла дверь. Стала сражаться с замком — защелка никак не входила в паз. Она дернула ее два раза, звеня металлом о металл, и наконец смогла закрыть замок.

На Лору накатила внезапная тошнота. Она уперлась руками в стены. Несколько секунд отдышалась. Не стоило выпивать два стакана вдогонку к джетлагу, но сегодня подобные необдуманные решения были простительны.

Старомодный бачок висел высоко на стене. Она поднялась на цыпочки и запустила за него руку. Ее сердце билось как сумасшедшее, пока она вслепую шарила у стены. Сначала она почувствовала клейкую ленту. Паника лишь немного утихла, когда она нащупала сверху бумажный пакет.

Открылась дверь.

— Хей-хей? — произнес мужчина.

Лора застыла, ее сердце замерло.

— Ау? — мужчина тащил по полу что-то тяжелое. — Уборщик. Ау?

— Одну минуту, — дрогнувшим голосом отозвалась Лора.

— Уборщик, — повторил он.

— Ней, — сказала она более резко. — Занято.

Он раздосадованно вздохнул.

Она ждала.

Еще один вздох.

Еще пара секунд.

Наконец, он потащил то, что принес, обратно. Он хлопнул дверью настолько сильно, что хлипкий замок кабинки соскочил и она со скрипом открылась.

Лора почувствовала, как металлические детали задвижки касаются ее поясницы.

Неожиданно к ее горлу подступил смех. Она просто представила себе, как сейчас выглядит: задранная юбка, ноги на унитазе, руки тянутся к сливному бачку.

Не хватало только звука проезжающего поезда и Майкла Корлеоне[28].

Лора вытащила бумажный пакет. Положила его в сумочку. Пошла к раковине. Поправила перед зеркалом волосы и помаду. Всмотрелась в отражение в зеркале, пока ополаскивала трясущиеся руки.

Тени для век были слишком яркие. Обычно она не носила макияж, убирала волосы с лица, надевала джинсы, старые рубашки своего мужа и кеды сына, которые он оставлял валяться на полу.

Обычно у нее на шее болталась камера, и она бегала как оголтелая, устраивая и отрабатывая сессии, планируя мероприятия, репетиции, и занятия, и обеды, и находила время на готовку, на чтение, на любовь.

Но обычное перестало быть обычным.

Лора вытерла руки бумажным полотенцем. Подкрасила губы. Оскалила перед зеркалом свои белые зубы.

Уборщик ждал снаружи. Он курил, облокотившись на огромный мусорный бак с торчащими из него моющими средствами.

Лора с трудом сдержалась, чтобы не извиниться. Она проверила бумажный пакет у себя в сумке и застегнула молнию. Тошнота вернулась, но ее удалось подавить, только нервный ком в желудке по-прежнему раздражал. Ее сердце метрономом отбивало ритм в горле, а кровь пульсировала в венах. Зрение, казалось, стало острым, как наконечник стрелы.

— Доктор Мэйплкрофт? — Эффектная молодая женщина в платье с цветами внезапно появилась рядом. — Пожалуйста, следуйте за мной. Ваша секция скоро начнется.

Лора пыталась поспеть за девушкой, которая стремительно и немного нервно шагала вперед. В середине коридора она поняла, что задыхается, и замедлилась, все тяжелее опираясь на трость. Ей нужно было сохранять спокойствие. То, что ей предстояло сделать, не терпело спешки.

— Мадам, — почти с мольбой сказала девушка, жестом прося Лору поторопиться.

— Они не начнут без меня, — сказала Лора, хотя и не была уверена, что человек с репутацией Мартина Квеллера будет ждать. Она нашла пачку салфеток у себя в сумке и вытерла пот со лба.

Дверь распахнулась.

— Девушка, — Мартин Квеллер щелкнул пальцами, как будто подзывал собаку. — Где Мэйплкрофт? — Он глянул на Лору. — Кофе, два сахара.

Девушка робко начала:

— Доктор…

— Кофе, — повторил с явным раздражением Квеллер. — Вы глухая?

— Я доктор Мэйплкрофт.

Он изумленно на нее поглядел. Подумал. Посмотрел еще раз.

— Алекс Мэйплкрофт?

— Александра, — она протянула ему руку. — Рада возможности встретиться с вами лично.

За его спиной толпились коллеги, Мартин не мог не пожать ей руку. Его глаза, как и у многих прежде, метнулись к ее волосам. Вот что ее выдавало. Кожа у Лоры была почти такой же бледной, как у ее матери, но характерные кучерявые волосы она унаследовала от отца.

Мартин сказал:

— Теперь я вас понимаю. Вы позволили личному опыту сгустить черные краски в вашем исследовании.

Лора опустила взгляд на ослепительно-белую руку, которую держала в своей.

— Как вы интересно выбираете слова, Мартин.

— Доктор Квеллер, — одернул он.

— Да, я слышала о вас, когда была в Гарварде. — Лора повернулась к мужчине, стоявшему справа от Мартина; немец, судя по насыщенно-серому костюму и узкому темно-синему галстуку. — Доктор Рихтер?

— Фридрих, пожалуйста. Весьма рад. — Мужчина не скрывал улыбки. Он уступил место другому мужчине, уже седому, но одетому в модный бирюзовый пиджак. — Позвольте вам представить нашего коллегу по секции доктора Маэса.

— Очень приятно с вами познакомиться. — Лора пожала руку бельгийцу, распаляя очевидное презрение Квеллера. Она повернулась к девушке: — Мы готовы начинать?

— Конечно, мадам. — Та проводила их ко входу на сцену.

Вступительная часть уже началась. За кулисами приглушили свет. Девушка фонариком подсветила им дорогу. Лора слышала гул мужских голосов из зала. Другой мужчина, ведущий, говорил в микрофон — по-французски и слишком бегло, Лора его понять не могла. Она вздохнула с облегчением, когда он перешел на английский.

— Ну что, хватит с вас моей болтовни? Давайте без дальнейших проволочек встретим наших четырех выступающих!

От аплодисментов под ногами Лоры затрясся пол. У нее перехватило дух. Восемьсот человек. Включилось основное освещение. Через занавес она увидела правую часть зала. Зрители, в основном мужчины, стояли и активно хлопали в ожидании начала представления.

— Доктор? — прошептал Фридрих Рихтер.

Ее коллеги по секции ждали, что Лора выйдет первой. Даже Мартину Квеллеру хватило такта, чтобы уступить ей. Она ждала именно этого момента. Ради него она вытащила себя из больничной койки, закончила мучительный курс терапии и усадила себя в те четыре самолета, которые доставили ее сюда.

И все же Лора застыла на месте, на секунду растерявшись и не понимая, что от нее требуется.

— Ради всего святого! — Мартин быстро потерял терпение и уверенно вышел на сцену.

Толпа взревела при его появлении. Они топали ногами. Махали руками. Потрясали кулаками.

Фридрих и Маэс разыграли миниатюру в стиле Лорела и Харди[29], решая, кому достанется честь пропустить Лору вперед.

Она должна была идти. Она должна была сделать это.

Сейчас.

Воздух удушающе сжался, когда она вышла на сцену. Несмотря на приветственный гул и шум аплодисментов, Лора все равно слышала тяжелый стук своей трости по деревянному полу. Ее плечи сжались, голова опустилась. Она почувствовала непреодолимое желание показаться меньше.

Лора посмотрела наверх.

Еще больше ярких огней. Причудливые кольца дыма на перекрытиях.

Она повернулась к залу — не чтобы увидеть зрителей, а чтобы найти Джейн. Та сидела в первом ряду, как и обещала. Эндрю сидел слева, Ник справа, но именно на Джейн было сосредоточено все внимание Лоры. Они обменялись незаметными улыбками, прежде чем Лора отвернулась.

Раньше начнешь — раньше закончишь.

Микрофоны, подобно винтовкам нацеленные на говорящего, располагались напротив четырех стульев, разделенных маленькими столиками. С Лорой распределение мест не обсуждалось, так что она выбрала первый стул. На ее верхней губе выступили капли пота. Лучи света били, словно лазеры. Она слишком поздно поняла, что эту часть ей стоило отрепетировать. У стула был типичный скандинавский дизайн: красивый на вид, он был слишком низким и почти не имел опоры для спины. К тому же он крутился.

— Доктор? — Маэс придержал для нее спинку соседнего от себя стула. Значит, Лора должна была сесть посередине. Она опустилась в низкое кресло, мышцы в спине и ногах свело от боли.

— Да? — Маэс предложил положить ее трость на пол.

— Да, — Лора вцепилась в сумку у себя на коленях. — Спасибо.

Маэс сел слева от нее. Фридрих прошел в дальний конец, стул рядом с Лорой остался пустым.

Она перевела взгляд с направленного на нее микрофона на зрителей. Аплодисменты затихали. Люди потихоньку рассаживались.

Но Мартин Квеллер еще не хотел, чтобы они успокаивались. Он стоял с поднятыми вверх руками, приветствуя публику. Если вспомнить фразу Мэйплкрофт о Геринге, выглядело это странно. Как и его последний легкий поклон перед тем, как наконец занять свое место в центре.

Теперь зрители окончательно успокоились. Затихли последние неловкие хлопки. Свет в зале погасили. Включились софиты над сценой.

Лора моргнула, на секунду ослепленная ими. Она ждала неизбежного — когда Мартин Квеллер подстроит микрофон под себя и начнет говорить.

Он сказал:

— От имени моих коллег я благодарю вас за присутствие. Искренне надеюсь, что наша беседа будет оживленной и цивилизованной и, что самое главное, не обманет ваших ожиданий. — Он посмотрел налево, затем направо, пока доставал из нагрудного кармана карточки с темами.

— Давайте начнем с того, что товарищ Генеральный секретарь Горбачев обозвал «эпохой застоя».

Из зала послышался смех.

— Доктор Маэс, что вы думаете об этом? — Надо сказать, Мартин Квеллер умел управлять ситуацией. Он явно устраивал шоу, издалека подбираясь к острым темам, которые планировалось обсуждать. В молодости его часто считали привлекательным в том смысле, в каком деньги внезапно делают интересным скучного человека. Годы ему шли. Ему было шестьдесят три, но темные волосы только слегка тронула седина. Орлиный нос выдавался не так сильно, как на фото, которые скорее должны были вызывать уважение, а не симпатию и восхищение. Впрочем, черты личности часто принимают за характер.

— Что насчет Черненко, господин Рихтер? — даже и без микрофона гремел голос Мартина. — Вероятно ли, что мы увидим полную реализацию относительно скромных реформ Андропова?

— Ну, — начал Фридрих, — как, вероятно, сказали бы нам русские: «Когда деньги говорят, тогда правда молчит».

По залу снова прокатился легкий смех.

Лора заерзала на стуле, пытаясь утихомирить боль в ноге. Ее седалищный нерв натянулся и дрожал, как струна на арфе. Вместо того чтобы слушать строгий академический ответ Фридриха, она сосредоточилась на одном из углов зрительного зала. Там на металлическом шесте было расположено несколько осветительных приборов. Рядом на приподнятой платформе стоял человек с камерой «Бета Муви» на плече. Он медленно двигал кольца объектива. Яркое освещение, вероятно, сбило автофокус.

Лора посмотрела на свои руки. На большом и двух других ее пальцах до сих пор оставались мозоли от долгих лет ручной настройки «Хассельблада».

За месяц до смерти Лайла сказала Лоре, что хочет учиться фотографии, но только не у нее. Лору это уязвило. В конце концов, она была профессиональным фотографом. Но потом подруга напомнила Лоре, что девочки-подростки предпочитают ничему не учиться у своих матерей до тех пор, пока у них самих не появляются дети. Так что Лора решила дождаться своего времени.

А потом время вышло.

Все из-за Мартина Квеллера.

— …непосредственное соприкосновение социальной политики и экономики, — вещал тем временем Мартин. — Что же, доктор Мэйплкрофт, хотя для вас и неприемлемо то, что вы называете «атавистическим тоном» поправок Квеллера, я всего лишь пытался дать название статистически часто возникающему феномену.

Лора заметила по вздымающейся груди, что он набирает воздух для продолжения, и решила резко ответить:

— Мне интересно, доктор Квеллер, понимаете ли вы, что у вашей политики могут быть последствия в реальном мире?

— Это не политика, милая. Это теория о том, что вы сами описали как «племенную мораль».

— Но, доктор…

— Если мои выводы кажутся вам хладнокровными, то должен предупредить вас, что статистика вообще особа холодная. — По-видимому, ему очень нравился этот оборот. Он часто появлялся в его статьях и эссе. — Эмоциональный или истерический подход к интерпретации данных открывает огромный простор для разного рода нелепостей. Вы можете с тем же успехом спросить уборщика, как извержение вулкана Беренберг повлияет на погодные паттерны на Гуаме.

Он просто невероятно гордился своей формулировкой. Больше всего Лоре хотелось стать тем человеком, который собьет эту самодовольную улыбку с его лица. Она ответила:

— Вы утверждаете, что ваши теории — не политика, но факт в том, что ваши экономические концепции использовались, чтобы влиять на политику.

— Вы мне льстите, — сказал он таким тоном, что становилось понятно — лесть заслуженна.

— Ваша работа повлияла на Акт Лантермана — Петриса — Шорта в 67-м.

Мартин только осклабился на эту реплику и обратился к аудитории:

— Вам стоило бы пояснить для наших европейских гостей, что Билль о правах пациентов — это основополагающий законодательный акт штата Калифорния. Среди всего прочего, он поспособствовал запрету на госпитализацию граждан в психиатрические учреждения против их воли.

— А не этот ли Билль сократил финансирование государственных психиатрических больниц?

Ухмылка на его губах означала, что он понимал, к чему она ведет.

— Сокращение финансирования было временным. Следующий губернатор, Рейган, восстановил его на следующий же год.

— До прежнего уровня?

— Вы всю свою жизнь провели в аудитории, Мэйплкрофт. В реальном мире все по-другому. Изменение политического курса государства — это как изменение курса военного корабля. Предполагается большое пространство для поправок.

— Многие скорее назвали бы это ошибками, а не поправками. — Лора подняла руку, чтобы остановить его выпад. — И очередная поправка привела к тому, что в следующем году в системе уголовного правосудия оказалось в два раза больше людей с психическими заболеваниями.

— Что же…

— Переполненность калифорнийских исправительных учреждений дала почву для возникновения опасных банд, из-за чего тысячи людей были повторно заключены под стражу. В итоге тюрьмы стали настоящими очагами распространения ВИЧ-инфекции. — Лора повернулась к зрителям: — Как говорил Черчилль: «Тот, кто не учится у истории, обречен на ее повторение»[30]. Мой коллега, кажется, пытается сказать, что повторение истории — единственный способ остаться у власти.

— Пациенты! — он произнес это слово так громко, что оно эхом отразилось от дальней стены.

В повисшей тишине Лора произнесла:

— Сэр?

— Доктор, — Мартин пригладил свой галстук. Было заметно, что он изо всех сил пытается справиться с гневом. — Этот закон, о котором вы говорите, не просто так называется Билль о правах пациентов. Те, кто покидал психиатрические учреждения, были либо переведены в дома помощи, либо получали лечение на дому, чтобы впоследствии стать полезными членами общества.

— А они были способны ими стать?

— Конечно, были. Вот это проблема социалистов. Вы полагаете, что государство обязано нянчить человека от колыбели до могилы. Именно такая ложная аргументация и привела к тому, что половина Америки живет на пособие. — Он наклонился, обращаясь к зрителям: — Я верю — как верят и большинство американцев, — что каждый имеет право твердо стоять на своих ногах. Это называется Американская мечта, и она доступна для всех, кто хочет ради этого работать.

Лора показала на свою трость:

— А если человек не может твердо стоять на ногах?

— Господи, женщина! Это фигура речи. — Он снова повернулся к залу: — Дома помощи предлагают условия…

— Какие дома помощи? Которые управляются вашей компанией?

Это выбило его из колеи, но всего на мгновение.

— Активы компании хранятся в частном «слепом» трасте. Я лично никак не влияю на принятие решений.

— То есть вы не в курсе, что ваша компания получает более тридцати процентов своего годового дохода от управления домами помощи для психически больных людей? — она развела руками. — Какое замечательное совпадение, что ваше положение государственного советника по вопросам экономики позволяет вам выступать за перекачивание государственных денег в частный сектор здравоохранения, который составил значительную часть дохода вашей семьи!

Мартин вздохнул и драматично покачал головой.

— Ваша компания скоро станет публичной, верно? Вы привлекли инвесторов самого высокого уровня, чтобы наверняка поднять доходы. — Вот тут была причина того, что происходило сейчас, того, из-за чего пути назад не было. — Состояние вашей семьи существенно возрастет, если модель Квеллера распространится на оставшуюся часть Соединенных Штатов, не так ли?

Мартин снова вздохнул, снова покачал головой. Он взглянул на толпу, словно надеясь перетянуть слушателей на свою сторону.

— Я так понимаю, эта секция теперь полностью оккупирована вами, Мэйплкрофт. Теперь совершенно неважно, что я скажу. Кажется, вы все свои выводы сделали. Я плохой человек. Капитализм плохая система. Нам всем было бы гораздо лучше, если бы мы просто собирали цветы и плели венки.

Тогда Лора произнесла слова, ради которых она врала, крала и, наконец, пролетела почти шесть тысяч километров, прямо Мартину Квеллеру в лицо:

— Роберт Дэвид Жено.

И вновь это застало Мартина врасплох, но он быстро оправился и снова обратился к залу:

— Для тех из вас, кто не читает газет Северной Калифорнии, поясню. Роберт Дэвид Жено был черным строителем…

— Инженером, — прервала его Лора.

Он обернулся, явно оторопев оттого, что она его перебила.

— Жено был инженером. Он учился в Калифорнийском Технологическом. Он не был строителем, хотя был черным, если для вас это имеет значение.

Он начал грозить ей пальцем.

— Обратите внимание: именно вы постоянно пытаетесь приплести расу.

Она продолжила:

— Роберт Жено получил травму, когда посещал одну из строек в центре Сан-Франциско. — Лора обернулась к залу. Рассказывая, она пыталась унять дрожь в голосе. — Один из рабочих допустил ошибку. Так бывает. Но Жено оказался не в то время не в том месте. Стальная балка упала ему на голову, вот сюда… — она показала на свою собственную голову, и на мгновение ее пальцы будто коснулись грубого шрама на коже Роберта. — Его мозг начал отекать. Он пережил несколько инсультов во время операции по устранению отека. Доктора сомневались в его выздоровлении, но он снова смог ходить, говорить, узнавал детей и жену.

— Да, — оборвал ее Мартин. — Не стоит слишком драматизировать. У него были серьезные повреждения лобной доли. Результатом происшествия стало необратимое изменение личности. Некоторые называют это синдромом Джекила и Хайда. До травмы Жено был образцовым семьянином, но после стал проявлять жестокость.

— Любите вы выпрямлять исковерканный мир. — Лоре было противно выслушивать его сдержанные оценки и обтекаемые формулы. Она наконец позволила себе снова найти взглядом Джейн. Лора говорила с девушкой, потому что хотела, чтобы та знала правду. — До своей травмы Роберт Жено был хорошим человеком. Он сражался за свою страну во Вьетнаме. Получил образование благодаря Биллю о льготах для вернувшихся с фронта. Платил налоги. Он скопил деньги, купил дом, платил по счетам, заботился о своей семье, двумя руками тянулся к Американской мечте, и… — Лоре пришлось сделать паузу, чтобы проглотить слезы. — И когда он больше не мог твердо стоять на своих ногах и пришло время его стране позаботиться о нем… — Она повернулась к Мартину: — Такие люди, как вы, сказали «нет».

Мартин тяжело вздохнул.

— Это трагичная история, Мэйплкрофт, но кто должен выписывать чек на круглосуточную специализированную медицинскую помощь? Это три врача в смене, по крайней мере пять медсестер, медицинские инструменты, инфраструктура, страховые выплаты, секретари, уборщики, работники кафетерия, моющие средства, швабры и веники, а теперь умножьте все это на количество психически больных людей в Америке. Вы хотите отдавать восемьдесят процентов своего дохода в счет налогов, как делают в недружественной нам стране? Если да, то, пожалуйста, вы вольны уехать. Если нет, то скажите мне, откуда мы возьмем деньги?

— Мы богатейшая страна в…

— Потому что мы не разбрасываемся…

— У вас! — крикнула она. В зале повисла тишина, которая перекинулась и на сцену. Лора произнесла: — Как насчет того, чтобы мы взяли деньги у вас?

Он только фыркнул.

— Роберта Жено вышвырнули из шести домов помощи под управлением вашей комании. Каждый раз, когда он возвращался, они выдумывали новые поводы его выпроводить.

— Я не имею никакого отношения к…

— Знаете, сколько денег стоит похоронить троих детей? — Лора все еще видела перед глазами своих трех малышей в тот морозный осенний день. Дэвид, шепчущийся с какой-то девочкой по телефону. Лайла, собирающаяся в школу наверху под музыку из радио. Питер, бегающий по комнате в поисках ботинок.

Пах.

Единственный выстрел в голову сбил с ног ее младшего сына.

Пах-Пах.

Две пули разорвали грудную клетку Дэвида.

Пах-Пах.

Лайла поскользнулась на лестнице. Две пули вошли ей в макушку. Одна вышла через ступню.

Другая все еще сидела у Лоры в спине.

Она ударилась головой о каминную полку, когда падала на пол. В револьвере было шесть пуль. Роберт привез его домой в память о службе во Вьетнаме.

Последнее, что увидела Лора в тот день, — это как ее муж упер ствол револьвера себе в подбородок и нажал на курок.

Она спросила Мартина Квеллера:

— Сколько, по-вашему, стоят такие похороны? Гробы, одежда, обувь — да, вы должны надеть на них обувь, — платочки, место на кладбище, аренда катафалка, гробовщики и священник, который благословит мертвого шестнадцатилетнего мальчика, мертвую четырнадцатилетнюю девочку и мертвого пятилетнего малыша? — Она понимала, что единственная в этом зале могла ответить на этот вопрос, потому что сама выписывала чек. — Сколько стоили их жизни, Мартин? Больше ли, чем цена содержания больного человека в больнице? Или эти три ребенка были просто поправками?

Мартин, казалось, потерял дар речи.

— Ну? — Она ждала. Все ждали.

Мартин произнес:

— Он служил. Госпиталь Ветеранов…

— Был переполнен и нуждался в финансировании, — ответила она. — Роберт стоял в листе ожидания Департамента по делам ветеранов год. Он не мог пойти ни в одну психиатрическую лечебницу, потому что ни одна из них не получала государственного финансирования. Обычные больницы отказывались его брать. Он один раз уже напал на медсестру и покалечил санитара. Они знали, что он был агрессивен, но все равно поместили его в дом помощи, потому что больше его держать было негде. — Она добавила: — В дом помощи под управлением «Квеллер Хелскеар».

— Вы! — воскликнул Мартин: многоуважаемый мыслитель наконец-то ее раскрыл. — Вы не Алекс Мэйплкрофт.

— Нет, — она потянулась к своей сумке. Нашла бумажный пакет.

Упаковки с красителем.

Вот что должно было быть внутри пакета.

Тогда, в Калифорнии, они остановились на упаковках с красным красителем, плоских и тонких, размером и весом не более пейджера. Изначально взрывающийся краситель банки прятали в сейфах с бумажными деньгами, чтобы предполагаемые грабители неминуемо испачкались в попытке пересчитать награбленное.

План был унизить Мартина Квеллера перед всем миром, символично запятнав его кровью его жертв.

Лора перестала верить в символы, когда ее детей убил их отец.

Она глубоко вдохнула. Снова отыскала глазами Джейн.

Девушка плакала. Она мотала головой, одними губами шепча те слова, которые ее отец никогда не произнесет: «Простите».

Лора улыбнулась. Она надеялась, Джейн запомнила, что Лора сказала ей в баре. Она действительно была замечательная. И она действительно найдет свой путь.

Дальше все произошло быстро — наверное, потому, что Лора практически непрерывно проигрывала эту сцену у себя в голове. Конечно, кроме тех моментов, когда она возвращалась к воспоминаниям о детях: запаху ножек Дэвида, когда он был маленьким, тихому свистящему звуку, который издавал Питер, рисуя, морщинке, складывавшейся над бровью Лайлы во время ее обучения фотографии. Даже Роберт иногда посещал ее мысли. Как до происшествия он танцевал под игру Горе Квеллер на фортепьяно в Голливуд-боул. Больной, который так отчаянно хотел выздороветь. Агрессивный пациент больницы. Проблемный клиент, вышвырнутый из стольких домов помощи. Бездомный, которого постоянно арестовывали за воровство, нападения, пьянство в общественных местах, назойливое попрошайничество, нарушение общественного порядка, бродяжничество, суицидальное поведение, угрозы терроризма и нанесения телесных повреждений.

«В каком-то смысле вам повезло, — сказала Лоре ее онколог после трагедии. — Если бы пуля вошла в спину на три сантиметра ниже, рак не обнаружился бы на скане».

Лора запустила руку в бумажный пакет.

С того момента, как она достала его из-за туалетного бачка, она знала, что у нее будут не пачки с красителем, а кое-что получше.

Шестизарядный револьвер — такой же, как у ее мужа.

Сначала она выстрелила Мартину Квеллеру в голову.

Затем она уперла ствол револьвера в подбородок и застрелилась.

21 августа 2018 года

8

Энди будто впала в транс, пока ехала через Алабаму в секретном универсале «Релайант Кей» своей матери, наполненном деньгами неизвестного происхождения, в направлении, которое Лора, казалось, просто взяла с потолка. А может быть, и нет. Может быть, ее мать в точности знала, что делает, потому что у людей, как правило, не бывает тайных складов, набитых всем необходимым для начала новой жизни, если им нечего скрывать.

Поддельные документы. Револьвер со сцарапанным серийным номером. Фотографии Энди в снегу, которые она никогда в жизни не видела, где она держит за руку человека, которого совершенно не помнит.

Поляроиды.

Энди пихнула их в пляжную сумку в багажнике. Она могла бы разглядывать фотографии весь день, пытаясь понять, что произошло с запечатленной на них молодой женщиной. Ее били. Пинали ногами. Кусали — именно так выглядела рана на бедре: как будто дикое животное зубами вырвало кусок плоти.

Эта молодая женщина была ее матерью.

Кто сделал с Лорой все эти жуткие вещи? Это те же они, что послали Капюшона? Те же они, что преследовали Энди?

Энди скрывалась от них без особого успеха. Она уже доехала до Бирмингема, когда вспомнила, что не отсоединила кабели в машине мертвеца. Лора велела ей убедиться, что GPS не работает. Но разве GPS будет работать, когда отключен двигатель? Спутниковая связь по принципу работы походила на бортовой компьютер. В таком случае компьютер должен функционировать, то есть машина должна быть заведена.

Ведь так?

У системы возврата угнанных автомобилей «ЛоДжек» была собственная батарея. Энди узнала это, когда составляла отчеты по угонам в диспетчерской. Еще она узнала, что у «Форда» есть система синхронизации, но для мониторинга в реальном времени нужна регистрация, а Энди сомневалась, что парень, который потрудился убрать все освещение в своем автомобиле, пожертвует анонимностью ради функции голосовых команд для поиска ближайшего мексиканского ресторана.

Ведь так?

Что будет, если пикап найдут? Энди проигрывала в голове сценарий расследования так же, как когда сбегала из отчего дома.

Чтобы это произошло, полиция должна идентифицировать Капюшона, он же Сэмюэл Годфри Беккет. Учитывая род его занятий, он, вероятно, будет в базе, так что отпечатки пальцев — единственное, что понадобится для раскрытия его имени. Как только оно станет известно, вскроются и данные регистрации машины, и тогда ориентировка будет разослана по всем постам и появится на экране каждой патрульной машины в ближайших трех штатах.

Конечно, это если допустить, что все всегда проходит по плану. Каждую секунду передаются кучи ориентировок. Патрульные офицеры пропускают даже те, что помечены как приоритетные, ведь у них есть еще много других задач: например не попасть под шальную пулю, — а это гораздо приоритетнее чтения сообщений.

Но это не гарантировало Энди безопасность. Если копы не найдут пикап сами, то кто-нибудь — библиотекари или скорее тот ворчливый дед со своими политическими тирадами — может сообщить об оставленном автомобиле. Тогда полицейские приедут, проверят номера и коды, увидят упомянутую выше ориентировку, сообщат в Саванну. Потом криминалисты найдут обувь и рабочую рубашку Энди, а также ее ДНК по всему салону.

Живот Энди скрутило от страха.

Ее отпечаткам на сковороде еще можно найти объяснение — Энди все время готовила яичницу дома у своей матери, — но похищение пикапа убитого человека и пересечение границы штата автоматически делали Энди опасной подозреваемой. Если Палаццоло обвинит Энди в убийстве Капюшона, ей запросто могут вынести смертный приговор.

Смертный приговор.

Она глубоко вдохнула через рот, почувствовав тошноту. Руки снова затряслись. Крупные слезы потекли по щекам. Деревья за окном машины начали расплываться. Энди стоило сдаться. Ей не надо было сбегать. Она бросила свою мать в куче дерьма. Неважно, что Лора сама велела Энди уйти. Она должна была остаться. По крайней мере тогда Энди не было бы сейчас так одиноко.

Лицо снова скривилось рыданиями от мыслей о горькой правде.

— Возьми себя в руки! — крикнула. — Хватит!

Энди вцепилась в руль. Сморгнула слезы. Лора сказала ей ехать в Айдахо. Значит, надо ехать в Айдахо. Как только Энди там окажется, как только пересечет границу, она сможет плакать хоть каждый день, пока не зазвонит телефон и Лора не скажет ей, что можно возвращаться домой. Только следуя указаниям Лоры, она сможет пройти через все это.

А еще Лора сказала ей отсоединить аккумулятор «Форда».

— Черт! — пробормотала Энди, но потом, как будто в нее на секунду вселился Гордон, твердо сказала себе: — Что сделано, то сделано. — Окончательность этого утверждения как будто ослабила узел тревоги в груди. У этой истины было еще одно достоинство. От Энди не зависело, найдут «Форд» или нет и что из этого выйдет.

Был только один вопрос, о котором ей действительно стоило побеспокоиться: в какой именно момент она перешла в режим «Инкогнито» в Гугле, когда сидела за компьютером в библиотеке? Потому что, как только полиция найдет пикап, они поговорят с библиотекарями, а те сообщат, что Энди пользовалась компьютером. Она не сомневалась, что библиотекари дадут бой копам — все они были по преимуществу оголтелыми адептами Первой поправки[31]. Но получить ордер на проверку компьютера полицейские смогут примерно за час, а потом любому технарю понадобится пять секунд, чтобы получить доступ к поисковой истории Энди.

Она была уверена: режим «Инкогнито» уже был включен, когда она нашла Паулу Кунде из Остина в Техасе, но включила ли она его до или после того, как смотрела маршрут до Айдахо?

Этого Энди вспомнить не могла.

Беспокоило еще одно обстоятельство: а вдруг не копы будут задавать библиотекарям все эти вопросы? Вдруг всезнающие они, о которых говорила Лора, поручили кому-то отыскать пикап Капюшона, и это они будут говорить с библиотекарями, и они будут проверять компьютер?

Энди вытерла нос рукавом. Она поубавила скорость, потому что «Релайант» начал громыхать, словно остатки кошачьего корма на дне коробки, которая всегда будет под рукой у Энди после пятидесяти пяти.

В опасности ли чья-то жизнь из-за того, что она бросила пикап? В опасности ли она сама из-за того, что искала путь до Айдахо? Энди снова попыталась шаг за шагом пройти в мыслях через это утро. Вот она вошла в библиотеку. Налила кофе. Села за компьютер. Сначала она просмотрела страницу Белль-Айл ревью, верно? А потом перевела браузер в приватный режим?

Она чрезмерно полагалась на режим «Инкогнито» в Гугле. Вряд ли что-то настолько стандартное могло одурачить компьютерного гения. Энди, наверное, стоило очистить кэш и стереть историю, а еще удалить все куки, чему она научилась после того жуткого случая, когда Гордон случайно увидел подборку эротических сцен из «Чужестранки»[32], которую Энди смотрела на его ноутбуке.

Энди снова вытерла нос. Щеки у нее горели. Она увидела дорожный знак.

ФЛОРЕНС 5

Энди решила, что едет в правильном направлении, то есть куда-то к верхнему левому краю Алабамы. Она не стала останавливаться, чтобы купить новую карту и спланировать маршрут до Айдахо. Как только она выехала со склада, ее единственной целью было уехать как можно дальше от Карроллтона. Она надеялась на каракули из библиотеки со всеми шоссе и автострадами, но больше — на оборот карты Джорджии, где были рекламы других карт. Там была размещена маленькая фотография карты «Континентальные штаты США», доступной за 5,99 $ плюс доставка и передача. Энди выросла, рассматривая подробные карты, и поэтому только после двадцати смогла понять, как штат Нью-Йорк мог делить Ниагарский водопад с Канадой.

План заключался в следующем: после Алабамы она пересечет краешек Теннесси, краешек Арканзаса, Миссури, крошечный кусочек Канзаса, свернет в Небраске, потом Вайоминг, а потом она буквально на хрен застрелится, если не окажется к тому времени в Айдахо.

Энди наклонилась вперед, положив подбородок на руль. Позвонки в нижней части ее спины будто превратились в круглые колючие кактусы. Деревья снова начали расплываться. Она больше не плакала, она просто устала. Веки дрожали. Их словно замазали сверху штукатуркой.

Она заставила себя сесть прямо. Понажимала тугие белые кнопки на радио. Покрутила взад-вперед колесико. Попадались только песнопения, сообщения для фермеров и кантри-музыка, но только не хорошая, а та, от которой хочется вставить карандаш в ухо.

Энди открыла рот и закричала настолько громко, насколько могла.

Это помогло, но она не могла кричать до конца своей жизни.

Когда-то нужно будет поспать. Пять с половиной часов в пути из Белль-Айл и так были достаточно утомительны. К текущему моменту дорога из Карроллтона прибавила к этому еще четыре с половиной часа из-за пробок, на которые Энди, видимо, обречена вне зависимости от того, по какому пути едет. Было почти три часа дня. Не считая того пьяного полусна в своей квартире и дремы на парковке «Уолмарта», она по большому счету не спала с тех пор, как встала на свою ночную смену два дня назад. За это время Энди успела пережить стрельбу, увидеть, как ее мать калечат, пережить жуткий стресс перед хирургическим отделением, психануть после полицейского допроса и убить человека, так что в том, что ей хотелось блевать, орать и плакать одновременно, не было ничего удивительного.

Не говоря уж о том, что мочевой пузырь был словно резервуар с кипятком, помещенный в ее тело. Она остановилась только один раз после склада: свернула с шоссе, спряталась между открытыми задней и передней дверьми, подождала, пока трафик рассосется, а потом присела на корточки и облегчилась прямо на траву, потому что боялась оставлять свой «Релайант» без присмотра.

240 000 долларов.

Энди не могла оставить такую сумму наличных, чтобы сбегать в «Бургер Кинг», а взять их с собой было как нести в руках неоновую вывеску с призывом к ограблению. Что Лора вообще делала с таким количеством наличных? Сколько времени она их копила?

Она грабила банки?

Идея не была такой уж безумной. Ограбления объяснили бы деньги, а еще это рифмовалось с шуткой про Д. Б. Купера на канадских фальшивых документах и, может, даже сочеталось с оружием в бардачке.

Сердце Энди ушло в пятки при мысли о пистолете.

Проблема в том, что грабители банков редко выходят сухими из воды после своих преступлений. Риск при таком маленьком выигрыше был слишком велик, ведь за все преступления, связанные с вкладами, застрахованными на федеральном уровне, отвечало ФБР. Энди думала, что появление этого закона как-то связано с Бонни и Клайдом или Джоном Диллинджером[33], ну или просто государство хотело, чтобы люди не сомневались в безопасности своих сбережений.

В любом случае она не могла представить, как ее мать натягивает хоккейную маску и идет грабить банк.

С другой стороны, до стрельбы в дайнере она не могла представить и то, что ее мать может всадить парню нож в горло.

И снова, снова, снова Энди не могла представить, как ее надежная и рациональная мать творит все то безумие, которое она учинила за последние тридцать шесть часов. Спрятанная косметичка, ключ за фотографией, склад, обувная коробка.

Мысли Энди вернулись к фотографиям маленькой Энди в снегу.

Вопрос, не похитили ли Энди в детстве, был достоин плохой мелодрамы. Может, Лора увидела оставленного без присмотра ребенка в тележке в супермаркете или на детской площадке и решила забрать его домой?

Энди посмотрела в зеркало заднего вида. Форма ее глаз — такая же, как у Лоры, — доказывала, что Лора ее мать.

На поляроидах она была избита так сильно, что у нее треснула нижняя губа. Может, Джерри Рэндалл — ужасный человек. Может, тогда, в 1989-м, он бил Лору, и она улизнула, пустившись в бега вместе с Энди, а Джерри ищет их с тех самых пор.

Получался уже фильм с Джулией Робертс. Или фильм с Дженнифер Лопез. Или Кэти Бейтс. Или Эшли Джадд, Кери Расселл, Эллен Пейдж…

Энди фыркнула.

Как же много фильмов про то, как женщины психуют и перестают терпеть мужчин, выбивающих из них весь дух!

Правда, судя по поляроидам, из ее матери действительно выбили весь дух, так что, может быть, это не было так уж далеко от правды.

Она поймала себя на том, что качает головой.

Лора не сказала «он может выследить тебя». Она сказала «они могут выследить тебя».

По законам кино, они — это злые корпорации, коррумпированные президенты или властолюбивые миллиардеры с техническими возможностями и необъятными трастами. Энди пыталась разыграть в голове каждый из этих сценариев, где ее мать оказывалась в центре какого-то огромного заговора. А потом решила, что, наверное, не стоит использовать «Нетфликс» как источник знаний о криминальном мире.

Впереди был съезд на Флоренс. Энди не собиралась больше сидеть на корточках посреди шоссе. Она не обедала, потому что от одной мысли об очередном гамбургере в очередной машине становилось тошно. Часть ее мозга, которая еще была способна думать, подсказывала, что Энди не сможет проехать весь тридцатичасовой путь до Айдахо без сна. Рано или поздно ей придется остановиться в отеле.

А это значило, что рано или поздно ей придется решать, что делать с деньгами.

Ее рука нажала на поворотник, прежде чем она успела себя остановить. Машина медленно въехала во Флоренс. Энди держалась на одном адреналине так долго, что для движения вперед его почти не осталось. На съезде было шесть указателей на разные отели. Она повернула направо после светофора, потому что это было проще всего. Поехала к первому мотелю, потому что это был первый мотель. Беспокойство по поводу безопасности и чистоты казалось роскошью из прошлой жизни.

И все-таки ее сердце стало биться быстрее, когда она вышла из «Релайанта». Мотель оказался двухэтажным; угловатое здание из бетона — прямиком из семидесятых; вдоль верхнего этажа — кованый балкончик. Энди специально криво припарковалась на стоянке, чтобы зад ее универсала всегда оставался на виду. Она крепко держала косметичку в руках, заходя в лобби. Проверила телефон. Лора не звонила. Она уже наполовину его разрядила, постоянно включая экран.

На ресепшене стояла пожилая женщина. Высокая прическа. Залакированные волосы. Она улыбнулась Энди. Энди оглянулась на машину. Со всех четырех сторон лобби были огромные окна. «Релайант» стоял там, где она его оставила, нетронутый. Она не знала, нормально она выглядит или нет, постоянно мотая головой туда и обратно, но в этот момент ее интересовала только возможность скорее завалиться в постель.

— О, здравствуйте, — сказала женщина. — У нас есть несколько комнат на верхнем этаже, если хотите.

Энди чувствовала, как последние активные клетки ее мозга засыпают. Она слышала слова женщины, но не улавливала смысл.

— Или вы хотите что-то на первом? — неуверенно спросила женщина.

Энди была не в силах принять какое-либо решение.

— А… — У нее в горле так пересохло, что она с трудом могла говорить. — Ладно.

Женщина сняла ключ с крючка на стене. Она сказала:

— Сорок долларов за два часа. Шестьдесят за ночь.

Энди полезла в косметичку. Достала несколько двадцаток.

— Значит, на ночь. — Женщина отдала одну из купюр обратно. Пододвинула к ней гостевую книгу. — Имя, номер машины, марка и модель. — Она посмотрела на машину Энди через плечо. — Ничего себе, не видела таких уже очень, очень давно. Они там в Канаде делают новые? Выглядит так, как будто вы только из автосалона.

Энди вписала данные машины. Ей пришлось оглянуться три раза, чтобы не ошибиться в комбинации букв и цифр на номерном знаке.

— Ты в порядке, милая?

Энди почувствовала запах жареной картошки. У нее заурчало в животе. Рядом с мотелем была закусочная: красные виниловые диваны, много хрома. В животе снова заурчало.

Что важнее — поспать или поесть?

— Детка?

Энди обернулась. Очевидно, от нее ожидали ответа.

Женщина оперлась на стойку.

— Все в порядке, сладкая?

Энди с трудом сглотнула. Сейчас ей никак нельзя было вести себя странно. Не нужно было, чтобы ее запомнили.

— Спасибо, — было первое, что она смогла выговорить. — Просто устала. Я приехала из… — Она попыталась вспомнить какое-либо место, далекое от Белль-Айл, и выбрала наобум: — Я ехала весь день. Чтобы навестить своих родителей. В Ай… Айове.

Женщина рассмеялась:

— Ну, милая, кажется, ты промахнулась мимо Айовы километров на тысячу.

Черт.

Энди попыталась еще раз.

— Это машина моей бабушки. — Она усиленно сочиняла в голове убедительную ложь. — Дело в том, что я была на побережье. На пляже в Алабаме. В заливе. В городке Мистик Фоллс. — Господи, это звучало как бред сумасшедшего. Мистик Фоллс был из «Дневников вампира». Она продолжила: — Моя бабушка северянка. Ну, знаете, они такие люди…

— Я знаю, кто такие северяне. — Она посмотрела на имя, которое Энди вписала в гостевую книгу. — Даниэла Купер. Очень красиво.

Энди уставилась на нее, не мигая. Зачем она вписала имя?

— Милая, мне кажется, тебе нужно немного отдохнуть. — Она пододвинула к ней ключи. — Верхний этаж, угловой номер. Думаю, там тебе будет спокойней.

— Спасибо, — выдавила из себя Энди. Она снова была в слезах, когда влезла за руль «Релайанта». Закусочная была так близко. Она могла бы перекусить. Желудок болел то ли от еды, то ли от ее отсутствия.

Энди снова вышла из машины. Она крепко держала косметичку обеими руками, пока шла несколько метров до кафе. Солнце било в затылок. От жары все тело покрылось плотным слоем пота. Энди остановилась у дверей. Взглянула на машину. Стоит ли взять чемодан с собой? Как это будет выглядеть? Она могла бы взять его к себе в комнату, но как она сможет его там оставить, если в нем…

Когда она вошла, внутри было пусто: только одинокая официантка читала газету за стойкой. Первым делом Энди направилась в туалет: мочевой пузырь не оставлял ей выбора. Она так торопилась, что не помыла руки. Машина все еще была на стоянке, когда она вышла из туалета. Никто в голубой бейсболке и голубых джинсах не заглядывал в окно. Никто не убегал с чемоданом от «Самсонайт»1989 года в руках.

Она заняла столик у окна с видом на парковку. Зажала косметичку между ног. Меню оказалось огромным, там было все — от тако до жареной курицы. Глаза распознавали слова, но, когда они достигали ее сознания, она уже забывала, что от нее требуется. Так она никогда не выберет. Она могла бы заказать кучу всего, но это привлечет слишком много внимания. Пожалуй, стоило уйти, проехать еще несколько городков и найти другой мотель, где она уже не будет вести себя как идиотка. Или просто положить голову на ладони и остаться здесь, под кондиционером, всего на несколько минут, пока мысли не придут в порядок.

— Милая?

Энди подскочила, не понимая, где находится.

— Ты совсем без сил, да? — сказала женщина из мотеля. — Бедняжка. Я сказала им дать тебе поспать.

У Энди внутри все оборвалось. Она опять заснула. И опять в общественном месте. Она посмотрела вниз. Косметичка все еще сжата между коленями. По столу растеклась слюна. Она взяла салфетку и стерла ее. Рот вытерла рукой. Все вокруг плыло как в тумане, мозг как будто раздавили в соковыжималке.

— Милая? — сказала женщина. — Наверное, тебе стоит пойти в свою комнату. Здесь становится многовато народу.

Когда Энди пришла, ресторан был пуст, но сейчас он действительно наполнялся.

— Извините, — сказала она.

— Все в порядке. — Женщина похлопала Энди по плечу. — Я попросила Дарлу отложить для тебя немного еды. Ты хочешь поесть здесь или возьмешь тарелку в номер?

Энди молча уставилась на нее.

— Возьми все в свою комнату, — сказала женщина. — Так ты сможешь сразу лечь в постель, когда перекусишь.

Энди кивнула. Она была благодарна, что кто-то говорит ей, что делать.

А потом она вспомнила про деньги.

Оборачиваясь, чтобы найти свою машину, она потянула шею. Голубой «Релайант» все еще стоял прямо перед въездом в мотель. Мог ли кто-то открыть багажник? На месте ли деньги?

— С твоей машиной все в порядке. — Женщина протянула ей пенопластовую коробку. — Держи свою еду. Твоя комната последняя на верхнем этаже. Не люблю селить девушек внизу. Старые калоши типа меня будут только рады, если к ним в дверь постучит незнакомец, а вот ты… — Она хрипло посмеялась. — Просто веди себя потише, и все будет хорошо.

Энди взяла коробку, по весу напоминавшую цементный блок. Косметичку она положила сверху. Когда она вставала, ноги у нее тряслись. В животе урчало. Она старалась не обращать внимания на людей, которые оборачивались, пока она шла обратно на парковку. Руки не слушались, когда она открывала багажник. Энди не могла решить, что взять с собой, и в итоге навьючила себя, как осла, повесив пляжную сумку на плечо, засунув спальный мешок под мышку, одной рукой вцепившись в ручку чемодана, а другой балансируя башней из коробки и косметички.

Энди добралась до лестницы и остановилась, чтобы перераспределить свою ношу. В плечах будто не было костей. То ли она настолько устала, то ли все мышцы разом онемели от десятичасового сидения в машине.

Она шла по узкому балкончику на втором этаже и вглядывалась в номера. Напротив некоторых дверей стояли сожженные японские наборы со шпажками, пустые пивные банки и жирные коробки от пиццы. Сильно пахло сигаретами. Это напомнило ей, как Лора перехватила сигарету у санитара рядом с больницей.

Энди тосковала по времени, когда больше всего ее беспокоило, что ее мать держит сигарету между указательным и большим пальцами, как наркоманка.

За ее спиной открылась дверь. Безликая рука выбросила пустую коробку из-под пиццы на бетонный пол. Дверь захлопнулась.

Энди попыталась унять свое сердце, которое чуть не взорвалось в груди, когда дверь открылась. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Поправила спальный мешок под мышкой. Мысленно призвала своего отца и попробовала составить список того, что стоило перестать делать. Во-первых, перестать паниковать каждый раз, когда она слышит шум. Во-вторых, перестать засыпать в общественных местах. Проще сказать, чем сделать. В-третьих, нужно решить, что делать с деньгами. В-четвертых, найти библиотеку и прочитать новый выпуск Белль-Айл ревью. В-пятых, перестать вести себя странно, потому что, если полицейские сейчас пойдут по ее следу, она будет первой, кого вспомнят потенциальные свидетели.

Потом они узнают имя Даниэлы Купер, увидят номера машины, и тогда все.

Энди посмотрела вниз на дорогу. Напротив мотеля был бар. В окнах горели неоновые вывески. На парковке выстроилась куча грузовиков. Оттуда тихонько доносилось какое-то кантри. В этот момент ей так мучительно захотелось выпить, что тело чуть ли не само потянулось к бару, как растение тянется к солнцу.

Она поставила чемодан на пол и открыла ключом входную дверь. Подобные дешевые гостиницы Лора обычно бронировала во время путешествий, когда Энди была маленькая. Единственное окно выходило на парковку. Над головой тихо тарахтел кондиционер. Тут были две огромные кровати с сальными покрывалами и пластиковый столик с двумя стульями. Энди с облегчением водрузила коробку с едой на стол. В шкафу нашлось место для чемодана — она пихнула «Самсонайт» на самую верхнюю полку. Пляжную сумку, спальный мешок и косметичку кинула на кровать. Она опустила жалюзи и задернула потрепанные темные шторы. По крайней мере, попыталась. Шторы застопорились на карнизе сантиметров за пять до того, как кончилось окно. Свет по краям проникал внутрь.

На стене висел большой плоский телевизор. Провода свисали вниз, как лианы. По привычке Энди нашла пульт и нажала кнопку включения.

Си-эн-эн. Перед картой стоял ведущий прогноза погоды. Еще никогда Энди так не радовалась предупреждению об урагане.

Она выключила звук. Уселась за стол. Открыла пластиковую коробку.

Жареная курица, пюре, зеленая фасоль и кукурузная лепешка. Это все должно было показаться ей отвратительным, но ее желудок буквально возносил молитвы.

Приборов не было, но Энди уже привыкла к такому. Пюре она съела куриной ножкой, потом съела саму курицу, затем пальцами уплела всю зеленую фасоль, а кукурузную лепешку использовала в качестве губки для остатков куриной кожи и сока из-под фасоли. Только закрыв пустую пластиковую коробку, она осознала, насколько грязные у нее были руки. Последний раз она мыла их в душе своей комнаты. Самой чистой вещью, которой она с тех пор касалась, была, вероятно, полка на секретном складе Лоры.

Энди подняла глаза на телевизор. Как по заказу, вещание переключилось с урагана на ее мать. Видео из закусочной было остановлено на том моменте, когда ее мать поднимает руки, чтобы показать Джоне Хелсингеру количество патронов.

Как же странно она это делала — четыре пальца на левой руке, один на правой. Почему не поднять всего одну руку, чтобы показать пятью пальцами пять пуль?

Внезапно изображение переключилось на фотографию. Сердце Энди странно подпрыгнуло, когда она увидела Лору. Она была одета, как обычно по праздникам: черное платье и цветастый шелковый шарф. Энди встала перед телевизором на колени, чтобы рассмотреть все детали. Грудь Лоры с одной стороны была плоской. Волосы коротко подстрижены. За ней виднелась светящаяся звезда — верхушка новогодней елки. Рука на ее талии, должно быть, принадлежала Гордону, хотя он был вырезан из изображения. Фото скорее всего сделали на последней рождественской вечеринке в его офисе, которые Лора никогда не пропускала, даже когда они с Гордоном хотели убить друг друга. Она улыбалась в камеру с несколько настороженным выражением лица, которое Энди всегда определяла как Режим Жены Гордона.

Она включила звук.

«…невозможно, чтобы такое могло случиться. Эшли?»

Энди пропустила всю историю. Камера показала Эшли Банфилд. Она сказала: «Спасибо, Чандра. У нас свежие новости о стрельбе в округе Грин, Орегон».

Энди выключила звук. Села на край кровати. Лицо Эшли Банфилд делило экран с изображением старого полуразвалившегося дома, окруженного командой спецназа. Надпись на экране гласила: «Мужчина застрелил собственную мать и двоих детей, держит жену в заложниках и требует пива и пиццу».

Еще одна стрельба.

Энди пощелкала каналы. Она хотела снова увидеть фотографию Лоры или хотя бы кусочек руки Гордона. Эм-эс-эн-би-си. «Фокс». Местные новости. Все они показывали, как в реальном времени спецназ обезвреживает мужчину, который, застрелив почти всю свою семью, захотел пиццы.

Хорошо это было или плохо? Не то, что людей убили, а то, что об этом говорят по телевизору? Значило ли это, что они перестали интересоваться историей Лоры? Может, теперь они будут рассказывать про другую «машину для убийств»?

Энди мотнула головой, прежде чем задала себе очевидный вопрос: где история про тело Сэмюэла Годфри Беккета, обнаруженное в пляжном домике Лоры? Это стало бы большой новостью. Жертва была оглушена сковородкой — по всей вероятности, женщиной, которая за несколько часов до этого убила офицерского сына.

Но все же внизу экрана пробегали обычные заголовки: очередной сенатор уходит с поста — вероятно, в связи с сексуальным скандалом; очередной стрелок убит копами; процентные ставки ползут вверх, здравоохранение дорожает, рынок ценных бумаг падает.

Ничего про Капюшона.

Энди нахмурилась. Это было слишком странно. Неужели Лоре удалось не пустить полицию в дом? Как бы она это сделала? Сообщение Энди в 911 давало им законное право взломать дверь. Так почему же по всем новостям не кричали о том, что «машина для убийств снова в деле»? Даже после той стычки со спецназом в Орегоне последним изображением Лоры должна была стать фотография из участка или, того хуже, видео в наручниках по пути в тюрьму, но никак не кадр с рождественской вечеринки.

Мозг Энди был перегружен всеми этими «что» и «почему».

Она просто откинулась на кровать. Закрыла глаза. Когда открыла их снова, за занавеской уже стемнело. Она посмотрела на часы: девять тридцать вечера.

Надо было снова уснуть, но глаза не закрывались. Она уставилась на коричневые пятна на потолке, который по фактуре напоминал попкорн. Что прямо сейчас делает ее мать? Она дома? Или она разговаривает с Гордоном по тюремному телефону, а между ними — толстое пуленепробиваемое стекло? Энди опустила голову и посмотрела на телевизор. Все еще история со спецназом, через столько-то часов. У нее защипало ноздри. Постельное белье пахло так, будто на нем переночевал медведь. Энди понюхала свои подмышки.

Фу!

Этим медведем была она.

Она проверила замок на двери. Закрыла задвижку. Подперла ручку двери стулом. Все еще можно было разбить большое окно. Но если бы кому-то пришла в голову идея бить окна, чтобы пробраться внутрь, ей в любом случае были бы кранты. Энди стянула с себя джинсы, поло и нижнее белье. Ее лифчик выглядел отвратительно. Косточка натерла кожу под мышкой почти до крови. Она бросила его в раковину и включила холодную воду.

Местное мыло было размером с морской камешек и пахло, как подгнившие останки букета. Она забралась с ним под душ. Маскирующаяся за запахами мыла и шампуня маленькая ванная начала наполняться ароматами публичного дома. Во всяком случае, Энди думала, что в публичном доме пахнет как-то так.

Она выключила душ. Вытерлась местным полотенцем, которое на ощупь было, как тетрадный лист. Мыло развалилось у нее в руках, когда она пыталась отстирать лифчик от вони. Перед выходом из ванной она намазалась паршивым местным лосьоном. Потом вытерла руки полотенцем, чтобы избавиться от его остатков, и помыла руки, на которых остался ворс от полотенца.

Она разложила спальный мешок на кровати. Расстегнула его с одной стороны. Мешок, сшитый из плотной ткани, изнутри был набит каким-то мягким синтетическим материалом. Верхний слой — из водонепроницаемого нейлона. Фланелевая подкладка. Не та вещь, которая может понадобиться в Белль-Айл, так что, видимо, Лора взяла Айдахо не из воздуха.

Энди достала чемодан и сняла верхний ряд двадцаток. Десять в длину, три в высоту, значит, 2000$ умножить на… в общем, слишком много денег, чтобы спрятать их все в спальный мешок. Она выложила стопки в один ряд на дне мешка. Пригладила нейлон и застегнула молнию. Начала сворачивать мешок, но пачки денег сбились в кучу. Энди глубоко вдохнула. Снова развернула мешок. Растянула его посередине и распределила стопки по дну. Начала аккуратно закручивать мешок сверху, закрепила его липучками и выпрямилась, чтобы посмотреть на свою работу.

Он выглядел, как спальный мешок.

Энди прикинула вес. Тяжелее, чем спальный мешок, но не настолько, чтобы обратить на это внимание и подумать, что внутри может быть целое состояние.

Она снова повернулась к чемодану. Оставалась еще треть. Плохие ребята в кино всегда рано или поздно оказывались на вокзалах, где были ячейки, куда можно было легко спрятать деньги. Но Энди сомневалась, что во Флоренсе, Алабама, есть хоть один вокзал.

Лучше всего было их распределить. Что-то, наверное, имело смысл спрятать в машине. В запасной шине под багажником было свободное место. Так, если ей вдруг придется расстаться со спальным мешком, она сможет просто запрыгнуть в машину, и у нее будет еще немного наличных. По той же логике часть денег стоило держать в сумке. Вот только ее сумка осталась в ее комнатке.

Энди нашла в номере блокнот. В самом верху написала: «сумка», а ниже — «мыло, лосьон, лифчик».

Она вытряхнула белую пляжную сумку. Фонарик. Батарейки. Три книжки в мягких обложках, нечитаные — такие романы были популярны примерно одиннадцать миллионов лет назад. Пластиковая аптечка с пластырями и бинтами. Энди заклеила царапину на подбородке, которую, как она теперь вспомнила, оставила педаль ее велосипеда. Протерла ссадины спиртовыми салфетками. Но чтобы запихнуть ноги во что-то приличнее резиновых тапок, понадобятся средства посерьезнее пластырей. На ступне сбоку был довольно паршивый порез. Его она с надеждой на лучшее тоже залепила.

Эластичные бинты подали ей идею. С их помощью она могла бы закрепить несколько стопок денег вокруг талии. Вести машину будет неудобно, но разве это плохая идея — держать немного наличных настолько близко к телу, насколько возможно?

Или правда плохая? Энди вспомнила историю, которую слышала по радио: про копов, орудовавших где-то в глуши, которые обыскивали людей до трусов и забирали у них все деньги. Гражданская конфискация. Канадские номера делали ее легкой добычей.

Энди расстегнула косметичку. Достала телефон. Звонков не было.

Она достала водительские права Даниэлы Купер из черной косметички. Уезжая со склада, она взяла канадские документы, медицинскую страховку и документы на машину. Энди изучила фотографию матери. Они всегда выглядели, как мать и дочь, — даже незнакомцы это замечали. В первую очередь их выдавали глаза, но еще лицо у обеих было в форме сердца, а волосы одного и того же каштанового оттенка. Энди забыла, насколько темными раньше были волосы ее матери. После лечения от рака они отросли седыми, при этом удивительно красивыми. И Лора стала носить стильную короткую стрижку. Но на водительских правах у нее все еще были волосы до плеч. Волосы Энди были примерно той же длины, но она всегда убирала их в хвост, потому что укладывать их ей было лень.

Она посмотрела в зеркало напротив кровати. Ее лицо выглядело измученным. Темные круги под глазами. Энди сейчас казалась себе старше своего тридцати одного года, но смогла бы она сойти за женщину на фотографии? Энди подняла перед собой права. Подвигала головой. Пригладила мокрые волосы. Опустила на глаза челку. Помогало ли это выглядеть на двадцать четыре года старше или нет?

Получить честную оценку можно было только одним способом.

Энди прополоскала лифчик в раковине. Из-за местного мыла он пах, как задница мисс Хэвишэм, но это было ей даже на руку. Она пыталась просушить его с помощью полотенца, но от него остались белые катышки. Она дула на него феном до тех пор, пока он не стал только слегка влажным. Потом она еще небрежнее, чем обычно, высушила волосы, зачесала их вперед и уложила максимально похоже на то, как они выглядели у Лоры на канадских водительских правах. Надела свежую пару джинсов и белое поло. Энди поморщилась, когда ее ноги снова оказались в резиновых тапках. Ей нужны были носки и нормальная обувь. И нужно было составить настоящий список, чтобы держать все под контролем.

Она схватила двухтысячную пачку двадцаток, разделила ее пополам и распихала половину по обоим карманам. Джинсы были старые, еще тех времен, когда производители пришивали к женской одежде настоящие карманы. И все-таки купюры торчали из них, как древние мобильные телефоны. Несколько штук она переложила в нагрудный карман. Посмотрела на себя в зеркало. Это сработало.

Энди взяла еще несколько перевязанных двадцаток и спрятала их между матрасом и пружинами. Другие сложила во влажное полотенце, которое изящно разложила на полу в ванной. Остальными устлала дно пляжной сумки. Сверху она положила книжки, аптечку и косметичку.

После всех этих махинаций на дне чемодана остался один ряд упакованных банкнот. Десять в длину, три в ширину, 2000$ умножить на… в общем, слишком много денег, чтобы они просто лежали в чемодане. Но ей ничего не оставалось делать, как закрыть его на молнию и оставить на видном месте. Если кто-то вломится в комнату, есть надежда, что они настолько обрадуются деньгам в «Самсонайт», что не станут искать остальное.

Энди повесила пляжную сумку на плечо и вышла из комнаты. Ночной воздух ударил ей в лицо, как внезапная волна жара из открытой духовки. Она осмотрела парковку, спускаясь по лестнице. Там стояли несколько грузовиков разных служб, красный пикап с наклейкой с Трампом с одной стороны и флагом Конфедерации с другой и «Мустанг» 1990 года с заклеенным малярной лентой бампером.

Закусочная была закрыта. Огни в холле мотеля все еще горели. Энди решила, что было примерно десять вечера. Служащая за стойкой уткнулась носом в телефон. Здание было оснащено охранным освещением, но несколько лампочек перегорело. Энди подошла к своему универсалу сзади и открыла багажник. Убедившись, что ее никто не видит, она нагнулась, чтобы приподнять дно багажного отделения.

Господи.

Еще больше денег — на этот раз сотенными купюрами, сложенными вокруг запасного колеса.

Энди быстро опустила дно на место. Закрыла багажник. Она не могла отпустить дверцу. Сердце бешено колотилось о ребра.

Стоило ли радоваться тому, что ее мать распределила деньги так же, как хотела она сама, или она должна была напугаться до усрачки от того, насколько тщательно Лора распланировала побег, запихнув почти полмиллиона в багажник машины, которую невозможно отследить?

Энди впервые задумалась, где должна была находиться в момент исчезновения Лоры. Все, что она до сих пор обнаружила, указывало, что в бега отправится только один человек.

Энди не могла не задаваться вопросом о том, кем была ее настоящая мать. Та ли это женщина, которая просила оставить ее в покое, или та, которая сказала, что все, что она делала, она делала ради Энди?

— Ладно, — пробормотала Энди. Достаточно того, что она наконец сформулировала этот вопрос. Больше думать об этом она не собиралась.

Новая Энди, которая вела подсчеты, планировала маршруты, рассуждала о последствиях и решала проблемы с деньгами, до смерти утомила старую Энди, которой отчаянно хотелось выпить.

Она взяла пляжную сумку в руки, как кошелек, когда двинулась в сторону бара. На парковке стояло шесть грузовичков. У всех сбоку были логотипы — «Водопроводчик Джо», «Слесарная мастерская Буббы», «Кусачки Кнеппера». Энди пригляделась к последнему пикапу. Он явно принадлежал садовнику: на нем был изображен усатый кузнечик с огромными ножницами, обещающий: «Мы обкусаем вашу лужайку как надо!»

Все посмотрели на Энди, когда она вошла в бар. Она пыталась притвориться, что она тут завсегдатай, но это оказалось сложновато, учитывая, что она была единственной женщиной. В углу мерцал телевизор. Какая-то спортивная передача. Большинство ребят сидели по одному или по двое за одним столом. Двое мужчин стояли у бильярда. Они оба прервались, и их кии зависли в воздухе, пока она шла мимо.

За барной стойкой сидел только один посетитель, но его внимание было полностью приковано к телевизору. Энди села как можно дальше от него. Ее задница свесилась со стула, а сумка оказалась зажата между локтем и стеной.

Бармен неторопливо подошел к ней, перекинув белое полотенце через плечо.

— Чего желаешь, куколка?

Чтобы меня не называли куколкой.

— Водки со льдом, — попросила она. Впервые со времен колледжа студенческий кредит не диктовал ей алкогольные предпочтения.

— Документы есть?

Она нашла права Лоры в косметичке и пододвинула их к нему.

Он глянул на них краем глаза.

— Водка со льдом, да?

Энди молча посмотрела на него.

Он смешал напиток прямо перед ней, добавив гораздо больше льда, чем Энди хотелось бы.

Она выудила одну двадцатку из плотной стопки в своем заднем кармане. Подождала, пока он отойдет, стараясь не накинуться на водку, как дикий зверь. «Стопка личностного роста» — так называла первую рюмку за вечер одна из ее соседок. Жидкая отвага. Как ни называй, смысл был в том, чтобы отключить в голове голос, напоминающий обо всех неприятностях в твоей жизни.

Энди опрокинула стакан. Обжигающий алкоголь в глотке помог расслабиться. Как ей показалось, плечи опустились первый раз за много лет.

Бармен вернулся со сдачей. Оставил ее на стойке, кивнув в сторону стакана. Он налил еще порцию, а потом облокотился на стойку и уставился в телевизор. Какой-то лысеющий парень в костюме рассуждал о возможности увольнения футбольного тренера.

— Хрень собачья, — сказал мужчина в дальнем конце бара. Он почесал подбородок, покрытый грубой щетиной. Почему-то Энди привлекли его руки. Длинные и худые пальцы. Как и он сам. — Не верю я тому, что говорит этот придурок.

Бармен спросил:

— Мне выключить?

— Ну вообще, да. Почему я должен выслушивать это дерьмо? — Мужчина снял и бросил на стойку бордовую кепку. Запустил пальцы в густые волосы. А потом обернулся к Энди. У нее отвисла челюсть.

Алабама.

Из больницы.

Она была уверена.

— Я тебя знаю, — он ткнул в ее сторону длинным пальцем. — Да? Я ведь тебя знаю?

От страха у нее свело скулы.

Что он тут делает? Он преследует ее?

— Ты была в… — Он встал. Он был выше, чем она запомнила, стройнее. — Ты за мной следишь? — Он забрал свою кепку со стойки, направившись к ней.

Она посмотрела на дверь. Он стоял у нее на пути. Он был все ближе. Он встал прямо перед ней.

— Ты же та самая девчонка, да? — Она не могла дать ему ответа, который он ждал. — Из больницы?

Энди прижалась спиной к стене. Больше деваться было некуда.

Его выражение сменилось с раздраженного на озабоченное.

— С тобой все в порядке?

Энди не могла ответить.

— Эй, приятель, — обратился Алабама к бармену. — Что ты ей дал?

Бармен выглядел оскорбленным.

— Какого черта ты…

— Извини. — Алабама поднял вверх руку, но его взгляд остановился на Энди. — Что ты здесь делаешь?

Она не могла даже сглотнуть, не то что заговорить.

— Серьезно, дамочка. Ты за мной следишь?

Теперь бармен уже прислушался к их разговору.

— Она из Канады, — сказал он, как будто это могло помочь все прояснить.

— Из Канады? — Алабама сложил руки на груди. Он выглядел недовольным. — Это какое-то очень странное и дурацкое совпадение. — Он объяснил бармену: — Я видел эту девчонку вчера вечером в Саванне. Я тебе говорил, у меня бабушка захворала. Нужно было съездить туда ее повидать. И вот тут прямо передо мной сидит дамочка, которую я видел перед входом в больницу в день своего отъезда. Странновато, правда?

Бармен кивнул.

— Странновато.

Алабама наседал на Энди:

— Так ты собираешься со мной разговаривать или как?

— Да, — подхватил бармен. — Что такое, крошка? Ты его преследуешь? — Потом он сказал Алабаме: — Ну, тебя мог бы преследовать и кто похуже, братан.

— Не смешно, чувак. — Алабама снова обратился к Энди: — Объяснись, колючка. Или мне позвонить в полицию?

— Я… — Энди не могла допустить, чтобы он звонил в полицию. — Я не знаю. — Она понимала, что этого недостаточно. Я… — Черт, черт, черт. Что ей сказать? Что ей сделать, чтобы он от нее отстал?

Ее внутренний Гордон подсказал ей решение: нужно перевести стрелки.

Энди постаралась звучать уверенно:

— А что вы здесь делаете?

— Я?

Она добавила в голос возмущения.

— Я тут просто проездом. Почему вы преследуете меня?

— Что? — Кажется, такая постановка вопроса застала его врасплох.

— Вы, — сказала она, потому что в его присутствии здесь было столько же смысла, сколько и в ее. — Я возвращаюсь после поездки к родителям. Поэтому я здесь. — Она пожала плечами. — А в чем ваша причина? Почему вы здесь?

— Почему я здесь? — сказал он, залезая за пояс своих джинсов.

Энди приготовилась увидеть полицейский значок или, того хуже, пистолет.

Но он достал бумажник. Значка там не было, только водительские права. Он ткнул ими ей в лицо.

— Я здесь живу.

Энди посмотрела на имя.

Майкл Бенджамин Кнеппер.

Он представился:

— Майк Неппер. «К» не произносится.

— Май? — Шутка вырвалась непроизвольно.

Он нервно хохотнул. А потом все его лицо растянулось в улыбке.

— Мать твою, это удивительно: я прожил тридцать восемь лет, и никто ни разу так не шутил.

Бармен тоже рассмеялся. Стало очевидно, что они хорошо знакомы, и это было логично, ведь они были примерно одного возраста. В таком маленьком городке они, наверное, вместе ходили в школу.

Энди почувствовала, как напряжение уходит из ее груди. Значит, это совпадение.

Или нет?

Она не очень внимательно посмотрела на фото на его правах. Она не посмотрела, из какого он города.

— А ты смешная девчонка. — Майк уже запихивал бумажник обратно в карман. — Что пьешь?

Бармен ответил за нее:

— Водку.

Майк показал два пальца, усаживаясь на стул рядом с ней.

— Как дела у твоей мамы?

— У моей… — Энди почувствовала, что ее слегка повело от алкоголя. Это было нехорошо. Она подумала, что пить, наверное, больше не стоит.

— Алло? — сказал Майк. — Ты еще здесь?

Энди ответила:

— У моей мамы все хорошо. Ей просто нужно немного отдохнуть.

— Уж наверное, — он снова почесал подбородок. Она старалась не смотреть на его пальцы. Он выглядел мужественно, это привлекало. Она всегда встречалась с парнями, которые выглядели именно как парни. Ее последний вроде как парень брился раз в неделю и просил каждый раз предупреждать его, когда она рассказывала что-то страшное о своей работе в диспетчерской.

— Пожалуйста, — бармен поставил перед Майком пиво и еще один стакан с водкой перед Энди. На этот раз там было меньше льда и больше алкоголя. Он кивнул Майку, прежде чем пойти за другой конец стойки.

— За совпадения, — Майк поднял свое пиво.

Энди чокнулась своим стаканом о его бутылку. Она старалась не смотреть на его руки и выпила, забыв, что не собиралась этого делать.

— Неплохо выглядишь.

Энди покраснела.

— Но серьезно, — спросил Майк, — что ты делаешь в Масл-Шолс?

Энди отхлебнула еще водки, чтобы дать себе время подумать.

— Я думала, это Флоренс.

— Да без разницы. — Он криво улыбнулся. Его карие глаза слегка переливались. Он с ней флиртовал? Нет, не мог он с ней флиртовать, он был слишком красив, а Энди вечно выглядела, как чья-то младшая сестра.

Он настаивал:

— Ты скажешь мне, что ты здесь делаешь, или мне нужно угадать?

Энди чуть не расплакалась от облегчения.

— Угадай.

Он, прищурившись, вгляделся в нее, словно в кристальный шар.

— Люди приезжают сюда либо чтобы снять склад, либо ради музыки. Ну, прическа у тебя явно рок-н-ролльная, так что я за музыку.

Ей понравился комплимент насчет прически, хотя она понятия не имела, что значит его догадка.

— Музыка, верно.

— Тогда тебе нужно назначить прослушивания в студиях. — Он откровенно пялился на ее губы. Или, может, не так уж откровенно? Может, она только вообразила себе эту искорку в его прекрасных глазах, потому что за все то долгое время, что она была Энди, ни один мужчина настолько открыто с ней не флиртовал.

Майк продолжил:

— В будни никто особо не играет, но есть один бар около реки…

— «Тускумбия», — с готовностью вмешался бармен.

— Ну да. Там куча музыкантов, они выступают по разным клубам и работают над новым материалом. Ты можешь посмотреть в интернете, кто где будет. — Он достал телефон из заднего кармана. Она подсмотрела, как он набирал пароль, состоящий из одних троек. Он сказал: — Моя мама была фанатом всего этого. В детстве она видела, как Джордж Майкл пробует исполнять вживую ту песню, «Керлесс уиспер», знаешь ее?

Энди закивала головой. Он просто пытался быть милым. Он не флиртовал. Она здесь единственная женщина, а он — самый симпатичный парень, так что это было логично, что он заговорил с ней.

Но стоит ли ей разговаривать с ним? Он был в больнице. Теперь он здесь. Что-то тут не то. Энди надо было уходить. Но уходить не хотелось.

Стоило маятнику сомнений качнуться в сторону ухода, как он своим очарованием склонял его на свою сторону.

— Ну вот, — Майк водрузил телефон на стойку, чтобы она могла видеть экран. Он открыл сайт со списком исполнителей, о которых она никогда не слышала, напротив названий клубов, куда она никогда бы не пошла.

Из вежливости Энди притворилась, что просматривает список. Потом она подумала, не ждет ли он, что она предложит ему пойти в клуб вместе, представила, как будет неловко, если она его пригласит, а он откажется. Затем просто залпом допила водку и попросила еще одну.

Майк спросил:

— Так куда же ты отсюда направляешься?

Энди чуть не сказала ему правду, но все же всепоглощающее блаженство от проявляемого им внимания оставило чуть-чуть места остаткам здравого смысла.

— Что случилось с твоей головой? — Энди не заметила раньше, но три полоски странного прозрачного пластыря закрывали достаточно серьезную рану на его виске.

— Культиватор отшвырнул камень мне прямо в лицо. Что, так плохо выглядит?

Ничто не могло заставить его лицо выглядеть плохо.

— Откуда ты узнал, что он мой отец?

Он снова криво улыбнулся:

— Кто, культиватор?

— Мужчина, который был с нами. За рулем. У больницы вчер… неважно, когда это там было. — Энди начала путаться. — Ты сказал моему папе, что тебе жаль, что нам пришлось пройти через это. Откуда ты узнал, что он мой отец?

Майк снова потер подбородок.

— Я довольно любопытный, — сказал он со смесью смущения и гордости. — Виню в этом трех моих старших сестер. Они все время все от меня прятали, так что я научился быть любопытным из инстинкта самосохранения.

— Я выпила не так много, чтобы не заметить, что ты не ответил на вопрос. — Энди никогда так не разговаривала с людьми, и это должно было ее напугать, но ей до смерти надоело бояться. — Как ты узнал, что он мой отец?

— Твой телефон, — признался он. — Я видел, как ты набираешь сообщение, сверху было написано «ПАПА». И ты написала «скорей». — Он показал на свои глаза. — Они смотрят, куда захотят. — Будто в подтверждение своих слов он снова уставился на ее губы.

Энди собрала остатки здравого смысла, чтобы отвернуться от него. Она покрутила стакан в руках. Надо было перестать выставлять себя такой дурой перед этим человеком. Майк флиртовал с ней, хотя другие мужчины никогда этого не делали. Он был в больнице, а теперь он здесь, в сотне километров от места прошлой встречи, в городе, название которого Энди и не знала до тех пор, пока не прочла его на вывеске. И без учета ее криминальных приключений его присутствие здесь казалось чертовски странным. И не только присутствие, но и улыбки, взгляды на ее губы. Он покупал ей напитки и заставлял ее почувствовать себя сексуальной.

Но Майк жил здесь. Бармен его знал. И все его объяснения были логичными, особенно насчет Гордона. Она вспомнила, как Майк маячил у нее за плечом, когда она набирала сообщение. И как бросила на него такой взгляд, что он предпочел уйти на дальнюю скамейку с другой стороны от выхода.

Она спросила:

— Почему ты остался?

— Остался где?

— Рядом с больницей. — Она смотрела ему в лицо, пытаясь понять, соврет ли он. — Ты отстал от меня, но в больницу не вернулся. Ты сел на скамеечке снаружи.

— А, — он выпил еще глоток пива. — Ну, кажется, я уже говорил, что моя бабушка болеет. А она не очень приятный человек. Это довольно непросто, потому что она сама всегда говорила, что, когда человек умирает, ты забываешь, какое он дерьмо. Но когда я был снаружи, она еще не умерла. Она была все еще жива и без конца ругала меня и мою сестру — особенно мою сестру, — поэтому я вышел перевести дух. — Он сделал еще глоток. Посмотрел на нее исподлобья. — Ну, это не вся правда.

Энди почувствовала себя идиоткой, потому что купилась на эту историю, а он тут же сказал ей этого не делать.

Майк продолжил:

— Я увидел новости и… — он понизил голос. — Понимаю, это прозвучит дико, но я узнал тебя в комнате ожидания, и мне захотелось поговорить с тобой.

Энди не знала, что ответить.

— Я не псих, — он рассмеялся. — Я понимаю, псих так бы и сказал, но, когда я был маленьким, случилась одна вещь… — Он наклонился еще ближе к ней и еще больше понизил голос: — Один парень вломился в наш дом, и мой отец пристрелил его.

Энди почувствовала, как ее рука машинально подлетела к лицу.

— Да, это было весьма паршиво. В смысле — господи, я тогда был ребенком, поэтому не понимал, насколько все плохо. Как выяснилось позже, парень, которого он пристрелил, раньше встречался с одной из моих сестер, но она с ним порвала, и он навесил на себя все эти штуки — наручники, кляп, нож и вообще… — Он замахал руками, будто отгоняя все это от себя. — После того как это случилось, меня не покидало мерзкое чувство. Знаешь, с одной стороны, я понимал, что этот парень собирался похитить мою сестру и, наверное, очень, очень серьезно ей навредить. С другой стороны, мой отец кого-то убил, — он пожал плечами. — И я увидел тебя и подумал: о, вау, наконец есть кто-то, кто знает, каково это. Типа, первый раз в моей жизни.

Энди наклонила свой стакан, и водка коснулась ее губ, но глоток она не сделала. История была слишком складная. Где-то на задворках сознания появилась тревога. Многовато совпадений. Он был в больнице. Потом он оказался здесь. У него была история точь-в-точь как у нее.

Но у него были водительские права. А снаружи стоял пикап. И он, очевидно, был завсегдатаем этого бара, а совпадения случаются, в противном случае не было бы такого слова — «совпадение».

Энди посмотрела на прозрачную жидкость в своем стакане. Ей нужно было уходить отсюда. Слишком много рисков.

— …не имеет никакого смысла, — говорил Майк. — Если ты посмотришь ту часть, где…

— Что?

— Вот, дай я покажу тебе. — Он встал и развернул стул Энди так, что она смотрела прямо на него. — Значит, я плохой парень с ножом в горле, правильно?

Энди кивнула, и до нее только сейчас дошло, что он говорит о видео из «Райз-энд-Дайн».

— Прислони свою левую кисть к левой стороне моей шеи, как сделала твоя мама. — Он уже взял ее левую руку и расположил ее в нужной позиции. Его кожа была очень горячей. — Значит, ее рука зафиксирована у его шеи, и она продевает свою вторую руку под ней, чтобы схватиться правой рукой вот здесь. — Он поднял правую руку Энди и положил ее себе на правое плечо. — Разве в этом есть смысл — вот так перекручивать руки, чтобы упереть сюда кисть?

Энди посмотрела на положение своих рук. Это было странно. Одна рука пропущена под другую. Основание ее кисти едва касалось мясистой части его плеча.

Одна рука давит, другая рука тянет.

Спокойное выражение на лице Лоры.

— Хорошо, — сказал Майк. — Оставь свою левую руку на месте, у моей шеи. А теперь надави правой.

Она надавила, но не очень сильно, потому что ее правая рука и так была вытянута почти до предела. Его правое плечо едва сдвинулось назад. Остальное тело не пошевелилось. Ее левая рука у его шеи крепко держалась на своем месте.

— А теперь вот так, — он передвинул ее правую руку в центр своей груди. — Дави.

Так давить было легче. Майк сделал шаг назад. Если бы в ее левую руку был воткнут нож, он без проблем прошел бы через его шею.

Майк спросил:

— Все так?

Энди мысленно пересчитала движения, представила свою мать с ножом, как Лора давит и тянет — или нет…

Майк сказал:

— Без обид, но мы оба знаем: твоя мать понимала, что делает. Ты не останавливаешь так нож, а если вдруг это происходит, то ты следующим движением хватаешь противника за плечо. Если ты хочешь убить его, ты бьешь сильно, в самый центр.

Энди кивнула. Теперь она начала понимать. Лора не оттолкнула Джону. Ее правая рука тянулась к его плечу. Она хотела взяться за него.

Майк спросил:

— Ты смотрела на ее ноги на этом видео?

— На ноги?

— Ты же сделаешь шаг вперед, верно? Если ты планируешь всадить в человека нож, ты пытаешься балансировать, выставив одну ногу вперед, а другую оставив позади. Элементарная физика. Но она сделала не это.

— А что она сделала?

— Она шагнула в сторону, вот так. — Он отставил ногу на ширину плеч, как боксер или как человек, который пытается сохранить равновесие, при этом преграждая другому путь.

Майк продолжил:

— Назад отступать начал Хелсингер. Посмотри еще раз на видео. Он поднимает одну ногу, это отлично видно.

Энди ничего этого не заметила. Она предположила, что ее мать — хладнокровная машина для убийств, хотя на самом деле ее правая рука уперлась в плечо Джоне Хелсингеру, чтобы он не двигался, а не чтобы ей было проще его зарезать.

Она спросила:

— Ты уверен, что он шагнул назад сознательно? Не просто отступил, чтобы не упасть?

— Ну, мне кажется так.

Энди припомнила знакомую последовательность сцен. Джона на самом деле отступил? Он написал прощальную записку. Он явно искал смерти. Но действительно ли восемнадцатилетний мальчик мог отступить от ножа, зная, какая чудовищная смерть его ожидает?

Майк спросил:

— Она же что-то сказала, да?

Энди чуть не ответила.

Он пожал плечами:

— Компьютерщики все равно все выяснят. Я просто хочу сказать, что зря все вокруг смотрят на лица на видео, ведь надо смотреть на ноги.

У Энди голова шла кругом, пока она пыталась сложить полученную информацию в одну картинку. Неужели он прав? Или он очередной безумный искатель правды из Белль-Айл, который генерирует теории заговора, а Энди верит ему просто потому, что хочет найти хоть какое-то объяснение?

Майк сказал:

— Так, слушай, мне тут надо отойти по одному неотложному делу.

Энди кивнула. Ей нужно было время обо всем этом подумать. Ей нужно было еще раз посмотреть видео.

— На этот раз не надо меня преследовать, — пошутил Майк.

Энди не рассмеялась. Она проводила его взглядом, пока он шел вдоль стойки, а потом исчез за углом. Дверь мужского туалета со скрипом открылась и громко захлопнулась.

Энди потерла лицо ладонями. Она была уже совсем пьяна после этих глупых прикладываний к стакану. Ей хотелось подумать о том, что сказал Майк по поводу видео из дайнера. И осознать свою вину, ведь она готова была назвать свою мать убийцей. Никто — ни она, ни Гордон — даже не предположил, что Лора пыталась поступить правильно.

Но почему тогда она не сказала об этом полиции? Почему она вела себя так, будто была виновата? И откуда взялся Капюшон? И что с секретным складом?

Каждый раз, когда Энди приходила к чему-то осмысленному, мир вновь переворачивался с ног на голову.

Она потянулась за своим стаканом.

Майк оставил телефон на барной стойке.

Она запомнила код. Шесть троек.

Бармен смотрел телевизор. Игроки в пул спорили по поводу ставок. Длинный проход вдоль стойки пустовал. Она услышит, когда Майк выйдет из туалета. Она же слышала, когда он зашел.

Энди взяла телефон. Набрала шесть троек. На экране за иконками появилась фотография кота, и Энди почему-то подумала, что мужчина с таким котом на фоне не может быть плохим. Она открыла браузер. Вбила Белль-Айл ревью. На главной странице было фото Лоры с вечеринки — то же самое, что она видела по Си-эн-эн. В этот раз Гордона не вырезали. Энди пробежалась по статье глазами, но в общем в ней было все то же самое, что и вчера.

Она прокрутила вниз другие новости и больше с облегчением, нежели со страхом, прочитала заголовок:

«ПОД МОСТОМ ЯМАКРОУ НАЙДЕНО ТЕЛО»

Энди просмотрела подробности. Травма головы. Документов не обнаружено. Джинсы и черная кофта с капюшоном. Тату с дельфином на бедре. Найден рыбаком. Подозрений в убийстве нет. Полиция просит население предоставить любую имеющуюся информацию.

Она услышала, как открывается дверь уборной, и закрыла окно браузера. Вернулась на стартовый экран. Выключила телефон и положила его на стойку ровно перед тем, как Майк появился в проходе.

Энди глотнула водки.

Неопознанное тело?

Травма головы?

Подозрений в убийстве нет?

Майк закряхтел, усаживаясь обратно.

— Перетаскал сегодня тонн восемь булыжников.

Энди что-то сочувственно промямлила, но теперь она была полностью сосредоточена на новой истории. Мост Ямакроу проходил через реку Тагалу. Как тело Капюшона туда попало? Лора не могла отнести его туда сама. Даже если за ней не следила полиция, у нее была всего одна здоровая нога и одна здоровая рука.

Какого черта там происходило?

— Ау? — Майк постучал костяшками по барной стойке, чтобы привлечь ее внимание. — Мне уже пора на боковую, завтра начинается большая работа. Хочешь, провожу тебя до машины?

Энди решила, что это не лучшая идея — оставаться в баре в одиночестве, и оглянулась в поисках бармена.

— Он запишет на мой счет. — Майк пихнул телефон в карман. Жестом пригласил Энди пройти вперед. Он оставался немного позади, пока она шла до двери, а потом поспешил придержать ее для Энди.

Снаружи жара стала чуть менее кошмарной, чем раньше. Энди обязательно нужно было снова принять душ, прежде чем отправляться в постель. Может, ей выкрутить кондиционер до предела и залезть в спальный мешок? Или даже залезть в свой «Релайант», потому что не слишком ли это все-таки странно, что она встретила Майкла здесь, среди бесконечного множества других городов? И что он говорил ей то, что она хотела услышать? И что теперь он провожал ее из бара, то есть собирался узнать, куда она пойдет дальше?

«Кусачки Неппера». В кузове пикапа валялись всякие садовые инструменты — культиватор, воздуходувка для листьев, грабли и несколько лопат. По бокам виднелись остатки травы и земли. Майк сидел в баре, когда она вошла туда, а не наоборот. Его пикап явно использовался для садоводческих нужд. У него были водительские права с настоящим именем. У него был свой счет в баре, в конце концов! Либо он был ясновидящим психопатом, либо Энди уже начала сходить с ума.

Он похлопал по пикапу.

— Это мой.

Она сказала:

— Мне нравится кузнечик.

— Ты красивая.

Это застало Энди врасплох.

Он рассмеялся.

— Это ненормально, да? Мы только познакомились. То есть по-настоящему познакомились. И мы пофлиртовали друг с другом в баре, и все было мило, но это по-прежнему странно — что мы оба здесь в одно и то же время, да?

— Ты постоянно озвучиваешь мысли, которые возникают в моей голове, но у тебя это звучит так, как будто все вполне нормально, а не так, будто мне стоит беспокоиться. — Энди захотелось зажать себе рот руками. — Мне пора идти.

— Хорошо.

Она не сдвинулась с места. Почему он назвал ее красивой?

— У тебя тут… — он протянул руку, чтобы достать что-то у нее из волос. Это был катышек от дешевого полотенца из мотеля.

Энди обхватила своей рукой его запястье, потому что Энди с фетишем на руке внезапно оказалась гораздо смелее нормальной Энди.

— Ты такая чертовски красивая. — Это вырвалось у него как будто случайно. Как будто он действительно имел это в виду.

Энди опустила голову ему на ладонь. Ее щека ощутила его грубую кожу. Неоновые огни бара уловили золотой блеск в его глазах. Она хотела растаять у него в руках. Было так чертовски приятно, что к ней прикасался, на нее смотрел какой-то человек. Этот человек. Этот странный, привлекательный мужчина.

А потом он поцеловал ее.

Сначала Майк действовал неуверенно, но потом она запустила руки в его волосы, и поцелуй стал глубже, и все нервные клетки Энди как будто одновременно погрузились в общее безумие. Ее ноги оторвались от земли. Он припер ее к пикапу и сильно прижался к ней. Его рот оказался на ее шее, на ее груди. Каждый сантиметр тела Энди невероятно хотел его. Желание никогда не переполняло ее настолько сильно. Она потянулась вниз, чтобы коснуться его, и…

— Брелок, — сказал он.

Он рассмеялся, Энди тоже. Она нащупала брелок от ключей в его переднем кармане.

Она снова стояла на земле. Они оба тяжело дышали.

Она подалась вперед, чтобы снова поцеловать его, но Майк отвернулся.

— Извини, — сказал он.

О Господи.

— Я просто, — его голос охрип. — Я…

Энди хотелось провалиться сквозь землю.

— Мне пора…

Он прижал палец к ее губам, чтобы она замолчала.

— Ты действительно очень красивая. Все, о чем я мог думать, стоя здесь, — это как бы поцеловать тебя. — Он провел пальцем по ее губам. Он смотрел так, будто сейчас поцелует ее снова, но вместо этого шагнул назад и убрал руки в карманы. — Меня к тебе очень тянет. Ну очевидно, что меня к тебе очень тянет, но…

— Пожалуйста, не надо.

— Мне нужно проговорить это, — сказал он ей, потому что его чувства сейчас были важнее всего на свете. — Я не из тех парней. Ну, которые цепляют женщин в баре, а потом идут с ними на парковку и…

— Я не собиралась… — солгала Энди, потому что она на самом деле была совсем не против. — Я не…

— Не могла бы ты…

Энди ждала.

Майк не закончил фразы. Он просто пожал плечами и сказал:

— Мне пора идти.

Она еще чего-то ждала, потому что была идиоткой.

— В любом случае… — Он достал из кармана ключи и обмотал цепочку вокруг пальца. А потом рассмеялся.

Пожалуйста, только не шути о том, как я поработала над твоим брелком.

— Я мог бы… ну, в смысле, давай я провожу тебя…

Энди ушла. Ее лицо пылало, пока она переходила дорогу. И теперь он смотрел, как она уходит — так же, как он смотрел, как она уезжает, стоя на пороге больницы.

— Идиотка, идиотка, идиотка, — бормотала на ходу Энди. — Что за хрень. Что за хрень?!

Она испытывала отвращение к себе, когда поднималась по лестнице в номер. Пикап Майкла выезжал с парковки на дорогу. Он посмотрел на нее, когда она шла по балкону второго. Хотелось взять базуку и пальнуть в него. Или взять ружье и застрелить себя. Она никогда не спала с незнакомцами. Даже в колледже. Что с ней вообще было не так? Почему она принимала такие дурацкие решения? Она была преступницей в бегах. Никому нельзя было доверять. Ну и что, что у Майка были водительские права из Алабамы? У Лоры они были из Онтарио, если уж на то пошло! У нее была чужая машина. У Майка мог быть чужой пикап. Логотип с кузнечиком мог держаться на магните, а не на настоящем клее. Бармен мог вести себя дружелюбно с Майком, потому что бармены всегда дружелюбны с посетителями.

Энди вставила ключ в замок и открыла дверь. Она была настолько расстроена, что едва обратила внимание, лежат ли чемодан и спальный мешок там же, где она их оставила.

Она села на кровать и уронила голову на руки, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Может, Майк над ней подшутил? Но зачем? Может, он был каким-то психом и заинтересовался ею после того, как увидел запись из дайнера? Он уж точно потратил чертовски много времени, чтобы разобраться, что произошло между Лорой и Джоной Хелсингером. Во всяком случае, в том, что произошло по его мнению. У него, наверное, был свой блог про теории заговоров. Наверное, он слушал те безумные передачи на радио.

Но он назвал ее красивой. И он действительно был возбужден. Только если где-то между открыванием для нее двери и остановкой у пикапа он не пихнул банку колы себе в штаны.

— Боже!

Дурацкий брелок.

Энди встала, принялась ходить из стороны в сторону. Она должна была разобрать каждую чертову ошибку, которую допустила. Поцелуй был слишком глубокий? Слишком много слюны? Недостаточно языка? Может, у нее слишком маленькая грудь? О нет, только не…

Она принюхалась к своему лифчику, от которого все еще пахло отвратительным мотельным мылом.

А парней вообще волнуют подобного рода вещи?

Энди закрыла глаза руками. Она рухнула обратно на постель.

От воспоминания о том, как ее пальцы нащупали этот дурацкий брелок у него в штанах, ее щеки снова запылали. Может, его это оскорбило? Или, может, он не хотел воспользоваться кем-то настолько неопытным? Какой идиоткой надо быть, чтобы принять брелок с заячьей лапкой за пенис?

Но какой половозрелый мужчина будет носить в кармане брелок с гигантской заячьей лапкой?

Тот парень.

Минуточку, в каком смысле тот парень?

Энди отняла руки от лица.

Ее рот раскрылся от изумления.

Пикап. Не машина Майка с кузнечиком, и не «Форд» мертвеца, а старый побитый «Шеви», который она видела припаркованным у Хейзелтонов сегодня рано утром.

Сегодня утром…

После того как Энди убила человека. После того как она пробежала весь пляж в поисках «Форда», потому что Лора велела ей это сделать.

На подъездной дорожке Хейзелтонов были припаркованы два пикапа, не один.

Стекла были опущены. Энди заглянула внутрь. Она думала о том, чтобы угнать старый «Шеви» вместо «Форда». Это было бы просто, потому что ключ зажигания остался в машине. Она отчетливо видела его в лучах предрассветного солнца.

К нему был прикреплен брелок с цепочкой и заячьей лапкой — точно такой же, как тот, что Майк Неппер только что достал из кармана и обмотал вокруг пальца.

З1 июля 1986 года. Пять дней после стрельбы в Осло

9

Джейн Квеллер проснулась в холодном поту. Она снова плакала во сне. Нос покраснел. Все тело ныло. Ее трясло. Сердце панически бухало в груди. В полутьме ей казалось, что она снова в Берлине, потом — что в своем номере в отеле в Осло, а потом она поняла, что была в своей детской спальне в особняке Пресидио-Хайтс. Розовые обои. Розовое сатиновое одеяло и подушки. Еще больше розового на ковре, на диване, на столе. Постеры, мягкие игрушки и куклы.

Комнату обставляла и украшала ее мать, потому что у Джейн не было времени заниматься этим самой. С шестилетнего возраста почти каждую свободную минуту она проводила за фортепьяно. Бренчала. Упражнялась. Играла. Училась. Исполняла. Выступала. Судила. Ошибалась. Восстанавливалась. Старалась. Преуспевала. Совершенствовалась.

В ранние годы Мартин стоял за спиной у Джейн, когда она играла, следил глазами за нотами, держал руки у нее на плечах, слегка сжимая их, если она ошибалась. Печников потребовал, чтобы Мартин оставил свой пост, в противном случае он отказывался учить Джейн, но давление незримого присутствия отца тенью легло на всю ее карьеру. На ее жизнь. На ее триумфы. На ее неудачи. Будь она в Токио, в Сиднее или в Нью-Йорке, даже во время своей трехмесячной изоляции в Берлине Джейн всегда ощущала, как невидимый Мартин нависает над ней.

Она снова задрожала. Оглянулась, как будто Мартин мог оказаться сзади. Села и прижалась спиной к изголовью кровати. Замоталась в простыни.

Что они наделали?

Ник наверняка бы сказал, что они не сделали ничего такого. Ведь это Лора Жено нажала на курок. Женщина, очевидно, была стопроцентно уверена в своем решении. Она могла уйти в любой момент. Убийство Мартина с последующим самоубийством было актом мужества, и этот акт она совершила в одиночестве.

Но впервые за шесть лет, которые Джейн знала Николаса Харпа, она не могла убедить себя поверить ему.

Все они поставили Лору на эту сцену рядом с Мартином — Джейн, Эндрю, Ник, остальные ячейки в других городах. По задумке Ника, каждый из них был отдельной шестеренкой в огромной машине, не подчиненной единому центру. Неизвестный сообщник помог группе из Чикаго проникнуть в компанию, производящую красный краситель, который должен был находиться в коричневом пакете. Нью-Йорк работал со специалистом по подделке документов в Торонто. Сан-Франциско оплатил авиабилеты, гостиницы, такси и еду. Как тень Мартина за спиной Джейн, они все стояли за спиной Лоры Жено, когда она достала револьвер из сумочки и дважды нажала на курок.

Это изначально было безумием?

Неужели они все сошли с ума?

Последние восемнадцать месяцев Джейн каждое утро просыпалась с сомнением в душе. Эмоции метались из крайности в крайность, как язычок внутри колокола. В какой-то момент ей показалось, что они ведут себя, как лунатики, — бегают кроссы, разыгрывают планы побегов, учатся использовать оружие. Зачем Джейн вообще был нужен рукопашный бой? Зачем ей надо было наизусть выучивать адреса явочных квартир и в подробностях запоминать схемы скрытых панелей и секретных отделений? Они были просто кучкой молодых людей, которые думали, что у них есть средства и власть для сопротивления.

Ведь это же бред по определению!

Но в следующий момент Джейн как будто слышала голос Ника и убеждалась: все, что они делают, — совершенно правильно и логично.

Она уронила голову на руки.

Она помогла Лоре убить своего собственного отца. Она планировала его смерть. Она знала, что это случится, но ничего не сказала.

В Осло это перестало быть комичным. Исчез скепсис. Теперь все было реально. Это действительно происходило.

Джейн медленно сходила с ума.

— А вот и я. — В комнату вошел Ник с кружкой в одной руке и газетой в другой. На нем были только трусы-боксеры и больше ничего. — Выпей все.

Джейн взяла кружку. Горячий чай с бурбоном. Последний раз Джейн пила с Лорой Жено в баре. Тогда ее сердце колотилось так же, как и сейчас. Лора назвала Джейн хамелеоном и была права. Эта женщина не имела ни малейшего представления, что Джейн была частью группы. Сначала они говорили как незнакомки, потом как друзья, а потом Лора ушла.

«Ты великолепна, — сказала она Джейн перед уходом. — Ты великолепна, потому что абсолютно неповторима».

— Еще какие-то федералы заявились. — Ник посмотрел в окно на дорожку у подъезда. — Узнаю ФБР по паршивой машине. — Он криво ухмыльнулся Джейн, будто появление еще одной группы силовиков, помимо ЦРУ, АНБ, Интерпола, Налоговой и Секретной службы, с которыми они уже говорили, было сущим пустяком. — Ты будешь Бонни, а я буду Клайдом.

Джейн отхлебнула чая. Она почти не почувствовала вкуса, хотя горячая жидкость обожгла желудок. Мартина убили пять дней назад. Завтра его похороны. Ник словно подпитывался постоянным напряжением и вел себя чуть ли не игриво во время многочисленных бесед, которые с каждым днем все больше и больше напоминали допросы. Джейн хотелось накричать на него, сказать, что все это реально, что они убили человека, и за то, что они планируют сделать дальше, они могут отправиться за решетку на всю оставшуюся жизнь — или даже хуже.

Вместо этого она прошептала:

— Ники, мне страшно.

— Дорогая, — он сел на кровать и обнял ее раньше, чем она успела его об этом попросить. Его губы оказались у ее уха. — С тобой все будет хорошо. Обещаю. В моей жизни бывали штуки и пострашнее. Это делает тебя сильнее. Напоминает о том, зачем мы все делаем свое дело.

Джейн закрыла глаза, пытаясь прочувствовать значение его слов. Смысл их дела ускользал от нее. Почему она скорбела по отцу? Все эти годы она искренне верила, что остатки любви к Мартину из нее уже выбили. Так почему Джейн была настолько раздавлена чувством вины? Почему ей становилось невыносимо больно каждый раз, когда она вспоминала, что Мартина больше нет?

— Стоп. — Ник всегда видел, когда Джейн что-то сильно беспокоило. Он сказал: — Подумай о чем-то другом. О чем-то хорошем.

Джейн покачала головой. Она не умела подобно Нику отделять одно от другого. Она не могла даже закрыть глаза, не представив разрывающуюся от пули голову Мартина. Патрон попал ему в висок. Мозг, ткани и кости забрызгали Фридриха Рихтера, как грязь из-под колес. А потом Лора нажала на курок еще раз, и ее мозг разбрызгался по потолку.

«Простите», — сказала Джейн женщине одними губами за секунду до этого.

Знала ли Лора, за что Джейн извинялась?

— Ну же, — сказал Ник, сжимая плечо Джейн и возвращая ее обратно в реальность. — Ты помнишь, как мы впервые встретились?

Джейн снова покачала головой, но только чтобы отогнать от себя страшные картинки. Пистолет. Вспышки. Брызги и ошметки.

— Давай же, Горе, — настаивал Ник. — Ты что, забыла, как мы познакомились? Ты знала, что в декабре будет шесть лет?

Джейн вытерла нос. Конечно, она знала. Момент, когда она впервые увидела Ника, был будто выжжен на ткани самого ее существования: Эндрю и Ник вернулись домой из колледжа и стояли у дверей, пихая и толкая друг друга, как школьники. Джейн выбежала из кабинета, чтобы пожаловаться на шум. Ник улыбнулся ей, и ее сердце наполнилось огнем, как огромный воздушный шар, угрожающий вылететь у нее из груди.

— Горе?

Она знала, что он не сдастся, пока она ему не подыграет, и поэтому откликнулась:

— Ты меня едва ли заметил.

— Это едва ли было законно.

— Мне было семнадцать. — Она ненавидела, когда он обращался с ней, как с ребенком. Как и Эндрю, он был всего на три года старше. — И ты игнорировал меня все выходные, потому что вы с Эндрю волочились за теми жуткими девицами с Норт-Бич.

Он рассмеялся.

— Ты не дала бы мне и шанса, если бы я из кожи вон лез, как все остальные дураки.

Не было никаких остальных дураков. Никто из кожи вон из-за Джейн не лез. Мужчины смотрели на нее либо с трепетом, либо со скукой, как будто она была изящной куклой под стеклянным колпаком. Ник первый из друзей Эндрю увидел в ней женщину.

Он убрал назад ее волосы. Его губы приблизились к ее уху. Он всегда шептал, когда говорил ей что-то важное.

— И я не игнорировал тебя все выходные.

Сердце Джейн снова рвалось в полет, и она не могла это остановить. Даже сейчас, в столь ужасный момент, она все еще помнила восторг и удивление, в которые ее поверг Ник, когда она сидела на кухне. Джейн читала журнал, когда он забрел внутрь. Она сказала что-то неприятное, чтобы он поскорее ушел, а потом он поцеловал ее, без слов, прежде чем скрыться и закрыть за собой дверь.

Ник сказал:

— Я был практически сиротой, когда встретил тебя. У меня никого не было. Я был совершенно один. А потом у меня появилась ты. — Он положил руку ей на затылок и неожиданно стал серьезным: — Скажи, ты все еще со мной? Мне нужно знать.

— Конечно. — Он уже спрашивал об этом в Осло, потом снова по пути домой в самолете, а потом в их первую ночь вместе в Сан-Франциско. Казалось, его ужасала мысль, что три месяца разлуки могли ослабить ее решимость. — Я всегда с тобой, Ник.

Он заглянул ей в глаза в поисках какого-то сигнала, какого-то признака обмана, ведь все остальные ему врали.

— Я твоя, — повторила она твердо. — Каждая моя частичка — твоя.

— Хорошая девочка, — в его улыбке читалось сомнение. Слишком многие ранили его прежде.

Джейн хотелось обнять его, но он ненавидел излишнюю навязчивость. Вместо этого она наклонила голову, чтобы он поцеловал ее. Он подчинился, и впервые за много дней Джейн смогла выдохнуть спокойно.

— Моя дорогая, — прошептал он ей на ухо. Его рука скользнула ей под рубашку. Губы опустились к груди. Джейн наконец смогла обвить его руками. Она не хотела секса, но знала, что очередной отказ его ранит. В действительности ей хотелось момента после. Когда он обнимет ее. Когда скажет, что любит ее. Когда рядом с ним она почувствует, что все будет хорошо.

И вот тогда она ему скажет.

Когда Ник уложил ее на спину, Джейн почувствовала, как слова, которые она твердила себе последний месяц, рвутся наружу: мне жаль, я напугана, я в восторге и счастлива, я нервничаю и паникую, и очень, очень боюсь, что ты оставишь меня, потому что…

Я беременна.

— Эй?

Они оба сели в кровати. Джейн подтянула одеяло к груди.

— Ребята, вы не спите? — Эндрю постучал в дверь, прежде чем заглянуть в комнату. — Вы в приличном виде?

— Ни в коем случае, — отозвался Ник. Его рука все еще держала ее грудь под простыней. Джейн попыталась ее убрать, но он крепко обнял ее за талию другой рукой, чтобы она никуда не могла деться. Он поглаживал ее спину, глядя на Эндрю.

— Приехали еще двое агентов, — сказал Ник.

— Я видел, — Эндрю вытер нос рукавом. Он все никак не мог справиться с простудой, подхваченной в Норвегии. Он сказал Нику то, что Джейн сказать не осмеливалась: — Не веди себя с ними агрессивно, Ник. Пожалуйста.

Все трое посмотрели друг на друга. Рука Ника двинулась ниже по спине Джейн. Она почувствовала, как краска горячей волной заливает сначала ее шею, а потом лицо. Она ненавидела, когда он делал подобные вещи при Эндрю.

Ник парировал:

— Такое ощущение, что нам скоро придется обмениваться сообщениями, щупая свои носы, как в «Афере»[34].

— Это реальная жизнь, — тон Эндрю стал резким. Они все были в ужасе, что в доме оказались жучки. Последние пару дней они как будто ходили на цыпочках по острию ножа. — Нашего отца убили. Женщину похитили. Тебе стоит быть серьезнее.

— Ну, по крайней мере, я буду почище, — Ник укусил Джейн за плечо и отправился в ванную.

Джейн натянула одеяло еще выше. Она посмотрела на закрытую дверь ванной. Она хотела пойти за ним, умолять его послушать Эндрю, но никогда не находила в себе мужества сказать Нику, когда он ошибался.

Эндрю начал:

— Джей…

Она жестом попросила его отвернуться и дать ей одеться.

Он подчинился и сказал:

— Мама просила тебя.

Джейн надела колготки. Резинка натянулась у нее на животе, когда она встала.

— Ты утром разговаривал с Эллис-Энн?

Эндрю не ответил. Тема его отношений с бывшей девушкой в какой-то момент стала запретной.

И все-таки она попробовала еще раз:

— Вы были вместе два года. Она просто…

— Джейн, — повторил Эндрю, понизив голос. Он пытался поговорить с ней о Мартине с возвращения домой, но Джейн опасалась, что подобный разговор откроет внутри ее нечто, что потом будет невозможно запереть обратно.

Она сказала ему:

— Тебе нужно сходить к врачу. — Ее пальцы теребили крошечные перламутровые пуговички на блузке. Она сняла пару широких брюк с вешалки.

— Я чувствую себя… — он начал ходить взад и вперед по комнате. — Я чувствую себя так, будто внутри меня теперь чего-то не хватает. Как будто изъяли какой-то орган. Это странно, да?

Джейн пыталась застегнуть боковую молнию. Пальцы не слушались. Ей пришлось вытереть пот с ладоней. Брюки были тесными. Все теперь было тесным, потому что она была беременна, и они убили своего отца, и скорее всего убьют еще больше людей до того, как все это закончится.

— Эндрю, я не могу… — всхлип оборвал ее на полуслове.

Я не могу поговорить с тобой. Я не могу выслушать тебя. Я не могу даже находиться рядом с тобой, потому что ты выскажешь вслух мои мысли, и это разорвет нас на куски.

Как Лора Жено это сделала?

Не физически — Джейн была там, она лично видела каждую деталь, — но как она смогла переключить внутри себя рубильник, который превратил ее в хладнокровную убийцу? Как могла добрая, интересная женщина, с которой Джейн курила в баре конференц-центра, быть той же женщиной, которая достала из своей сумки пистолет и застрелила живого человека?

Джейн постоянно вспоминала выражение абсолютного умиротворения на лице Лоры Жено. Легкая улыбка на ее губах выдавала, что Лора была полностью уверена в своем решении. У нее не было сомнений. Никаких задних мыслей, ни секунды колебаний. Лора потянулась в сумку за револьвером так, словно могла бы достать оттуда упаковку жвачки.

— Горе? — Эндрю снова обернулся. В его глазах стояли слезы, и от этого Джейн расплакалась еще сильнее. — Дай я тебе помогу с этим.

Она наблюдала, как он до упора застегивает молнию сбоку ее брюк. У него изо рта пахло болезнью. Кожа лоснилась. Она сказала:

— Ты похудел.

— Ну вот. — Он игриво убрал новую складку жира на талии Джейн за пояс брюк. — Ник говорит, что мы через все это пройдем, верно? И Ник всегда прав, разве нет?

Они улыбнулись, но никто из них не рассмеялся вслух, потому что они не знали, не подслушивает ли с другой стороны двери Ник.

— Мы должны как-то взять себя в руки. — Джейн нашла салфетки. Одну дала Эндрю, другую взяла сама. Оба высморкались. Эндрю закашлял. В груди у него булькало так, будто внутри бились друг о друга морские камушки.

Она положила руку ему на лоб.

— Тебе нужно сходить к врачу.

Он пожал плечами и только спросил:

— Когда?

Дверь в ванную открылась, и Ник вышел, вытирая волосы полотенцем, совершенно голый.

— Что я пропустил?

Эндрю сказал:

— Я пойду вниз, пока Джаспер не начал нас искать.

— Ты тоже иди, — сказал Ник Джейн. — Надень ботинки. В них ты выглядишь более внушительно.

Джейн нашла пару черных носков в шкафу. Натянула их поверх колготок. Взяла в руки пару ботинок и подняла их, чтобы Ник мог посмотреть, правильные ли она выбрала. Он утвердительно кивнул. Она нагнулась, чтобы застегнуть пряжки, когда Ник прижался к ней. Он разговаривал с Эндрю, поглаживая ее пониже спины.

— Джейн права. Тебе стоит сходить к врачу. Нам не поможет, если ты будешь болеть на… на похоронах.

К горлу Джейн подступила тошнота. Она шнуровала ботинки для верховой езды и не могла понять: это утренний токсикоз или страх. Ник с самого начала играл в эти совершенно необязательные словесные игры. Джейн знала, что его возбуждает мысль о фургоне ФБР, который стоит дальше по улице и записывает каждое их слово.

Он снова шепнул ей на ухо:

— Срази их, моя дорогая.

Она кивнула и сказала Эндрю:

— Я готова.

Ник шлепнул ее по заднице, когда она выходила из комнаты. Ее охватило то же смущение, что и раньше. Было бессмысленно просить его перестать, потому что от этого все становилось только хуже.

Эндрю пропустил ее вперед, пока они шли по лестнице. Лицо залило румянцем. Она понимала, Ник рос нелюбимым ребенком и ему хотелось чувствовать себя частью чего-то, но ей было противно, когда он относился к ней, как к охотничьему трофею.

— Все нормально? — спросил Энди.

Джейн заметила, что бессознательно положила руки себе на живот. Она не сказала ни Эндрю, ни кому-либо еще о ребенке. Сначала она убеждала себя, что просто хочет, чтобы Ник узнал об этом первым. Но после нескольких недель поняла: она до ужаса боится, что тот не захочет ребенка, и ей потом придется всем объяснять, почему она больше не беременна.

«В следующий раз, — так он сказал ей и в прошлый раз. — Мы оставим его в следующий раз».

— Мисс Квеллер? — один из мужчин уже ждал их в холле. Он показал свое удостоверение с позолоченным щитом. — Я агент Барлоу из ФБР. Это агент Данберри.

Данберри стоял у самой двери, сцепив руки за спиной. Он выглядел как уменьшенная версия Барлоу: у него было меньше волос, меньше уверенности в себе и даже, как оказалось, меньше зубов: ему не хватало верхнего клыка. Он разговаривал с Джаспером, одетым в форму запаса Военно-воздушных сил. Вся грудь ее брата была в медалях и разноцветных орденах. Джаспер был на двенадцать лет старше Джейн — чересчур заботливый старший брат, всегда служивший для нее якорем. Он ходил на ее концерты и проверял домашнее задание, даже был ее спутником на выпускной, когда больше никого не нашлось. Джейн он все время казался миниатюрной версией взрослого, эдаким героем, который играл со своими солдатиками и читал книги по военной истории, но всегда мог до чертиков испугать любого мальчишку, посмевшего ее обидеть, или одолжить ей карманных денег на губную помаду.

— Мисс Квеллер? — повторил агент Барлоу.

— Прошу прощения, — извинилась Джейн и взяла салфетку из коробки на кофейном столике.

Агент Барлоу выглядел пристыженным.

— Соболезную вашей утрате.

Джейн вытирала глаза, одновременно посматривая в зеркало за диваном. Ее лицо горело. Нос был ярко-красного цвета. Она плакала почти пять дней подряд.

— Не торопитесь, — учтиво сказал Барлоу, но было видно, что ему не терпится начать.

Джейн высморкала нос настолько тихо, насколько могла.

Ник часами тренировал их давать показания, но ничто не могло подготовить ее к допросам. В первый раз она просто неконтролируемо всхлипывала и все время паниковала: вдруг она скажет что-то не то? Позже Джейн поняла, что слезы были для нее благословением, ведь именно их все от нее и ждали. Эндрю, кажется, тоже выработал стратегию. Когда ему задавали сложный вопрос, он чихал, тер глаза и отводил взгляд, чтобы успеть его обдумать.

Только Ник вызывал тревогу, причем не только у Джейн и Эндрю, а у всех, кто оказывался с ним в одной комнате. Он, казалось, получает какое-то извращенное удовольствие оттого, что дразнит агентов: он доходил до края пропасти, а потом изобретал невинное оправдание своим словам, возвращая их в исходную точку.

Наблюдая, как он вел себя с агентами Секретной службы накануне, Джейн задумалась, не был ли он просто-напросто самоубийцей.

— Горе? — обратился к ней Джаспер.

Они все ждали, пока она сядет. Она примостилась на самом краю дивана. Эндрю сел рядом с ней. Барлоу сел напротив, сложив руки на коленях. Только Джаспер и Данберри остались стоять — первый не мог перестать расхаживать из стороны в сторону, а второй решил осмотреть комнату. Вместо того чтобы задавать вопросы, Данберри взял шкатулку из оникса с одной из полок и заглянул внутрь.

Барлоу достал из нагрудного кармана блокнот и пролистал страницы. Его глаза медленно двигались, пока он читал свои записи.

Джей взглянула на Эндрю, потом на Джаспера. Тот только пожал плечами.

Это было что-то новенькое. Другие агенты начинали разговор со светской беседы — о доме, об интерьере. Именно этот сценарий обычно отрабатывал с ними Эндрю. Приемный зал, как и остальной дом, был обставлен в псевдоготическом стиле — продолговатая резная мебель, бархатные обои, темные деревянные панели. Двойные канделябры принадлежали какому-то их предку Квеллеру, который придумал этот дизайн вместе с мистером Тиффани. Кофейный столик был из секвой: эти деревья срубили их предки по маминой линии. В камин свободно влез бы взрослый мужчина. Ковер, по слухам, достался им от японской семьи, которую отправили в лагерь для интернированных во время войны.

Эндрю заерзал на диване. Джаспер продолжил ходить.

Барлоу перелистнул страницу в своем блокноте. В тишине это прозвучало так, будто он сделан из наждачной бумаги. Данберри наклонил голову набок, чтобы прочесть названия на корешках книг.

Джейн нужно было сделать что-то с руками. Она обнаружила пачку сигарет на кофейном столике. Эндрю зажег для нее спичку. Он тоже не мог сидеть спокойно и периодически тряс ногой. Джейн задумалась, как это будет выглядеть, если она возьмет его за колено, чтобы он перестал. Или если она попросит Барлоу наконец начать. Или если она закричит во все горло, так что все разбегутся, и она сможет подняться наверх, к Нику.

Очевидно, это была манипуляция. Барлоу и Данберри делали все, чтобы их нервы натянулись до предела и они допустили глупые ошибки.

Пока все молчали, Джейн мысленно прошлась по всем вопросам, которые задавали другие агенты.

Вы когда-либо встречались с настоящей Александрой Мэйплкрофт? Что Лора Жено сказала вам на конференции? Как так получилось, что вы не знали, что эта женщина попала туда незаконно? Где, по-вашему, может находиться настоящая Александра Мэйплкрофт?

Она похищена.

Ответ на последний вопрос был известен всем. Требование выкупа было напечатано накануне на главной странице Сан-Франциско кроникл.

«Мы удерживаем Александру Мэйплкрофт, орудие фашистского режима…»

— Мисс Квеллер? — Барлоу наконец оторвался от блокнота. — Мы просто хотим подытожить то, что узнали из предыдущих бесед.

Джейн с трудом кивнула. Ее тело застыло от напряжения. Что-то с этими двумя мужчинами было не так. В своих мятых костюмах, нестираных галстуках, с плохими зубами и дешевыми стрижками они выглядели скорее как телевизионная пародия на федералов. Но их здесь не было бы, если бы они представляли второй или третий эшелон власти.

— Значит, так, — сказал Барлоу. — Вы никогда не встречались с Лорой Жено до конференции. Возможно, вы слышали ее имя раньше, в связи с убийством ее детей ее мужем, потому что эта история попала в газеты. Вы были в Берлине и заменяли приятеля на студии два месяца. Вы…

— Три, — поправил его Джаспер.

— Верно, три месяца. Спасибо, майор Квеллер. — Барлоу, не спуская глаз с Джейн, продолжил: — Вы никогда не встречались с доктором Александрой Мэйплкрофт раньше и слышали ее имя только в связи с вашим отцом, потому что она была его противником на…

— Нет, — сказал Джаспер. — Чтобы быть противниками, нужно быть равными. Мэйплкрофт всего лишь досадное недоразумение.

— И снова спасибо, майор. — Барлоу, видимо, очень хотел сказать Джасперу заткнуться, но вместо этого продолжил: — Мисс Квеллер, прежде всего я хотел бы обсудить с вами вашу беседу с миссис Жено в баре.

Джейн моргнула и вспомнила радостное лицо Лоры в тот момент, когда она услышала, как Джейн отстукивала на стойке мелодию «Лав ми ту таймс».

Барлоу спросил:

— Это вы подошли к миссис Жено или она подошла к вам?

Горло Джейн так сжалось, что ей пришлось откашляться, прежде чем ответить.

— Я. Я сидела за пианино — играла на пианино, — когда она вошла. Я предположила, что она американка, по…

— По тому, как она была одета, — закончил за нее Барлоу. — И вы захотели поговорить с кем-то из Америки после столь долгого пребывания в Германии.

У Джейн закружилась голова. Почему он заканчивал за нее предложения? Он так пытался показать, что разговаривал с другими агентами и они сверяли записи, или он просто пытался ее сбить?

Или — это было бы хуже всего — они слишком хорошо попрактиковались на Нике. Может, их выбор выражений, жесты, слова были настолько выверены, что федералов это насторожило?

Джейн раскрыла рот. Она попыталась вдохнуть.

Барлоу спросил:

— О чем вы с миссис Жено разговаривали?

Джейн сдавило грудь. В комнате вдруг перестало хватать воздуха. Она опустила сигарету в пепельницу и медленно ее потушила. У нее снова тряслись руки. Она не знала, что делать, так что просто сказала правду:

— Несколько лет назад она видела, как я играю. Мы поговорили о моем выступлении. И о музыке в целом.

— Значит, Бах, Бетховен, Моцарт? — Барлоу перебирал первые попавшиеся имена. — Шопен? Чакопски?

Чайковский, — чуть не поправила его Джейн, но в последний момент одернула себя — это что, был какой-то трюк? Другому агенту она все рассказывала иначе?

Эндрю снова закашлялся. Он взял сигарету Джейн, тлевшую в пепельнице.

Барлоу продолжал наседать:

— Мисс Квеллер?

Джейн взяла салфетки и вытерла нос. Попыталась справиться с паникой.

Держитесь правды, — натаскивал их Ник. — Просто будьте уверены, что это не вся правда.

— Ну… — Джейн старалась не говорить слишком быстро. — Сначала мы обсуждали Эдварда Грига, потому что он норвежец. Поп-группу А-ха, потому что они тоже норвежцы. Марту Аргерич, из Аргентины. Не помню, в связи с чем она всплыла, но про нее точно было.

— Вы видели, как Жено ходила в уборную? — Барлоу внимательно изучал Джейн, пока она задумчиво качала головой. — Вы выходили туда в какой-то момент до стрельбы?

— Это была долгая конференция. Так что наверняка выходила. — Джейн понимала, что у нее дрожит голос. Это было хорошо или плохо? Звучала ли ее история более убедительно благодаря этому? Она посмотрела на Данберри. Он кружил по комнате, словно акула. Почему он не задавал никаких вопросов?

Барлоу тем временем сказал:

— Мы нашли остатки клейкой ленты за одним из бачков. Мы считаем, что пистолет мог быть спрятан там.

— Восхитительно, — сказал Джаспер. — Тогда вы сможете найти и отпечатки. Дело закрыто.

— Они были в перчатках, — возразил Барлоу, а потом спросил Джейн: — Так, насколько мы поняли, о Лоре и Роберте Жено вы до конференции слышали. А что насчет Мэйплкрофт?

— Жено и Мэйплкрофт в приемном зале! — выкрикнул Ник. Он выбрал для своего появления очень удачный момент. — Господи, это звучит как канадская версия «Улики»[35]. Ну и кто из них воспользовался подсвечником?

Все до одного повернулись и увидели, как он стоит у подножия лестницы. Он умел становиться центром внимания. Джейн видела это уже бессчетное количество раз. Он мог повысить или понизить тон беседы, словно диджей, которому достаточно подкрутить колесико на пульте.

— Мистер Харп, — сказал Барлоу. — Это замечательно, что вы смогли к нам присоединиться.

— С удовольствием. — Ник подошел к ним с самодовольной ухмылкой. Джейн не отрывала взгляда от Барлоу, тот рассматривал привлекательные черты Ника. Выражение агента оставалось безучастным, но она заметила явную неприязнь. Потрясающая внешность Ника и его очарование работали либо на него, либо против. Середины тут не было.

— Ну что же, джентльмены, — Ник собственническим жестом положил руку на плечо Джейн, устраиваясь на диване между ней и Эндрю. — Я так полагаю, вы уже выяснили, что никто из нас не знал ни Мэйплкрофт, ни Жено до убийства Мартина? — Его пальцы потрепали волосы на затылке Джейн. — Бедную девочку это просто раздавило. Я никогда не видел, чтобы кто-то так много плакал.

Барлоу на несколько секунд встретился взглядом с Ником, но потом обратился к Эндрю:

— Почему вы с мистером Харпом не летели из Сан-Франциско одним самолетом?

— Ник улетел на день раньше меня. — Эндрю достал из кармана платок и высморкался. — Насколько я знаю, у него были какие-то дела в Нью-Йорке.

— Какие дела?

Эндрю выглядел несколько озадаченным оттого, что этот вопрос Барлоу задал не Нику.

— Майор Квеллер, — Барлоу повернул голову к Джасперу, чтобы всем стало понятно, к кому он обращается. — Как ваша семья познакомилась с мистером Харпом?

— С Ником мы знакомы много лет, — сказал Джаспер ровным голосом. Это было удивительно, ведь ему никогда не нравился Ник. — Мы брали его к себе на каникулы, проводили вместе праздники. Все в таком духе.

Эндрю добавил:

— Его семья живет на восточном побережье. Здесь Ник как будто бы остался сиротой. Наши родители принимали его как члена семьи.

— Его отправили сюда в пятнадцать, верно? — спросил Барлоу. Он сделал паузу, но никто не ответил. — Дома возникли какие-то проблемы с полицией? Именно поэтому мать оплатила ему поездку через всю страну сюда, где он мог бы жить со своей бабушкой?

— Ник рассказывал нам об этом, — Эндрю нервно посмотрел на Ника. — Он прошел долгий путь, и ему все равно удалось поступить в Стэнфорд.

— Ну да, — Барлоу снова посмотрел в свои записи. Остальные опять затихли.

Ник изобразил равнодушие. Смахнул воображаемую ворсинку с брюк. Подмигнул Джейн. Только она чувствовала напряжение в его теле. Его пальцы на ее спине окаменели, они буквально вдавились ей в кожу.

Он злился на нее? Она должна была его защищать? Ей надо было сказать агентам, что Ник хороший человек, что ему удалось вытащить себя с самого дна и они не имеют никакого права с ним так обращаться, потому что он…

Проигрывал.

Ник этого еще не понял, но он проиграл в этой игре в тот самый момент, когда вошел в комнату. Он потешался над государственными агентами несколько дней подряд, обвиняя их в глупости и восхищаясь собственным умом. Он не верил, что они могут не хуже его разыгрывать свою роль.

Джейн порывисто вздохнула. Снова подступили слезы. Не было ничего страшнее, чем смотреть, как он пытается выбраться из смертельной западни.

— Мистер Квеллер, — Барлоу посмотрел на Эндрю. — Мистер Харп упоминал при вас, что он присутствовал на одной из лекций доктора Мэйплкрофт?

Эндрю испуганно поглядел на Джейн, в его взгляде она увидела отражение собственных мыслей. Что им сказать? Чего хочет Ник?

— Я могу ответить на этот вопрос, — вставил Ник. — Если вы готовы меня выслушать.

— Почему бы и нет. — Барлоу откинулся в кресле.

За его спиной Данберри открыл очередную шкатулку.

Ник выдержал паузу.

Он потянулся за сигаретой в пепельнице. Шумно затянулся, выпустил струю дыма. Стряхнул сигарету. Оставил ее в выемке мраморной пепельницы. Откинулся на диван. Обнял Джейн.

Наконец он поднял глаза, как будто удивляясь, что они все до сих пор его ждут.

— А, вы хотите, чтобы я ответил сейчас?

Данберри сложил руки на груди.

Джейн проглотила комок желчи, подступивший к ее горлу.

Ник спросил Барлоу:

— У вас есть доказательства моего присутствия на этой лекции?

— По словам ее ассистента, доктор Мэйплкрофт не очень верит в контроль посещаемости.

— Очень жаль.

— На этой неделе мы собираемся поговорить с другими студентами.

— Это должно быть весьма накладно, — сказал Ник. — Сколько ребят сейчас учатся в Беркли? Тридцать, сорок тысяч?

Барлоу тяжело вздохнул. Он снова открыл свой блокнот. Следующий вопрос он адресовал Эндрю:

— Во время конференции, когда мистер Харп подошел к Лоре Жено, он упомянул, что посещал одну из лекций доктора Мэйплкрофт. Офицер полиции и девушка на стойке регистрации отчетливо это слышали.

Эндрю сказал:

— Я не был рядом, когда разговор зашел об этом, но уверен, что Ник может…

— Вам известно, что мистер Харп был осужден за хранение наркотиков?

Ник огрызнулся:

— А вам известно, что мистер Квеллер тоже?

— Господи, — пробормотал Джаспер.

— Я просто хочу удостовериться, что у них на руках все факты, — сказал Ник. — Лгать агенту ФБР — это преступление. Ведь так, агент Данберри?

Данберри молчал, но Джейн не сомневалась: он заметил, что Ника не было в комнате, когда они представлялись. Джейн не могла сказать ему, он скорее всего просто подслушивал на лестнице. Она знала не понаслышке, как виртуозно Ник умел греть уши.

Эндрю заговорил сам:

— Два года назад меня осудили за хранение кокаина. Назначили общественные работы взамен на то, чтобы о моем аресте забыли.

Ник добавил:

— Подобные вещи перестают быть секретами в такие времена, да?

Барлоу попытался пошутить в ответ:

— Да, перестают.

Джейн вздрогнула, когда Ник резко запустил пальцы ей в волосы. Он сказал Барлоу:

— Я встретил Лору Жено в зале посадки Королевских авиалиний в Схипхоле по пути в Осло. Она сама подошла ко мне и спросила, занято ли место рядом со мной. Я сказал, что нет. Она представилась доктором Александрой Мэйплкрофт. Сказала, что видела меня на одной из своих лекций, и, может, это и так, но серьезно, джентльмены, я был настолько обкурен бо́льшую часть учебного времени, что вряд ли могу считаться надежным свидетелем.

— Вряд ли, — эхом отозвался Барлоу.

Данберри за все это время не произнес ни слова. Он направился к «Безендорфер Империал Концерт Гранд» в другом конце комнаты. Джейн с трудом удержалась от замечания, когда он беззвучно провел пальцами по дополнительным клавишам баса.

Барлоу спросил:

— Значит, мистер Харп, насколько вы можете припомнить, первый раз вы видели доктора Александру Мэйплкрофт в аэропорту Амстердама, а второй раз уже в Осло?

— Все верно, — согласился Ник. Джейн чуть не застонала от облегчения, когда он вернулся к отработанному сценарию. — Из вежливости я притворился, что узнал женщину, которая по идее должна была быть доктором Мэйплкрофт. А потом я снова увидел ее на конференции и снова притворился, тоже из вежливости. — Он театрально пожал плечами. — Я думаю, ключевое слово тут — «притворился». Я притворился, что знаю ее, она притворилась, что знает меня, но только у одного из нас были злые намерения.

Барлоу сделал пометку в своем блокноте.

Эндрю тоже решил доиграть свою роль:

— На конференции Ник представил мне эту женщину, Жено, как доктора Мэйплкрофт. Я знал ее имя, но не лицо. У доктора Мэйплкрофт мало опубликованных фотографий, как вы, наверное, уже поняли, раз вы ее разыскиваете. Кажется, я сказал подставной Мэйплкрофт что-то о выступлении в секции моего отца. У нее не было бейджика, так что я уточнил, нет ли у нее проблем с регистрацией. — Он пожал плечами точно так же, как Ник. — На этом мои взаимодействия с этой женщиной закончились. В следующий раз, когда я увидел ее, она убивала моего отца.

Джейн поморщилась. Она ничего не могла с собой поделать.

Барлоу сказал:

— Это очень складное объяснение.

Ник ответил:

— Большинство объяснений такие. Я бы на вашем месте обращал больше внимания на те, которые позапутаннее. — Он пригладил складку у себя на брюках. — Но знаете, джентльмены, мне кажется, что я уже все это рассказывал вашим коллегам. Как и все мы. Миллион раз. Так что я, пожалуй, удалюсь.

Ни один из агентов не шелохнулся, чтобы его остановить.

Ник только на секунду задумался, прежде чем поцеловать Джейн в губы, а потом вышел широким шагом. Сердце Джейн упало: он повернул налево, а не направо. Он не пошел наверх, чтобы дождаться ее.

Он уходил из дома.

Входная дверь открылась и закрылась. Этот звук был для нее как удар ножом в сердце. Ей снова пришлось разомкнуть губы, чтобы вдохнуть. Ее разрывало на части. С одной стороны, когда он ушел, стало легче, с другой стороны, она боялась никогда больше его не увидеть.

— Простите Ника, он редкая сволочь, — сказал Барлоу Джаспер. — Но он в чем-то прав. Мы не можем продолжать так до бесконечности. Наши ответы не изменятся.

Барлоу сказал:

— Расследование все еще идет. Организаторы убийства в Осло все еще держат у себя доктора Мэйплкрофт.

— И это трагедия, — отозвался Джаспер. — Однако моя семья ничего не может с этим поделать.

Барлоу сказал:

— В своем сообщении похитители требуют от компании вашего отца признать вину. Они обвиняют его в гневном припадке Роберта Жено.

— Это семейное предприятие, — Джаспер стал очень чувствителен к подобного рода моментам с тех пор, как год назад к нему присоединился. — Еще похитители требуют миллион долларов, а это уже абсурд. Мы не можем брать на себя ответственность за действия безумца. Вы знаете, сколько домов помощи находится в управлении «Квеллер Хелскеар»? Только в заливе.

— Пятнадцать, — ответил Эндрю, но его услышала только Джейн.

Барлоу сказал:

— Похитители называют себя Армией меняющегося мира. Вы когда-либо слышали о них?

Джейн и Эндрю покачали головами.

На другом конце комнаты Данберри закрыл крышку пианино.

Сердце Джейн екнуло. Без солнечного света слоновая кость пожелтеет.

Джаспер заметил ее беспокойство.

— Она должна быть поднята, Джейн?

Она кивнула. Ник сказал бы, что пусть клавиши желтеют. Что стоит оставить игру. Что не надо так себя мучить. Что Мартин не сможет наказать ее, лежа в могиле.

— Майор Квеллер? — Барлоу ждал. — Вы слышали про Армию меняющегося…

— Конечно, нет. — Джаспер уже терял самообладание, но держал себя в руках. — Не мне вам говорить, насколько разрушительной оказалась эта ложь для компании. На этой неделе она должна была стать публичной. У нас есть несколько очень влиятельных инвесторов, которых весь этот бардак весьма обеспокоил. Обвинения похитителей просто смехотворны. Мы не пытаем больных людей, ради всего святого! Мы не в Советской России.

Данберри тихо произнес:

— Майор Квеллер…

— Мой отец был хорошим человеком, — с жаром продолжил Джаспер. — Он иногда высказывал несколько спорные утверждения, я это признаю, но он всегда думал только о самом лучшем для своей семьи и страны. Он был патриотом. Он считал своей миссией служить другим, и это его убило.

— Никто здесь с этим не спорит.

— Послушайте, — Джаспер сбавил тон. — У Лоры Жено, очевидно, не все было в порядке с головой. Мы никогда не узнаем, почему…

— Почему — это как раз понятно. — Эндрю заговорил тихо, но все вокруг прислушались. — Роберта Жено выставили из нескольких домов помощи Квеллера. Его должны были отправить в больницу, но больниц в штате не оказалось. Ты можешь сказать, что его погубила система, но система — это мы, Джаспер. Квеллер — это система. Следовательно…

— Следовательно, заткнись, Эндрю! — Джаспер грозно посмотрел на брата, его глаза пылали. — Эта идиотическая хрень может уничтожить компанию! Инвесторы могут полностью изъять все свои средства! Ты это понимаешь?

— Мне надо подышать. — Джейн встала. Эндрю и Барлоу сделали то же самое. Ей было нехорошо. Живот крутило. Пришлось смотреть под ноги по пути к лестнице. Она как будто шагала по крутящемуся колесу. Ее тошнило, хотелось уйти в туалет и поплакать или просто посидеть там в одиночестве в попытках понять, что происходит.

Куда ушел Ник?

Он злился на Джейн? Она совершила какую-то ошибку? Она молчала, когда Ник рассчитывал на ее защиту? Он будет на нее сердиться? Он снова отгородился от нее?

Джейн не могла допустить, чтобы он это сделал. Она этого не вынесет. Только не сейчас.

Не когда она носит его ребенка.

Вместо того чтобы пойти в ванную или остановиться на кухне, чтобы оставить отчаянное сообщение на автоответчике Ника, она вышла через заднюю дверь на улицу.

Она встала на террасе, закрыв глаза и пытаясь дышать. Свежий воздух как будто ослабил тугие веревки, стягивавшие ее грудь. Она посмотрела вверх, на облака. Увидела крошечный отблеск солнца за мостом Золотые Ворота. Утренний туман все еще укрывал Марин Хедлэндс. Воздух был прохладным, но она не хотела возвращаться домой за свитером.

Здесь остались следы присутствия матери: на кованом железном столике стояла кружка со следами губной помады Аннетт, полная пепельница, стопка газет под тяжелым пресс-папье из резного стекла.

Джейн пробежалась глазами по первой странице Хроникл, хотя уже знала сообщение похитителей наизусть. Ник не переставая рассуждал о его остроумии, но Джейн было не по себе из-за того, что они выглядят, как коварные суперзлодеи из мультика.

Это прямое обращение Армии меняющегося мира. Мы похитили доктора Александру Мэйплкрофт, орудие фашистского режима, пешку в опасной игре, которую затеяли Мартин Квеллер и его так называемая здравоохранительная компания. Мы требуем извинений за ту роль, которую Мартин Квеллер сыграл в геноциде семьи Жено и других семей по всей Калифорнии. «Квеллер Хелскеар» нужно остановить. Они систематически калечили, пытали и избивали пациентов в своих учреждениях. Еще больше жизней будет потеряно, если…

— Хороший у вас домик.

Джейн вздрогнула.

— Извините. — В дверях стоял агент Данберри. У него изо рта торчала незажженная сигарета. Он любовался видом с нескрываемым восхищением. — Из своей квартиры я вижу только переулок между моим домом и соседним. Открывая окно, я вынужден нюхать блевотину наркоманов, которые там спят.

Джейн не знала, что сказать. Ее сердце колотилось так сильно, что она была почти уверена — он видит это через блузку.

— Его закрыли несколько лет назад, — сказал он. — Мост. Сильные порывы ветра. — Он достал сигарету изо рта. — То фортепьяно сто́ит, наверное, как моя машина, да?

«Безендорфер» стоил приблизительно как пятьдесят его машин, но он пришел сюда не об инструментах разговаривать.

— А для чего дополнительные клавиши? — спросил он и замолчал.

Молчание не прерывалось.

Джейн вытерла глаза. Она не могла просто стоять здесь и плакать. Ей нужно было сказать что-либо — хоть про мост, про туман, про вид, но она так сильно паниковала, что не могла выдавить из себя даже самое невинное замечание.

Данберри кивнул, как будто этого и ожидал. Он зажег сигарету. Посмотрел сквозь листву деревьев на мост. Далекий вой противотуманных сирен поднимался из-за скал.

Джейн тоже посмотрела на мост. Она вспомнила первый раз, когда они стояли здесь с Ником и наблюдали, как опускается туман. До этого момента Джейн всегда принимала этот вид как должное. Только Ник понимал, насколько им повезло.

— Я один раз видел, как вы играли, — сказал Данберри.

Джейн понимала, что он делает — пытается перенести ее на более знакомую почву, чтобы она почувствовала себя спокойнее.

— Моя жена затащила меня в клуб в Вальехо. «Кистоун Корнер». Это было очень давно. Кажется, они теперь переехали на другую сторону залива. — Он пододвинул стул для Джейн. Она села. Он сказал: — Я знаю, для вас это тяжело.

Джейн вытерла щеки пальцами. Кожа горела от слез.

Он присел, не спрашивая разрешения.

— Что вы делали в Германии?

Джейн знала ответ на этот вопрос — по крайней мере тот, который она должна была дать.

Она с трудом проговорила:

— Работала. — Ее голос сорвался на шепот. Нужно было собраться. Они это репетировали. Это было просто очередное выступление. Все ноты были у нее в голове. Нужно было просто сыграть по ним.

Она потерла шею, чтобы расслабить мышцы, и сказала:

— Предполагалось, что это временно. Я заменяла друга в Берлине на позиции сессионного пианиста.

— В Западном Берлине, я надеюсь?

Он улыбнулся, так что она тоже улыбнулась.

Он сказал:

— Я знаю, что вы думаете: мы знаем, что вы там делали. Мы знаем, где вы жили. Мы знаем, где вы работали, где вы ели и что вы иногда ходили на восточную сторону. Мы также знаем, что в Осло вы летели из Восточного Берлина, что не так уж необычно, да? Перелет дешевле. — Он взглянул на дом. — Не то чтобы вам нужно было экономить, но кто откажется от выгодной сделки?

Паника начала возвращаться. Они правда все знали или это был просто трюк?

— И как вам Восточная Германия? — спросил он.

Она пыталась понять, что стоит за этим вопросом. Они считали ее коммунисткой? Шпионкой?

Он продолжил:

— Я слышал, что там за тобой постоянно наблюдают. Ну, что ты ешь, с кем ты общаешься, что ты говоришь. — Он постучал сигаретой по переполненной пепельнице. — Практически как я сейчас, да?

Он снова улыбнулся, так что Джейн тоже снова улыбнулась.

Данберри спросил:

— Им там разрешают слушать музыку?

Джейн закусила губу. Она услышала голос Ника у себя в голове: если они хотят заставить тебя расслабиться, пусть думают, что им это удалось.

Он уточнил:

— Немножко Спрингстина или, может быть, Майкл Джексон?

Она выдавила из себя давно отрепетированную фразу:

— На популярную музыку смотрят неодобрительно, но она не полностью verboten[36].

— Музыка — это свобода, да?

Джейн кивнула головой. Такого в ее сценарии не было.

— Она как будто… — он вытянул руки и растопырил пальцы. — Она заводит людей. Вдохновляет их. Им хочется танцевать или взять с собой девчонку и хорошо провести время. В ней есть сила.

Джейн почувствовала, что кивает в ответ, ведь ее тоже посещали такие мысли, когда она наблюдала за импровизированными концертами студентов в Трептов-парке. Ей до ужаса хотелось рассказать о них Нику, но о Германии она всегда говорила с ним очень осторожно, потому что не хотела, чтобы Ник почувствовал себя выброшенным за борт.

Данберри спросил:

— Вы погружены в политику?

Она покачала головой. Нужно было играть по правилам.

Они узнают, что ты никогда не голосовала.

Она решила так и сказать агенту:

— Я никогда не голосовала.

— Но вы много занимаетесь волонтерской деятельностью. Бесплатные кухни. Приюты для бездомных. Даже работали в отделении для больных СПИДом в клинике при Калифорнийском университете. Не боитесь заразиться?

Джейн посмотрела, как он затягивается.

— Рок Хадсон[37] меня, конечно, шокировал. Никогда бы не подумал, что он один из этих. — Он посмотрел на Золотые Ворота и спросил: — Ваш отец что, занимался сводничеством?

Не отвечай на вопрос, если не понимаешь его.

Данберри пояснил:

— Вы уехали в Германию на три месяца. Ваш парень остался здесь и ошивался вокруг вашего брата. — Он глянул на нее, потом снова отвернулся к мосту. — Элис-Энн Макмиллан сказала, что ее разрыв с Эндрю был весьма неожиданным. Хотя это всегда так.

Если им удалось тебя удивить, не показывай этого.

— Так что, старик отправил мистера Харпа в Норвегию, чтобы вы, голубки, снова встретились? — спросил Данберри.

Просто давай им факты. Не надо лишних пояснений.

— Мы с Ником никогда не расставались, — ответила она Данберри. — Я была в Берлине по работе. Ему нужно было остаться здесь по долгу службы. — Джейн понимала, что пора замолчать, но не могла. — Папа дал ему работу в семейной фирме. Скорее всего он хотел, чтобы Ник был в Осло при нем. Дискуссия с Мэйплкрофт была очень важна. Ник совершенно очарователен, с ним приятно находиться рядом. Людям он всегда нравится. Их к нему тянет. Отец не исключение. Он хотел помочь Нику подняться по карьерной лестнице.

— Такие парни всегда падают, оказавшись слишком высоко.

Джейн прикусила язык. Ей пришлось отвести взгляд, чтобы Данберри не заметил в нем гнева. Ей всегда было сложно сдерживаться, когда кто-то критиковал Ника. Он так много страдал в детстве. Люди вроде Данберри просто не были способны это понять.

— У него есть харизма, верно? — Данберри затушил сигарету о подошву своего ботинка и выкинул бычок в пепельницу. — Симпатичная мордашка. Острый ум. Шикарная одежда. Но здесь есть что-то большее, верно? В нем есть что-то, чем обладают лишь немногие. Он пробуждает желание прислушиваться к нему. Следовать за ним.

Поднялся ветер, страницы Кроникл зашелестели. Джейн закрыла и сложила газету. Взгляд привлек кричащий заголовок: «ВЫКУП 1 000 000$ ИЛИ ПРОФЕССОР УМРЕТ!»

Смехотворный заголовок для смехотворного манифеста. Из-за Ника они все выглядели как кучка невменяемых.

Данберри произнес:

— «Смерть фашистскому насекомому, высасывающему из людей жизнь».

Джейн не узнала эту строчку из сообщения от похитителей. Она сделала вид, что ищет его в газете.

Данберри сказал:

— Этого там нет. Я имел в виду похищение Патти Херст. Так подписывала свою писанину Симбионистская армия освобождения. — «Смерть фашистскому насекомому, высасывающему из людей жизнь». — Он заглянул ей в лицо. — У вашей семьи ведь был дом рядом с Херстами, верно? В Хиллсборо?

— Я была ребенком, когда это случилось.

Он рассмеялся — он явно все еще считал ее ребенком.

— Картеру не удалось освободить заложников, но он выпустил Патти Херст из-за решетки.

— Я уже сказала вам, что не особо интересуюсь политикой.

— Даже в колледже не интересовались? — спросил Данберри. — Мой старик говорит, что все социалисты, пока не начинают платить налоги.

Она снова отзеркалила его улыбку.

— Вы знаете, откуда взялось слово «симбионистский»?

Джейн не ответила.

— Это все лидер С.А.О., Дональд Дефриз — этот дурачок не знал слово «симбиотический», так что просто выдумал слово «симбионистский». — Данберри откинулся на стуле и положил ногу на ногу. — Газеты называли их террористами, и они действительно совершали террористические акты, но любая такая ячейка по сути секта, а в центре любой секты всегда стоит какой-то один парень, который дергает за ниточки. Тот же Мэнсон, или Джим Джонс, или преподобный Мун.

Они кажутся легкомысленно-небрежными, когда подбираются к самой сути.

— Дефриз был черным парнем, беглым заключенным, отбывавшим свой срок от пяти до пожизненного за то, что выкинул из машины проститутку, и, как у многих сидельцев, у него была харизма. А ребятки, которые последовали за ним — все белые, из среднего класса, большинство учились в колледже, — не были глупыми, нет, они были хуже. Они были пламенными революционерами. Они жалели его, потому что он был простым черным парнем из тюрьмы, а они — избалованными белыми детишками, у которых было все, и они искренне верили тому дерьму, которое лилось у него изо рта про фашистских насекомых и про то, что всем надо обняться и петь песни. Как я и сказал, в нем что-то было. Харизма.

Обращай внимание на слова, которые они повторяют, потому что в них и заключен главный смысл.

Данберри продолжил:

— Он убедил всех вокруг, что он умнее, чем на самом деле. Знает больше, чем на самом деле. Факт в том, что он был просто очередным самозванцем, который организовал очередную секту, чтобы спать с девочками и играть в Бога с мальчиками. Он чувствовал, когда люди начинали от него отдаляться. И знал, как привлечь их обратно на свою сторону. — Данберри посмотрел на мост. Его плечи были опущены и полностью расслаблены. — Они были, как йо-йо: он возвращал их назад одним движением запястья.

Поддерживай зрительный контакт. Не показывай, что ты нервничаешь.

— Ну, неважно, — Данберри хлопнул в ладоши, сцепил их вместе и положил на живот. — В итоге большинство его юных последователей либо получили пулю в голову, либо сгорели заживо. И я должен вам сказать: так часто получается. Эти анархистские группировки считают, что делают правое дело, пока не оказываются в тюрьме или в морге.

Джейн вытерла глаза. Она понимала, что он делает, но никак не могла это остановить.

Как бы поступил Ник? Как бы он отфутболил эту провокацию обратно в лицо Данберри?

— Мисс Квеллер… — подытоживая, заговорил Данберри. — Горе, — он придвинулся ближе, так что его колени чуть не коснулись ее.

Они будут сокращать физическое расстояние, чтобы ты почувствовала, как вы сблизились.

— Послушайте, я на вашей стороне. Но ваш молодой человек…

— Вы когда-либо видели, как кому-то простреливают голову? — По его пораженному лицу Джейн поняла, что попала в нужный нерв. Она, как и Ник, стала черпать силы из проявленной им слабости. — У вас был такой бесстрастный тон, когда вы рассказывали о тех ребятках, которые получили пулю в лоб. Просто интересно, знаете ли вы, как это выглядит вживую.

— Я не… — он выпрямился на стуле. — Я к тому, что…

— Вот тут появляется такая черная дырочка, не больше пятака, — она показала место на собственном виске, куда застрелили Мартина Квеллера, — а с другой стороны, где пуля выходит, ты видишь кровавое месиво, и ты понимаешь, что все, составляющее суть человека и делающее его таким уникальным, разбрызгано по полу. И это все сотрет с пола, а потом выльет в раковину обычный уборщик. В пустоту. Навсегда.

— Я… — Его рот открылся и снова закрылся. — Я прошу прощения, мисс Квеллер. Я не…

Джейн встала. Она зашла обратно в дом и хлопнула дверью. Она вытирала нос кулаком, когда шла по коридору. Джейн не могла больше держать этот фасад. Ей нужно было вырваться отсюда. Найти Ника. Рассказать ему, что происходит.

Ее сумка лежала на столе. Она порылась в ней в поисках ключей и тут же поняла, что Ник их забрал.

Куда он поехал?

— Горе? — Джаспер все еще был в приемной. Он сидел на диване рядом с Эндрю. У обоих в руках были напитки. Даже у агента Барлоу, который стоял у камина, был стакан виски.

— Что такое? — Джаспер встал, когда она вошла в комнату.

— С тобой все в порядке? — Эндрю встал вслед за ним. Оба выглядели встревоженными, даже немного разозленными. Ни Джаспер, ни Эндрю не выносили, когда у нее был расстроенный вид.

— Со мной все в порядке, — она сделала плавные движения ладонями, успокаивая. — Я могу взять чьи-нибудь ключи?

— Возьми мои, — Джаспер дал Эндрю свои ключи. — Энди, отвези ее. В таком состоянии за руль ей лучше не садиться.

Джейн возразила:

— Я не…

— Куда ты хочешь поехать? — Эндрю уже шел к шкафу, чтобы достать куртки.

Джаспер сунул руки в карманы.

— Тебе нужны деньги?

— Нет, — у Джейн не было сил противостоять обоим своим братьям сразу. — Мне просто нужно найти… — Она вспомнила, что Барлоу их слышит. — Где подышать. Мне нужно подышать.

— На заднем дворе не надышались? — спросил Барлоу.

Джейн отвернулась от него. Она не стала дожидаться Эндрю. Просто схватила сумку со стола, вышла через парадную дверь и спустилась по широким ступенькам. «Порше» Джаспера был припаркован рядом с гаражом.

— Я уже тут, — Эндрю выбежал за ней. Он вытянул руку и открыл для нее дверь.

— Энди, — Джейн схватилась за его руку. У нее подгибались колени. Она с трудом стояла на ногах.

— Все в порядке, — сказал он, пытаясь помочь ей сесть в машину. — Просто успокойся.

— Нет, — сказала она. — Ты не понимаешь. Они знают.

10

Они слишком боялись разговаривать в машине. Джаспер не являлся частью всего этого, но это было известно только им. ФБР, или ЦРУ, или АНБ, или кто еще там за ними следил, могли спрятать жучок за любым изгибом внутри «Порше» Джаспера. Даже телефон в автомобиле мог прослушиваться.

Еще до Осло, до того как каждое подразделение государственных правоохранительных органов проникло внутрь Пресидио-Хайтс, до того как агент Данберри загнал Джейн в угол на террасе, они испытывали какую-то идиотическую паранойю. Ник сказал всегда помнить, что за всеми местами, где они обычно бывают, следят, что их постоянно подслушивают. Чтобы поговорить откровенно, надо было идти в парк или случайное кафе. Они бегали через узкие переулки, проходили незнакомые здания насквозь, заучивали пароли и изучали техники допроса, практиковали приемы самообороны и бесконечно натаскивали себя складно рассказывать свои истории.

Получилось слишком складно.

Теперь Джейн это ясно видела. Вспоминая все беседы с агентами за последние пять дней, она ясно видела, что их собеседники фиксировали в своих блокнотах определенные фразы и определенные жесты, чтобы потом их сравнить.

Я притворился, что узнал женщину, которая по идее должна была быть доктором Мэйплкрофт.

Только у одного из нас были злые намерения.

Я захотела поговорить с кем-то из Америки после столь долгого пребывания в Германии.

— Притормози, — сказала Джейн Эндрю, когда страх тугими узлами скрутил ей живот. Машина еще не успела затормозить, а она уже открыла дверь. Ботинки чиркнули по мостовой. Они остановились прямо посреди города. Травы вокруг не было, только голый бетон. Джейн не сдержалась, ее стошнило прямо на тротуар.

Я встретил Лору Жено в зале посадки Королевских авиалиний в Схипхоле.

Я предположила, что она американка, по тому, как она была одета.

Джейн рвало так сильно, что она упала коленями на тротуар. Ее желудок извергал темную желчь. Она не могла съесть ничего существеннее яйца с тостами со дня убийства. Чай, который Ник принес ей сегодня утром, обжег глотку по пути наружу и оставил во рту вкус древесной коры.

Ник. Нужно найти Ника: он сможет убедить ее, что с ними точно все будет в порядке.

— Горе, — рука Эндрю легла ей на плечо. Он опустился на колено рядом с ней.

Джейн присела на корточки. Вытерла рот. Она никак не могла унять дрожь в пальцах. Казалось, кости вибрируют у нее под кожей.

Онизнаютонизнаютонизнают…

— С тобой все в порядке?

Она истерически рассмеялась.

— Джейн…

— С нами со всеми не все в порядке. — Наконец в этом безумии появилось что-то здравое. — Все сводится к нам. Они говорили с Элис-Энн.

— Я держал ее в стороне от всего этого. Она ничего не знает.

— Они все знают. — Как он мог этого не видеть? — Господи, Энди. Они думают, что у нас секта!

Он рассмеялся.

— Типа «Храма народов»? Или «Семьи Мэнсона»?

Джейн не смеялась.

— Что нам теперь делать?

— Придерживаться плана, — сказал он, понизив голос. — Для этого он и нужен. Если сомневаешься, пусть тобой руководит план.

— План, — повторила Джейн, но без того трепета, с которым это произносил Эндрю.

Дурацкий, тупой план. Такой тщательно проработанный, многократно обговоренный, глубоко продуманный.

Такой провальный.

— Пошли, — сказал Эндрю. — Найдем какое-нибудь кафе и…

— Нет. — Джейн надо было найти Ника. Он со всем этим разберется. Или он уже это сделал. Одна мысль о том, что Ник все возьмет в свои руки, сразу утихомирила ее истерзанные в клочья нервы. Может, то, что произошло с Барлоу и Данберри, было частью более масштабного секретного плана? Ник иногда так делал: заставлял их думать, будто ведет их прямо навстречу несущемуся поезду, только чтобы в последнюю минуту показать, что он еще и хитрый машинист, который остановит поезд в самую последнюю минуту и спасет всех от беды. Он постоянно их так проверял. Даже в Берлине Ник заставлял Джейн делать разные вещи, подвергать себя опасности, только чтобы убедиться в ее послушании.

У него было столько проблем из-за того, что он доверял людям. Вся его семья отвернулась от него. Он был вынужден жить на улице. Но он справился и смог пробиться наверх своими силами. Снова и снова он доверялся людям, которые ранили его. Неудивительно, что Джейн постоянно приходилось доказывать, что она не такая.

Они были как йо-йо, которые он возвращал назад одним движением запястья.

— Джейн, — позвал ее Эндрю.

Слова Данберри эхом звучали в голове. И она была как йо-йо? И Ник был самозванцем? Лидером секты? Чем он отличался от Джима Джонса? Храм Народов тоже начинался с замечательных вещей. Они кормили бездомных. Заботились о стариках. Искореняли расизм. А потом, десять лет спустя, почти девятьсот человек, многие из которых — дети, были убиты с помощью газировки с цианидом.

Почему?

— Джейн, брось, — сказал Эндрю. — Эти легавые ничего не знают. По крайней мере наверняка.

Джейн тряхнула головой, пытаясь отогнать мрачные мысли. Ник говорил, что полиция будет пытаться разделить их, что их будут постоянно дергать и капать им на мозги, лишь бы рано или поздно они отвернулись друг от друга.

Если никто не заговорит, никто не узнает.

Правда ли Ник верил во все те безумства, которые беспрестанно говорил, или он так просто приводил Джейн в чувство? Она потратила шесть лет своей жизни, следуя за ним, ублажая и любя его, ссорясь и расставаясь. Она всегда возвращалась. Несмотря ни на что, она всегда находила способ к нему вернуться.

Щелк.

— Пошли. Надо уходить.

Джейн позволила Эндрю поднять ее.

— Отвези меня в квартиру Ника.

— Его там не будет.

— Мы его подождем. — Джейн забралась обратно в машину. Она потянулась за сумочкой, чтобы найти салфетки. Во рту был такой вкус, будто он сгнил изнутри. Может, так и было. Может, гнило уже все, в том числе и ребенок, которого они зачали.

Она представила, как со свойственной ему иронией отреагировал бы Ник — вот проблема и решена.

— Все будет хорошо, — Эндрю повернул ключ зажигания. На съезде с тротуара «Порше» вильнул задом. — Нам просто нужно немного прокатиться. Может, заскочим к Нику?

Сначала Джейн удивил его веселый тон, но потом она поняла, что Эндрю говорил так из-за жучка, который мог быть в машине.

— Данберри сравнил Ника с Дональдом Дефризи.

— Фельдмаршалом Чинкве? — Эндрю бросил на нее предостерегающий взгляд. Он сразу понял скрытый смысл замечания Данберри. — Ты тогда, получается, Патрисия Херст?

— Они думают, что у нас секта, — повторила она.

— А обычно харе кришны ездят на «Порше»? — Эндрю не понимал, что она ждет настоящих ответов. Он все еще разговаривал с невидимым собеседником в прослушке. — Брось, Горе. Это безумие. Легавым не нравится Ник, и это можно понять. Он непонятно зачем ведет себя как козел. Но как только они поймут, что он просто над ними потешается, они начнут искать настоящих бандитов.

Джейн подумала, не нащупал ли Эндрю на самом деле правду? Почему Нику обязательно нужно постоянно играть в эти игры? Они должны были относиться ко всему серьезно — и после Осло все действительно стало так. То, что они собирались сделать в Сан-Франциско, Чикаго и Нью-Йорке, должно было обрушить на них всю мощь федерального правительства. Ник не мог и дальше летать так близко к солнцу. Все они закончат свои дни, гния в тюрьме.

— Не стоит беспокоиться, — сказал Эндрю. — Мы не секта, Горе. Ник был моим лучшим другом семь лет. А твоим парнем — шесть. Эти агенты вцепились в него, потому что им нужно было в кого-то вцепиться. Таким людям обязательно нужно найти козла отпущения. Даже Дэвид Берковиц[38] пытался скинуть вину на собаку соседа.

Легче от этой тирады Джейн не стало.

— А что, если они не станут больше никого искать?

— Они должны. Нашего отца убили на наших глазах.

Джейн нервно моргнула.

— ФБР нас не подведет. Джаспер этого не допустит. Они поймают тех, кто это сделал.

Она покачала головой. По ее лицу текли слезы.

Именно этого она и боялась.

Машину занесло на крутом повороте.

Джейн схватилась руками за шею. Тошнота угрожала вернуться. Она выглянула в окно: дома расплывались перед глазами. Она подумала о Нике, потому что только это держало ее на плаву. Джейн должна была перестать сомневаться в нем, даже мысленно. Единственное, чего Ник на дух не переносил, — отсутствие преданности. Именно поэтому он устраивал все эти тесты в Берлине — послал ее в байкерский бар рядом с пропускным пунктом на Борнхолмер, отправил ей по авиапочте пакет кокаина, чтобы она распродала его местным студентам, велел пойти в полицейский участок и сообщить об угоне несуществующего мотоцикла.

Ник говорил ей тогда, что устраивает ей тренировки, оттачивает ее навык выживания в опасных ситуациях. То, что ее могли изнасиловать в баре, арестовать за кокаин или обвинить в ложном обращении в полицию, как-то не приходило ему в голову.

Или приходило.

Джейн ахнула, когда Эндрю едва вписался в очередной поворот. Она вцепилась в ремень безопасности и наблюдала, как он перестраивается из ряда в ряд, почти не глядя по сторонам.

Отвлекающие маневры.

Они несколько раз ездили до Сан-Луис-Обиспо и обратно, на трех или четырех машинах одновременно, совершенствуя навыки вождения. Ник, разумеется, был лучше всех, но Эндрю не сильно от него отставал. В них жил природный дух соперничества. Оба относились к жизни с опасным пренебрежением, что позволяло им абсолютно невозмутимо набирать скорость и исполнять трюки.

Эндрю откашлялся в изгиб локтя, чтобы не отрывать руки от руля. Они заехали глубже в город. Его глаза были привычны к дороге. В ярких солнечных лучах она могла разглядеть на его шее бледный шрам от веревки, на которой он пытался повеситься. Это было три года назад: после того, как он принял слишком много таблеток, но до того, как он вколол себе достаточно героина для остановки сердца. Джаспер нашел его висящим в подвале. Веревка была тонкая — на самом деле обычная бельевая веревка с железной проволокой внутри. Она и содрала кусок плоти с шеи Эндрю.

Джейн переполняли горечь и сожаление каждый раз, когда она видела этот шрам. По правде сказать, тогда она ненавидела своего брата. Не потому, что Эндрю был старше или постоянно дразнил ее за узловатые коленки и неумение вести себя в компании, но за то, что почти всю свою жизнь Эндрю был наркоманом и не было на свете ничего, что он не сделал бы в угоду своей зависимости. Он мог отнять деньги у Аннетт. Подраться с Джаспером. Украсть у Мартина. Бесконечное число раз оттолкнуть Джейн.

Кокаин. Бензодиазепин. Героин. Мет.

Ей было двенадцать лет, когда стало очевидно, что Эндрю — наркоман. И, как все двенадцатилетние дети, сначала Джейн смотрела на его беду только через призму собственных проблем и горестей. Став старше, Джейн приняла тот факт, что вся ее жизнь теперь будет формироваться вокруг ее брата. И что вся ее семья навсегда останется в заложниках того, что Мартин называл «слабостью Эндрю». Аресты, реабилитационные клиники, суды, просьбы об одолжениях, деньги в конвертах, политические инвестиции — все это занимало значительную часть внимания ее родителей. У Джейн и так никогда не было нормальной жизни, но Эндрю отнял у нее любую надежду на мирное, хотя бы иногда спокойное существование.

К шестнадцати годам Джейн отказалась от семейных встреч по поводу проблемы Эндрю, от всех этих криков, поисков виноватых, упреков, битья кулаками о стол, скандалов и надежд. И самое страшное — она отказалась от надежд. Может быть, на этот раз ему удастся бросить. Может быть, на этот день рождения, или День благодарения, или Рождество он явится трезвым.

И, может быть — может быть, хотя бы один из тех концертов, которые были так важны для Джейн, — тот, на котором ей впервые позволили самостоятельно выбирать музыку, или тот, которому она посвятила тысячу часов практики, — не затмит очередная передозировка, очередная попытка самоубийства, очередная госпитализация, очередная семейная встреча, на которой Мартин будет буянить, Джаспер хмуриться, Джейн всхлипывать, Эндрю умолять еще об одном шансе, а Аннетт упиваться до состояния безмятежного транса.

И тут внезапно появился Ник, и Эндрю бросил.

Арест за хранение кокаина два года назад открыл им обоим глаза, — но не в том смысле, на который все так безнадежно надеялись. Их арестовал помощник шерифа округа Аламеда. В любом другом случае Мартин добился бы снятия обвинений. Но помощник из Аламеды видел уже слишком много избалованных богатеньких детишек. Он был решительно настроен довести дело до суда, угрожал пойти в полицию, если правосудие не будет исполнено.

Именно так Ник и Эндрю оказались в Квеллер Бэйсайд Хоум, последнем доме помощи, из которого вышвырнули Роберта Жено.

Там Лора и нашла Ника. Ник представил ее Эндрю. А потом придумал план, который и потребовал наконец от Эндрю немедленной и абсолютной трезвости.

«Порше» с визгом затормозил. Они остановились у жилого комплекса — приземистого, низкого здания с хлипкими металлическими перилами вдоль балкона на верхнем этаже. Ник жил не в самом престижном районе, но это было и не самое худшее место в городе. Здесь соблюдали чистоту. Прогоняли бездомных. И все же Джейн злило, что Ник не мог жить в Пресидио-Хайтс вместе с ними.

Хотя теперь мог.

Ведь так?

— Я пойду проверю, — сказал Эндрю. — Ты оставайся здесь.

Джейн открыла дверь, прежде чем Эндрю успел ее остановить. Что-то неистово толкало ее вперед и заставляло двигаться. Все сомнения последнего получаса должны были раствориться в объятиях Ника и моментально разрешиться. Чем быстрее она окажется рядом с ним, тем лучше.

— Горе, — окликнул ее Эндрю, пытаясь догнать. — Горе, подожди.

Она начала бежать, перепрыгнула через бордюр и понеслась вверх по ржавой металлической лестнице. Ботинки жали, и у нее болели ноги, но это было неважно. Она чувствовала, что Ник был в квартире. Что он ждал. Что он, может, спрашивал себя, почему их так долго нет, не бросили ли они его, не потеряли ли свою веру в него.

Она потеряла. Она сомневалась в нем.

Джейн побежала быстрее. Каждый шаг, казалось, отдалял ее от него. Эндрю спешил за ней, выкрикивал ее имя, просил идти помедленнее, остановиться, но Джейн не могла.

Она позволила агенту Данберри засесть у нее в голове. Ник не был самозванцем или лидером секты. Он был бойцом. Его первое воспоминание было о том, как полицейский трахает его мать, не снимая формы, и платит ей героином. Он никогда не знал своего отца. Каждый из вереницы сутенеров избивал его и издевался над ним. Он поменял десяток школ к тому времени, когда отправился автостопом через всю страну, чтобы найти свою бабушку. Она сразу его возненавидела: будила посреди ночи с криками и кулаками. Он жил на улице, а потом оказался в приюте для бездомных и в это время окончил школу. А потом Нику удалось попасть в Стэнфорд, несмотря на все трудности, и доказать, что он сообразительнее и умнее всех тех, кто пытался его оценить.

Особенно этого агента Данберри без зубов и в дешевом костюме.

— Горе, — крикнул ей Эндрю с другого конца балкона. Он шел очень медленно, потому что не мог больше бежать. Стоя в десяти метрах, она слышала, как он кашляет.

Джейн полезла в свою сумку за ключами — не за теми, которые висели у нее на брелке, а за теми, что были у нее на экстренный случай, в специальном кармашке на молнии. У нее так сильно тряслись руки, что она уронила ключи. Она резко нагнулась, чтобы поднять их. Ладони покрылись потом.

— Горе, — Эндрю согнулся напополам, уперев руки в колени и пытаясь отдышаться.

Джейн открыла дверь.

Она почувствовала, будто Земля сходит с оси.

Ника там не было.

И, самое страшное, его вещей там тоже не было. Квартира была почти пуста. Все его самые любимые предметы — кожаный диван, на котором он провел в раздумьях столько часов, стильные стеклянные кофейные столики, лампа с абажуром, плюшевый коричневый ковер — исчезли. Осталось только огромное пухлое кресло у стены. Прекрасного столового сервиза из стекла и латуни тоже не было. Большой телевизор. Стереосистема с гигантскими колонками. Коллекция пластинок. Стены пустовали: все его любимые картины исчезли, даже те, что нарисовал для него Эндрю.

Она практически рухнула на колени, прижала руки к груди, чувствуя, как сердце разрывается на части.

Неужели Ник оставил их?

Оставил ее?

Она закрыла рот руками, чтобы не закричать. На трясущихся ногах дошла до середины комнаты. Не было ни его журналов, ни его книг, ни его обуви, которую он оставлял у балконной двери. Каждая исчезнувшая вещь ядовитой стрелой пронзала ей сердце. Джейн была в таком ужасе, что чуть не упала в обморок. В ее голове носились самые страшные мысли…

Он бросил ее. Он понял, что она сомневается в нем. Что она перестала верить в него, пусть даже на минуту. Он пропал. У него передозировка наркотиков. У него появился кто-то другой.

Он пытался убить себя.

У Джейн подкосились ноги, когда она попыталась пройти дальше по коридору. Ник не единожды угрожал самоубийством, и одна мысль о том, что она может потерять его, казалась Джейн настолько невыносимой, что каждый раз она рыдала, как ребенок, и изо всех сил умоляла его остаться с ней.

Я не могу жить без тебя. Ты мне нужен. Ты дыхание в моем теле. Пожалуйста, не бросай меня.

— Джейн? — Эндрю наконец дошел до нужной двери. — Джейн, ты где?

Дверь в спальню Ника была заперта. Ей пришлось опереться на стену, когда она шла по коридору. Она прошла мимо ванны — только зубная щетка и паста, ни одеколона, ни набора для бритья, ни расчески.

Еще несколько стрел вошли в ее сердце.

Джейн остановилась у двери в спальню. Она с трудом подняла ослабевшую руку, чтобы взяться за ручку. Ей не хватало воздуха. Сердце хаотично билось.

Она открыла дверь.

Из ее горла раздался сдавленный звук.

Исчезла кровать с пушистым одеялом. Исчезли прикроватные тумбочки с парными лампами. Не было антикварного комода с выдвижными ящиками, который Ник так любовно реставрировал. Только свернутый спальный мешок лежал на голом полу.

Дверь шкафа была открыта.

Джейн снова заплакала, почти разрыдалась от облегчения, когда увидела, что одежда Ника все еще висит на вешалках. Ник любил свою одежду. Он никогда бы не ушел без нее.

— Горе? — Эндрю уже стоял рядом с ней и держал ее под локоть.

— Я думала… — Ее колени в конце концов опустились на пол. Ее снова тошнило. — Я думала, он…

— Он вернется сюда. — Эндрю поднял ее на ноги и практически вынес из комнаты.

Джейн оперлась на него, пока они шли по коридору, еле волоча ноги по голому полу. Он отвел ее в гостиную. Включил свет. Джейн зажмурилась. Даже плафоны были сняты. Только голые лампочки торчали из патронов. Не считая массивного кресла, как с помойки, все, что было дорого Нику, исчезло.

Его одежда все еще висела в шкафу. Он не оставил бы одежду.

Или оставил бы?

— А… — она не могла произнести ни слова. — Эндрю, где…

Эндрю прижал палец к губам, показывая, что кто-то мог подслушивать.

Джейн покачала головой. Она не могла больше играть в эту игру. Ей нужны были слова, что-то конкретное.

— Все в порядке, — Эндрю снова так выразительно на нее посмотрел, будто она упускает что-то важное.

Джейн оглянулась в отчаянной попытке хоть что-то себе объяснить. Что она могла упустить в этом пустом пространстве?

Пустое пространство.

Ник избавился от своих вещей. Он или продал их, или раздал. Он что, таким остроумным способом мешал полиции разместить в квартире жучки?

Для Джейн это было невыносимо. Она села на пол, из глаз ручьем полились слезы облегчения. Она нашла объяснение. Ник не бросил их. Он просто издевался над легавыми. Полупустая квартира была просто очередным розыгрышем.

— Горе? — Эндрю уже заметно волновался.

— Я в порядке, — она вытерла слезы. Она чувствовала себя дурой из-за того, что устроила такую сцену. — Пожалуйста, не говори Нику, что я так расклеилась. Пожалуйста.

Эндрю открыл рот, чтобы ответить, но снова закашлялся. Джейн поморщилась от этого влажного, оглушительного звука. Он кашлянул еще, и еще раз, пока не пошел на кухню и не нашел стакан, стоявший на сушке у раковины.

Джейн вытерла нос тыльной стороной ладони. Она снова оглядела комнату, заметила маленькую картонную коробку рядом с жутким креслом. Ее сердце встрепенулось, когда она увидела фотографию в рамке, стоявшую сверху.

Ник избавился почти от всего, кроме этого…

Джейн и Ник на прошлое Рождество в доме в Хилсборо. Они улыбались в камеру, но не друг другу, несмотря на руку Ника, которую он по-собственнически закинул на плечо Джейн. До этого Джейн уезжала в тур на три недели. Когда она вернулась, Ник был весь на иголках и не мог ни на чем сосредоточиться. Он долго настаивал, что с ним все нормально. Джейн долго умоляла его объяснить, что происходит. Это продолжалось часами, от рассвета до заката, пока наконец Ник не рассказал ей о встрече с Лорой Жено.

Он курил, стоя у главных ворот Квеллер Бэйсайд Хоум. Это было после истории с кокаином в округе Аламеда. Они с Эндрю вдвоем отбывали назначенное судом наказание. Встреча Ника с Лорой была чистой случайностью. Она месяцами пыталась добраться до Квеллера, общалась с бесконечным количеством пациентов и сотрудников, надеясь, что хоть кто-то поможет ей доказать, что ее мужа добила система.

В лице Ника Лора нашла по-настоящему сочувствующего слушателя. Бо́льшую часть жизни люди у власти твердили ему, что он пустое место, что он недостаточно умен, что он из плохой семьи, что ему не место в приличном обществе. Завлечь этой историей Эндрю было и того легче. Всю свою жизнь он был сосредоточен на своих желаниях и потребностях. Переключив внимание на трагедию другого человека, он нашел выход из тьмы.

Я почувствовал себя таким эгоистом, когда услышал ее историю, — рассказывал Эндрю Джейн. — Я думал, что я страдал, но я и понятия не имел о настоящем страдании.

Джейн не знала точно, когда Ник начал привлекать других людей. Это ему удавалось лучше всего — собирать заблудших и обиженных, таких же, как он, считавших, что их голос никогда по-настоящему не был услышан. На момент той рождественской ночи в Хилсборо, когда Ник наконец рассказал Джейн о плане, уже около десятка человек в нескольких городах были готовы менять мир.

Но Лора ли первой высказала главную идею? Не только с Осло, но и с Нью-Йорком, Чикаго и Сан-Франциско?

Поначалу компания «Квеллер Хелскеар» существовала лишь в одном штате. Она делала хорошим людям плохо и если бы стала публичной, то получила бы такое финансовое влияние, что смогла бы распространить свою программу равнодушия и пренебрежения по всей стране. Конкуренты, казалось, работали по тому же бизнес-плану. Ник рассказывал Джейн истории про медицинские учреждения в Джорджии и Алабаме, которые выкидывали пациентов на улицу. Одно заведение в Мэриленде поймали на том, что они оставляли недееспособных пациентов на автобусных остановках в самые лютые морозы. В Иллинойсе очередь в листе ожидания благополучно не двигалась уже несколько лет.

По идее Ника, Мартин должен был стать первой мишенью, но серьезные изменения требовали и серьезного протеста. Они должны были показать всей стране, всему миру, что происходит с этими несчастными брошенными людьми. Они должны были перенять что-то у ACT UP[39], что-то у «Синоптиков»[40], что-то у Объединенного фронта свободы[41], и сотрясти эти коррумпированные институции до самого основания.

Это звучало, как чистые фантазии.

Или нет?

Проблема заключалась в том, что Ник всегда был либо в восторге, либо в ярости. Он писал политикам, требуя от них немедленных действий. Отправлял гневные письма в редакцию Сан-Франциско Гейт. Работал волонтером бок о бок с Джейн в приютах для бездомных и клиниках для больных СПИДом. Он постоянно изобретал что-то новое и невероятное или записывал размышления об очередном бизнес-проекте. Джейн всегда его в этом поддерживала, потому что ни одна из этих идей не воплощалась в реальность. Он либо приходил к выводу, что люди, которые могли бы ему помочь, слишком глупы или несговорчивы, либо ему становилось скучно и он переключался на что-то другое.

Она подумала тогда, что Лора Жено тоже окажется чем-то подобным и Ник быстро переключится. Но когда она поняла, что в этот раз все по-другому — Эндрю тоже вовлечен и они оба были предельно серьезны по поводу своих фантастических планов, — Джейн не могла отступиться. Она слишком боялась, что Ник пойдет дальше без нее. Что он оставит ее позади. Противный голос в голове у Джейн постоянно напоминал ей, что она нуждается в Нике гораздо больше, чем он в ней.

— Горе, — Эндрю ждал, пока она обратит на него внимание. Он держал в руках рождественскую фотографию. Он вскрыл рамку с обратной стороны. К картонке был прикреплен маленький ключ.

Джейн успела одернуть себя и не спросить, что он делает. Она нервно оглядела комнату. Ник сказал им, что камеры могут быть спрятаны в лампах, горшках для домашних растений или даже за вентиляционными решетками.

Тут она поняла, что Ник снял все решетки. Вместо них остались только зияющие дыры вентиляционных ходов, проделанные в стенах.

Это паранойя только тогда, когда ты ошибаешься.

Эндрю отдал ключ Джейн. Она опустила его в задний карман. Он вернул рамку на место.

Максимально тихо он взялся переворачивать огромное, обтянутое кожей кресло набок.

— Какого… — Это слово успело вырваться до того, как она вспомнила, что нужно молчать. Теперь только взгляд Джейн выражал удивление.

Какого черта тут происходит?

В ответ Эндрю только снова приложил палец к губам.

У него невольно вырвался тяжелый вздох, когда он встал на колени перед креслом. Он оторвал кусок ткани со дна. Джейн изо всех сил старалась сдержать поток вопросов, которые уже рвались наружу. Она предельно внимательно наблюдала, как ее брат разбирает кресло. Он отогнул рамку с металлическими пружинами, запустил руку глубоко в поролон и достал оттуда металлический ящик толщиной в десять сантиметров, размером напоминающий стандартный лист бумаги.

Джейн напряглась, думая, что может быть в ящике: оружие, взрывчатка, другие фотографии и прочие вещи, которые ей не хотелось бы видеть, потому что Ник прятал что-то только в том случае, если действительно не хотел, чтобы это нашли.

Эндрю поставил ящик на пол. Сел на корточки. Он едва справлялся с одышкой, хотя всего-навсего перевернул одно кресло. Резкий свет совсем невыгодно подчеркивал цвет его лица. Сейчас он выглядел еще более больным. Темные круги у него под глазами были расцвечены красными точками полопавшихся сосудов. Из груди на выдохе раздавались хрипы.

— Энди?

Он сунул ящик под мышку.

— Пошли.

— А что, если Ник…

— Сейчас.

Он снова поставил кресло на ножки. Подождал, пока Джейн пройдет вперед и закроет дверь.

Джейн молчала, пока они шли вдоль балкона. Она слушала стук тяжелых шагов по бетонному полу: ее ботинки рядом с его шарканьем были очень звонкими. Хрип Эндрю стал отчетливее. Джейн постаралась сбавить шаг. Они дошли до первого пролета на лестнице, когда он протянул руку и остановил ее.

Джейн посмотрела на своего брата. Ветер взлохматил ему волосы. Солнце вычертило четкую линию у него на лбу. Она удивлялась, как ему удается стоять на ногах. Его лицо приняло мертвецкий оттенок.

Теперь она могла спросить спокойно:

— Что мы делаем, Эндрю? Я не понимаю, почему нам надо уходить. Нам не стоит дождаться Ника?

Он ответил вопросом на вопрос:

— Когда мы были в доме, ты слышала, как Джаспер говорил этим федералам, каким хорошим человеком был наш отец?

Джейн не могла сейчас шутить про Джаспера. Она была в ужасе оттого, что они невольно втянули его во всю эту ситуацию, которая вышла из-под их контроля.

— Эндрю, пожалуйста, скажи мне, что происходит.

— Джаспер защищал отца, потому что сам точно такой же.

Джейн закатила глаза. Она не могла поверить, что он заговорил об этом именно сейчас.

— Не будь таким жестоким. Джаспер любит тебя. Всегда любил.

— Нет, это тебя он любит. И это нормально. Хорошо, что за тобой есть кому присмотреть.

— Я не ребенок, и мне не нужна нянька. — Джейн с трудом скрывала раздражение. Они ругались из-за Джаспера с самого детства. Эндрю всегда видел в нем только самое худшее. Джейн видела в нем спасителя. — Знаешь, сколько раз Джаспер звал меня на ужин, когда отец бывал «не в настроении», или помогал выбрать одежду, когда мать была слишком пьяна, или пытался поговорить со мной о музыке, или выслушивал, когда я плакала из-за мальчиков…

— Я понял. Он святой. А ты его идеальная младшая сестренка. — Эндрю сел на ступеньки. — Сядь.

Джейн неохотно уселась рядом. Она много могла бы сейчас сказать о Джаспере, что серьезно бы ранило Эндрю. Например про то, что во время каждого передоза, исчезновения или госпитализации Эндрю именно Джаспер заботился о том, чтобы с Джейн все было в порядке.

— Дай мне ключ, — сказал Эндрю.

Джейн достала ключ из кармана и передала ему. Она вгляделась в его лицо, когда он вставлял ключ в замок. Он все еще тяжело дышал и сильно потел, несмотря на свежий ветер.

— Вот так, — Эндрю наконец открыл металлическую крышку ящика.

В ней лежала куча файлов с документами. Она узнала логотип «Квеллер Хелскеар», напечатанный внизу каждого листа.

— Посмотри на это, — Эндрю передал ей стопку. — Ты знаешь, что отец дал Нику работу в корпорации?

Джейн прикусила язык, чтобы не съязвить, что она, разумеется, знает, что ее парень работал в компании ее отца. Она просмотрела формы в папках, пытаясь понять, почему они были настолько важны, почему Ник решил их спрятать. Она сразу узнала пакет документов, предоставляемых пациентами, с платежными кодами и анкетой для вновь прибывших. Мартин каждый день приносил их домой в своем чемодане, а потом то же самое начал делать и Джаспер — когда вступил в дело.

— Ник пытался что-то разнюхать, — сказал Эндрю.

Это тоже не было для нее новостью. Как любил говорить Ник, он был их тайным информатором. Джейн просмотрела анкеты. Имена пациентов, номера социального страхования, адреса, платежные коды, письма от властей штата, от медицинских учреждений, от личных бухгалтеров. Квеллер Бэйсайд Хоум. Квеллер Хиллтоп Хаус. Центр для несовершеннолетних Квеллера.

— Мы видели все это раньше, — сказала она Эндрю. — Это часть плана. Ник хотел разослать их по газетам.

Эндрю пролистал несколько файлов, прежде чем нашел то, что ему было нужно.

— Прочти это.

Джейн раскрыла документ. Она сразу же узнала имя на анкете.

РОБЕРТ ДЭВИД ЖЕНО.

Она пожала плечами. Они знали, что Роберт Жено был в Бэйсайде. Все знали. Именно с этого все и началось.

— Посмотри на даты поступлений, — сказал Эндрю.

Она зачитала вслух:

— 1—22 апреля, 1984; 6—28 мая, 1984; 21 июня — 14 июля, 1984. — Она снова вопросительно взглянула на Эндрю, потому что все это они тоже знали. Квеллер обманывал систему. Больные, которые оставались в его заведениях дольше двадцати трех дней, считались постоянными пациентами, и штат платил меньше за их суточное содержание. Мартин нашел способ обойтись без этого, выгоняя пациентов из своих учреждений, пока они не успевали пробить потолок в двадцать три дня, а потом, через несколько дней, принимая их обратно.

Джейн сказала:

— Это должно было стать известным после Чикаго и Нью-Йорка. Ник уже подготовил письма, чтобы разослать их по газетам и по разным отделам ФБР.

Эндрю рассмеялся.

— Ты действительно можешь себе представить, как Ник сидит и распихивает бумажки по сотне конвертов? Клеит марки и подписывает адреса? — Он ткнул пальцем в документы в ее руках. — Посмотри следующую страницу.

Она была слишком вымотана и измучена, чтобы играть в эти игры, но все равно пролистнула документ. Она увидела еще несколько дат и стала перечислять их для Энди:

— Двадцать два дня в августе, потом столько же в сентябре, потом… О.

Джейн уставилась на числа. Отвращение, которое она испытывала к своему отцу, возросло в десятки раз.

Роберт Жено убил своих детей, а потом себя, 9 сентября 1984 года. Согласно информации в его файле, он лежал в медицинском учреждении, а потом еще в нескольких, на протяжении следующих шести месяцев.

Медицинском учреждении Квеллера.

Ее отец не только пользовался состоянием Роберта Жено, чтобы получить доход. Он сделал так, что доход продолжал прибывать, даже когда этот человек умер.

Джейн сглотнула и спросила Эндрю:

— Лора знала, что наш отец делал это? Я имею в виду, знала ли она до Осло? — Она посмотрела своему брату в глаза. — Она это видела?

Он кивнул.

Когда она снова посмотрела на файлы, у нее затряслись руки.

— Я чувствую себя такой дурой, — сказала она. — Я казнила себя и чувствовала себя виноватой еще этим утром. И вчера. Я продолжала вспоминать о тех дурацких моментах, когда отец не был монстром, но он…

— Был монстром, — сказал Эндрю. — Он пользовался страданиями тысяч людей, и, если бы компания стала публичной, он воспользовался бы еще сотнями тысяч, и все ради личной выгоды. Мы должны были остановить его.

Ничто из сказанного Ником за последние пять дней не могло настолько примирить ее с тем, что они сделали.

Она стала пролистывать документы по Роберту Жено с самого начала. Квеллер заработал сотни тысяч долларов на его смерти. Она нашла квитанции об оплате, платежные коды и другие доказательства того, что государство продолжало платить за лечение пациента, которому не нужны были ни чистые простыни, ни лекарства, ни еда.

Эндрю произнес:

— Переверни на…

Джейн уже сама искала промежуточные отчеты. Старший исполнительный директор должен был подписать все решения о повторном помещении в учреждение, чтобы консультационный совет собрался и назначил решение. Во всяком случае, так это должно было происходить, потому что «Квеллер Хелскеар», по идее, занималась бизнесом, который помогает людям.

Джейн внимательно искала подпись исполнительного директора. И тут ее сердце упало. Она знала эту подпись, как свою собственную: она много раз появлялась на заявлениях в школу или пустых чеках, когда она шла в торговый центр за покупками или ей нужно было подстричься или заправиться.

Джаспер Квеллер.

Ее глаза наполнились слезами. Она подняла бумагу, чтобы посмотреть на свет.

— Наверное, ее подделали или…

— Ты знаешь, что это не так. Это его подпись, Горе. Наверное, выводил ее своим специальным чертовым «Монбланом», который отец подарил ему, когда он ушел из Военно-воздушных сил.

Джейн невольно замотала головой. Она понимала, к чему все идет.

— Пожалуйста, Эндрю. Он наш брат.

— Ты должна принять факты. Я знаю, ты думаешь, что Джаспер твой ангел-хранитель, но он все время был частью этого. Все, что делал отец, делал и он.

Джейн продолжала мотать головой, хотя доказательства были прямо перед ней. Джаспер знал, что Роберт Жено мертв. Он говорил с Джейн об этой истории в газетах. И он, как и Джейн, был шокирован тем, как Квеллер подвел своего пациента.

А потом помог компании сделать на этом деньги.

Джейн схватила другие документы и перелистала все страницы с подписями, потому что была уверена, что это ошибка. Чем больше она видела, тем в большее отчаяние погружалась.

Подпись Джаспера была на всех документах до единого.

Она сглотнула, стараясь заглушить ощущение пустоты.

— И все эти пациенты мертвы?

— Большинство. Некоторые покинули штат. Они пользовались их данными, чтобы продолжать получать деньги за лечение. — Эндрю пояснил: — Джаспер с отцом хотели улучшить цифры. Инвесторы нервничали из-за того, что предложение для публичной кампании будет не такое уж впечатляющее.

Инвесторы. Мартин взялся за их поиски еще несколько лет назад, чтобы в будущем просто купить своих конкурентов. Джаспер был одержим ими, как будто это был какой-то всевидящий монолит, способный уничтожить их в один момент.

Эндрю сказал:

— Джаспера надо остановить. Если кампания станет публичной, он будет сидеть на миллионах кровавых долларов. Мы не можем позволить этому случиться.

Джейн задрожала от паники. Именно так все и начиналось с Мартином. Одно страшное открытие следовало за другим, а потом внезапно Лора Жено уже целилась ему в голову.

— Я знаю, тебе хочется защитить его, но такое нельзя защищать, — сказал Эндрю.

— Мы не можем… — Джейн должна была остановиться. Это было уже чересчур. Все это было чересчур. — Я не причиню ему вреда, Энди. Так, как с отцом, не будет. Мне неважно, что ты скажешь.

— Джаспер не заслуживает пули. Но он должен заплатить за это.

— Кто мы такие, чтобы играть… — Она снова остановилась, потому что они сыграли роль Бога в Осло и никто из них и глазом не моргнул, пока все это не закончилось. — Что ты собираешься делать?

— Опубликовать это в газетах.

Джейн схватила его за руку.

— Энди, пожалуйста. Я умоляю тебя. Я знаю, что Джаспер не был тебе идеальным братом, но он любит тебя. Он любит нас обоих.

— Отец сказал бы то же самое.

Эти слова прозвучали, как пощечина.

— Ты знаешь, что это другое.

Эндрю сжал зубы.

— У системы ограниченное количество денег, чтобы заботиться об этих людях, Горе. Джаспер украл часть ресурсов, чтобы инвесторы остались довольны. Сколько еще Робертов Жено расхаживает по улицам из-за того, что сделал наш брат?

Она знала, что он прав, но это был Джаспер.

— Мы не можем…

— Нет смысла спорить, Горе. Ник уже разыграл эту карту. Поэтому он и сказал мне сначала пойти сюда.

— Сначала? — обеспокоенно переспросила она. — А потом куда?

Вместо ответа Эндрю потер лицо руками — это был единственный признак того, что происходящее его как-то волнует.

— Пожалуйста, — она не могла перестать повторять это слово. Слезы не переставая текли из ее глаз.

Подумай о том, что станет со мной, если ты уничтожишь Джаспера, — хотела сказать она. — Я больше не могу никому вредить. Я не могу выключить рубильник, отвечающий за чувство вины.

Эндрю сказал ей:

— Горе, ты должна понимать: это решение приняли не мы.

Она знала, что он пытается этим сказать. Ник хотел мести — и не только за те ужасные вещи, которые совершил Джаспер, но и за то, что тот подтрунивал над ним за общим столом, что смотрел на него сверху вниз, задавал Нику откровенно вызывающие вопросы о его происхождении и всячески указывал на то, что он не один из них.

Энди снова потянулся за металлическим ящиком. Джейн вся съежилась, когда он достал стопку поляроидов. Эндрю снял резинку и надел ее себе на запястье.

Она прошептала:

— Не надо.

Он проигнорировал ее просьбу и стал внимательно разглядывать каждый снимок — каталог избиений, которые перенесла Джейн.

— Я никогда не прощу отцу то, что он сделал с тобой. — Он показал ей огромные синяки на ее животе, снятые крупным планом.

Тогда Джейн была беременна в первый раз — но не в последний.

— Где был Джаспер, когда это происходило, Джейн? — В глазах Эндрю вспыхнула искра ярости. Теперь его уже было невозможно успокоить. — Со мной все понятно. Я был обдолбан. Мне было насрать даже на себя, не говоря уж о ком-то другом. Но Джаспер?

Джейн смотрела на стоянку перед домом. Из ее глаз продолжали капать слезы.

— Джаспер был дома, когда это происходило, ведь так? Сидел в своей комнате? Пытался не обращать внимания на крики?

Они все не обращали внимания на крики, когда это происходило с кем-то другим.

— Господи. — Эндрю посмотрел на фото глубокой раны на ее бедре. — Последние несколько месяцев, каждый раз, когда у меня начинали сдавать нервы, Ник доставал их, чтобы напомнить нам обоим, что с тобой сделал отец. — Эндрю показал Джейн крупный план ее заплывшего глаза. — Сколько раз отец бил тебя? Сколько синяков мы проигнорировали, сидя за завтраком? Сколько раз мать смеялась над тобой, а Джаспер подшучивал над твоей неловкостью?

Она попыталась сгладить момент, припомнив свое детское прозвище:

— Горе Косорукое.

Но Эндрю отозвался:

— Я никогда больше никому не позволю делать тебе больно. Никогда.

Джейн устала плакать, но не могла остановиться. Она плакала о погибшей семье Лоры Жено. Она плакала о Нике. Она — непонятно почему — плакала о Мартине. А теперь она плакала от стыда.

Эндрю громко высморкался. Он снова натянул резинку на снимки и бросил их обратно в ящик.

— Я не собираюсь спрашивать тебя, знала ли ты о пистолете.

Джейн крепко сжала и закусила губы. Она не сводила взгляда с парковки.

— Я тебя тоже не собираюсь.

Он хрипло и тяжело вздохнул.

— Значит, Ник…

— Пожалуйста, не произноси этого. — Джейн снова положила руки на живот. Ей так не хватало непоколебимости Лоры Жено, ее веры в то, что их дело — правое.

Эндрю сказал:

— У Лоры был выбор. Она могла уйти, когда обнаружила пистолет.

Те же слова из уст Ника не успокоили Джейн. Она знала: Лора никогда бы не отступила. Эта женщина была настроена решительно, она не сомневалась в своем выборе. И, наверное, даже радовалась ему. Все-таки это довольно приятно — быть хозяином своей судьбы. Или, как сказал Ник, утащить подонка за собой.

— Она показалась мне милой, — сказала Джейн.

Эндрю сделал вид, что занят закрыванием крышки и проверкой замка.

Она повторила:

— Она мне показалась очень, очень милой.

Он несколько раз прочистил горло.

— Она была замечательным человеком.

Голос его выдал. Он страдал. Ник сделал Эндрю ответственным за общение с Лорой. Он был ее единственной точкой соприкосновения с остальной группой. Именно Эндрю посвящал Лору во все подробности, давал ей деньги, сообщал о перелетах, передавал информацию о месте встречи с фальсификатором из Торонто. Он говорил ей, как представляться, какие секретные слова откроют одну дверь и закроют другую.

Эндрю спросил Джейн:

— Почему ты заговорила с ней в Осло?

Джейн покачала головой. Она не могла ответить на этот вопрос. Ник предупредил их, что анонимность — их единственная защита, если что-то пойдет не так. Джейн всегда старалась в точности исполнять его приказы и пряталась в баре, когда туда вошла Лора Жено. До ее выступления на секции оставалось меньше часа. Пить было слишком рано, к тому же Джейн понимала, что делать этого не стоит. Игра на пианино всегда ее успокаивала, но по какой-то необъяснимой причине Джейн все же потянуло к Лоре, сидевшей в одиночестве за барной стойкой.

— Нам пора идти, — сказал Эндрю.

Джейн не стала спорить. Она просто молча спустилась за ним по лестнице, а потом пошла к машине.

Она положила металлический ящик себе на колени, и они направились дальше в город.

Джейн изо всех сил старалась не думать о Джаспере. Спросить Эндрю о том, куда они ехали, она тоже не могла. Не только гипотетические подслушивающие устройства заставляли ее брата держать язык за зубами. Она нутром чуяла: что-то происходит. То время, которое Джейн провела в Берлине, как будто отдалило ее от их круга. Она заметила это в Осло, а сейчас, когда они вернулись домой, это стало совсем очевидно. Ник и Эндрю подолгу гуляли вдвоем, шептались по углам и понижали голос, когда Джейн оказывалась рядом.

Сначала она решила, что они не хотят растравлять ее чувство вины, но теперь ей думалось, что они скрывали от нее какую-то информацию.

Сколько еще было таких вот секретных коробок?

Кому еще Ник хотел навредить?

Машина заехала на холм. Джейн закрыла глаза, внезапно ослепленные ярким солнцем. Мысли снова вернулись к Лоре Жено. Джейн пыталась понять, что именно заставило ее подойти к женщине в баре. Именно этого делать не следовало: Ник много раз повторял Джейн, что нужно держаться подальше от Лоры, что любое взаимодействие с ней привлечет к Джейн внимание легавых.

Он был прав.

И тогда она тоже это знала. Может, Джейн просто взбунтовалась против Ника? Или ее привлекла незамутненность мотивов Лоры? В своих зашифрованных письмах Эндрю делал множество комплиментов этой женщине. Он говорил Джейн, что из них всех именно Лора никогда не стала бы колебаться.

Почему?

— Поищи место, — сказал Эндрю.

Они успели добраться до района Мишн. Джейн знала эти места. Когда она была студенткой, она тайком ходила сюда слушать панк на старой пожарной станции. За углом находились бесплатная кухня и приют для бездомных, где она часто работала волонтером. Этот район всегда являлся местом сосредоточения всякого рода маргинальной публики — еще с тех пор, как братья-францисканцы развернули тут первую миссию в конце XVIII века. Медвежьи бои, скачки и дуэли уступили место студентам, бездомным и наркоманам. Заброшенные склады и полуразвалившиеся дома иммигрантов излучали темную энергетику. Повсюду виднелись анархистские граффити. Мусор скапливался прямо на улицах. На углах стояли проститутки. Даже утром на всем лежал тусклый и мрачный закатный свет.

Джейн сказала:

— Нельзя парковать здесь «Порше» Джаспера. Его украдут.

— Раньше они его не трогали.

Раньше, — подумала про себя Джейн. — Ты имеешь в виду те случаи, когда твой брат, которого, по твоим словам, ты ненавидишь, приезжал сюда посреди ночи тебе на помощь?

Эндрю приткнул машину между мотоциклом и каким-то драндулетом. Он было вышел из машины, но Джейн положила свою руку на его. Кожа сухая и шершавая. Прямо под часами на его запястье появилось раздражение. Она начала что-то говорить об этом, но он не хотел, чтобы сейчас звучали какие-то лишние слова.

Они не оставались вдвоем с того момента, как уехали из дома. С тех пор как Лора Жено пустила пулю себе в череп. С тех пор как полици увели Джейн и Ника из зрительного зала.

Полицейские приняли Ника за Эндрю, и когда до них дошло, почему Джейн зовет своего брата, Эндрю уже колотил кулаками в дверь.

Он выглядел совершенно обезумевшим. Вся его рубашка была в кровавых пятнах, кровь стекала с рук, впитывалась в брюки. Кровь Мартина. Когда все отхлынули от сцены, Эндрю побежал к ней. Он оттолкнул охранников. Упал на колени. На следующий день Джейн увидела в газетах фотографию с этим моментом: Эндрю держал на коленях то, что осталось от головы их отца, подняв глаза в потолок и раскрыв рот в отчаянном крике.

— Забавно, — внезапно произнес Эндрю. — Я и забыл, что любил его, пока не увидел, как она целится пистолетом в его голову.

Джейн кивнула, потому что она тоже это почувствовала — разрывающееся пополам сердце, потное и холодное сомнение.

Когда Джейн была маленькой, она садилась к Мартину на коленки и он ей читал. Он посадил Джейн за ее первое пианино. Он выписал Печникова, чтобы тот с ней занимался. Он приходил на репетиции, концерты и выступления. У него был специальный блокнот в нагрудном кармане, куда он записывал ее ошибки. Он тыкал ее в спину, когда она сутулилась перед инструментом. Он хлестал ее по ногам металлической линейкой, когда она мало занималась. Он не давал ей спать несколько ночей кряду, кричал на нее, называл никчемной, говорил, что она разбазаривает свой талант и делает все неправильно.

— Я столько всего хотел сказать ему, — произнес Эндрю.

Джейн снова не смогла остановить слезы, побежавшие по ее щекам.

— Я хотел, чтобы он мной гордился. Не сейчас — я знал, что сейчас это невозможно, — но когда-либо. — Эндрю повернулся к ней. Он всегда был худым, но после всего, что он перенес, его щеки совсем ввалились: она видела кости его черепа. — Как ты думаешь, могло бы такое когда-нибудь случиться? Смог бы отец мною гордиться?

Джейн знала правду, но ответила:

— Да.

Он снова посмотрел на улицу.

— А вот и Паула, — сказал он.

Волосы у Джейн на руках и шее встали дыбом.

Паула Эванс выглядела как обычно — армейские ботинки, грязная рубашка до колена, перчатки без пальцев, — и поэтому идеально вписывалась в местный ландшафт. Ее кудрявые волосы были жутко растрепаны. Губы выкрашены в ярко-красный цвет. Она неизвестно почему рисовала себе синяки под глазами угольным карандашом. Она увидела «Порше» и помахала им обеими руками, но вместо того, чтобы пойти к машине, побежала к складу.

— Она меня пугает. С ней что-то не так, — сказала Эндрю Джейн.

— Ник доверяет ей. Она сделает все, что он попросит.

— Вот это меня и пугает. — Джейн передернуло, когда она увидела, как Паула исчезает за стеной склада. Если Ник играл в русскую рулетку с их будущим, то Паула была единственной пулей в барабане.

Джейн вышла из машины. Удушливая вонь вокруг напомнила ей о Восточном Берлине. Она положила металлический ящик на сиденье, чтобы надеть куртку. Достала из сумки кожаные перчатки и шарф.

Эндрю сунул ящик под мышку и запер машину.

— Держись рядом, — велел он Джейн.

Они пошли насквозь через склад. Джейн не была здесь три месяца, но помнила маршрут наизусть. Они все его помнили, потому что Ник заставлял их изучать планы, бегать туда и обратно по переулкам, пробираться на задние дворы и даже лазить по канализации.

До нынешнего момента это казалось полной шизофренией.

Джейн охватил страх, пока они пробирались по этому пути. Переулок выходил в конец следующей улицы. Здесь они казались своими, несмотря на дорогую одежду. Местные дешевые магазины и обшарпанные квартирки кишели студентами из Сан-Франциско. В разбитые окна были запихнуты смятые газеты. Мусорные баки переполнял строительный мусор. Джейн чувствовала тошнотворный сладковатый запах сотен косяков, с которыми местные жители встречали новое утро.

Их явочная квартира располагалась в доме между 17-й улицей и Валенсией, в квартале от Мишн. Когда-то это был викторианский особняк для одной семьи, но потом его разделили на несколько однокомнатных квартир, которые сейчас, кажется, занимали драгдилер, компания стриптизерш и молодая пара со СПИДом, потерявшая все, кроме друг друга. Как и многие другие постройки в этом районе, дом предназначался под снос. Как и во многих других постройках в этом районе, его обитателям было все равно.

Они поднялись по хлипким ступеням к парадной двери. Прежде чем войти, Эндрю уже, наверное, в сотый раз обернулся через плечо. Коридор был настолько узкий, что ему пришлось развернуться плечом вперед и идти к раскрытой кухонной двери боком. На заднем дворе располагалось подобие мастерской, переоборудованное в жилое помещение. Оранжевый провод удлинителя тянулся от дома к мастерской и был единственным источником электричества. Водопровода не было. Балки второго этажа ненадежно балансировали над тем, что раньше было складом. За закрытыми окнами гулко звучала музыка. Скрипучая «Бринг зе бойс бэк хоум» группы «Пинк Флойд».

Эндрю посмотрел на второй этаж, потом снова оглянулся через плечо. Дважды постучал в дверь. Сделал небольшую паузу. Постучал еще один, последний раз, и дверь распахнулась.

— Идиоты! — Паула схватила Эндрю за грудки и затащила внутрь. — О чем вы вообще, на хрен, думали? Мы договорились — упаковки с красителем. Кто положил в пакет чертов пистолет?

Эндрю расправил рубашку. Металлический ящик упал на пол. Он начал:

— Паула, мы…

Воздух будто похолодел.

— Как ты меня назвал?

Несколько секунд Эндрю не находился с ответом. В повисшей тишине Джейн слышала только играющую наверху пластинку. Она бросила сумку на пол, чтобы помочь брату, если понадобится. Кулаки Паулы уже сжались. Ник велел им обращаться друг к другу только по кодовым именам, и, как и все, что исходило из уст Ника, Паула приняла это распоряжение за божественную заповедь.

— Извини, — сказал Эндрю. — Я имел в виду Пенни. Ну так вот, Пенни, мы можем поговорить об этом позже?

Паула не отступила.

— Теперь ты у нас главный?

— Пенни, — сказала Джейн. — Прекрати.

Паула накинулась на нее:

— Не смей…

Четвертак демонстративно прочистил горло.

Джейн вздрогнула от неожиданности. Она не увидела его, когда они зашли. Он сидел за столом и держал в руках красное яблоко. Он кивнул подбородком Джейн, потом Эндрю, соглашаясь с ними. Он сказал Пауле:

— Что сделано, то сделано.

— Вы, на хрен, издеваетесь?! — Паула уперла руки в боки. — Это убийство, хреновы вы идиоты! Вы это понимаете? Мы теперь состоим в тайном сговоре с целью убийства!

— В Норвегии, — сказал Четвертак. — Даже если нас удастся экстрадировать, нам дадут максимум по семь лет.

Паула презрительно фыркнула:

— Ты думаешь, Соединенные Штаты позволят нам предстать перед судом в другой стране? Это была ты, да? — Паула ткнула пальцем в Джейн. — Это ты положила пистолет в пакет, дура ты конченая.

Джейн не собиралась терпеть оскорблений от этой гнилой девчонки:

— Ты бесишься потому, что Ник не сказал тебе про пистолет, или потому, что он трахает меня, а не тебя?

Четвертак хихикнул.

Эндрю вздохнул и нагнулся за ящиком.

А потом он застыл.

Они все застыли.

Кто-то был снаружи. Джейн слышала чей-то топот. Она затаила дыхание в ожидании секретного стука — два раза, пауза, один.

Ник?

Сердце Джейн подпрыгнуло от надежды, и она все еще тряслась от волнения, когда открыла дверь и увидела его улыбку.

— Привет, банда. — Ник поцеловал Джейн в щеку. Его губы оказались у ее уха. — Швейцария.

Джейн почувствовала невероятный прилив любви.

Швейцария.

Их маленькая квартирка мечты в Базеле, где живут одни студенты, в стране, у которой нет с Соединенными Штатами договора об экстрадиции. Ник заговорил о Швейцарии той же самой рождественской ночью, когда рассказал ей о плане. Джейн была поражена: он мог сфокусироваться не только на том, какой хаос вызовут их действия, но и на том, как им потом справляться с последствиями.

Моя дорогая, — шепнул он ей тогда на ухо. — Ты ведь не знала, что я все продумал?

— Так, — Ник хлопнул в ладоши. Он обратился ко всем присутствующим: — Ну что, отряд? Как у нас дела?

Четвертак показал на Паулу:

— Вот эта бесится.

— Ничего подобного, — сразу же возразила Паула. — Ник, то, что случилось в Норвегии, было…

— Исключительно! — он схватил ее за руку. Его возбуждение разлилось по всей комнате, как неожиданно ворвавшийся луч света. — Это было грандиозно! Это точно самое важное, что случилось с Америкой в текущем столетии!

Паула моргнула, и Джейн видела, как ее мозг пытается уловить направление мыслей Ника.

Ник, очевидно, тоже заметил перемену. Он сказал:

— О, Пенни, если бы ты только могла быть свидетельницей этого! Все в зале замерли. Лора направила пистолет прямо на Мартина, когда он предавался каким-то лирическим размышлениям о стоимости половых тряпок. А потом… — он изобразил двумя пальцами ствол и спустил воображаемый курок: — Пах! Этот выстрел услышали по всему миру. Благодаря нам. — Он подмигнул Джейн, а потом распахнул объятия, чтобы заключить в них всю группу. — Боже. Отряд. То, что мы сделали, то, что мы собираемся сделать, — это не что иное, как героизм.

— Он прав, — как всегда, Эндрю был рядом, чтобы прикрыть ему спину. — У Лоры был выбор. У всех нас был выбор. Она решила сделать то, что сделала. Мы решили сделать то, что делаем сейчас. Разве не так?

— Так, — сказала Паула, ведь ей обязательно надо было высказаться первой. — Мы все знали, на что идем.

Ник посмотрел на Джейн, ожидая кивка.

Четвертак только хмыкнул, но в его верности никто не сомневался. Он спросил Ника:

— Что там с легавыми?

Джейн начала рассказывать:

— Агент Данберри…

— Там не только легавые, — перебил ее Ник. — Там все федеральные агентства страны. И Интерпол. — Он, кажется, был в восторге от этого факта. — Именно этого мы и хотели, банда. Взгляды всего мира прикованы к нам. То, что мы делаем сейчас, в Нью-Йорке, Чикаго, Стэнфорде, и то, что мы уже сделали в Осло, изменит мир.

— Это правда, — проговорила Паула, точь-в-точь как прихожанка, смотрящая в рот проповеднику.

— Вы понимаете, как редко удается что-то изменить? — Глаза Ника все еще сияли убежденностью. И это было заразно. Они все приблизились к нему, будто физически пытаясь поймать каждое его слово.

Ник спросил:

— Понимаете ли вы, хоть один из вас, насколько исключительно редко простым людям вроде нас удается изменить жизни — ну, я думаю, теперь уже миллионов людей, верно? Миллионов людей, которые больны или не знают, что их налоги идут в загашники бездушных корпораций, тогда как обычные люди, нуждающиеся в помощи, остаются один на один с системой?

Он обвел глазами комнату и встретился с каждым взглядом. Этим Ник кормился — осознанием, что он вдохновляет их всех на путь к величию.

Он сказал:

— Пенни, твоя работа в Чикаго должна повергнуть мир в шок. Детям в школах будут рассказывать о твоей ключевой роли в этих событиях. Они будут знать, что ты за что-то боролась. И твоя логистическая поддержка, Четвертак. Мы бы просто-напросто не оказались бы сейчас здесь без тебя. Твои стэнфордские планы — стержень всей операции. И Эндрю, наш дорогой Десятицентовик. Боже, и как только тебе удалось подготовить Лору и так удачно все организовать?! Джейн…

Паула снова фыркнула.

— Джейн, — Ник положил руки ей на плечи. Он прижался губами к ее лбу, и она почувствовала, как ее накрывает теплой волной любви. — Моя дорогая. Ты даешь мне силу. Ты каждый раз доказываешь мне, что я способен вести наш славный отряд к подлинному величию.

Паула сказала:

— Нас поймают. — Кажется, ее уже не так возмущала эта перспектива. — Вы же это понимаете, ребят, да?

— И что? — Четвертак достал нож и начал чистить яблоко. — Теперь ты боишься? Сначала вся эта высокопарная хрень, а теперь…

— Я не боюсь, — сказала Паула. — Я в деле. Я сказала, что я в деле, значит, я в деле. Ты можешь всегда на меня рассчитывать, Ник.

— Хорошая девочка, — Ник погладил Джейн по спине. Она готова была ластиться к нему, как котенок. Ему так легко это давалось. Ему просто нужно было положить руку на нужное место, сказать нужные слова, и Джейн вновь твердо вставала на его сторону.

Потому что Джейн была йо-йо?

Или она была просто предана своему делу, потому что все, что говорит Ник, — правильно? Им нужно было расшевелить людей. Они не могли просто сидеть сложа руки, когда так много людей страдали. Бездействие было морально недопустимо.

Тем временем Ник сказал:

— Ладно, отряд. Я знаю, пистолет в Осло оказался сюрпризом, но вы же видите, как сейчас для нас все фантастически складывается? Лора оказала нам громадную услугу, нажав на курок и пожертвовав своей жизнью. Ее слова произвели гораздо больший эффект, чем если бы она выкрикивала их из-за решетки тюремной камеры. Она мученица — и почитаемая мученица. Наш следующий шаг заставит людей осознать, что они не могут просто двигаться в стаде, словно овцы. Все должно измениться. Корпорации должны измениться. Правительство должно измениться. Но только мы можем сделать это возможным… Мы — те, кто разбудит остальных.

Они все смотрели на него широко распахнутыми глазами. Его преданные последователи. Даже Эндрю засиял после похвалы Ника. Может, именно из-за их слепого поклонения тревога снова пробралась в сердце Джейн?

Что-то изменилось, пока она была в Берлине. Атмосфера в комнате стала более заряженной.

Чувствовалась почти что обреченная готовность.

Интересно, Паула тоже опустошила свою квартиру?

А Четвертак — избавился ли он от всего самого ценного и дорогого?

Эндрю порвал с Элис-Энн. Он, очевидно, болел, но категорически отказывался идти к врачу.

Может, их слепое поклонение и было болезнью в своем роде?

Все они, кроме Джейн, лежали в том или ином психиатрическом учреждении. Их карты Ник либо похитил у Квеллера, либо, в случаях с членами других ячеек, нашел через кого-то, кто мог предоставить ему доступ. Он знал об их надеждах и страхах, срывах и попытках суицида, пищевых расстройствах и проблемах с законом, но, что самое главное, Ник знал, как использовать эту информацию в своих целях.

Йо-Йо отдаляются и возвращаются назад одним движением его запястья.

— Давайте сделаем это, — Четвертак полез в карман. Он хлопнул ладонью по столу, и рядом с очищенным яблоком появился четвертак. — Стэнфордская команда готова, — сказал он.

Маниакальная депрессия. Склонность к шизофрении. Многочисленные случаи проявления жестокости.

Паула рухнула в кресло, кинув на стол пенни.

— Чикаго было готово еще месяц назад.

Асоциальное поведение. Клептомания. Анорексия. Психические расстройства.

Ник подбросил в воздух никелевую монетку. Затем поймал и тоже кинул на стол.

— Нью-Йорк рвется в бой.

Социопатия. Расстройство контроля импульсов. Кокаиновая зависимость.

Эндрю посмотрел на Джейн, прежде чем засунуть руку в карман. Он положил десятицентовик с прочей мелочью на стол и сел.

— Осло закончило.

Тревожное расстройство. Депрессия. Суицидальные мысли. Психозы на почве наркотической зависимости.

Они все повернулись к Джейн. Она потянулась в задний карман, но Ник остановил ее.

— Отнеси это наверх, хорошо, дорогая? — Он подал Джейн яблоко, которое почистил Четвертак.

— Я могу, — вызвалась Паула.

— А посидеть тихо можешь? — Ник не сказал ей заткнуться. Он задал ей вопрос.

Паула села.

Джейн взяла яблоко. Оно оставило влажный след на ее кожаной перчатке. Она пошарила по секретной панели в поисках нужной кнопки. Одна из остроумных идей Ника. Они хотели, чтобы найти лестницу было максимально сложно. Джейн подняла панель, а потом с помощью специального крюка плотно закрыла ее за собой.

Механизм вернулся в исходное положение, и Джейн услышала звонкий щелчок.

Она медленно поднималась по лестнице, пытаясь разобрать, о чем они говорят. «Пинк Флойд», орущие из дребезжащих динамиков, делали свое дело. За помпезным инструментальным фрагментом «Комфортабли Намб» можно было расслышать только визгливый голос Паулы.

— Ублюдки, — повторяла она, явно пытаясь впечатлить Ника своим бурным энтузиазмом. — Мы покажем этим тупым ублюдкам.

Джейн почувствовала почти животное возбуждение, поднимающееся с первого этажа, когда наконец поднялась наверх. В запертой комнате горели благовония. Она учуяла запах лаванды. Видимо, Паула купила очередной вуду-талисман, чтобы умилостивить духов.

Лора Жено ставила дома лаванду. Это была одна из множества незначительных деталей, о которых Эндрю сообщал Джейн в своих зашифрованных письмах. Еще, например, Лора, как и Эндрю, неплохо рисовала. И любила керамику. Она как раз вернулась из сада и ползала на коленях в гостиной, ища в шкафу вазу, когда Роберт Жено открыл входную дверь.

Один выстрел в голову пятилетнему мальчику.

Две пули в грудь парня шестнадцати лет.

Еще две пули — в тело четырнадцатилетней девочки.

Одна из этих пуль осталась у Лоры Жено в спине.

Последняя пуля, финальная пуля, вошла в череп Роберта Жено через его подбородок.

Торазин. Валиум. Ксанакс. Круглосуточное наблюдение. Доктора. Медсестры. Бухгалтеры. Уборщики. Швабры и веники.

— Ты знаешь, сколько стоит держать человека в психушке? — спросил как-то Мартин у Джейн. Они сидели за столом и завтракали. Перед ним лежала раскрытая газета, заголовки которой кричали об ужасном массовом убийстве: «МУЖЧИНА УБИЛ СЕМЬЮ, А ПОТОМ СЕБЯ». Джейн спросила его, как такое могло случиться: что Роберта Жено вышвырнули из такого количества домов помощи Квеллера.

— Почти сто тысяч долларов в год. — Мартин помешивал кофе серебряной ложкой производства «Либерти и компания», которая была подарена какому-то его далекому предку. — Ты знаешь, сколько это поездок в Европу? Сколько это автомобилей для твоих братьев? Сколько туров, гастролей и занятий с твоим драгоценным Печниковым?

Почему вы перестали выступать?

Потому что я не могу играть с кровью на руках.

Джейн сняла ключ с крючка и вставила его в замок с защелкой. С той стороны двери запись уже дошла до припева:

«Боли нет, ты отступаешь…»

Джейн вошла в комнату. Ее окутал запах лаванды. В стеклянной вазе стояли свежие срезанные цветы. Джейн поняла, что они были здесь не для того, чтобы умилостивить духов, а чтобы замаскировать запах мочи и дерьма из ведра, стоящего у окна.

«В детстве у меня была лихорадка…»

В маленькой комнатке было всего два окна, одно выходило на викторианский особняк, а другое — на дом дальше по улице. Джейн открыла оба, надеясь, что сквозняк хоть чуть-чуть уменьшит вонь.

Она стояла посреди комнаты с яблоком в руках. Она дождалась начала гитарного соло в песне и стала мысленно следить за нотами. Представила, как ее пальцы двигаются по струнам. Она какое-то время играла на гитаре, потом на скрипке, виолончели, мандолине и, просто ради удовольствия, на старинной скрипочке со стальными струнами.

А потом Мартин сказал ей, что надо выбирать — делать хорошо несколько вещей сразу или делать что-то одно идеально.

Джейн сняла иголку с пластинки.

Она слышала их внизу. Эндрю с его жутким трескучим кашлем. Лаконичные ремарки Ника. Четвертак, уговаривающий их всех говорить потише. Паула с ее диатрибами в духе «чертовы свиньи заплатят», в которых тонуло все остальное.

— Ну давайте же, — раззадоривал их Ник. — Мы же так близки к цели. Вы хоть представляете, насколько важными людьми мы станем, когда все закончится?

Когда все закончится…

Джейн положила руку на живот и стала ходить по комнате.

Закончится ли это когда-либо?

Смогут ли они жить дальше после всего этого? Смогут ли они привести ребенка в мир, который сами пытаются создать? На самом ли деле их ждала квартира в Швейцарии?

Джейн который раз напомнила себе: Ник продал мебель. Снял вентиляционные решетки. Спал на полу. Был ли он похож на человека, который верит, что у него есть будущее?

Был ли он похож на человека, который сможет стать отцом?

Джейн упала на колени рядом с кроватью.

Понизив голос, она предупредила:

— Ни звука.

Она вынула кляп у женщины изо рта.

Александра Мэйплкрофт закричала.

23 августа 2018 года

11

Энди подняла тяжелую коробку со старыми кедами с заднего сиденья «Релайанта». Крупные капли дождя стучали по картону. От асфальта поднимался пар. После жарких дней начались дожди, и теперь вдобавок к изнурительной жаре ей пришлось привыкать еще и постоянно ходить мокрой. Она бегала между багажником и открытым складом, прикрывая голову каждый раз, когда из-за вечерних облаков пробивалась молния.

Энди взяла на заметку опыт своей матери и сняла два разных склада в двух разных конторах в двух разных штатах, чтобы спрятать секстиллион долларов из «Релайанта». На самом деле она даже обскакала Лору. Она не стала оставлять деньги на полу склада, как Скайлер из «Во все тяжкие», а опустошила один из магазинчиков Армии спасения в Касл-Рок и спрятала пачки наличных под старой одеждой, походным снаряжением и горой старых игрушек.

Таким образом, любой, кто увидел бы Энди, подумал, что она поступает, как все остальные американцы, — платит складу за хранение ненужного барахла вместо того, чтобы пожертвовать его нуждающимся.

Энди добежала до «Релайанта» и схватила очередную коробку. Вода хлюпала внутри ее новеньких кед. Новые носки уже превратились в зыбучие пески. Энди заехала в «Уолмарт» после первого склада в той части Тексарканы, которая принадлежит Арканзасу. Наконец-то надела что-то не из восьмидесятых. Купила себе сумку через плечо и ноутбук за 350$. Еще у нее появились очки, нижнее белье, которое хорошо сидело, и, как ни странно, смысл жить дальше.

«Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью, — сказала ей тогда в дайнере Лора. — Мне бы очень хотелось упростить тебе задачу, но в то же время я понимаю, что ничто не поможет, если ты не возьмешься за дело сама». Теперь она точно взялась за дело сама. Но что изменилось? Она не могла объяснить даже самой себе, почему чувствовала себя иначе. Она просто знала, что ей надоело безвольно плыть от одной катастрофы к другой, как амебе в чашке Петри. Возможно, причиной было то, что ее мать оказалась невероятной лгуньей? Или стыд оттого, что она ей верила? Или то, что наемный головорез преследовал ее всю дорогу до Алабамы, и вместо того, чтобы поверить интуиции и свалить, она попыталась с ним переспать?

Ее лицо горело от стыда, когда она доставала очередную коробку из багажника «Релайанта».

Энди оставалась в Масл-Шолс достаточно долго, чтобы заметить, как пикап Майка Неппера за два часа дважды проехал мимо ее мотеля. Она прождала час, а потом еще немного, чтобы удостовериться, что он не вернется. Потом Энди собрала вещи и снова отправилась в путь.

Ее трясло всю дорогу — она накачалась кофеином в «Макдоналдсе» и к тому же до сих пор боялась останавливаться, чтобы сходить в туалет, потому что даже сейчас в машине была спрятана куча денег. Поездка до Литтл-Рок в Арканзасе заняла пять часов, но каждый час тяжелым грузом ложился на ее душу.

Почему Лора лгала ей? Кого она боялась? Почему она сказала Энди ехать в Айдахо?

И, что самое важное, почему Энди до сих пор следовала указаниям своей матери?

Неспособность Энди ответить ни на один из этих вопросов усугублялась хроническим недосыпом. Она остановилась в Литтл-Рок, потому что хоть что-то слышала об этом городе, а потом остановилась в первом отеле с подземной стоянкой, потому что догадалась спрятать свой «Релайант» на тот случай, если Майк все-таки будет преследовать ее.

Энди припарковала машину задним ходом между двумя автомобилями — так, чтобы потенциальным ворам было сложно добраться до багажника. Но потом она вернулась и выехала чуть-чуть вперед, чтобы достать спальный мешок и пляжную сумку. После этого она снова пристроила машину на место, а затем зарегистрировалась в отеле, где проспала восемнадцать часов подряд.

В последний раз, когда она заснула так надолго, Гордон повел ее к врачу, потому что испугался, что у нее нарколепсия. Энди поняла, что сон в Арканзасе подействовал на нее терапевтически. Она больше не цеплялась за руль мертвой хваткой, не выла и не всхлипывала в пустой машине. Она не проверяла мобильный телефон Лоры каждые пять минут. Она больше не сходила с ума из-за денег, которые привязывали ее к «Релайанту». Она больше не волновалась, что ее будет преследовать Майк, потому что все-таки залезла под машину и как следует проверила, нет ли на ней GPS-датчиков.

Майк.

С этим глупым немым К в начале фамилии, глупым кузнечиком на пикапе и глупым поцелуем на парковке. Поцелуй был совершенным безумием, ведь Майк должен был преследовать ее, или пытать, или делать какие-то другие ужасные вещи, но вместо этого он соблазнил ее.

Хуже того, она ему это позволила.

Энди схватила последнюю коробку, остававшуюся в машине, и, склонив голову от стыда, зашла на склад. Кинула коробку на пол. Села на деревянную табуретку на трех шатающихся ножках. Потерла лицо руками. Ее щеки горели.

Идиотка, — молча укоряла она себя. — Он же тебя насквозь видел.

Печальная истина заключалась в том, что сказать о сексуальной жизни Энди было особо нечего. Она всегда рассказывала о своем романе с профессором в колледже как о каком-то утонченном опыте, но всегда опускала тот факт, что секс у них был всего три с половиной раза. И что он был укурком. И почти импотентом. И что все обычно заканчивалось тем, что они сидели у него на диване, он забивал себе очередной косяк, а она смотрела повторы сериала про пенсионеров.

И все-таки он был лучше, чем ее парень в старшей школе. Они познакомились в драмкружке, что уже должно было навести ее на определенные мысли. Они были лучшими друзьями. И оба решили, что их первый раз должен быть друг с другом.

Когда все случилось, Энди не осталась в восторге, но солгала, чтобы не обидеть его. Он тоже не был удовлетворен, но оказался не в состоянии проявить ту же тактичность.

«Ты стала слишком влажная», — сказал он ей, театрально содрогаясь. И хотя в следующем предложении он признался ей, что он скорее всего гей, Энди помнила об этом уничижительном замечании все следующие пятнадцать лет.

Слишком влажная. Она прокручивала эту фразу у себя в голове снова и снова, глядя на стену дождя за воротами склада. Сколько всего она могла бы сказать этому козлу сейчас, если бы он только принял ее приглашение в друзья на Фейсбуке!

Это закономерно привело ее к мыслям о своем парне в Нью-Йорке. Энди казалось, что он был нежным, добрым и внимательным. Как-то она ушла в ванную в гостях у подруги и подслушала, как он говорит своим приятелям:

«Она как балерина в шкатулке для украшений, — делился с ними он. — Как только ты ее укладываешь, музыка останавливается».

Энди тряхнула головой, как собака. Она снова подбежала к машине, схватила голубой «Самсонайт» и потащила его внутрь. Закрыв дверь, она переоделась в сухое. Она ничего не могла сделать со своими промокшими кроссовками, но у нее хотя бы были носки, которые не натирали ее и без того истерзанные ноги. Когда она снова подняла ворота, дождь утих. Это было ее первой удачей за последние дни.

Энди заперла ворота на один из навесных замков, которые купила в «Уолмарте». Вместо ключа она решила использовать код, в котором вместо цифр были буквы. Код в Тексакане был «ХРЕНК», потому что в тот момент, когда она его придумывала, она была настроена максимально воинственно. Для «Кук Эм энд Стор» рядом с Остином, в Техасе, она выбрала более очевидное «КУНДЕ», вспомнив тот самый разговор:

Я могу поговорить с Паулой Кунде.

Я слышала, она в Сиэтле.

В Остине. Но попытка засчитана.

В Литтл-Рок Энди решила, что не будет, как безвольная амеба, двигаться дальше в направлении Айдахо, как ей сказала Лора. Если она не смогла получить ответы у своей матери, то, возможно, сможет получить их у профессора Паулы Кунде.

Она встала на цыпочки, чтобы закрыть багажник универсала. Спальный мешок и пляжная сумка все еще были набиты деньгами, но она подумала, что может просто держать их в машине. Наверное, стоило оставить мини-холодильник и вяленое мясо на складе, но Энди уже не терпелось поехать дальше.

Двигатель «Релайанта» издал забавный тарахтящий шум, когда она отъезжала от ворот склада. Вместо того чтобы сразу направиться к границе штата, она свернула в ближайший «Макдоналдс», чтобы взять большой кофе и узнать пароль от вай-фая.

Энди выбрала парковочное место поближе к зданию. Она выбросила кофе в окно, потому что была уверена, что у нее взорвется сердце, если она выпьет еще немного. Она достала из сумки новый ноутбук и вошла в Сеть.

Энди уставилась на мигающий курсор в поисковой строке.

Как всегда, несколько секунд ее мучили сомнения, не стоит ли завести фейковый гугл-аккаунт и написать Гордону. Она придумала кучу вариантов у себя в голове — например прикинуться координатором Habitat for Humanity или старым приятелем по «Фи Бета Сигма» и составить зашифрованное сообщение, по которому ее отец поймет, что с ней все в порядке.

Просто хотел спросить — ты в курсе про те крутые купоны из «Сабвэя», которые предлагают два сэндвича по цене одного?

Увидел историю про бурбон «Ноб Крик», думаю, тебе понравится.

Но, как и в прошлые разы, Энди отказалась от этой идеи. Не то чтобы у нее было много поводов верить тому, что говорила ее мать, но даже малейшая возможность подвергнуть Гордона опасности была слишком большим риском.

Она набрала в поисковой строке адрес сайта Белль-Айл ревью.

Фотография Лоры и Гордона на рождественской вечеринке все еще была на главной странице.

Энди всмотрелась в лицо своей матери. Удивительно, как эта хорошо знакомая женщина, улыбающаяся в камеру, могла обманывать свою единственную дочь так много лет. Энди приблизила фото, потому что никогда раньше не обращала внимания на горбинку на носу ее матери. Он что, когда-то был сломан, а потом неправильно сросся?

Поляроиды со склада ее матери делали такое объяснение вполне вероятным.

Узнает ли она когда-либо правду?

Энди прокрутила страницу вниз. Статья про тело, которое прибило течением под мост над Ямакроу, тоже не обновилась. Личность мужчины в капюшоне по-прежнему не была установлена. И никаких сообщений об угоне его автомобиля. А это значило, что Лоре удалось не только удержать батальон офицеров полиции на пороге своего дома, но и как-то оттащить почти стокилограммового мужчину к своей «Хонде», а потом сбросить его в реку почти в тридцати пяти километрах от своего дома.

С одной рукой, зафиксированной на талии, и едва держась на ногах.

Ее мать была преступницей.

Только такое объяснение казалось разумным. Энди думала, что Лора пассивна и старомодна, но все указывало на то, что она рассудительна и коварна. Нельзя получить почти миллион долларов наличными, лишь помогая сердечникам справляться с речевыми дефектами. Мысль о фальшивых документах пугала. Энди сделала логический шаг назад и поняла, что у Лоры были не только поддельные документы, но и контакты специалиста, который смог ее ими обеспечить. Каждый раз, когда Лора пересекала границу с Канадой, чтобы обновить права или регистрацию, она нарушала федеральный закон. Энди сомневалась, что налоговая знала о наличных, а это было нарушением еще кучи федеральных законов. Лора не боялась полиции. Она знала, что может отказаться давать показания. Она испытывала противоестественное отвращение к правоохранительным органам. Она не могла перенять это у Гордона, а это значило, что когда-то она воспитала его в себе сама.

Получается, Лора Оливер не была хорошим парнем.

Энди закрыла ноутбук и положила его в сумку. Памяти в ее компьютере не хватило бы, чтобы составить полный список вещей, которые ее мать должна была ей объяснить. На данный момент то, как Лора разобралась с мертвым телом Капюшона, было даже не в первой тройке.

Дождь стучал в ветровое стекло. На небе сгущались темные облака. Энди выехала с парковки и стала двигаться по указателям в сторону Техасского университета в Остине. Разросшийся кампус университета занимал сорок акров в элитном районе. Здесь можно было найти медицинский институт и больницу, юридический институт, программы по гуманитарным наукам на любой вкус и, несмотря на отсутствие собственной футбольной команды, огромное количество флагов и наклеек «Тексас Лонгхорнс».

Согласно расписанию занятий, с утра Паула Кунде читала лекции по «Перспективам феминизма в отношении домашнего насилия и сексуальных домогательств», а потом в течение часа давала консультации. Энди проверила время на радиопанели. Даже если предположить, что общение со студентами затянулось, или что она забежала куда-либо пообедать, или встретилась с коллегой, чтобы что-то обсудить, к этому времени она уже должна быть дома.

Энди пыталась узнать об этой женщине больше, но в интернете нашлось не очень много информации про Паулу Кунде. На сайте Техасского университета висел огромный список ее научных работ и конференций, в которых она участвовала, но ничего о ее личной жизни. На Проф. Рейтинг. ком у нее было всего ползвезды. Отзывы студентов состояли наполовину из нытья по поводу низких оценок, которые доктор Кунде отказывалась исправлять, наполовину из длинных разоблачительных опусов о том, какая она злющая сука. Это, пожалуй, полностью определяло вклад ее поколения в американское высшее образование.

Самым простым оказалось найти домашний адрес профессора. Налоговые документы в Техасе были доступны онлайн. Все, что Энди понадобилось, — это ввести имя Паулы Кунде. Энди не только увидела, что та исправно платила налоги на собственность последние десять лет, но, кликнув на «Просмотр улиц» в Гугле, смогла посмотреть на низкий и продолговатый одноэтажный дом в районе под названием Трэвис Хайтс.

Энди еще раз сверилась с картой, когда свернула на улицу, где жила Паула. Она внимательно изучала улицу на ноутбуке — совсем как грабитель, готовящийся к преступлению. Но проблема состояла в том, что фотографии в Гугле были сделаны посреди зимы, когда все кусты и деревья стояли голыми, — ничего общего с цветущими, пышными садами, мимо которых она проезжала сейчас. Район явно был модный — на подъездных дорожках стояли гибриды, дворики смотрелись нарядно и необычно. Несмотря на дождь, люди выходили на пробежку. Каждый дом был выкрашен по собственной цветовой схеме, независимо от того, как выглядели соседние дома. Вокруг росли старые деревья. Дороги широкие. На улице солнечные батареи. А перед одним обшарпанным бунгало — очень странная миниатюрная мельница.

Энди настолько увлеклась разглядыванием домов, что проехала мимо дома Паулы. Она доехала до улицы Саут Конгресс и повернула назад. На этот раз она смотрела на номера домов на почтовых ящиках.

Паула Кунде жила в доме с лаконичным дизайном в стиле конца XIX века, но не без элементов бунтарства 70-х, что в целом вписывалось в общую концепцию района. Белый «Приус» старой модели стоял перед закрытыми воротами гаража. Энди увидела мансардные окна, проделанные в его крыше. Она задумалась, нет ли и у Паулы Кунде дочери, от которой она тоже никак не может избавиться. Это было бы неплохим началом разговора — ну или скорее неплохой второй или третьей фразой. В любом случае именно на Энди возлагалась задача завязать беседу, чтобы попасть в дом Паулы Кунде.

Это мог быть ее шанс.

Ответы на все ее вопросы по поводу Лоры могли быть найдены еще до того, как она снова сядет в «Релайант».

От этой мысли у нее подогнулись колени, когда она выходила из машины. Разговоры никогда не были ее сильной стороной. У амеб нет ртов. Она перекинула сумку через плечо. Порылась в ней, чтобы мозг мог сконцентрироваться на чем-то отвлеченном, пока она шла в сторону дома. Там было немного наличных, ноутбук, косметичка Лоры с одноразовым телефоном, лосьон для рук, глазные капли, блеск для губ — вполне достаточно, чтобы снова почувствовать себя женщиной.

Энди заглянула в окно дома. Свет был выключен — во всяком случае, насколько ей было видно. Может, Паулы не было дома. Энди руководствовалась только ее онлайн-расписанием. «Приус» мог принадлежать жильцам. Или Майк мог заменить на него свой пикап.

От этой мысли у нее по спине пробежал холодок, но она пошла к двери. Из деревянных кашпо свисали петунии-переростки. Участки пожухлой травы на аккуратном газоне показывали, где жаркое техасское солнце выжгло землю. Поднимаясь по ступеням на крыльцо, Энди оглянулась. У нее было чувство, что она вторгается на чужую территорию, хотя не факт, что это чувство было оправданным.

Я не собираюсь калечить тебя. Я просто хочу, чтобы ты испугалась до усрачки.

Может быть, поэтому Майк поцеловал Энди? Он знал, что угрозы на Лору не подействовали, и решил сделать с Энди что-то ужасное, чтобы надавить на нее?

— Ты кто, на хрен, такая?

Энди была так увлечена своими мыслями, что не заметила, как входная дверь перед ней открылась.

Паула Кунде крепко сжимала в руках алюминиевую бейсбольную биту. На глазах — темные очки. Вокруг шеи обмотан шарф.

— Ау? — Она ждала ответа, замахиваясь битой, как будто в любой момент была готова нанести удар. — Чего тебе нужно, девочка? Отвечай.

Энди отрепетировала ответ в машине, но вид поднятой в воздух биты моментально выбил все мысли у нее из головы. Все, что она смогла из себя выдавить, было заикающееся:

— Й-я-я…

— Господи боже. — Паула наконец опустила биту и облокотила ее о дверной косяк. Она выглядела совсем как на фото с сайта факультета, только старше и гораздо злее. — Ты из моих студентов? По поводу оценок? — Голос колючий, как кактус. — Предупреждение на будущее, дебилы. Я не собираюсь исправлять ваши оценки. Можешь лить свои крокодиловы слезы всю дорогу обратно до колледжа.

— Я, — снова начала Энди. — Я не…

— Черт, да что с тобой не так?! — Паула оттянула шарф на своей шее. Он был шелковый и совсем не подходил для такой погоды, к тому же совершенно не сочетался с шортами и майкой. Она наклонилась к Энди. — Если ты не можешь ничего сказать, тогда уноси отсюда свою…

— Нет! — запаниковала Энди, когда она попыталась закрыть дверь. — Мне нужно поговорить с вами.

— О чем?

Энди молча уставилась на нее. Она буквально чувствовала, как губы пытаются сложиться в слова. Шарф. Очки. Охрипший голос. Бита в руках.

— О том, как вас душили. Пакетом. Пластиковым пакетом.

Губы Паулы сжались в тонкую линию.

— Ваша шея, — Энди коснулась собственной. — Вы надели шарф, чтобы спрятать следы, а ваши глаза, наверное…

Паула сняла очки.

— Что с ними?

Энди с трудом сдержалась, чтобы не ахнуть. Один ее глаз был молочно-белого цвета. Другой покраснел так, как будто она очень долго плакала или задыхалась. Или и то, и другое.

Паула спросила:

— Что ты здесь делаешь? Что тебе нужно?

— Поговорить… про мою мать. В смысле — вы же знаете ее? Мою мать?

— И кто же твоя мать?

Хороший вопрос.

Паула проводила взглядом проехавшую мимо машину.

— Ты скажешь, наконец, хоть что-нибудь или так и будешь стоять, открыв рот, как глупая маленькая рыбешка?

Энди почувствовала, как ее решимость начинает испаряться. Нужно было срочно что-то придумать. Она не могла сдаться сейчас. Внезапно она вспомнила об игре, в которую они играли на занятиях по актерскому мастерству, — своего рода упражнении на импровизацию. Она называлась «Да, и…». Нужно было соглашаться с любым утверждением собеседника и дальше на этом выстраивать диалог.

Она сказала:

— Да, и я очень растеряна, потому что недавно узнала о своей матери много такого, чего не могу понять.

— Я не собираюсь быть персонажем твоего романа воспитания. Так что проваливай, или я звоню в полицию.

— Да, — практически крикнула Энди. — Да, хорошо, вызывайте полицию. И они приедут.

— В этом и заключается смысл вызова полиции.

— Да, — еще раз сказала Энди. Она уже начинала понимать, что в эту игру все-таки должны играть оба участника. — И они зададут много вопросов. На которые вам не хотелось бы отвечать. Например, откуда у вас бельмо на глазу.

Паула снова глянула Энди через плечо.

— Это твоя машина на подъездной дорожке? Похожая на упаковку гигантских прокладок?

— Да, и это «Релайант».

— Сними обувь, когда будешь заходить внутрь. И хватит уже этой хрени с «Да, и…», примадонна. Здесь тебе не драмкружок.

Паула ушла, оставив ее стоять в дверях.

Энди одновременно и взволновало, и жутко напугало то, что она сумела зайти так далеко.

Вот оно. Сейчас она все узнает о своей матери.

Она кинула сумку с ноутбуком на пол. Оперлась рукой о комод в коридоре. Стеклянная миска с мелочью звякнула о мраморную столешницу. Она сняла кеды и поставила их рядом с алюминиевой битой. Мокрые носки она решила запихнуть в обувь. Энди так разнервничалась, что вспотела. Она вытерла руки о футболку и шагнула в небольшую гостиную Паулы.

У этой женщины было весьма радикальное представление о дизайне. Внутри ничего не напоминало о XIX веке, кроме нескольких деревянных панелей на стенах. Все было выкрашено в белый цвет. Белая мебель. Белые ковры. Белые двери. Белая плитка.

Энди пошла на звуки стучащего по доске ножа, доносившиеся из дальнего коридора. Она толкнула двойные двери, открыв их ровно настолько, чтобы просунуть внутрь голову. Кухня была еще белее: от столешницы до шкафчиков, от плитки до плафонов на лампах. Паула Кунде и телевизор с выключенным звуком на стене были единственными цветовыми пятнами.

— Ну заходи уже, — Паула махнула ей длинным поварским ножом. — Мне нужно дорезать овощи, пока вода не выкипела.

Энди открыла дверь до конца. Зашла на кухню. По запаху она поняла, что готовился бульон. От огромной кастрюли на плите поднимался пар.

Паула нарезала брокколи на соцветия:

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Что… — Энди поняла, что она имела в виду Капюшона. Она покачала головой, соврав таким образом только отчасти. Капюшона послал кто-то. Кто-то, кого, очевидно, знала Лора. И кого могла знать Паула Кунде.

— У него были такие странные глаза… — Голос Паулы оборвался. — Это все, что я могла сказать легавым. Они хотели, чтобы я поговорила с полицейским художником, но какой смысл?

— Я могла бы… — Эго Энди взбунтовалось. Она хотела предложить нарисовать Капюшона, но не рисовала ничего, даже просто каракулей, с первого года в Нью-Йорке.

Паула фыркнула.

— Господи, девочка. Если бы мне давали доллар каждый раз, когда ты не заканчиваешь предложение, то я уж точно не жила бы в Техасе.

— Я просто… — Энди пыталась придумать какую-то ложь, но потом задумалась, не мог ли Капюшон действительно сначала прийти сюда? Может, Энди неправильно поняла смысл разговора у Лоры в кабинете? Может, Майка послали в Остин, а Капюшона — в Белль-Айл?

Наконец она сказала Пауле:

— Если у вас есть бумага, то, может, я могла бы нарисовать его?

— Вон там, — Паула показала локтем на небольшой столик в конце кухни.

Энди открыла ящик. Она ожидала увидеть там обычный хлам — запасные ключи, фонарик, монетки, горсть старых ручек, — но там оказалось всего два предмета: заточенный карандаш и блокнот для рисования.

— Значит, искусством увлекаешься? — спросила Паула. — Это что-то семейное?

— Я… — И без взгляда на выражение лица Паулы Энди поняла, что опять это сделала.

Она открыла блокнот с кучей белых листов. Энди не стала тратить время на раздумья о том, как будет рисовать и есть ли у нее вообще талант. Не стала она и объяснять Пауле, что только ее самоуверенность позволяет ей думать, что она еще не утратила навык. Она просто надавила на бумагу острым концом карандаша и набросала лицо Капюшона, как она его помнила.

— Да-да-да, — Паула закивала прежде, чем Энди закончила. — Так этот подонок и выглядел. Особенно глаза. О человеке можно очень много понять по его глазам.

Энди поймала себя на том, что всматривается в белый левый глаз Паулы.

Та спросила:

— Откуда ты знаешь, как он выглядит?

Энди не стала отвечать на этот вопрос. Она перевернула страницу и нарисовала другого мужчину — с квадратной челюстью и в бейсболке с Алабамой.

— А что насчет этого парня? Вы его тут видели?

Паула внимательно посмотрела на рисунок.

— Нет. А что, он был вместе с тем?

— Может быть. Я не уверена. — Она судорожно замотала головой. — Я не знаю. Я ничего не знаю, на самом деле.

— Это я уже поняла.

Энди нужно было время на раздумья. Она убрала карандаш и блокнот обратно в ящик. Весь этот разговор уходил куда-то в сторону. Энди была не настолько глупа, чтобы не понимать, что ею манипулируют. Она пришла за ответами, а пока что ей только задавали вопросы.

— Ты похожа на нее, — произнесла Паула.

Энди словно насквозь прошило молнией.

Тыпохожананеетыпохожананеетыпохожанасвоюмать.

Очень медленно Энди повернулась к ней.

— Больше всего глазами, — Паула указала на свои глаза кончиком ножа. — И форма лица, как сердечко.

Энди застыла на месте. Она продолжала прокручивать слова Паулы в голове, потому что ее сердце стучало так, что она почти ничего не слышала.

Глаза… Форма лица…

— Но она никогда не была такой робкой, как ты. Может, это у тебя от отца? — поинтересовалась Паула.

Энди не знала. Она вообще ничего не знала, кроме того, что ей нужно срочно облокотиться на столешницу и напрячь ноги, чтобы не упасть.

Паула продолжала резать овощи.

— Что ты о ней знаешь?

— Что… — Энди снова осеклась. В ее животе как будто носился рой пчел. — Что она тридцать один год была моей матерью.

Паула покачала головой.

— Интересная выходит арифметика.

— Почему?

— Действительно, почему?

Стук, с которым нож ритмично ударялся о доску, отдавался у Энди в голове. Ей нужно было перестать реагировать. Ей нужно было задавать свои вопросы. Она их целый список составила, пока ехала сюда семь часов подряд, и теперь…

— Не могли бы вы…

— Еще один доллар, девочка. Не могла бы я что?

Энди было нехорошо. Она чувствовала какое-то странное онемение во всем теле уже несколько дней. Ее руки и ноги были готовы взлететь куда-то к потолку, а связь между мозгом и ртом, казалось, была утрачена безвозвратно. Но она не могла вести себя как обычно и наступать на те же грабли. Только не сейчас. Никогда она не была так близка.

— Вы можете… — Энди попробовала третий раз. — Откуда вы ее знаете? Мою мать?

— Я не стукачка.

Стукачка?

Паула оторвала взгляд от доски. Выражение ее лица невозможно было прочитать.

— Я не пытаюсь быть стервой. Хотя, должна признать, быть стервой — это то, что у меня действительно получается. — Она порубила собранный вместе пучок сельдерея и моркови. Куски получались абсолютно идентичными. Нож двигался так быстро, что возникало ощущение, будто он не двигается вообще. — Я научилась готовить на кухне в тюрьме. Там нужно работать быстро.

В тюрьме?

— Всегда хотела научиться. — Паула взяла горсть овощей и пошла к плите. Закидывая все в кастрюлю с бульоном, она сказала Энди: — Прошло больше десяти лет, прежде чем я получила эту привилегию. Только старушкам дают доступ к ножам.

Больше десяти лет?

— Я так понимаю, этого ты не нашла, когда меня гуглила? — спросила Паула.

Язык Энди словно бы прилепился к нёбу. Она была слишком шокирована, чтобы воспринимать новую информацию.

Стукачка. В тюрьме. Больше десяти лет.

Энди уже несколько дней подряд говорила себе, что Лора — преступница. Но своими ушами услышать, что ее теория подтверждается, — было словно удар под дых.

— Я плачу за то, чтобы это не выпадало в поисковиках. Это недешево, но… — Она пожала плечами и снова посмотрела на Энди. — Ты же меня гуглила, верно? Нашла мой адрес в базе по налогам на собственность. Посмотрела расписание моего курса, почитала дерьмовые отзывы студентов? — Она улыбнулась. Ей явно нравился эффект, который она производила. — А потом ты почитала про мою научную карьеру — университет Беркли, Стэнфорд, Общественный университет Коннектикута. Легко можно вычеркнуть лишнее. Да?

Энди только кивнула в ответ.

Паула принялась нарезать картошку.

— Есть женское исправительное учреждение рядом с Вест-Конн. Данбери — ты, наверное, слышала о нем из того ТВ-шоу. Раньше там можно было получить научную степень. Теперь нет. Там как-то гостила Марта Стюарт. Но это было уже после моей двадцатки.

Двадцатки?

Паула снова подняла взгляд на Энди.

— В университете все знают. Это не секрет. Но разговаривать об этом я тоже не особенно люблю. Мои бунтарские деньки позади. Черт, да с учетом моего возраста, в общем-то, бо́льшая часть моей жизни позади.

Энди посмотрела на ее руки. Пальцы казались тонкими и жесткими, как кошачьи усы. Что такого ужасного должен сделать человек, чтобы его посадили в федеральную тюрьму на двадцать лет? Может, Лора должна была отсидеть столько же, но вместо этого похитила кучу денег, сбежала и построила новую жизнь, пока Паула Кунде считала дни до того момента, когда станет достаточно старой, чтобы работать на тюремной кухне?

— Я должна… — У Энди настолько сжало горло, что ей было тяжело даже вдохнуть. Ей хотелось все обдумать, но это сложно было делать в душной кухне под пристальным взглядом Паулы. — Идти, вот. Я должна идти.

— Успокойся, Бэмби. Я не в тюрьме встретила твою мать, если тебя это так сильно волнует. — Она взялась за еще одну картофелину. — Конечно, я не знаю, что ты там себе навыдумывала, потому что ты особо не задаешь мне никаких вопросов.

В горле встал ком, Энди невольно сглотнула. Она попыталась вспомнить свои вопросы.

— Как… Как вы с ней познакомились?

— Как, еще раз, ее имя?

Энди не могла понять правил этой жестокой игры.

— Лора Оливер. В смысле, Митчелл. Она была замужем, а сейчас…

— Я знаю, как работает брак. — Паула разрезала пополам болгарский перец. Острым кончиком ножа она стала выковыривать семена. — Когда-либо слышала про «КвеллКорп»?

Энди сначала покачала головой, но потом ответила:

— Фармацевтическая компания?

— Какой была твоя жизнь?

— Моя жи…

— Хорошие школы? Дорогие машины? Крутая работа? Симпатичный бойфренд, который запишет тебе видео на Ютубе, когда решит сделать предложение?

Энди наконец-то начала улавливать по-настоящему жесткие нотки в ее голосе. Ее тон уже не был нейтральным. Улыбка превратилась в усмешку.

— О… — Энди стала пятиться к двери. — Я правда должна…

— Она хорошая мать?

— Да, — ответ сорвался сам собой, Энди над ним даже не задумалась.

— Ходила вместе с тобой на школьные танцы, записалась в родительский комитет, фотографировала тебя на выпускном?

Энди на все это только кивала, потому что это было правдой.

— Я видела по новостям, как она убила того пацана. — Паула отвернулась от Энди, чтобы вымыть руки в раковине. — Хотя все теперь и говорят, что она невиновна. Что она пыталась спасти его. Пожалуйста, не двигайся.

Энди стояла совершенно неподвижно.

— Я не…

— Я это не тебе сказала, девочка. «Пожалуйста» — это патриархальный конструкт, созданный, чтобы заставить женщин извиняться за свои вагины. — Она вытерла руки кухонным полотенцем. — Я о том, что сказала твоя мать, прежде чем зарезать пацана. Это по всем новостям.

Энди посмотрела на телевизор, беззвучно висящий на стене. Там снова показывали видео из дайнера. Руки Лоры были подняты в воздух, и она снова показывала этот странный жест — четыре пальца на правой руке и один на левой, демонстрирующие Джоне Хелсингеру, сколько у него осталось пуль. На экране уже появились титры, но Энди была не в состоянии воспринимать происходящее.

— Эксперты проанализировали видео, — сказала Паула. — Они уверены: твоя мать сказала Хелсингеру «Пожалуйста, не двигайся», подразумевая «Пожалуйста, не двигайся, или кровь из твоей глотки окажется на полу».

Энди положила руку на шею. Пульс яростно бился в пальцах. Она должна была почувствовать облегчение из-за того, что ее мать оказалась невиновна, но каждая косточка подсказывала ей, что нужно убираться из этого дома. Никто не знал, что она здесь. Паула могла разделать ее, как свинью, и это было бы самым мудрым решением.

— Забавно, правда? — Паула облокотилась на столешницу и уперла в Энди свой единственный здоровый глаз. — Твоя милая маленькая пожилая мамочка хладнокровно убивает пацана, но уходит безнаказанной, потому что кто-то решил, что она сказала: «Пожалуйста, не двигайся», а не «Аста ла виста». Удачливая Лора Оливер. — Паула, казалось, перекатывала эту фразу во рту, пробуя ее на вкус. — Ты видела выражение ее лица, когда она это делала? По мне, наша подруга была не особо расстроена. Выглядело так, будто она точно знает, что делает, да? И что она не имеет ничего против такого расклада. Как и всегда.

Энди снова застыла, но не от страха. Она хотела услышать, что скажет Паула.

— Спокойная, как удав. Никогда не плачет над пролитым молоком. Все проблемы с нее — как с гуся вода. Вот что мы всегда о ней говорили. Точнее, те из нас, кто что-то вообще говорил. Ты знаешь Лору Оливер, но ты не знаешь ее. Она такая только снаружи. В тихом омуте черти водятся. Думала об этом?

Энди хотелось замотать головой, но ее словно парализовало.

— Мне очень неприятно это говорить, девочка, но твоя мать полна отборного дерьма. Эта тупая сука всегда была артисткой, которая разыгрывает спектакль своей жизни. Ты не думала об этом?

Энди наконец смогла покачать головой, но про себя думала:

Режим Мамы. Режим Исцеляющей доктора Оливер. Режим Жены Гордона.

— Стой здесь, — Паула вышла с кухни.

Энди не смогла бы пойти за ней, даже если бы хотела. У нее было такое ощущение, будто ступни приклеены к плиткам пола. Ничто из того, что эта страшная незнакомка сказала о ее матери, не было новостью, но Паула облекла это в такую форму, что Энди начала понимать: те грани, которые демонстрировала ее мать, не были разными сторонами одного целого. Это был камуфляж.

Ты понятия не имеешь, кто я. Никогда не имел и никогда не будешь.

— Ты еще здесь? — крикнула ей Паула из какого-то дальнего конца дома.

Энди потерла лицо руками. Ей пока что стоило забыть обо всем, что сказала Паула, и убираться отсюда к чертям. Эта женщина в любом случае была опасна. Она явно к чему-то подводила. Энди не стоило сюда приходить.

Она открыла ящик стола, вырвала портреты Капюшона и Майка из блокнота, пихнула себе в задний карман и открыла двери кухни.

За ними стояла Паула Кунде и целилась дробовиком ей в грудь.

— Господи! — Энди отскочила обратно к двери.

— Руки вверх, идиотка!

Энди медленно подняла руки.

— Тебя прослушивают?

— Что?

— Жучки? Микрофоны? — Паула сначала похлопала по футболке Энди спереди, потом сзади, затем проверила карманы на джинсах.

— Она послала тебя, чтобы загнать меня в ловушку?

Что?

— Да ладно тебе. — Паула ткнула стволом в грудь Энди. — Говори, мартышка. Кто тебя послал?

— Н-н-никто.

— Никто, — Паула хмыкнула. — Скажи своей матери, что твое глупое представление а-ля ежик в тумане меня почти убедило. Но если я когда-либо увижу тебя еще раз, я буду жать на курок этой штуки, пока она не опустеет. А потом я перезаряжу ее и приду за ней.

Энди чуть не описалась от страха. Каждая частичка ее тела дрожала. Она держала руки в воздухе, не спуская глаз с Паулы, и медленно двигалась по коридору. Она споткнулась о порог гостиной.

Паула положила дробовик на плечо. Она внимательно смотрела на Энди еще несколько секунд, а потом ушла обратно на кухню.

Энди поперхнулась желчью, когда резко развернулась и побежала. Она перемахнула через диван, потом через единственную ступеньку в фойе, снова споткнулась на плиточном полу. Колено пронзила боль, она схватилась за комод в прихожей. Мелочь посыпалась из стеклянной миски на пол. Каждый нерв в ее теле был словно в капкане. Ей никак не удавалось надеть кеды. Потом она поняла, что внутрь были впихнуты чертовы носки. Она оглянулась через плечо, засовывая носки в сумку и вставляя ноги в обувь. У нее так вспотели руки, что ей едва удалось повернуть ручку входной двери.

Вот черт.

На крыльце стоял Майк.

Он улыбнулся Энди точно так же, как он улыбался ей, когда они вышли из бара в Масл-Шолс.

— Какое удивительное совпа…

Энди схватила в руки биту.

— Эй-эй-эй. — Руки Майка взлетели в воздух, когда она завела биту за плечо. — Спокойно, красавица. Давай просто поговорим…

— Заткнись на хрен, чертов псих! — Энди так крепко схватилась за биту, что у нее свело пальцы. — Как ты меня нашел?

— О, это забавная история.

Энди подняла биту выше.

— Подожди! — Его голос стал заметно выше: — Бей сюда, — он показал место у себя на боку, — ты легко можешь сломать мне ребро. И я, наверное, свалюсь, как дымящийся мешок дерьма. Или ткни ею в центр грудной клетки. На самом деле солнечного сплетения не существует, но…

Энди замахнулась битой, но не сильно, потому что не хотела бить его на самом деле.

Майк без труда схватил конец биты рукой. Для этого ему пришлось отступить на шаг назад. Ноги он расставил на ширину плеч. Вернее, на ширину стопы, как вскоре выяснила Энди, ударив его со всей силы по яйцам.

Он свалился на землю, как дымящийся мешок дерьма.

— Фух, — он закашлялся. Потом закашлялся снова. Он зажал руки между ног, катаясь по крыльцу. Из его рта шла пена — точно так же, как у Капюшона, но в этот раз все было по-другому, потому что он не умирал — он просто страдал.

— Отличный удар.

Энди подпрыгнула.

За ее спиной стояла Паула Кунде. Дробовик все еще лежал у нее на плече. Она сказала:

— Это же парень со второго рисунка, верно?

В этот момент ярость Энди по поводу Майка явно превосходила страх перед Паулой. Ей уже до смерти надоели люди, которые вели себя с ней как с боксерской грушей. Она обшарила его карманы. Нашла бумажник и дурацкий брелок с кроличьей лапкой. Он не сопротивлялся. Был слишком занят сжиманием своих яиц.

— Подожди, — сказала Паула. — Твоя мать не посылала тебя сюда, верно?

Энди пихнула бумажник и ключи в свою сумку и перешагнула через корчащегося на крыльце Майка.

— Я сказала, подожди!

Энди остановилась. Она обернулась и кинула на Паулу самый злой и презрительный взгляд, какой только могла изобразить.

— Тебе понадобится это, — Паула порылась рукой на дне миски с мелочью и достала оттуда сложенную долларовую купюру. Она отдала ее Энди. — Клара Беллами. Иллинойс.

— Что?

Паула так сильно хлопнула дверью, что затрясся весь дом.

Кто еще такая Клара Беллами?

Почему Энди слушала эту хренову психопатку?

Она запихала купюру в карман и спустилась по ступенькам. Майк все еще пыхтел, как сломанный глушитель. Энди не должна была испытывать чувство вины за то, что ударила его, но не могла от него избавиться. Чувство вины оставалось с ней и когда она садилась в «Релайант», и когда отъезжала от дома, и когда свернула на следующую улицу. Она испытывала вину ровно до того момента, как увидела белый пикап Майка за углом.

Вот урод.

Он сменил магнитный логотип на двери.

СТРИЖКА ГАЗОНОВ ДЖОРДЖА.

Энди резко остановила «Релайант» прямо перед пикапом. Открыла багажник. Там все еще лежала коробка с вяленым мясом. Она разорвала ее — ничего, кроме вяленого мяса. Она открыла маленький холодильник — этого она не догадалась сделать с тех пор, как нашла его на складе у Лоры.

Идиотка.

Маячок был прикреплен к крышке. Маленький, угольно-черный, размером со старый айпод. На нем мигала красная лампочка, посылая ее координаты на спутник где-то в космосе. Майк, видимо, положил его туда, пока она шла к своему мотелю в Масл-Шолс.

Она запустила крышку от холодильника через всю улицу, как фрисби. Достала из багажника спальный мешок и пляжную сумку и бросила их на переднее сиденье пикапа Майка. Потом достала из кузова два культиватора и набор садовых ножниц и выбросила их на тротуар. Логотипы на магнитах легко отошли от дверей. Она прилепила их на капот «Релайанта». Энди подумала оставить ему ключи, но на хрен. Все деньги надежно хранились на складах. Какое-то время может поездить и на пачке гигантских прокладок.

Она залезла в машину Майка. Бросила сумку с компьютером на сиденье рядом. На руле была какая-то странная обивка из искусственной кожи. С зеркала заднего вида свисала пара пушистых игральных кубиков. Энди вставила ключ зажигания. Двигатель проснулся и зарычал. Из динамиков запел Дэйв Мэттьюз.

Энди съехала с обочины. Ее мозг генерировал карту, пока она ехала в сторону университета. Она прикинула, что впереди ее ждет около полутора тысяч километров пути, то есть около двадцати часов за рулем или двух полных дней, если она распределит время правильно. Сначала Даллас, потом прямо до Оклахомы, потом Миссури, потом Иллинойс, где она чертовски надеялась найти человека или вещь с именем Клара Беллами.

31 июля 1986 года

12

Крик Александры Мэйплкрофт был как сирена, становящаяся все громче и громче. Сирена полицейской машины. Или машины ФБР. Или фургона, в котором перевозят заключенных.

Джейн понимала, что ей нужно как-то прекратить этот вопль, но могла только стоять и слушать отчаянные мольбы о помощи.

— Джейн! — позвал ее снизу Эндрю.

Голос брата вывел ее из транса. Она попыталась запихнуть кляп обратно. Мэйплкрофт начала биться в кровати, натягивая веревки на щиколотках и запястьях. Она билась головой о подушку, и повязка постепенно сползла с ее глаз. Она отчаянно вращала одним глазом, пока не увидела Джейн. Внезапно женщине удалось освободить руку, а потом и ногу. Джейн накинулась на нее, чтобы удержать, но не успела.

Мэйплкрофт так сильно ударила Джейн по лицу, что та рухнула на пол и у нее перед глазами заплясали звездочки.

— Джейн! — снова закричал Эндрю. Она услышала его шаги на лестнице.

Мэйплкрофт тоже их услышала. Она так яростно пыталась освободиться от веревок, что остов железной кровати прогнулся до пола. Она изо всех сил старалась освободить вторую руку, дергала ногой, чтобы ослабить узлы.

Джейн попыталась встать. Ее колени дрожали. Ноги не слушались. По лицу струилась кровь, затекая прямо в горло. Как-то она нашла в себе силы подняться. Единственное, что она сейчас могла сделать — это навалиться на Мэйплкрофт всем телом и молиться, что ей удастся продержаться так, пока не подоспеет помощь.

Через пару секунд помощь все-таки подоспела.

— Джейн! — Дверь распахнулась. Первым подбежал Эндрю. Он удержал Джейн на ногах и крепко ее обнял.

Мэйплкрофт уже была на ногах. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки, как боксер. Одна ее щиколотка все еще была привязана к кровати. Вся одежда разорвана, глаза светятся безумием, грязные жирные волосы облепили голову. Она что-то нечленораздельно кричала и раскачивалась на одной ноге.

Паула издала короткий смешок. Она стояла в дверях, закрывая собой выход.

— Сдавайся, сука.

— Отпустите меня! — закричала Мэйплкрофт. — Я никому не скажу! Я не…

— Пусть она прекратит, — сказал Ник.

Джейн не поняла, что он имел в виду, пока не увидела нож в руке у Четвертака.

— Нет! — закричала она, но все случилось слишком быстро.

Четвертак резко опустил нож. Лезвие блеснуло на солнце.

Джейн беспомощно стояла на месте, наблюдая, как нож обрушивается на жертву.

Но потом он остановился.

Мэйплкрофт рукой поймала нож.

Лезвие насквозь пронзило ее ладонь прямо по центру.

Это произвело эффект разорвавшейся светошумовой гранаты. Никто не мог выговорить ни слова. Все были слишком потрясены.

Все, кроме Мэйплкрофт.

Она точно знала, что надо делать. Пока все стояли как завороженные, она завела руку за спину, чтобы со всей силы замахнуться ножом на Джейн.

Но тут из ниоткуда вылетел кулак Ника и ударил Мэйплкрофт прямо в лицо.

Из ее носа хлынула кровь. Она описала полукруг, слепо разрезая воздух торчащим из ладони ножом.

Ник ударил снова.

Джейн услышала, как с резким хрустом ломается нос Мэйплкрофт.

Она пошатнулась. Железная кровать двинулась от толчка ее ноги.

— Ник! — закричала Джейн.

Он ударил третий раз.

Мэйплкрофт уронила голову на грудь. Женщина начала падать, но ее нога все еще была привязана, и ее повело в сторону. Виском она ударилась о железный край кровати, раздался тошнотворный глухой стук, и она упала на пол. Под ней начала расти лужа крови, которая покрыла дерево и затекала в отверстия между досками.

Глаза Мэйплкрофт широко раскрылись. Губы разомкнулись. Она лежала совершенно неподвижно.

Все смотрели на нее. Никто не мог ничего сказать, пока…

— Господи, — прошептал Эндрю.

— Она мертва? — спросила Паула.

Четвертак наклонился, чтобы проверить, но тут же отскочил, как только увидел, что Александра Мэйплкрофт моргнула.

Джейн громко крикнула, но тут же закрыла рот обеими руками.

— Боже, — прошептала Паула.

Между ее ног растеклась моча. Они почти что слышали, как душа покидает тело.

— Ник, — выдохнула Джейн. — Что ты наделал? Что ты наделал?

— Она… — Ник выглядел испуганным. Он никогда не выглядел испуганным. Он посмотрел на Джейн: — Я не хотел…

— Ты убил ее! — закричала Джейн. — Ты толкнул ее, и она упала, и потом…

— Это был я, — сказал Четвертак. — Это я ударил ее ножом.

— Потому что так тебе сказал Ник!

— Я не… — начал оправдываться Ник. — Я сказал заставить ее прекратить, а не…

— Что ты наделал? — Джейн бешено замотала головой. — Что мы наделали? Что мы наделали? — Она не могла остановиться. Это уже чистое безумие, граница давно пройдена. Они все психопаты. Каждый из них. — Как ты мог? — накинулась она на Ника. — Как ты мог?

— Он защищал тебя, дура ты конченая, — сказала Паула, которая не могла или не хотела скрывать презрение в голосе. — Это твоя вина.

— Пенни, — произнес Эндрю.

— Горе, ты должна поверить… — заговорил Ник.

— Ты толкнул — ты убил… — У Джейн сжалось горло. Все видели, что случилось. Она не обязана была отвечать им. Мэйплкрофт ослабла уже после первого удара. Он мог бы схватить ее за руку, но ударил еще два раза, и теперь ее кровь растекалась по деревянному полу.

Паула не унималась:

— Это из-за тебя она смогла высвободиться. Это, конечно, отлично сочетается с нашими требованиями о выкупе. Наш рычаг давления теперь лежит в луже собственной мочи.

Джейн подошла к открытому окну. Она пыталась вдохнуть хоть немного воздуха. Она не могла на все это смотреть, не могла здесь находиться. Ник переступил черту. Паула искала для него оправдания. Эндрю молчал. Четвертак был готов убить ради него. Они все будто потеряли связь с реальностью.

— Дорогая… — заговорил Ник.

Она положила руки на подоконник. Посмотрела на заднюю часть дома через дорогу, потому что не могла видеть Ника. Свежий утренний бриз размеренно покачивал шторы из розового тюля. Она хотела вернуться домой, в свою постель. Хотела вернуть назад Осло и последние два года своей жизни, оставить Ника до того, как он бросит их всех в эту темную бездну.

— Джейн, — произнес Эндрю со своей самой кроткой интонацией.

Она обернулась, но на брата так и не посмотрела. Ее глаза быстро нашли женщину, лежащую на полу.

— Не надо, — попросила она Эндрю. — Пожалуйста, не проси меня успокоиться.

Мэйплкрофт снова моргнула.

Джейн не закричала, как в первый раз: чем дольше все это тянулось, тем нормальнее казалось. Ник их к этому готовил. Бесконечные тренировки, повторения и постоянная паранойя ввели их в такое состояние, когда каждое действие кажется не просто разумным, но необходимым.

На этот раз тишину нарушила Паула:

— Нам нужно с этим кончать.

Джейн только уставилась на нее.

Паула продолжила:

— Нужно задушить ее подушкой или просто руками закрыть ей рот и зажать нос. Или кто-то хочет пронзить ей сердце? Утопить ее в том ведре с мочой?

Джейн почувствовала, как к горлу подступает желчь. Она отвернулась, но не успела ничего сделать. Рвота хлынула на пол. Джейн оперлась руками о стену, открыла рот и попыталась не разрыдаться.

Как она может привести дитя в этот ужасный, жестокий мир?

— Господи, — сказала Паула. — Ты могла смотреть, как твоему отцу стреляют в голову, а из-за тетки, ударившейся головой…

— Пенни, — предупреждающе сказал Эндрю.

— Горе, — Ник попытался положить руку Джейн на спину, но она дернулась и скинула ее. — Я не хотел этого делать. Я просто… я не думал в этот момент. Она сделала тебе больно. И собиралась сделать снова.

— Спорить уже не о чем. — Четвертак прижал два пальца к шее Мэйплкрофт. — У нее нет пульса.

— Охренеть, — пробормотала Паула. — Вот это сюрприз.

— Это неважно, — сказал Эндрю. — Что сделано, то сделано. — Он так же, как и все, смотрел на Джейн. — Все в порядке. Нет, конечно, все не в порядке, но это несчастный случай, мы должны забыть об этом и идти дальше, потому что на кону кое-что посерьезнее.

— Он прав, — сказал Четвертак. — У нас впереди еще Стэнфорд, Чикаго и Нью-Йорк.

— Вы знаете, я по-прежнему в деле, — поддержала их Паула. — Я не как эта маленькая Мисс Принцесса. Тебе бы и дальше заниматься своей волонтерской работой вместе с другими богатыми дамочками. Я так и знала, что ты заноешь, как только запахнет жареным.

Джейн наконец позволила себе взглянуть на Ника. Его грудь тяжело вздымалась. Кулаки были сжаты. Кожа на костяшках разодралась в тех местах, которыми он бил Александру Мэйплкрофт.

Кто этот человек?

— Я не могу… — начала говорить Джейн, но не смогла произнести больше ни слова.

— Чего ты не можешь? — Ник вытер ладони о штаны. Кровавые пятна размазались по ним, как грязные следы от жирных пальцев. Кровь была и на рукаве его рубашки. Джейн оглядела собственные брюки. Они были забрызганы кровью. На блузке остались мелкие красные пятнышки.

— Я не могу… — повторила она снова.

— Не можешь чего? — спросил Ник. — Горе, поговори со мной. Чего ты не можешь?

Делать все это, быть частью этого, причинять людям боль, жить во лжи, жить с чувством вины, родить твоего ребенка, потому что я никогда, никогда не смогу объяснить ему, что ты его отец.

— Горюшко? — Ник явно оправился от шока. Он снова улыбнулся ей своей полуулыбкой. Взял ее ладони в свои. Прижался губами к ее лбу.

Она хотела сопротивляться. Она приказывала себе сопротивляться. Но ее тело двинулось навстречу к нему, и вот он уже держал ее в своих руках, и она позволила себе утонуть в теплоте его объятий.

Йо-йо вернулось само собой.

Энди сказал:

— Давайте все спустимся вниз…

Внезапно Четвертак издал булькающий звук.

Он забился в судорогах, задергал неестественно поднятыми руками. Из его груди брызнула кровь.

Через долю секунды Джейн услышала треск выстрелов из винтовки и звук разбивающегося окна.

Уже лежа на полу, она поняла, что происходит.

Кто-то в них стрелял.

Джейн увидела яркие брызги крови на стене, будто они были в каком-то боевике. Их нашла полиция. Они отследили машину Джаспера, или о них сообщил кто-то из жителей района, или полицейские просто пошли за Эндрю и Джейн, но это все уже неважно, потому что Четвертак мертв. Мэйплкрофт мертва. И они все должны умереть в этой ужасной комнате с ведром мочи и дерьма и рвотой Джейн на полу.

Еще одна пуля выбила остатки стекла. Потом по комнате просвистела третья. А потом их в один миг накрыло чередой оглушительных ружейных выстрелов.

— Двигайтесь! — закричал Ник, поднимая матрас, чтобы прикрыть переднее окно. — Вперед, отряд! Вперед!

Они к этому готовились. Тогда это казалось несколько преждевременным, но Ник натаскивал их именно для такого сценария.

Эндрю, пригнувшись, побежал к открытой створке, ведущей на лестницу. Паула поползла на коленях в сторону заднего окна. Джейн попыталась ползти за ней, но в этот момент пуля пролетела совсем рядом. Она снова плашмя упала на пол. Ваза с цветами разбилась. Пули проделывали дыры в хлипких стенах, через них в комнату проникали солнечные лучи и, как огни диско-шара, расцвечивали все вокруг.

— Сюда, — Паула уже была у окна.

Джейн снова начала ползти, но остановилась и вскрикнула, увидев тело Четвертака, которое так же дергалось рядом. В него продолжали стрелять. Она слышала тошнотворные звуки: пули входили в мертвую плоть. Выстрелом разбило голову Мэйплкрофт. Повсюду была кровь. Кости. Мозг. Ткани.

Еще один взрыв раздался снизу; входную дверь сломали.

— ФБР! ФБР! — Голоса перекрикивали друг друга, словно в крещендо. Джейн слышала, как внизу стучат сапоги, как агенты колотят кулаками в стены, как ищут лестницу.

— Не ждите меня! — Эндрю уже закрыл дверь. Джейн видела, как он опускает тяжелую перекладину, которая попадает в скобы с обеих сторон створок.

— Джейн, быстрее! — закричал Ник. Он помогал Пауле спустить лестницу с заднего окна. Для одного человека она была слишком тяжелой. Это они поняли еще во время тренировок. Двое занимаются лестницей. Третий баррикадирует дверь. Матрас — к переднему окну.

Пригибайтесь и бегите, двигайтесь быстро, не останавливайтесь ни при каких обстоятельствах.

Паула первая вылезла в окно. Шаткая лестница жутко громыхала, пока она, на коленях, крепко цепляясь за перекладины, переползала к дому напротив. Между двумя окнами было почти пять метров. Под ними — куча гниющего мусора со шприцами и битым стеклом. Никто по своей воле не согласится попасть в эту яму. Только если лестница сломается и они все пролетят еще пять метров вниз.

— Давай-давай-давай! — орал Ник. Громыхание на первом этаже становилось громче. Агенты все еще искали лестницу. Дерево начало крошиться под прикладами их пистолетов, когда они пытались расковырять стену.

— Черт! — заорал кто-то. — Несите сюда хренову кувалду!

Джейн следующей залезла на лестницу. Ее руки промокли от пота. Холодные металлические перекладины впивались в колени. Лестница дрожала от ударов кувалды, которой разбивали стену.

— Быстрее! — Паула не отрываясь смотрела на кучу мусора. Джейн тоже успела бросить взгляд вниз. Она заметила, как вокруг кучи копошатся три агента ФБР в синих куртках и пытаются найти вход в дом.

Прозвучал очередной выстрел — но уже не со стороны агентов, а со стороны Ника. Высунувшись из окна, он прикрывал Эндрю, который полз по лестнице. Ее брат двигался медленнее. Под мышкой у него торчал металлический ящик. Только одна его рука была свободна. Джейн даже не помнила, как он принес ящик наверх.

— Уроды, — завизжала Паула, грозя кулаком стоящим внизу агентам. Она испытывала какое-то нездоровое возбуждение от этой кровавой бойни. — Чертовы фашисты, хреновы легавые!

Рука Эндрю соскользнула с перекладины. Джейн ахнула. Он выругался, чуть не выронив ящик.

— Пожалуйста, — прошептала она, умоляя, заклиная его.

Забудь о ящике. Забудь о плане. Просто вытащи нас отсюда. Просто спаси нас от этого безумия.

— Никель! — крикнула Паула. — Бросай его мне!

Она говорила о пистолете. Ник перекинул его через пятиметровый зазор. Паула поймала его двумя руками ровно в тот момент, когда Эндрю спускался с лестницы.

Джейн бросилась к нему с объятиями, не успели его ноги коснуться пола.

— Сволочи! — Паула начала стрелять в агентов ФБР. Ее глаза были зажмурены. Рот — открыт. Она кричала как сумасшедшая, потому что, конечно же, она и была сумасшедшей. Они все были помешанными, а их смерть в этот день стала бы заслуженной.

— Хватай меня за руку! — Эндрю потянулся к Нику и протащил его последние пару метров. Потом они оба рухнули на пол.

Джейн стояла у окна. Она смотрела на мастерскую. Лестницу нашли. Снайперы прекратили стрельбу. Пожилой агент, явно из того же отдела, что и Данберри с Барлоу, стоял у окна прямо напротив нее.

Он поднял свой пистолет и направил в грудь Джейн.

— Идиотка! — Паула утянула ее вниз, когда раздался выстрел. Она вытянулась и обеими руками сбросила лестницу с края подоконника.

Они услышали, как металл ударился о стену дома, и лестница рухнула в гору мусора.

— Сюда, — Эндрю, скрючившись, повел их вперед по комнате. Они уже спустились на первый этаж, когда услышали, как у входа останавливаются машины. Благо можно было выйти не через дверь.

Эндрю ощупал стену. Он нашел очередную секретную кнопку, а за ней очередную секретную панель: за ней скрывалась лестница в подвал.

Именно поэтому после нескольких месяцев поиска Ник выбрал в качестве укрытия двухэтажную мастерскую. Он предупреждал, что нужно не только безопасное место, чтобы держать там Александру Мэйплкрофт, но и безопасный путь к отступлению. В районе Мишн осталось очень мало подвалов — во всяком случае тех, про которые знали местные. Уровень воды был слишком высоким, а песок слишком влажным. Тесный подвал под викторианским домом представлял собой остатки бывшего Арсенала. Солдаты прятались в подполье, когда Мишн осаждали. Ник узнал о тайных ходах, бродяжничая в детском возрасте. Тоннель из подвала вел на склад с противоположной стороны улицы.

Ник со щелчком закрыл за собой панель. У Джейн прошел холодок по коже: температура здесь была значительно ниже. Эндрю пытался отодвинуть книжный шкаф у подножия лестницы, который закрывал вход в тоннель.

Ник помог ему. Шкаф едва поддавался. Он оставлял царапины на полу, и Джейн молилась о том, чтобы агенты ФБР увидели их, только когда станет уже слишком поздно.

Паула пихнула в руку Джейн фонарик и толкнула ее в тоннель. Ник помог Эндрю с веревкой, которая должна была притянуть шкаф обратно на место. По идее, ее должен был тянуть Четвертак. Он в их группе был главным умельцем — тем человеком, который превращал наброски Ника в реально работающие механизмы.

Но теперь он был мертв.

Джейн включила фонарик до того, как вернувшийся на место шкаф погрузил их в абсолютную темноту. Ее задача заключалась в том, чтобы провести их через тоннель. Ник заставил ее пробежать через него десятки раз, иногда с работающим фонариком, иногда без. Джейн не была здесь уже три месяца, но все равно помнила каждый каменный выступ, о который можно споткнуться или насмерть удариться головой.

Как, например, Александра Мэйплкрофт.

— Хватит плестись, — зашипела на Джейн Паула, больно ударив ее в спину. — Двигайся!

Джейн напоролась на камень. О нем она помнила. Получается, все эти тренировочные забеги были бесполезны. Прилив адреналина не подделать. Чем глубже они уходили под землю, тем сильнее становилась ее клаустрофобия. Круг света был слишком узкий. Темнота давила со всех сторон. Она была готова закричать. Вода из Мишн-Крик проникала через каждую трещину и лилась им прямо под ноги. Тоннель тянулся четырнадцать метров. Ее сердце подступало к горлу. Ее снова тошнило, но она не смела останавливаться. Теперь, когда ее не согревали объятия Ника и не убаюкивало его гипнотическое влияние, один и тот же вопрос крутился в ее голове.

Какого черта они делают?

— Шевелись, — Паула снова толкнула Джейн. — Быстрее.

Джейн ускорила шаг. Она вытянула руку перед собой, потому что знала, что они должны быть близко. Наконец, фонарик выхватил из темноты деревянную стенку второго шкафа. Джейн не стала просить о помощи. Она отодвинула его ровно настолько, чтобы они все смогли протиснуться.

Они зажмурились от яркого света. В стенах были проделаны высокие окна. Джейн увидела чьи-то ноги сверху. Она взбежала вверх по лестнице — в этот момент в ней включился какой-то внутренний автопилот. Она повернула направо, потому что всегда поворачивала направо. Через тридцать метров свернула налево, потому что всегда сворачивала налево. Она толкнула дверь, пролезла через дыру в стене и нашла припаркованный фургон в похожем на пещеру хранилище, где стоял стойкий запах черного перца: в прошлой жизни это место было хранилищем для специй.

Паула бежала перед Джейн, потому что первым до фургона должен был добежать тот, кто его вел. Джейн была второй, так что она побежала к боковой двери. Ник уже направлялся к выходу из хранилища. У него был кодовый замок.

8–4–19.

Они все знали комбинацию.

Эндрю закинул металлический ящик в фургон. Он попытался забраться внутрь, но чуть не упал на спину. Джейн вцепилась в его руку, отчаянно пытаясь затащить его в машину. Ник поднял железные ворота. Побежал обратно к фургону. Джейн закрыла за ним раздвижную дверь.

Паула уже выезжала со склада. Она собрала свои темные волосы и нацепила на голову коричневую шляпу. Коричневое же пальто прикрывало ее свободное платье. Солнечный свет бил через лобовое стекло. Джейн крепко зажмурилась. Слезы текли по ее щекам. Она лежала на спине, между Ником и Эндрю. Они легли на тонкий матрас, но каждая кочка и колдобина на дороге отдавались в костях. Она выгнула шею, пытаясь выглянуть в окно. Они еще пару секунд ехали по Мишн, а потом свернули в центр города и уже здесь услышали вой сирен.

— Спокойнее, — прошептал ей Ник. Он держал Джейн за руку. Джейн держала за руку Эндрю. Она не могла вспомнить, как это произошло, но она была так счастлива снова оказаться в безопасности, между ними двумя, быть живой, что не могла перестать плакать.

Они втроем так и лежали на спинах, прижавшись друг к другу, пока Паула не сказала им, что они выехали на трассу 101.

— Чикаго в тридцати часах пути, — Пауле пришлось кричать, чтобы они слышали ее за шумом дороги, который эхом отдавался внутри фургона, словно звук бормашины у дантиста. — Мы остановимся в Айдахо-Фолс и проинформируем их, что мы на пути к безопасному месту.

Безопасное место.

Ферма совсем рядом с Чикаго с красным амбаром, коровами и лошадьми. Какое это все имело значение теперь, когда они больше никогда не будут в безопасности?

Паула продолжила:

— Поменяемся в Сакраменто, когда высадим Ника в аэропорту. Будем соблюдать скоростные режимы. Выполнять все дорожные правила. Ни в коем случае нельзя привлекать внимание. — Она повторяла инструкции Ника. Они все повторяли его инструкции, потому что он утверждал, что всегда знает, что делает, даже если все полностью выходило из-под контроля.

Это было безумие. Абсолютное безумие.

— Боже мой, это было близко, — Ник сел, вытянув руки перед собой. Он улыбнулся Джейн одной из своих озорных улыбок. В нем тоже был этот внутренний рубильник — который переключился в Лоре Жено, когда она убила Мартина, а потом себя. Джейн теперь отчетливо это видела. Все, что случилось в мастерской, теперь было для него далеко позади.

Джейн не могла смотреть на него, поэтому повернулась к Эндрю, который все еще лежал рядом с ней. Его лицо стало совсем пепельным, на щеках зигзагами засыхала кровь. Джейн не хотела даже думать, чья она была. При воспоминаниях о мастерской она видела перед глазами только смерть, кровь и пули, летящие со всех сторон, как москиты.

Эндрю закашлял в изгиб своего локтя. Джейн потянулась к нему и дотронулась до его лица. Кожа на ощупь напоминала сладкую вату.

Ник тем временем сказал:

— Ну что, теперь рады, что практиковались, да, отряд? — Его лицо тоже было заляпано кровью. Волосы лезли ему в глаза. У него был этот характерный восторженный вид, как будто все было прекрасно. — Представьте, каково было бы лезть по этой лестнице первый раз, если бы я вас перед этим не тренировал…

Джейн села. Она могла бы пойти к Нику, но легла спиной на возвышение над колесом. Может, позвонить Джасперу? Найти телефон, умолять его о помощи и просто ждать, когда ее большой брат вмешается и всех их спасет? Но как она сможет признать перед ним свою вину, сознаться, что помогла убить их отца? Как она, глядя прямо ему в глаза, сможет доказать ему, что все, что они делали до этого момента, не было результатом какой-то формы коллективного помешательства?

Секта.

— Горе? — окликнул ее Ник.

Она покачала головой, но это было адресовано не Нику. Даже Джаспер не мог теперь ее спасти. И как она сможет его поблагодарить, даже если он попытается, учитывая, что она участвовала в заговоре, целью которого было посадить его в тюрьму за мошенничество?

Ник на коленях подполз к деревянному ящику, который Четвертак прикрутил болтами к полу. Она набрал на замке код.

6–12–32.

Они все знали комбинацию.

Джейн наблюдала, как он снимает крышку. Он достал одеяло, термос с водой. Все это тоже было частью побега. Тут было вяленое мясо, небольшой холодильник, какие-то предметы первой необходимости и спрятанные под вторым дном 250 000$ наличными.

Ник налил немного воды в крышку термоса. Он нашел в кармане носовой платок и вытер лицо, затем наклонился к Эндрю и стал тереть его щеки, пока они не зарумянились.

Джейн наблюдала, как ее возлюбленный стирает с лица ее брата кровь.

Четвертака? Мэйплкрофт?

— Мы даже не знали его настоящего имени, — сказала она.

Они оба посмотрели на нее.

— Четвертака. Мы не знали его имени, не знали, где он жил, кто были его родители. А теперь он мертв. Мы видели, как он погиб, но даже не знаем, кому об этом сообщить.

— Его звали Леонард Брандт, — сказал Ник. — Детей нет. Никогда не был женат. Жил один в доме 1239 по Ван Дафф-стрит. Работал плотником в округе Марин. Разумеется, я знаю, кто он, Горе. Я знаю всех, кто участвует в этом деле, потому что я несу ответственность за их жизни. Я сделаю все, что от меня потребуется, чтобы защитить всех вас.

Джейн не могла понять, искренен он или нет. Его черты расплывались в ее глазах из-за слез.

Ник закрутил термос и сказал Эндрю:

— Как-то ты не очень хорошо выглядишь, старик.

Эндрю попытался сдержать кашель.

— Я и чувствую себя не очень хорошо.

Ник положил руки Эндрю на плечи. Эндрю схватил Ника за руки. Они выглядели, как два игрока в регби на поле.

— Слушай, — сказал Ник. — У нас сейчас непростой момент, но мы все еще в седле. Ты отдохнешь в нашем укрытии — вы с Джейн. Я постараюсь вернуться из Нью-Йорка как можно быстрее, и мы вместе будем наблюдать за тем, как рушится старый мир. Да?

Эндрю кивнул.

— Да.

Господи.

Ник похлопал Эндрю по щеке, а потом направился в другой конец фургона к Джейн, ведь теперь была ее очередь выслушивать духоподъемную речь, которая должна была вернуть ее на его сторону.

— Дорогая, — он обнял ее за талию. Его губы коснулись ее уха. — Все хорошо, любовь моя. Все будет хорошо.

Слезы Джейн еще быстрее побежали по щекам.

— Мы могли умереть. Мы все могли…

— Бедняжка, — Ник прижался губами к ее макушке. — Ты совсем не веришь мне, когда я говорю, что все будет хорошо?

Джейн раскрыла рот. Она попыталась вдохнуть побольше воздуха в сжавшиеся легкие. Она отчаянно хотела поверить ему. Она сказала себе, что сейчас важно только одно: Ник в безопасности. Эндрю в безопасности. Ребенок в безопасности. Их спасла лестница. Их спас тоннель. Их спас фургон.

Их спас Ник.

Даже когда Джейн была в Берлине, он заставлял ее продолжать тренировки. Вдалеке от всего происходящего казалось глупым ежедневно отрабатывать одни и те же движения: размахивать руками и колотить воображаемую грушу, будто она готовилась к войне. В Сан-Франциско ее больше всего заводила возможность надрать задницу Пауле, когда они устраивали спарринги. А когда Паулы не было рядом и, по правде сказать, когда рядом не было Ника, Джейн чувствовала, как все теряет свой вес — ее решимость, их план, даже сам Ник.

— Чем занимаешься, моя дорогая? — спрашивал он ее по трескучему международному телефону.

— Ничем, — врала она. — Я так сильно по тебе скучаю, что могу только хандрить и вычеркивать дни в календаре.

Джейн скучала по Нику, но не по всему. По очаровательному Нику. По любящему Нику. По Нику, который был ею доволен. А не по тому, который своими руками с извращенным удовольствием доводил все до предела.

Был один факт, который Джейн не осознавала до тех пор, пока не оказалась в уютном, безопасном и далеком Берлине: сколько она себя помнила, где-то глубоко у нее внутри всегда дремал комочек страха. Долгие годы она считала, что неврозы — это плата за успех сольного артиста, но на самом деле не они, а тяжелое присутствие в ее жизни двух мужчин заставляло ее ходить по струнке, следить за каждым словом и сдерживать эмоции. Иногда ее пугал Мартин. Иногда Ник. Своими словами. Своими угрозами. Своими действиями. И, время от времени, своими кулаками.

В Берлине, впервые на своей памяти, Джейн почувствовала, каково это — жить без страха.

Она ходила в клубы. Танцевала с худощавыми обдолбанными немецкими парнями с татуировками на руках. Она ходила на концерты, открытия выставок и подпольные политические дискуссии. Она сидела в кафе, спорила о Камю, курила «Галуаз» и рассуждала о трагедии человеческого бытия. Она как будто откуда-то очень издалека улавливала отблески того, какой должна была быть ее жизнь. Она была исполнителем мирового уровня. Она работала два десятилетия, чтобы занять это место, чтобы достигнуть этого высокого положения, и все же…

Она никогда не была ребенком. Она никогда не была подростком. Она никогда не была молодой двадцатилетней женщиной. Она никогда на самом деле не была сама по себе. Она принадлежала своему отцу, потом Печникову, потом Нику.

В Берлине она не принадлежала никому.

— Эй, — Ник помахал рукой перед ее лицом. — Возвращайся к нам, дорогая.

Джейн поняла, что они разговаривали о чем-то без нее.

Ник объяснил:

— Мы обсуждаем, когда лучше обнародовать документы по Джасперу. После Чикаго? После Нью-Йорка?

Джейн покачала головой.

— Мы не можем этого сделать, — сказала она Нику. — Пожалуйста. Уже достаточно людей пострадало.

— Джейн, — сказал Эндрю. — Мы это делаем не по собственной прихоти. По его вине страдали и умирали люди. Мы не можем поддаться слабости и отступить. Только не теперь, когда каждого из нас уже поджидает пуля.

— Буквально, — сказал Ник, точно Джейн требовалось напоминание. — Два человека. Две пули. Лора и Четвертак действительно верили в наше дело. Как мы можем подвести их сейчас?

— Я не могу, — сказала она им обоим. Больше к этому нечего было добавить. Она просто не могла больше этим заниматься.

— Ты устала, моя дорогая. — Ник крепче прижал ее к себе, но не сказал того, что она хотела услышать: что теперь они остановятся, уничтожат документы, доказывающие вину Джаспера, и найдут способ перебраться в Швейцарию и загладить свою вину.

Вместо этого Ник сказал:

— Нам нужно спать по очереди. — Потом он повысил голос, чтобы Паула тоже его услышала: — Я полечу в Нью-Йорк из Чикаго. Стало слишком жарко, чтобы ехать до Сакраменто. Паула, ты останешься с командой и проследишь за тем, как они устроятся в Чикаго. О времени встречи на явочной квартире договоримся позже.

Джейн ждала, что Паула сейчас опять заверещит, но она вела себя необычайно тихо.

— Горе? — спросил Эндрю. — Все нормально?

Джейн кивнула, но он видел, что она врет.

— Все хорошо, — повторила она, хотя не могла сдержать дрожь в голосе.

— Иди посиди с Пенни, — велел Ник Эндрю. — Не давай ей заснуть. Мы с Джейн поспим, а потом поменяемся.

Джейн хотела сказать ему, что Эндрю должен отдохнуть первым, но у нее совсем не было сил, к тому же Эндрю уже поднимался на колени.

Она наблюдала, как ее брат с трудом ползет по полу фургона, чтобы сесть рядом с Паулой. Джейн слышала стон, который вырвался из его рта, когда он потянулся к кнопке на радио. Тихо забухтела новостная радиостанция. Им стоило бы остановиться на ней, но Эндрю крутил колесико, пока не нашел станцию со старыми песнями.

Джейн повернулась к Нику:

— Ему нужно к доктору.

— У нас есть проблема посерьезней.

Джейн сразу поняла, о чем он. Дело было не в том, что они отклонились от плана. Просто Ник знал, что Джейн в нем сомневается. Он сказал:

— Я уже говорил тебе: случившееся с Мэйплкрофт было случайностью. — Он понизил голос, чтобы только Джейн могла его слышать: — У меня крышу сорвало, когда я увидел, что она сделала с твоим прекрасным лицом.

Джейн дотронулась до своего носа. И только тогда почувствовала боль. Столько всего случилось с этого страшного момента, что она и забыла, как Мэйплкрофт ударила ее.

— Я знаю, что должен был просто схватить ее, или… или еще что-то. Я не знаю, что со мной случилось, дорогая. Я просто был так зол. Но я не потерял контроль над собой. Не полностью. Я пообещал тебе, что этого никогда больше не случится.

Больше.

Джейн пыталась не думать о ребенке, который рос внутри ее.

— Дорогая, — сказал Ник. — Скажи мне, что все в порядке. Что у нас все в порядке. Пожалуйста, скажи это.

Джейн коротко кивнула. У нее не было сил сказать иначе.

— Любовь моя.

Он поцеловал ее в губы с неожиданной страстью. Когда их языки соприкоснулись, она не почувствовала ничего и все же обняла его, потому что отчаянно хотела почувствовать себя нормально. Они не занимались любовью в Осло даже после трех месяцев разлуки. Они оба слишком нервничали, а потом случилась стрельба, и они слишком боялись сказать или сделать что-либо не то, а потом они вернулись в Сан-Франциско, и он оставил ее одну до сегодняшнего утра. Джейн не хотела его и с утра, но она помнила, что искренне и с восторгом ждала момента после. Когда он ее обнимет. Когда она сможет прижаться ухом к его груди и послушать ровное, удовлетворенное сердцебиение. Рассказать ему о ребенке. Увидеть радость в его глазах.

Первый раз он не обрадовался.

— Ладно, милая. — Он целомудренно поцеловал ее в макушку. — Давай немного поспим.

Джейн позволила ему уложить себя на матрас. Он снова приблизил губы к ее уху, но только чтобы потереться ими о ее кожу. Он обвился вокруг нее всем телом. Его ноги сплелись с ее, обе его руки прижали ее ближе. Подушкой ей служил изгиб его локтя. Но вместо обычного сладкого умиротворения Джейн почувствовала, будто ее в своих щупальцах удерживает осьминог.

Она уставилась в потолок. В голове не осталось никаких мыслей. Она слишком устала. Она снова чувствовала сковывающее оцепенение во всем теле, но не такое, как раньше. Сейчас в нее никто не стрелял, ноющая тревога после допроса Данберри прошла, она не скорбела о Мартине и не боялась, что их всех поймают. Она смотрела в свое будущее и понимала, что никогда не сможет окончательно выкарабкаться. Даже если план Ника сработает вплоть до мелочей, даже если им удастся сбежать в Швейцарию, Джейн всегда будет жить на пороховой бочке.

Дыхание Ника замедлилось, тело расслабилось. Джейн хотела выбраться из его хватки, но у нее уже не было никаких сил. Глаза закрывались практически против воли. Она почти на вкус чувствовала каждый удар своего сердца. Она отдалась этому и заснула, как ей казалось, всего на минуту, но на самом деле они оба проснулись, только когда Паула остановилась на заправке у самой границы Невады.

Они были единственными клиентами. Продавец, сидящий внутри, едва оторвал взгляд от телевизора, когда они всей толпой вылезли из фургона.

— Что-то пожевать? — спросила Паула. Никто не ответил, так что она резко развернулась и пошла на кассу, сунув руки в карманы своего коричневого плаща.

Энди пытался управиться со шлангом. Он прикрыл глаза и привалился к фургону, когда бак начал заполняться.

Ник ни с кем не разговаривал. Он больше не хлопал в ладоши, чтобы взбодрить свой отряд. Он отошел на несколько метров. Сунул руки в задние карманы. Посмотрел на дорогу. Джейн наблюдала, как он сначала поглядел на небо, а потом — на бескрайний бурый пейзаж.

Они все выглядели подавленно. Джейн не могла сказать, было ли это из-за шока после стрельбы или из-за невыносимой усталости. Между ними повисло почти осязаемое осознание того, что они достигли точки невозврата. Щекочущий нервы восторг, который они по глупости испытывали, фантазируя о том, как окажутся в бегах и вне закона, как какие-то гангстеры из фильмов 30-х, умер в них сразу после столкновения с реальностью.

Единственным, кто наверняка мог удержать их от этого свободного падения, был Ник. Джейн столько раз наблюдала подобное раньше. Ник мог просто войти в комнату, и все уже казалось лучше. Она видела это сегодня с утра в мастерской. Эндрю и Джейн нападали на Паулу, а та была готова их убить, но Ник как-то снова превратил их в единую функциональную группу. Всех завораживала его сила и его уверенность в собственных целях.

Его харизма.

Ник развернулся к шоссе спиной. Он скользнул взглядом по Джейн и пошел в сторону туалетов в боковой части здания. Его плечи были опущены. Ноги волочились по асфальту. Это зрелище разрывало ей сердце. Раньше Джейн видела его таким всего несколько раз. Тогда его настолько затягивало в бесконечный омут депрессии, что он едва мог поднять голову.

Это была ее вина.

Она сомневалась в нем — и это было предательство, с которым Ник не мог смириться. Он был человеком, не богом. Да, то, что случилось в мастерской, было ужасно, но они все еще живы. И это только благодаря Нику. Он разрабатывал тренировки и рисовал схемы подземных тоннелей. Он заставлял их практиковаться, пока у них не отвалятся конечности. Чтобы они были в безопасности. Чтобы они шли к своей цели. Чтобы поддерживать их дух, мотивировать разум, воспламенять сердце. Никто другой не смог бы со всем этим справиться.

И никто, в особенности Джейн, не переставал помнить о том, каким грузом ложилась на него эта ответственность.

Она пошла за Ником прямо в мужской туалет. Она не думала о том, что там обнаружит, но, увидев Ника, испытала отвращение к самой себе: ведь и она была причиной его состояния.

Ник вцепился руками в раковину. Его голова была опущена. Когда он посмотрел на Джейн, по его лицу текли слезы.

— Я буду через минуту, — он отвернулся, схватив стопку бумажных полотенец. — Может, ты пока поможешь Пенни с…

Джейн крепко обняла его обеими руками. Уткнулась лицом в его спину.

Он засмеялся, но только над самим собой.

— Кажется, я расклеился.

Джейн прижала его к себе так сильно, насколько осмелилась.

Его грудь приподнялась от сдавленного вдоха. Его руки накрыли ее. Он перенес свой вес назад, и она оторвала его от земли, потому что это у нее получалось лучше всего.

— Я люблю тебя, — сказала она, целуя его в шею.

Он не совсем верно истолковал ее намек.

— Я не очень готов предаваться любви здесь, Горе мое, но ты только что предложила мне самое дорогое, что есть на свете.

Ее любовь стала еще сильнее оттого, что он пытался звучать как старый добрый уверенный в себе Ник. Она развернула его к себе. Положила руки ему на плечи, как он всегда делал с остальными. Приблизила губы к его уху, как он всегда делал только с ней. И сказала три слова, которые он ценил больше всего, и это не «Я люблю тебя», а:

— Я с тобой.

Ник моргнул, а потом засмеялся, смутившись собственных эмоций, которые было видно невооруженным глазом.

— Правда?

— Правда. — Джейн поцеловала его в губы, и неожиданно все снова было правильно. Его руки обнимают ее. Его сердце бьется рядом с ее. Даже то, что они стояли в грязном мужском туалете, было правильно.

— Любовь моя, — повторяла она снова и снова. — Моя единственная любовь.

Когда они вернулись в фургон, Эндрю уже глубоко спал на пассажирском сиденье. Паула была слишком на взводе, чтобы делать что-то, кроме как и дальше вести машину. Ник помог Джейн забраться внутрь. Он точно так же обвился вокруг нее руками и ногами, когда они легли на матрас. Но на этот раз Джейн уютно свернулась в его объятиях. И вместо того, чтобы закрыть глаза и заснуть, она начала говорить — сначала всякую ерунду про ту радость, которую она почувствовала, когда впервые полностью отыграла собственный концерт, или про восторг от первых оваций стоя. Она не хвасталась. Она просто подводила Ника к главному: что ничего не могло сравниться с той эйфорией, которую она испытала, когда он первый раз поцеловал ее, или когда они первый раз занимались любовью, или когда она первый раз осознала, что он принадлежит ей.

Потому что Ник принадлежал ей так же безусловно, как Джейн принадлежала ему.

Она рассказывала ему, как ее сердце взлетело куда-то в небеса, как воздушный шар, когда она увидела их с Эндрю, дурачащихся в холле. Как все у нее внутри сжалось, когда Ник зашел на кухню, поцеловал ее, а потом убежал, словно вор. Потом она рассказала Нику, как тосковала по нему в Берлине. Как ей не хватало вкуса его губ. Как она изнывала по его прикосновениям и ничто не могло ее отвлечь.

Так они доехали до Вайоминга, потом до Небраски, потом до Юты и потом, наконец, до Иллинойса.

В течение всех двадцати восьми часов пути до окрестностей Чикаго, почти каждую секунду, что она бодрствовала, Джейн рассказывала Нику, как она его любит.

Она была йо-йо. Она была Патрисией Херст. Она выпила газировку с цианидом. Она исполняла приказы соседской собаки.

Джейн уже не волновало, была ли она в секте и был ли Ник Дональдом Дефризом. На самом деле, ее уже и план не особо волновал. Ее роль в нем была в любом случае исполнена. Теперь на авансцену вышли члены остальных ячеек. Конечно, ее все еще возмущали злодеяния, которые совершали ее отец и старший брат. Она скорбела по Лоре и Роберту Жено. Ей было плохо от того, что случилось с Четвертаком и Александрой Мэйплкрофт в мастерской. Но ведь на самом деле Джейн необязательно было верить в то, что и почему они делали.

Она должна была верить только в Ника.

— Здесь поверни направо, — сказала Паула. Она сидела на корточках рядом с водительским сиденьем, положив руку Джейн на плечо, и это напрягало, ведь Паула прикасалась к людям, только чтобы сделать больно. — Ищи съезд направо. Он за деревьями.

Джейн увидела съезд в нескольких метрах от них. Она включила поворотник, хотя их фургон был единственным транспортным средством на несколько километров вокруг.

Паула ущипнула Джейн за руку.

— Дура конченая.

Джейн слышала, как Паула пошла в глубь фургона. У нее поднялось настроение, потому что настроение поднялось и у Ника. То же самое случилось с Эндрю. Эффект был магический. Стоило им только увидеть веселую ухмылку Ника, как любые беспокойства и сомнения испарились.

И это произошло благодаря Джейн.

— Горе? — Эндрю заворочался на пассажирском сиденье, как только шины зашуршали по гравию на подъездной дорожке.

— Приехали, — у Джейн вырвался вздох облегчения, как только они выехали из-за тени деревьев. Ферма выглядела именно так, как она ее себе и представляла по зашифрованным сообщениям Эндрю. На пастбище паслись коровы. Огромный красный амбар возвышался над скромным одноэтажным домом того же цвета. Во дворе цвели маргаритки. Совсем небольшой газончик рос за белым забором. Такое счастливое место, где можно растить детей.

Джейн положила руки себе на живот.

— Все нормально? — спросил Эндрю.

Она посмотрела на брата. Сон ему на пользу не пошел. Он стал выглядеть даже хуже, чем раньше.

— Мне стоит волноваться?

— Совершенно не стоит, — неубедительно улыбнулся он. — Мы сможем отдохнуть здесь. И ни о чем не волноваться.

— Знаю, — сказала Джейн, но она точно не перестанет волноваться, пока Ник не вернется из Нью-Йорка.

Переднее колесо наехало на кочку посреди гравийной дорожки. Джейн поморщилась, когда о крышу фургона стукнулись толстые ветки. Она была готова благодарить небеса, когда они припарковались рядом с двумя машинами напротив амбара.

— Привет, Чикаго! — выкрикнул Ник, распахнув заднюю дверь. Он спрыгнул на землю, вытянул руки и выгнул спину, запрокинув голову вверх. — Господи, как же хорошо вылезти из этой жестянки!

— Это точно, — Паула застонала, пытаясь размяться. Она была всего на несколько лет старше Ника, но вся скрючилась от злобы.

Джейн смогла снова вздохнуть, когда ее ноги коснулись твердой земли. Воздух был морозный — и температура заметно ниже, чем в Калифорнии. Она потерла руки, чтобы согреться, всматриваясь в горизонт. Тяжелый диск солнца висел прямо над верхушками деревьев. Она предположила, что было около четырех часов дня. Она не знала, какой сейчас день, где конкретно они находятся и что случится дальше, но была так рада выбраться из фургона, что чуть не плакала.

— Стойте здесь, — сказала Паула и зашагала к дому, поднимая ботинками облака пыли. Она сняла перчатки и стерла угольные пятна под глазами. Ее волосы сзади засалились и стояли торчком. Подол платья был весь в пыли и грязи. Как и у остальных, на ее одежде остались пятна крови.

Джейн посмотрела мимо нее на фермерский дом. Она не собиралась больше думать про кровь. Она либо оставалась с Ником, либо нет.

Все или ничего — так устроены Квеллеры.

Входная дверь открылась. За ней стояла миниатюрная женщина с закутанными в шаль узкими плечами. А за ее спиной — высокий мужчина с длинными волосами, изящно закрученными усами и дробовиком в руках. Он увидел Паулу, но не опустил дробовик, пока она не положила пенни в раскрытую руку женщины.

Это была идея Ника. Пенни, Никель, Четвертак, Десятицентовик — каждое имя обозначает ячейку, каждая ячейка использует соответствующую монетку, давая понять другому, что разговор конфиденциален. Ник с восторгом играл в эту игру под названием Армия меняющегося мира. Он заставил их всех вплоть до нижнего белья одеться в черное и выстроил в одну шеренгу, как солдат на плацу, пока торжественно клал в ладонь каждого монетку, означавшую его кодовое имя.

Этот дурачок не знал слово «симбиотический», так что просто выдумал слово «симбионистский».

Джейн сжала зубы, пытаясь прогнать голос Данберри из своей головы.

Она сделала свой выбор.

— Не знаю, как вы, отряд, но я умираю с голоду, — Ник закинул руку Эндрю на плечи. — Энди, что насчет тебя? Как там говорится? Корми простуду, мори голодом лихорадку[42] или наоборот?

— Я думаю, надо дать им обеим виски и уложить в настоящую постель. — Эндрю поплелся в сторону дома, Ник за ним. Оба были заметно измотаны, но энергия Ника, как всегда, заставляла их двигаться вперед.

Джейн не пошла вместе с ними к дому. Она хотела размять ноги и посмотреть на ферму. Ей хотелось хоть минуту побыть в тишине и одиночестве. Она выросла в городе. Дом в Хилсборо находился слишком близко к аэропорту, так что его нельзя было назвать загородным. Пока сверстницы Джейн учились верховой езде и ходили в походы с герл-скаутами, она сидела за пианино и по пять-шесть часов разрабатывала мелкую моторику.

Ее руки привычно опустились на живот.

Будет ли ее дочь играть на пианино?

Джейн это удивляло, но почему-то она была уверена, что у нее будет девочка. Она хотела дать ей какое-либо волшебное имя, а не стандартное «Джейн», или глупое «Горе», или мультяшное «Дженни», как иногда называл ее Ник. Она хотела, чтобы этой девочке передалась вся ее сила, но ни одной слабости. Хотела убедиться, что ее драгоценное дитя не унаследует ее дремлющий комок страха.

Она остановилась у деревянного забора. В поле паслись две белые лошади. Она улыбнулась тому, как они тыкались друг в друга носами.

Они с Эндрю останутся здесь минимум на неделю, может, больше. Когда Ник вернется из Нью-Йорка, им надо будет выждать еще неделю, прежде чем пересечь границу с Канадой. Швейцария была их мечтой, но каково было бы растить дочь на подобной ферме? Провожать ее до дороги и вместе ждать школьный автобус? Прятать пасхальные яйца в связки соломы? Выводить лошадей на выпас и устраивать пикники? Джейн, ее ребенок и Ник.

«В следующий раз, — тогда сказал ей Ник. — Мы оставим его в следующий раз».

— Эй, — окликнула ее худенькая женщина в шали. Она шла к ней мимо амбара. — Извините, что потревожила вас. Но они ждут. Такер отогнал фургон в амбар. Спиннер и Вайман уже внутри.

Джейн грустно кивнула. Членам каждой ячейки, кроме ее предводителей, были присвоены кодовые имена в честь бывших казначеев Соединенных Штатов. Когда Ник впервые рассказал ей об этой идее, она с трудом удержалась от смеха. Теперь она понимала, что эти шпионские игры не бессмысленны. Прототипы членов Стэнфордской ячейки были так же мертвы, как и Четвертак.

— Ой, — женщина остановилась на полпути, ее рот раскрылся от удивления.

Джейн была не менее шокирована, увидев знакомое лицо. Они никогда не встречались раньше, но она узнала Клару Беллами по обложкам газет и журналов и по постерам на здании Государственного театра в Линкольн-центре. Та была примой-балериной, одной из последних ярких звезд Баланчина, пока серьезная травма колена не отправила ее на пенсию.

— Итак, — Клара снова двинулась в сторону Джейн с хитрой улыбкой на лице. — Вы, я так полагаю, Долларовая Купюра.

Еще немножко конспирации.

— Мы решили называть меня ДК, потому что это короче. Пенни считает, это обозначает «Дура конченая».

— Ну, это скорее монетка в ваш карман. — Клара быстро успела оценить характер Паулы. — Приятно познакомиться, ДК. Меня тут называют Селден.

Джейн пожала женщине руку. А потом рассмеялась, давая Кларе понять, что их встреча на забытой богом ферме где-то под Чикаго тоже кажется ей полным сумасшествием.

— Забавно это все, правда? — Клара взяла Джейн под руку, пока они медленно шли в сторону дома. Она лишь слегка прихрамывала. — Я видела вас в Карнеги-холле три года назад. В конце я уже плакала. 24-й концерт Моцарта в до минор, если я правильно помню.

Джейн улыбнулась. Ей нравилось, когда люди по-настоящему любили музыку.

— То зеленое платье было просто потрясающее, — сказала Клара.

— Я думала, туфли меня убьют.

Клара улыбнулась с шуточным сочувствием.

— Я помню, это было сразу после японского концерта Горовица. Когда настолько совершенный исполнитель так грандиозно проваливается… Вы, наверное, были как на иголках, когда выходили на сцену.

— Нет, не была, — Джейн удивила собственная честность, но Клара Беллами должна была понять. — Каждая нота, которую я играла, приходила с ощущением дежавю, как будто я уже сыграла ее безупречно.

— Как свершившийся факт, — понимающе кивнула Клара. — Я жила ради таких моментов. Их никогда не бывает слишком много. Начинаешь понимать наркоманов, правда? — Она остановилась. — Это же был последний раз, когда вы играли классику, верно? Почему вы бросили?

Джейн было слишком стыдно отвечать на этот вопрос. Клара Беллами прекратила танцевать, потому что у нее не было выбора. Она не поймет, почему Джейн выбрала уйти.

Но Клара начала рассуждать:

— Печников выставил все так, будто вам не хватало амбиций. Они постоянно говорят так про женщин, но это не может быть правдой. Я видела ваше лицо во время выступления. Вы не просто играли музыку. Вы были музыкой.

Джейн посмотрела через плечо Клары на дом. Она хотела оставаться веселой ради Ника, но от напоминания о ее навсегда оконченной концертной карьере у нее на глазах выступили слезы. Она любила играть классику, потом она влюбилась в энергию джаза, а потом ей пришлось полюбить оставаться в студии одной, когда музыка не находит отклика ни у кого, кроме вечно курящего человека за звуконепроницаемым стеклом.

— Джейн?

Она покачала головой, отбросив свою тоску. Это была ненужная роскошь. Как всегда, она озвучила ту версию правды, которую собеседник был в состоянии воспринять.

— Я думала, мой отец гордится мной, когда я играю. Но однажды я поняла, что все, чего я добиваюсь — все награды, все концерты, все статьи в газетах и журналах, — выставляют в лучшем свете его. Вот что он из этого извлекал. Он восхищался не мной, а собой.

Клара с пониманием кивнула.

— У меня была такая же мать. Но вы не откажетесь от музыки надолго. — Она молча, без предупреждения, положила ладонь на круглый живот Джейн. — Тебе захочется играть для нее.

Джейн почувствовала, как сжимается ее горло.

— Как вы…

— Твое лицо. — Она потрепала Джейн по щеке. — Оно гораздо пухлее, чем на всех фотографиях. Ну и, конечно, этот холмик на твоем животе. Я просто предположила, что это девочка. Ник, наверное…

— Не надо ему говорить, — Джейн невольно зажала себе рот, как будто могла сдержать отчаяние, прозвучавшее в ее голосе. — Он пока не знает. Я хочу выбрать правильное время.

Клара казалась удивленной, но кивнула в ответ.

— Понимаю. То, через что вы, ребята, сейчас проходите — это непросто. Нужно немного выдохнуть, прежде чем ты ему расскажешь.

Джейн решила радикально поменять тему разговора:

— Как ты оказалась в группе?

— Эдвин… — Клара рассмеялась, но потом поправила себя: — Вернее, Такер. Он познакомился с Паулой, когда они оба учились в Стэнфорде. Он занимался правом. Она — политическими науками. Полагаю, там был небольшой роман. Но теперь он мой.

Джейн было сложно скрыть свое удивление. Она не могла представить себе Паулу в университете и уж тем более крутящую с кем-то роман.

— Он решает возникающие правовые вопросы?

— Так и есть. Нику повезло, что он нашел его. Такер справился с довольно неприятными проблемами в моем контракте, когда меня подвело колено. И мы как-то сразу сошлись. У меня всегда была слабость к мужчинам с интересной растительностью на лице. Как бы то ни было, Паула представила Такера Нику, точнее, Никелю. Такер представил Никеля мне, ну и ты знаешь, как бывает, когда ты впервые встречаешь Ника. Ты веришь каждому слову, которое он произносит. Хорошо, что он не попытался продать мне подержанную машину.

Джейн рассмеялась, но только потому, что рассмеялась Клара.

А потом Клара продолжила:

— Я не пламенная революционерка, знаешь. Ну в смысле, я понимаю, что вы делаете, и это, конечно, важно, но я жуткая трусиха, когда дело доходит до того, чтобы встать на линию огня. Я лучше подпишу пару чеков и предоставлю тихую гавань.

— Не преуменьшай своего значения. Твой вклад очень важен. — Джейн просто повторяла за Ником, но каждый здесь должен был играть свою роль. — Даже более важен, потому что ты обеспечиваешь нам безопасность.

— Господи, ты говоришь в точности как он.

— Правда? — Джейн знала, что так и есть. Это была цена того, чтобы подарить себя Нику. Она начинала становиться им.

— Я хочу много малышей, — сказала Клара. — Я не могла, когда танцевала, но сейчас, — она показала рукой на ферму, — я купила все это, чтобы воспитывать здесь своих детей. Чтобы они жили спокойно и счастливо. Эдвин учится ухаживать за коровами. Я учусь готовить. Вот почему я помогаю Нику. Я хочу создать лучший мир для своих детей. Для наших детей.

Джейн всмотрелась в ее лицо, пытаясь высмотреть лукавую ухмылку.

— Я правда верю в это, Джейн. Я сейчас не потешаюсь над тобой. Быть частью этого — очень волнующе, даже если я на самой периферии. И риск для меня небольшой, но он все же остается. Один или каждый из вас может оказаться в комнате для допросов. Представь, что будет с прессой, когда ты укажешь на меня. — Она нервно рассмеялась. — Знаешь, я ведь чуть-чуть завидую, потому что считаю тебя более знаменитой. Так что я заранее тебя ненавижу: ты перетянешь на себя все внимание журналистов.

Джейн не рассмеялась, потому что грелась в лучах софитов достаточно долго, чтобы понять: эта женщина не шутит.

— Эдвин думает, что с нами все будет в порядке. А я очень высоко ценю его мнение.

— А ты… — Джейн остановилась, потому что собиралась сказать ей то, что говорить нельзя было ни в коем случае.

А ты знаешь, что Четвертака застрелили? Что Мэйплкрофт убита? А что, если те здания не будут на самом деле пустыми? Что, если мы убьем охранника или полицейского? Что, если то, что мы делаем, — неправильно?

— А я… что? — спросила Клара.

— Лекарство от кашля, — сказала Джейн первое, что пришло в голову. — Ты сможешь найти какое-либо средство от кашля? Мой брат…

— Бедный Энди. С ним все совсем плохо вышло, да… — Клара нахмурилась, явно расстроенная. — Это такой шок. Но мы обе видели такое уже слишком много раз, правда? Нельзя жить в мире искусства, не зная хотя бы десяток прекрасных людей, которые заразились.

Заразились?

— Горе? — Ник стоял у открытой двери. — Вы идете? Вы должны это увидеть. Обе.

Клара ускорила шаг.

Джейн с трудом переставляла ноги.

У нее во рту пересохло. Сердце готово было вырваться из груди. Она двигалась вперед только по инерции. Сначала по дорожке. Потом по ступенькам. Через дверь. Внутрь дома.

Заразились?

Войдя в дом, Джейн сразу прислонилась к стене и выпрямила колени, чтобы не рухнуть на пол. Онемение во всем теле вернулось. Ощущение было такое, будто все ее мышцы превратились в желе.

Мы обе видели такое уже слишком много раз.

Джейн знала очень много молодых, достойных людей, которые кашляли, как Эндрю. Которые выглядели такими же больными. Тот же бледный цвет лица. Те же тяжелые, нависшие над глазами веки. Джазовый саксофонист, талантливый виолончелист, тенор, оперный певец, танцор, еще один танцор и еще один…

Все они были мертвы.

— Иди сюда, дорогая, — Ник махал Джейн, чтобы она заходила в комнату.

Они все собрались вокруг телевизора. Паула сидела на диване рядом с мужчиной — очевидно, Такером. Двое других — Спиннер и Вайман, женщина и мужчина соответственно — сидели на складных стульях. Клара сидела на полу, потому что танцовщики всегда сидят на полу.

— Эндрю спит, — сказал Ник, встав на колени, чтобы увеличить громкость. — Это потрясающе, Горе. Они, наверное, последние пару дней снимали только специальные репортажи.

Джейн видела, как двигаются его губы, но звук шел как будто из-под воды.

Ник снова сел прямо, восторгаясь их славой.

Джейн смотрела на экран, потому что все остальные на него смотрели.

Дэн Разер вел репортаж о событиях в Сан-Франциско. Камера выхватила репортера, стоявшего у викторианского дома перед мастерской. Он сообщал:

«Согласно источникам из ФБР, прослушивающие устройства помогли убедиться в том, что Александра Мэйплкрофт была убита самими заговорщиками. Главный обвиняемый — их лидер, Николас Харп. Помимо Эндрю Квеллера его сопровождала еще одна женщина, которая помогла им бежать через прилегающее здание».

Джейн передернуло, когда она увидела сначала лица Ника, а потом — Эндрю, на мгновение появившиеся на экране. Паула была представлена темным силуэтом с большим знаком вопроса посередине. Джейн закрыла глаза. Она искала в памяти фотографию Эндрю, которую только что увидела. Год назад или даже больше. Румяные щеки. На шее повязан веселенький шарф. День рождения или какая-то вечеринка? Он казался таким счастливым, сияющим, живым.

Она открыла глаза.

Репортер продолжал: «Главным вопросом остается, является ли Горе Квеллер еще одним заложником или добровольным соучастником. Передаю слово вам в Нью-Йорке, Дэн».

Дэн Разер поправил стопку бумаг на своем столе.

«Уильям Аргенис Джонсон, еще один заговорщик, был застрелен снайперами при попытке бежать. Женат, отец двоих детей, аспирант Стэнфордского уни…».

Ник выключил звук. Он не смотрел на Джейн.

— Уильям Джонсон, — прошептала она вслух, потому что это не укладывалось в голове.

Его звали Леонард Брандт. Детей нет. Никогда не был женат. Жил один в доме 1239 по Ван Дафф-стрит. Работал плотником в округе Марин.

— Хренов вопросительный знак? — стала возмущаться Паула. — И это все, чего меня удостоили, — хренов вопросительный знак? — Она встала и начала расхаживать по комнате. — При этом бедненькая Горе Квеллер срывается с крючка совершенно безнаказанной! Как насчет того, чтобы написать им хреново письмо о том, что ты делаешь все добровольно, без проблем и с удовольствием? Будешь ты тогда довольна, тупая сука?

— Пенни, — сказал Ник. — У нас нет на это времени. Отряд, слушаем меня. Нам нужно ускориться. Масштаб событий больше, чем даже я мог надеяться. Как у нас дела в Чикаго?

— Бомбы готовы, — сказала Спиннер с такой интонацией, как будто сообщала, что ужин на столе. — Все, что нам нужно сделать, — это разместить их на подземной стоянке и уйти на пятнадцать метров от здания, прежде чем нажать на кнопку.

— Невероятно! — Ник громко хлопнул в ладоши. Он несколько раз подпрыгнул на мысках, призывая их всех подняться на ноги. — Со взрывами в Нью-Йорке все должно быть так же. Я останусь здесь еще на несколько часов, а потом поеду. Даже без моего фото в новостях ФБР усилит охрану в аэропортах. Я не уверен, выдержит ли мой паспорт слишком уж тщательную проверку.

Вайман сказал:

— Наш фальсификатор из Торонто…

— Очень дорогой. Мы потратили целую кучу денег на документы Мэйплкрофт, потому что всего этого не случилось бы, не попади Лора на конференцию. — Ник сосредоточенно потирал руки. Джейн могла представить, как работает его мозг. Эти моменты он всегда любил — не само планирование, а то, насколько они все были им увлечены. — Небекер и Хьюстон ждут меня в безопасном месте в Бруклине. Мы поедем в город на фургоне после часа пик, разместим устройства, а потом вернемся туда на следующее утро и запустим их.

— Когда моя команда должна быть готова? — спросила Паула.

— Завтра утром. — Ник смотрел в их лица, все отчетливее осознавая, что происходит. — Не будьте готовы, а сделайте это! Разместите взрывчатку с самого раннего утра, когда никого еще нет на работе, убирайтесь оттуда как можно дальше и подрывайте этих сволочей к чертовой матери!

— К чертовой матери! — Паула подняла в воздух кулак. Все остальные последовали ее примеру.

— Мы сделаем это, отряд! — Ник кричал, чтобы его было слышно за поднявшимся шумом. — Мы заставим их поднять свои задницы и обратить на нас внимание! Мы должны разорвать систему в клочья, прежде чем сможем ее улучшить!

— Это верно! — крикнул Вайман.

— Черт возьми, да! — Паула все еще расхаживала по комнате. Она была похожа на животное, готовое вырваться из клетки. — Мы покажем этим хреновым свиньям!

Джейн окинула взглядом комнату. Они все как будто одновременно обезумели: хлопали в ладоши, топали ногами и вопили, как будто смотрели футбол.

— Эй! Послушайте! Просто послушайте! — заговорил Такер. Он встал и поднял руки, чтобы привлечь всеобщее внимание. Это был Эдвин, возлюбленный Клары. Со своими закрученными усами и волнистыми волосами он больше походил на Фридриха Ницше, чем на юриста, но Ник ему доверял, поэтому ему доверяли все.

Он сказал:

— Помните, у вас есть законное право отказаться отвечать на какие-либо вопросы сотрудников полиции. Просто спрашиваете легавых: «Я арестован?» Если нет, уходите. Если да, держите рот на замке — не только с легавыми, со всеми, особенно по телефону. Выучите мой номер наизусть. У вас будет законное право позвонить своему адвокату. Мы с Кларой будем находиться в городе на тот случай, если придется пойти к вам в тюрьму.

— Ты молодчина, Так, но до этого не дойдет. И к черту отдых! Я уезжаю прямо сейчас!

По комнате прокатилась еще одна волна воплей и восторгов.

Ник лыбился, как дурак. Он сказал Кларе:

— Сходи, разбуди Десятицентовика. Надо, чтобы кто-либо подменил меня за рулем. Там всего двенадцать часов езды, но я думаю…

— Нет! — сказала Джейн. Вернее, не сказала. Она это прокричала.

— Господи, — сказала Паула. — Ты сейчас опять начнешь ныть?

Джейн не обратила на нее внимания.

Значение имел только Ник. Он выглядел удивленным — наверное, потому что раньше никогда не слышал, чтобы Джейн говорила «нет».

— Нет, — повторила она. — Энди не может. Ты больше не можешь его ни о чем просить. Он свою часть выполнил. Наша часть была в Осло, и мы ее завершили, так что… — Она снова заплакала, но не так, как плакала последние несколько недель. Ей было больно не из-за того, что уже случилось. Ей было больно из-за того, что очень скоро случится.

Джейн теперь видела все совершенно ясно — все те признаки, которые она не замечала последние месяцы и дни. Внезапные приступы лихорадки. Усталость. Слабость. Язвы во рту, о которых он упоминал мимоходом. Боли в животе. Странная сыпь на запястьях.

Заразились.

— Горе? — Ник ждал. Они все ждали.

Джейн вышла в коридор. Она была в этом доме первый раз, так что ей пришлось по очереди открывать все двери, чтобы найти комнату, в которой спал Эндрю.

Ее брат лежал на кровати лицом вниз, полностью одетый. Он не разделся и не накрылся одеялом, не стал даже снимать ботинки. Джейн положила руку ему на спину. Она дождалась, пока она поднимется и опустится от его дыхания, и только потом позволила самой себе вдохнуть.

Она аккуратно стянула с него ботинки. Осторожно перевернула его.

Эндрю застонал, но не проснулся. Хриплый выдох сорвался с потрескавшихся губ. Его кожа была цвета бумаги. Она так отчетливо видела синие и красные линии его вен и артерий, как будто смотрела на картинку. Она наполовину расстегнула его рубашку и увидела темно-фиолетовые метастазы на коже. Саркома Капоши. Вероятно, еще больше метастаз было в его легких, его горле, может, даже в его мозгу.

Джейн села к нему на кровать.

Она выдержала только полгода, работая волонтером в клинике для больных ВИЧ и СПИД. Видеть так много людей, входящих в дверь, зная, что уже никогда из нее не выйдут, оказалось слишком тяжелым испытанием. Джейн думала, что шум в груди, с которым они ловили последние глотки воздуха, станет самым страшным звуком, который она услышит в своей жизни.

До того момента, когда она услышала тот же шум в груди своего брата.

Джейн осторожно застегнула его рубашку.

На спинке кресла-качалки лежал голубой вязаный платок. Она накинула его на Эндрю. Поцеловала его в лоб. Он был такой холодный. Его руки. Его ноги. Она подоткнула платок как следует. Погладила бледное лицо.

Джейн было семнадцать, когда она нашла старую коробку от сигар в бардачке машины Эндрю. Она подумала, что поймала его на воровстве дорогих сигар Мартина, но потом подняла крышку и буквально ахнула. Пластиковая зажигалка. Гнутая серебряная ложка из драгоценного набора ее матери. Ватные диски с пятнами. Дно банки от кока-колы. Горсть грязных ватных палочек. Сдавленный посередине тюбик крема для рук. Кусок резинового шланга для жгутов. Шприцы для инсулина с черными капельками крови на концах острых игл. Крошечные горстки того, что после долгих лет в гримерках Джейн смогла опознать как некачественный героин.

Эндрю бросил восемнадцать месяцев назад. После встречи с Лорой. После того, как Ник разработал план.

Но было уже слишком поздно.

— Горе? — В дверях стоял Ник. Он кивнул, чтобы она вышла в коридор.

Джейн прошла мимо Ника и направилась в ванную. Она обняла себя. Ее била дрожь. Ванная комната казалась огромной и холодной. Под протекающим окном стояла чугунная ванна. Туалет был древний, с бачком, подвешенным высоко над унитазом.

Точно такой же, как в Осло.

— Ладно, — Ник закрыл за собой дверь. — Из-за чего вы так разнервничались, мисс Квеллер?

Джейн посмотрела на свое отражение в зеркале. Она увидела свое лицо, но это лицо было не ее. Переносица была почти черная. В ноздрях запеклась кровь. Что она сейчас чувствовала? Она уже не знала.

Неприятное оцепенение[43].

— Горе?

Она отвернулась от зеркала. Посмотрела на Ника. И увидела лицо, но оно как будто тоже было не его. Она почувствовала их связь, которая не была настоящей связью. Он лгал о том, что знал имя Четвертака. Он лгал об их будущем. Он лгал каждый раз, когда делал вид, что ее брат не умирает.

А теперь он имел наглость смотреть на свои часы.

— Что такое, Горе? У нас не очень много времени.

— Времени? — она повторила это слово вслух, чтобы осознать всю его жестокость. — Ты волнуешься о времени?

— Джейн…

— Ты обокрал меня. — Ее горло сжалось настолько, что она едва могла говорить. — Ты своровал у меня.

— Любовь моя, о чем ты…

— Я могла бы быть здесь со своим братом, но ты отослал меня. За тысячи километров. — Джейн сжала кулаки. Теперь она знала, что она чувствовала: ярость. — Ты лжец. Из твоего рта выходит только ложь.

— Энди был…

Она со всей силы ударила его по лицу.

— Он болен! — она так громко выкрикнула эти слова, что у нее заболело горло. — У моего брата СПИД, а ты отправил меня в чертову Германию!

Ник дотронулся пальцами до своей щеки. Посмотрел на раскрытую ладонь.

По лицу его били и раньше. Долгие годы он рассказывал Джейн о насилии, которое пережил в детстве. Проститутка мать. Отсутствие отца. Жестокая бабушка. Долгие годы без крыши над головой. Отвратительные вещи, которые люди заставляли его делать. Презрение к себе, ненависть и страх, что это никогда не закончится, как бы сильно он ни старался убежать.

Джейн была знакома с этими эмоциями слишком хорошо. С восьмилетнего возраста она уже знала, что это такое — отчаянно хотеть убежать. От рук Мартина, которые зажимали ей рот посреди ночи. От всех тех моментов, когда он хватал ее за волосы и прижимал лицом к подушке.

И Ник знал обо всем этом.

Именно поэтому его истории производили такой эффект. Джейн видела, как он проделывает это раз за разом с каждым, кого он встречал на своем пути. Он отражал их самые темные страхи в своих собственных историях.

Вот как Ник ловил людей в свои сети: он находил точки соприкосновения.

Но сейчас он просто спросил ее:

— Чего ты хочешь, Горе? Да, у Энди СПИД. Да, я знал об этом, когда ты уезжала в Берлин.

— У Элис-Энн… — У Джейн срывался голос. Она была его девушкой последние два года. Такая милая и преданная. Она звонила каждый день после Осло. — У нее тоже?

— С ней все в порядке. Она прошла ИФА[44] в прошлом месяце. — В голосе Ника звучала та же невозмутимость и уверенность, как и когда он врал о том, что знает имя Четвертака.

А потом он сказал:

— Слушай, ты права насчет всего. И это ужасно. Я знаю, что Энди недолго осталось. Я знаю, что привезти его сюда скорее всего значило ускорить его угасание. И я очень о нем волновался, но у меня есть группа, которая на меня полагается и ждет, что я поведу ее за собой, так что я не могу позволить себе об этом думать. Мне нужно смотреть вперед, или я просто превращусь в бесполезный комок скорби. Я не могу этого сделать, и ты тоже не можешь, дорогая, потому что ты нужна мне. Все думают, что я сильный, но я силен, только когда ты стоишь рядом со мной.

Джейн не могла поверить, что в этот момент он решил произнести для нее одну из своих духоподъемных речей.

— Ты знаешь, как они умирают, Ник. Ты слышал рассказы. Бен Митчелл — помнишь его? — Джейн говорила очень тихо, будто вверяла ему страшную тайну. — Я заботилась о нем в клинике, но потом его родители наконец сказали, что он может вернуться домой и умереть. Они отвезли его в обычную больницу, и медсестры отказывались прикасаться к нему, потому что боялись заразиться. Помнишь, я рассказывала тебе об этом? Они даже не давали ему морфин. Помнишь?

Лицо Ника сделалось суровым.

— Я помню.

— Он задыхался от жидкости в легких. Он агонизировал почти восемь минут, прежде чем умереть, и каждую секунду из них находился в сознании. — Она замолчала, но Ник ничего не сказал. — Ему было ужасно страшно. Он пытался кричать, хватался за горло, просил о помощи. Никто ему не помог. Его собственная мать не выдержала и ушла из палаты. Помнишь эту историю, Ник? Помнишь?

Он сказал только:

— Помню.

— Этого ты хочешь для Эндрю? — Она ждала ответа, но он снова ничего не сказал. — Он кашляет так же, как и Бен. Так же, как Чарли Брэй. С ним произошло то же самое. Чарли вернулся домой во Флориду и…

— Не надо мне пересказывать все в подробностях, Горе. Я уже сказал тебе: я помню эти истории. Да, они умерли ужасной смертью. Все это чудовищно. Но у нас нет выбора.

Ей хотелось взять и хорошенько его встряхнуть.

— Конечно, у нас есть выбор.

— Это Эндрю предложил отослать тебя в Берлин.

Джейн знала, что он говорит правду, но она так же хорошо знала, что Ник становится первоклассным хирургом, когда речь заходит о том, чтобы пересадить свои идеи в чужие головы.

Ник сказал:

— Он думал, что, если ты узнаешь о его болезни, ты… Я не знаю, Горе. Сделаешь какую-либо глупость. Остановишь нас. Остановишь все это. Он верит в то, что мы делаем. Он хочет, чтобы мы это закончили. Именно поэтому я беру его с собой в Бруклин. Ты тоже можешь поехать. Будешь заботиться о нем. Поддерживать в нем жизнь до тех пор, пока…

— Хватит, — она больше не могла слушать его болтовню. — Я не позволю, чтобы мой брат задохнулся насмерть в углу этого вонючего фургона.

— Речь идет уже не о его жизни, — продолжал настаивать Ник. — Мы говорим о его наследии. О том, как Энди хочет уйти. Говоря его же словами, как мужчина. Вот чего он всегда хотел. Передозировки, петли на шее, таблетки, шприцы, дурные места, плохие люди. Ты знаешь, каким адом была его жизнь. Он бросил ради нашего дела — общего дела. Вот что дало ему силы перестать употреблять, Джейн. Не отнимай у него это.

Она сцепила руки, потому что не могла больше этого вынести.

— Он делает это для тебя, Ник. Одно слово из твоих уст — и он ляжет в больницу, где сможет умереть спокойно.

— Ты знаешь его лучше меня?

— Я знаю тебя лучше всех. Энди хочет угодить тебе. Они все хотят угодить тебе. Но это другое. Это жестоко. Он задыхается, как…

— Да, Джейн, я понял. Он задохнется из-за жидкости в легких. Он должен будет пережить восемь минут кошмарной агонии, и это кошмар. Но сейчас тебе нужно послушать меня очень внимательно, дорогая, потому что это самая важная часть. Тебе придется выбрать между им и мной.

Что?

— Если Энди не может поехать со мной, тогда ты должна поехать со мной в его квартиру.

Что?

— Я не могу тебе больше доверять. — Ник пожал плечами. — Я знаю, как работает твоя голова. Как только я уеду, ты повезешь Энди в больницу. Ты останешься с ним, потому что ты всегда так делаешь, Горе. Ты остаешься с людьми. В тебе всегда была эта преданность. Ты сидишь с бездомными в приютах, помогаешь раздавать бесплатный суп, утираешь слюну умирающих в инфекционном отделении. Я не хочу обзывать тебя маленьким милым песиком — это слишком жестоко. Но твоя преданность Эндрю отправит нас всех в тюрьму, потому что в ту же секунду, как ты войдешь в больницу, полиция тебя арестует и поймет, что мы в Чикаго, а этого я допустить не могу.

Ее рот невольно раскрылся.

— Я дам тебе только один шанс. Ты должна выбрать прямо здесь и прямо сейчас: он или я.

Комната поплыла у Джейн перед глазами. Этого просто не могло быть.

Он бесстрастно на нее смотрел, будто она была экспериментальным образцом под стеклом.

— Ты знала, что рано или поздно это случится, Джейн. Ты наивная, но не глупая. — Ник немного подождал. — Выбирай.

Ей пришлось опереться руками о раковину, чтобы не упасть.

— Он твой лучший друг, — сказала она еле слышным шепотом. — Он мой брат.

— Я жду твоего решения.

Джейн услышала высокий пронзительный звук, как будто ей в череп резко вонзили камертон. Она не понимала, что происходит. Она была в панике, и в ее словах звучал только страх:

— Ты бросаешь меня? Рвешь со мной?

— Я сказал — он или я. Это твой выбор. Не мой.

— Ник, я не могу… — она не знала, как ей закончить предложение. Это снова был тест? Он опять проверял пределы ее преданности?

— Я люблю тебя.

— Тогда выбери меня.

— Я… Ты знаешь, что ты все для меня. Я отказалась от… — Она развела руками, показывая весь мир, потому что не осталось ничего, что она уже не принесла ему в жертву. Своего отца. Джаспера. Свою жизнь. Свою музыку. — Пожалуйста, не заставляй меня выбирать. Он умирает.

Ник только смотрел на нее своим ледяным взглядом.

Джейн почувствовала, как из глубин ее души рвется отчаянный вой. Она знала, как выглядит Ник, когда разговор окончен. Шесть лет ее жизни, ее чувств, ее любви растворялись в воздухе у нее на глазах. Как он мог с такой легкостью все это выбросить?

— Ники, пожалуйста.

— Неизбежная смерть Эндрю должна сделать все даже проще для тебя. Еще несколько часов с умирающим человеком — или вся оставшаяся жизнь со мной. — Он помолчал. — Выбирай.

— Ник, — очередной приступ рыданий оборвал ее. Ей казалось, что она умирает. Он не мог оставить ее. Только не сейчас. — Это не просто несколько часов. Это несколько часов ужаса или… — Джейн не могла себе даже представить, через что придется пройти Эндрю, если он окажется один. — Ты же не можешь говорить об этом серьезно. Я знаю, ты просто проверяешь меня. Я люблю тебя. Конечно же, я люблю тебя. Я сказала тебе — я с тобой.

Ник потянулся к дверной ручке.

— Пожалуйста! — она схватила его за ворот рубашки. Он отвернулся, когда она попыталась поцеловать его. Джейн прижалась лицом к его груди. Она рыдала так отчаянно, что почти не могла говорить. — Пожалуйста, Ники. Не заставляй меня выбирать. Ты знаешь, что я не могу жить без тебя. Я ничто без тебя. Пожалуйста!

— Тогда ты поедешь со мной?

Она подняла на него глаза. Она плакала так долго и так много, что ее веки будто превратились в колючую проволоку.

— Мне нужно, чтобы ты это сказала, Джейн. Я хочу услышать, что ты выбираешь.

— Я н-не могу, — она с трудом выговаривала слова. — Ник, я не могу…

— Не можешь выбрать?

— Нет. — От внезапного осознания у нее чуть не остановилось сердце. — Я не могу бросить его.

На лице Ника не дрогнул ни один мускул.

— Я… — Джейн не могла даже сглотнуть слюну. Ее рот пересох. Ей было ужасно страшно, но она знала: то, что она делает, — правильно. — Я никогда не позволю своему брату умереть в одиночестве.

— Ладно, — Ник снова потянулся к ручке, но потом что-то заставило его остановиться.

На одну секунду ей показалось, что сейчас он скажет, что все хорошо.

Но он этого не сказал.

Он резко выкинул руки вперед, схватил Джейн за грудки и протащил через всю ванную. Ее голова откинулась назад и разбила оконное стекло.

Она была ошарашена и просто перестала понимать, что происходит. Она дотронулась рукой до затылка, проверяя, нет ли крови.

— Зачем…

Ник ударил ее кулаком в живот.

Джейн рухнула на колени. Изо рта брызнула желчь. Она почувствовала вкус крови. Спазмы в животе были настолько сильными, что она согнулась вдвое, коснувшись лбом пола.

Ник схватил ее за волосы и задрал голову. Он присел на корточки рядом с ней.

— Что, ты думала, будет, когда мы все доделаем, Дженни? Что мы укроемся в маленькой квартирке в Швейцарии, где будем воспитывать нашего малыша?

Малыша…

— Посмотри на меня. — Его пальцы обвились вокруг ее шеи. Он тряс ее, как тряпичную куклу. — Ты была настолько глупа, что думала, я дам тебе его оставить? Что я превращусь в старого жирного старика, читающего воскресные газеты, пока ты моешь посуду, и мы будем вести беседы о школьных проектах младшенького?

Джейн не могла дышать. Ее ногти впились в его запястья. Он душил ее.

— Ты что, не понимаешь, что я знаю о тебе все, Горе? Мы никогда не были цельными людьми. Наше существование имеет смысл, только когда мы вместе. — Он крепче сомкнул руки на ее шее. — Ничто не встанет между нами. Ни орущий младенец. Ни твой умирающий брат. Ничто. Ты меня слышишь?

Она вцепилась в него, отчаянно пытаясь вдохнуть. Он ударил ее головой о стену.

— Я убью тебя скорее, чем позволю бросить меня. — Он посмотрел ей в глаза, и Джейн поняла, что на этот раз Ник говорил правду. — Ты принадлежишь мне, Горе Квеллер. Если ты когда-нибудь попытаешься бросить меня, я достану тебя из-под земли. Ты поняла? — Он снова ее встряхнул. — Поняла?

Его руки сжимали ее слишком сильно. У Джейн потемнело в глазах. Легкие жгло изнутри. Язык начал вываливаться изо рта.

— Посмотри на меня, — лицо Ника блестело от пота. Его глаза горели. У него на губах играла его обычная самодовольная улыбка. — Каково это задыхаться, дорогая? Все так, как ты себе представляла?

Ее веки задрожали. Но в первый раз за несколько дней ее взгляд не помутился. Слез уже не осталось.

Ник забрал их все — точно так же, как он забрал все остальное.

26 августа 2018 года

13

Энди сидела за столиком в глубине «Макдоналдса» рядом с Биг-Рок, Иллинойс. Она была так счастлива выбраться из пикапа Майка после двух с половиной дней пути, что решила порадовать себя молочным коктейлем. Беспокойство об уровне холестерина и недостатке физической активности она решила оставить будущей Энди.

У настоящей Энди проблем и так было достаточно. Она больше не вела себя, как амеба, но склонность к навязчивым состояниям осталась: пора было признать, что они прописаны в ее генетическом коде. Первый день поездки она медленно сводила себя с ума, размышляя о совершенных и последующих ошибках. О том, что она не догадалась проверить холодильник в багажнике «Релайнта» на GPS, что оставила незарегистрированный револьвер в бардачке для Майка, что, наверное, повредила ему мошонку и точно украла его кошелек и что сейчас она совершала уголовное преступление, перевозя угнанную машину через несколько штатов.

Оставался еще один важный вопрос. Слышал ли Майк, что Паула сказала Энди найти Клару Беллами в Иллинойсе, или он был слишком сосредоточен на том, чтобы у него не лопнули яйца?

Будущая Энди очень скоро это узнает.

Она пожевала трубочку, наблюдая, как шарик на заставке компьютера ударяется о край монитора. Пожалуй, она оставит невротические мысли про Майка на то время, когда будет пытаться заснуть и захочет себя чем-то помучить. А сейчас надо бы выяснить, из-за чего Паула Кунде загремела в тюрьму на двадцать лет и почему она так неприкрыто ненавидела Лору.

Пока что все интернет-изыскания Энди заходили в тупик. Три ночи в трех разных отелях с водруженным на живот ноутбуком не дали ей ничего, кроме красного квадрата раздраженной кожи.

На Фейсбуке было легче всего нарыть любую дрянь о человеке. Тем вечером, когда Энди уехала из Остина, она создала фейковый аккаунт под именем Стефана Сальваторе и поставила на аватарку логотип «Тексас Лонгхорнс». Паулы Кунде в социальной сети, разумеется, не оказалось. Через профиль на Фейсбуке Энди зарегистрировалась на Проф. Рейтинг. ком. Она зашла на страницу Паулы с ее честно заработанной половиной звезды и послала несколько десятков сообщений ее самым яростным критикам с одним и тем же текстом:

«ЧУВАК!!! Кунде в ФЕДЕРАЛЬНОЙ ТЮРЯГЕ 20 лет отмотала?!?!?! НУЖНЫ ПОДРОБНОСТИ!!! Сука не исправляет мне оценку!!!»

Энди не получила в ответ ничего серьезнее, чем: «Пошла эта чертова сука на хрен, надеюсь, ты ее убьешь!!!», но она знала, что однажды кому-нибудь обязательно станет скучно и он проведет по-настоящему глубокий поиск, для которого понадобятся номера родительских кредиток.

В другом конце «Макдоналдса» заорал ребенок.

Мать понесла его в туалет. Наблюдая эту сцену, Энди задумалась, была ли она в этом «Макдоналдсе» со своей матерью. Лора же не от фонаря выбрала именно Чикаго в Иллинойсе в качестве места рождения и гибели Джерри Рэндалла.

Верно?

Энди шумно всосала остатки коктейля. Сейчас не время исследовать крутые виражи вранья ее матери. Она посмотрела на лист бумаги у своего локтя. В ту минуту, когда Энди выехала за пределы Остина и почувствовала себя в безопасности, она съехала на обочину и постаралась зафиксировать все, что она помнила из разговора с Паулой Кунде.

«— Двадцать лет в Данбери?

— «КвеллКорп»?

— Узнала Капюшона, но не Майка?

— 31 год — интересная арифметика?

— Лора полна отборного дерьма?

— Дробовик? Что заставило ее передумать — Клара Беллами???»

Энди начала поиск с самого простого. База Федерального исправительного учреждения Данбери была доступна на сайте Федерального бюро тюрем. Энди воспользовалась специальным поиском заключенных по именам, но Паулы Кунде в списках не оказалось. Не было ее и в списках выпускников Калифорнийского университета в Беркли, Стэнфорда и Университета Западного Коннектикута. Очевидно, в какой-то момент Паула вышла замуж и, на секунду позабыв о патриархальных конструктах, сменила фамилию.

Я знаю, как работает брак.

Энди уже проверила записи о браках и разводах в Остине, потом в соседних округах, потом в Западном Коннектикуте, Беркли и Пало Санто. А потом она решила, что просто теряет время, потому что Паула могла обручиться и в Лас-Вегасе, да и вообще, почему Энди в принципе верила психопатке с дробовиком наперевес, утверждавшей, что она двадцать лет сидела в тюрьме?

Словечки «стукачка» и «двадцатка» можно было услышать в любом сериале про тюрьму. Главное было — произнести их достаточно внушительно, а уж это Пауле Кунде удавалось блестяще.

Как бы то ни было, поиск по сайту Бюро тюрем результатов не дал.

Энди постучала ногтями по столу, изучая список. Она пыталась прокрутить в голове разговор на кухне Паулы Кунде целиком. Определенно в нем был какой-то переломный момент. До него Паула разговаривала с ней, а после него ушла, взяла дробовик и сказала Энди проваливать.

Энди даже в голову не приходило, что́ она могла сказать не так. Они разговаривали о Лоре, о том, насколько она полна отборного дерьма…

А потом Паула сказала Энди подождать, после чего стала ей угрожать.

Энди покачала головой: в этом не было никакого смысла.

Еще более загадочным ей представлялся второй переломный момент: Паула сообщила Энди имя Клары Беллами только после того, как та вмазала Майку. Энди могла воспринять это буквально — будто Паулу Кунде впечатлила ее жестокость, но чутье подсказывало, что этот путь ложный. Паула была умной. В Стэнфорде идиоты не учатся. Она начала с ней свою игру в кошки-мышки сразу, как только открыла дверь. И скорее всего она продолжала играть с ней прямо сейчас, но понять, на какой финал рассчитывает эта безумная женщина, было за пределами дедуктивных способностей Энди.

Она снова посмотрела на бумажку, сфокусировавшись на пункте, который не давал ей покоя больше остальных.

«— 31 год — интересная арифметика?»

Выходит, Паула Кунде села в тюрьму тридцать один год назад, а в это время беременная Лора сбежала с миллионом баксов и поддельными документами, чтобы потом тридцать один год жить своей прекрасной жизнью на берегу моря, пока внезапно в новостях не показали видео из дайнера и плохие ребята не узнали о ее местонахождении?

Капюшон душил и Лору, и Паулу, так что, очевидно, обе женщины обладали информацией, которая была нужна кому-то еще.

Загадочным им, которые могли отследить Энди по электронным письмам и звонкам?

Энди снова уткнулась в ноутбук и еще раз попробовала зайти на КвеллКорп. ком, потому что все, что ей теперь оставалось делать, — это возвращаться и проверять, не пропустила ли она что-либо те последние двадцать раз, что туда заходила.

Первым на главной странице появлялось постепенно увеличивающееся фото в псевдодокументальном стиле с многонациональной группой ученых в белых халатах, которые пристально разглядывали пробирку со светящейся жидкостью. На заднем фоне надрывались виолончели, как будто Леонардо да Винчи только что открыл средство от герпеса.

Энди выключила звук.

Она знала об этой фармацевтической компании, как все знают, например, о существовании пластырей. «КвеллКорп» производила все — от детских подгузников до таблеток от эректильной дисфункции. Единственное, что Энди нашла во вкладке «ИСТОРИЯ», — это что парень по имени Дуглас Пол Квеллер основал компанию в 1920 году, потом его наследники продали ее в 1980-х, а потом, к началу 2000-х, «КвеллКорп» буквально захватила весь мир, потому что этим зловещие корпорации и занимаются.

Они вполне могли оказаться зловещей корпорацией. Это было основой сюжета почти всех известных Энди научно-фантастических фильмов. От «Аватара» до всех частей «Терминатора».

Она закрыла страницу «КвеллКорп» и развернула вкладку с Кларой Беллами.

То, что Лора знакома с Паулой Кунде, было странно; то, что Паула Кунде знакома с такой женщиной, как Клара Беллами, откровенно шокировало. Она была примой-балериной, а этого почетного звания, согласно другой странице в Википедии, удостоились совсем немногие женщины. Клара танцевала у Джорджа Баланчина — хореографа, имя которого знала даже Энди. Клара ездила по всему миру. Танцевала на самых прославленных сценах. Была первой в своей профессии. А потом страшная травма колена заставила ее уйти на пенсию.

Поскольку Энди особенно нечего было делать после целого дня в пути, она посмотрела почти все видео с Кларой Беллами, которые нашла на Ютубе. Там была куча представлений и интервью со всякими знаменитыми людьми, но Энди больше всего понравилась съемка с первого Фестиваля Чайковского, который поставила труппа «Нью-Йорк сити балет».

Поскольку Энди фанатела от театра, она сразу обратила внимание на совершенно потрясающие декорации со странными прозрачными трубами на фоне, которые создавали впечатление, будто все на сцене покрыто льдом. Она думала, ей будет скучно смотреть на то, как крошечная женщина крутится на мысках под музыку для стариков, но было что-то в Кларе Беллами от птички колибри, и отвести от нее взгляд было невозможно. Для женщины, о которой Энди никогда раньше не слышала, Клара была невероятно популярна. Ньюсуик и Таймс помещали ее на свои обложки. Статьи о ней несколько раз появлялись в Нью-Йорк таймс, ее имя мелькало в разделе «Что нового в городе» Нью-Йоркера.

И вот здесь Энди наткнулась на непреодолимый барьер. Если быть точнее, на ценовой барьер. На многих сайтах бесплатно можно было читать только некоторые статьи, так что ей приходилось следить за тем, куда она нажимает. Она явно была не в том положении, чтобы платить за расширенный доступ.

Насколько она поняла, Клара исчезла из публичного пространства в 1983 году. На последней своей фотографии в Таймс она шла с похорон Джорджа Баланчина с опущенной головой и прижатым к носу платком.

Как и в случае с Паулой, Энди предположила, что Клара Беллами в какой-то момент вышла замуж и сменила имя. Хотя зачем кому-то, вложившему столько труда в создание громкого имени, потом его менять, было непонятно. Энди не нашла профиль Клары на Фейсбуке, но обнаружила там ее закрытую фан-страничку и популярную, вечно худеющую леди, которую всерьез заботил вес Клары.

Энди не удалось найти никаких документов о браке или разводе Клары Беллами в Нью-Йорке, округе Кук в Чикаго или прилегающих областях, зато она обнаружила интересную статью в Чикаго Сан таймс о судебном процессе, который начался после травмы Клары.

Прима-балерина подала иск на компанию под названием «ЭлитДрим БадиВер» за неуплату по рекламному контракту. Имя представлявшего ее юриста в статье указано не было, но на фотографии она выходила из здания суда в сопровождении долговязого мужчины с усами, который показался Энди идеальным воплощением образа адвоката для хиппи или хипстера из нулевых, который пытается им казаться. Но, что самое важное, в ту минуту, когда фотограф нажал на кнопку своего аппарата, этот хиппи-адвокат посмотрел прямо в камеру.

Энди посещала несколько курсов по фотографии в колледже в Саванне. Она знала, насколько редко удается сделать живую, не постановочную фотографию, на которой никто не моргает и не открывает рот. Хиппи-адвокат совершил нечто невероятное. Оба его глаза были открыты. Губы лишь слегка разомкнуты. Его потешно закрученные усы занимали самый центр композиции. Шелковистые, волнистые волосы аккуратно лежали на плечах. Фотография была такая четкая, что Энди даже увидела кончики его ушей, походившие на маленькие фисташки и выглядывающие из-под волос.

Энди сразу предположила, что хиппи-адвокат не сильно изменился за прошедшие годы. Парень, который в тридцать лет решил позаимствовать стиль стрижки усов у шерифа из фильмов про Дикий Запад, вряд ли внезапно проснется в шестьдесят и осознает свою ошибку.

Она набрала в поиске новую комбинацию: Чикаго адвокат усы волосы.

Через несколько секунд Энди смотрела на группу под названием «Попечители Фанкаделики», члены которой предпочитали называть себя «волосатым бэндом». Они играли каждую среду в баре под названием «ЭЗ Инн». У каждого из них на лице творилось что-то невообразимое — тут была и мефистофелевская бородка, и баки Элвиса, а хвостиков оказалось столько, что можно было бы основать колонию неформалов. Энди приблизила лицо каждого из восьми участников группы и нашла знакомые завитки на усах барабанщика.

Энди посмотрела на его имя.

Эдвин Ван Виз.

Она протерла глаза. Она устала после целого дня за рулем и долгих вечеров за экраном компьютера. Все не могло оказаться настолько просто.

Она нашла старое фото из газеты, чтобы сравнить. Барабанщик был немного более полный, сильно менее волосатый и не такой симпатичный, но она поняла, что нашла именно того парня.

Энди уставилась в окно, не в состоянии поверить собственной удаче. Неужели найти Эдвина, который, возможно, знал, как найти Клару Беллами, действительно оказалось так просто?

Она открыла новую вкладку в браузере.

Как и у Клары, у Эдвина не было страницы на Фейсбуке, но она смогла найти его личный, сделанный на коленке сайт. Там было указано, что он на пенсии, но готов к выступлениям на различных мероприятиях в качестве гостя или соло-барабанщика. Она нажала на ссылку «Обо мне». Эдвин был выпускником Стэнфорда, бывшим юристом Американского Союза защиты гражданских свобод с долгой и успешной карьерой адвоката для различных артистов, анархистов, провокаторов и революционеров, которые с радостью выкладывали фото рядом с человеком, спасшим их от тюрьмы. Даже некоторые из тех, кто все-таки отправился за решетку, рассказывали о нем много замечательного. Совершенно неудивительно, что этот Эдвин был знаком с безумной Паулой Кунде.

Мои бунтарские деньки позади.

Интуиция подсказывала Энди, что Эдвин Ван Виз все еще знает, как связаться с Кларой Беллами. Слишком уж характерным жестом он касался ее руки на фото из зала суда. А еще Эдвина выдавал бесстыжий взгляд, которым он смотрел на человека за камерой. Может, Энди считывала с этой фотографии слишком многое, но, если бы ее профессор по классу «Эмоция и свет в черно-белой фотографии» задал ей найти фото с хрупкой женщиной, которая прячется за спиной своего могучего защитника, Энди выбрала бы именно этот снимок.

Ребенок снова заорал.

Мать схватила его за руку и снова потащила в туалет.

Энди закрыла ноутбук и сунула его в сумку. Выбросила мусор в контейнер и снова направилась к пикапу Майка. Внутри все еще играла «Интерстэйт Сонг» «Стоун Темпл Пайлотс». Энди потянулась выключить ее, но не смогла. Музыка Майка ей нравилась, и это бесило. Все его сборники на дисках были потрясающими, начиная с «Дэшборд Конфешнл» и заканчивая «Блинк 182» и неожиданно большим количеством Джей Ло.

Энди проверила время на вывеске над «Макдоналдсом», прежде чем тронуться в путь. Двадцать минут третьего. Не худшее время, чтобы явиться без предупреждения. На своем сайте Эдвин Ван Виз указал адрес фермы где-то в полутора часах езды от Чикаго. Из этого она сделала вывод, что он работает дома, и вероятность застать его, когда она приедет, была достаточно высока. Она вбила координаты в гугл-карты, попеременно отдаляя и приближая картинку с заливными лугами и пытаясь понять, как добраться до большого красного амбара Эдвина и такого же красного дома с металлической крышей.

От «Макдоналдса» до фермы оказалось ехать всего десять минут. Она чуть не проехала поворот, скрытый в густой роще. Энди остановила пикап сразу перед съездом. Дорога была пустынная. Пол пикапа вибрировал из-за работавшего вхолостую двигателя.

Она волновалась не так сильно, как когда направлялась к дому Паулы. Теперь Энди знала, что найти человека еще совсем не значило услышать от него правду. Или даже не обнаружить, что он готов приставить дробовик к твоей груди. Может быть, Эдвин Ван Виз сделает то же самое. Было бы логично, если бы Паула Кунде послала Энди к кому-то, кто был бы не рад ее видеть. Пока она ехала сюда из Остина, у Паулы Кунде была масса времени, чтобы позвонить Кларе Беллами и предупредить ее о приезде дочурки Лоры Оливер. Если Эдвин Ван Виз все еще был близок с Кларой, она могла позвонить ему и…

Она потерла лицо ладонями. Можно весь день водить у себя в голове эти хороводы или поехать и все самой узнать. Она крутанула руль и свернула на съезд. Лес оставался все таким же густым еще, наверное, метров восемьсот, но вскоре она увидела верхушку красного амбара, потом огромное пастбище с коровами, а потом маленький фермерский домик с широким крыльцом и двориком, засаженным подсолнухами.

Энди припарковалась у амбара. Других машин видно не было, и это показалось ей плохим знаком. Дверь дома не открылась при ее появлении. Занавески не зашевелились, в окнах не появились встревоженные лица. И все-таки она была не настолько тупа, чтобы уйти, не постучав.

Энди начала вылезать из пикапа, но потом вспомнила об одноразовом телефоне, по которому Лора должна была позвонить ей, когда горизонт будет чист. На самом деле она потеряла надежду на это еще в Талсе. Белль-Айл ревью предоставила ей все важные факты: тело Капюшона так и осталось неопознанным. Тщательно проанализировав видео из закусочной, полиция пришла к тем же выводам, что и Майк. Лора пыталась предотвратить самоубийство Джоны Хелсингера. Ее не собирались обвинять в убийстве. Семья парня еще продолжала возмущаться, но, элита правоохранительных органов или нет, симпатии публики склонялись не на их сторону, а местный прокурор был самым настоящим политическим флюгером. Одним словом, какая бы скрытая угроза ни мешала Энди вернуться домой, она либо вообще ни к чему этому не относилась, либо была еще одной частью колоссальной паутины лжи, сплетенной Лорой.

Энди расстегнула косметичку, проверила телефон, убедилась, что батарея полностью заряжена, сунула его в задний карман. Энди увидела водительские права и медицинскую карточку Лоры. Она глянула на фото своей матери, стараясь игнорировать приступ тоски, которую не хотелось испытывать. Вместо этого она посмотрела на свое отражение в зеркале. Может, виновата была паршивая диета Энди, или недостаток сна, или то, что она стала носить распущенные волосы, но с каждым днем она становилась все больше и больше похожа на свою мать. Сотрудницы в последних трех отелях едва взглянули на нее, когда она подавала им свои водительские права для регистрации.

Она засунула косметичку обратно в сумку, к толстому черному кожаному бумажнику.

Бумажнику Майка.

Последние два с половиной дня Энди старательно избегала того, чтобы открывать бумажник Майка и смотреть на его симпатичное лицо, особенно когда лежала в кровати ночью и пыталась не думать о нем, потому что он был психопатом, а она — слабохарактерным ничтожеством.

Она посмотрела на дом, потом на подъездную дорожку и раскрыла бумажник.

— Ох, господи! — пробормотала она.

Она нашла у него водительские права на четырех разных человек, подделки были чертовски хорошего качества. Майкл Неппер из Алабамы; Майкл Дэйви из Арканзаса; Майкл Джордж из Техаса; Майкл Фальконе из Джорджии. Отделения бумажника разделял толстый кожаный карман. Энди открыла его.

Мать твою.

У него был поддельный значок маршала США. Энди раньше видела настоящие — золотая звезда внутри круга. Это была хорошая копия, такая же убедительная, как и права. Кто бы ни был этот умелец, он проделал чертовски хорошую работу.

И тут кто-то постучал по стеклу.

— Черт! — Энди подпрыгнула и выронила бумажник.

А потом у нее сам собой начал открываться рот, потому что женщина, стучавшая в окно, была безумно похожа на Клару Беллами.

— Ты, — сказала женщина с лучезарной улыбкой на губах. — Чем ты тут занимаешься, в этом грязном противном пикапе?

Энди не могла понять, обманывает ли ее зрение или она просто посмотрела многовато видео на Ютубе и теперь видит Клару Беллами повсюду. Эта женщина была старше, ее лицо покрывали морщины, длинные темные волосы практически полностью поседели, но, без сомнения, это была та самая женщина.

Клара сказала:

— Пошли, глупая. Снаружи прохладно. Идем в дом.

Почему она говорила с Энди так, будто знала ее?

Клара открыла дверь пикапа. Подала Энди руку, чтобы помочь спуститься.

— Господи, — сказала она. — Ты выглядишь уставшей. Андреа опять не давала тебе спать? Ты оставила ее в отеле?

Энди открыла рот, но ответить на это она никак не могла. Она заглянула Кларе в глаза. Интересно, кого видела эта женщина, когда смотрела на нее?

— Что случилось? — спросила Клара. — Тебе нужен Эдвин?

— О… — Энди не знала, как и ответить. — А он здесь? Эдвин?

Она посмотрела на участок перед амбаром.

— Его машины нет.

Энди ждала, что будет дальше.

— Я только что уложила Андреа спать, — сказала она, как будто две секунды назад не спрашивала, не в отеле ли Андреа.

Под Андреа она имела в виду Энди или кого-то другого?

Клара сказала:

— Может быть, выпьем чаю? — Она не стала дожидаться ответа. Просто подхватила Энди под руку и повела ее в сторону дома. — Я даже не знаю почему, но сегодня утром я думала про Эндрю. Про то, что с ним случилось. — Она приложила руку к груди и начала плакать. — Джейн, мне так страшно жаль…

— О… — Энди понятия не имела, о чем она говорит, но почему-то ей тоже захотелось плакать.

Эндрю? Андреа?

Потом Клара сказала:

— Давай сегодня не будем о грустном. Ведь сейчас в твоей жизни происходит столько всего! — Она открыла входную дверь ногой. — Ну, расскажи, как у тебя дела? С тобой все нормально? Все еще проблемы со сном?

— О… — сказала Энди, потому что это, очевидно, была единственная возможная реакция. — Я была… — Она пыталась понять, что ей лучше всего сказать, чтобы эта женщина продолжала говорить. — А что насчет тебя? Чем ты занималась?

— Ой, много чем! Я вырезала картинки из журналов с идеями для детской и еще думаю создать альбом фотографий времен моей славы. Худшая разновидность самовозвеличивания, но, знаешь, тут такая странная вещь — я забыла почти все свои выступления. А ты?

— О… — Энди по-прежнему не понимала ни черта из того, что говорила эта женщина.

Клара рассмеялась.

— Могу поспорить, ты помнишь все до единого. У вас всегда все было четко в этом плане. — Она открыла ногой следующую дверь. — Садись. Я сделаю чай.

Энди поняла, что оказалась еще на одной кухне с еще одной незнакомкой, которая могла знать или не знать о ее матери все.

— Кажется, у меня было печенье, — Клара начала открывать ящики.

Энди огляделась. Кухня была совсем маленькая, размещалась в отдельном крыле и, кажется, не особо изменилась с тех пор, как ее впервые обустроили. Металлические ящички были выкрашены в ярко-бирюзовый цвет. Столешницы выстроганы из грубого дерева. Кухонные принадлежности выглядели так, будто служили декорацией для какого-либо семейного шоу из семидесятых.

Рядом с холодильником на стене висела огромная маркерная доска. Кто-то оставил на ней сообщение:

«Клара, сегодня воскресенье. Эдвин будет в городе с часу до четырех. Обед в холодильнике. Не пользуйся плитой».

Клара включила плиту. Выключатель щелкнул несколько раз, прежде чем загорелся газ.

— Ромашка?

— О… Конечно. — Энди села за стол. Она пыталась придумать, о чем спросить Клару. Например, какой сейчас год, кто президент, но так ли это было нужно? Если бы у нее не было проблем с памятью, вряд ли ей оставляли бы подобые записки.

Энди почувствовала почти невыносимую грусть, к которой вскоре прибавилась толика вины. Раз у Клары рано развился Альцгеймер, произошедшее с ней на прошлой неделе уже наверняка полностью стерлось из памяти, а вот то, что случилось с ней тридцать один год назад, могло как раз всплыть на поверхность.

Энди спросила:

— О каких цветах для детской думаешь?

— Не розовый! — отрезала Клара. — Может быть, зеленый с желтым.

— Звучит очень мило. — Энди пыталась поддержать разговор. — Прямо как подсолнухи во дворе.

— Да, именно, — Клара явно была рада это услышать. — Эдвин говорит, мы начнем попытки, как только все закончится, но я не знаю. Мне кажется, лучше начинать уже сейчас. Я ведь не молодею, — она засмеялась и положила руку себе на живот. В этом смехе было что-то невероятно прекрасное, он как будто проник Энди в самое сердце.

Клара Беллами светилась добротой. Пытаться обманывать ее казалось низостью. Клара спросила:

— Ну а как ты себя чувствуешь? Все так же без сил?

— Мне лучше. — Энди смотрела, как Клара наливает в чашки холодную воду. Она забыла поставить чайник. Пламя высоко поднималось над плитой. Энди встала, чтобы ее выключить, и спросила: — А ты помнишь, как мы познакомились? Я тут пыталась припомнить подробности.

— Ох, так страшно, — ее пальцы снова легли ей на грудь. — Бедный Эндрю.

Опять Эндрю.

Энди села обратно за стол. Она совершенно не умела выстраивать подобного рода комбинации. Кто-то поумнее догадался бы, как выудить информацию из этой запутавшейся женщины. У Паулы Кунде она бы наверняка запела соловьем.

Это навело Энди на мысль.

— На днях я виделась с Паулой, — закинула она удочку.

Клара закатила глаза.

— Надеюсь, ты ее так не назвала?

— А как еще мне ее было называть? — рискнула Энди. — Сукой?

Клара засмеялась, садясь за стол. Она положила пакетики в холодную воду.

— В лицо бы я ей этого говорить не стала. Пенни, думаю, была бы не против увидеть нас всех в гробу.

Пенни?

Энди хорошенько задумалась над этим словом. А потом вспомнила о долларовой купюре, которую Паула Кунде сунула ей в руку. На Энди были те же самые джинсы, что и в тот день. Она залезла в карман и достала оттуда купюру, скатанную в тугой шарик. Она разгладила ее на столе. Пододвинула к Кларе.

— А! — Клара шутливо сдвинула губы. — Дура конченая прибыла на службу, сэр!

Очередной сногсшибательный успех.

Энди нужно было перестать осторожничать. Поэтому она спросила:

— Ты помнишь фамилию Паулы?

Клара вскинула брови.

— Это что, какой-то тест? Думаешь, я не вспомню?

Энди пыталась понять, был ли серьезным внезапно ставший резким тон Клары. Она вывела ее из себя? Энди что, только что лишила себя шанса?

Клара рассмеялась, сразу сняв всякое напряжение.

— Конечно, я помню. Что на тебя нашло, Джейн? Ты так странно себя ведешь.

Джейн?

Клара снова произнесла это имя:

— Джейн?

Энди подергала чайный пакетик за ниточку. Вода стала оранжевой.

— Я забыла, вот в чем проблема. Она сейчас пользуется другим именем.

— Пенни?

Пенни?

— Я просто… — Энди больше не могла продолжать играть в эти игры. — Просто скажи мне, Клара! Какая у нее фамилия?

Клара испуганно откинулась на стуле, снова услышав этот вопрос. На ее глазах выступили слезы.

Энди чувствовала себя последней сволочью.

— Извини. Я не должна была на тебя срываться.

Клара встала. Она подошла к холодильнику и открыла его. Вместо того чтобы что-то оттуда достать, она просто встала перед ним.

— Клара, мне так…

— Эванс. Паула Луиз Эванс.

Радость победы для Энди омрачило мучительное чувство стыда.

— Я еще не совсем ку-ку, — спина Клары напряглась. — Я помню важные вещи. Всегда помнила.

— Я знаю. Мне очень жаль.

Клара думала о чем-то своем, глядя в открытый холодильник.

Энди хотелось сползти на пол и молить о прощении. А еще ей хотелось выбежать отсюда и добраться до ноутбука, но ей нужен был интернет, чтобы найти там Паулу Луиз Эванс. Она помолчала, но вскоре снова задала Кларе вопрос:

— Ты знаешь… — Но она остановилась, потому что Клара скорее всего понятия не имела, что такое вай-фай, не говоря уж о пароле. Поэтому она спросила: — А у вас есть кабинет?

— Конечно, — Клара закрыла холодильник и повернулась к ней. На ее лице снова появилась теплая улыбка. — Тебе нужно позвонить?

— Да, — сказала Энди, потому что так было проще всего двигаться дальше. — Ты не возражаешь?

— Куда-то далеко?

— Нет.

— Это хорошо. Эдвин тут ворчал на меня из-за телефонных счетов. — Улыбка Клары начала таять. Она снова потеряла нить разговора.

Энди сказала:

— Когда я позвоню, можно будет побольше поговорить об Эндрю.

— Конечно, — Клара снова улыбнулась. — Он вон там, но я не уверена, где сейчас Эдвин. Он в последнее время так много работает. И, конечно, новости его очень расстроили.

Энди не стала спрашивать, что за новости, потому что боялась опять расстроить эту женщину.

Она пошла за Кларой в другой конец дома. Несмотря на травмированное колено, походка танцовщицы была потрясающе грациозна. Ее ноги едва касались земли. Но Энди не могла до конца насладиться изяществом ее движений, потому что в голове роилось слишком много вопросов. Кто такая Джейн? Кто такой Эндрю? Почему Клара плачет каждый раз, когда произносит его имя?

И почему Энди испытывает непреодолимое желание защитить эту хрупкую женщину, хотя видит ее первый раз в жизни?

— Вот, — Клара дошла до конца коридора. Энди открыла дверь в комнату, которая раньше скорее всего была спальней, но сейчас превратилась в приличный кабинет с целой стеной запертых полок с документами, большим бюро и макбуком, стоявшим на ручке кожаного кресла.

Клара улыбнулась Энди.

— Что ты хотела?

Энди снова засомневалась. Ей стоило вернуться в «Макдоналдс» и воспользоваться вай-фаем у них. У нее не было никаких причин заниматься этим здесь. Не считая того, что она все еще хотела узнать ответы. А что, если о Пауле Луиз Эванс в интернете тоже ничего не будет? Тогда Энди придется ехать обратно, а к этому времени Эдвард Ван Виз уже, вероятно, вернется домой. Вряд ли он захочет, чтобы Энди разговаривала с Кларой.

Клара спросила:

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Компьютер?

— Проще простого. Совсем не так страшно, как тебе кажется. — Клара села на пол. Открыла макбук. На экране появилось окошко с паролем. Энди подумала, что она не сможет вспомнить комбинацию, но Клара просто приложила палец к сенсору, и экран разблокировался.

Она сказала Энди:

— Лучше сидеть здесь, потому что в других местах свет из окна засвечивает экран.

Она имела в виду огромное окно за креслом. Энди увидела пикап Майка, припаркованный напротив красного амбара. Она все еще могла уйти. Эдвин будет дома меньше чем через час. И тогда ей точно надо будет отсюда убираться.

Клара сказала:

— Ну же, Джейн. Я могу показать тебе, как им пользоваться. В этом нет ничего сложного.

Энди села на пол рядом с Кларой.

Клара поставила макбук на кресло, чтобы им обеим было его видно. Она сказала:

— Я часто ищу видео с собой. Я, наверное, ужасно тщеславная?

Энди посмотрела на эту незнакомку, сидящую совсем близко от нее и разговаривающую с ней так, будто они были подругами много лет, и сказала:

— Я тоже смотрела твои видео. Почти все. Ты была — и остаешься — просто замечательной танцовщицей, Клара. Я никогда раньше не думала, что мне нравится балет, но глядя на тебя поняла, что это очень красиво.

Клара коснулась пальцами колена Энди.

— О, милая, ты так добра. Ты знаешь, что я думаю о тебе то же самое.

Энди не знала, что сказать. Она потянулась к макбуку. Открыла браузер. Ее пальцы не попадали по клавишам. Ее трясло, и она потела безо всякой причины. Она сжала руки в кулаки, чтобы вернуть над ними контроль, положила пальцы на клавиатуру и медленно напечатала:

«ПАУЛА ЛУИЗ ЭВАНС».

Мизинец Энди коснулся «Ввода», но на клавишу она не нажала. Это был момент истины. Она узнает что-то — как минимум, что-то одно — об этой ужасной женщине, которая знала ее мать тридцать один год назад.

Энди нажала «Ввод».

Мать твою.

У Паулы Луиз Эванс была своя страница в Википедии.

Предупреждение вверху страницы гласило, что приведенная информация может содержать противоречия. И это было вполне логично, ведь Паула произвела на Энди впечатление женщины, которая любит противоречия.

Ее охватило нервное возбуждение, пока она прокручивала подробнейшую биографию, начиная с больницы, в которой Паула родилась, и заканчивая ее личным номером в Федеральном исправительном женском учреждении Данбери.

Выросла в Корте Мадера, Калифорния… Беркли… Стэнфорд… убийство.

Внутри Энди все перевернулось.

Паула Эванс убила женщину.

Энди несколько секунд смотрела в потолок. Она вспомнила, как Паула целилась дробовиком ей в грудь.

Клара сказала:

— О ней так много информации. Это отвратительно, что я немножко завидую?

Энди прокрутила страницу до следующего раздела:

«СВЯЗЬ С АРМИЕЙ МЕНЯЮЩЕГОСЯ МИРА».

Рядом было размытое фото Паулы. Внизу подпись: «Июль 1986».

Тридцать два года назад.

Энди вспомнила, как сама занималась подсчетами в Карроллтоне за библиотечным компьютером. Она читала про события, происходившие в то время, когда ее должны были зачать.

Бомбардировки, угоны самолетов, стрельба в банке.

Энди изучила фото Паулы Эванс.

На ней было странное платье, похожее на хлопковую наволочку. Жирные, черные пятна макияжа были размазаны под глазами. На руках — перчатки без пальцев. На ногах — армейские ботинки. На голове — берет. Изо рта свисала сигарета. В одной руке у нее был револьвер, в другой — охотничий нож. Это выглядело бы забавно, если бы она не убила кого-то взаправду.

Участие в заговоре, призванном, по всей видимости, разрушить мир.

— Джейн? — Клара натянула на плечи голубой шерстяной платок. — Может, попьем чаю?

— Одну минуту, — сказала Энди, вбивая в поиске на странице Паулы в Википедии слово «ДЖЕЙН».

Ничего.

«ЭНДРЮ».

Ничего.

Она кликнула по ссылке, которая переправила ее на страницу «АРМИИ МЕНЯЮЩЕГОСЯ МИРА».

«После убийства Мартина Квеллера в Осло…»

— «КвеллКорп», — прошептала Энди.

Клара презрительно фыркнула:

— Они отвратительны, да?

Энди прокрутила страницу вниз. Она увидела фото их лидера, который походил на Зака Эфрона с глазами Чарльза Мэнсона. Убийство Мартина Квеллера возглавляло список преступлений Армии. Они похитили и убили профессора Беркли. Участвовали в масштабной перестрелке и были объявлены в федеральный розыск. Их ударенный на всю голову предводитель написал своеобразный манифест — письмо с требованием выкупа, которое появилось на первой странице Сан-Франциско кроникл.

Энди нажала на письмо.

Она прочла первую часть — про фашистский режим, — и у нее глаза на лоб полезли.

Что-то такое, наверное, могли сочинить Кельвин и Хоббс во время заседаний клуба «Д.У.Р.А.К.И.», чтобы насолить Сьюзи Деркинс[45].

Энди вернулась на страницу Армии и нашла раздел «УЧАСТНИКИ». Большинство имен подсвечивалось голубыми ссылками в океане черного текста. Десятки людей. Как так получилось, что она не видела ни одного исторического или биографического фильма про эту безумную секту?

Уильям Джонсон. Мертв.

Фрэнклин Пауэлл. Мертв.

Метта Ларсен. Мертва.

Эндрю Квеллер…

Сердце Энди подпрыгнуло, хотя имя Эндрю было черным, а это значило, что у него нет своей страницы. Но, конечно, не надо было быть Скуби-Ду, чтобы связать его с «КвеллКорп» и ее убитым руководителем.

Она снова прокрутила страницу до Мартина Квеллера и нажала на его имя. Как выяснилось, было еще очень много знаменитых Квеллеров, о которых Энди ничего не знала. Генеалогическое древо его жены, Аннетт Квеллер, урожденной Логан, можно было изучать часами. У их старшего сына, Джаспера Квеллера, была своя страница, но Энди и так знала про этого надутого миллиардера, который несколько раз безуспешно пытался баллотироваться в президенты.

Ее курсор переехал на следующее имя: дочь, Джейн «Горе» Квеллер.

«Джейн», — обратилась к ней Клара, потому что у нее был Альцгеймер и ее сознание унеслось на тридцать лет назад, когда она знала девушку Джейн, похожую на Энди.

Так же, как Энди была похожа на Даниэлу Б. Купер на поддельных канадских водительских правах.

На свою мать.

Энди начала плакать. Не просто плакать, а рыдать. У нее из груди вырвался настоящий вой. По лицу текли слезы и сопли. Она согнулась, уперевшись лбом в сиденье кресла.

— О, милая, — Клара встала на колени и крепко обняла ее за плечи.

Энди дрожала от боли, переполнявшей сердце. Значит, настоящее имя Лоры — Джейн Квеллер? Почему эта ложь значила для нее гораздо больше, чем все остальное?

— Ну-ка дай мне, — Клара взяла ноутбук в руки и начала печатать. — Все нормально, моя дорогая. Я тоже иногда плачу, когда вижу свои, но посмотри на это. Это же идеально.

Клара вернула ноутбук обратно на кресло.

Энди попыталась вытереть глаза. Клара подала ей салфетку. Она высморкала нос и постаралась утереть слезы. А потом посмотрела на экран.

Клара открыла видео на Ютубе.

«!!! РЕДКОЕ ВИДЕО!!! ГОРЕ КВЕЛЛЕР 1983 ГОД КАРНЕГИ-ХОЛЛ!!!»

Что?

— Это зеленое платье! — Глаза Клары загорелись от восторга. Она нажала на видео и развернула его на весь экран. — Свершившийся факт.

Видео включилось, и Энди нечего было делать, кроме как начать его смотреть. Запись была в помехах, со странными цветами, как и все, снятое в 80-х. Оркестр уже был на сцене. В самом центре, на переднем плане, стояло огромное черное фортепьяно.

— О! — Клара включила звук.

Энди услышала тихое перешептывание и голоса публики.

Клара сказала:

— Это мой самый любимый момент. Я всегда выглядывала из-за кулис, чтобы почувствовать их настроение.

Энди почему-то затаила дыхание.

Публика затихла.

Стройная женщина в зеленом вечернем платье вышла на сцену.

— Такая элегантная, — прошептала Клара, но Энди едва обратила внимание на ее слова.

Женщина, шагающая по сцене, выглядела очень молодо — лет, наверное, на восемнадцать, и ей явно было неудобно идти в туфлях на такой высокой шпильке. Ее волосы были выкрашены почти что в белый цвет и подвергнуты самой чудовищной химзавивке. Камера переключилась на публику. Девушке аплодировали стоя, хотя она едва успела повернуться к залу.

Камера приблизила ее лицо.

Энди почувствовала, как у нее внутри все перевернулось.

Лора.

Ее мать на экране коротко и сдержанно кивнула. Она с невероятным спокойствием смотрела в лица тысяч людей. Энди и раньше видела это выражение на лицах других исполнителей. Абсолютная уверенность. Ей всегда нравилось наблюдать за актерской трансформацией из-за кулис — ее поражало, как можно вот так выходить на суд стольких незнакомцев и столь правдоподобно притворяться кем-то другим.

Как мать Энди притворялась всю ее жизнь.

Отборное дерьмо.

Приветственные овации стихли, когда Горе Квеллер села за фортепьяно.

Она кивнула дирижеру.

Дирижер поднял руки.

Зал погрузился в полную тишину.

Клара подняла громкость до максимума.

Запели скрипки. Низкая вибрация защекотала барабанные перепонки Энди. Потом темп ускорился, потом замедлился, потом ускорился снова.

Энди не разбиралась в музыке, особенно классической. Лора никогда не слушала ее дома. «Ред Хот Чили Пепперс». «Харт». «Нирвана». Эти группы Лора слушала по радио, когда ехала в машине, хлопотала по дому или просматривала карты пациентов. Она выучила слова «Мистер Брайтсайд»[46] раньше всех. Она скачала «Лемонэйд»[47] в первый же вечер, когда его выложили в интернете. Благодаря своему эклектичному вкусу она была крутой мамой — такой, с которой мог поговорить кто угодно, которая не осудит.

Потому что она играла в Карнеги-холле и лучше всех знала, о чем говорит.

Горе Квеллер на видео все еще ждала за фортепьяно, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. К скрипкам присоединились другие инструменты. Энди не знала какие, потому что ее мать никогда не учила ее музыке. Она отговорила Энди играть в группе и вздрагивала каждый раз, когда дочь ударяла по тарелкам.

Флейты. Энди увидела, как ребята в первом ряду вытягивают вперед губы.

Задвигались смычки. Гобой. Виолончель. Духовые.

Горе Квеллер все еще ждала своей очереди за огромным фортепьяно.

Энди прижала ладонь к животу, пытаясь успокоиться. Все в ней напряглось от волнения за женщину на видео.

Свою мать.

Эту незнакомку.

О чем думала Горе Квеллер, пока ждала? Размышляла ли о том, как сложится ее жизнь? Знала ли она, что когда-либо у нее будет дочь? Знала ли, что у нее осталось всего четыре года до того, как появится Энди и каким-то образом вырвет ее из этой прекрасной жизни?

В 2:22 ее мать наконец подняла руки.

В зале повисло заметное напряжение, когда она коснулась пальцами клавиш.

Сначала легко, сыграв всего несколько нот, неторопливо сменивших друг друга.

Потом снова вступили скрипки. Ее руки задвигались быстрее, порхая вверх и вниз по клавишам и извлекая самые прекрасные звуки, которые Энди когда-либо слышала.

Яркие. Сочные. Богатые. Переливающиеся.

Было недостаточно прилагательных, чтобы описать музыку, которая лилась из-под пальцев Горе Квеллер.

Переполняющая душу.

Энди так себя и чувствовала. Переполненной.

Гордостью. Радостью. Удивлением. Эйфорией.

Эмоции Энди полностью отвечали выражению лица ее матери в те моменты, когда музыка превращалась из мрачной в драматичную, из драматичной в волнующую, а потом снова менялась. Каждая нота, казалось, отражалась на ее лице — она приподнимала брови, прикрывала глаза, сжимала губы от удовольствия. Она была в настоящем экстазе. Это зернистое видео сияло совершенством, как солнце сияет лучами. На губах ее матери играла улыбка, но это была тайная улыбка, которую Энди никогда раньше не видела. Горе Квеллер, еще такая невероятно молодая, выглядела как женщина, которая точно находится на своем месте.

Не в Белль-Айл. Не на родительском собрании или в своем кабинете с пациентом, а на сцене, где весь мир был в ее руках.

Энди вытерла глаза. Она не могла перестать плакать. Она не понимала, почему ее мать не плачет каждый день.

Как человек может отказаться от чего-то настолько волшебного?

Энди абсолютно завороженно сидела на одном месте все видео. Она не могла оторвать глаз от экрана. Иногда руки ее матери стремительно пробегались по всей клавиатуре, а иногда одна ее кисть как будто оказывалась над другой, и пальцы независимо друг от друга перебирали черные и белые клавиши. Это напомнило Энди, как иногда ее мать разминала тесто на кухне.

Улыбка не покидала ее лицо до самых последних нот, сильных и громогласных.

А потом все закончилось.

Она положила руки обратно на колени.

Публика обезумела. Все встали со своих мест. Аплодисменты превратились в плотную стену звука, напоминавшую шум летнего дождя.

Горе Квеллер все еще сидела, опустив руки и глядя на клавиши. Она тяжело дышала от физического перенапряжения. Ее плечи опустились. Она начала кивать. Казалось, что в этот момент она наедине с инструментом и самой собой переживает состояние абсолютного совершенства.

Она кивнула еще раз. Поднялась с места. Пожала руку дирижеру. Поблагодарила оркестр. Он весь уже стоял на ногах, салютовал ей смычками и бурно аплодировал.

Она повернулась к публике, и овации стали громче. Она поклонилась правой, левой и центральной части зала. Она улыбнулась, но другой улыбкой, не такой уверенной и радостной, — и покинула сцену.

На этом все.

Энди захлопнула макбук, пока не началось следующее видео.

Она посмотрела в окно. Солнце ярко светило на голубом небе. Слезы заливались ей за ворот рубашки. Она пыталась подобрать слово, которое описало бы ее состояние.

Потрясение? Изумление? Растерянность? Недоумение?

Лора оказалась тем, к чему Энди хотела приблизиться всю свою жизнь.

Звездой.

Она посмотрела на свои собственные руки. У нее были обычные пальцы — не слишком длинные, не слишком тонкие. Когда Лора болела и не могла ухаживать за собой, Энди мыла ей руки, мазала их лосьоном, протирала их, держала в своих. Но как они на самом деле выглядели? Они должны были быть изящными, волшебными, обладать какой-то невероятной, особенной красотой. Энди должна была увидеть, как они светятся, когда массировала их, или почувствовать особую магию — хоть что-то.

Но это были обычные, нормальные руки — те самые, которые махали ей, торопя в школу. Которые пропалывали землю в саду, когда пора было сажать весенние цветы. Обвивали шею Гордона, когда они танцевали. Яростно тыкали в Энди, когда она делала что-то не так.

Энди сморгнула слезы с затуманенных глаз. Клары нигде не было. Может, она испугалась болезненной реакции Энди или того, что она восприняла как мучительные переживания Джейн Квеллер, смотревшей на выступление своей молодости. Они вдвоем, очевидно, обсуждали его и раньше.

Это зеленое платье!

Энди потянулась в задний карман за одноразовым телефоном.

Набрала номер своей матери.

Стала слушать гудки.

Она зажмурила глаза, глядя на солнце, и представила себе Лору на кухне. Как она подходит к телефону, заряжающемуся на столе. Видит незнакомый номер. Думает, стоит взять трубку или нет. Очередной звонок из кол-центра? Или новый клиент?

— Алло? — сказала Лора.

Звук ее голоса окончательно раздавил Энди. Она почти неделю ждала, когда ее мать позвонит, почти неделю хотела услышать, что ей можно возвращаться домой, и теперь, когда она сама набрала номер, Энди не могла выдавить из себя ничего, кроме плача.

— Алло? — повторила Лора. А потом, поскольку она не раз отвечала на подобные звонки раньше, она спросила: — Андреа?

Энди растеряла остатки самообладания, которые у нее еще оставались. Она согнулась, поджав под себя колени, схватившись рукой за голову и стараясь снова не разрыдаться в голос.

— Андреа, почему ты звонишь мне? — Лора говорила быстро и отрывисто. — Что не так? Что произошло?

Энди открыла рот, но только чтобы вдохнуть.

— Андреа, пожалуйста, — сказала Лора. — Андреа, я пытаюсь понять, ты меня слышишь или нет? — Она подождала. — Энди…

— Кто ты?

Лора не произнесла ни слова. Прошла всего секунда, но Энди показалось, что молчание длилось гораздо дольше.

Энди посмотрела на экран, решив, что их разъединили. Она прижала телефон обратно к уху. Наконец она услышала, как волны тихонько бьются о берег. Лора вышла на улицу. Она сидела на скамейке позади дома.

— Ты врала мне, — сказала Энди.

Молчание.

— Мой день рождения. Где я родилась. Где мы жили. Фальшивая фотография моих фальшивых бабушки и дедушки. Ты вообще знаешь, кто мой отец?

Лора все еще ничего не говорила.

— Ты была кем-то, мам. Я видела в интернете. Ты выступала на сцене — и не где-либо, а в Карнеги-холле. Люди тебя боготворили. Чтобы достичь такого результата, наверняка ушли годы. Вся твоя жизнь. Ты была кем-то, и ты бросила все это.

— Ты ошибаешься, — наконец сказала Лора. Ее тон был ровным, полностью лишенным эмоций. — Я никто, и именно никем и хочу оставаться.

Энди прижала пальцы к глазам. Она не могла больше слышать эти чертовы загадки. Ее голова готова была взорваться.

Лора спросила:

— Где ты?

— Нигде.

Энди хотела отключить телефон и просто послать свою мать на хрен — громче и яснее, чем когда-либо в своей жизни. Но для таких театральных жестов это был слишком отчаянный момент.

— Ты хотя бы моя настоящая мать?

— Конечно. У меня шестнадцать часов были схватки. Доктора думали, что потеряют нас обеих. Но не потеряли ни одну из нас. Мы выжили.

Энди услышала, как к дому подъезжает машина.

Черт.

— Ан… Андреа, — Лора с трудом произнесла ее имя. — Где ты? Я хочу быть уверена, что ты в безопасности.

Энди встала коленями на кресло и выглянула в окно. Эдвин Ван Виз со своими глупыми закрученными усами. Он увидел пикап Майка и чуть ли не вывалился из своей машины. Спотыкаясь, он побежал в сторону крыльца.

— Клара! — закричал он. — Клара, где…

Клара ответила, но Энди не смогла разобрать слов.

Лора, видимо, что-то услышала. Она снова спросила:

— Где ты?

Энди услышала, как по коридору шагают тяжелые ботинки.

— Андреа, — отрывисто проговорила Лора. — Это очень серьезно. Ты должна сказать мне…

— Ты кто такая? — грозно спросил Эдвин.

Энди обернулась.

— Черт, — пробормотал Эдвин. — Андреа.

— Это… — начала спрашивать Лора, но Энди прижала телефон к груди.

Она спросила мужчину:

— Откуда вы меня знаете?

— Отойди от окна, — Эдвин жестом показал Энди, чтобы она выходила из кабинета. — Тебе нельзя здесь находиться. Тебе нужно уезжать. Сейчас же.

Энди не сдвинулась с места.

— Скажите мне, откуда вы меня знаете.

Эдвин увидел у нее в руках телефон.

— С кем ты разговариваешь?

Энди не ответила, он вырвал телефон у нее из рук и приложил к уху.

— Кто это… Черт! — Эдвин повернулся к Энди спиной и начал говорить с Лорой: — Нет, я понятия не имею, что Клара ей сказала. Ты знаешь, она в последнее время нездорова. — Он начал кивать, слушая, что ему говорит Лора. — Я не говорил ей… нет. Клара об этом не знает. Это закрытая информация. Я бы никогда… — Он снова замолчал. — Лора, тебе нужно успокоиться. Никто не знает, где они, кроме меня.

Они знали друг друга. Они спорили, как спорят между собой старые друзья. Эдвин узнал Энди, как только увидел ее. Клара думала, что она Джейн, которой на самом деле была Лора…

У Энди застучали зубы. Она обхватила себя руками за плечи. Ей резко стало холодно, по телу пробежал озноб.

— Лора, я… — Эдвин нагнулся и выглянул в окно. — Слушай, просто доверься мне. Ты знаешь, я бы никогда… — Он обернулся и посмотрел на Энди. Она увидела, как ярость уходит с его лица и превращается во что-то другое. Он улыбнулся ей так же, как улыбался Гордон, когда она попадала в неприятности, но он все равно хотел ей показать, что любит ее.

Почему человек, которого она никогда раньше не видела, смотрел на нее по-отечески?

Эдвин сказал:

— Я так и сделаю, Лора. Я обещаю, я…

А потом раздался оглушительный треск.

Потом еще.

И еще.

Энди оказалась на полу, как и в прошлый раз, когда услышала стрельбу.

Все было точно так же.

Разбитое стекло. Летящие листы бумаги. Штукатурка на полу.

Почти все пули принял на себя Эдвин, его руки поднялись вверх, череп буквально взорвался, кости и клоки волос оказались на кресле, на стенах, на потолке.

Энди лежала плашмя на животе, прикрыв голову руками, когда услышала жуткий, тяжелый, глухой стук, с которым тело упало на пол.

Она посмотрела в его лицо. На нее глядела только черная дыра с белыми осколками черепа. Кончики усов были все так же подкручены и жирно смазаны воском.

Энди почувствовала во рту вкус крови. Ее сердце билось в барабанных перепонках. Ей показалось, что она оглохла, но на самом деле вокруг просто наступила тишина.

Стрелок остановился.

Энди осмотрелась в поисках телефона. Она увидела его в полутора метрах, в коридоре. Она понятия не имела, был ли он еще включен, но голос своей матери она слышала так отчетливо, как будто та находилась вместе с ней в комнате:

Нужно, чтобы ты убежала, дорогая. Он не сможет перезарядить настолько быстро, чтобы выстрелить в тебя.

Энди попыталась встать. Она едва поднялась на колени. Ее стошнило от боли. Молочный коктейль из «Макдоналдса» порозовел от крови. Каждый раз, когда она вдыхала, чтобы подняться, левый бок будто жгло огнем.

Шаги. Снаружи. Все ближе.

Энди заставила себя встать на четвереньки. Она поползла к двери, в ее ладони впивалось битое стекло, половицы сдирали колени. Она добралась до коридора, когда обжигающая, острая боль заставила ее остановиться. Она упала на бедро, но смогла откинуться назад и сесть. Прижалась спиной к стене. В ушах пронзительно звенело. Из голых рук торчали осколки стекла.

Энди прислушалась.

Она услышала странный звук с другой стороны дома.

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Кто-то прокручивал барабан револьвера?

Она посмотрела на одноразовый телефон. Экран был разбит.

Идти было некуда. Оставалось только ждать.

Энди потрогала свой бок. Ее рубашка промокла от крови. Она нащупала крошечную дырочку в ткани.

А потом — еще одну дыру в собственном теле.

Ее подстрелили.

2 августа 1986 года

14

Слоновая кость клавиш «Стейнвей Гранд Концерт» теплела под пальцами Джейн. Свет софитов грел правую щеку. Она позволила себе мельком взглянуть на публику и рассмотреть несколько лиц в ярком свете.

Упоение.

Карнеги распродал все билеты в первый же день. Более двух тысяч мест. Джейн была самой молодой женщиной, которая когда-либо выступала на центральной сцене, в зале с выдающейся акустикой. Реверберация вливалась в уши, словно мед, закругляя и продлевая каждую ноту. «Стейнвей» дал Джейн даже больше, чем она смела мечтать; клавиши опускались настолько мягко и плавно, что передавали все мельчайшие нюансы звучания, накрывая зал невесомой теплой волной звука. Она чувствовала себя колдуньей, владеющей самыми волшебными чарами. Каждое прикосновение к клавишам было идеально. Оркестр был идеален. Публика была идеальна. Она опустила глаза туда, где ее не ослепляли софиты, — на первый ряд.

Джаспер, Аннетт, Эндрю, Мартин…

Ник.

Он хлопал в ладоши. И широко улыбался от гордости.

Джейн ошиблась в одной ноте, потом в другой, а потом начала играть под стаккато хлопков Ника. Она не делала так с тех пор, как Мартин впервые усадил ее на табурет и велел играть. Аплодисменты Ника разносились по залу, становились резче, шум казался невыносимым. Джейн закрыла уши руками. Музыка остановилась. Рот Ника искривился в злобном оскале. Он все хлопал и хлопал. Кровь начала струиться по его ладоням, стекать по локтям, капать на колени. Он хлопал сильнее, громче. Кровь брызнула на его белую рубашку, на Эндрю, на ее отца, на сцену.

Джейн открыла глаза.

В комнате было темно. Смятение и страх смешались вместе, сердце ушло в пятки. Постепенно Джейн начала приходить в себя. Она лежала в кровати. Она стянула шерстяной платок, прикрывавший ее. Узнала голубой цвет.

Дом на ферме.

Она села слишком резко и чуть не упала на спину от внезапного головокружения. Нащупала выключатель лампы.

На столе она увидела шприц и пузырек.

Морфин.

На шприце все еще был колпачок, но пузырек был почти пустым.

В панике Джейн начала искать следы от уколов на руках, ногах, ступнях.

Ничего. Но чего именно она боялась? Что Ник накачал ее наркотиками? Что он как-то инфицировал ее с помощью зараженной крови Эндрю?

Ее рука потянулась к шее. В прошлом Ник душил ее. Она отчетливо помнила те последние мгновения, когда она в ванной отчаянно хватала ртом воздух. Ее горло пульсировало под пальцами. Кожа была гладкой. Джейн опустила руку ниже. Ощутила под ладонью небольшую округлость своего живота. Очень медленно она опустилась дальше на сантиметр и запустила руку себе между ног, ожидая увидеть кровь. Когда рука оказалась чистой, она чуть не ахнула от облегчения.

Ник не выбил очередного ребенка из ее тела.

В этот раз — по крайней мере сейчас — они в безопасности.

Джейн нашла носки, которые кто-то запихнул в ее ботинки, стоявшие на полу. Она подошла к огромному окну с другой стороны кровати и отодвинула шторы. Темнота. Она смогла разобрать силуэт фургона у амбара, но двух других машин не было.

Она прислушалась.

Из дальнего конца дома раздавались низкие голоса по крайней мере двух человек. Кто-то стучал ножом по разделочной доске. Кто-то громыхал посудой.

Джейн нагнулась, чтобы завязать шнурки на ботинках. На секунду она вспомнила, как сделала то же самое несколько дней назад, прежде чем спустилась вниз для разговора с агентами Барлоу и Данберри. Прежде чем села в «Порше» Джаспера, еще не зная, что они больше никогда не вернутся назад. Прежде чем Ник заставил Джейн выбирать между ним и ее братом.

Эти анархистские группировки считают, что делают правое дело, пока не оказываются в тюрьме или в морге.

Открылась дверь.

Джейн не знала, кого она ожидала увидеть. Но уж точно не Паулу, которая рявкнула:

— Жди в гостиной.

— Где Эндрю?

— Ушел на пробежку. А ты как, на хрен, думаешь? — Паула зашагала дальше по коридору, ее ботинки стучали по полу, как два молотка.

Джейн понимала, что должна найти Эндрю, но ей нужно было привести себя в порядок перед тем, как говорить с братом. Последние дни или часы его жизни не должны быть заполнены взаимными упреками.

Она пошла по коридору в ванную. Сходила в туалет, отчаянно надеясь не почувствовать острую боль и не увидеть пятна крови.

Джейн заглянула в унитаз.

Ничего.

Ее внимание привлекла ванная. Она толком не мылась уже почти четыре дня. Ее кожа была покрыта слоем грязи, но мысль о том, чтобы полностью раздеться, искать мыло, а потом спрашивать про полотенце, оказалась слишком гнетущей. Она спустила воду в унитазе. Старалась не поднимать глаз на зеркало, пока мыла руки, а затем и лицо, теплой водой. Нашла полотенце для рук, намочила его и протерла подмышки, потом между ног. Снова почувствовала невероятное облегчение, не обнаружив на полотенце крови.

Ты настолько глупа, что думала, я дам тебе его оставить?

Джейн вошла в гостиную. Она поискала глазами телефон, но его здесь не было. Звонить Джасперу все равно не имело смысла. Все телефоны в семейном особняке прослушивались. Если бы даже Джаспер и захотел помочь, у него бы оказались связаны руки. Джейн теперь была сама по себе.

Она сделала свой выбор.

Судя по звуку, кто-то перенес телевизор на кухню. Она моргнула и будто перенеслась назад во времени. Ник стоит перед телевизором на коленях и увеличивает звук, настаивая, чтобы все слушали, как их преступления перечисляют перед всей нацией. Члены группы расположились вокруг него, как лопасти вентилятора. Клара сидит на полу и впитывает их бешеную энергию. Эдвин наблюдает угрюмо и вдумчиво. Паула сияющими глазами смотрит на Ника, словно он вторая инкарнация Христа. Джейн стоит на том же самом месте, ошарашенная новостями, которые ей только что рассказала Клара.

И даже в тот момент Джейн осталась в комнате, вместо того чтобы пойти искать Эндрю, потому что не хотела расстраивать Ника. Никто из них не хотел расстраивать Ника. Это был самый большой их страх — не быть пойманными, не быть убитыми, не быть брошенными в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, а разочаровать Ника.

Она понимала, что теперь ее ждет расплата за неповиновение. Ник неспроста оставил ее с Паулой.

Джейн дотронулась рукой до одной из дверей кухни и прислушалась.

Она услышала, как по доске гуляет лезвие ножа. Услышала бормотание телевизора. Свое собственное дыхание.

Она толкнула дверь. Кухня была маленькая и тесная. Конец деревянного стола упирался прямо в ламинированную столешницу. И все же в ней было свое очарование: подвесные металлические ящики выкрашены в жизнерадостный желтый цвет, вся утварь новая.

Эндрю сидел за столом.

У Джейн отлегло от сердца, когда она его увидела. Он был здесь. Он был еще жив, хотя улыбнуться ей практически не мог.

Он жестом показал Джейн, чтобы она выключила телевизор. Она повернула колесико. Она не отрываясь смотрела в его глаза.

Знал ли он, что Ник сделал с ней в ванной?

Тем временем Паула огрызнулась:

— Я же сказала тебе ждать там. — Она бросила специи в кастрюлю на плите. — Эй, дура конченая, я сказала…

Джейн показала ей средний палец, усаживаясь за стол спиной к Пауле.

Эндрю прыснул от смеха. Перед ним лежал открытый металлический ящик. По столу были разбросаны папки с документами. Маленький ключ лежал у его локтя. Тут же лежал огромный конверт, адресованный в Лос-Анджелес таймс. Он выполнял свою часть для Ника. Даже на пороге смерти он оставался верным солдатом.

Джейн изо всех сил старалась прогнать печаль со своего лица. Невероятно, но он казался еще более бледным. Его глаза будто были нарисованы красным карандашом. Губы начали синеть. Каждый вздох звучал так, будто пила ходит взад и вперед по бруску влажного дерева. Он должен был спокойно отдыхать в больнице, а не пытаться усидеть на жестком деревянном стуле.

— Ты умираешь, — сказала она.

— А ты — нет, — ответил он. — Ник сдал ИФА в прошлом месяце. Он чист. Ты знаешь, он до смерти боится иголок. С другой стороны, он никогда особо с ними не сталкивался.

Джейн покрылась холодным потом. Это никогда не приходило ей в голову, но теперь, когда все встало на свои места, ей стало жутко от мысли, что, если бы даже Ник болел, он бы никогда ей не сказал. Они бы продолжали заниматься любовью, и Джейн продолжала бы растить их ребенка, не зная правды до тех пор, пока не услышала бы ее от врача.

Или патологоанатома.

— С тобой все будет хорошо, — сказал Эндрю. — Обещаю.

Теперь уже его было впору называть лжецом.

— А что с Элис-Энн?

— Она здорова. Я сказал ей провериться, как только… — У него сорвался голос, и он не стал заканчивать фразу. — Она хотела остаться со мной. Можешь в это поверить? Но я не мог ей этого позволить. Это было нечестно. И у нас началось все это… — Его голос снова оборвался тяжелым вздохом. — Барлоу, тот агент ФБР. Он сказал мне, что они разговаривали с ней. И я знаю, что она, наверное, ужасно испугалась. И мне так жаль… Ну, я о многом жалею.

Джейн не хотела позволять ему тонуть в сожалениях. Она взяла его за руку. Она оказалась тяжелой, как будто она пропиталась тяжестью грядущих событий. Воротник его рубашки был расстегнут. Джейн увидела красные метастазы на груди.

Ему нельзя было оставаться в этом слишком теплом доме всего с одной маленькой каплей морфина. Она этого не допустит.

— Что такое? — спросил он.

— Я тебя люблю.

Эндрю обычно не отвечал на проявление чувств, но сейчас сжал ее руку и снова улыбнулся, так что она поняла, что он чувствует то же самое.

Паула пробормотала:

— Боже.

Джейн повернулась и угрожающе посмотрела на нее. Она начала резать помидоры. Нож был тупой, и шкурка рвалась, как бумага.

— У вас теперь инцест? — поинтересовалась Паула.

Джейн отвернулась от нее.

Эндрю сказал:

— Я пойду отдохну немного. Ладно?

Джейн кивнула. У них было больше шансов уехать, если бы Эндрю не участвовал в переговорах.

— Возьми шарф, — сказала Паула. — Держи горло в тепле. Это поможет от кашля.

Эндрю скептично поднял бровь, взглянув на Джейн, когда попытался подняться. Он замотал головой, когда она предложила ему помощь.

— Я еще не так плох.

Она пронаблюдала, как он плетется к дверям. Его рубашка была насквозь мокрой от пота. Волосы на затылке слиплись. Джейн отвернулась от дверей, только когда они перестали качаться.

Джейн села на место Эндрю лицом к Пауле, потому что не хотела поворачиваться к этой женщине спиной. Она опустила глаза на документы на столе. Здесь было то, что Эндрю оценивал дороже всего: подпись Джаспера, подтверждавшая его участие в мошенничестве. И фотографии Джейн, перевязанные красной резинкой.

Паула сказала:

— Я знаю, о чем ты думаешь. Ты никуда не поедешь.

Джейн думала, что уже не способна испытывать сильные эмоции, но в этот момент она ненавидела Паулу больше, чем когда бы то ни было.

— Я просто хочу отвезти его в больницу.

— Ага, чтобы легавые узнали, где мы? — Паула только усмехнулась. — Можешь спокойно снимать свои шикарные ботиночки, потому что ты никуда не поедешь.

Джейн отвернулась от нее и сцепила руки на столе.

— Эй, ДК, — Паула приподняла свою майку, чтобы продемонстрировать Джейн пистолет, заткнутый за пояс ее джинсов. — Не пытайся ничего придумать. Я с удовольствием сделаю шесть новых дырок в той заднице, которую ты называешь своим лицом.

Джейн увидела часы на стене. Десять часов вечера. Чикагская команда уже должна быть в городе. Ник — на пути в Нью-Йорк. Она обязана придумать, как отсюда выбраться.

— Где Клара и Эдвин? — спросила она.

— Селден и Такер на точке.

Квартира Эдвина в Чикаго. Он должен был ждать телефонных звонков, если кого-то арестуют.

Джейн сказала:

— Норфвестерн должна быть недалеко отсюда. Это учебная больница. Они там смогут позаботиться о…

— Норфвестерн находится в семидесяти двух километрах по Ай-88, но она может с тем же успехом быть на Луне, потому что ты, на хрен, никуда не поедешь, как и он. — Паула уткнула руки в боки. — Послушай, идиотка, ты ничего не можешь для него сделать. Ты же ходила на свои экскурсии для богатых девочек в отделение для больных СПИДом. Ты знаешь, как все закончится. Принц не будет жить долго и счастливо. Твой брат умрет. Скорее всего сегодня ночью. Он не дотянет и до рассвета.

У Джейн комок встал в горле, когда она узнала свой худший страх, облеченный в слова.

— Доктора помогут ему умереть спокойно.

— Ник добыл для него пузырек морфина.

— Он почти пустой.

— Это все, что мы смогли найти так быстро. Нам еще повезло, что есть хотя бы это. Этого должно хватить, а если нет… — Она пожала плечами. — С этим мы ничего поделать не можем.

Джейн снова вспомнила Бена Митчелла — одного из первых юношей, которого она встретила в отделении для больных СПИДом. Он отчаянно хотел вернуться в Вайоминг и повидаться с родителями перед смертью. Потом они наконец смягчились и забрали его, но последние восемь минут жизни Бен провел в аду, задыхаясь от жидкости в легких, потому что врачи провинциальной больницы слишком боялись воткнуть ему трубку в горло, чтобы он смог дышать.

Джейн знала чувство паники, которое возникает, когда не можешь дышать. Ник душил ее раньше. Один раз во время секса. Один раз в ее прошлую беременность. И один раз — час назад, когда угрожал убить ее. Неважно, сколько раз это было, все равно нельзя подготовиться к страшному ощущению невозможности вдохнуть воздух в легкие. К ощущению, будто твое сердце наполняется кровью. К обжигающей боли в сдавливаемых мышцах. К пламени в груди. К онемению в руках и ногах, когда тело способно выполнять только одну функцию — не умирать.

Джейн не могла допустить, чтобы ее брат ощутил этот ужас. Ни на одну минуту, ни тем более на восемь.

Она сказала Пауле:

— Врачи смогут вколоть ему что-то, чтобы не стало хуже.

— Может, ему хочется это пережить, — сказала Паула. — Может, он хочет это прочувствовать.

— Ты говоришь как Ник.

— Буду считать это комплиментом.

— Не надо. Считай это поводом задуматься о том, что ты поступаешь неправильно. Мы все неправы.

— Концепты «правильного» и «неправильного» — это патриархальные конструкты, призванные контролировать популяцию.

Джейн повернулась и посмотрела на девушку.

— Ты не можешь говорить это всерьез.

— Ты слишком слепа, чтобы понять. По крайней мере хоть сейчас увидела. — Паула взяла в руки нож. Она яростно начала нарезать гору моркови. — Я слышала, как ты говорила с ним в фургоне. Все это курлыканье влюбленной голубки о том, какой Ник замечательный, как ты его любишь, как ты веришь в то, что мы делаем. А потом ты внезапно появляешься здесь, готовая бросить его.

— Ты слышала, что было в ванной, когда он душил меня до полусмерти?

— С удовольствием слушала бы это каждый день до конца моей жизни.

Кусочек морковки упал на пол рядом с Джейн.

Если бы она встала, если бы сделала шаг вперед, она бы оказалась совсем рядом с Паулой. Она смогла бы вырвать нож из ее рук, достать пистолет у нее из-за пояса…

А потом?

Смогла бы Джейн ее убить? Одно дело презирать человека, совсем другое — лишить его жизни.

Паула сказала:

— Это же произошло до Берлина, да? — Она показала ножом на свой живот. — Я думала, ты начала толстеть, но… — Она раздосадованно выдохнула сквозь зубы. — Это было бы слишком хорошо.

Джейн посмотрела на свой живот. Она так боялась рассказать кому-либо о ребенке, а все, оказалось, догадались сами.

— Ты не заслуживаешь носить его ребенка, — сказала Паула.

Джейн смотрела, как поднимается и опускается нож. Паула не обращала на нее никакого внимания.

Встать, сделать один шаг, схватить нож…

— Будь моя воля, я бы его из тебя вырезала. — Паула ткнула концом ножа в сторону Джейн. — Хочешь?

Джейн пыталась не показывать, что эта угроза попала ей в самое сердце. Ей нужно было думать о ребенке. Дело было не только в Эндрю. Если она нападет на Паулу и проиграет, она рискует потерять ребенка раньше, чем сможет взять его на руки.

— Так я и думала, — Паула вернулась к морковке с ухмылкой на лице.

Джейн уронила голову на грудь. Она никогда не умела постоять за себя. Ее стратегией было молча пережидать бурю. Так она всегда поступала с отцом. Так она поступала с Ником.

Она посмотрела на стопку поляроидов на столе. На фото сверху была запечатлена глубокая рана на ее бедре. Джейн дотронулась до своей ноги в том самом месте и провела пальцами по рельефному розовому шраму.

След от укуса.

Она очень хорошо помнила, когда была сделана эта фотография. Джейн и Ник поехали в Палм-Спрингс в то время, когда порезы и синяки Джейн только заживали. Ник ушел пообедать и вернулся с фотоаппаратом и пленкой.

Прости, дорогая, я знаю, что тебе больно, но у меня только что возникла потрясающая идея.

Эндрю тогда сильно колебался по поводу плана. У него были веские причины. Он не хотел, чтобы Лора Жено села в тюрьму за нападение на Мартина. Но больше всего его смущало то, что они заденут гордость Мартина. Несмотря на избиения, упреки и даже на факты, которые вскрыл Ник, работая на «Квеллер Хелскевар», в Эндрю еще сохранялись остатки любви к отцу.

Смотри, что твой отец сделал с твоей сестрой. Мы должны заставить его заплатить за это. Мартин Квеллер должен расплатиться за все свои грехи.

Ник решил, что Джейн ему подыграет, и с чего ей было не подыграть? С чего ей было не скрыть от своего брата, что это Ник бил ее по лицу, что это он разодрал ее плоть зубами и колотил ее в живот до тех пор, пока кровь не хлынула у нее между ног и их ребенок не исчез?

С чего?

Джейн бросила фотографии в металлический ящик. Вытерла потные ладони о брюки. Она вспомнила, как сидела с агентом Данберри на заднем дворе. Они раскусили Ника меньше чем за неделю.

Он убедил всех в своем кругу, что он умнее, чем есть на самом деле. Что он знает больше, чем на самом деле.

Паула сказала:

— Я раньше очень тебе завидовала. Ты знала?

Джейн сложила папки и убрала их обратно в ящик.

— Да ладно.

— Ну да. — Паула начала нарезать картошку. Она использовала тесак для мяса. — Первый раз, когда я тебя увидела, я подумала: «Что эта сопливая сучка здесь делает? Почему она хочет что-то изменить, если все это дерьмо идет ей же на пользу?»

У Джейн больше не было ответа на этот вопрос. Она ненавидела своего отца. С этого все началось. Мартин изнасиловал ее, когда она была ребенком, избивал ее в подростковом возрасте и терроризировал после того, как ей исполнилось двадцать. А Ник дал Джейн шанс все прекратить. Не для нее, для других. Для Роберта Жено. Для Эндрю. Для остальных пациентов психиатрических заведений, которых мучили и избивали. Джейн была недостаточно сильной, чтобы самой вырваться от Мартина, так что Ник составил план, который удалил бы из жизни ее отца.

Джейн прикрыла рот рукой. Ей хотелось смеяться, потому что она только сейчас поняла, что Ник сделал с Эндрю то же самое. С помощью поляроидов он смог использовать ярость и обиду Эндрю за Джейн против Мартина.

Они были, как йо-йо, которые он возвращал назад одним движением запястья.

Паула тем временем продолжала:

— С Эндрю все то же самое, но это его так мучает, знаешь? Он все время борется с этим. — Она зубами сорвала пластиковую упаковку со стеблей сельдерея. — Ты, кажется, никогда с этим не боролась, но в том, видимо, весь фокус с девочками вроде тебя. Правильные школы, правильная одежда, правильные прически. Они играют в Пигмалиона с вашими тощими белыми задницами с самого рождения, так что вы уже и не можете с чем-то бороться. Вы знаете, какую вилку для чего использовать, какую Мону Лизу кто написал, бла-бла-бла. Но глубоко внутри, — она вытянула вперед крепко сжатый кулак, — вы просто пылаете от ярости.

Джейн никогда не чувствовала себя «пылающей от ярости», но теперь она поняла, что именно злоба жила все эти годы в тени ее страха.

— Ярость — это роскошь.

— Ярость — это чертов наркотик. — Паула рассмеялась, напав с ножом на сельдерей. — Вот почему Ник мне так подходит. Он помог мне обратить мою злость в силу.

Джейн приподняла бровь.

— Ты нянчишься с его подружкой, пока он устанавливает бомбы.

— Заткни свой поганый рот! — Паула бросила нож на столешницу. — Ты думаешь, ты такая охрененно умная? Думаешь, ты лучше меня? — Когда Джейн не ответила, она заорала: — Посмотри на меня, дура ты конченая! Скажи это мне в лицо. Скажи, что ты лучше меня. Давай, тебе что, слабо?

Джейн повернулась на стуле, чтобы оказаться лицом к лицу с Паулой.

— Ник тебя трахал?

У Паулы отвисла челюсть. Вопрос застал ее врасплох.

Джейн не совсем понимала, откуда он у нее возник, но продолжила давить:

— Ничего, если трахал. Я почти уверена, что он трахал Клару. — Джейн рассмеялась, ведь теперь это казалось совершенно очевидным. — Он всегда западал на хрупких знаменитых женщин, а хрупкие знаменитые женщины всегда западают на таких парней, как Ник.

— Это все хрень собачья.

Джейн с удивлением обнаружила, что мысль о Нике и Кларе не вызвала в ней ни тени ревности. Почему Джейн было настолько все равно? Почему единственное, что ее волновало, — это то, что Кларе удалось получить от Ника все, чего ей хотелось, не потеряв при этом себя?

Джейн сказала Пауле:

— Могу поспорить, он тебя не трахал. — По уязвленному выражению лица Паулы она поняла, что угадала. — Не то что он не трахнул бы тебя, если бы ему это было нужно. Но ты так откровенно и отчаянно ждешь любых проявлений доброты… Не давать тебе этого гораздо эффективнее, чем давать. Верно? И из этого рождается вся твоя драма про ужасную меня, потому что я — единственное, что мешает ему быть с тобой.

У Паулы задрожала нижняя губа.

— Заткнись.

— Один из агентов ФБР очень хорошо сформулировал это несколько дней назад. Он сказал, что Ник просто очередной самозванец, который организовал очередную секту, чтобы спать с симпатичными девочками и играть в Бога с мальчиками.

— Я сказала, заткни свой чертов рот! — В голосе Паулы уже не звучало угрозы. Она уперлась ладонями в столешницу. Слезы бежали у нее по щекам. Она истерично трясла головой. — Ты не знаешь. Ты ничего о нас не знаешь.

Джейн закрыла металлическую крышку ящика. С одной его стороны была крошечная ручка — для Эндрю она была слишком мала, но тонкие пальцы Джейн легко зацепились за нее.

Она поднялась из-за стола.

Паула взяла нож, разворачиваясь к ней.

Джейн сделала шаг вперед и с размаху ударила Паулу ящиком по голове.

Бах!

Как будто кто-то выстрелил из игрушечного пистолета.

Рот Паулы открылся от удивления.

Нож выскользнул у нее из рук.

Она рухнула на пол.

Джейн склонилась над Паулой и нащупала пульс на ее шее. Она подняла ей веки. Левый глаз стал молочно-белым, зрачок в правом сузился под ярким верхним светом.

Джейн стремительно вышла через двойные двери, засунув ящик под мышку. Она прошла через гостиную и коридор. Эндрю лежал в спальне. Пузырек с морфином был пуст. Она встряхнула его:

— Энди. Энди, просыпайся.

Он обернулся на голос, его глаза болезненно блестели.

— Что такое?

— Ты не слышал телефон? — Джейн смогла придумать только одну ложь, которая заставила бы его двигаться. — Ник звонил. Нам надо убираться отсюда.

— Где?.. — Эндрю с трудом пытался сесть. — Где Паула?

— Она уже уехала. На дороге была припаркована еще одна машина. — Джейн с трудом подняла его на ноги. — Ящик у меня. Нам надо идти, Эндрю. Сейчас же. Ник сказал, нам надо убираться.

Он попытался встать. Джейн удержала его. Он был настолько легким, что это почти не составило для нее труда.

Он спросил:

— Куда мы едем?

— Нам нужно торопиться. — Джейн чуть не уронила ящик, пока вела его по коридору к входной двери. Казалось, что до фургона они будут идти целый час. Нужно было заткнуть Пауле рот. Связать ее. Сколько она еще будет валяться без сознания, пока не очнется и не начнет кричать? Согласился бы Эндрю уехать, если бы узнал, что они предают план Ника и его самого?

Джейн не могла так рисковать.

— Давай же, — умоляла она брата. — Не останавливайся. Ты сможешь поспать в фургоне, ладно?

— Да… — только и смог сказать он, хрипя и задыхаясь.

Последние несколько метров Джейн пришлось его тащить. Она прислонила его спиной к фургону и прижала коленом его колени, чтобы он не упал, пока она открывает дверь. Она усаживала его на пассажирское сиденье, когда вспомнила…

Ключи.

— Оставайся здесь.

Джейн побежала обратно в дом. Она распахнула двери кухни. Паула стояла на четвереньках и мотала головой, как собака.

Недолго думая, Джейн ударила ее ногой по лицу.

Паула охнула и растянулась на полу.

Джейн обшарила ее карманы и нашла ключи. Она уже была на полпути к фургону, когда вспомнила про пистолет за поясом Паулы. Она могла бы вернуться и забрать его, но какой смысл? Лучше она уедет сейчас, чем даст Пауле еще один шанс остановить их.

— Джей… — Эндрю смотрел, как она забирается на водительское сиденье. — Как они… Как они нашли…

— Селден, — сказала она ему. — Клара. Она отступилась. Передумала. Ник сказал, нам надо торопиться. — Джейн развернула фургон и вдавила педаль в пол. Проверила зеркало заднего вида. Она видела в нем только пыль. Сердце бешено колотилось в горле, пока она ехала по извилистой проселочной дороге. Только когда они наконец доехали до границы штата, Джейн почувствовала, что ее пульс возвращается в норму. Она посмотрела на Эндрю. Его голова моталась из стороны в сторону. Она слушала его тяжелое дыхание, отсчитывала болезненные вдохи и выдохи.

Первый раз за последние два года Джейн почувствовала умиротворение. Ее охватило ошеломляющее спокойствие. Она поступала правильно. После того, как она так долго стояла на службе безумия Ника, она наконец мыслила ясно.

Джейн однажды уже была в больнице Норфвестерн. Посреди тура ее начали мучить боли в ушах. Печников сразу повез ее в неотложку. Он хлопотал вокруг нее, говорил, что Джейн — самый важный пациент, который у них когда-либо был. Джейн закатывала глаза от этих восхвалений, но в глубине души ей было приятно, что о ней так заботятся. Она так сильно любила Печникова не только из-за того, что он был ее учителем, но и из-за того, что он был порядочным и добрым человеком.

Именно поэтому, видимо, Ник и заставил ее уйти от него.

Почему ты бросила?

Потому что мой парень ревновал меня к семидесятилетнему гомосексуалисту.

Машина «Скорой» с воем пронеслась мимо Джейн. Она поехала за ней. Вскоре она увидела вдалеке светящийся указатель «Мемориальная больница Норфвестерн».

— Джейн? — сирена «Скорой» разбудила Эндрю. — Что ты делаешь?

— Ник велел мне отвезти тебя в больницу. — Она нажала на поворотник и остановилась на светофоре.

— Джей… — Эндрю начал кашлять. Он зажал рот обеими руками.

— Я просто делаю то, что мне сказал Ник, — соврала она. Ее голос дрожал. Она должна была держать себя в руках. Они были так близко. — Он взял с меня обещание. Ты хочешь, чтобы я нарушила обещание, которое дала Нику?

— Ты не… — Ему пришлось остановиться, чтобы набрать воздуха. — Я знаю, что ты… Что Ник не…

Джейн посмотрела на своего брата. Он вытянул руку и осторожно коснулся пальцами ее шеи.

Она посмотрела в зеркало и увидела следы от пальцев Ника, которыми он душил ее. Эндрю знал, что случилось в ванной — что Джейн выбрала остаться с ним.

Теперь она поняла, что Ник предъявил Эндрю тот же ультиматум. Эндрю не поехал в Нью-Йорк с Ником. Он остался в доме с Джейн.

— Значит, мы два сапога пара, да? — сказала она своему брату.

Он закрыл глаза.

— Мы не можем… Наше фото… в новостях. Полиция…

— Это неважно, — Джейн последними словами обругала очередной красный светофор, а потом и саму себя. Фургон был единственным автомобилем на дороге. И с чего она решила посреди ночи соблюдать все правила дорожного движения?

Она нажала на газ и просвистела мимо светофора.

— Джейн… — проговорил Эндрю, борясь с очередным приступом кашля. — Т-ты не должна этого делать. Тебя поймают.

Джейн снова свернула направо, проехав очередной синий указатель с белым значком больницы.

— Пожалуйста. — Он стал тереть лицо ладонями, как в детстве, когда ему было слишком сложно или неприятно.

Джейн пролетела еще один красный светофор. Теперь она уже вела на автопилоте. Внутри ее все снова онемело. Она превратилась в такую же машину, как и фургон, единственной целью которой было доставить своего брата в больницу, где он сможет спокойно умереть.

Эндрю снова попытался заговорить:

— Пожалуйста. Послушай… — но его одолел очередной приступ кашля. Хрипов не было, просто сдавленный звук, будто он пытался всосать воздух через соломинку.

— Побереги дыхание, — сказала она.

— Джейн, — повторил он, и его голос был не громче шепота. — Если тебе надо меня оставить, оставь. Ты не можешь позволить им тебя поймать. Ты должна… — Его голос снова прервал кашель. Он посмотрел на свои руки. На них была кровь.

Джейн проглотила слезы. Она везла его в больницу. Они вставят трубку ему в горло, чтобы помочь дышать. Они дадут ему лекарство, чтобы помочь уснуть. Это, вероятно, был их последний в жизни разговор.

Она сказала ему:

— Мне очень жаль, Энди. Я люблю тебя.

Его глаза наполнились слезами. Они градом потекли по его щекам.

— Я знаю, что ты меня любишь. Даже когда ты меня ненавидела, я знал, что ты меня любишь.

— Я никогда тебя не ненавидела.

— Я прощаю тебя, но… — он закашлял. — Прости и ты меня. Ладно?

Джейн вдавила педаль, чтобы ехать быстрее.

— Мне не за что тебя прощать.

— Я знал, Дженни. Я знал, кем он был. Чем он был. Это моя… — Он со свистом вдохнул. — Это моя вина.

Джейн посмотрела на него, но его глаза были закрыты. Его голова моталась из стороны в сторону вместе с фургоном.

— Эндрю?

— Я знал, — пробормотал он. — Я знал.

Она резко свернула налево. Ее сердце встрепенулось, когда она увидела надпись «Норфвестерн» над въездом для «Скорой помощи».

— Энди? — запаниковала Джейн. Она больше не слышала, как он дышит. Она потянулась к его руке. Кожа была как лед. — Мы почти приехали, мой милый. Потерпи еще чуть-чуть.

Его веки задрожали.

— Сдай… — он задыхался от кашля. — Сдай его.

— Энди, не пытайся говорить. — Вывеска над больницей становилась все ближе. — Мы почти приехали. Потерпи еще одну минуточку.

— Сдай их… — Веки Энди снова задрожали. Его подбородок упал на грудь. Только свист воздуха, вдыхаемого через зубы, давал Джейн понять, что он все еще жив.

Больница.

Джейн чуть не выпустила руль, когда колеса ударились о бордюр. Фургон завилял. Ей с трудом удалось в последний момент остановиться у въезда для машин «Скорой помощи». Два санитара курили на скамейке неподалеку.

— Помогите! — Джейн выпрыгнула из фургона. — Помогите моему брату! Пожалуйста!

Двое мужчин вскочили со скамейки. Один побежал обратно в больницу. Другой уже открывал дверь фургона.

— У него… — Джейн запнулась. — Он инфицирован…

— Я понял. — Мужчина подхватил Энди за плечи и вытащил его. — Давай, дружище. Мы о тебе позаботимся.

Глаза Джейн, так долго остававшиеся сухими, снова наполнились слезами.

— Все хорошо, — сказал Эндрю мужчина. У него был такой добрый голос, что Джейн хотелось встать перед ним на колени и целовать его ноги. Он спросил Эндрю: — Ты можешь идти? Пойдем-ка к той скамейке и…

— Где?.. — Эндрю посмотрел на Джейн.

— Я здесь, мой милый. — Она взяла его лицо в свои ладони и прижалась губами к его лбу. Он протянул руку вперед. Коснулся ее округлившегося живота.

— Сдай… — прошептал он, — сдай их всех.

Второй санитар выбежал из дверей больницы с каталкой. Двое мужчин подняли Эндрю над землей. Он был такой легкий, что они уложили его почти без усилий. Эндрю повернул голову и посмотрел на Джейн.

Он сказал:

— Я люблю тебя.

Мужчины повезли каталку внутрь. Эндрю не сводил глаз с Джейн до последнего.

Двери больницы закрылись.

Она смотрела через стекло, как Энди завозят в холл. Открылись двойные двери. Вокруг него столпились доктора и сестры. Двери снова закрылись, он исчез.

Тебя поймают.

Джейн вдохнула холодный ночной воздух. Никто не выбежал из больницы с пистолетом, требуя лечь на землю с поднятыми руками. Медсестры за стойкой не схватились за телефон.

Она была в безопасности. Об Эндрю позаботятся. Она могла уехать. Никто не знает, где она. Никто не сможет найти ее, пока она сама этого не захочет.

Джейн пошла обратно к фургону. Закрыла пассажирскую дверь. Уселась за руль. Двигатель все еще работал. Она пыталась запомнить все, что ей сказал Эндрю. Минуту назад она разговаривала со своим братом, а теперь знала, что больше никогда не услышит его голос.

Она тронулась с места.

Джейн ехала, сама не зная куда, мимо парковочных мест для машин «Скорой помощи», мимо больничной стоянки, в сторону университета и большого торгового центра в конце улицы.

Канада. Фальсификатор.

Джейн могла создать новую жизнь для себя и своего ребенка. Двести пятьдесят тысяч долларов наличными, вероятно, все еще оставались в фургоне. Маленький холодильник. Термос с водой. Коробка вяленого мяса. Одеяло. Матрас. Торонто был всего в восьми часах пути. Нужно только немножко проехаться по северной части Индианы, потом через Мичиган, а там начнется Канада. Таков был план после триумфального возвращения Ника из Нью-Йорка. Они должны были еще несколько дней побыть в доме на ферме, пока все немного не уляжется после взрывов, потом поехать в Канаду, купить еще один набор документов у человека с Келли-стрит, а потом полететь в Швейцарию.

Ник продумал все.

Кто-то просигналил Джейн сзади. Она вздрогнула от громкого звука и остановилась посреди дороги. Джейн посмотрела в зеркало заднего вида. Мужчина в машине за ней грозно размахивал кулаком. Она помахала рукой, извиняясь, и нажала на педаль газа.

Агрессивный водитель обогнал ее — исключительно чтобы продемонстрировать, что он может. Джейн проехала еще несколько метров, но притормозила, заметив указатель на гараж для длительной парковки. Она поехала туда. Температура в фургоне становилась все ниже по мере того, как она спускалась по спирали рампы. Она выбрала место между двумя седанами на самом нижнем уровне и поставила фургон туда. Посмотрела по сторонам, проверяя, не наблюдают ли за ней. Нет ли камер или двухсторонних зеркал.

Драгоценный ящик Ника валялся между двумя сиденьями. Джейн сунула его под мышку — прямо как Эндрю. Она пригнулась и пошла в дальний конец фургона. На ящике, прикованном к полу, висел замок.

6—12–32.

Они все знали комбинацию.

Наличные были на месте. Термос. Холодильник. Коробка вяленого мяса.

Джейн кинула к этому набору ящик Ника. Она отсчитала триста долларов и закрыла крышку. Заперла замок. Вышла из фургона. Обошла его сзади.

Под стальным бампером было пустое пространство. Она закрепила ключ под ободком. Потом она стала подниматься по рампе. В ночное время смотритель не работал, на его месте валялась только куча конвертов и бумажек. Джейн взяла один из конвертов, подписала на нем номер парковочного места, где она оставила фургон, и положила внутрь триста долларов. Этого должно было хватить на месяц.

Оказавшись снаружи, она последовала за холодным бризом в сторону озера Мичиган. Ветер трепал ее тонкую блузку. Джейн помнила первый раз, когда она прилетела в Милуоки, чтобы сыграть там в Центре исполнительских искусств. Она подумала, что самолет сбился с пути и летит где-то над Атлантикой, потому что даже с высоты в шесть тысяч метров она не видела берегов этого огромного озера. Печников сказал ей, что в это озеро можно поместить всю Великобританию и ее края не будут даже касаться берегов.

На Джейн накатила волна глубокой и совсем несвоевременной грусти. Глубоко внутри она по-прежнему думала, по-прежнему надеялась, что сможет вернуться. К выступлениям. К Печникову. Но нет. Ее гастроли закончились навсегда. Она, наверное, больше никогда не будет летать на самолете. Никогда не будет гастролировать. Или выступать.

Она засмеялась, внезапно осознав довольно забавную вещь.

Последнее, что она сыграла на пианино, было веселенькое, бойкое вступление «Тэйк он ми» «А-ха».

Зал ожидания в больнице был забит до отказа. Джейн только сейчас задумалась, как она выглядит со стороны. Она не мыла голову несколько дней. На одежде виднелись пятна крови. Нос скорее всего был сломан. На шее потемневшие синяки. Глаз наверняка покрыли красные точки полопавшихся сосудов. Медсестры кидали на нее недоумевающие взгляды.

Опустившаяся женщина? Наркоманка? Проститутка?

Теперь ей подходило только одно определение — сестра. Она нашла Энди за шторой в приемном покое «Скорой помощи». Они, наконец, провели ему интубацию. Джейн была рада, что теперь он мог дышать, но понимала, что она больше никогда, никогда не услышит его голос. Он больше никогда не поддразнит ее, не пошутит насчет ее веса и не познакомится с ребенком, который сейчас рос у нее внутри.

Все, что Джейн могла сейчас для него сделать — это держать его за руку и слушать, как монитор отсчитывает замедляющееся сердцебиение. Она была рядом с ним, когда его грузили в лифт и везли в отделение интенсивной терапии. Она отказалась отходить от него, даже когда сестры сказали ей, что посетителям нельзя оставаться в палате дольше чем на двадцать минут.

В палате Эндрю не было окон. Единственной прозрачной поверхностью было стекло в раздвижной двери, ведущей в комнату медсестер. Джейн совсем потеряла счет времени, так что она даже не поняла, насколько быстро кто-то из персонала — врач, санитар или медсестра — узнал их. Но тон голосов сразу изменился. Затем за стеклянной дверью появился единственный полицейский. Внутрь он не зашел. Никто не заходил в маленькую комнатку Эндрю, кроме медсестры, веселая оживленность которой моментально испарилась. Энди подождала час, потом еще один, а потом она перестала следить за временем. Не появилось ни ЦРУ, ни АНБ, ни ФБР, ни Секретной службы, ни Интерпола. Никто не остановил Джейн, когда она положила голову рядом с Эндрю на его подушку.

Она приблизила губы к его уху. Сколько раз Ник делал с ней то же самое, почти касаясь ее ртом и доверительно нашептывая ей секреты, как будто они вдвоем были единственными, кто действительно что-то значил в этом мире?

— Я беременна, — сказала она своему брату, первый раз признавшись кому-то в этом вслух. — И я счастлива. Я так счастлива. У меня будет ребенок.

Глаза Эндрю задвигались под его веками, но сестра сказала ей не придавать этому слишком много значения. Он был в коме и скорее всего больше из нее не выйдет. Она не могла сказать наверняка, знал ли ее брат, что она здесь. Но это знала Джейн, сейчас только это имело значение.

Я никогда больше никому не позволю делать тебе больно.

— Горе?

В дверях палаты стоял ее старший брат. Джейн должна была догадаться, что рано или поздно Джаспер найдет ее. Ее старший брат всегда объявлялся, чтобы спасти ее. Она хотела встать и обнять его, но у нее не хватило сил ни на что, кроме как выпрямиться на стуле. Джаспер казался не менее уставшим, когда закрывал за собой стеклянную дверь. Полицейский коротко кивнул ему, проходя по коридору в комнату медсестер. Дело было в форме Военно-воздушных сил — немного помятой, но все еще впечатляющей. Джаспер, по всей видимости, не переодевался с тех пор, как она видела его последний раз в Пресидио-Хайтс.

Он обернулся. Его губы были сжаты в тонкую прямую линию. Джейн стало дурно от накатившего чувства вины. Кожа Джаспера была пепельного цвета. Волосы на затылке всклокочены. Галстук съехал набок. Видимо, он приехал прямо из аэропорта после четырехчасового перелета из Сан-Франциско.

Четыре часа в воздухе. Тридцать часов в фургоне. Двенадцать часов до Нью-Йорка.

Ник уже должен быть в Бруклине.

— Ты в порядке? — спросил Джаспер.

Джейн расплакалась бы, если бы у нее еще остались слезы. Одной рукой она держалась за Эндрю, а другую протянула к Джасперу.

— Я рада, что ты здесь.

Он подержал ее пальцы несколько секунд. Потом отошел на несколько шагов и прислонился спиной к стене. Она ждала, что он спросит ее про убийство Мартина, но вместо этого он сообщил Джейн:

— На Чикагской товарной бирже взорвалась бомба.

Слышать эти новости было как-то противоестественно. Они так долго это планировали, а теперь это действительно случилось.

Джаспер продолжил:

— По крайней мере один человек погиб. Еще один в критическом состоянии. Полиция считает, что они пытались установить детонатор, когда бомба взорвалась.

Спиннер и Вайман.

— Это единственная причина, почему вы до сих пор не окружены толпами полицейских. Все до единого ребята со значками и в форме сейчас там, роются в обломках, пытаясь удостовериться, что больше пострадавших нет.

Джейн крепко сжала руку Эндрю. Его лицо осунулось и сравнялось цветом с простыней. Она сказала:

— Джаспер, Эндрю…

— Я знаю про Эндрю, — проговорил Джаспер ровным, непроницаемым тоном. Он ни разу не посмотрел на брата с того момента, как зашел в комнату. — Нам нужно поговорить. Тебе и мне.

Джейн знала, что он будет спрашивать о Мартине. Она смотрела на Эндрю, потому что не хотела увидеть надежду, а потом разочарование и отвращение на лице Джаспера. Но вместо этого он сказал:

— Ник мошенник. Его имя даже не Ник.

Ее голова развернулась к нему сама собой.

— Агент ФБР — Данберри — сказал мне, что настоящее имя Ника — Клэйтон Морроу. Они идентифицировали его по отпечаткам в твоей спальне.

У Джейн буквально не было слов.

— Настоящий Николас Харп умер шесть лет назад, в свой первый день в Стэнфорде. Я видел свидетельство о смерти. Он умер от передоза.

Настоящий Николас Харп?

— Дилер, поставлявший наркотики настоящему Харпу, Клэйтон Морроу, выдал себя за него. Ты понимаешь, о чем я, Горе? Ник на самом деле не Ник. Его настоящее имя Клэйтон Морроу. Он похитил личность мертвого человека. Может быть, он даже дал Харпу смертельную дозу. Кто знает, на что он способен?

Похитил личность мертвого человека?

— Клэйтон Морроу вырос в Мэриленде. Его отец — пилот в «Истерн». Мать — президент Ассоциации родителей и учителей. У него четверо младших братьев и сестер. Полиция штата думает, что он убил свою девушку. У нее была сломана шея. Ее так сильно избили, что им пришлось использовать слепки зубов для идентификации тела.

У нее была сломана шея.

— Горе, мне нужно, чтобы ты поняла, что я тебе говорю. — Джаспер скользнул вниз по стене и уперся локтями в колени, чтобы оказаться на одном уровне с Джейн. — Человек, которого ты знаешь под именем Ника, лгал нам. Он лгал нам всем.

— Но… — У Джейн никак не укладывалось в голове то, что он ей говорил. — Агент Барлоу сказал нам во время беседы, что мать Ника послала его в Калифорнию жить с бабушкой. Ту же историю рассказывал нам и сам Ник.

— Мать настоящего Ника действительно послала его на запад. — Джаспер пытался не показывать, как тяжело ему было все это говорить. — Он избил девушку у себя дома. Его родители не хотели, чтобы его жизнь на этом кончилась. Поэтому они отослали его жить с бабушкой. Это единственный правдивый факт во всей этой истории — переезд. Остальное просто хрень, которую он выдумал, чтобы нам стало его жалко.

У Джейн не было больше вопросов, потому что все это казалось нереальным. Проститутка мать. Жестокая бабушка. Годы бродяжничества. Триумфальное поступление в Стэнфорд.

Джаспер сказал:

— Ты же понимаешь, Джейн, что Клэйтон Морроу взял какую-то часть из истории настоящего Ника только для того, чтобы его брехня казалась более правдоподобной? — Он замолчал, но Джейн по-прежнему не находила слов. — Ты слышишь, что я говорю, Горе? Ник, или Клэйтон Морроу, или кто он там, был мошенником. Он врал нам всем. Он обычный наркодилер и самозванец.

…просто очередным самозванцем, который организовал очередную секту, чтобы спать с девочками и играть в Бога с мальчиками.

Из горла Джейн вырвался какой-то звук. Но это были не рыдания. Это был смех. Она услышала, как этот звук разнесся по всей комнате, — такой неуместный среди писка машин и жужжания приборов. Она зажала рот руками. По ее щекам текли слезы. У нее заболели мышцы в животе, настолько сильно она смеялась.

— Господи, — Джаспер снова поднялся во весь рост. Он смотрел на нее так, будто она сошла с ума. — Горе, это серьезно. Ты отправишься в тюрьму, если не согласишься на сделку.

Джейн вытерла глаза. Она посмотрела на Эндрю. Он был настолько близок к смерти, что его кожа стала почти прозрачной. Вот что он пытался сказать Джейн в фургоне. Настоящий Ник был его соседом в общежитии Стэнфорда. Она теперь ясно видела: Ник просто убедил Эндрю ему подыграть, а тот был готов на все, чтобы подружиться с дилером мертвого наркомана.

Она снова вытерла глаза и крепче сжала руку Эндрю. Это все уже не имело значения. Она простила ему все, как и он простил ее.

— Что с тобой не так? — спросил Джаспер. — Ты смеешься над тварью, убившей нашего отца.

Тут он, наконец, подошел к самой сути.

— Лора Жено убила нашего отца, — сказала она.

— Думаешь, хоть один человек в этой сраной секте делает хоть что-то не по его указке? — Эти слова Джаспер прошипел, сжав зубы от злости. — Это серьезно, Горе. Возьми себя в руки. Если ты хочешь иметь хотя бы какое-то подобие нормальной жизни, тебе нужно выдать свой отряд.

Отряд?

— Они уже схватили ту идиотку из Сан-Франциско. Она угнала машину и стреляла в офицера полиции. — Он ослабил галстук и зашагал по крошечной комнатке. — Тебе нужно начать говорить раньше, чем она. Они заключат сделку только с тем, кто расколется раньше. Если мы хотим спасти твою жизнь, мы должны действовать быстро.

Джейн наблюдала, как ее брат нервно шагает по комнате. Он обливался по́том. Казалось, что он на взводе, и для любого другого человека это была бы нормальная реакция на происходящее. Но великим даром Джаспера была его способность всегда сохранять спокойствие. Джейн на пальцах одной руки могла пересчитать случаи, когда он действительно терял самообладание.

Впервые за несколько часов Джейн отпустила руку Эндрю. Она встала, чтобы подоткнуть ему одеяло. Прижалась губами к его холодному лбу. На секунду ей захотелось залезть к нему в голову, ведь он, очевидно, знал гораздо больше, чем она.

Она сказала Джасперу:

— Ты назвал их отрядом.

Джаспер остановился, перестав шагать по комнате.

— Что?

— Ты служил в Военно-воздушных войсках пятнадцать лет. Ты все еще в резерве. Ты не стал бы порочить это слово, используя его по отношению к участникам секты. — Джейн так и видела, как Ник хлопает в ладоши и сцепляет руки вместе, готовясь к своей очередной духоподъемной речи. — Так нас называл Ник. Своим отрядом.

Джаспер мог бы сказать, что она блефует, но его явно отвлекал коп в коридоре, на которого он постоянно нервно поглядывал.

Тогда Джейн сказала:

— Ты знал про все. По крайней мере про Осло.

Он покачал головой, но она вполне могла себе представить, как Нику удалось втянуть его в их авантюру. Джаспер ушел из Военно-воздушных сил, чтобы управлять компанией. Мартин обещал уступить ему свое место, но потом, когда подступал очередной срок, всегда находил отговорки, чтобы остаться.

— Скажи мне правду, Джаспер. Мне нужно услышать это от тебя, — сказала она.

— Прекрати болтать, — сказал он почти шепотом. Он подошел совсем близко к ней, их лица оказались в дюйме друг от друга. — Я пытаюсь помочь тебе выпутаться.

— Ты дал деньги? — спросила Джейн, потому что деньги на это дело давали очень многие. Но в отличие от всех остальных Джаспер мог извлечь личную выгоду из публичного унижения Мартина.

— Зачем мне давать этой сволочи деньги?

Высокомерный тон Джаспера выдал его с потрохами. Она всю свою жизнь наблюдала, как он использует эту манеру речи в качестве оружия, но он никогда не использовал ее против Джейн.

Она сказала ему:

— Было бы гораздо выгоднее, если бы компания стала публичной после вынужденной отставки отца. Все его статьи и речи про поправки Квеллера сделали его слишком уж противоречивой фигурой.

Джаспер напряженно двигал челюстью. Джейн увидела по его лицу: она была права.

— Ник подкупил тебя, — сказала наконец Джейн. Этот глупый металлический ящик с трофеями Ника. Какой, должно быть, у него был самодовольный вид, когда он сказал Джасперу, что украл подписанные формы прямо из-под его носа. — Скажи мне правду, Джаспер.

Он снова посмотрел на полицейского. Тот все еще был в коридоре и разговаривал с медсестрой.

Джейн сказала ему:

— Я на твоей стороне, веришь ты или нет. Я никогда не хотела тебе навредить. Я узнала насчет документов в последний момент — перед тем как все полетело в тартарары.

Джаспер откашлялся.

— Каких документов?

Она чуть не закатила глаза. Эта игра теряла всякий смысл.

— Ник выкрал промежуточные отчеты с твоей подписью. Ты подтверждал получение отчислений за мертвых людей вроде Роберта Жено — или за тех, кто уже вышел из программы. Это мошенничество. Ник поймал тебя с поличным, и я знаю, что он использовал это…

Лицо Джаспера выглядело почти комично, настолько он был поражен. Его брови приподнялись. Глаза широко раскрылись. Рот почти полностью раскрылся.

— Ты что, не знал? — Джейн уже знала ответ. Ник вел с его братом двойную игру. Ему было мало получить от него деньги. Джаспер должен был ответить за то, что подтрунивал над Ником за общим столом, смотрел на него сверху вниз, задавал ему откровенно вызывающие вопросы о его происхождении и всячески указывал на то, что он не один из них.

— Господи, — Джаспер уперся ладонями в стену. Его лицо стало абсолютно белым. — Меня сейчас стошнит.

— Мне очень жаль, Джаспер. Но это ничего.

— Я сяду в тюрьму. Я…

— Никуда ты не сядешь. — Джейн погладила его по спине, пытаясь успокоить. — Джаспер, у меня есть…

— Пожалуйста, — он схватил ее за руку во внезапном приступе отчаяния. — Ты должна поддержать меня. Что бы ни сказал Ник, ты должна…

— Джаспер, я…

— Заткнись, Горе. Слушай меня. Мы можем сказать — ведь можем, правда? — что это был Эндрю. Да? — Он, наконец, посмотрел на своего брата, умирающего в нескольких шагах от него. — Мы скажем, что это все Эндрю.

Джейн сконцентрировалась на боли от его пальцев, вцепившихся ей в руку.

— Он подделывал мои подписи на отчетах, — начал выдумывать версию Джаспер. — Он делал это и раньше. Подделывал подпись отца на школьных формулярах, чеках, кредитных картах. У этой практики долгая история, и она задокументирована. Я знаю, что отец хранил все в своем сейфе. Я уверен, они…

— Нет, — произнесла Джейн настолько решительно, что он не мог ее не услышать. — Я не позволю тебе сделать это с Эндрю.

— Он умирает, Горе. Какое это имеет значение?

— Его память имеет значение. Его репутация.

— Ты что, издеваешься? — Джаспер встряхнул ее так сильно, что у нее клацнули зубы. — Память об Эндрю будет такая же, как и обо всех остальных: он был педиком, и он умирает смертью педика.

Джейн попыталась вырваться, но Джаспер крепко ее держал.

— Знаешь, сколько раз я спасал его от очередного педика в Тендерлойн? Сколько раз я давал ему деньги, чтобы он мог откупиться от очередного мальчика-шлюшки, который угрожал пойти к отцу?

— Но Элис-Энн…

— Не заразилась СПИДом, потому что у Эндрю так и не встал, он так ее и не трахнул. — Наконец Джаспер отпустил ее. Он приложил руку ко лбу. — Господи, Горе, ты никогда не задумывалась, почему Ник всегда засовывал тебе язык в глотку и хватал за задницу в тот самый момент, когда Эндрю был рядом? Да он его просто дразнил. Мы все это видели, даже мама.

Теперь и Джейн это видела — и могла вспомнить еще много доказательств, на которые раньше не обращала внимания. Она снова сплела свои пальцы с пальцами Эндрю. Вгляделась в его измученное лицо. Она не замечала этого раньше, но у него на лбу пролегли преждевременные морщины из-за постоянных переживаний.

Почему он никогда не говорил Джейн?

Она не стала любить его меньше. Может быть, даже больше, потому что неожиданно долгие годы его мучений и ненависти к себе нашли объяснение и оправдание.

Она сказала Джасперу:

— Это неважно. Я не хочу осквернять его имя после смерти.

— Эндрю сам осквернил свое имя, — сказал Джаспер. — Ты что, не понимаешь? Он получил именно то, чего заслуживает. И рано или поздно с ними со всеми это случится.

Кровь Джейн похолодела.

— Как ты можешь так говорить? Он все еще наш брат.

— Задумайся на секундочку, — Джаспер взял себя в руки. Он пришел в чувство и хотел снова взять контроль над ситуацией. — Эндрю, наконец, может принести пользу, причем нам обоим. Ты можешь сказать копам, что они с Ником похитили тебя. Посмотри на себя — у тебя, считай, сломан нос. Кто-то пытался задушить тебя насмерть. Эндрю позволил этому случиться. Он помог убить нашего отца. Его не волновало то, что погибнут люди. Он даже не пытался остановить это.

— Мы не…

— То, что происходит с ним сейчас, — это Поправка. — Он внезапно сослался на теорию их отца, как будто это было Священное Писание. — Мы должны признать, что наш брат — отвратительное отклонение от нормы. Он нарушил законы природы. Он влюбился в Ника. Он привел его в наш дом. Тебе нужно было оставить Эндрю гнить на улице. А мне нужно было позволить ему повеситься в подвале. Ничего этого не случилось бы, если бы он не был грязным извращенцем.

Джейн едва могла смотреть на человека, которым восхищалась всю жизнь. Она переступила через свои принципы, чтобы защитить его. Она поссорилась с Эндрю, потому что не хотела ему навредить.

Джаспер сказал:

— Спаси себя, Горе. Спаси меня. Мы все еще в состоянии отчистить фамилию Квеллеров от всей этой грязи. Через полгода, может, через год мы сможем сделать компанию публичной. Это будет непросто, но все получится, если мы будем держаться вместе. Эндрю — это просто загноившаяся рана на теле нашей семьи.

Джейн опустилась на стул рядом с кроватью Эндрю и положила руки ему на колени. Она повторяла про себя каждое слово Джаспера, чтобы в будущем, если она будет сомневаться, стоит ли еще когда-либо говорить со своим братом, она могла в деталях вспомнить его речь.

Она сказала ему:

— Бумаги у меня, Джаспер. Все. Я подтвержу перед любым судом, что это твоя подпись. Я скажу им, что ты знал про Осло и что ты хотел свалить все на Эндрю.

Джаспер уставился на нее:

— Как ты можешь предпочесть его мне?

Джейн уже до смерти надоели мужчины, считавшие, что могут предъявлять ей ультиматумы.

— Я тут стояла и слушала, как ты оправдываешь свои преступления и говоришь об Эндрю так, будто он ошибка природы, но теперь именно тебя я стыжусь больше всего.

Он издал омерзительный смешок.

— Ты осуждаешь меня?

— Ты согласился с Осло, потому что ты хотел власти и денег, и частный самолет, и еще один «Порше», а единственным способом получить полный контроль было убрать отца с дороги. Это делает тебя хуже нас всех, вместе взятых. Мы по крайней мере делали это потому, что во что-то верили. Ты делал это ради выгоды.

Джаспер подошел к двери. Джейн решила, что он собирается уходить, но вместо этого он задернул штору. Полицейский поднял голову, чтобы убедиться, что все нормально. Джаспер просто помахал ему в ответ.

Он обернулся, пригладил галстук и сказал Джейн:

— Ты не понимаешь, как это работает.

— Расскажи мне.

— Все, что ты сказала, — правда. Идиотские академические изыскания отца действительно угрожали снизить стоимость акций компании на фондовом рынке. Мы рисковали потерять миллионы. Наши инвесторы хотели, чтобы он ушел, но он отказывался.

— И ты подумал, что фокус с красителем решит эту проблему.

— Это не фокусы, Горе. Мы ведем дела с очень, очень состоятельными людьми. Они до чертиков разозлятся, если потеряют деньги из-за маленькой испорченной сучки, которая не умеет держать язык за зубами.

— Я сяду в тюрьму, Джаспер. — Слова, произнесенные вслух, не так пугали, как мысли. — Я собираюсь рассказать ФБР обо всем, что мы сделали. И меня не волнует сопутствующий ущерб. Единственный способ искупить нашу жестокость — это встать и сказать правду.

— Ты действительно настолько глупая, что считаешь, что они не могут убить нас в тюрьме?

— Они?

— Инвесторы. — Он посмотрел на нее так, будто разговаривал с упрямым ребенком. — Я знаю слишком много. И там не только мошенничество. Ты даже не представляешь, какие извращенные способы придумывал отец, чтобы цифры росли. Я даже до камеры не дотяну, Горе. Они не будут ждать, пока я заключу сделку, чтобы спасти свою задницу. Они убьют меня, и они убьют тебя.

— Они обеспеченные люди, а не обезумевшие головорезы.

— Мы обеспеченные люди, Горе. И посмотри, что наш отец сделал с Робертом Жено. Посмотри, что мы втроем сделали с отцом. — Он понизил голос. — Ты правда думаешь, что мы единственная семья, готовая организовать хладнокровный заговор, чтобы убить своих врагов?

Он навис над ней.

Руки Джейн опустились на живот.

Сдай их.

— Я сейчас не шутки шучу, — сказал Джаспер.

— Думаешь, я шучу? Я теперь должна думать не только о себе.

Джаспер глянул на ее живот. Он тоже обо всем догадался.

— Поэтому тебе нужно как следует поразмыслить над тем, что ты собираешься делать. Детского сада в тюрьме нет.

Сдай их всех.

Он сказал ей:

— У этих людей чертовски длинная память. Если ты пойдешь против них…

— Сколько сейчас времени?

— Что?

Она развернула его запястье, чтобы посмотреть на часы. Три часа ночи.

— Это чикагское время?

— Ты знаешь, я всегда перевожу часы, когда приземляюсь.

Она отпустила его руку.

— Езжай домой, Джаспер. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Он был поражен.

— Живи своей грязной жизнью. Обманывай кого хочешь. Лижи своим врагам задницы, но помни: бумаги у меня и я могу похерить твою жизнь, как и их жизни, если захочу.

— Не делай этого.

— То, что я буду делать, больше тебя не касается. Мне не нужно, чтобы ты меня спасал. Я спасу себя сама.

Он рассмеялся, но потом понял, что она говорит серьезно.

— Я надеюсь, ты права, Горе, потому что, если хоть капля твоего говна долетит до меня, я без всяких колебаний сообщу им, как тебя найти. Ты сделала свой выбор.

— Ты чертовски прав, — сказала ему Джейн. — И если кто-либо придет за мной, я воспользуюсь этими бумагами, чтобы наверняка утянуть тебя за собой.

Джейн отодвинула штору и распахнула дверь.

Полицейский тут же повернулся к ней. Его рука лежала на кобуре.

Она сказала ему:

— Передайте ФБР, что у них осталось меньше трех часов, чтобы сделать мне предложение, или нас всех ждет огромный взрыв в Нью-Йорке.

26 августа 2018 года

15

Энди вела кончиками пальцев по краям дырки в теле.

Ее подстрелили.

Она откинула голову, прижалась к стене. Она вдыхала воздух через сжатые зубы и изо всех сил пыталась не вырубиться.

Эдвин Ван Виз лежал на полу своего кабинета. Вокруг его тела были рассыпаны осколки стекла. Клочки бумаги. Кровь. Макбук, с помощью которого Энди так много узнала о своей матери.

Лора.

Энди протянулась и коснулась пальцами одноразового телефона. Экран был разбит. Она закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на звуках. Это был голос ее матери? Она все еще была на линии?

С другой стороны дома донесся женский крик.

Сердце Энди замерло.

Второй крик был громче, его прервал громкий хлопок.

Энди сжала челюсти, чтобы тоже не закричать.

Клара.

В этот раз Энди не могла просто замереть на месте и не двигаться. Она должна была что-то сделать. Ее ноги задрожали, когда она попыталась приподняться с пола по стене. Боль раздирала ее на части. Ей пришлось согнуться, чтобы справиться с судорогами. Кровь капала из пулевой раны в боку. Ноги Энди снова задрожали, когда она попыталась двинуться вперед. Это была ее вина. Все это. Лора говорила ей быть осторожной, а она все равно привела их сюда.

Они.

Убили Эдвина. Убили Клару.

Плечи Энди уперлись в стену, когда она решительно двинулась по коридору, чтобы найти Клару, чтобы сдаться, чтобы прекратить весь этот кошмар, который начался из-за нее. Она споткнулась о ковер и вновь завалилась на бок от боли. Головой она задела фотографии, висевшие вдоль коридора. Ей пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Взгляд никак не мог сфокусироваться. Она уставилась на фотографии. Разные рамки, разные позы, некоторые цветные, некоторые черно-белые. Клара и Эдвин с двумя женщинами возраста Энди. Несколько снимков с теми же женщинами, когда они были моложе, в школе, в детском саду, а потом…

Маленькая Энди в снегу.

Все тело Энди онемело, когда она увидела свою фотографию в детстве.

Получается, она держала руку Эдвина? На соседнем фото малышка Энди сидела на коленях у Клары и Эдвина. Лора вырезала ее из их жизни и вклеила на случайную фотографию с фальшивыми бабушкой и дедушкой.

— Мило, правда?

Энди повернула голову. Она думала, что это Майк, но голос был женский. Этот голос она знала слишком хорошо.

Паула Кунде стояла в другом конце коридора.

Она целилась в Энди из знакомого револьвера.

— Спасибо, что оставила это для меня в своей машине. Серийный номер стерла ты или мамочка?

Энди ничего не ответила. Она задыхалась.

— У тебя гипервентиляция, — сказала Паула. — Подними телефон.

Энди снова повернула голову. Одноразовый телефон лежал на полу за ней. В повисшей тишине она слышала, как рыдает ее мать.

— Господи, — Паула прошагала по коридору, подхватила телефон и приложила его к уху. — Заткнись, дура ты конченая.

Лора не заткнулась. Ее голос в телефоне был полон ярости.

Паула включила микрофон.

«…тронешь хоть волос с ее головы…»

— Она умирает. — Паула улыбнулась, когда Лора резко замолчала. Она поднесла телефон к губам Энди. — Скажи ей, милая.

Энди прижала руку к своему боку. Из раны лилась кровь.

— Андреа? — сказала Лора. — Пожалуйста, поговори…

— Мам…

— О, милая, — воскликнула Лора. — Ты в порядке?

Энди не выдержала: из самых глубин ее существа вырвался сдавленный стон.

— Мам…

— Что случилось? Пожалуйста, господи, пожалуйста, скажи мне, что с тобой все в порядке!

— Меня… — Энди уже не была уверена, сможет ли произнести еще хоть слово. — Меня подстрелили. Она выстрелила мне…

— Достаточно, — Паула подняла пистолет, и Энди замолчала. Потом она сказала Лоре: — Ты знаешь, чего я хочу, тупая сука.

— Эдвин…

— Мертв. — Паула приподняла бровь и лукаво взглянула на Энди, как будто это была какая-то игра.

— Ты глупая, тупая идиотка, — зашипела на нее Лора. — Он был единственным человеком, который знал…

— Хватить нести эту хрень! Ты знаешь, где оно. Сколько тебе нужно времени?

— Я могу… — Лора остановилась. — Два дня.

— Конечно, без проблем. — Паула оскалилась на Энди. — Может, у твоей девчонки будет шок, прежде чем она истечет кровью.

— Ты чертова сука.

Энди вздрогнула от этих грубых слов, полных ненависти. Она никогда не слышала, чтобы ее мать так разговаривала.

Лора добавила:

— Я перережу твою чертову глотку, если ты тронешь мою дочь. Ты поняла меня?

— Ты все-таки конченая дура, — ответила Паула. — Я трогаю ее прямо сейчас.

Энди увидела вспышку.

А потом все потемнело.

* * *

Энди поняла, что что-то не так, еще до того, как открыла глаза. И секунды не прошло, когда она все осознала. На самом деле она ни на секунду не забывала, что случилось.

Ее подстрелили. Теперь она была в багажнике. Руки и ноги были зафиксированы несколькими парами наручников. Вокруг ее талии было обмотано полотенце, чтобы остановить кровь. В рот ей запихали резиновый мячик, из-за которого было сложно дышать. Нос у нее был забит запекшейся кровью — сознание она потеряла после удара прикладом по лицу.

Столь же отчетливо, как и все остальное, Энди помнила выстрелы из револьвера. Она не совсем вырубилась. По ощущениям это было скорее как оказаться между сном и бодрствованием. Во время учебы в художественной школе Энди очень ценила это состояние, ведь именно в нем к ней приходили лучшие идеи. Ее сознание словно пустело, но все же различало оттенки черного и белого, которые она потом могла запечатлеть с помощью карандаша.

Интересно, у нее было сотрясение?

Она должна была паниковать, но паника ушла, как вода через слив в раковине. Сколько прошло: час? два? Сейчас она острее всего чувствовала невероятный дискомфорт. У нее была разбита губа. Щека, кажется, распухла. Глаз заплыл. Руки затекли. Запястья ничего не чувствовали. Если она принимала правильное положение, держала спину согнутой и очень неглубоко дышала, жжение в боку можно было терпеть.

Второе по остроте чувство — вина.

Энди проигрывала в голове все произошедшее в доме на ферме, пытаясь поймать тот момент, когда все пошло не так. Эдвин сказал ей уйти. Успела бы Энди уйти до того, как его разорвали пули?

Она зажмурила глаза.

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Крутящийся барабан револьвера.

Энди пыталась проанализировать два разных крика Клары — испуганный первый и прерванный хлопком второй. Ни пощечины, ни удара кулаком. Паула вырубила Энди револьвером. Может, Клару постигла та же участь? Очнулась ли она, растерянная, на своей кухне, только чтобы пройти по коридору и найти мертвого Эдвина?

Или она уже никогда не открыла глаза?

Энди вскрикнула от боли, когда машина наехала на кочку на дороге.

Паула замедлилась, чтобы повернуть. Энди чувствовала изменение скорости, силу притяжения. Сияние тормозных фар осветило темноту. Энди увидела обрывок троса рычага экстренного открывания багажника, который Паула сорвала, чтобы Энди не смогла убежать.

Они ехали в машине, взятой напрокат, с техасскими номерами. Энди успела понять это, когда ее запихивали в багажник. Паула не могла сесть на самолет с оружием. Значит, она ехала из Остина на машине, как и Энди, но Энди периодически проверяла, не преследует ли ее Майк. А это значило, что Паула точно знала ее маршрут. Она была словно марионетка в руках этой безумной суки.

Во рту у Энди накапливалась желчь.

Почему она не послушала свою мать?

Машина снова начала тормозить и на этот раз остановилась.

Паула уже один раз останавливалась. Двадцать минут назад? Тридцать? Энди не могла точно сказать. Она пыталась считать, но у нее постоянно закрывались глаза и ей приходилось будить себя, чтобы начать сначала.

Она умирала?

Ее мозг на удивление равнодушно реагировал на все происходящее. Она была в ужасе, но ее сердце не колотилось, а ладони не потели. Ей было больно, но у нее не участилось дыхание, она не плакала и не молила о том, чтобы все это закончилось.

У нее был шок?

Энди услышала звук включения поворотника.

Машина заехала на гравийную дорогу.

Энди попыталась не вспоминать все фильмы ужасов, которые начинались с того, как машина едет по гравийной дороге к заброшенному палаточному лагерю или старому сараю.

— Нет, — сказала она вслух в темноту багажника. Она не позволит панике снова охватить ее, потому что это только помешает ей увидеть возможность для побега. Энди удерживали в заложниках. У Лоры было что-то, чего хотела Паула. Она не убьет Энди, пока этого не получит.

Верно?

Тормоза жалобно взвизгнули, когда машина остановилась снова. На этот раз двигатель тоже перестал работать. Дверца водителя открылась и захлопнулась снова.

Энди ждала, пока откроется багажник. Она составила в голове множество сценариев того, что сделает, когда снова увидит Паулу. Самым привлекательным из них было поднять ноги и как следует врезать ими сучке по лицу. Но проблема была в том, что для этого потребуются мышцы живота, а Энди даже не могла нормально вдохнуть, не почувствовав при этом, будто ей в бок воткнули пылающий факел.

Она не поднимала головы с пола багажника. Она прислушалась. Все, что она услышала, была система охлаждения двигателя.

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Барабан револьвера снова вращался, но на этот раз медленнее.

Энди начала считать, чтобы занять себя хоть чем-то. Проведя сначала в «Релайанте», а затем в пикапе Майка так много часов, она превратилась в человека, который склонен проговаривать все вслух, только чтобы как-то справиться с гнетущим однообразием.

— Один, — пробормотала она. — Два, три…

Она дошла до девятисот восьмидесяти пяти, когда багажник наконец открылся.

Энди моргнула. Было темно, даже луна не виднелась на небе. Единственный свет шел от лестницы, которую было видно из багажника. Она понятия не имела, где они — просто в очередном паршивом мотеле в очередном паршивом городишке.

— Смотри на меня, — Паула приставила револьвер к подбородку Энди. — Даже не пытайся меня обдурить, или я снова тебя подстрелю. Поняла?

Энди кивнула.

Паула заткнула пистолет за пояс. Вставила ключи в наручники. Энди застонала от облегчения, когда ее руки и ноги наконец освободились. Она вцепилась в кляп. Он был закреплен на затылке розовыми кожаными ремнями. Это выглядело, как что-то из набора в «50 оттенков серого».

Паула снова достала револьвер. Оглядела парковку.

— Выбирайся и не открывай рот.

Энди попыталась пошевелиться, но рана в боку и несколько часов без движения сделали это почти невозможным.

— Господи, — Паула дернула Энди за руку.

Энди смогла только перекатиться на другой бок, свалиться с края багажника и рухнуть на землю. В ее теле было столько боли, что она не могла даже определить ее основной источник. Изо рта капала кровь. Она прикусила себе язык. Ноги, в которых замедлилась циркуляция крови, будто пронзали тысячи иголок.

— Вставай, — Паула схватила Энди за руку и подняла ее на ноги.

Энди завыла, сложившись вдвое, чтобы справиться со спазмами.

— Хватит ныть. Надень это.

Энди узнала белое поло на пуговицах из голубого «Самсонайт». Часть набора Лоры для побега со склада в Карроллтоне.

— Быстрей, — Паула снова оглядела парковку, помогая Энди надеть рубашку. — Если вздумаешь кричать, не стоит. Я не могу застрелить тебя, но застрелю любого, кто попытается тебе помочь.

Энди начала застегивать пуговицы.

— Что ты сделала с Кларой?

— Твоей второй мамочкой? — Она хохотнула, увидев выражение лица Энди. — Они растили тебя почти два года — она и Эдвин. Ты не знала?

Энди отчаянно пыталась не реагировать. Она опустила голову и уставилась на свои пальцы, медленно застегивающие пуговицы.

Эдвин посмотрел на нее по-отечески, потому что был ее отцом?

Паула продолжила:

— Они хотели оставить тебя, но Джейн забрала тебя себе, потому что такая уж она эгоистичная сука. — Паула внимательно наблюдала за Энди. — Кажется, ты не удивлена, что настоящее имя твоей матери Джейн.

— Зачем ты убила Эдвина?

— Господи, девочка. — Паула захватила наручники из багажника. — Ты всю свою жизнь провела с рыболовным крючком во рту?

— Видимо, — пробормотала Энди.

Паула захлопнула багажник. Взяла два пластиковых пакета. Пистолет вернулся к ней за пояс, но одной рукой она все еще его придерживала.

— Пошли.

— Эдвин… — Энди пыталась выдумать какую-либо остроумную уловку, чтобы заставить ее выдать правду, но ее мозг сейчас не был готов к такой акробатике. — Он мой отец?

— Если бы он был твоим отцом, я бы уже выстрелила тебе в грудь и насрала в дырку. — Она помахала Энди, чтобы та шла быстрее. — Наверх.

Идти по прямой было относительно просто, но вот подъем по лестнице чуть не убил Энди. Она держалась за бок рукой, но ощущение, что внутри кто-то проворачивает нож, не уходило ни на секунду. Каждый раз, когда она поднимала ногу, ей хотелось кричать. Но крик скорее всего заставит людей выйти из своих номеров, Паула их всех перестреляет, и тогда на совести Энди будут не только смерти Эдвина Ван Виза и Клары Беллами.

— Налево, — сказала Паула.

Энди пошла по длинному темному коридору. Перед ее глазами плясали тени. Вернулась тошнота. Боль стала острее. Она держалась рукой за стену, чтобы не споткнуться и не упасть. Почему она смирялась со своей судьбой, словно глупый лемминг? Почему она не закричала на парковке? Люди в наше время не бегут на помощь сломя голову. Они звонят в полицию, а уж полиция…

— Сюда, — Паула открыла дверь пластиковой карточкой.

Энди вошла в комнату в конце коридора. Свет внутри уже горел. Две огромные кровати, телевизор, стол под зеркалом, круглый столик с двумя стульями. Ванная располагалась у двери. Шторы закрывали окно, которое, вероятно, выходило на парковку.

Паула бросила пластиковые пакеты из продуктового на стол. Вода, фрукты, чипсы.

Энди шмыгнула носом. Сглотнула сгусток крови. Чувство было такое, словно всю левую часть ее лица облили горячей водой.

— Так. — Рука Паулы по-прежнему оставалась на рукоятке пистолета. — Теперь вой и причитай сколько хочешь. Все это крыло пустое, да и в любом случае это не такой отель, где люди будут обращать внимание на крики какой-то девицы.

Энди посмотрела на нее со всей возможной ненавистью.

Паула осклабилась, упиваясь ее яростью.

— Если хочешь пописать, то сделай это сейчас. Дважды я предлагать не буду.

Энди попыталась закрыть дверь ванной, но Паула ей не позволила. Она наблюдала за мучительными попытками Энди сесть, не напрягая мышцы живота. Энди громко ойкнула, когда все-таки приземлилась на унитаз. Ей пришлось упереться подбородком в колени, чтобы справиться с болью. Обычно мочеиспускание при людях смущало Энди, но после нескольких часов в машине проблем с этим не возникло.

Совсем другое дело было снова встать. Только у нее начали выпрямляться колени, как она снова со стоном уселась обратно на унитаз.

— Господи боже, — Паула подняла Энди за локоть. Она застегнула молнию и пуговицы на джинсах Энди, словно ей было три, а потом толкнула ее обратно в комнату. — Иди, сядь за стол.

Энди, все еще согнувшись, медленно дошла до хлипкого стула и свалилась на него. В ее бок словно ударила грозовая молния.

Паула выдвинула из-под стола второй стул.

— Когда я что-то говорю, ты должна это делать.

— Пошла ты, — слова сорвались с губ Энди прежде, чем она успела подумать.

— Пошла ты, — Паула схватила Энди за левую руку. Она защелкнула на ее запястье наручник, резко опустила руку под стол и пристегнула второй наручник к металлическому основанию стола.

Энди дернула цепочку. Стол оглушительно загромыхал. Она прижалась лбом к столешнице.

Почему она не поехала в Айдахо?

Паула сказала:

— Даже если твоя мать сядет на ближайший самолет, она приедет не раньше чем через два часа. — Она нашла бутылочку с ибупрофеном в одном из пакетов. Сорвала зубами пластиковую обертку. — Сильно болит?

— Так, будто меня подстрелили, психопатка ты конченая.

— Справедливо. — Вместо того чтобы злиться, Паула, кажется, испытывала неподдельный восторг от ярости Энди. Она положила четыре капсулы на стол и открыла одну из бутылок с водой. — Барбекю или обычные?

Энди посмотрела на нее осоловевшими глазами.

Паула показала ей два пакета с чипсами.

— Нужно что-то съесть, а то у тебя живот заболит от таблеток.

Энди не знала, что сказать, поэтому просто ответила:

— Барбекю.

Паула открыла один из пакетов зубами. Потом она начала разворачивать сэндвичи.

— Горчица и майонез?

Энди кивнула, наблюдая за тем, как сумасшедшая, которая подстрелила и похитила ее, намазывает пластиковым ножом майонез и горчицу на ее сэндвич с индейкой.

Что происходит?

— Съешь минимум половину. — Паула передала ей сэндвич и стала намазывать горчицу на свой. — Я серьезно, девочка. Половину. Потом можешь выпить таблетку.

Энди взяла его, но потом у нее перед глазами возникла идиотская картинка, как бутерброд начинает лезть наружу через дырку у нее в боку. И тут она неожиданно вспомнила:

— Нельзя есть перед операцией.

Паула молча на нее посмотрела.

— Ну, пуля. Я к тому, что, если… когда… приедет мама и…

— Никто не станет тебя оперировать. Проще оставить пулю внутри. Тут надо бояться инфекций. Это дерьмо может тебя убить. — Паула включила телевизор. Она переключала каналы, пока не нашла Энимал Планет, и выключила звук.

«На свободу с питбулем».

— Хороший выпуск, — сказала она, отвернувшись от телевизора, и выдавила майонез на сэндвич. — Эту передачу неплохо было бы показывать в Данбери.

Энди продолжала наблюдать, как Паула щедро намазывает майонез пластиковым ножом.

Это все должно было казаться странным, но не казалось. Да и с чего бы? Неделя Энди началась с того, что она увидела, как ее мать убивает подростка, потом она сама убила охотника за головами, после она оказалась в бегах, обезвредила наемника ударом по яйцам, затем послужила причиной одного или, может, даже двух убийств. Так почему так уж противоестественно было оказаться прикованной наручниками к столу и смотреть, как уголовники пытаются перевоспитать бродячих собак в компании профессора колледжа, просидевшего в тюрьме двадцать лет?

Паула собрала свой сэндвич. Она поправила шарф — тот самый, который был на ней два дня назад в Остине.

— Я думала, тебя душили, — сказала Энди.

Паула откусила большой кусок сэндвича.

— Я начала простужаться. Нужно держать горло в тепле, чтобы не кашлять.

Энди не стала комментировать этот довольно дурацкий народный рецепт. Простуда объясняла хриплый голос Паулы, но она все-таки спросила:

— А твой глаз?..

— Твоя чертова мамаша. — Еда летела у нее изо рта, но она продолжала говорить. — Она заехала мне по голове. В тюрьме всем на нас было насрать. Так что левый глаз у меня побелел, а в правый попала инфекция. Он все еще слишком чувствителен к свету, поэтому я ношу темные очки. Благодаря твоей матери так я выгляжу последние тридцать два года.

Интересная арифметика.

— Что еще ты хочешь знать? — прямо спросила Паула.

Энди больше нечего было терять. Она спросила:

— Это ты послала того парня в дом моей матери? Чтобы он пытал ее?

— Сэмюэл Годфри Беккет. — Паула фыркнула от смеха, а потом закашлялась: сэндвич попал ей не в то горло. — Стоит своих денег хотя бы из-за этого дурацкого имени. Я не сомневалась, что Джейн все выдаст. Она никогда не умела постоять за себя. Хотя она убила того пацана в дайнере. Я чуть не обосралась, когда увидела ее лицо на экране. Лора, мать ее, Оливер. Жила на чертовом пляже, пока мы все гнили в тюрьме.

После этих слов язык Энди прилип к нёбу, и она задумалась. Пистолет все еще был заткнут за пояс джинсов Паулы, но ее руки были заняты едой. Что, если Энди толкнет стол ей в живот, а свободной рукой попытается достать пистолет?

— Что-то еще, девочка?

Энди мысленно представила себе последовательность действий. Ничего не выходило. Ее рука была слишком далеко под столом. Она сама напорется на него, если потянется за пистолетом.

— Давай же. — Паула откусила еще один здоровенный кусок. — Задавай мне все те вопросы, которые не могла задать своей матери.

Энди отвернулась от нее. Посмотрела на уродливые простыни в цветочек. На дверь в шести метрах от нее. Паула предлагала ей все на тарелочке, но после столь долгих поисков Энди просто не хотела знать ответы. Она хотела объяснений, а их она могла получить только от своей матери.

Паула принялась рыться в пакете в поисках салфеток.

— Ты что, меня стесняешься?

Энди не хотелось, но она все-таки спросила:

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Я гораздо честнее той шлюхи, которую ты называешь матерью.

Энди прикусила свой и так измученный язык, чтобы не взорваться.

— Кого ты убила?

— Одну суку, которая пыталась пырнуть меня в тюрьме. Они не могли осудить меня за Норвегию. С Мэйплкрофт все случилось не по моей вине. Это Четвертак ее пырнул. Да и потом я была ни при чем. — Она прекратила жевать. — Я призналась в побеге с места преступления. За это мне дали шесть лет, а потом я порезала ту суку в целях самозащиты, и мне добавили до четырнадцати. Еще вопросы?

— Как ты получила работу в университете?

— Им нужно было поддерживать разнообразие среди профессуры, и моя плаксивая история с исправившейся преступницей им идеально подошла. Еще.

— С Кларой все в порядке?

— Ха, хорошая попытка. Но как насчет такого: почему я ненавижу твою мерзкую суку мать?

Энди замолчала, Паула тоже не говорила ни слова.

Максимально незаинтересованным и утомленным голосом Энди спросила:

— Почему ты ненавидишь мою мать?

— Она предала нас. Всех нас, кроме Эдвина и Клары, но только потому, что хотела их контролировать. — Паула ожидала какой-то реакции, но Энди не выдала ровно ничего. — Джейн взяли в программу защиты свидетелей в обмен на ее показания. Она заключила отличную сделку, потому что часики тикали. У нас уже была подготовлена еще одна бомба, но ее поганый рот все испортил.

Энди пыталась уловить в словах Паулы какое-то лукавство, но не смогла.

Программа защиты свидетелей.

Энди пыталась как-то уложить в голове полученную информацию, понять, что по поводу нее чувствует. Лора соврала ей, но Энди уже свыклась с тем фактом, что ее мать врет. Наверное, она испытывала даже легкое облегчение. Все это время Энди думала, что Лора преступница. Она и была преступницей, но она все-таки сделала что-то хорошее, сдав остальных.

Верно?

— Легавые все-таки посадили ее на два года, — сказала Паула. — Они это могут даже в рамках программы защиты свидетелей. И Джейн успела натворить достаточно стремного дерьма. Мы все успели, но мы делали это ради чего-то. Джейн делала это просто потому, что была избалованной сучкой, которой надоело тратить папины деньги.

— «КвеллКорп», — произнесла Энди.

— Миллиарды, — сказала Паула. — И все — на страданиях и бедах больных людей.

— Значит, ты взяла меня в заложники ради денег?

— О нет! Мне не нужны ее вонючие кровавые деньги. Это не имеет никакого отношения к «КвеллКорп». Семья лишилась всяких прав собственности много лет назад. Никто из них уже не имеет к ней никакого отношения. Они просто загребают деньжищи с опционов.

Теперь Энди поняла, откуда взялись деньги из «Релайанта». С доходов на бирже нужно платить налоги, но раз Лора включена в программу защиты свидетелей, то все, наверное, было по закону.

Верно?

— Джейн никогда не рассказывала тебе ничего из этого? — спросила Паула.

Энди не стала подтверждать и так известный Пауле факт.

— Она говорила тебе, кто твой отец?

Энди молчала. Она знала, кто был ее отцом.

— Ты не хочешь узнать?

Ее отцом был Гордон. Он вырастил ее, заботился о ней, терпел ее невыносимые приступы нерешительности.

Паула тяжело и разочарованно вздохнула.

— Николас Харп. Она никогда не называла тебе его имя?

В Энди снова пробудилось любопытство. Она помнила это имя из Википедии. Харп умер от передозировки за несколько лет до ее рождения.

— Ты врешь, — сказала Энди.

— Нет, я не вру. Ник — лидер Армии меняющегося мира. Его имя должны знать все, но особенно ты.

— Но в Википедии написано, что это Клэйтон Морроу…

— Николас Харп. Это имя, которое выбрал твой отец. Половина того, что написано в Википедии, — ложь. Остальное — домыслы. — Паула перегнулась через стол, все больше возбуждаясь. — Армия меняющегося мира воевала за что-то. Мы действительно собирались изменить мир. А потом твоя мамаша психанула. Тогда все превратилось в большой кусок говна.

Энди покачала головой, потому что все, что они делали, — это убивали людей и терроризировали страну.

— Та женщина-профессор умерла в Сан-Франциско. Большая часть ваших людей погибла. Мартина Квеллера убили.

— Ты имеешь в виду своего деда?

Энди замерла. У нее не было времени провести эту связь.

Мартин Квеллер был ее дедом.

А это значит, что Джаспер Квеллер — тот самый надутый миллиардер — ее дядя.

Значит, Лора тоже миллиардерша?

— Сложилась картинка, да? — Паула отправила в рот вывалившийся из сэндвича кусок индейки. — Твой отец сел в тюрьму на тридцать лет из-за Джейн. Она держала тебя подальше от него. Вы могли бы общаться — с учетом того, кто он такой, но твоя мать отказала тебе в такой чести.

Энди прекрасно знала, кто такой Клэйтон Морроу, и не хотела иметь с ним никаких отношений. Он ей был таким же отцом, как и Джерри Рэндалл. Ей нужно было в это верить, потому что иначе осталось бы только свернуться калачиком на полу и умереть.

— Давай же, — Паула вытерла рот рукой. — Задавай мне еще вопросы.

Энди вспомнила последние несколько дней, и ей в голову пришел список неясностей, который она составила после встречи с Паулой.

— Почему ты передумала тогда, в Остине? Сначала ты меня прогоняешь, а через минуту отправляешь искать Клару Беллами.

Паула кивнула, одобряя вопрос.

— Легавый, яйца которого ты превратила в омлет. Я подумала, что ты не стала бы этого делать, если бы работала со своей матерью.

— Что?

— Легавый. Маршал Штатов.

К лицу Энди прилила кровь.

— Ты из него все дерьмо выбила. Эта сволочь валялась у меня на крыльце еще час.

Энди наклонила голову как можно ниже над столом, чтобы Паула не могла видеть ее лица.

Майк.

Маршальская служба отвечала за надзор над участниками программы защиты свидетелей. Они могли делать себе какие угодно водительские права, потому что это была часть их работы — подделывать свидетельства о рождении, налоговые декларации и даже некрологи выдуманному парню по имени Джерри Рэндалл.

У Энди внутри все перевернулось.

Майк был приставлен к Лоре. Именно поэтому он дежурил у больницы, когда она вышла. И, наверное, поэтому он преследовал Энди. Потому что пытался помочь ей, ведь она тоже была частью программы защиты свидетелей, хоть и не знала об этом.

Получается, она вывела из строя единственного человека, который мог спасти их от этого монстра?

— Эй, — Паула постучала костяшками по столу. — Еще вопросы. Давай, вывали их на меня. Заняться нам все равно больше нечем.

Энди покачала головой. Она пыталась выстроить полную картину участия Майка во всей этой истории, с самого начала. Его пикап с кроличьей лапкой на подъездной дорожке Хейзелтонов. Логотипы на магнитах, которые он менял в каждом новом городе.

Маячок GPS в холодильнике.

Майк, вероятно, установил его, когда она ушла в мотель в Масл-Шолс. А потом он пошел отметить конец рабочего дня пивом в баре через дорогу. Встреча с Энди заставила его импровизировать.

Она подумала, что они с барменом друзья, но такие люди, как Майк, сразу заводят друзей всюду, где появляются.

— Эй, — снова прикрикнула на нее Паула. — Фокусируйся на мне, девочка. Если ты не будешь меня развлекать, я снова свяжу тебя по рукам и ногам и заставлю смотреть свои шоу.

Энди тряхнула головой, собираясь с мыслями. Она подняла подбородок и уперлась им в свою свободную руку. У нее не было других идей, кроме как вернуться к своему списку.

— Почему ты послала меня искать Клару?

— Сучка отказывалась говорить со мной, когда у нее еще шарики за ролики не заехали, а Эдвин угрожал нажаловаться на меня моему инспектору по надзору. Я надеялась, что, когда она увидит тебя, в ней проснутся какие-то воспоминания. А потом я могла бы схватить тебя, и ты бы выдала мне всю информацию, и все были бы счастливы. Но на пути встал Эдвин. Знаешь, впрочем, что? Пусть идет на хрен за то, что взялся за дело Джейн и избавил ее от тридцатилетнего срока. — Паула пихнула горсть чипсов себе в рот. — Твоя мать участвовала в заговоре с целью убийства твоего деда. Она видела смерть Александры Мэйплкрофт. Она была рядом, когда Четвертаку всадили пулю в сердце. Она помогала перегонять наш фургон на ферму. Она была с нами сто процентов времени, на каждом этапе пути.

— Пока не ушла, — сказала Энди, потому что именно за это ей хотелось цепляться.

— Ну да, но мы успели взорвать Чикагскую товарную биржу до того, как все закончилось. — Она заметила непонимающий взгляд Энди. — Это место, где осуществляются товарные сделки. Фьючерсы, опционы. Слышала о таком? А Ник уже был на пути к Манхэттену. Там они его и поймали, когда он пытался взорвать Фондовую биржу. Это было бы восхитительно.

Энди, как и все остальные, видела, как самолеты врезаются в небоскребы, и как грузовики впечатывают в асфальт прохожих, и еще много других ужасов в том же духе. Она знала, что подобные атаки совсем не выглядят восхитительно, а еще — что вне зависимости от того, что все эти безумные группировки пытаются разрушить, оно выстраивается заново, становясь только выше, крепче и лучше.

Поэтому Энди решила спросить Паулу о другом:

— Так почему я здесь? Что ты хочешь от моей мамы?

— Долго же ты добиралась до этого вопроса, — отметила та. — У Джейн есть кое-какие бумаги, которые подписывал твой дядя Джаспер.

Дядя Джаспер.

Энди никак не могла привыкнуть, что у нее есть семья, хотя совсем не была уверена, что Квеллеры — это та семья, которую она бы хотела иметь.

Паула продолжила:

— За последние двенадцать лет Ник шесть раз ходатайствовал о досрочном освобождении. — Она смяла пакет чипсов и бросила его в мусорную корзину. — И каждый хренов раз Джаспер хренов Квеллер забирался на трибуну, нацепив свою идиотскую форму Военно-воздушных сил и значок с флагом США, и начинал причитать о том, как Ник убил его отца, заразил его брата, лишил сестры и прочие охи и ахи.

— Заразил его брата?

— Ник не имел к этому никакого отношения. Твой дядя был педиком. И умер от СПИДа.

Энди передернуло от этого дикого слова.

Паула хмыкнула.

— Это ваше поколение со своей политкорректностью.

— Это ваше поколение со своей гомофобией.

Паула хмыкнула снова.

— Господи, если бы я знала, что у тебя отрастут яйца после того, как тебя подстрелят, я оказала бы тебе эту услугу еще в Остине.

Энди на секунду закрыла глаза. Ей уже было плохо от этих грубых перепалок.

— Что в этих бумагах? Почему они так важны?

— Мошенничество, — Паула приподняла бровь, наблюдая за реакцией Энди. — «Квеллер Хелскеар» выкидывала пациентов на улицу, но продолжала брать с государства деньги за их содержание.

Энди ждала продолжения, но, по всей видимости, его не предполагалось.

— И?..

— В каком смысле «и»?

— Я могу прямо сейчас зайти в интернет и найти десяток видео про то, как бедных и стариков вышвыривают из больниц. — Энди пожала плечами. — Больницы просто извиняются и выплачивают штрафы. Иногда они даже этого не делают. Никого не выгоняют с работы, кроме, может быть, охранника, который просто выполняет приказы.

Паулу, очевидно, ошарашило такое легкомыслие.

— Но это все равно преступление.

— Ладно.

— Ты вообще газеты читаешь, новости смотришь? Джаспер Квеллер хочет быть президентом.

Энди сомневалась, что обвинения в мошенничестве его остановят. Паула до сих пор играла по правилам 80-х, когда кризисные команды и политтехнологи еще не так плотно вошли в обиход. Все, что нужно будет сделать Джасперу, — это пару раз публично покаяться, немного поплакать, и после этого он станет популярнее прежнего.

Паула скрестила руки на груди. Вид у нее был очень самодовольный.

— Поверь мне, Джаспер посыплется, как только повеет скандалом. Единственное, о чем он печется, — это репутация семьи Квеллер. В наших руках он станет марионеткой.

Энди казалось, что она все-таки чего-то недопонимает, и она стала рассуждать вслух:

— Ты увидела мою маму по телевизору. Ты наняла человека, чтобы он с помощью пыток узнал у нее, где хранятся документы. И теперь ты держишь меня ради этих бумаг в заложниках, потому что рассчитываешь использовать их, чтобы шантажировать Джаспера и добиться досрочного освобождения Клэйтона-Ника?

— Это не квантовая механика, девочка.

Это была даже не занимательная физика.

Как ее мать могла связаться с этими идиотами?

Паула с упоением заговорила:

— Я все подготовлю для Ника, когда он выйдет. Мы подберем картины, правильную мебель. У Ника такой хороший вкус. Я не стала бы даже пытаться заниматься этим без него.

Энди вспомнила казенную безликость, царящую в доме Паулы. Двадцать лет в тюрьме, почти десять — на свободе, а она все еще хотела, чтобы Клэйтон Морроу говорил ей, что делать. Она спросила:

— Это Ник подбил тебя на это? — Она вспомнила кое-какие ее слова. — Вот почему ты не убила меня, да? Потому что я его дочь.

Она улыбнулась.

— Видимо, ты не настолько тупая.

Завибрировал телефон.

Паула порылась в пакете и нашла треснувший одноразовый телефон. Она подмигнула Энди, прежде чем ответить.

— Что такое, дура ты конченая? — она вскинула бровь. — Мотель «Портер». Знаю, место знакомое. Номер 310.

Энди подождала, пока она захлопнет телефон.

— Она уже в пути?

— Она здесь. Видимо, использовала квеллеровские миллионы, чтобы арендовать самолет. — Паула встала. Поглубже заткнула пистолет за пояс. — Мы в Вальпараисо, в Индиане. Я подумала, что тебе будет интересно увидеть место, где ты родилась.

Энди уже сжевала себе весь язык. Теперь она принялась за щеку.

— Дура конченая была слишком хороша, чтобы гнить вместе с обычными заключенными. Эдвин сторговался до того, что ее посадили в окружную тюрьму «Портер». Она все время провела в одиночке, ну и что? Зато не нужно волноваться, что какая-то сука пырнет тебя заточкой за то, что ты назвала ее жирной.

Мозг Энди не мог справиться со всей информацией сразу. Ей нужно было узнать подробности.

— А что насчет…

Паула сняла с шеи шарф и затолкала его Энди в рот.

— Извини, девочка, но я сейчас не могу отвлекаться на твою болтовню. — Она встала на колени и отстегнула один из наручников от основания стола. — Опусти сюда правую руку.

Энди протянула ей обе руки, и Паула застегнула на них наручники.

— Не-э… — попыталась сказать Энди, но шарф был слишком глубоко в ее глотке. Она попыталась вытолкнуть его языком.

— Если твоя мама сделает то, что должна, с тобой все будет в порядке. — Паула достала моток бельевых веревок из пакета и привязала щиколотки Энди к ножкам стула. — На тот случай, если ты что-то удумаешь.

Энди закашлялась. Чем сильнее она пыталась вытолкнуть шарф, тем глубже он уходил.

— А ты знаешь, что твой мертвый дядя пытался однажды повеситься? — Она снова потянулась к пластиковому пакету, достала оттуда пару ножниц и сорвала с них упаковку зубами. — Нет, наверное, не знаешь. У него остался шрам на шее от веревки, вот здесь… — Она показала ножницами на свою шею с россыпью темных родинок.

Энди надеялась, что у нее найдут рак кожи.

— В тот раз Джаспер его спас. — Паула обрезала конец веревки. — Эндрю всегда надо было спасать. Странно, что мама назвала тебя в его честь.

Лоре не нравилось называть Энди именем своего покойного брата. Она морщилась каждый раз, когда ей приходилось использовать что-то кроме «Андреа».

Паула снова проверила наручники и узлы на надежность.

— Ладно. Пойду пописаю. — Она пихнула ножницы в задний карман. — Не делай глупостей.

Энди подождала, пока дверь в ванную закроется, а потом начала осматриваться и думать, какую бы ей сделать глупость. Одноразовый телефон все еще лежал на столе. Руками она бы не дотянулась, но могла попытаться использовать голову. Она попробовала хотя бы чуть-чуть подвинуть стул, но жжение в боку было настолько сильное, что к горлу подступила рвота.

Ее остановил шарф.

Черт.

Энди осмотрела комнату от пола до потолка. Ведерко для льда и пластиковые стаканчики на полке под телевизором. Бутылки с водой. Мусорная корзина. Энди обхватила пальцами основание стола. Она, насколько смогла, приподняла его, чтобы прикинуть вес. Слишком тяжелый. К тому же у нее в теле была пуля. Но даже если она сможет перетерпеть боль и поднять стол, она просто упадет лицом в пол из-за щиколоток, привязаных к стулу.

Сработал смыв унитаза. Из крана полилась вода. Паула вышла с полотенцем в руках. Бросила его на стол. Вместо того чтобы обратиться к Энди, она села на край кровати и стала смотреть телевизор.

Энди положила голову на стол, уперевшись в него лбом. Закрыла глаза. Она почувствовала, как отчаянный хрип завибрировал в ее горле. Это было чересчур. Все это было чересчур.

Майк был маршалом США.

Ее мать участвовала в программе защиты свидетелей.

Ее родной отец был лидером кровавой секты.

Эдвин Ван Виз умер.

Клара Беллами…

У Энди в ушах до сих пор стоял тот жуткий хлопок, который оборвал ее крик.

И «щелк-щелк-щелк-щелк» барабана.

Они заботились об Энди первые два года ее жизни, а она ничего о них не помнила.

В коридоре послышался шум.

Сердце Энди подпрыгнуло. Она подняла голову.

Дверь задрожала после двух ударов. Повисла пауза. Потом по ней стукнули еще один раз.

Паула усмехнулась.

— Твоя мать думает, что очень хитро поступила, приехав раньше, чем сказала. — Она выключила телевизор. Приложила палец к губам, как будто бы Энди могла издать какой-то звук.

Она открыла дверь с револьвером в руках.

Мама.

Энди разрыдалась. Она ничего не могла с собой поделать. Она почувствовала такое невероятное облегчение, что, казалось, ее сердце сейчас взорвется.

Их глаза встретились.

Лора кивнула головой, но Энди не знала, что это значит.

Не делай ничего?

Это конец?

Паула ткнула пистолетом Лоре в лицо.

— Двигайся. Живей.

Лора тяжело опиралась на алюминиевую трость, заходя в комнату. Пальто было накинуто на ее плечи сверху. Лицо осунулось. Она выглядела совсем дряхлой, как будто постарела вдвое. Она спросила Энди:

— Ты в порядке?

Энди кивнула, испугавшись хрупкого вида своей матери. Она почти неделю оправлялась от полученных травм. Она снова заболела? Она подхватила инфекцию через рану в ноге или порез на руке?

— Где они? — Паула приставила дуло пистолета к затылку Лоры. — Документы. Где они?

Лора не отрываясь смотрела на Энди. Между ними будто прошел лазерный луч. Энди помнила, как они обменивались такими же взглядами, когда Лору везли в операционную, и на лучевую терапию, и в палату химиотерапии.

Это была ее мать. Эта женщина, эта незнакомка, всегда была для Энди матерью.

— Ну же, — сказала Паула. — Где…

Лора приподняла правое плечо, и ее плащ упал на пол. Теперь ее руку поддерживала специальная повязка, перекинутая через плечо, она больше не закреплялась у талии. Толстая пачка с папками была подоткнута под повязку. Шину, которую ей наложили в больнице, уже сняли. Теперь на ней был дутый фирменный бандаж. Розовые кончики опухших пальцев торчали оттуда, как кошачьи языки.

Паула выдернула из повязки файлы и раскрыла их на столе перед телевизором. Ее пистолет был все еще направлен на Лору, пока она одной рукой перелистывала страницы. Она постоянно оглядывалась, словно боялась, что Лора на нее напрыгнет.

— Это все?

— Этого достаточно, — Лора все так же не отрывала взгляда от Энди.

Что она пыталась сказать?

— Раздвинь ноги. — Паула грубо обыскала ее мать, ощупав ее с головы до ног. — Сними повязку.

Лора не шелохнулась.

— Сейчас же, — сказала Паула с ожесточением, какого Энди еще не слышала в ее голосе.

Паула что, боялась? Неужели эту бесстрашную суку действительно пугала Лора?

— Снимай, — повторила она. Все ее тело было напряжено. Она нервно переминалась с ноги на ногу. — Сейчас же, дура ты конченая.

Лора со вздохом прислонила трость к кровати. Она потянулась к своей шее, нащупала липучку и осторожно сняла повязку. Она держала перевязанную руку на весу.

— На мне нет жучков.

Паула подняла рубашку Лоры, ощупала поддерживающий пояс.

Взгляд Лоры опять встретился со взглядом Энди. Она снова ей кивнула, всего раз.

Почему?

— Садись на кровать, — сказала ей Паула.

— Ты получила то, о чем просила. — Голос Лоры был спокойным, почти холодным. — Отпусти нас, и никто не пострадает.

Паула ткнула пистолетом Лоре в лицо.

— Тут пострадаешь только ты.

Лора кивнула Энди, как будто это было именно то, чего она ожидала. Наконец она посмотрела на Паулу.

— Я останусь. Отпусти ее.

Нет! Слова застряли у Энди в горле. Она отчаянно пыталась выплюнуть шарф. Нет!

— Сядь, — Паула толкнула ее мать на кровать. Лора никак не могла удержаться с одной рукой. Она завалилась на бок. Энди заметила, что лицо ее матери исказилось болью.

Ярость охватила Энди, как горячее пламя. Она стала рычать, хрипеть, издавать всевозможные звуки.

Паула пнула алюминиевую трость.

— Твоя дочь будет смотреть, как ты умираешь.

Лора ничего не сказала.

— Возьми это. — Паула швырнула Лоре моток бельевой веревки.

Та поймала его одной рукой. Ее глаза нашли Энди. Потом она снова посмотрела на Паулу.

«Что? — хотелось крикнуть Энди. — Что я должна делать?»

Лора посмотрела на моток.

— Это должно сделать мне больно?

— Это должно привязать тебя к кровати, чтобы я могла зарезать тебя, как свинью.

Зарезать тебя?

Энди стала тянуть на себя наручники. Ее грудь уперлась в стол. Боль была почти невыносимая, но она должна была что-то сделать.

— Пенни, прекрати это. — Лора пододвинулась к краю кровати. — Ник не хотел бы…

— Что ты вообще знаешь о том, чего хочет Ник? — Паула схватила пистолет обеими руками. Она тряслась от ярости. — Ты чертова холодная сука.

— Я была его любовницей шесть лет. Я родила его ребенка. — Ноги Лоры опустились на пол. — Ты думаешь, он хотел бы, чтобы его дочь видела жестокое убийство своей матери?

— Мне нужно просто пристрелить тебя, — сказала Паула. — Видишь мой глаз? Видишь, что ты сделала со мной?

— На самом деле этим я даже горжусь.

Паула с размаху ударила Лору пистолетом в лицо.

Бам.

У Энди внутри все сжалось, когда она увидела, как Лора пытается держаться прямо.

Паула снова подняла пистолет.

Энди крепко зажмурилась, но услышала омерзительный хруст, с которым металл ломает кость. Она снова была в доме на ферме. Эдвин был мертв. Клара закричала один раз, а потом…

Щелк-щелк-щелк-щелк.

Закрутился барабан револьвера.

Глаза Энди распахнулись.

— Дура конченая. — Паула еще раз ударила Лору по лицу. На ее коже появилась глубокая рана. Изо рта пошла кровь.

— Мама! — Крик Энди звучал как рык. — Мама!

— Будет только хуже, — сказала ей Паула. — Так что успокойся.

— Мама! — заорала Энди. Она посмотрела на Лору, потом на пистолет, потом снова на Лору.

Подумай об этом!

Почему Паула угрожала зарезать ее? Почему она не застрелила Клару в доме на ферме? Почему она не пристрелит Лору и Энди прямо сейчас?

Там, в доме на ферме, Паула щелкала барабаном, проверяя, все ли патроны в револьвере она потратила.

У нее в пистолете не осталось патронов.

— Мама! — Энди так сильно загрохотала стулом, что из ее раны опять потекла кровь. Она врезалась грудью в стол. Пыталась поднять руки, чтобы Лора могла их увидеть.

— Посмотри! — Энди заревела, напрягая голосовые связки до предела, умоляя свою мать обратить на нее внимание.

Лора получила очередной удар рукояткой по лицу. Она уронила голову набок. Избиение продолжалось, и она начинала терять сознание.

— Мама! — Энди сильнее забилась о стол. Ее запястья горели. Она пыталась размахивать руками, чтобы привлечь внимание Лоры.

— Да ладно тебе, девочка, — сказала ей Паула. — Ты так просто вырубишься и ничего не добьешься.

Энди зарычала, размахивая руками в воздухе так яростно, что наручники впивались ей в кожу.

— Посмотри!

Невыносимо медленно глаза Лоры наконец сфокусировались на руках Энди.

Четыре пальца на левой. Один палец на правой.

То же количество пальцев, какое Лора показывала Джоне Хелсингеру в дайнере.

Вот почему ты до сих пор не нажал на курок. Остался всего один патрон.

Пока Лора еще смотрела, Энди подняла большой палец на левой руке.

Шесть пальцев.

Шесть патронов.

Барабан был пуст.

Лора резко села на кровати.

Паулу застало врасплох, что она так неожиданно пришла в себя после стольких ударов, и как раз этого Лора и добивалась.

Она схватила пистолет правой рукой. Левая взметнулась в воздух и ударила Паулу прямо в горло.

Все замерло.

Женщины не шевелились.

Кулак Лоры был прижат к горлу Паулы.

Пальцы Паулы обхватили руку Лоры.

Где-то в комнате тикали часы.

Энди услышала булькающий звук.

Лора резко отдернула свою больную руку.

Рубашка Паулы напиталась красным. Ее горло было перерезано, кожа белела вокруг раны в виде полумесяца.

С лезвия, которое Лора держала между пальцами, капала кровь.

Я перережу твою чертову глотку, если ты тронешь мою дочь.

Вот почему Лора сняла шину. Ей нужны были пальцы, чтобы удержать лезвие и всадить его в горло Паулы.

Паула закашлялась, на пол брызнула кровь. Она тряслась — но на этот раз не от страха, а от чистой, незамутненной ярости.

Лора наклонилась к ней. Она шепнула что-то Пауле на ухо.

Гнев вспыхнул в ее глазах, как свеча. Паула не переставала кашлять. Ее губы дрожали. Ее пальцы. Ее веки.

Энди прижалась лбом к столу.

Она почувствовала удивительную отстраненность по отношению к происходящей резне. Ее больше не шокировала внезапная жестокость. Она внезапно поняла природу спокойствия на лице ее матери, когда та убивала Джону Хелсингера.

Она уже видела это.

Месяц спустя. Эпилог

Я чувствую — в моем мозгу

Разрыв — истлела нить.

И вот пытаюсь — шов за швом —

Края соединить.

Прилаживаю к мысли мысль —

Нижу их на иглу, —

Но разбегаются они,

Как бисер на полу[48].

Эмили Дикинсон

Лора Оливер сидела на деревянной скамейке перед Федеральной исправительной тюрьмой Мэриленда. Комплекс напоминал огромную школу. Прилегающее к нему вспомогательное заведение больше походило на летний лагерь для мальчиков. Минимум охраны: преступники в основном из бывших белых воротничков, воровавших из хедж-фондов или десятилетиями забывавших платить налоги. Тут был теннисный корт, баскетбольная площадка и две беговые дорожки. Забор по периметру казался не особо надежным. Сторожевые вышки пустовали. Многим заключенным разрешалось покидать территорию в течение дня, чтобы работать на близлежащих фабриках.

Учитывая серьезность его преступлений, Нику здесь было не место, но у него всегда хорошо получалось оказываться там, где ему было не место. Его осудили за убийство — по делу о гибели Александры Мэйплкрофт — и за организацию преступного сговора с целью использования оружия массового поражения — нью-йоркскую часть плана. Судьи решили не только сохранить ему жизнь, но и оставить возможность выйти досрочно. Вероятно, именно поэтому ему удалось сторговаться до того, чтобы его отправили на этот курорт. Единственное, чего стоило бояться обитателям этих коробочек под голубыми крышами, которые лучами расходились от главного здания, — это скуки.

Лоре была хорошо знакома скука в изоляции, но не та ее изысканная разновидность, которой был подвержен Ник. По условиям заключенной с ней сделки она должна была отбывать свой двухлетний срок в одиночном заключении. Сначала Лора думала, что сойдет с ума. Она рыдала, выла, плакала и даже нарисовала фортепианную клавиатуру на спинке своей кровати, чтобы играть ноты, которые были слышны только ей. С развитием беременности Лору одолела усталость. Когда она не спала, она читала. Когда она не читала, она ждала завтрака, обеда или ужина или смотрела в потолок и беседовала с Эндрю о том, о чем они никогда не разговаривали при жизни.

Я могу быть сильной. Я могу все изменить. Я могу выбраться.

Она оплакивала потерю братьев: Эндрю отняла у нее смерть, а Джаспера — его собственная алчность. Она оплакивала потерю Ника, потому что она любила его шесть лет и ей не хватало этой любви, как ей не хватало бы руки или ноги. Потом родилась Андреа, и она оплакивала потерю своей маленькой дочери.

Лоре позволили подержать Энди только один раз, перед тем как ее забрали Эдвин и Клара. Из всех потерь, которые пережила Лора, только пропущенные первые восемнадцать месяцев жизни Энди оставили в ее сердце такую рану, какую уже ничто не могло залечить.

Лора отыскала в кармане платок. Вытерла слезы. Она обернулась и увидела Энди, идущую к скамейке. Ее прекрасная дочь держала плечи прямо, а голову — высоко. Жизнь в бегах изменила Энди настолько, что Лора никак не могла к этому привыкнуть. Она очень долго боялась, что дочь унаследовала ее слабость, но теперь она видела: Энди передалась ее стойкость.

— Ты была права, — Энди села на скамейку рядом с ней. — Туалеты здесь отвратительные.

Лора обняла Энди рукой за плечи. Она поцеловала ее в макушку, хоть Энди и сопротивлялась.

— Мам.

Лора наслаждалась естественностью ее раздраженного тона. С тех пор как Энди вышла из больницы, она постоянно ворчала по поводу чрезмерной заботы со стороны матери. Она и не знала, что Лора еще сдерживалась. Будь ее воля, она бы посадила свою взрослую дочь на колени и рассказала сказку.

Теперь, когда Энди знала правду — по крайней мере ту часть правды, которой Лора захотела поделиться, — она постоянно требовала новых историй. Она заговорила:

— Я вчера беседовала с дочками Клары. Они нашли для нее место, специализирующееся на Альцгеймере. Милое местечко: не похоже на дом престарелых, скорее как община. Они говорят, что Клара уже не так часто спрашивает про Эдвина.

Лора потрепала Энди по плечу, загоняя поглубже свою ревность.

— Это хорошо. Я рада.

Энди сказала:

— Я нервничаю. Ты нервничаешь?

Лора покачала головой, хотя не была уверена.

— Хорошо наконец снять повязку. — Она пошевелила рукой. — Моя дочь здорова и в безопасности. Бывший муж снова со мной разговаривает. Думаю, учитывая текущий расклад, у меня больше поводов для радости.

— Вот это первоклассный уход от темы!

Лора удивленно хохотнула, радуясь, что вещи, которые Энди раньше говорила про себя, теперь спокойно сходят с ее языка.

— Может, немножко волнуюсь. Он был моей первой любовью.

— Он избивал тебя до полусмерти. Это не любовь.

Фотографии.

Энди стала первой, кому Лора рассказала правду о том, кто избил ее.

— Ты права, милая. Это была не любовь. Не в конце.

Энди закусила губу. Она заметно колебалась между желанием знать о своем родном отце все или не знать о нем вообще ничего.

— Как это было? Когда ты последний раз видела его?

Лоре не пришлось напрягаться, чтобы воскресить в памяти то, что она чувствовала, стоя за свидетельской скамьей.

— Я была в ужасе. Он выступал в собственную защиту, так что имел право допрашивать меня прямо в суде. Ник всегда считал себя в сто раз умнее всех. Это продолжалось шесть дней. Судья постоянно просил меня говорить громче, потому что я с трудом могла даже шептать. Я чувствовала себя такой беспомощной. А потом посмотрела на присяжных и поняла, что они не клюют на его удочку. Ведь притворяться — это искусство, требующее времени. Самозванец должен изучить тебя и понять, чего тебе не хватает, и лишь потом вселить в тебя чувство, что только он способен заполнить эту пустоту.

— И чего не хватало тебе? — спросила Энди.

Лора поджала губы. Она решила избавить Энди от таких подробностей, как сексуальное насилие со стороны Мартина. В хорошие дни ей даже удавалось убедить себя, что она поступает так ради душевного спокойствия Энди, а не своего собственного.

— Мне только исполнилось семнадцать, когда Эндрю привел Ника к нам в дом. Я бо́льшую часть жизни провела в одиночестве перед пианино. В школе я была всего несколько часов, потом занималась с преподавателем, а потом… — Ее голос сорвался. — Мне так отчаянно хотелось, чтобы меня заметили. — Она пожала плечами. — Сейчас это звучит смешно, но этого оказалось достаточно, чтобы заманить меня в сети. Он заметил меня.

— Так вот куда ты ездила, когда пропадала на выходные? — Энди снова попыталась увести разговор от Ника. — В тот раз, когда ты привезла мне снежный шар из Музея Табмана?

— Я встречалась со своим инспектором по программе защиты свидетелей.

— Я понимаю, — Энди закатила глаза. Она возомнила себя крупным экспертом в области американской системы правосудия после того, как побывала в бегах.

Лора улыбнулась и убрала за ухо прядь ее волос.

— Я была на условно-досрочном пятнадцать лет. Мой первый инспектор относился ко всему гораздо спокойнее, чем Майк, но мне все равно надо было отмечаться.

— Я так полагаю, тебе не очень нравится Майк?

— Он не доверяет мне, потому что я преступница, а я не доверю ему, потому что он коп.

Энди начала ковырять землю носком ботинка. Несмотря ни на что, ей не удавалось до конца примирить неприглядное прошлое Лоры с образом женщины, которую она всегда считала матерью. Или, может, она просто хотела примириться со своими собственными преступлениями.

— Ты не можешь рассказать Майку, что произошло, — напомнила ей Лора. — Нам чертовски повезло, что он ничего не понял.

Энди кивнула, но ничего не сказала. Кажется, она больше не испытывала вину за убийство парня, которого они все называли Капюшоном, но, как и Лора, с трудом могла простить себе, что поставила под угрозу безопасность Гордона.

В ту ночь, когда Энди сбежала из дома, Лора просто сидела в своем кабинете с трупом Капюшона в нескольких метрах от нее и ждала, когда в дом ворвется полиция и арестует ее.

Но вместо этого она услышала мужские крики у себя во дворе.

Лора открыла дверь и увидела Майка, ничком лежащего на земле. Несколько полицейских направили пистолеты на его распластавшееся тело. Его вырубили — скорее всего это сделал Капюшон. И заслуженно — не стоило шастать по заднему двору Лоры. Если бы она хотела, чтобы Служба маршалов США вмешалась в ситуацию с Джоной Хелсингером, она бы позвонила Майку сама.

С другой стороны, ей стоило проявить снисходительность, ведь только благодаря Майку Лору не арестовали тем же вечером.

Сообщение Энди было откровенно невнятным.

«Сиборн-авеню 419 вооруженный мужчина непосредственная угроза пжлст быстрее».

Что Лоре всегда удавалось блестяще, так это выкручиваться. Она сказала копам, что запаниковала, увидев в окно мужчину, и представления не имела, что это был Майк, и кто его ударил, и зачем полицейские хотят войти в ее дом, но знает, что имеет законное право им отказать.

Единственное, почему ей поверили, — это потому, что Майк был почти без сознания и не мог разоблачить ее вранье. «Скорая помощь» сразу же увезла ее в больницу. Лора дождалась рассвета, чтобы позвонить Гордону. Они вместе дождались заката, чтобы вынести тело из дома и выбросить его в реку.

Этот их поступок все никак не шел у Энди из головы. Убийство Капюшона было самообороной. Вовлечение Гордона в укрывательство ее преступления было продиктовано другим, более сложным мотивом.

Лора пыталась сгладить ее чувство вины.

— Дорогая, твой папа ни о чем не жалеет. Он говорил тебе это уже очень много раз. Он поступил дурно, но сделал это из благих побуждений.

— Он мог попасть в беду.

— Нет, и он в нее не попадет, если мы все будем держать рот на замке. Ты должна помнить, что Майк ехал за тобой не ради твоей безопасности. Он хотел понять, что ты будешь делать, потому что думал, что я собираюсь нарушить закон. — Лора крепко сжала руку Энди. — С нами все будет хорошо, если мы будем держаться вместе. Доверься мне. Я умею выходить сухой из воды.

Энди взглянула на нее, а потом отвела взгляд. Теперь ее молчание всегда что-то значило, оно больше не было просто признаком нерешительности. Обычно за таким молчанием следовали непростые вопросы.

Лора затаила дыхание и стала ждать.

Энди в конце концов спросит про Паулу. Почему Лора убила ее вместо того, чтобы выхватить незаряженный пистолет. Что она прошептала Пауле на ухо, когда та умирала. Почему она велела Энди сказать полиции, что она была без сознания, когда Паула погибла.

— На складе был всего один чемодан, — сказала Энди.

Лора выдохнула. Ее мозгу понадобилось некоторое время, чтобы справиться с нервным напряжением и найти подходящий ответ.

— Думаешь, был только один склад?

Энди вскинула брови.

— Это были деньги твоей семьи?

— Они из явочных квартир, из фургонов. Я бы никогда не взяла деньги Квеллеров.

— Паула говорила то же самое.

Лора снова затаила дыхание.

— Это все кровавые деньги?

— Да. — Лора убеждала себя, что спрятанные ею деньги не были злом; она оправдывалась страхом, что Джаспер придет за ней. Косметичка, спрятанная в диване. Склады. Поддельные удостоверения, которые она купила у того же парня в Торонто, который работал над документами Александры Мэйплкрофт. Все эти махинации она провернула на тот случай, если Джаспер узнает, где она.

И все ее страхи были напрасны, потому что Энди оказалась права.

Джасперу уже давно было абсолютно наплевать на бумаги с доказательствами его злоупотреблений. Срок давности этого преступления вышел много лет назад, а публичное покаяние действительно подняло его рейтинг на предварительных президентских выборах.

Энди продолжала рыть носом ботинка землю.

— Почему ты бросила?

Лора чуть не рассмеялась: ей уже так давно не задавали этого вопроса, что она чуть не поинтересовалась: «Бросила что?»

— Короткий ответ на этот вопрос — Ник, но на самом деле все гораздо сложнее.

— У нас есть время для развернутых ответов.

Лора не думала, что в ее жизни осталось так уж много часов, но она попыталась ответить.

— Когда ты играешь классическую музыку, ты играешь в точности те ноты, которые написаны в партитуре. Нужно постоянно практиковаться, а то потеряешь динамику, — а именно через нее главным образом передается характер нот. Всего несколько дней вдали от инструмента — и ты уже чувствуешь, что пальцы теряют беглость. Чтобы сохранить ее, нужно тратить очень много времени. И отнимать это время у всего остального.

— Как с Ником.

— Как с Ником, — кивнула Лора. — Он никогда не говорил прямо, что мне нужно бросить, но он постоянно рассуждал о других вещах, которые мы могли бы делать вместе. И, вычеркнув классическую музыку из своей профессиональной жизни, я думала, что приняла это решение сама, хотя это он вложил мне его в голову.

— И потом ты играла джаз?

Лора поняла, что не может сдержать улыбку. Она обожала джаз. Даже сейчас она не могла его слушать: чувство потери было слишком острым.

— Джаз — это не про ноты, а про мелодическую выразительность. Меньше подготовки, больше эмоций. В случае с классикой между тобой и аудиторией стоит стена. В джазе это совместное приключение. После него тебе не хочется уходить со сцены. Ну и с технической точки зрения там совершенно другое туше.

— Туше?

— То, как ты нажимаешь на клавиши; скорость, глубина; это сложно объяснить словами, но на самом деле в этом заключена сама сущность исполнителя. Мне нравилось быть частью чего-то настолько живого, дышащего. Если бы я с самого начала знала, что это такое — играть джаз, я бы никогда не выбрала классику. И Ник увидел это: даже раньше, чем я.

— Значит, и джаз тоже он убедил тебя бросить?

— Это был мой выбор, — сказал Лора, потому что не лгала. Все это был ее выбор. — Потом я стала работать в студии и даже умудрилась полюбить это, так что Ник снова начал подавать голос и… — Она пожала плечами. — Они ограничивают твою жизнь. Вот что делают такие люди, как Ник. Они уводят тебя от всего, что ты любишь, чтобы ты сосредотачивалась только на них. — Лора почувствовала, что ей необходимо добавить: — Если ты им позволяешь.

Энди отвлеклась от нее. Из машины вышел Майк Фальконе. Он был в костюме и галстуке. Его симпатичное лицо расплылось в улыбке, когда он подошел. Лора пыталась не обращать внимания на то, как Энди оживилась. Майк был такой очаровательный и скромный — все в нем раздражало Лору до скрежета в зубах.

Харизма.

Когда он подошел достаточно близко, Энди крикнула ему:

— Какое совпадение.

Он показал на свои уши.

— Извини, не слышу тебя. Одно из яиц все еще забивает мне ушной канал.

Энди рассмеялась, и Лора почувствовала, как все у нее внутри натягивается.

Майк сказал:

— Отличный день, чтобы посетить умалишенного.

— Ты слишком строг к себе, — поддразнила его Энди. Лора заметила на ее губах легкомысленную улыбку, которую никогда раньше не видела. — Как твои три старших сестры?

— Эта часть была правдой.

— А про твоего отца?

— Тоже правда, — сказал он. — Не хочешь объяснить, как ты оказалась в доме у Паулы Кунде? Она первая в черном списке твоей матери.

Лора почувствовала, как Энди напряглась. Ее собственные нервы каждый раз сдавали при воспоминании о подслушанном Энди разговоре с Капюшоном. Лора не могла простить себе того, что сама неумышленно отправила свою дочь в логово льва.

И все же Энди справилась с собой и просто пожала плечами.

Майк закинул еще одну удочку:

— А что насчет тех толстых пачек наличных в твоем заднем кармане? Они немного сбили меня с романтического настроя.

Энди улыбнулась и снова пожала плечами.

Лора ждала, но этот разговор так ни к чему и не привел, лишь оставив за собой тяжелый шлейф сексуального напряжения.

Майк спросил Лору:

— Нервничаете?

— С чего бы?

Он пожал плечами:

— Просто обычная скучная встреча с человеком, которого вы упекли в тюрьму на весь остаток его жизни.

— Он сам упек себя в тюрьму. Это вы, придурки, даете ему шанс обращаться в комиссию по досрочному освобождению.

— Ну, тут не я решаю. — Он показал на розовый шрам у себя на виске на месте удара. — Так и не выяснили, кто вырубил меня на вашем дворе?

— Откуда вы знаете, что это была не я?

Лора отзеркалила его улыбку.

Он низко поклонился, показывая, что сдается, и кивнул в сторону тюрьмы:

— После ваc, дамы.

Они пошли к входу для посетителей. Майк последовал за ними. Лора посмотрела на высокое здание с решетками на окнах из пуленепробиваемого стекла. Там, внутри, был Ник. Он ждал ее. Лора ощутила внезапный страх после долгих дней непоколебимого спокойствия. Сможет ли она это сделать?

Был ли у нее выбор?

Лора поежилась, когда их провели через рамку металлоискателя. Встретивший их надзиратель был просто огромный — больше, чем Майк, — с вываливающимся из-за черного кожаного ремня животом. Его ботинки громко скрипели, когда он проводил посетителей мимо охраны. Они оставили свои сумки и телефоны в металлических ящиках камеры хранения и пошли дальше по длинному коридору.

Лора пыталась побороть нервную дрожь. Стены как будто давили на нее. Каждый раз, когда захлопывалась железная решетка или дверь, все внутри сжималось. Она пробыла в заключении всего два года, но от одной мысли снова оказаться запертой в камере ее пробивал холодный пот.

Или это были мысли о Нике?

Энди взяла руку Лоры в свою, когда они дошли до конца коридора. Вслед за надзирателем они вошли в маленькую душную комнату. Мониторы демонстрировали картинку со всех камер наблюдения. Шестеро охранников сидели в наушниках и слушали, о чем разговаривали заключенные в комнате для посетителей.

— Маршал? — Спиной к одной из стен стоял мужчина. В отличие от остальных, он был в костюме и галстуке. Он пожал Майку руку. — Маршал Розенфельд.

— Маршал Фальконе, — сказал Майк. — Это — моя свидетельница. А это ее дочь.

Розенфельд кивнул каждой из них и достал из кармана маленький пластиковый кейс.

— Это вам нужно засунуть в уши. Они будут транслировать всю вашу беседу с заключенным сюда, на станцию, чтобы мы могли ее записать.

Лора нахмурилась, когда увидела пластмассовые наушники в кейсе.

— Выглядят как слуховые аппараты.

— Только на вид. — Розенфельд достал прослушивающие устройства и положил их в раскрытую ладонь Лоры. — Они будут считывать вашу речь по вибрации челюсти. Чтобы мы могли записать и Клэйтона Морроу, он должен находиться очень близко. В комнате для посещений сильный фоновый шум. Все заключенные знают, как оказаться в мертвой зоне. Если вы хотите, чтобы его голос был записан, вам нужно быть не дальше чем в одном метре от него.

— Это не составит проблемы. — Лору больше беспокоило, что будет задета ее гордость. Она не хотела, чтобы Ник подумал о ней как о старушке, которой нужен слуховой аппарат.

Розенфельд продолжил:

— Если вы почувствуете угрозу или по какой-то причине не сможете продолжать, просто произнесите фразу: «Я бы выпила колы». Там стоит автомат, так что он не почует подвоха. Мы попросим ближайшего охранника подойти к вам, но если у него окажется заточка или какое-то другое оружие…

— Об этом я не волнуюсь. Если что, он воспользуется руками.

Энди громко сглотнула.

— Все будет хорошо, милая. Мы просто поговорим. — Лора вставила прослушивающие устройства в уши. На ощупь они были похожи на морские камешки. Она спросила Розенфельда: — Что именно он должен сказать? Что ему вменяется?

— Все, что может считаться признанием ответственности за действия Паулы Эванс-Кунде. Например если Морроу скажет, что это он велел ей ехать на ферму, этого будет достаточно. Ему необязательно говорить, что он послал ее туда, чтобы убить кого-то или похитить вашу дочь. В этом прелесть соучастия. От вас требуется только заставить его подтвердить, что это он руководил действиями Паулы Кунде. Чтобы это было записано.

Прежний Ник с большим удовольствием брал на себя ответственность за все, но Лора понятия не имела, извлек ли нынешний Ник что-то из своих ошибок.

— Я могу только попытаться.

— Это уже неплохо. — Один из охранников поднял вверх большой палец. — Звук проходит отлично.

Розенфельд показал ему большой палец в ответ.

— Вы готовы? — спросил он Лору.

Она почувствовала комок в горле. Улыбнулась Энди.

— Все отлично.

— Должен сказать, мы слегка волнуемся, что отправляем вас в одну комнату с этим парнем, — признался Майк.

Лора понимала, что он просто пытается разрядить обстановку.

— Мы постараемся ничего не взрывать.

Энди нервно рассмеялась.

— Я провожу вас прямо до двери, — сказал Майк. — Вы точно не против, чтобы Энди слушала ваш разговор?

— Конечно, — Лора сжала руку Энди, хотя ее грызли сомнения. Она боялась, что Нику удастся как-то склонить Энди на свою сторону. Она волновалась и за свое собственное здравомыслие, потому что он возвращал ее тысячу раз, а сбежать ей удалось только однажды.

— Ты все сделаешь отлично, мам, — улыбнулась Энди, и это так напомнило Лоре Ника, что у нее перехватило дыхание. — Я буду здесь, когда ты вернешься. Хорошо?

Лора смогла только кивнуть.

Майк сделал шаг назад, чтобы Лора смогла выйти за охранником в другой длинный коридор. Он сохранял дистанцию, но она слышала за спиной его шаги. Лора коснулась пальцами стены, чтобы перестать ломать руки. С ее сердцем творилось что-то странное.

Она готовилась к этому месяц, но теперь чувствовала себя чудовищно неподготовленной.

— Как дела? — спросил Майк, очевидно пытаясь снова ее отвлечь. — У Энди? Как у нее дела?

— У нее все великолепно, — сказала Лора, и это не было большим преувеличением. — Хирург извлек бо́льшую часть пули. Серьезного вреда здоровью рана не нанесла. — Майк не спрашивал про ее физическое состояние, но она не собиралась обсуждать личное с мужчиной, который флиртовал с ее дочерью. — Она нашла квартиру в городе. Думаю, сможет вернуться в колледж.

— Ей стоит попробовать себя в Маршальской службе. Она проявила себя как чертовски хороший детектив, пока была в бегах.

Лора тяжело на него взглянула.

— Я скорее запру ее в подвале, чем позволю стать легавой.

Он рассмеялся:

— Она невозможно прелестна.

Лора забыла про наушники. Все его слова предназначались Энди. Она уже открыла рот, чтобы поставить его на место, но какой бы едкий комментарий Лора ни выдала, он бы все равно потонул в шуме, доносившемся из дальней комнаты.

Ее горло сжалось. Лора до сих пор помнила, как звучит комната для посетителей.

Надзиратель вставил ключ в замок.

— Мэм, — Майк отдал ей честь, приложив руку к козырьку, а потом зашагал обратно в комнату для прослушки.

Лора сжала зубы, пока надзиратель открывал дверь. Она зашла внутрь. Он закрыл дверь и начал искать ключи от второй.

Она никак не могла перестать выкручивать себе пальцы. Это было ее главное воспоминание о тюрьме: множество запертых дверей и решеток, ни одну из которых ты не можешь открыть.

Лора подняла глаза к потолку и сжала зубы еще крепче. Она снова оказалась в зале суда с Ником. Она снова стояла за трибуной, выкручивала себе пальцы и старалась не смотреть ему в глаза. Если бы она позволила себе секунду слабости, ее сердце рассыпалось бы на куски и все пошло прахом.

Сдай его.

Охранник открыл дверь. Голоса стали еще громче. Она услышала детский смех. Стук мячиков для пинг-понга. Она дотронулась до пластмассовых наушников, чтобы проверить, не вывалились ли они. Какого черта она так нервничает? Она вытерла потные ладони о джинсы, встав у запертых дверей — последней преграды между ней и Ником.

Все было не так.

Она хотела перемотать этот день на утро и начать все заново. Она твердо решила не одеваться специально ради этого события, но теперь проклинала себя, что остановилась на обычном черном свитере и джинсах. Нужно было надеть каблуки. Нужно было закрасить седину. Нужно было внимательнее отнестись к макияжу. Нужно было развернуться и уйти, но тут двери открылись, она зашла за угол и увидела его.

Ник сидел за столом в дальнем конце комнаты.

Он поднял подбородок, приветствуя ее.

Лора сделала вид, что не заметила. Она притворялась, что ее сердце не трепыхалось, как птица в клетке, что ее кости не дрожали во всем теле.

Она была здесь ради Эндрю, потому что его предсмертное желание должно было что-то значить.

Она была здесь ради Андреа, потому что ее жизнь наконец-то обрела смысл.

Она была здесь ради себя, потому что хотела показать Нику, что в конце концов смогла освободиться.

Краем глаза она улавливала самые разные движения, пока шла по этой огромной, просторной комнате. Отцы в зеленой униформе подбрасывают младенцев в воздух. Парочки тихо шепчутся, держась за руки. Несколько юристов беседуют в приглушенных тонах. Дети играют в отгороженном уголке. Два стола для пинг-понга заняты счастливыми на вид подростками. Камеры через каждые три метра, микрофоны, свисающие с потолка, охранники у дверей, автомат с колой, экстренный выход.

Ник сидел всего в нескольких метрах. Лора смотрела мимо него, она все еще была не готова к зрительному контакту. Ее сердце подскочило при виде пианино у дальней стены. Школьный «Болдуин Гамильтон» из орехового дерева под лаком. Крышки не было. Клавиши пожелтели и потрескались. Она понимала, что его наверняка давно не настраивали. Ее так заворожил вид инструмента, что она чуть не прошла мимо Ника.

— Горе?

Его сцепленные руки лежали на столе. Невероятно, но он выглядел абсолютно таким же, каким она его помнила. Не в зале суда, не в ванной дома на ферме, когда она потеряла сознание, а на первом этаже мастерской. Александра Мэйплкрофт была еще жива. Ни одна из бомб еще не взорвалась. Ник расстегивает свое короткое синее пальто, целуя ее в щеку.

Швейцария.

— Мне стоит называть тебя Клэйтон? — спросила она, все еще не отваживаясь взглянуть на него.

Он указал ей на стул, стоящий напротив.

— Моя дорогая, ты можешь называть меня как угодно.

Лора сдержала вздох, стыдясь того, что мягкое звучание его голоса все еще может ее взволновать. Она села. На глаз прикинула расстояние между ними, пытаясь понять, не больше ли оно нужного метра. Сцепила руки на столе. Лишь на секунду дала себе волю полюбоваться его лицом.

Все еще прекрасным.

У него были морщины, но совсем немного. Она чувствовала его энергию, как будто в нем бил неиссякаемый источник.

Харизма.

— А ты теперь Лора? — хитро улыбнулся Ник. Ему всегда нравилось, когда его разглядывали. — В честь нашей героини в Осло?

— Это случайность, — соврала она, глядя мимо него, сначала на стену, а потом на пианино. — Программа защиты свидетелей не позволяет тебе ставить свои условия. Ты либо соглашаешься на их, либо отказываешься.

Он покачал головой, как будто эти детали его не интересовали.

— Ты все такая же.

Пальцы Лоры начали нервно поправлять ее седые волосы.

— Не стесняйся, любовь моя. Тебе это идет. Впрочем, ты все всегда делаешь так грациозно.

Она наконец взглянула ему в глаза.

Золотые искорки в его радужке складывались в такой же знакомый рисунок, как звезды на небосклоне. Его длинные ресницы. Взгляд, светящийся любопытством и восхищением, как будто она — самый интересный человек, которого он когда-либо встречал.

— Вот моя девочка, — сказал он.

Лора боролась с будоражащим возбуждением от его внимания, с необъяснимым приступом желания. Ее так легко могло снова засосать в его вихрь. Будь ей хоть семьдесят лет, ее сердце все равно готово было взлететь в воздух, как воздушный шар.

Лора сдалась первая, снова взглянув на пианино.

Она напомнила себе, что там, дальше по коридору, в маленькой темной комнате, Энди слушала. И Майк. Маршал Розенфельд. И шесть охранников в наушниках перед мониторами.

Лора больше не была одинокой юной девочкой. Ей пятьдесят пять лет. Она мать и успешная женщина, победившая рак.

Это ее жизнь.

Не Ник.

Она прочистила горло.

— Ты тоже все такой же.

— Тут у меня не очень много стрессов. Все распланировано за меня. Мне просто нужно быть на месте. А все-таки… — Он нагнул голову, заглядывая ей в ухо: — Возраст — это тяжкое наказание для юности.

Лора дотронулась до наушников. Ложь далась ей довольно легко.

— Годы выступлений в конце концов дали о себе знать.

Он внимательно вгляделся в ее лицо.

— Да, я слышал об этом. Что-то с нервными клетками.

— Волосковые клетки в среднем ухе. — Она знала, что он проверяет ее. — Они преобразуют звук в электрические сигналы, которые возбуждают нервы. Только если не разрушаются из-за слишком большого количества громкой музыки.

Кажется, он принял ее объяснение.

— Скажи мне, любовь моя. Как ты жила все эти годы?

— Я — хорошо. А ты?

— Ну, я в тюрьме. Ты разве не слышала о том, что случилось?

— Кажется, видела что-то по телевизору.

Он перегнулся через стол.

Лора шарахнулась от него, как от змеи.

Ник улыбнулся, и сияние в его глазах превратилось в пламя.

— Я просто хочу посмотреть на рану.

Она подняла левую руку, чтобы Ник увидел шрам на том месте, куда вонзился нож Джоны Хелсингера.

Он сказал:

— Позаимствовала прием у Мэйплкрофт, да? Ну, у тебя он вышел поудачнее, чем у старушки.

— Я бы не шутила о женщине, которая погибла из-за тебя.

Он засмеялся чуть ли не как победитель.

— Которую я непредумышленно убил, но да, я тебя понял.

Лора сжала руки под столом, буквально физически пытаясь вернуть самоконтроль.

— Полагаю, ты видел запись из дайнера?

— Да. И нашу дочь. Она такая милая, Горе. Напоминает мне тебя.

Ее сердце забилось с бешеной скоростью. Энди слушала их разговор. Как на нее подействует этот комплимент? Не забудет ли она о том, что Ник на самом деле — монстр? Не выглядел ли он более нормальным из-за этих вербальных выпадов?

Она спросила:

— Ты слышал про Паулу?

— Паулу? — он покачал головой. — Что-то не припомню.

Лора снова сжала пальцы. И — снова заставила себя остановиться.

Она сказала:

— Пенни.

— Ах да. Милая Пенни. Такой преданный солдат. Постоянно тебя задевала, да? Видимо, каким бы потрясающим человек ни был, у него всегда найдутся недоброжелатели.

— Она меня ненавидела.

— Так и было. — Он пожал плечами. — По-моему, еще немного ревновала. Но зачем вспоминать прошлое, когда нам так весело?

Лора не понимала, что ей говорить дальше. Она не могла продолжать этот разговор. Она пришла сюда с определенной целью, и эта цель ускользала от нее.

— Я специалист по нарушениям речи.

— Я знаю.

— Я работаю с пациентами, которые… — Ей надо было перестать запинаться. — Я хотела помогать людям. После всего, что мы сделали. И когда я была в тюрьме, единственной книгой, что там была, оказался учебник по нарушениям речевой…

Ник прервал ее, громко зевнув.

— Знаешь, как-то это грустно, Горюшко. У нас было так много тем для разговоров, но ты изменилась. Ты такая… — он как будто бы подыскивал нужное слово, — провинциальная.

Лора рассмеялась, потому что Ник, очевидно, ожидал от нее совершенно противоположного.

— Я и правда провинциальна. Я хотела, чтобы у моей дочери была нормальная жизнь.

Она ждала, что он поправит ее насчет того, кому именно принадлежала Энди, но вместо этого Ник сказал:

— Звучит потрясающе.

— На самом деле так и есть.

— Еще и черный парень стал твоим мужем. Как космополитично.

Черный парень.

Когда-то, миллион лет назад, агент Данберри использовал те же слова, чтобы описать Дональда Дефриза.

Ник продолжил:

— Вы развелись. Что случилось, Горе? Он изменил тебе? Ты изменила ему? Ты всегда была шалуньей.

— Я не знала, кем была, — отрезала она, искренне опасаясь реакции публики в темной комнате. — Я думала, что быть влюбленным — это значит постоянно сидеть на иголках. Сгорать от желания и злиться, ссориться и снова сходиться.

— А это не так?

Она покачала головой. Она научилась у Гордона как минимум одной вещи.

— Это значит выносить мусор и откладывать на отпуск. Проверять, подписаны ли школьные бланки. Не забывать купить домой молока.

— И ты правда так чувствуешь, Горе Квеллер? Ты не скучаешь по настоящему возбуждению? По безумствам? По дракам и сексу до потери сознания?

Лора попыталась скрыть румянец, заливший ей щеки.

— Любовь не держит тебя в состоянии постоянного сумасшествия и хаоса. Она дает тебе покой.

Он положил голову на стол, прижался к нему лбом и сделал вид, что захрапел.

Она невольно рассмеялась.

Ник открыл один глаз и с улыбкой взглянул на нее.

— Я скучал по твоему смеху.

Лора посмотрела на пианино за его плечом.

— Я слышал, что у тебя был рак груди.

Она покачала головой. Она не собиралась говорить с ним об этом.

— Я помню, каково это было — касаться ртом твоей груди. Как ты стонала и извивалась, когда я лизал у тебя между ног. Ты думала об этом, Горе? Как хорошо нам было вместе?

Лора тяжело посмотрела на него. Теперь она больше не волновалась об Энди. Его главный, фатальный недостаток поднял свою уродливую голову. Он всегда слишком быстро разыгрывал свои козыри.

— Как ты можешь жить с этим? — спросила она.

Он приподнял бровь. Ей снова удалось пробудить его интерес.

— С чувством вины, — уточнила она. — За то, что убивал людей? За то, что все это начал?

— Людей? — спросил он. Мнения судей по поводу его роли во взрывах в Чикаго разделились. — Это ты мне скажи, дорогая. Джона Хелсингер? Так его звали? — Он дождался, пока Лора кивнула. — Ты перерезала ему горло. Хоть по телевизору это и замазали.

Она прикусила щеку.

— Как ты можешь с этим жить? Как ты себя чувствуешь после того, как убила этого мальчика?

Лора позволила крошечной части своего мозга задуматься о том, что она сделала. Это было непросто — слишком долго она училась проживать каждый новый день, полностью забыв о предыдущем.

— Ты помнишь выражение лица Лоры Жено? Когда мы были в Осло?

Ник кивнул, и она поразилась тому факту, что он был единственным оставшимся в живых человеком, с кем она могла обсудить один из самых важных моментов своей жизни.

— Она казалась почти что умиротворенной, когда нажимала на курок, — продолжила Лора. — Оба раза. Я помню, все удивлялась, как она сделала это. Как она отключила в себе все человеческое. Но я думаю, дело в том, что она его в себе включила. Это ведь похоже на правду? Она была совершенно уверена в том, что делает. Поэтому выглядела такой спокойной.

Он снова вскинул бровь, и на этот раз она поняла: он ждет, пока она перейдет к сути.

— Я без конца твердила, что не хочу смотреть видео из дайнера, но в итоге не выдержала и посмотрела его. Выражение моего лица на нем оказалось точно таким же, как у Лоры. Тебе так не кажется?

— Да, — сказал Ник. — Я тоже это заметил.

— Я сделаю все, чтобы защитить мою дочь. Все. Бедная Пенни дорого заплатила за то, чтобы это проверить.

Он поднял бровь, дожидаясь, что будет дальше.

Лора решила немного подержать рыбу на крючке. Но, задумавшись об этом как следует, она будто почувствовала теплую кровь Паулы, стекающую по ее рукам.

— Ты видел Джаспера в новостях?

Ник рассмеялся.

— Его великое публичное покаяние. Знаешь, нехорошо так говорить, но меня очень порадовало, каким жутко толстым он стал.

Лора постаралась сохранить нейтральное выражение лица.

— Я так полагаю, было какое-то воссоединение семьи? Пополнила свой банковский счет из квеллеровских сундуков?

Лора ничего не ответила.

— Это было так приятно — видеть майора Квеллера вживую каждый чертов раз, когда я подавал апелляцию, скажу я тебе. Он столь красноречив, когда рассуждает, как именно мои действия привели к тому, что он потерял всю свою семью.

— Ему всегда хорошо удавались публичные выступления.

— Унаследовал это от Мартина, полагаю, — прыснул ядом Ник. — Я был очень удивлен, когда он стал либералом. Он едва выносил зависимость Эндрю, но, когда узнал, что он еще и открытый гей… — Ник провел по горлу большим пальцем. — Ой, дорогая, это не слишком напомнило тебе о Пенни?

Лора почувствовала, как у нее во рту пересохло. Она расслабилась ровно настолько, чтобы позволить ему себя ранить.

— Бедный, безнадежный Эндрю. Ты позаботилась о том, чтобы он умер достойно? Это стоило твоего выбора, Горе?

— Мы смеялись над тобой, — сказала она Нику, потому что знала: это самый простой способ его ранить. — Из-за конвертов. Ты помнишь? Ну те, которые ты собирался отправить в офисы ФБР по всей Америке и во все самые крупные газеты?

Ник сжал челюсти.

— Эндрю засмеялся, когда я о них упомянула. И не зря. У тебя всегда плохо получалось действовать последовательно. А ведь если бы ты тогда сдержал свое слово, Джаспер бы уже много лет как сидел в тюрьме, а ты на условно-досрочном выбирал мебель с Пенни.

— Мебель? — удивился Ник.

— Я видела вашу переписку с Пенни.

Ник поднял брови.

Надзиратели и маршалы, которые проверяли письма, понятия не имели, о чем в них идет речь, потому что не знали шифр.

А Лора знала.

Ник заставил их всех запомнить шифр.

— Ты все так же продолжал дергать ее за ниточки. Говорил ей, что вы будете вместе, стоит тебе только найти способ выбраться отсюда.

Он пожал плечами:

— Пустая болтовня. Я не рассчитывал, что она действительно что-то сделает. Она всегда была чуточку чокнутой.

Майк сказал, что присяжные посчитают так же. Он был осторожен даже в своих закодированных сообщениях.

Это паранойя только тогда, когда ты ошибаешься.

— Когда все только начало происходить, я ни на секунду не подумала, что это ты. — Ей надо было аккуратнее говорить о Капюшоне, потому что у Майка могли возникнуть вопросы. Но она хотела, чтобы Ник знал: — Ты мне даже в голову не пришел.

На этот раз была очередь Ника смотреть через плечо Лоры.

— Я думала, это Джаспер, — продолжила она, — что это он увидел меня по телевизору и пришел за мной. — Лора остановилась, по-прежнему пытаясь тщательно подбирать слова. — Когда я услышала голос Пенни в доме на ферме, я была в шоке.

Нику всегда хорошо удавалось игнорировать то, что ему не нравилось. Он поставил локти на стол и положил подбородок на скрещенные ладони.

— Расскажи мне о пистолете, Горе.

Она не сразу среагировала, судорожно пытаясь перестроиться на новую тему.

— Каком пистолете?

— О револьвере, который Лора Жено нашла примотанным к туалетному бачку и использовала, чтобы убить твоего отца. — Он подмигнул ей. — Как он попал в Осло?

Лора оглянулась вокруг. Посмотрела на камеры на стенах, на микрофоны под потолком, охранников, грозно наблюдающих со своих постов. Она почувствовала, как натянулись ее нервы.

— Мы же просто беседуем, моя дорогая. Почему ты так волнуешься? Нас что, кто-то подслушивает?

Лора облизнула губы. Стол рядом с ними освободился. Теперь она слышала только, как мячик для пинг-понга стучит по столу.

— Дорогая? — вкрадчиво произнес Ник. — Неужели наша встреча так быстро заканчивается? — Он протянул к ней свои руки. — Нам здесь разрешают прикосновения.

Лора опустила глаза на его ладони. Как и его лицо, они как будто застыли во времени.

— Джейн?

Позабыв обо всем, она протянула свои руки к его, и их пальцы переплелись. Связь установилась мгновенно, как будто штепсель вставили в розетку. Ее сердце запело. Ей захотелось плакать, она почувствовала знакомую магнетическую энергию, которая сразу же растеклась по ее телу.

То, что ему так легко удалось сломить ее оборону, было пугающе.

— Скажи мне, — он перегнулся через стол, и его лицо оказалось совсем близко. Комната для посетителей куда-то испарилась. Она снова была на кухне и читала журнал. Он зашел, поцеловал ее без единого слова и скрылся за дверью. — Если будешь говорить тихо, они не услышат, — сказал Ник.

— Не услышат чего?

— Откуда ты взяла пистолет, Джейн? Тот, которым Лора Жено убила твоего отца. Его тебе дал не я. Я не знал о нем до тех пор, пока не увидел, как она достает его из своей сумочки.

Лора снова перевела взгляд на пианино за его спиной. Она до сих пор не играла для Энди. Сначала ее останавливала травма руки, а потом — нервы.

— Дорогая, — прошептал Ник. — Расскажи мне про револьвер.

Лора оторвалась от пианино. Она взглянула на их переплетенные пальцы. Ее руки выглядели старыми, морщины на них были более заметны. Пальцы скрючились от артрита. Шрам, оставленный охотничьим ножом Джоны Хелсингера, все еще был красным и страшным. Кожа Ника была такой же мягкой, как и всегда. Она вспомнила ощущение его рук на своем теле. То, как он нежно гладил ее. Его чувственные, медленные прикосновения, его пальцы в ложбинке на ее спине. Он был ее первым мужчиной. Он касался Лоры так, как не касался никто другой ни до, ни после.

— Скажи мне, — попросил он.

Ей оставалось только дать ему то, что он хочет. Очень тихо она сказала:

— Я купила пистолет в Берлине за восемьдесят марок.

Он улыбнулся.

— Я… — Горло Лоры сжалось, она смогла только хрипло шептать. Она почти что чувствовала запах сигаретного дыма в подпольном баре, куда послал ее Ник. Байкеры, облизывающие губы. Пялящиеся на нее. Лапающие ее. — Я летела из Восточного Берлина, потому что там меньше проверяют. Я привезла пистолет в Осло. Положила его в бумажный пакет. И примотала к туалетному бачку, чтобы его нашла Лора Жено.

Ник улыбнулся.

— А старушка не колебалась, да? Это было великолепно.

— Это ты послал Пенни найти бумаги Джаспера? — Ник попытался отодвинуться от нее, но она вцепилась в его руки. — Тебе нужны были те документы из металлического ящика. Ты думал, что с их помощью сможешь добиться досрочного освобождения. Ты послал Пенни добыть их.

По ухмылке Ника она сразу поняла, что ему надоела эта игра. Он отнял у нее руки и сложил их на груди.

Но Лора попыталась еще раз:

— Ты знал, что делает Пенни? Ты знал, что она собиралась похитить мою дочь и убить меня? — Она замолчала, но Ник не произнес ни слова. — Пенни убила Эдвина. Так сильно ударила Клару, что сломала ей скулу. Ты к этому нормально относишься, Ник? Ты хотел, чтобы она это сделала?

Он отвернулся. Убрал воображаемую ворсинку со своих штанов.

Лора почувствовала, как у нее внутри все упало. Она знала, как выглядит Ник, когда разговор окончен. Ее план не сработал. Маршалы. Наушники. Энди, которая ждала ее на другом конце коридора. Все полетело к чертям, потому что она надавила на него слишком сильно.

Или он намеренно довел ее?

Неужели она испортила все из-за того, что власть Ника над ней все так же сильна?

Она взглянула на пианино. Она так отчаянно желала, так мучительно хотела и так ждала того, что все сработает.

Ник спросил:

— Ты все еще играешь?

Сердце Лоры подскочило у нее в груди, но она продолжала не отрываясь смотреть на пианино.

— Ты с него глаз не спускаешь. — Он оглянулся, чтобы тоже посмотреть. — Ты все еще играешь?

— Мне не разрешили. — У нее дернулось веко. Она изо всех сил пыталась себя не выдать. — Кто-то мог узнать мою манеру, и тогда…

— Началось бы шоу. — Он рассмеялся над собственной шуткой. — А ты знала, любовь моя, что я брал уроки фортепьяно?

— Правда? — Лора попыталась ответить саркастично, но на самом деле она чуть не потеряла дар речи.

— Оно собирало пыль в комнате отдыха, пока какой-то дурак не создал петицию о переносе его сюда — для детей. И, конечно же, все ее подписали — для детей. — Он закатил глаза. — Ты не представляешь, как это больно, когда трехлетка пытается тренькать «Собачий вальс».

Она порывисто вдохнула, только чтобы произнести:

— Сыграй что-нибудь для меня.

— О нет, Горюшко. Не этим все должно закончиться. — Он поднялся. Помахал охраннику, чтобы привлечь его внимание, и показал на пианино: — Моя подруга хочет немного сыграть, ничего?

Охранник только пожал плечами, но Лора покачала головой:

— Нет, я не могу. Я не буду.

— О, моя дорогая. Ты же знаешь, я ненавижу, когда ты мне отказываешь.

Его тон был шутливым ровно настолько, чтобы было понятно — он не шутит. Лора почувствовала, что в ней снова начинает проклевываться страх. Где-то глубоко внутри она навсегда останется той испуганной девочкой, которая потеряла сознание в ванной.

— Я снова хочу услышать, как ты играешь, Горе. Однажды я уже заставил тебя это бросить. Неужели я не смогу заставить тебя снова за это взяться?

Ее руки, лежащие на коленях, задрожали.

— Я не играла с… с Осло.

— Пожалуйста, — он до сих пор не потерял способность произносить это слово совсем не как просьбу.

— Я не…

Ник обошел стол и встал рядом с ней. На этот раз она даже не вздрогнула. Он положил руку ей на ладонь и слегка сжал ее.

— Это самое малое, что ты можешь сделать для меня. Я обещаю, что больше ни о чем тебя не попрошу.

Лора позволила ему поднять ее со стула. Нехотя подошла к пианино. Ее нервы лопались от адреналина. Внезапно на нее накатил страх.

Ее дочь слушала.

— Ну же, не стесняйся. — Ник закрыл ее от охранника. Усадил ее на скамейку так резко, что она ударилась копчиком. — Сыграй для меня, Горе.

Глаза Лоры закрылись сами собой. Она почувствовала, как все у нее внутри сжимается. Комок страха, который спокойно дремал все эти годы, начал ворочаться.

— Джейн, — он сжал пальцами ее плечи. — Я сказал, сыграй что-нибудь для меня.

Она заставила себя открыть глаза. Взглянула на клавиши. Ник стоял близко, но не прижимался к ней. Его пальцы, впившиеся в ее плечи, пробудили ее прежний страх.

— Сейчас же, — сказал он.

Лора подняла руки. Она аккуратно коснулась пальцами клавиш, но не нажала ни на одну. Пластиковое покрытие местами сошло. Волокна дерева торчали, словно занозы.

— Что-нибудь веселенькое, — сказал Ник. — Быстрее, пока мне не стало скучно.

Она не собиралась разыгрываться ради него. Она даже не знала, поможет ли это. Она решила сыграть что-нибудь специально для Энди, например одну из тех ужасных групп-однодневок, которые она так любила. Ее дочь потратила много часов за просмотром старых выступлений Горе Квеллер на Ютубе и прослушиванием ее альбомов. У Лоры в пальцах не осталось ни капли классики. А потом она вспомнила прокуренный бар в Осло, ее разговор с Лорой Жено и поняла, что все должно закончиться тем же, с чего началось.

Она сделала глубокий вдох.

Левой рукой она начала исполнять басовую линию, играя ноты, которые накрепко засели у нее в голове. Она начала аккомпанемент с ми минора, потом пошла ля, потом снова ми минор, потом она спустилась на ре, потом трижды стукнула по до, прежде чем перейти вместе с припевом в мажор, от соль к ре, потом к ми, затем к септаккорду, а потом она снова вернулась к аккомпанементу с ми минор.

В голове она уже слышала, как складывается песня — Рэй Манзерек шизофренически переплетает свои басовые и мелодические партии. Гитара Робби Кригера. Джон Дензмор вступает на барабанах, а Джим Моррисон поет…

«Полюби меня дважды, милая…»

— Фантастика! — Ник повысил голос, чтобы его было слышно за музыкой.

«Полюби меня дважды, девочка…»

Лора снова закрыла глаза. Она отдалась этим скачущим повторениям. Темп был слишком быстрым. Наплевать. Ее душа наполнялась. Вот ее первая любовь, а не Ник. Просто играть снова — это уже дар. Наплевать, что пальцы были неуклюжими и запаздывали на ферматах. Она снова в Осло. Она отбивает ритм на барной стойке. Лора Жено увидела в Джейн Квеллер хамелеона и стала первым человеком, который оценил ту часть нее, которая была способна к постоянной адаптации.

Если я не могу играть музыку, которую люди ценят, я буду играть музыку, которую люди любят.

— Моя дорогая.

Рот Ника оказался совсем рядом с ухом Лоры.

Она сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Она знала, что этим кончится. Она так часто ощущала, как он нависает над ней — сначала все шесть лет, что они были вместе, потом в своих снах, потом — в кошмарах. Она молилась, что, когда она все-таки подведет его к пианино, он не сможет сдержаться.

— Джейн, — он погладил большим пальцем ее шею. Он думал, что пианино заглушает его голос. — Ты все еще боишься, что тебя задушат?

Лора крепко зажмурила глаза. Она топала ногой, чтобы сохранять ритм, и била по клавишам все сильнее и звонче. На самом деле это было просто. Это было почти как играть в пинг-понг — одни и те же ноты то уходили, то возвращались.

— Я помню, как ты боялась за Эндрю. Говорила, что задыхаться — это как будто тебе на голову надевают пластиковый пакет. На двадцать секунд, верно?

Он признавался, что послал Капюшона. Лора замычала под музыку, надеясь, что вибрация ее челюсти не помешает Майку разобрать запись.

«Да, у меня подгибаются колени…»

— Тебе было страшно? — спросил Ник.

Она покачала головой, нажимая на правую педаль, чтобы струны завибрировали.

«Оставь меня на всю неделю…»

Ник сказал:

— Это все твоя вина, любовь моя, разве ты не понимаешь?

Лора перестала подпевать. Ей так же хорошо был знаком ритм угроз Ника, как и ритм этой песни.

— Это твоя вина, что мне пришлось послать Пенни на ферму.

Его губы терлись о ее ухо, словно наждачная бумага, но она не отодвигалась.

— Если бы ты просто дала мне то, чего я хотел, то Эдвин был бы жив, Клара была бы цела и Андреа была бы в безопасности. Все это на твоей совести, любовь моя, и все потому, что ты не слушала меня.

Соучастие.

Лора продолжала играть, хотя уже чувствовала, как огромный воздушный шар ее сердца начинает сдуваться. Он признался, что послал Паулу. Они записали его там, в темной комнатке. Деньки Ника на этом курорте были сочтены.

Но он не закончил.

Его губы коснулись кончика ее уха.

— Я предоставлю тебе еще один выбор, моя дорогая. Мне нужно, чтобы моя дочь выступила в мою поддержку. Чтобы она сказала комиссии по досрочному освобождению, что хочет вернуть папочку домой. Ты заставишь ее это сделать?

Он нажал пальцем на ее сонную артерию — точно так же, как тогда, когда душил ее до потери сознания.

— Или я должен заставить тебя делать еще один выбор? Только теперь это будет не Эндрю, а твоя драгоценная Андреа. Будет ужасно, если ты потеряешь ее после всего случившегося. Я не хочу вредить нашему ребенку, но я это сделаю.

Угрозы. Запугивание. Вымогательство.

Лора продолжала играть, потому что Ник никогда не умел вовремя остановиться.

— Я говорил тебе, что из-под земли тебя достану, моя дорогая. Меня не волнует, скольких людей мне придется за тобой послать и сколько из них погибнет. Ты все еще принадлежишь мне, Горе Квеллер. Каждая твоя частичка принадлежит мне.

Он ждал ее реакции, нащупывая пальцами пульс в расчете уловить первые признаки паники.

Она не паниковала. Она ликовала. Она снова играла музыку. Ее дочь слушала. Лора могла бы остановиться прямо сейчас, ведь он рассказал уже достаточно. Но не могла отказать себе в удовольствии закончить начатое. Лора поднялась на ля, потом вернулась к ми минору, потом спустилась на ре, потом снова трижды ударила по до, и вот она уже была в Голливуд-боул. В Карнеги-холле. Тиволи. Музикферайн. Ханса Тонстудио. Она держала на руках своего ребенка. Любила Гордона. Отталкивала его. Боролась с раком. Прогоняла Энди. Она смотрела на то, как ее дочь наконец превращалась в цветущую, интересную молодую женщину. И она собиралась держаться за нее, потому что Лора больше никогда не откажется от того, что любит, ради этого отвратительного человека.

«Один раз — на завтра… и всего один раз на сегодня…»

Она напевала слова этой песни в тюремной камере. Наигрывала ее на воображаемых клавишах на спинке койки так же, как отстукивала на барной стойке для Лоры Жено. И даже сейчас, когда Ник разыгрывал из себя дьявола у ее левого плеча, Лора позволила себе доиграть песню до самого конца, где звонкое стаккато приводило ее к внезапному финалу:

«Я ухожу».

Руки Лоры легли на колени. Голова опустилась.

Последовала традиционная драматичная пауза, а потом…

Аплодисменты. Восторг. Топот ног.

— Фантастика, — закричал Ник. Он грелся в лучах оваций, как будто они предназначались ему. — Это моя девочка, леди и джентльмены.

Лора встала, смахнув с плеча его руку. Прошла мимо Ника, мимо больших пластиковых столов для пикника, мимо огороженной детской зоны. Но внезапно осознала, что действительно последний раз в жизни видит человека, который называл себя Николасом Харпом.

Она обернулась. Взглянула ему прямо в глаза и сказала:

— Меня теперь не сломать.

Послышалась еще пара хлопков, прежде чем комната погрузилась в тишину.

— Дорогая? — В улыбке Ника сверкнула холодная угроза.

— И мне не больно, — сказала она. — Я излечилась. Моя дочь излечила меня — моя дочь. Мой муж излечил меня. Моя жизнь без тебя излечила меня.

Он хохотнул.

— Ну ладно, Горюшко. Тебе пора бежать. Нужно еще принять кое-какие решения.

— Нет, — сказала она с той же непоколебимой решимостью, которую она продемонстрировала тридцать лет назад в доме на ферме. — Я никогда не выберу тебя. Неважно, какими будут остальные варианты. Ты — не мой выбор.

Он сжал челюсти. Она чувствовала, как в нем поднимается ярость.

— Я великолепна, — сказала она.

Он снова хохотнул, но ему уже не было смешно.

— Я великолепна, — повторила она, сжав опущенные кулаки. — Я великолепна, потому что я абсолютно неповторима. — Лора прижала руку к сердцу. — Я талантливая. Я красивая. Я потрясающая. И я нашла свой путь, Ник. И это был правильный путь, потому что эту дорогу я наметила себе сама.

Ник сложил руки на груди. Она его смущала.

— Мы обсудим это позже.

— Мы обсудим это в аду.

Лора развернулась. Она зашла за угол и встала у запертых дверей. У нее тряслись руки, пока она ждала, когда охранник найдет ключ. Дрожь поднялась к ее плечам, охватила ее тело, проникла в грудь. К тому времени, как открыли дверь, у нее уже стучали зубы.

Лора вошла в двери. За ними был еще один проход. Еще один ключ.

Ее зубы бились друг о друга, как морские камешки. Она посмотрела в окно. Майк стоял между двумя запертыми дверьми. Он выглядел обеспокоенным.

Ему стоило беспокоиться.

Лора почувствовала приступ тошноты, когда поняла, что сейчас произошло. Ник угрожал Энди. Он велел ей выбрать. Лора сделала свой выбор. Все повторялось снова.

Я не хочу вредить нашему ребенку, но я это сделаю.

Дверь открылась.

— Он угрожал моей дочери, — выпалила она в лицо Майку. — Если он придет за нами…

— Мы позаботимся об этом.

— Нет, — рявкнула она на него. — Я позабочусь об этом. Ты меня понял?

— Эй, полегче, — Майк поднял руки. — Сделайте одолжение и позвоните сначала мне. Как вы могли бы мне позвонить перед тем, как отправились в тот номер в мотеле. Или после стрельбы в торговом центре. Или…

— Просто держите его подальше от моей семьи. — По позвоночнику пробежали мурашки: ей стоит быть осторожней. Майк коп. Она невиновна в смерти Паулы, но она лучше всех знала, что государство всегда найдет способ поиметь тебя, если захочет.

— Он пойдет по максималке, — сказал Ник. — Не сможет писать письма или приглашать посетителей. Будет принимать душ раз в неделю и видеть солнце по часу в день, и то если повезет.

Лора вынула наушники. Кинула их в раскрытую ладонь Майка. Выплеск адреналина начинал отпускать. Руки не тряслись. Сердце больше не дрожало, как кошачьи усы. Она сделала то, что должна была сделать. Все было кончено. Она никогда больше не увидит Ника.

Пока сама этого не захочет.

— Должен признаться, я думал, у вас крыша поехала, когда вы попросили меня выяснить, можно ли перенести пианино, — сказал Майк.

Лора понимала, что не стоит с ним ругаться.

— Хорошая идея с петицией.

— Урок Маршала 101: заключенный сделает все за пакетик чипсов. — Майк был горд собой. Ему явно понравилось разыгранное представление. — То, как вы смотрели на пианино, как ребенок на конфету… Вы действительно его обманули.

Лора увидела Энди через окошко в двери. Теперь она выглядела старше: скорее как женщина, чем как девушка. Над ее бровью пролегли морщины. Она волновалась.

— Я сделаю что угодно, чтобы моя дочь была в безопасности, — сказала Лора Майку.

— Я могу назвать пару трупов, дорого заплативших за свои сомнения.

Она обернулась и посмотрела на него.

— Помни об этом, если решишь позвать мою дочь на свидание.

Дверь открылась.

— Мам… — Энди упала в объятия Лоры.

— Я в порядке. — Лора очень хотела, чтобы это было правдой. — Просто немного испугалась.

— Она была великолепна, — Майк подмигнул Лоре, как будто они были там вместе. — Она отмудохала его, как Тайсон. Боксер, не производитель полуфабрикатов.

Энди улыбнулась.

Лора посмотрела в другую сторону. Ей было невыносимо замечать черты Ника в своей дочери.

Она сказала Майку:

— Я хочу уйти отсюда.

Он помахал надзирателю. Лора чуть не споткнулась о его ботинок, когда они направились к выходу через пост охраны. Она дождалась, пока Энди достанет из камеры хранения свою сумку, телефон и ключи.

— Я тут кое о чем подумал, — сказал Майк. Он был не в состоянии молчать. — Наш старый Никель не знал, что вы уже признались в перевозке оружия в Осло, верно? Именно за это вы два года просидели в каталажке. Судья засекретила эту часть вашего соглашения. Она не хотела усугублять напряжение в международных отношениях. Если бы немцы узнали, что американка контрабандой пронесла оружие с Запада на Восток с целью убийства, нам бы пришлось серьезно за это заплатить.

Лора забрала у Энди свою сумку и проверила, на месте ли кошелек.

— Значит, когда вы рассказали Нику про эту историю с пистолетом, он подумал, что вы подставляетесь, хотя на самом деле это было не так.

— Спасибо, Маршал, что в точности пересказываете мне то, что случилось минуту назад, — ответила Лора и пожала ему руку. — Отсюда мы доберемся сами. Я думаю, вас еще ждет очень много работы.

— Конечно. Я думал набросать пару этюдов, которые смогли бы передать переживания сегодняшнего дня. Может, открою бутылочку красного. — Он подмигнул Лоре, подавая руку Энди. — Всегда рад встрече, красавица.

Лора не собиралась смотреть, как ее дочь флиртует с легавым. Она пошла за охранником в направлении последней пары дверей. Наконец-то, к своему огромному счастью, она оказалась снаружи, где не было больше замков и решеток.

Лора глубоко вдохнула свежий воздух и удерживала его в легких, пока они чуть не взорвались. От яркого солнечного света у нее заслезились глаза. Ей захотелось оказаться на пляже, выпить чая со льдом, почитать книгу, посмотреть, как ее дочь плещется в волнах.

Энди взяла Лору под локоть.

— Готова?

— Ты за рулем?

— Ты ненавидишь, когда я за рулем. Сразу начинаешь нервничать.

— Привыкнуть можно ко всему.

Лора залезла в машину. Ее нога все еще болела из-за осколка, попавшего в нее в дайнере. Она взглянула на тюрьму. С этой стороны у здания не было окон, но она не могла избавиться от ощущения, что Ник наблюдает за ними.

По правде, это чувство преследовало ее более тридцати лет.

Энди выехала с парковочного места. Проехала через ворота. Лора не могла расслабиться до того момента, пока они не выехали на трассу. Энди научилась водить гораздо лучше за время своего бесконечного дорожного приключения, так что Лора охала и ахала всего раз в двадцать минут (а не в десять, как раньше). Неожиданно она сказала:

— Когда я сказала про любовь к Гордону, я говорила серьезно. Он был лучшим, что со мной случалось в жизни. Кроме тебя. И я не понимала, чем обладаю.

Энди кивнула. Но она уже не была маленькой девочкой, которая молилась по ночам, чтобы ее родители снова были вместе.

— Ты в порядке, милая? — спросила Лора. — Тебе было тяжело слышать его голос, или…

— Мам. — Энди посмотрела в зеркало, прежде чем обогнать медленно ехавший грузовик. Она облокотилась на дверцу и прижала пальцы к виску.

Лора смотрела, как мимо пролетают деревья. В голове всплывали отрывки ее разговора с Ником, но она не собиралась разбирать и препарировать то, что она ему сказала. Если чему-то Лора и научилась, так это всегда двигаться вперед. Если она когда-нибудь остановится, Ник нагонит ее.

— Ты выражаешься, как он, — сказала Энди. Когда Лора не ответила, она продолжила: — Он называет тебя «дорогая» и «любовь моя», прямо как ты называешь меня.

— Я не выражаюсь, как он. Это он выражается, как моя мать. — Она убрала прядь волос Энди, чтобы видеть ее лицо. — Этими словами она обращалась ко мне. Я всегда чувствовала, что меня любят. Я не хотела, чтобы Ник лишал меня возможности обращаться так к тебе.

— «Она всегда знала, где лежит крышка от каждой кастрюли», — процитировала Энди то немногое, что могла выдать Лора, когда от нее требовалось рассказать о ее матери.

Но теперь она сказала Энди другое:

— Скорее она всегда знала, какой чайный сервиз принадлежал Квеллерам, где выковали серебро Логанов и другие мелкие детали, которые давали ей ощущение контроля над своей жизнью. — А потом Лора сформулировала вслух то, что осознала совсем недавно: — Моя мать была такой же жертвой нашего отца, как и все мы.

— Она была взрослой.

— Она была воспитана не для того, чтобы быть взрослой. Она была воспитана для того, чтобы стать женой богатого человека.

Казалось, Энди размышляет над этими словами. Лора подумала, что на какое-то время вопросы прекратились, но потом Энди спросила:

— Что ты сказала Пауле, когда она умирала?

Лора так долго боялась вопросов о Пауле, что ей понадобилось несколько секунд, чтобы подготовиться.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Прошло уже больше месяца.

Энди только пожала плечами. Но вместо очередного затяжного приступа молчания она объяснила:

— Я не была уверена, что ты скажешь мне правду.

Лора, хоть и не напрямую, но подтвердила справедливость таких подозрений:

— Это была вариация на тему того, что я сказала Нику. Что я увижу ее в аду.

— Серьезно?

— Да. — Лора не могла точно сказать, почему ее последние слова, адресованные Пауле, тоже включались в длинный список того, что она пока не желала открывать Энди. Наверное, она не хотела проверять на прочность ее новоприобретенную моральную гибкость. Говорить безумной женщине с лезвием, воткнутым в горло: «Теперь Ник никогда тебя не трахнет» казалось мелочным и мстительным.

Наверное, именно поэтому Лора так и сказала.

— Тебя беспокоит то, что я сделала с Паулой?

Энди снова пожала плечами:

— Она была плохим человеком. Да, сейчас можно сказать, что она все-таки была живым существом и стоило поступить как-то иначе. Легко так говорить, когда не твоя жизнь подвергается опасности.

«Твоя жизнь», — хотела сказать Лора. Когда она засовывала лезвие в свою забинтованную руку, она знала, что собирается убить Паулу Эванс за то, что она сделала больно ее дочери.

Энди задала еще один вопрос:

— Сегодня в тюрьме, когда ты уходила, почему ты не сказала ему про наушники? Ну, как будто последнее, заключительное «Пошел ты».

— Я сказала то, что должна была сказать, — ответила ей Лора, хотя с Ником она никогда не была до конца уверена, что все сделала правильно. Было так приятно сказать все это ему в лицо. Но теперь, когда он был далеко, ее уже мучили сомнения.

Йо-йо снова возвращается обратно.

Энди вполне устраивало, что разговор завершился на этой ноте. Она включила радио. Стала переключать станции.

— Тебе понравилась песня, которую я играла? — спросила Лора.

— Да, наверное. Она вроде как старая.

Лора прижала руку к груди, потому что это задело ее за живое.

— Я выучу что-нибудь другое. Только скажи.

— Как насчет «Филси»?[49]

— Как насчет настоящей музыки?

Энди закатила глаза. Она продолжала нажимать кнопки на панели, очевидно, в поисках очередного музыкального аналога сладкой ваты. Такого же безвкусного и легковесного.

— Мне жаль твоего брата.

Лора закрыла глаза, которые внезапно наполнились слезами.

— Ты правильно поступила с ним, — сказала Энди. — Ты боролась за него. Это дорогого стоит.

Лора нашла салфетку и вытерла глаза. Она до сих пор не могла смириться с тем, что произошло.

— Я не отходила от него ни на минуту. Даже когда мы обсуждали сделку с ФБР.

Энди прекратила копошиться.

— Эндрю умер через десять минут после того, как бумага со всеми договоренностями была подписана, — продолжила Лора. — Он ушел очень спокойно. Я держала его за руку. Я должна была попрощаться с ним.

Энди шмыгнула носом, пытаясь справиться со слезами. Она всегда была очень чувствительна к настроению своей матери.

— Он задержался на этом свете, чтобы удостовериться, что с тобой все будет хорошо.

Лора снова убрала прядь волос Энди ей за ухо.

— Мне тоже нравится так думать.

Энди вытерла слезы. Она не трогала радио, пока они проезжали через пустынную границу штата. Очевидно, над чем-то размышляла. И так же очевидно пока хотела держать это при себе.

Лора откинула голову на спинку сиденья. Смотрела, как мимо пролетают деревья. Пыталась наслаждаться приятной тишиной. Каждую ночь с тех пор, как Энди вернулась домой, Лора просыпалась в холодном поту. Это был не посттравматический синдром и не тревога за Энди. Она до смерти боялась снова увидеть Ника. Боялась, что трюк с пианино и наушниками не сработает. Что он не попадется в эту ловушку. Что она, ослепленная, снова окажется обманутой.

Она слишком сильно его ненавидела.

В этом и состояла проблема.

Ты не можешь ненавидеть человека, если часть тебя все еще его любит. С самого начала эти две крайности были заложены в их ДНК.

Долгие годы — даже тогда, когда она его еще любила, — какая-то часть нее ненавидела его, как по-детски ненавидишь то, что не можешь контролировать. Он был упертым, тупым и привлекательным, что компенсировало чертову тучу ошибок, которые он постоянно совершал. Причем одних и тех же ошибок, снова и снова. Действительно, зачем браться за новые, если старые прекрасно работали на него?

А еще он был очаровательным. В этом и заключалась проблема. Он мог очаровать ее. Потом вывести из себя. Потом снова очаровать, так что она уже не понимала, был ли он змеем или змеей была она, а он был заклинателем.

Йо-йо вновь возвращалась прямо ему в руки.

Так что он плыл по волнам своего очарования и своей жестокости, причиняя людям боль, и находил себе новые увлечения, оставляя обломки прежних за бортом.

Джейн была одним из таких старых, брошенных увлечений. Ник отослал ее в Берлин, потому что устал от нее. Сначала она наслаждалась свободой, но потом испугалась, что он не захочет принять ее обратно. Она умоляла и упрашивала его. Она делала все, что только можно, чтобы привлечь его внимание.

А потом случилось Осло.

Ее отец погиб, Лора Жено погибла, и внезапно его чары перестали работать. Трамвай сошел с рельсов. Поезд остался без машиниста. Ошибки стали непростительными, и в конечном счете было уже невозможно закрыть глаза на повторную оплошность, а та же оплошность, допущенная в третий раз, повлекла за собой тяжкие последствия: жизнь Александры Мэйплкрофт прервалась, Эндрю был подписан смертный приговор. А потом это все чуть не привело к еще одной потерянной жизни, ее жизни, в ванной дома на ферме.

Это было невозможно объяснить, но Лора до сих пор любила его. Может быть, любила даже больше, чем раньше.

Ник оставил ее в живых — вот что она продолжала повторять себе, когда сходила с ума в тюремной камере. Он оставил в доме Паулу, чтобы охранять ее. Он планировал вернуться за ней. Чтобы забрать ее в их маленькую квартиру заветной мечты в Швейцарии — стране, у которой не было международного договора с Соединенными Штатами об экстрадиции.

И это давало ей какую-то безумную тень надежды.

Эндрю был мертв, и Джаспер отвернулся от нее. Лора продолжала глядеть в потолок своей камеры, и слезы текли по ее лицу, шея все еще пульсировала, синяки все еще заживали, живот с его ребенком внутри округлялся, и она все еще отчаянно любила его.

Клэйтон Морроу. Николас Харп. В бескрайнем океане ее горя — какая ей была разница?

Почему она была такой глупой?

Как она могла по-прежнему любить того, кто пытался ее уничтожить?

Пока она оставалась с ним (а она еще очень долго по собственной воле оставалась с ним, когда он уже катился по наклонной), они вместе боролись против системы, которая нанесла столь непоправимый вред Эндрю, Роберту Жено, Пауле Эванс, Уильяму Джонсону, Кларе Беллами и другим членам их внезапно сложившейся маленькой армии: системы домов помощи. Приюты. Неотложки. Интернаты. Лечебницы для душевнобольных. Грязь. Сотрудники, которым наплевать на пациентов. Санитары, которым только дай потуже затянуть ремни смирительных рубашек. Медсестры, которые делают вид, что их это не касается. Доктора, которые раздают таблетки направо и налево. Моча на полу. Экскременты на стенах. Запертые вместе, больные злобствуют, терзаются, кусаются и дерутся.

Но по-настоящему его воспламеняли не несправедливости окружающего мира, а яркие искры ярости. Новизна очередного дела. Возможность что-то уничтожить. Опасность игры. Угроза насилия. Обещание славы. Их имена в свете огней. Праведные деяния на устах школьников, которые будут изучать их на занятиях, посвященных великим преобразованиям.

«Пенни, никель, десятицентовик, четвертак, долларовая купюра…»

В конце концов, их деяния действительно стали достоянием общественности, но не в том виде, как обещал им Ник. В своих показаниях под присягой Джейн Квеллер рассказала весь их план, от его зарождения до бесславного конца. Тренировки. Пробные забеги. Зубрежка. Джейн забыла, кто первый высказал эту идею, но, как это всегда и случалось, план быстро разошелся от Ника ко всем остальным, как дикий пылающий огонь, который в конце концов поглотил все их жизни, до последней.

Но она не могла признаться в том, что первую искру зажгла она.

Упаковки с красителем.

Вот что должно было быть внутри пакета. Тогда они остановились именно на них. План в Осло был такой: унизить Мартина Квеллера перед всем миром, символически запятнав его кровью его жертв. Ячейка Паулы в Чикаго внедрила своего человека на завод-производитель. Ник передал упаковки Джейн, когда она прилетела в Осло.

Как только он ушел, Джейн выбросила их в мусорный ящик.

Все это началось с шутки — не с шутки Джейн, а с шутки Лоры Жено. Эндрю писал про нее в одном из своих закодированных писем:

«Бедная Лора сказала мне, что она предпочла бы найти в пакете пистолет, а не упаковки с красителем. У нее навязчивая фантазия о том, как она убивает отца из револьвера — точно такого же, каким ее муж убил их детей, — а потом направляет его на себя».

Никто, даже Эндрю, не знал, что Джейн восприняла шутку всерьез. Она купила револьвер у немецкого байкера в дешевом баре — том самом, куда послал ее Ник, когда она только приехала в Берлин. Том самом, где Джейн так испугалась, что ее пустят по кругу. Том самом, где она оставалась ровно час, потому что Ник сказал ей, что узнает, если она уйдет хотя бы на минуту позже.

Почти целую неделю Джейн оставляла пистолет на подоконнике своей съемной квартиры в надежде, что его украдут. Она решила не брать его в Осло, но потом все же взяла. Она решила оставить его в своем номере в отеле, но потом все же забрала его. И принесла его в коричневом бумажном пакете в женский туалет. И примотала пакет к бачку, как в той сцене из «Крестного отца». И села в первом ряду, смотрела, как ее отец проповедует со сцены, и молилась Богу, чтобы Лора Жено не воплотила в жизнь свою собственную фантазию.

И так же молилась, чтобы она это сделала.

Ника всегда привлекало все новое и волнующее. Предсказуемость утомляла его больше всего. Джейн ненавидела своего отца, но мотивировало ее нечто гораздо большее, чем жажда возмездия. Она отчаянно хотела привлечь внимание Ника, доказать ему, что она на его стороне. Она отчаянно надеялась, что жестокий шок, в который его повергнет ее помощь Лоре Жено в совершении убийства собственного отца, заставит его снова полюбить ее.

И это сработало. Но ненадолго.

Потом на Джейн навалилось чувство вины, и Ник отогнал его своими речами.

Джейн убедила себя, что это бы случилось и без пистолета.

Но потом она задумалась…

И это был стандартный сценарий их отношений на протяжении шести лет. Притяжение и отталкивание. Вихрь. Йо-йо. Американские горки. Она боготворила его. Она презирала его. Он был ее слабостью. Он был ее убийцей. Ее последним всем или ничем. Этой маленькой части нее, которую Ник всегда мог утянуть в пучину безумия, подходило множество названий.

Джейн могла отступиться только в одном случае — ради кого-то другого.

Сначала ради Эндрю, потом ради Андреа.

В этом была истинная причина, по которой она пришла сегодня в тюрьму: не наказать Ника, а оттолкнуть его. Запереть его навсегда, чтобы освободиться самой.

Она всегда верила, с убежденностью и страстностью, что единственный способ изменить этот мир — это его уничтожить.

Благодарности

Огромное спасибо моему редактору, Кейт Элтон, и моей команде в «Виктория Сандерс энд Ассошиэйтс», в частности Виктории Сандерс, Диане Дикеншид, Бернадетт Бэйкер-Бауман и Джессике Спиви, а также многим другим. Благодарности заслуживает огромное количество ребят в «Харпер Коллинз Интернэйшнл энд Морроу»: Лиата Стелик, Эмили Крамп, Хайди Рихтер-Джинджер, Кэтлин Харри, Шанталь Рестиво-Алесси, Саманта Хагербаумер и Джулианна Войцик. Также снимаю шляпу перед работниками всех потрясающих филиалов, которые я посетила за прошедший год, и перед ребятами, с которыми я общалась в Майами. Я также хотела бы включить в список команды Эрика Рэймана — спасибо тебе за все, что ты делаешь.

При написании этой книги я проводила исследования в очень многих направлениях, и далеко не все результаты в итоге в нее вошли. Но есть целая группа ребят, которые сыграли ключевую роль в том, чтобы помочь мне схватить определенные состояния и чувства. Моя хорошая подруга и коллега по перу Сара Блэдел свела меня с Энн Метт Годдокен и Элизабет Алминде в связи с норвежской темой. Другой потрясающий автор и друг, Регула Венске, поговорила со мной о Германии; мне так жаль, что только один процент нашего захватывающего разговора в Дюссельдорфе нашел себе место в итоговом тексте. Элиз Диффи помогла мне с некоторыми важными культурными аспектами. Я очень благодарна Брэндону Бушу и Мартину Кирнсу за то, что посвятили меня в некоторые секреты из жизни профессиональных пианистов. Самые теплые слова благодарности хочу передать Сэлу Тоузу и Берту Кендаллу, моим дорогим друзьям и экспертам по Сан-Франциско.

Сара Ивз и Лиза Палаццоло победили в соревновании «впиши свое имя в книгу». Адам Хамфри, надеюсь, ты тоже наслаждаешься победой.

Моему отцу — громадное тебе спасибо за то, что заботился обо мне, пока я, находясь в муках творчества, пыталась как-то управляться со своей жизнью. И, напоследок, спасибо моему сердцу ДА за то, что ты тоже никто.

P.S. Материалы, интервью и многое другое

Об Авторе. Встречайте Карин Слотер

Карин Слотер — одна из самых популярных и признанных писательниц в мире. Ее книги опубликованы в 120 странах и проданы тиражом более 35 миллионов копий по всему земному шару. Всего ее перу принадлежит 18 романов, в том числе серии книг об округе Грант и Уилле Тренте, номинированный на премию «Эдгар» «Город копов», а также мгновенно ставшие бестселлерами Нью Йорк таймс «Милые девочки», «Хорошая дочь» и «Осколки прошлого». Слотер — основательница фонда «Спасем библиотеки», некоммерческой организации, созданной для поддержки библиотек и библиотечного дела. Родилась в Джорджии, живет в Атланте.

Интервью с Карин Слотер

В: Вы невероятно много путешествуете, и Ваши романы продаются по всему миру. Какое отражение это нашло в книге «Осколки прошлого»? Что, как Вы думаете, может привлечь к этой книге международную аудиторию?

О: Когда я впервые отправилась в тур с моей серией «Округ Грант», я поняла, что Европа — это просто череда маленьких городков, с которыми вполне можно сравнить и городок в округе Грант. А потом я поняла, что маленький городок — это такой универсальный конструкт. Даже если я в Нью-Йорке, на Манхэттене, спрошу кого-либо из местных: «А где ты живешь?», он не ответит «В Нью-Йорке», он скажет: «Верхний Вест-Сайд» или «Я из Челси», и этот район будет так же его определять, как если бы он жил в городе Тамблвид в Оклахоме. То же самое в Атланте. Люди из Бакхеда, или Мидтауна, или Вирджиния-Хайленд, или Декатура — я точно знаю, какие они. Все так или иначе знакомы с географией. Но что касается Энди в «Осколках прошлого», то нужно держать в голове два момента по поводу ее путешествия. Первая вещь — на физическом уровне: чем дальше она оказывается от Лоры, тем она становится сильнее, независимее. Так что в этом смысле география идет ей на пользу. Но при этом я пишу о тех штатах, которые посетила во время тура, когда была в том же возрасте, что и Энди, и знаю, как встречи с разными людьми и множество новых впечатлений могут выбивать из колеи.

В: Отличается ли процесс написания отдельной книги от написания серии об Уилле Тренте? Есть ли вообще разница?

О: Нельзя сказать, что это совершенно иной процесс, потому что в любой книге есть первая глава, и я всегда начинаю с того, что придумываю какое-либо ужасное событие, которым открывается книга. В написании любой книги есть простые и сложные моменты. Сложность с написанием отдельно стоящих романов заключается в том, что все персонажи новые, и я знакомлюсь с ними в процессе. Когда я заканчиваю, я всегда вынуждена возвращаться к началу, чтобы проверить линию персонажа. Я отдельно перечитываю части с Энди или части с Лорой, чтобы удостовериться, что персонаж, которого вы встречаете в первой главе, не стал другим человеком к концу книги. Так что, если бы на Энди внезапно нашло озарение, что ей нужно поступать в Медицинскую школу, когда до этого я писала, что она с трудом сдала биологию в школе, это будет неправдоподобная арка персонажа. В ее истории я больше всего хотела сконцентрироваться на процессе взросления. По ходу развития сюжета у нее появляется больше уверенности в себе, больше понимания, как устроен этот мир. Это знание, я надеюсь, приведет ее к какой-то внутренней перемене. Но это не значит, что за ее спиной внезапно появится плащ Супердевушки. И то же самое с Лорой. Я хотела быть уверена, что ее персонаж последовательно развивается на протяжении всей книги. Это тяжелая работа, но в каждом несерийном романе всегда надо следить за тем, чтобы все концы сходились, а то читатель почувствует себя обманутым. А вот когда я пишу книгу в серию об Уилле Тренте, я уже знаю, что работа над персонажами, в общем-то, выполнена. Но проблема заключается в том, чтобы сказать что-то новое об Уилле и Саре тем, кто прочитал все до единой предыдущие книги, но в то же время познакомить с ними тех, кто не читал ни одной, чтобы при этом до смерти не заскучала предыдущая группа читателей. Это довольно тонкая грань. Кажется, лучшее, что я в этом направлении сделала, — это решила позволить себе сказать: «Ладно, если “Содержанка” — это первая книга серии, которую вы читаете, я не обязана рассказывать вам все об Уилле и Саре. Я только скажу несколько самых важных вещей, а если вы хотите знать больше о его прошлом, или о том, как он встретил Сару, или о прошлом Сары, вы можете обратиться к предыдущим книгам. Мне совершенно необязательно пересказывать все в новой книге. Это займет, наверное, страниц десять долгого и тягомотного “Родился, женился…” и так далее».

В: Самое важное в Ваших книгах — персонажи. Где Вы черпаете вдохновение? Люди из Вашего круга общения могут увидеть себя на страницах Ваших книг?

О: Не думаю, что кто-то действительно видит себя в моих книгах. Если я даже беру что-то от них, то обычно это как будто услышать свой голос на записи, типа: «Эй, где мой манящий глубокий голос?! Что это за двенадцатилетка?!» Я выучила этот урок достаточно рано, потому что в детстве изобразила одну из своих соседок в своей первой книге. И она была действительно злющая — я теперь уже могу спокойно это говорить, потому что она умерла. Она была из тех бабулек, которые сидят на скамеечке. У домов в том месте были очень большие участки, потому что это было за городом. Было гораздо быстрее проходить через ее участок — но она не позволяла нам этого делать и поливала нас из садового шланга. Были определенные выражения и жесты, которые она использовала, по которым сразу можно было сказать: «О, это же мисс такая-то!» И я вписала все эти характерные черты в книгу. Эта женщина пришла ко мне на одну из первых встреч с читателями, где я подписывала экземпляры. Она подошла ко мне и сказала: «А я знаю, кто этот персонаж у вас в книге!» Я подумала: «О, черт». А она мне: «Это же миссис такая-то с нашей улицы!» А я ей: «Да-да, конечно, только не говорите ей». Так что, я думаю, другие часто видят в человеке то, что он сам в себе не видит. Не думаю, что разные люди видят друг друга одинаково. Существует столько полутонов. Но, если честно, в «Осколках прошлого» я хотела написать о том, как сильно все сейчас изменилось для женщин. Если вы взглянете на поколение женщин возраста Лоры, которое не так далеко от моего поколения, вы увидите, что у них было не так много вариантов, чем можно заняться в жизни. Можно было выйти замуж, родить детей, может быть, даже иметь работу. Можно было даже построить карьеру, но это была бы карьера медсестры или преподавателя — то есть, это была бы типично женская работа, да и фокус внимания все равно бы оставался сосредоточен на доме и детях. А потом ты смотришь на Энди, и в некотором смысле она находится в тупике, потому что у нее слишком большой выбор. Она может быть врачом, юристом, космонавтом, кем угодно. Получается, что Лора в своем юном возрасте парализована отсутствием выбора, а Энди парализована слишком богатым выбором. Это именно то, о чем я хотела написать. Я также думаю, что сейчас женщины после тридцати больше похожи на женщин после двадцати времен моей юности. Они еще на десять лет получают своего рода запасной аэродром, который нам в свое время не предоставляли. Я очень хорошо помню, что, когда я закончила школу, отец отвел меня в сторонку и сказал: «Я так горд, теперь ты можешь делать все, что захочешь. Только ты не можешь переехать обратно домой». Для моего поколения возвращение домой было под строжайшим запретом. Это выглядело, как поражение. И это интересно, потому что я много путешествую, и везде, где я была — во Франции, Дании, да во всех странах, которые мне довелось посетить, есть выражение для таких «родителей-вертолетов». В Дании они называют это «родители-керлингисты», в честь олимпийского вида спорта, керлинга: там нужно водить специальной шваброй перед камнем, чтобы он более гладко скользил, так вот родители и являются этой шваброй. Я думаю, это желание всех родителей — сделать жизнь своих детей проще, чтобы они смогли сделать все, на что способны.

В: Роман «Осколки прошлого» передает ощущение постоянного движения. Джейн в прошлом и Энди в настоящем практически постоянно перемещаются. Насколько это повлияло на процесс работы над книгой; упростило ли или усложнило построение сюжета?

О: Выстраивание параллельного движения Энди и Лоры вперед постоянно загоняло меня в ловушку: должно ли действие каждой главы разворачиваться в новом городе? (Чтобы сделать движение Энди поступательным, как и движение Лоры, пришлось постоянно загонять себя в ловушку: перенести действие в другой город или нет?) Конечно, в «Одиссее» это сработало, но у Энди не было десяти лет. Так что главное, что мне надо было сделать, — это убедиться, что в каждой локации окажутся новая подсказка или новый вопрос, встраивающийся в общую загадочность истории. И для меня главное в детективе — это не «что случилось?» и «кто это сделал?», а скорее — «кто все эти люди?». Путешествие Энди, как и путешествие Лоры, — это дорога к самой себе. Но я хотела, чтобы они обе совершали какие-то действия, которые повлияют на их решения. Для такого персонажа, как Энди, который склонен просто сидеть на месте и плевать в потолок, было естественно дождаться какого-то внешнего воздействия, чтобы начать двигаться. Отчасти ее трансформация состоит в том, чтобы взять свою жизнь в свои руки и начинать принимать решения. И это действительно происходит, когда она узнает нечто новое о Лоре и ее прошлом. Именно с этого начинается ее приключение, и именно это придает всей истории динамику. Она не просто переезжает из города в город, она действует очень решительно, пытаясь добраться до сути великой тайны, которой является ее мать. И чем ближе она становится к правде, тем отчетливее понимает, какая ее мать лгунья. Я долго думала о том, как повлияют на Энди эти открытия, ведь она могла бы очень сильно разозлиться. Но она не такая. Она — человек, который построил свою жизнь на череде ошибок, и зачастую люди, которым доводится совершать роковые ошибки, начинают злиться и обвинять во всем других, но иногда они, как Энди, осознают, что не безупречны, и это заставляет их проще относиться к недостаткам других.

В: Ваши книги всегда начинаются с главы, которая заканчивается катастрофой. Насколько это связано с тем, что такая структура хорошо работает для читателя, а насколько с тем, что это является плодотворной стартовой точкой для Вас?

О: Это все для меня. Я никогда не думаю о читателях, когда пишу. Мне нравится, когда они появляются после того, когда я заканчиваю — это просто фантастика, — и мне нравится читать отзывы, отвечать на вопросы, но я никогда не думаю о них, когда пишу. Эта первая глава — для того чтобы заинтересовать себя саму. Вот, знаете, есть два типа игрушек для котов: движущиеся, на батарейках, и полностью статичные. Меня всегда привлекали блестящие движущиеся штуки. Это меня затягивает, и мне становится интересно дальше рассказывать историю.

В: Какие у вас любимые книги и фильмы? Вы любите триллеры или Вы стараетесь не увлекаться ими, когда пишете?

О: Я читаю самые разные вещи. Я не могу читать, когда пишу, потому что мне нужно полностью сконцентрироваться на своей истории, и я не хочу неожиданно начать писать, как кто-то другой. Для меня очень важно, что в моих книгах звучит мой собственный голос, и я не хочу, чтобы кто-то его заглушал. Так что, когда я пишу, я читаю журналы, блоги, рассматриваю фотографии котов: я просто не могу читать книги. А когда возможность есть, я очень люблю почитать историческую прозу. В последнее время я много читала про Тюдоров. Еще я читала про период Реконструкции; я прочитала одну совершенно замечательную книгу: «Человек без хозяина» — про Юг времен Гражданской войны. Наверное, те, кто заглядывает на мою страничку на Гудридс, думает: «Что за черт?!» Но на самом деле там можно найти и моих любимых детективных авторов тоже: Лиза Гарднер, Лиза Ингер, Сара Блэдел, Ли Чайлд — классический список. Я не люблю ужастики, они меня пугают. Чем они глупее, тем в больший ужас я прихожу. Знаете, когда человек стоит, с кем-то разговаривает, и вдруг из-за его спины что-то выпрыгивает? Я это просто не переношу. Но мне нравится «Молчание ягнят» и другие более изящные страшные фильмы. Мне не нравится ничего про демонов и Сатану, потому что мне привили страх перед всем этим, и неважно, что со мной происходит, я всегда боюсь, что мне понадобится экзорцист. Это у меня в крови. Мой любимый фильм всех времен — «Мишени». Он очень мрачный, смешной и классный.

О книге. Вопросы для обсуждения

1. У Энди и Лоры очень крепкая связь, но в то же время они постоянно обманывают друг друга. Как вы думаете, возможно ли знать о ком-то абсолютно все, особенно о своих родителях? На ваш взгляд, Лора — хорошая мать для Энди?

2. В книге «Осколки прошлого» раскрываются некоторые подробности работы программы защиты свидетелей. Как вы думаете, каково это — отказаться от всего? Как вы думаете, можно ли на самом деле сбежать от своего прошлого?

3. Многие персонажи «Осколков прошлого» — люди исключительные: талантливые, образованные, харизматичные, успешные, но в то же время сильно травмированные. Не думаете ли вы, что самые удивительные люди — еще и самые хрупкие? Почему?

4. Действие романа «Осколки прошлого» перемещается из настоящего времени в 1980-е годы, а также из Соединенных Штатов в Европу. Как эти декорации повлияли на ваше читательское восприятие? Есть ли у вас какие-то конкретные воспоминания о том времени, которые вы хотели бы увидеть в книге?

5. Жизни Лоры и Энди радикально различаются в очень многих отношениях, но окружающие постоянно указывают на то, насколько они похожи. Какие сходства можно проследить между Лорой и Энди? Как те возможности, которые были им предоставлены, повлияли на их дальнейшие пути?

6. Ник — харизматичный лидер и манипулятор. Почему Лора была так привязана к нему? Вызывают ли какие-либо его черты у вас симпатию? Доводилось ли вам встречать кого-либо, похожего на Ника?

7. Подумайте о силе семейных уз в «Осколках прошлого». Как необходимость выбора, возможности и обстоятельства демонстрируют силу и слабость связей между персонажами?

8. Детективы и триллеры часто касаются темы социальной справедливости. Дала ли вам история Джейн более четкое представление о поворотных моментах в социальной и политической жизни США в 1980-х годах? Что вам показалось наиболее интересным и важным?

9. Что роман «Осколки прошлого» рассказал вам о силе идентичности? Какую роль наше прошлое и наши отношения с другими играют в формировании нашей личности?

Программа Горе Квеллер в Карнеги-холл

КАРНЕГИ-ХОЛЛ ПРЕДСТАВЛЯЕТ

НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ФИЛАРМОНИЧЕСКИЙ ОРКЕСТР И ГОРЕ КВЕЛЛЕР

Суббота, вечер, 12 марта 1983 года, 8:00

Зал Стерна

УИЛЬЯМ СТАКПОЛ, музыкальный руководитель и дирижер

ЛЮДВИГ ВАН БЕТХОВЕН (1770–1820)

Концерт для фортепиано с оркестром № 3 до минор, opus 37 (1800)

I. Allegro con Brio

II. Largo

III. Rondo Allegro

ГОРЕ КВЕЛЛЕР, фортепиано

ВОЛЬФГАНГ АМАДЕЙ МОЦАРТ (1756–1791)

Концерт для фортепиано с оркестром № 24, K. 491 (1786)

I. Allegro

II. Largetto

III. Allegretto

ГОРЕ КВЕЛЛЕР, фортепиано

АНТОН БРУКНЕР (1824–1896)

Симфония № 3 ре минор (1878)

I. Gemäßigt, misterioso

II. Adagio

III. Scherzo

Финал

Примечания

1

Э. Дикинсон. Цит. по переводу А. Гаврилова.

2

В США с 1866 г. выпускаются монеты достоинством пять центов, на 75 % состоящие из меди, а на 25 % — из никеля. (Прим. пер.)

3

Тип ресторана быстрого обслуживания, характерный для Северной Америки. (Прим. пер.)

4

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

5

Офф-бродвейские, или внебродвейские, театры — этим профессиональным термином обозначают сценические площадки в Нью-Йорке вместимостью от 100 до 499 зрителей; по своим размерам эти театры меньше бродвейских. (Прим. пер.)

6

Речь идет о песне Элвиса Пресли «Blue suede shoes». (Прим. пер.)

7

Стимпанк (англ. steampunk) — направление научной фантастики, выросшее в отдельную субкультуру со своим эстетическим кодом; характеризуется использованием образов механических и паровых машин и стилизацией под эпоху викторианской Англии в сочетании с фантастическими сюжетами. (Прим. пер.)

8

От англ. geek — энтузиаст в некоей специфической области, знаток, увлеченный человек, «ботан». (Прим. ред.)

9

«Фи Бета Сигма» (англ. Phi Beta Sigma, греч. ΦΒΣ) — одно из студенческих братств, т. е. общественных организаций студентов высших учебных заведений. Основано в 1914 г. в Университете Говарда в Вашингтоне. Исторически является афроамериканским братством. (Прим. пер.)

10

Habitat for Humanity International (также HFHI и просто Habitat for Humanity (англ.) — Среда обитания для человечества) — международная неправительственная некоммерческая организация, основанная в 1976 году, занимающаяся главным образом строительством простого и доступного жилья для бедных и бездомных по всему миру. (Прим. пер.)

11

В США существует практика блокировки колес автомобиля за неправильную парковку. (Прим. пер.)

12

Имеется в виду шутка Эбинизера Скруджа, персонажа произведения Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе». Когда он встречает призрака своего давно умершего коллеги, Джейкоба Марли, между ними происходит следующий диалог:

«— Почему же ты не хочешь верить своим глазам и ушам?

— Потому что любой пустяк воздействует на них, — сказал Скрудж. — Чуть что неладно с пищеварением, и им уже нельзя доверять. Может быть, вы вовсе не вы, а непереваренный кусок говядины, или лишняя капля горчицы, или ломтик сыра, или непрожаренная картофелина. Может быть, вы явились не из царства духов, а из духовки, почем я знаю!» (Пер. с англ. Т. Озерской.)

13

«Уолмарт» (англ. Walmart) — крупнейшая сеть универсальных гипермаркетов в США. (Прим. пер.)

14

Колледж Брин-Мар, или Брин-Мор (англ. Bryn Mawr College), — частный женский гуманитарный университет в штате Пенсильвания. Входит в ассоциацию семи старейших и наиболее престижных женских колледжей на восточном побережье США — «Семь сестер».

15

Вассарский колледж (англ. Vassar College) — частный университет в городе Покипси, штат Нью-Йорк. Основанный в 1861 году Мэтью Вассаром, был первым высшим учебным заведением для женщин в США. Также является одним из университетов «Семи сестер».

16

В США День матери отмечается во второе воскресенье мая. (Прим. ред.)

17

Речь идет о единственном в истории нераскрытом деле об угоне самолета с захватом заложников, который в 1971 году совершил преступник, известный как Дэн Купер, или Д. Б. Купер; размер выкупа составил 200 тысяч долларов. (Прим. ред.)

18

Santé (франц.) — здоровье. (Прим. ред.)

19

Джей Ар Юинг (англ. — J. R. Ewing) — персонаж американского телевизионного сериала «Даллас» (1978–1991 гг.) о состоятельной техасской семье Юингов, представители которой занимаются бизнесом в сельском хозяйстве и нефтедобыче; рекламным слоганом сериала был вопрос: «Кто застрелил Джей Ар Юинга?» (англ. — Who shot J. R.?)

20

Лидо Энтони «Ли» Якокка (англ. Lido Anthony «Lee» Iacocca; 1924–2019 гг.) — американский предприниматель, менеджер, автор книг. Занимал должность президента компании Ford и председателя правления корпорации Chrysler. Один из самых знаменитых топ-менеджеров в истории мирового автопрома.

21

В Америке тридцатых годов звонок в телефонной будке стоил два цента — одно медное пенни. Поэтому молодые люди клали эти монетки в специальные прорези в ботинках сверху. В современности традиция исчезла, но модель ботинок с прорезями осталась. Они так и называются — «пенни лоферс».

22

«Spinal Tap» (от англ. This Is Spinal Tap) — псевдодокументальный фильм 1984 года о вымышленной британской рок-группе, чей успех идет на убыль.

23

«Зе Куэйк» (англ. The Quake) — американская радиостанция, находившаяся в эфире с 1982 по 1985 год и получившая особенную популярность за свою рубрику «Rock of the ’80s» («Рок 80-х»).

24

Фраза на немецком языке, что в переводе означает «Труд делает свободным», или «Труд освобождает». Фраза в качестве лозунга была размещена на входе многих нацистских концентрационных лагерей — то ли в насмешку, то ли для придания ложной надежды. (Прим. ред.)

25

95 тезисов (диспут доктора Мартина Лютера, касающийся покаяния и индульгенций) — документ, написанный Мартином Лютером с изложением критики богословия католицизма, в котором он утверждал, что господствующая религиозная доктрина губит веру. (Прим. ред.)

26

Нативизм (от англ. native — «коренной», «уроженец») — это политика продвижения интересов коренных жителей против интересов иммигрантов, включая поддержку мер по ограничению иммиграции.

27

Законы, поправки, судебные прецеденты в истории США, которые так или иначе были связаны с ущемлением прав иммигрантов.

28

Отсылка к фильму «Крестный отец»: в одной из сцен главный герой, Майкл Корлеоне, ищет пистолет за сливным бачком в туалете ресторана.

29

Стэн Лорел и Оливер Харди — британо-американские актеры, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

30

На самом деле изначальная цитата принадлежит философу и писателю Джорджу Сантаяне (1863–1952). Черчилль перефразировал ее во время своей речи в палате общин в 1948 году. (Прим. ред.)

31

Первая поправка к Конституции США является частью Билля о правах. Она говорит о невозможности государственной религии, о свободе вероисповедания, свободе слова, свободе прессы, свободе обращения к правительству; в частности, в одно из толкований поправок включается невозможность изымать книги из библиотек.

32

«Чужестранка» (англ. Outlander) — драматический фантастический телесериал совместного производства США и Великобритании, основанный на одноименной серии романов Дианы Гэблдон.

33

Джон Герберт Диллинджер — американский преступник первой половины 1930-х годов, грабитель банков, враг общества номер 1 по классификации ФБР. За все время своей преступной деятельности ограбил около двух десятков банков и 4 полицейских отделения, дважды бежал из тюрьмы. (Прим. ред.)

34

«Афера» (англ. The Sting) — американский художественный фильм 1973 года, в котором двое мошенников, роли которых исполняют Роберт Редфорд и Пол Ньюмен, пытаются отомстить за друга с помощью неожиданных афер.

35

«Улика» (англ. — Cluedo или Clue в США) — настольная игра для трех-шести человек, в ходе которой имитируется расследование убийства.

36

Запрещена (нем.).

37

Рок Хадсон (англ. Rock Hudson, 1925–1985 гг.) — американский актер кино и телевидения.

38

Дэвид Берковиц (англ. David Richard Berkowitz; род. 1953; также известен как Сын Сэма и Убийца с 44-м калибром) — американский серийный убийца.

39

ACT UP, AIDS Coalition to Unleash Power (рус. СПИД-коалиция для мобилизации силы) — международная организация прямого действия, добивающаяся улучшения жизни людей, больных СПИДом, законодательных и политических изменений, а также развития медицинских исследований в этом направлении. Представители группы участвовали в десятках различных акций по всей Америке.

40

«Синоптики» (англ. Weather Underground Organization или Weathermen) — леворадикальная боевая организация, классифицированная ЦРУ как террористическая, действовала в США с 1969-го по 1977-й. В своем манифесте организация называла своей целью «уничтожение империализма в США и формирование бесклассового коммунистического мира».

41

Объединенный фронт свободы (англ. UFF) — небольшая американская марксистская террористическая организация, действовавшая в 1970-х и 1980-х годах. В период с 1975 по 1984 год UFF осуществил по меньшей мере 20 взрывов и девять ограблений банков на северо-востоке США, нанося удары по корпоративным зданиям, зданиям судов и военным объектам.

42

Старинная английская пословица, в оригинале — “Feed a cold, starve a fever”.

43

Ссылка на вышеупомянутую песню «Комфортабли Намб» (англ. Comfortably Numb) группы «Пинк Флойд» (англ. Pink Floyd).

44

ИФА (Иммуноферментный анализ) — лабораторный иммунологический метод определения различных низкомолекулярных соединений, макромолекул, вирусов и пр.

45

«Кельвин и Хоббс» (англ. Calvin and Hobbes) — ежедневный комикс американского художника Билла Уоттерсона. В комиксе отражены выходки и проказы шестилетнего мальчика Кельвина и его плюшевого тигра Хоббса. Комикс публиковался с 1985 по 1995 год. У Кельвина и Хоббса среди прочего был клуб из двух членов — «Девчонки Уродливые РАзгоним КулакамИ» (Д.У.Р.А.К.И.), в который они упорно отказывались пускать главную героиню комиксов — приличную девочку Сьюзи Деркинс.

46

«Мистер Брайтсайд» (англ. Mr. Brightside) — песня американской рок-группы «Киллерс» (англ. Killers), вышедшая в 2004 году.

47

«Лемонэйд» (англ. Lemonade) — альбом американской поп- и R’n’B-певицы Бейонсе (англ. Beyoncé), вышедший в 2016 году.

48

Э. Дикинсон. Стихотворения и письма. Цит. по переводу А. Гаврилова.

49

«Филси» (англ. — «Filthy») — песня американского поп-певца Джастина Тимберлейка, изданная в 2018 году, в жанре электронной музыки и r’n’b.

Content

Карин Слотер
Осколки прошлого

Пролог

20 августа 2018 года

1

2

3

4

5

6

26 июля 1986 года

7

21 августа 2018 года

8

З1 июля 1986 года. Пять дней после стрельбы в Осло

9

10

23 августа 2018 года

11

31 июля 1986 года

12

26 августа 2018 года

13

2 августа 1986 года

14

26 августа 2018 года

15

Месяц спустя. Эпилог

Благодарности

P.S. Материалы, интервью и многое другое

Об Авторе. Встречайте Карин Слотер

Интервью с Карин Слотер

О книге. Вопросы для обсуждения

Программа Горе Квеллер в Карнеги-холл

Примечания