Эссад Бей

Белая Россия. Народ без отечества

Переводчик Михаил Талалай

Дизайнер обложки Александра Щипкова

© Эссад Бей, 2020

© Михаил Талалай, перевод, 2020

© Александра Щипкова, дизайн обложки, 2020

ISBN 978-5-0051-1089-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Одно из экзотических достопримечательностей великолепного итальянского курорта Позитано — «арабское», как его упорно называли местные жители, надгробие жившего тут и скончавшегося в 1942 г. писателя Эссад Бея. Сам по себе исламский тюрбан над Тирренским морем вызывает любопытство. Еще больше вопросов возникают при знакомстве с судьбой Эссад Бея, одного из самых загадочных европейских литераторов прошлого века. Дискуссии вокруг его имени разгорелись недавно в связи с планетарным успехом книги «Али и Нино», переведенной на полсотни языков и вышедшей миллионными тиражами. Может, преувеличенно, но этот роман назвали кавказским «Доктором Живаго».

Книга опубликована в 1937 г. в Вене на немецком под псевдонимом Курбан Саид, и Эссад Бей, вне сомнения, был к ней причастен. Идут нескончаемые жаркие споры — в какой степени: можно ли поставить знак равенства, как это сделано на мемориальной доске в Берлине, водруженной на доме, где жил Эссад Бей? Или же он, быть может, с сообщниками, умело воспользовался чужой рукописью? Перескажем ниже эту увлекательную полемику, а пока раскроем настоящее имя Эссад Бея — Лев Абрамович Нуссимбаум (Нусенбаум).

После колоссального успеха «Али и Нино» вышла внушительная биография писателя «Ориенталист» (русс. изд. 2012 г.), написанная американским журналистом Томом Рейсом (иногда фамилию передают по-русски как Риис). В увлекательной форме он описывает, как увлекся судьбой Эссад Бея, когда побывал в Баку в 1990-е годы и услышал там о книге. Местные жители рассказывали о ней с восхищением: представления о дореволюционном Азербайджане и Кавказе у молодых бакинцев, которых повстречал Рейс, основывались именно на этой книге. Рейс посвятил несколько лет разысканиям об Эссад Бее — нашел неопубликованные его записки и письма, повстречал людей, с ним связанных. Роман «Али и Нино» получил дальнейшую известность, когда в 2016 г. его экранизировали англичане, в голливудском стиле. В Батуми, в Грузии (героиня романа Нино, она же Нина, — грузинка) установили композицию «Али и Нино» — две гигантские движущиеся фигуры, которая стала местным символом.

Свою короткую жизнь Эссад Бей провел преимущественно в Берлине, писал на немецком, поэтому именно в Германии в последние годы образовался целый круг исследователей, занимающихся его биографией и творчеством. Существует специальный интернет-сайт (www.essadbey.de), где выкладываются документы, сертификаты, письма, полицейские записки и прочее. В том же Берлине возникла музыкальная группа, трио, которая выпустила диск «Who was Essad Bey?». Для оформления диска музыканты использовали фотографию, которую поместил и Том Рейс на обложки своей книги — улыбающийся Эссад Бей, в феске, сидящий в огромном кресле-диване. Ироничное трио остроумно назвало себя «Дезориенталисты» (напомним, что роман Рейса называется «Ориенталист»).

Литератор себя позиционировал в Германии как восточный, преимущественно арабский князь: его благородство шло якобы из Оттоманской империи. Иногда турецкую родину литератор видоизменял на Иран или Грузию. Однако в 2000-е гг. обнаружились точные данные о его рождении. Лев родился не на Кавказе, как утверждал, а в Киеве (в 1905 г.), и с ним совершили обряд обрезания в местной синагоге — что утверждали его враги еще при жизни писателя. Почему же писатель скрывал это? Киевская синагога полностью разрушала легенду об оттоманском принце. Если Баку еще можно было вписать в турецкий ареал, то украинская столица совсем не годилась для этого образа. Сертификат из Киева свидетельствовал об истинном положении вещей: Эссад Бей был сыном нефтяного дельца, с гешефтом в разных городах Российской империи и с говорящим именем Абрам Лейбусович Нусенбаум (или Нуссенбаум, а позднее стало писаться Нуссимбаум и Нусимбаум).

Впрочем, рождение в Киеве — случайное обстоятельство, потому что вырос Лев, действительно, в Баку, где попытался укорениться отец, и эти детские воспоминания о великолепном, богатом городе той поры (естественно, в детских воспоминаниях Каспий приобретал еще более яркие, живописные черты) в итоге и дали ему главный источник творческого вдохновения — он навсегда полюбил Восток, Турцию, Кавказ. Сказалась и ностальгия. Любовь к Востоку усилилась в покорившем его Константинополе, когда он с отцом (мать, Берта, иначе Бася, Давидовна, урожд. Слуцкая, покончила самоубийством, когда Лёва был маленьким) бежал из «красного Баку». Попав в итоге в Берлин, он стал магометанином: в молельне при турецком посольстве в 1923 г. он принимает ислам и меняет имя — из Льва Абрамовича Нуссимбаума становится Эссад Беем, иногда добавляя впереди еще и «Мохамед», в честь Пророка. Говорить, что он взял себе псевдоним — неправильно: на самом деле это турецкий вариант его собственного имени: «Эссад» по-турецки означает «лев»; «бей» — благородная приставка. После русской гимназии (он учился вместе с сестрами В. Набокова и Б. Пастернака), не окончив ее, он записывается — как грузин — в университет на факультет восточных языков, где изучает турецкий и арабский. Так юноша прощается со своим российско-еврейским прошлым и становится турецким «беем», пусть и с нансеновским паспортом. Из университета его, впрочем, исключают, обнаружив отсутствие законченного среднего образования.

Но Эссад Бей уже вступает на новую стезю — литератора, сумев установить плодотворное сотрудничество с популярным берлинским журналом «Литературный мир». Он изобретает себе антураж, надевает восточные костюмы, чалму, пишет — очень много — в основном, о Востоке, но не только. Выходит его книги «Нефть и кровь на Кавказе» (начальная), «Двенадцать секретов Кавказа», разные биографии, монография о ГПУ. Он как первопроходец пишет биографии Сталина (представляясь грузином), Ленина и Николая II (представляясь русским турком). Враги изобличают его в ошибках и фантазиях, но публика читает его бойкую, ироничную прозу с упоением. За восемь лет он публикует 16 книг.

Пишет он исключительно на немецком языке, которым владел с детства, т. к. его любимой няней была русская немка из Литвы, Алиса Шлютте. Ее вывез отец из революционной России, и сам писатель свою няню преданно с собой брал во все свои скитания, включая последний свой этап жизни в Италии (там думали, что этого его замаскированная мать).

Эссад Бей становится одним из культовых персонажей веймарской Германии. Он много проводит времени в берлинских кафе с местной богемой, которая доверчиво воспринимала его как человека Востока; он презентует собственные книги, выступает с лекциями в разных городах Европы. В Берлине в 1932 г. он женится на Эрике Лёвендаль, немецкой еврейке, которая себя позиционирует как поэтесса из Богемии (некоторые основания на это у нее были, т. к. ее отец имел в Праге обувную фабрику, и кроме того, являлся консулом Чехословакии в Берлине). Молодая жена предлагает супругу сделать карьеру в Америке — в особенности на этом настаивает его тесть-капиталист: Лёвендалю нравится американский стиль жизни. Новые родственники увозят Эссад Бея в Америку. Ему же там не по себе, он киснет, впадает в депрессию, пишет мало, и молодая чета возвращается в Европу.

Однако через два года после свадьбы брак расстраивается. Эрика бросает Льва: разразился скандал в прессе — «богемская поэтесса» публично заявляет, что «мой арабский принц оказался банальным Нуссимбаумом».

Для Эссад Бея наступают тяжелые времена, у власти в Германии — нацисты и, несмотря на то, что он мусульманин, туркофил, пишет о Востоке, немцам хорошоизвестно его происхождение. В Германии в 1935 г. он был исключен из Союза писателей (без объяснения очевидных причин), что автоматически лишало его права там публиковаться. Писатель переезжает в Австрию, которая до аншлюса была местом прибежища как немцев-антинацистов, так и немецких евреев. В Вене тогда образуется целое сообщество беженцев-литераторов, и именно в тот момент, в 1937 г., там и выходит ставший знаменитым роман «Али и Нино». Однако и в Австрии после аншлюсса возобладали нацисты и Эссад Бей снова бежит, в 1938 г., в свой последний приют — в Италию. Отец, Абрам Лейбович Нуссимбаум, из Германии не сумел выбраться и в 1941 г. гибнет в концлагере — но сын об этом уже не узнает.

Италия привлекала Эссад Бея также и фигурой Дуче: ярый антикоммунист, он полагал фашизм возможным щитом против большевистской угрозы. Он надеялся написать панегирическую биографию Дуче, однако тот, вслед за Гитлером, принял расистскую идеологию и законы: итальянской полиции было известно еврейское происхождение Эссад Бея и его попытки попасть на прием к Муссолини заблокированы. Самые последние годы он провел на Юге Италии, в Позитано, в нищете, под постоянной угрозой высылки в какую-нибудь глушь как нежелательный иностранец (край считался стратегической зоной) или, более того, — депортации в концлагерь как еврей. Он, как и другие эмигранты в той же ситуации, пользовался помощью знакомых медиков, периодически предоставяя справки о болезни (и разного рода немыслимые бумаги, в том числе американский аффидавит). Однако в его случае заболевание было настоящим, и очень тяжелым: в 1942 г. литератор скончался от синдрома Рейно.

Ему было 36 лет. В метриках местного муниципалитета после его кончины появилась запись: «американский гражданин арийской расы» — небывалый пример посмертной мистификации. На кладбище Позитано над его могилой появилось традиционное мусульманское надгробие, что породило в среде местных жителей мнение, что покойный был арабом… В иерусалимском же мемориале «Яд Вашем» его имя вписали в список жерт Холокоста (с чем многие не соглашаются).

…Известность Льва Нуссимбаума сегодня выросла из-за горячей дискуссии об авторстве романа «Али и Нино» между разными исследователями — немецкими, итальянскими, американскими, азербайджанскими.

Книга, в самом деле, вышла под абсолютно новым псевдонимом — Курбан Саид. Договор на нее однако был подписан между издательством и некой баронессой Эльфридой Эренфельс фон Бодмехерсхоф, знакомой Эссад Бея (и родственники баронессы считают автором книги ее). Одновременно стиль Курбан Саида резко отличается от всего того, что прежде писал Эссад Бей. У последнего — легкое, язвительное перо, а «Али и Нино» это высоко-романтическая книга о трогательной любви азербайджанского мусульманина и грузинской христианки, подобной которой ни в каких текстах у Эссад Бея не встречается. Но нельзя исключить, что он сумел талантливо переменить регистр…

Азербайджанская партия продвигает версию, согласно которой основной текст принадлежит литератору-бакинцу Юсифу Чеменземенли и Эссад Бей слегка приложил к нему руку. Чеменземенли бежал из Баку после революции, жил во Франции, писал, что-то публиковал, что-то нет, потом вернулся на родину и погиб в сталинских лагерях. Сторонники этой версии, а теперь это официальная позиция в Баку, полагают, что то ли сам Эссад Бей, то ли вместе с Эльфридой Эренфельс фон Бодмехерсхоф воспользовались неопубликованной рукописью, которую оставил Чеменземенли, когда жил в Европе. Том Рейс, похоже, сроднившийся с героем своей книги, непреклонно защищая свой тезис о тождестве Эссад Бея и Курбан Саида, стал персоной нон-грата в Азербайджане. Загадка псевдонима Курбан Саид, вероятно, так и останется нерешенной…

Если же вернуться к книге «Белая Россия», то с ее авторством проблем нет: ее написал Лев Нуссимбаум. Она вышла под его писательским именем — Эссад Бей; в ней присустствуют и его биографические вехи.

Книга стала одной из первых попыток дать некий общий портрет Русского Зарубежья. Автор одним из первых употребил такие термины как «государство вне государства», пояснив его «закрытый тип» и описав различные структуры. В целом, это связное повествование об истории белой эмиграции: ей как «государству» тогда исполнилось в 1932 г. всего лишь двенадцать лет, но она имела три миллиона подданных (цифра согласуется и с современными данными). Эссад Бей подробно описал зарождение Белого движения, судьбу Корнилова, реконструировав в главе «Ледовый поход» эту эпическую страницу. Особый сюжет — Галлиполийский лагерь, восхитивший автора выдержкой беженцев. В главе «Армия в изгнании» автор рассказывает о деятельности Российского Воинского Союза и его филиалов по всей Европе, о готовности белогвардейцев к продолжению Гражданской войны. Очерчены политические партии, монархическое и прочие движения; в главе «Внутренняя борьба» описывается убийства Набокова и Петлюры.

Автора интересовали все аспекты Белой России. Для него, несмотря на его увлечение Кавказом и Турцией, она остается неким эстетическим идеалом, и именно в эстетических категориях он преподносит последнее царствование. В главе «Наемники и певцы», посвященной казакам, он, с одной стороны, он восхищается казаками, восхищается их преданностью «Белому царю», их удалью; с другой стороны, еврейское происхождение настраивает его на критическую волну. Этот очерк Эссад Бея первоначально появился на немецком в берлинской прессе и был отслежен казаками-эмигрантами. Существовал их журнал «Вольное казачество», где они, не вступая в полемику, процитировали ряд пассажей Эссад Бея, которые показывали его достаточно отдаленное знание казачьих реалий. Как ни удивительно, казаки даже не догадались, что очерк был написан их соотечественником. Меланхолично рецензент в конце писал, что когда же, мол, мы сами, казаки, будем писать о нас самих, и доколе некие иностранцы будут излагать несуразные вещи.

Представлены яркие отдельные биографии, здесь автор был ассом. Среди любопытных персонажей — Арон Симанович, секретарь Распутина, еврей, которому помогал Распутин и который затем бежал во Францию и там оказался под следствием, потому что подделывал советские денежные знаки, как он утверждал, гибели Советов ради. Автора, конечно, интересовали и первые невозвращенцы: есть отдельная глава о советском советнике во Франции Григории Беседовском, который сбежал со своего поста в 1929 г. Изложена одна любовная история не без восточных преувеличений: Георгий Агабеков, агент НКВД в Константинополе, согласно Эссад Бею, влюбившись в англичанку, решил бежать из Совдепии (был казнен советскими агентами в 1937 г.). Есть сюжет об исходе немцев из Советской России: здесь автор описывает лично увиденные им опустевшие немецкие села на Кавказе. В эпоху Российской империи переселенцы из Германии имели возможность жить и на Кавказе, устраивая там свои селения с кирхами, со своими производствами. Естественно, все это разрушилось во время Гражданской войны, а затем было окончательно ликвидировано.

Есть одна глава, которую сейчас можно назвать «гендерной» — «Эмигрантские жены». Отдельная глава посвящена нашумевшему тогда казусу с самозванкой Анастасией. Другой очерк — «Борьба против СССР»: Белая Россия посылает свои отряды на советскую территорию (нашумевший случай с Савенковым, хотя он анализирует не только это, но и другие попытки возобновления Гражданской войны на советской территории).

Жанры меняются, перемешивается ностальгия с эпосом, не без иронии: Эссад Бей принадлежит к другому поколению и эмигрантские зубры у него зачастую вызывают саркастическое отношение. Последняя глава «Белой России» — размышления автора о ее будущем. Каково же будущее страны, которой всего лишь двенадцать лет? Он приходит к заключению, что то поколение, которое живет в Советском Союзе, и нынешнее поколение Белой России никогда между собой не договорятся — слишком велика ненависть между этими двумя Россиями, но, предрекает он, договорятся их дети, которые будут изъясняться ни на языке коммунистов, ни на языке белогвардейцев. Эти дети ощутят себя как представители евроазиатской нации, они начнут сотрудничать, ощутят свое величие и будут за него бороться…

Эссад Бей писал книгу для немецкого читателя: в русской культуре она осталась неизвестной. Да, и в Германии ее не успели толком прочитать: спустя полтора года после выхода ее сожгли на символическом костре, изъяли из книжных лавок и библиотек. Автор, в тот момент бывший в Америке, публично сетовал, что тупые немецкие власти не разобрались с антикоммунистическим пафосом книги, посчитав ее прославянской пропагандой. О ней вспомнили в Восточной Германии после падения берлинской стены: теперь ее антисоветизм оказался востребованным и в 1991 г. книгу переиздали в Лейпциге.

По нашему мнению, из произведений Эссад Бея на историко-политические темы сейчас только «Белая Россия» имеет значение, будучи ярко выраженным и хорошо документированным свидетельством талантливого очевидца, сопричастного к «государству беженцев».

Перевод осуществлялся преимущественно по итальянской версии книги «L’armata bianca» (Milano, 1933), но сверялся с оригиналом — «Das weiße Rußland. Menschen ohne Heimat» (Berlin, 1932). Заметим, что в 2005 г. Баку была сделана попытка ее перевода на русский (издательство «Нурлан»; переводчик не указан): ее автором обозначен Мухаммед Асад-бек (азербайджанское написание имени Эссад Бей). Однако этот текст, без каких-либо комментариев, изобилует столькими ошибками и неточностями, что просто не «читабелен».

Своими ценными консультациями помощь оказали Ильгам Аббасов (Баку), Андрей Барановский и Ольга Никандрова (Петербург), Сюзанна Браммерло (Гамбург), Андрей Мановцев (Москва).

Михаил Талалай,

март 2020 г.,

Милан

Глава I. Четыре тысячи против десяти миллионов

Молодой офицер-казак, из российского Генштаба, прибыл однажды в Туркестан, овладел там восточными языками, отрастил усы на китайский манер и в одежде проводника каравана пересек горы, леса и степи Афганистана, Индии и Восточного Туркестана.

Он зарисовывал все требуемые Генштабом планы, ночевал у костров кочевников, молился в мечетях, а его раскосые глаза запечатлевали холмы, тропинки и ущелья, по которым царская армия в один прекрасный день должна была вторгнуться в Индию.

Однако царская армия так и не показалась у врат Индии. На перевале Кабир по-прежнему живут потомки афригидов[1], под покровительством англичан. Напротив, вспыхнула Мировая война, и раскосые глаза казака, загоревшего на солнце и дослужившегося до генерала, увидели бесчисленные казачьи атаки в составе царских полков.

Лавр Георгиевич Корнилов, генерал от инфантерии, низкого роста, смуглолицый, с черными волосами, расчесанными на прямой пробор, с развитыми скулами, с редкими вислыми усами, побывал на всех фронтах в окружении личной охраны всадников из дикого Туркестана: он образцово выполнял свой долг, говоря как на родном языке, так и на языке пустынь — со своими конниками-текинцами.

Потом началась революция, распад армии и метеорическая слава адвоката Керенского. После ряда ложных шагов и разочарований Керенский назначил Корнилова главнокомандующим десятимиллионным войском.

Это была роковая ошибка адвоката-социалиста. Генерал с Востока решил прибрать к своим рукам бразды правления. Путь к власти ему преграждали социалисты, Керенский и Советы. Власть же для Корнилова означала продолжение войны, возобновление дисциплины, конец революции и установление воинского порядка над всей гигантской империей. Дабы добиться этого, Корнилов привлек к себе «дикую дивизию» из туземных казаков, несколько сотен отборных офицеров и георгиевских кавалеров.

С этими отрядами одним сумрачным июльским утром 1917 года[2] Корнилов оставил свой Генштаб в Могилеве ради захвата Петербурга, изгнания из него социалистов и восстановления порядка.

Официальная карьера главнокомандующего завершилась под Петербургом возле Сусанино. Против кавказских полков и батальона георгиевских кавалеров Керенский выслал объединенные силы молодой революции — матросов, вооруженных рабочих и интеллигентов. А также последнее средство; делегацию из кавказских священников и князей, которые должны были тет-а-тет убедить земляков не губить недавно обретенную свободу[3] ради Корнилова.

Умение кавказских мудрецов убеждать, а также «объединенные силы молодой революции» на этот раз оказались более удачливыми. Революция восторжествовала, и у врат Петербурга прервалась карьера Корнилова. Так завершился и идиллический период русской революции!

Этой победой Керенский разбил самого себя. Большевики-победители, которых он сам подтолкнул к действию, почувствовали свою мощь.

Главнокомандующий десятимиллионной армии был арестован. Но очень скоро матросы, вооруженные рабочие и даже кавказская делегация отвернулись от Керенского. Министр-председатель, военный и морской министр демократической России, переодевшись медсестрой, бежал из Гатчинского дворца. Правительство до последнего защищали женщины в форме — знаменитый женский батальон. Бежал и генерал Корнилов, пусть и не в женском платье, и не под охраной вооруженных барышень. Ночью его вызволили из тюрьмы конники-текинцы. На низкорослой туркестанской лошадке, под защитой телохранителей он удалился от блестящего имперского Петербурга, охваченного убийствами и грабежами, а также затопленной кровью Москвы и от большевиков, выползших из подполья и устроивших генштаб за толстыми кремлевскими стенами.

Корнилов бежал на Юг, в Донскую область, в тихие казачьи станицы родного края. Старая Россия пребывала в хаосе. Большевики командовали в больших городах, селах, промышленных центрах. Для генерала они принадлежали, согласно выражению Троцкого, к четвертому измерению. Промышленники, писатели, офицеры, ученые, вся элита старой России, одним словом, вся буржуазия покинула территорию «Брест-Литовских предателей», оставив на произвол судьбы роскошные виллы, особняки, банки, заводы, полки, университеты. Сбежав на Юг, в край вольных казаков, на тихие берега Дона, в древнее русское Эльдорадо мужиков и казаков.

Здесь, на тихом Доне, среди казачьих станиц, в благородном воинственном краю и возникла «Белая Россия». Ее отцом стал казачий генерал, бывший главнокомандующий русской армии Лавр Корнилов: однажды он объявился тут со своим отрядом текинцев.

Однако Дон уже переставал быть тихим.

Правда, казаки пока еще ничего не хотели знать о большевиках. Правда и то, что в столице донского казачества Новочеркасске все еще командовал атаман «Всевеликого Донского войска». Но казачьи города, Ростов и Новочеркасск, наводнились, кроме разношерстной солдатни, беглыми придворными дамами, странствующими школярами, безработными генералами и редакторами главных петербургских газет. Все это не было по нраву казакам.

В деревнях, где прежде господствовали царь, атаман и старейшины, внезапно объявились молодые люди, которые, в присутствии отцов с крестами на груди, критиковали незваных гостей с Севера и военных шишек, заявляя, что загадочные северные Советы и вправду являются истинными и единственными защитниками казачьей воли. Десятимиллионная мятежная армия хаотично рассеивалась по всей империи — та самая армия, которую призвал на войну царь и которая теперь, частично, отдавала себя в распоряжение новому правительству РСФСР, со своей сомнительной дисциплиной и проблематичным энтузиазмом.

Вольная зона на Дону все сжималась. В станицах казаки издевались над солдатами-беженцами, не шевеля и пальцем для них. Офицеры разных войск слонялись по улицам, страшась большевиков и видя в казаках им ниспосланных Богом спасителей Святой Руси.

Генерал расположил свой штаб сначала в Новочеркасске, а затем в Ростове, в самом большом казачьем городе. Вселившись в роскошный особняк Парамонова, он выставил охрану текинцев, собрав вокруг себя горстку беженцев, разделявших его идеи. Так в конце 1917 года в особняке купца Парамонова зародилась «Белая Россия»[4].

Хотя у Корнилова было немного генералов, однако каждый из них имел в России достаточно сторонников. Вскоре во все уголки страны разнесся их призыв к боевым товарищам создать добровольческую, антибольшевистскую армию. Правительство Дона и оставшийся верным царю атаман генерал Краснов помогли зародившемуся движению. Во всех донских станицах развесили прокламации Корнилова. Всех офицеров-беженцев призвали вступить в Белую Армию. Внезапно возникли и казаки, пожелавшие создать свои полки. Офицеры вынуждены были стать в строй рядовыми, а над ними были лучшие полководцы: Романовский, Алексеев, Деникин.

Генералы ораторствовали, казаки клялись умереть ради свободы. Любой желавший мог собрать отряд. Все поклялись захватить Москву в кратчайшее время. Казачий офицер Греков, по прозвищу Белый дьявол[5], собрал из наемников отряд и тут же предался грабежам. Раскосые глаза генерала Корнилова, первым увлеченным «белой идеей», блистали особо в этом хаосе. Месяцами шла агитация Корнилова и его генералов. А в то время все сужалось кольцо вокруг Дона.

Со временем и казаки охладели к делу, и в момент, когда Белая Россия должна была перейти к действию, выяснилось, что против разложившейся десятимиллионной армии Святая Русь царя, священников и генералов может выставить лишь четыре тысячи воинов. Воззвания генералов, клятвы казаков, молитвы попов, вековая традиция верности династии, дисциплина и долг, — все это составило только четыре тысячи, при десятках тысяч офицеров-беженцев. Все более сжималось кольцо Красной армии, все отчаянней становились призывы Корнилова.

Наконец, генерал собрал свое войско. В это время большевики уже были на подступах к Ростову, и Корнилову вместе с войском Белой России пришлось оставить казачий город, пробиваясь в сторону степей и пустынь.

Глава II. Ледовый поход

Четыре тысячи воинов шли по степи, а против них было десять миллионов: демобилизованные солдаты, крестьяне, рабочие, большевики. Четыре тысячи приняли бой. Они шли по унылым ледяным степям Дона. Враг шел по пятам. Впереди, в окружении диких текинцев, скакал Корнилов, а за ним катилась пестрая масса из разных мундиров, языков и рас. В один момент им повстречался отряд китайцев во главе с сибирским казаком. Никто не знал, что привело их в войско Белой России: то ли страх перед большевиками, то ли желание пограбить.

В первый полк влился персидский отряд, распевавший свои бодрые военные гимны под русским стягом. С ними генерал общался без переводчиков. В авангарде шла живописная туркестанская кавалерия — и их язык понимал один лишь генерал. Грузинские князья-гвардейцы и русские студенты были основой войска. Позади, в экипажах передвигалось несколько дам, пара журналистов, дюжина генералов, потерявших свои полки, и один-единственный представитель народа, по крайней мере по обстоятельствам рождения, — матрос Баткин[6], выступавший с пламенными речами во всех встречных станицах: его ненавидели все генералы, за исключением Корнилова. А в самом конце эшелона, на разбитых телегах тащились жалкие штатские люди, над которыми насмехались даже женщины.

С пухлыми бледными лицами они свысока смотрели на всех остальных. Лишь немногие знали, что означал этот штатский багаж в корниловской армии. Но те, кто знал презрительно усмехались, т. к. эти пухлые и бледные, отнюдь не воинственные лица принадлежали членам правительства Кубанской республики, законному правительству, отовсюду изгнанному и в поисках пристанища прибившемуся к Корнилову.

Армия из блестящих генералов, гвардейцев, китайцев, персов, министров повсюду сталкивалась с противником. Перед ней расстилалась степь, полная опасности. На горизонте непременно маячили красные враги. Не проходило ни дня без налетов. Каждый день был как завоевание. Без теплой одежды и продовольствия, четыре тысячи шли в степи по льду и снегу, ежедневно встречаясь с тысячью опасностей. В селах они встречали насупленных крестьян, зная, что все они стали большевиками.

— Пропустите нас, — заявлял Корнилов крестьянам. — С вами ничего не будет!

Редко ему давали согласие, и приходилось преодолевать сопротивление.

Армия Корнилова состояла преимущественно из офицеров, натерпевшихся от большевиков. Чуть ли не каждый побывал в тюрьмах Чека; у многих расстреляли жен и детей. И теперь они мстили крестьянам, степным большевикам. Когда какой-то большевицкий отряд попадал в руки Белой армии, то его бойцов приводили на сельскую площадь, затем выходили вперед офицеры, докладывали командиру и закалывали пленных штыками. Патронов было мало и их жалели.

Казнить допускалось не всем, а тем, кому довелось доказать, что потеряли жен, детей и имущество по вине большевиков. Таковым разрешалось все: они могли убить кого хотели, даже когда и не была доказана принадлежность к большевикам — просто из антипатии. В присутствии генералов и в тех случаях, когда в плен попадала молодежь, применялись и другие казни. С пленных приспускали штаны, и один казак наносил пятьдесят ударов кнутом. Дабы отправить человека на иной свет, часто хватало и этого. Во время экзекуций свободные от этого дела солдаты занимались разбоем. В самом конце вперед выходил генерал, ораторствовал, и отряд продолжал путь по льду и снегу, по морозной степи.

Однако эти скитавшиеся по степи люди не были шайкой авантюристов, грабителей и убийц. Такими они, конечно, казались большевикам. Четыре тысячи воинов были последними остатками прежней демократической и интеллектуальной России, защищаясь над бездной в донских и кубанских степях. Корнилову сочувствовали все, кто были против большевиков. Низкорослый генерал, похожий на монгола, воплощал русскую политическую мечту — Учредительное Собрание.

Беглые китайцы, персы, министры, разбойник по прозвищу Белый дьявол, аристократы-гвардейцы — всё это было неким гарниром. Идея Белой России, идея, двигавшая генерала по степи, была той самой старой либеральной идеей свободы мысли: теперь ее гарантами служили шпага Корнилова и дубинки, которыми колотили крестьян.

Навстречу Корнилову двигалось все большевицкое войско. В ней не хватало офицеров, только солдаты. У Корнилова не было солдат, только офицеры. Горстка этих опытных офицеров пыталась противостоять неопытной массе красноармейцев. Генералы и офицеры воевали как рядовые. На берегу реки Лаба можно было наблюдать зрелище, какого в Европе не видали уже столетиями. Когда белое войско стало уступать, главнокомандующий со своей личной охраной бросился в гущу боя. Рядом с ним бились генералы.

С боями армия вышла из донских степей на Кубань. Она прокладывала себе путь по замерзшим рекам, в боях с многочисленным врагом. Ее целью был Екатеринодар — столица Кубани. Вдалеке уже показались голубые вершины Кавказа. Вскоре начали таять лед и снег, а вместе с ними — и Белая армия.

К концу зимы за генералом шло только две тысячи офицеров: остальные либо погибли, либо дезертировали. Белая Россия агонизировала и походила на смертельно больного человека. На помощь неожиданно пришли сами большевики, которые принялись грабить сельский Юг. Число крестьян, восторгавшихся загадочными Советами, резко упало. Там и сям в деревнях бунтовали, и большевики показали, что по крайнем мере искусству усмирять мятеж они выучились у генералов.

У подножия Кавказа стали встречаться удаленные друг от друга черкесские аулы. Первым из них оказался Нешукай. Как обычно, Корнилов послал своего представителя для переговоров с местным населением ради беспрепятственного прохода. Гонцы, побыв в ауле, вернулись с известием о том, что он оставлен жителями. Лишь спустя несколько часов на холмах показались редкие люди. Придя к генералу, они заявили:

— Мы вольный черкесский народ. Большевики обещали дать нам все, что нужно. Мы им поверили. Но сейчас наши дома ограблены, наши женщины обесчещены. Там, где раньше жило триста человек, теперь не больше ста. Веди нас, генерал, мы хотим отомстить большевикам!

Аулы, один за другим, присоединились к армии. Мулла провозгласил джихад, взвился зеленый стяг Пророка. На площади перед мечетью генерал принял парад новой дивизии. Затем армия вышла на марш. Муэдзин с минарета пел молитвы о мести. Крестьяне с Восточного Кавказа пополнили поредевшие ряды войска. Впервые зеленый флаг Пророка развивался рядом с царским. И этому невольно способствовали сами враги.

Армия продолжала марш. Снова пришли холода, а на горизонте показались вооруженные большевики. Снова Белую Россию окружила Красная армия. Войско приближалось к Екатеринославу, где должна была решиться его судьба. Силы красных собрались в этом городе, который обороняли пушки, привезенные с фронтов Первой мировой войны. Отряды черкесов, персов и гвардейцев, без боеприпасов, в потрепанных мундирах окружили город.

Корнилов сосредоточил вокруг города всех своих воинов. Штурм он возглавил сам. Долгий поход по ледяной пустыни и легендарная борьба с большевиками-насильниками сделали Корнилова народным героем. Под его знамена стекались крестьяне и казаки. Атака на город началась на периферии. Все — казаки, черкесы, офицеры — знали, что захват Екатеринослава под водительством героического Корнилова станет началом освобождения России. Был необходим яростный штурм.

Сам Корнилов вел армию. На стороне большевиков, за пушками стояли боевые моряки — гордость революционной армии. Матросы, зоркие и опытные, могли умело вести прицельный огонь. Во время третьей атаки Главнокомандующий России, генерал Корнилов пал жертвой вражеского снаряда.

Весть о гибели генерала не разглашалась. Текинцы ночью принесли его останки в полуразрушенную церковь. Первый попавшийся, страшно перепуганный священник совершил панихиду. В темной церквушке стояли генералы старой России и текинцы. Все плакали. Они знали, что с Корниловым погиб истинно народный герой, единственный популярный генерал старой империи.

Весть постепенно стала распространяться по армии, оказав свой печальный эффект. Усилилось кольцо окружения. Штурм прекратился, армия отступила, и вскоре ее сжало железное большевицкое кольцо. Обязанности командующего взял на себя генерал Деникин. Почти чудом он прорвался сквозь окружение, уведя остатки разбитой армии. Эвакуировать раненых не удалось, весь обоз с провиантом достался врагу.

Побежденную армию Деникин увел на тихий Дон, в Новочеркасск, в столицу вольных казаков. Они вернулись побежденными, но покрытыми славой. Немногие остались в живых после Ледового похода. Но и сегодня, рассеянные по всему миру, они носят серебряный знак в виде тернового венца, данный Деникиным каждому участнику похода.

С Ледовым походом закончился первый этап Белой России.

Глава III. Наемники и певцы

Славой большевиков были матросы-революционеры, а славой Белой России — казаки, знаменитая конница царской Империи. Европейцы их плохо представляли, зная лишь что, когда царское войско шло в бой, казаки скакали впереди: они с диким кличем нападали на врага и в большинстве случаев побеждали. В Европе полагали, что казаки — это лучшая царская кавалерия. Тут не знали ни самих казаков, как народ, ни их странную историю.

На больших реках Дон, Кубань, Терек, на плодородных равнинах Южной России, в Сибири и на Кавказе возникали селения вольных казаков, гордых и зажиточных. Их история весьма древняя.

Когда первые цари распространяли из Москвы свою власть, далеко не все им подчинились. Крестьяне, не желавшие идти в кабалу к боярам, мелкие дворяне, которым претила новая власть, воры и разбойники, попы-расстриги, в общем весь беспокойный люд не хотел знать о царе и жить в упорядоченном государстве. Один за другим, сотнями и тысячами, бежали храбрые молодцы на «Дикое поле», как называли тогда южные земли, еще не захваченные царями. Они организовывали шайки, выбирали себе атаманов и грабили все подряд. Не подчиняясь никаким законам, разбойники стали самым сильным народом. Их прозвали «казаками», что на языке киргизов значит «степная птица»[7]. Россия боролась с ними, как с любыми, ей противостоящими. Однако никто не мог подчинить себе этих диких анархистов. Численность казачьих орд все росла, как ширились и земли, от них дрожавшие.

На южной Украине, на берегах Днепра, казаки создали свою собственную разбойничью республику — Запорожскую Сечь, где принимали всех беглых от царя. Крепость республики стояла на острове Хортица. Беглецов принимали после простого обряда. Церемония полагала следующие верные ответы:

«Откуда идешь?»

Следовало ответить: «Не ведаю».

«В Бога веруешь?»

«Верую!»

«А в Святую Троицу?»

«И в нее».

«Перекрестись!»

Беглец это делал. На этом церемония завершалась. Новичку подносили чарку водки и давали казачье имя. После этого он становился полноправным членом республики.

Организация этой старой республики, понятно, была весьма простой. Каждый год выбирали атамана, ответственного за водку и пару управителей; после каждого набега награбленное поровну делилось между всеми, причем так, что атаман получал столько же, сколько и новичок.

Цари постепенно осознали, что эти воинственные дикари и разбойники могут быть полезны империи на ее южных землях. К казакам стали прибывать послы, обещавшие что, если казаки будут охранять царскую границу, то их права будут соблюдены.

Казаки согласились, но попросили точных указаний, чтобы в будущем не наносить ущерб царским землям. Тогда цари подарили отдельным казачьим войскам огромные территории, где обитали кочевники, дав казакам права на их завоевание при государственном покровительстве.

Таким образом, казаки стали контролировать всю южную Россию, Кавказ и часть Сибири, с проживающими на этих землях горцами и татарами. Эти народы, не христианские и воинственные, давно уже приносили беспокойство царям. Теперь ими занялись казаки, охочие до подвигов. Казаки железом и огнем покорили вверенные им народы, колонизировав их земли. Так сформировались казачьи войска Дона, Кубани и Терека.

Со временем забылись прежние трения между царем и казаками. Они бились с врагами, стерегли границы, постепенно завоевывая все новые края. И сам царь по-отечески опекал своих казаков, даруя им привилегии, которых в России не было ни у кого.

Жизнь этой вольной армии была необычна. В долинах Дона, Кубани и Терека казаки устроили государство в государстве. В бескрайних южных степях ценность представлял не отдельный казак, а все войско. Войско делилось на полки, и каждый из них имел свои земли со станицами. Каждый взрослый казак получал от войска земельный участок и все, что необходимое для землепашества. Когда он умирал, его земля вновь переходила к войску. Казаки были кастой, бдительно оберегавшей свои права. Они брали жен преимущественно из своего круга; у них были свои странные обычаи и еще более странные понятия о долге и чести. Если казак, к примеру, одалживал деньги другому казаку, то делал это ночью и скрытно. Расписок не было, должник всего лишь отмечал мелом крестами на доске сумму долга. Если он не возвращал долг, то кредитор не преследовал его, а лишь грозил стереть кресты, что означало великий позор. Если и это не действовало, то кредитор действительно стирал губкой кресты и затем, уже отказываясь напрочь принимать деньги от должника, заказывал в церкви молебен с обличениями.

Ради своей воли и царских благ они истово выполняли свои обязанности. По сути дела это были солдаты, получившие дозволение на сельские работы. Казак с детства служил царю, и лишь в старости завершал эту службу. Приказывать казаку имел право лишь другой казак, и никто другой, тем более чужак. Поэтому они сами выбирали главных атаманов, и только в последние времена сам царь назначал командующего войском. Атаманов в селах, однако, они выбирали себе сами. Так казаки жили веками, бились за царя, берегли свою волю, и в общем-то были самым реакционным элементом в России. Но в глубине их казачьей души жила наследственная нелюбовь к своим северным собратьям-московитам: они чувствовали, что москаль — не их старший брат, а угнетатель.

Во время Мировой войны казаки снова выполнили свой долг, проливая кровь на полях сражений. Но когда пришла революция, царь отрекся от престола, а империя пала, древний дух степей проснулся у казаков. Они не желали больше иметь дело с Россией без царя, припомнив Москве все грехи. Созвав в своих городах старые войсковые круги, они решили сами править своей судьбой. Так в 1917 году зародились Донская и Кубанская республики, не хотевшие больше знать о России. Казаки, будучи дисциплинированными воинами, избрали своими атаманами самых почтенных генералов: на Дону — генерала Краснова, на Кубани — генерала Филимонова.

Независимость пришлась по душе казакам. На Дону ввели государственный герб с изображением голого, но вооруженного казака, сидящего на бочке водки. Кубанские казаки пошли еще дальше и отправили в Париж дипломатическую миссию, которая сообщила удивленным французам о вольном кубанском народе[8]. О России, о большевиках или о белогвардейцах освободившиеся казаки не хотели слышать. Только когда большевики, походя, заняли казачьи земли, а зажиточным казакам пришлось пообщаться с Советами, казаки раскаялись.

Их войска соединились с белой гвардией, пойдя в бой бок-о-бок с белыми генералами. Но до самого конца гражданской войны казачьи государства считали себя вполне независимыми.

Области «славных казаков-христиан» стали оплотом белой борьбы.

И снова атаманы вели казаков на поля сражений, и снова звучали в степях боевые казачьи песни. Но с этого момента началась Голгофа казаков, их закат. Казаками, обильно проливавшими кровь на фронтах гражданской войны, руководили местные политиканы с дутой славой и старые генералы.

Они стали славой Белой России. Возникли, как черти из коробочки, их полководцы — Мамонтов, Шкуро и другие, являвшие беспримерную удаль. Со своим небольшим «волчьим отрядом» Шкуро захватил добрых пять городов, где перевешал всех большевиков, в то время как Мамонтов успешно громил в центре России целые полки. Гражданская война не знала милосердия: жестокость казаков ничуть не уступала их лихости.

На низкорослых длинногривых лошадях они носились по равнинам, сжигая дотла села, избивая и убивая, проливая и свою кровь. Они хотели спасти старую Святую Русь на свой манер. Но в этих битвах они устали. Враг становился все грознее. Теперь казаки едва защищались: лучшие их силы погибли в мировой войне, оставшиеся растратились в гражданскую.

Неожиданно в тылу у изможденных казаков возник новый, сильный враг. Против них выступили веками притесняемые горцы. Настал час мести! Лавиной спускались с гор чеченцы, кабардинцы, ингуши. Месть горцев страшна! Они грабили и жгли села казаков, а затем кавказский плуг так перепахивал землю, что ее бывшую принадлежность было и не узнать. Яростным кабардинцам достаточно было и одного дня, чтобы сравнять селение с землей.

Затем с севера пришли большевики, завершив дело кавказцев. Казаки храбро оборонялись. Незадолго до последней битвы они отослали вглубь края самых храбрых воинов. Таким образом они спасли от гибели лучших, тем самым, сохранив для будущего казачий род. Когда все рухнуло и когда большевики и кавказцы заняли их земли, эти казаки эмигрировали — вместе со своими правительствами, атаманами и генералами.

Первым этапом стал Константинополь. Затем они перебрались через Балканы в Европу, и далее — в Азию и Африку. Европейские города приняли целые полки казаков. И за рубежом этот воинственный народ сплотился в полки. Пятнадцать казачьих полков, а точнее то, что от них уцелело, расположились в скромных парижских гостиницах — это были потомки тех самых казаков, которые в 1814 году победоносно разбивали свои шатры на Елисейских полях. Из Парижа стали переписываться со всей казачьей армией, рассеянной по миру. Здесь со своим штабом остановился атаман Всевеликого казачьего войска генерал Богаевский. Во всех крупных городах Европы, в Берлине, Праге, Софии и других, расквартировались остатки полков, состоявшие порой из нескольких людей. В некоем периферийном доме ютилась «станица». В ней жил «станичный атаман». Сами вольные казаки, рассыпавшись по городу, работали таксистами, официантами и разносчиками газет.

Они собирались пару раз в месяц, образуя войсковой круг. Так, старые казаки начинали рассказывать подрастающему поколению о тихих донских и кубанских селах, о былой славе казачьей армии, об обильно пролитой крови во время гражданской войны. Затем они пели печальные казачьи песни, вспоминали о старом военном искусстве и, получив приказы атаманов, возвращались к обыденности. Прошло десять лет с тех пор, как корабли с казаками причалили к берегам Босфора. С тех пор их армия спокойно живет за рубежом, прилежно трудится, исполняет команды атаманов и ждет дня, когда они, как встарь, снова, на своих низкорослых и длинногривых лошадях, атакуют большевиков и горцев.

Но миролюбиво ожидать не по душе казакам. Они привезли с собой за границу чудесные песни, свойственные им дисциплину, героизм и лаконичность. Отважные воины востребованы в европейских странах, а также в Китае, Южной Америке — в иностранных легионах из них создавали превосходные отряды: как львы сражаются они в чужих армиях, проливая кровь за чужое дело. Сегодня они стали наемниками, воюя за хлеб и деньги. Но всякий раз, нанимаясь на чужую службу, они ставят условие, что прервут договор, когда по призыву атамана всех казачьих войск понадобится идти на бой в степях тихого Дона.

В странах, где сейчас мир, где не льется больше кровь, казаки покорили людей своими песнями, дикими и проникновенными. В СССР, на Дону, Кубани и Тереке строевых казаков больше не осталось. Певцы и наемники рассеяны по белу свету. На родине их род выкорчеван.

Глава IV. Его сиятельство гетман, бухгалтер Петлюра и батька Махно

На юго-западе России, на берегах великой реки Дон раскинулась обширная и богатая равнина. Некогда на этих берегах обосновались северные витязи, которые вели торговлю и воевали с соседями. Они заложили города, возвели крепости, монастыри и вскоре усвоили язык своих подданных. Затем сюда пришли степные народы, разрушили стольный град Киев, надругавшись над дочерьми защитников. Татар, в свою очередь, потеснили Литва и казаки, крепко засевшие на донских берегах. В веках этот край познал разных владык — польских королей, монгольских ханов, казачьих атаманов.

В центре страны возник заново старинный град Киев. Месторасположение властей, мечта паломников. Затем пришли царские войска, прогнали атамана и заняли страну, объявив ее и ее обитателей собственностью России. Земля называлась Украиной, и русской становиться не желала. Когда, наконец, царская империя развалилась, Украина первой отделилась от России. Учредились парламент и национальная армия, которая быстро прогнала местных большевиков. Таким образом Украина начала жить по принципам современной демократии.

С севера, с ненавидимых городов Московии пошел поток беженцев. Украинцы встретили их как чужаков, как северо-славянский сброд. Беженцев все-таки пускали, но игнорируя тут демократические принципы, с ними обращались откровенно грубо. Среди сбежавших на демократическую Украину, был уже не молодой гвардейский офицер — Павел Скоропадский, который в Киеве сменил нордическое Павел на мягкое украинское Павло. Он на это имел и право, будучи потомком последнего атамана. Но это обстоятельство только теперь стало нужным достоянием политического мира и всплыло из семейного архива.

Последний потомок последнего гетмана стал для украинских националистов желаннейшим гостем. Павло Скоропадский, кроме того, был генералом, и у него были хорошие отношения с командованием других стран. Эти отношения играли большую роль для украинской нации, которая более страшилась большевицкой оккупации. Скоропадский недолго прожил в Киеве частным образом как помещик. Украинские демократы, под прессом приближавшихся большевиков, решили отказаться от демократии в пользу освященного веками гетманского правления. Парламент не воспротивился, и Павло Скоропадского избрали гетманом всея Украины.

После этого акта немецкая армия согласились защищать границы Украины от большевиков, а его сиятельство гетман без помех посвятил себя политике. Программа его была проста и заключалась в одной фразе: «В столице — покой, в деревню — карательные экспедиции». Исполнение задачи поручили «сельджукам»[9] гетмана, его гвардии. Жизнь правителя Украины вошла в нормальную колею: он сидел в своем киевском дворце, управлял страной и с усердием учил украинский язык. Немецкие гарнизоны защищали рубежи, а сельджуки колотили крестьян.

Но фортуна гетмана длилась недолго. Однажды украинские крестьяне противопоставили программе гетмана свою программу, тоже незатейливую.

В ней говорилось: «Евреев надо уничтожить, а также русских и помещиков. Каждый украинец за счет государства обретет тысячу сажень земли и водку». Программу назвали социалистической.

Вождями вновь созданного движения стали бухгалтер Петлюра, журналист Винниченко и недавно отпущенные на свободу бандиты. Вокруг них собралась армия, незамедлительно отправившаяся на Киев. Немецкие отряды отступились от украинского престола, и гетману, кроме своей живописной гвардии, на поле сражения пришлось послать студентов, гимназистов и офицеров-беженцев. Они, вырыв примитивные окопы, встали на защиту столицы. У крестьян, находящихся по другую сторону окопов, в тот момент была одна-единственная проблема: они искали по всей Украине белого коня, потому что бухгалтер Петлюра не мог войти в город на коне другой масти.

В это время удрученный Скоропадский сидел в гетманском дворце, слушал фронтовые сводки от преданных ему гимназистов и готовился к бегству.

Позднее о его бегстве появилось множество легенд. Рассказывали, что он лег в один удобный гроб, в другие уложил свою семью и государственную казну, повелел надписать на них: «Павшие офицеры немецкого генштаба». Проехав таким необычным образом через весь Киев, он достиг вокзала. Но мы не знаем, каким был побег гетмана в действительности. Впрочем, люди из его окружения заявляли, что перебинтованного Скоропадского, в сопровождении немецкого офицера, доставили на санитарный поезд, который и привез его в Берлин.

Студенты военных училищ, защищавшие его трон, погибли на подступах к городу, а Петлюра въехал-таки в Киев на белом коне. Последовал страшный погром евреев, за ним — грабежи, а потом манифест освобожденному украинскому народу. Директория — такое название выбрало себе правительство Петлюры, начала свою плодотворную деятельность.

В первую очередь учредили правила для языка, названного украинским. Тех, кто не хотел изъясняться на нем, казнили. Затем, отпечатав в огромном количестве новые ассигнации, их раздали войску. Особо отличившиеся бандиты получили хорошие государственные места. Русские надписи запретили по всему Киеву. Этот указ способствовал появлению множества художников.

Бухгалтер Петлюра, слезший со своего белого коня, с гордостью вошел во дворец. Он изъяснялся на изобретенном им самим языке позапрошлого века. Газеты, школы, почта и все остальные государственные учреждения должны были пользоваться этим языком. Законы новой республики принимались только после длительных филологических рассуждений, ибо министры не могли найти консенсус относительно правильного украинского. Но и Петлюра не смог воплотить в жизнь политическую программу своего движения: «Тысяча сажен земли и водку каждому украинцу за счет государства». А уничтожение русских и евреев не обеспечило новому правительству верность украинской деревни.

Тем временем с севера наступали большевики, а с юга — Добровольческая армия генерала Деникина. В самой стране росли новые отряды разбойников и авантюристов со сказочно-радикальными программами. В скором времени и самому Петлюре пришлось покинуть Киев. Городу пришлось в четырнадцатый раз менять тирана. В поезде-люкс, составленном из вагонов для скота, Директория объехала всю Украину. Она непременно хотела сохранить власть.

«В вагоне Директория, под вагоном территория»[10], — заявлял Петлюра, читая свои все новые манифесты горстке слушателей. В тот период, по меньшей мере с десяток разных правительств появилось в разных уголках Украины, говорили одно и то же. Указы этих правительств были все радикальнее, а банды, воплощавшие их в жизнь на свой манер, были все хищнее. Это продолжалось до тех пор, пока однажды задул ветер в паруса самого радикального и самого разнузданного правительства. Это были не большевики: правительство называло себя «Повстанческой армией Махно». Оно стало первой успешной попыткой установления анархистского правления в мировой истории. В его главе стоял украинский крестьянин-анархист, уроженец села Гуляй-Поле, «батька» Нестор Махно.

В девятнадцать лет Махно за участие в террористических актах оказался в царских темницах в Одессе, откуда его препроводили в Сибирь и, наконец, в одну московскую тюрьму, где его держали в кандалах за непокорный характер. Бандит-анархист провел десять лет в царских тюрьмах, пока не подоспела революция. С первым же поездом Махно вернулся в родное село, где принялся жарко пропагандировать анархизм. Жители Гуляй-Поля были в восторге от его учения. Прежде им не доводилось слышать, что может быть и такая форма правления, когда можно делать, все что угодно. Крестьяне из соседних деревень также пришли к мнению, что Махно — единственный достойный выразитель их чаяний. Так возникло ядро армии Махно, который обратился с призывом ко всем анархистам России, призывая объединиться в общей борьбе. Из Москвы и Петербурга, из областей, где командовал Деникин, к нему стекались люди. Патлатые, с бомбами и теоретическими трактатами, с теплыми воспоминаниями о боях, грабежах, терактах, они собрались под водительством Махно воплотить свои идеалы.

Махно стал кумиром Украины. Он объявил войну любой власти — большевикам, белогвардейцам, петлюровцам. Его целью было построить первое на земле государство без властей. Для осуществления этой цели убивали тех, кто поддерживал какую-либо власть, и тех, кто еще имел что-то не отобранное. Вскоре пол-Украины перешла в его руки — тысячи клялись его именем.

Но так как Махно был не только бандитом, но и теоретиком, он выпускал газету, где советовал всем жить свободно, в согласии с собственными желаниями и с соседями. В его стране не существовало налогов: на нужды аппарата шли военные трофеи. На выпускаемых им деньгах стояло: «Подделки и фальсификации не преследуются». Его газета находила широкий отклик. Например, родителям предлагали: «Советуем отправлять детей учиться». Или же советовали: «Лучше не убивать евреев, это не соответствует принципам анархизма». Согласно основным принципам анархизма никто никому ничего не приказывал.

Для большевиков и белых, словом, для всех жителей России, которые не разделяли анархизм, Махно был страшным врагом. С ордой преданных ему бандитов он колесил по стране, грабил и убивал, а затем возвращался в Гуляй-Поле и делился трофеями со своими сторонниками.

На Украине Махно господствовал три года как бич божий, крестьяне же фанатично почитали его. После победоносных походов он задавал пиры в своей ставке. В эти моменты идеалами анархизма воодушевлялись даже остававшиеся дома крестьяне. Батька Махно разливал водку рекою, пел, плясал, а в конце доставал из карманов золотые деньги и швырял их в толпу. Иногда вешали какого-нибудь пойманного еврея, или же сторонника твердой власти. Затем праздник продолжался.

Белая армия не была страшна батьке Махно. Наоборот, именно махновские отряды громили белых, приуготовив их поражение. Конец первого государства без властей наступил, когда на Украину пришли большевики. После очередного кровавого боя он закатил шикарный пир, а затем покинул свою ставку с группой бандитов и идеалистов и эмигрировал в Румынию. Здесь он осознал, что для создания нового анархистского государства подходящие условия еще не сложились. Когда же государственная казна, увезенная в эмиграцию, опустела, Махно, дабы ее снова пополнить, прибег к добрым русско-анархистским способам. Но успеха он не достиг. Сегодня Махно сидит как обычный заключенный в одной из польских тюрем[11].

Скоропадский, Петлюра, Махно — все они бежали, а с ними и их свита и войска, их поэты и казначеи. Эмигрировали все десять украинских правительств. Все, что было на тогдашней Украине, гротескная и трагическая смесь геройства, обманов, грабежей и убийств стало обыденностью и для всей остальной России. Повсюду, на севере, в Сибири, на Кавказе, в Туркестане и в Крыму росли как грибы правительства, провозглашались идеалы, ради которых сражались и страдали, во имя которых действовали преступные герои и преступники, похожие на героев. Пример Украины распространился по всей стране. Но везде в итоге большевики разбивали эти правительства и их сторонников, гоня их прочь. Они бежали к пограничным странам, увозя с собой если не казну, то надежду на возвращение на родину — завтра, самое позднее через год, приведя к победе государство без властей, гетманство или социализм на белом коне.

Так началась эмиграция.

Глава V. Белое действие

Ядром Белой России стала добровольческая армия генерала Деникина, собранная из остатков армии Корнилова. После кардинального изменения настроения у казаков армия ежедневно росла. Генерал Корнилов пал не зря. Отовсюду к Деникину вливались новые силы. Нашлось с десяток генералов, готовых поддержать белое, как оно было названо, движение. Молодежь со всех концов России вступала в армию. Амальгама любителей приключений быстро переросла в важные, строго организованные военные части. Даже многие крестьяне, подвергшиеся экспериментам большевиков в их деревнях, присоединялись к добровольцам. Решающим стимулом стало заявление Антанты о поддержке Белой России оружием, деньгами и солдатами. Один за другим освобождались русские города на Юге, куда при ликовании горожан вступала Белая армия. Везде гремел лозунг: «Во имя единой и неделимой России!» Победоносный поход армии сопровождали английские танки; французские консервы и американское оружие должны были приблизить ее победу. На фронтах под началом своих классных руководителей воевали пятнадцатилетние гимназисты, студенты всех факультетов, но также и анти-большевитски настроенные революционеры и крестьяне. Высшей целью белого движения стало освобождение Москвы и созыв Учредительного собрания. Этой идеей были охвачены представители разных слоев населения.

На фронте с одной стороны сражались литовские и китайские большевики, по другую — молодая русская интеллигенция. Никогда в России столько не пили, не грабили, ни жульничали, не произносили стольких речей, как в те три года неразберихи. Добровольцы продолжали наступать на север. Теперь в кольцо загнали большевиков, как в свое время — Корнилова. С севера на Петербург шел генерал Юденич; на востоке, по всей Сибири, командовал Колчак. Из Польши продвигалось войско Бориса Савинкова. Остатки царских полков вышли из Ирана и Франции; на Крайнем Севере, в Архангельске, высадился английский десант.

По эту сторону фронта никто не сомневался в полной победе белых. Возникшие по ходу революции призрачные, гротескные республики, независимые области и города с их министрами-негодяями, одна за другой переходили в руки белых. Однако теперь возник важный вопрос, вызывавший волнения: кто из генералов въедет в Москву под колокольный звон? От этого много зависело — например, власть в Учредительном собрании и бессмертие в истории.

Белые наступали. Даже на Кубани, в колыбели белого движения, Деникин получил удовлетворение, повесив одного из слишком радикальных министров. Казаки генерала Мамонтова были на пути к московским вратам. Город Орел перешел к белым. Большевики и сами решили, что им пришел конец.

Вскоре случилась блистательная победа: барон Врангель занял Царицыно — большевицкую цитадель. Никто больше не верил в силы большевиков.

Генерал Деникин, при сомнениях военных специалистов, но под аплодисменты буржуазии отдал приказ: «На Москву!» Говорили, что генерал Юденич разослал своим офицерам свежеотпечатанные приглашения на банкет в петербургском Зимнем дворце.

Британский король наградил орденами полководцев Белой армии. Фабриканты возвращались на прежде отобранные фабрики. В городах шли погромы. Тучный генерал Май-Маевский на торжественной встрече в Харькове выставлял вино ликующей толпе. Конница Мамонтова транжирила награбленное. Генерал Слащев заявлял на митингах, что «перевешает всех мировых каналий». Генерал Шкуро воплощал этот лозунг в жизнь. Пиршествовали, играли в карты, хватали трофеи. Англичане и французы раздали остатки своего провианта благодарному населению, уже поделив освобождаемую Россию на зоны влияний. Молодежь взяла в руки заржавевшие было ружья. Белые сражались и побеждали, воодушевленные одной идеей: «На Москву, на Москву!»

Все рухнуло вмиг. Белые и сейчас обсуждают причину своего поражения, но правды никто не знает. Может, крах случился из-за замены главнокомандующего у красных? Или из-за неожиданной поддержки Москвы со стороны отпущенной Финляндии и Эстонии, изменчивых англичан? Ошибки стратегии, или нехватка оружия? Все это принималось в расчет, но не объясняло краха в достаточной степени. Главной же причиной было то, что Белая Россия противопоставила ясной и понятной политике большевиков лишь один только лозунг «Долой большевиков!» Белая Россия была ни монархистской, ни демократической, ни фашистской, ни социалистической, и быть может, будучи началом неопределенного развития или же возвращения к прежней России, она внушала крестьянам крайнее недоверие.

Однажды, как и следовало ожидать, началось падение. Молодежь, офицеры и казаки стали покидать фронт. Блокада советской России стала слабеть, обнажая там и сям бреши. В столицах белых, в штабах генералов прикидывались глухими, не желающими ничего знать о развале армии. Чем более безнадежным было положение на фронтах, тем громче генералы кричали: «На Москву, на Москву!» И однажды сами генералы, беженцы со всей России, гимназии, университеты и пресса двинулись на Юг. Не помогали ни призывы командиров, ни львиная храбрость отдельных бойцов.

Белая Россия обратилась в бегство, увидав вскоре черноморский берег. Ее главнокомандующий, до последнего момента, улыбаясь, обещал в течение двух недель вернуться в Москву. Но наступила катастрофа. Белую Россию прижали к морю. Это произошло в южно-русском крупном портовом городе Новороссийске, где скопились войска, политические деятели и масса беженцев. Силы большевиков продвигались к городу с необычайной быстротой. Восстала рабочая окраина, и белые бежали в порт. Там, у пристани, стояли малопригодные для плавания судна с вероломными матросами. Тысячи людей начали штурм кораблей. Солдаты, дезертиры, послы, политические деятели, офицеры, женщины, дети и целые военные отряды сражались за места на борту. В ту морозную ночь многие упали за парапеты в море. Изредка грохотали одиночные выстрелы, люди зубами и ногтями пробивались на палубу, орудовали ножами и пистолетами.

В хаосе многие матери потеряли детей, многие мужчины — свои семьи. Боролись на берегу за свое спасение, хладнокровно убивая друг друга. На пристани стояли рабочие, угрожающе наблюдавшие бегство буржуазии. В это же время красные вступили на городские окраины. Переполненные до отказа людьми корабли вышли в море, благополучно доплыв до Константинополя. Здесь генерала Деникина с его штабом встретили английские броненосцы.

Неожиданно для побежденной армии случилось еще одно чудо. Двумстам молодым офицерам под предводительством столь же молодого генерала удалось отбить атаку десятитысячного отряда красных на узком перешейке Перекоп, соединяющем полуостров Крым с остальной Россией. Так на время удалось спасти клочок земли — Крым. Белая Россия вновь оказалась в живописных татарских городах. Деникину, тем не менее, пришлось уйти в отставку, и командование взял на себя генерал барон Врангель. И казаки пришли в Крым, но ни у кого уже не было надежды отвоевать Россию. При таких обстоятельствах «Черный барон» создал свою стойкую армию. Он также принял интересное решение, задумав устроить в Крыму «белое» русское государство. Врангель был даже готов заключить мир с большевиками — через английское посредничество. Восемь месяцев «Черный барон» командовал в Крыму, издавал законы, проводил аграрную реформу, берег остатки Белой России от большевиков. Помощь барону обещала Франция, и не только обещала — даже помогла, но все это продолжалось только до заключения мира между Польшей и Советской Россией. Теперь не было смысла поддерживать белых ради отвлечения большевиков от Польши. И старый союзник Франции, которой она стократно клялась в верности, был предоставлен самому себе.

Теперь сотни тысяч большевиков двинулись на Перекоп. Советы выдвинули лозунг: «Уничтожим черного барона и белых бандитов». На Перекопе развернулась кровавая битва. Несколько тысяч на узком перешейке белых могли успешно сопротивляться, уничтожая целые большевицкие полки. Громоздились горы трупов, но вода покрылась людом и на эти курганы взбирались свежие красные отряды. Когда у белых иссякли все резервы, Врангель дал приказ отступать. Крым пал.

Полуостров покинуло 136 кораблей[12], на бортах которых уплыли остатки армии и буржуазии. Шло великое переселение народов, корабли были переполнены. Последним, на яхте «Лукулл», полуостров покинул главнокомандующий Белой армии генерал Врангель.

Через два дня корабли вплыли в Босфор. Началось беженство Белой России.

Глава VI. Бегство из сумасшедшего дома

В период с 1917 по 1920 г. три миллиона русских покинули свою отчизну. Часто спрашивают: что именно подвигло такую людскую массу на исход? Изменившийся строй жизни, тяжкие экономические условия не могут быть единственной причиной. Ведь эмигранты — это не только офицеры, коммерсанты, промышленники и помещики: среди них были студенты, скромные ремесленники, революционеры всех не-большевицких мастей и даже радикалы-анархисты. Можно во многом упрекать революционеров-эмигрантов, но подозревать их в бегстве от материальных тягот невозможно.

Ненависть к большевизму — вот что сплачивает русских самых разных политических убеждений. В итоге эсеры, программа которых мало чем отличается от большевицкой, идут рука об руку с матерыми монархистами, а либеральные профессоры входят в правительства вместе с ультраконсервативными генералами. Опасность большевизма заставляет преодолевать не только политические разногласия, но даже и национальные.

Что же заставляет три миллиона русских так ненавидеть большевизм?

В начале 1917 года основная часть просвещенных классов, в том числе и многие высокопоставленные военные, выступила за идеалы свободы. В некотором смысле Февральская революция была революцией сверху: в ней участвовал и русский нобилитет, и даже придворные круги. Революция имела ясно предначертанный путь: гражданские свободы, либеральная демократия, ассимиляция с европейскими системами. Такая программа казалась либеральной буржуазии и большинству партий гигантским и радикальным шагом по сравнению с царским режимом последних лет. За такие идеалы дворяне готовы были отказаться от ряда своих привилегий, буржуазия смирялась с перспективой ссылки в Сибирь, а социалисты собирались жертвовать свои пламенные жизни.

Сто лет готовилась Русская революция. К ней примкнули даже близкие к трону люди, обладатели наивысших привилегий — великие князья из династии Романовых. Армия, студенчество, интеллигенция, женское движение — всё это создало один революционный фронт. Революция, казалось, вела Россию к светлым временам. Она должна была созвать Учредительное собрание, на котором представители всего русского народа смогли бы свободно выразить свое мнение. Для лучших культурных и политических кругов страны эта программа стала путеводной звездой — они и помыслить не могли о другом варианте развития событий. Им, познавшим брутальный пресс царизма, мечталось о заре либерального правления.

Разрушить царский строй было непросто. С ним бесполезно боролись революционные силы сто лет. Понадобились четыре года войны и уход верной царской гвардии, дабы через жесточайшее напряжение взорвалась Февральская революция. Когда чаемое действо случилось и царь был свергнут, для интеллектуальной России более врагов, вроде бы, не существовало. Ей были открыты, казалось, все пути-дороги. Никогда на Руси не видели столько радости, столько восторга, столько упоения, столько веры в родину, как тогда, в первые дни Февраля.

В тот момент и объявился незнакомый и недооцененный враг либеральной России — большевизм. Для Февральской революции вселенское обличие большевизма было непостижимым. Всё, что он пропагандировал — цели, идеалы, фразеологию — ей представлялось неким фантастическим, четвертым измерением, говоря словами Троцкого. Революционеры Февраля колебались, объявить ли большевиков безумцами, или же преступниками, но потом сошлись на том, что они — немецкие шпионы. Блистательная панорама революции несколько потускнела от атаки неожиданного врага. Однако в возможности победы большевиков никто не верил — даже они сами. В эту победу не поверили, даже когда она случилась в действительности.

Здесь и заключается главная причина бездеятельности Февральской революции перед лицом Октябрьской. Казалось само собою разумеющимся, что пройдет несколько дней, и эти безумцы исчезнут сами по себе.

Временное правительство, возникшее после Февраля, являлось легитимным наследником царского режима. Проблемы преемственности между старой и новой Россией не существовало. Армия, университетское образование, политические договора, государственный бюджет оставались такими же. Традиции старой России Февраль вовсе не отменил. Большевизм, напротив, положил конец старой России, конец ее управленческим механизмам, всем прежде выданным векселям. Никто не мог чувствовать себя уютно при сумасшедшей большевицкой программе. Никто бы тогда не удивился, если Ленин в один прекрасный день скомандовал бы питаться человечиной. От большевиков, отменивших деньги, суды, границы, частную собственность, можно было ожидать всего. Царизм и правая диктатура пали, и на их место пришла диктатура левая — большевизм. И эта диктатура была безжалостней всех предыдущих. Она разрушила государство, тот фундамент, где должна была зиждиться новая Россия. Она разрушила все традиции и все идеалы русской либеральной интеллигенции. На место Учредительного собрания она привела лихорадочный фанатизм, с сумасбродными прожектами и с их зверским воплощением.

Таким предстал большевизм перед всей интеллектуальной Россией. Казалось, что и самой России больше нет. На ее месте возник сумасшедший дом, и из него следовало бежать. Спасение было только в бегстве. Других путей не существовало. К такому итогу пришли все партии, все организации и все круги старой России. Впрочем, резюме это сочеталось с убеждением, что большевицкий сумасшедший дом вскоре развалится.

Люди бросали свои дома, села, поместья, поля, магазины, университетские кафедры. Офицеры переодевались в торговцев скотом, евреи — в офицеров, а министры и помещики — в бездомных бродяг. Европейские государства-лимитрофы, Китай и Турция враз наводнились беженцами из России самых разных убеждений, религий и языков. По большей части их помещали в особые лагеря и даже в кутузки, однако беженцы чувствовали себя там счастливыми. Для них, сбежавших из сумасшедшего дома, где царствовали смерть и голод, тюрьма в буржуазном государстве казалось сказочным идеалом.

Три миллиона русских покинули свою отчизну. Три миллиона! В добровольное изгнание двинулись также и интеллектуалы, умственная элита народа. Это был не исход, а переселение народа. Того народа, что унес с собою веру, обычаи, идеалы, надежду на устойчивый мир. После окончания войны белая эмиграция из России стала самым значительным международным явлением, и в Европе его не могли не заметить. Эти три миллиона людей были сливками государства, что веками строили цари и что в 1917 году правительство Керенского должно было повести к новому величию. Можно сказать, что эмигрировало само государство, рассеявшись по всему свету.

Истории этого государства, уже 12-летнему существованию этих трех миллионов в Европе и посвящены следующие главы нашей книги.

Глава VII. Армия в изгнании

Мечтой царей, мечтой Февральской революции было русское войско у врат Константинополя, близ Проливов. В 1920 году этот сон стал явью — но трагическим образом. Целая русская армия, со своими генералами и штабами, с сотней кораблей появилась в Босфоре. Впереди плыла яхта главнокомандующего, за ней — остатки боевого флота, затем растянулись грузовые корабли.

В 1920 году столица императора Константина пребывала в оккупации войсками Антанты. Старая Россия входила в Антанту и, следовательно, союзники должны были ей помочь. Однако «русское войско у врат Константинополя» было не только мечтой царей, но и кошмаром англичан. Даже это разбитое и оголодавшее войско страшно тревожило союзную с ним Британию, и первым делом она постаралась обезопасить себя от пришлых русских. Англичане, отняв всё оружие и корабли, не смогли, к их сожалению, конфисковать и самих людей: они с поразительной предприимчивостью расселились по окрестностям Константинополя, объявив своей главой барона Врангеля. Тогда союзники дали им мудрый совет: вернуться безоружными домой, и даже предложили любезное посредничество в переговорах с большевиками. Однако ни один военный почему-то не захотел внять этому совету. Врангелю предложили, более твердым тоном, распустить его армию. Он, также твердо, воззвал к остаткам боевой чести, которую он считал еще наличествующей у союзников.

Разговоры о репатриации в Россию прекратились, и всю рать попросту интернировали. Добровольческую армию отправили в Галлиполи, под Стамбулом, казаков — на эгейский остров Лемнос, а флот — в африканскую Бизерту. Союзники дали понять, что лучших мест для русской армии и не придумать. Вольнолюбивые казаки, к примеру, обрели каменистый риф в море, крытый песком, весьма схожий с родными степями. Это ли не награда за казачью удаль во время мировой войны?

Морской конвой доставил казаков на остров. Отряду негров поручили их стеречь, один французский генерал объявил, какой рацион мяса и воды великая Франция выделяет своим обнищавшим союзникам. Казаки рассеяно внимали речам генерала, их занимали другие думы. Во время исхода они остались без атамана, а без него жить нельзя. Согласно древним законам им полагалось срочно выбрать нового атамана. Перед глазами удивленного генерала и его негров разыгралась курьезная сцена.

Казаки, еще не осмотрев остров и не поставив шатров, сбились в один большой круг и принялись за выборы. На песчаном острове Лемнос, как будто в своих станицах, они горячо обсуждали кандидатуру нового атамана вольного кубанского казачества. Согласия не было: социалисты хотели радикала, а другие, не менее напористо, предлагали казака старой складки. Есаулы выходили в центр круга и, употребляя самые красочные казачьи идиомы, произносили предвыборные речи. Генералу все это решительно не понравилось и показалось большевизмом чистой воды, так не подходящим репутации казачества. Когда же орда разгоряченных воинов предложила в атаманы какого-то юнца, француз обратился к присутствовавшим белым офицерам положить конец выборам. Напрасно. Он с великим удивлением обнаружил, что даже офицеры поддерживают солдатские выборы. В тот момент он решил, что наконец-то понял, почему в загадочной России победил в итоге большевизм.

Высадка в Галлиполи добровольцев, составлявших костяк Белой армии, прошла более гладко и без демократических ритуалов. В их рядах было множество образованных людей, с университетскими дипломами. Погоны носили даже известные литераторы. Подобный состав имел натуральный уклон к демократии, но ее сумел подавить генерал Кутепов, назначенный комендантом лагеря[13]. Он принадлежал к последним верным слугам династии, будучи чуть ли не единственным, кто в дни Февральской революции пытался противостоять восставшим петроградцам. Командуя обезоруженной армией, он посчитал необходимым возродить в лагере дух порядка и дисциплины. Каждый день голодные беженцы занимались воинской муштрой. Солдаты в бараках воспряли, вновь почувствовав себя в деле. Люди, прошедшие горнило Гражданской войны, получали нахлобучку за небрежно отданную честь. Весь лагерь представлял собой армию — в условиях перемирия готовую к первой же битве. Нельзя сказать, что всем нравился подобный режим, но Кутепов не любил шутить: наказывал непокорных, а особых упрямцев выгонял из своей армии, и тем приходилось побираться на стамбульских базарах. Те, что оставались в Галлиполи, хорошо научились маршировать. Кутеповский режим был отнюдь не райским, но многие эмигранты вспоминают о нем с теплотой и поныне. Слово Галлиполи произносится с пиететом, как знак принадлежности к Белой армии.

Этот печальный полуостров был уже знаком русским. Здесь когда-то турки казнили пленных казаков, а еще позднее они погребли тут тела русских солдат, павших на очередной войне[14]. Теперь на эту землю, политую русской кровью, высадились остатки той армии, которая под водительством царей веками угрожала Стамбулу. Суровый «Кутеп-паша» снискал уважение даже у турок: именно так они представляли себе истинного генерала. Однако и от турок и от союзников укрылось то обстоятельство, что Кутепов, при враждебности местного населения и недоверчивости союзников, сумел создать из толпы утомленных людей новую армию. Этой армии не суждено было воевать, чего Кутепов тогда, естественно, не знал.

Русские провели в Галлиполи год, маршируя, упражняясь и получая милостыню от союзников. Со своей яхты Врангель руководил остатками войска, писал письма французским генералам, пытаясь улучшить судьбу белых. Союзникам русское войско, пусть оно и внесло огромный вклад в победу Антанты, было теперь совсем ни к чему. Неясно, куда в итоге замаршируют эти отряды. Они попросили Врангеля сдать командование, но войско по-прежнему считало его своим главнокомандующим. Союзники поехали в лагеря с призывом вернуться в Россию. Да, белые воины хотели вернуться, но с оружием в руках. Они пошли на крайние меры — пригрозили лишить солдат провианта, но и это не подействовало. Возникла даже идея продать русское войско правительству Бразилии, которое собиралось осушать у себя болота, но для перевозки этого войска понадобилось бы еще одно войско…

В итоге Врангель нашел выход. Он обратился к правительствам балканских славянских стран, к Болгарии и Сербии, призывая их принять остатки русской армии. И сербы и болгары были старыми должниками русских, которые десятилетиями прежде перевалили через балканские горы и, освободив славян, помогли им создать независимые государства из прежних под-турецких провинций.

Россия даже вступила в Мировую войну, чтобы помочь сестре-Сербии. Из войны Сербия вышла победительной и могучей, в то время как некогда великая русская армия стояла теперь под стенами Константинополя, вымирая от голода.

Барон Врангель при подведении исторических итогов выдвинул на первый план именно этот счет: следовало вспомнить и признать это прошлое. Его воззвание возымело действие — Сербия и Болгария согласились принять основную часть русской армии. Перемещение длилось месяцами. По его завершении русские отряды начали странную, призрачную жизнь, которая длится и поныне. Официально никакой русской армии больше не существует. Генерал Врангель командование оставил. Яхту, где находился его штаб, взорвали. Из войска возникло несколько десятков тысяч рабочих, которые трудились в Сербии и Болгарии и которые лишь частным образом вступали в ряды Русского Обще-Воинского союза. Рабочие трудились на полях, на шахтах и на фабриках. Против таких занятий никто ничего не мог возразить.

И все-таки понятие «русская армия» осталось. Остались полки, штабы, журналы, даже военные академии, которые подобны схожим учреждениям в других странах. Идет повышение званий и назначение должностей, отдаются приказы. Есть свои генералы и главнокомандующий, которому все беспрекословно повинуются. Эта небывалая армия, существующая вот уже десять лет, каждую весну ждет от него приказа: «На войну!»

Каждый солдат, попавший в Сербию и Болгарию, приписан к своему полку, в котором приводит свои свободные дни. Состарившегося или непригодного к службе воина замещает его сын, прошедший соответствующую подготовку в русской военной школе. Молодежь, успешно проходящая обучение, торжественно получает дипломы от командующего о воинском звании. Желающие могут продолжить обучение при военной академии генштаба. Для поддержания боевого духа действуют газеты, собрания, строгая дисциплина и даже суровые наказания.

Большой парад русской армии прошел в Париже, у Триумфальной арки и у могилы неизвестного солдата. В красивых мундирах стройными рядами шагали по Елисейским полям воины армии, официально исчезнувшей. На следующее утро Министерство иностранных дел Франции получило ноту с энергичным протестом от советского посольства.

Центр Белой армии оставался в Сербии и Болгарии. Однако во всех европейских столицах разместились ее отряды. Важная часть армии осела в Париже, где большинство офицеров стали таксистами. Офицеры же составили гвардию главнокомандующего. Врангель, верховный главнокомандующий умер, по общему убеждению, отравленный большевиками. Новым главнокомандующим стал «хозяин Галлиполи», Кутепов. Среди белого дня его похитили из Парижа большевики. Третьим главнокомандующим избрали Миллера, которого охраняют денно и нощно офицеры-галлиполийцы[15]. Он живет в Париже, в столице всех эмигрантов. Приказы из Парижа распространяются по всем европейским городам: генералы их передают далее своим офицерам. Несколько раз в году Кутепов проводил смотр остаткам армии. Возвращаясь в Париж, он докладывал штабу, что армия полностью готова к войне.

Десять лет прошло со времени прибытия армии на Балканы. Десять лет офицеры трудятся в городах, на шахтах и фабриках, в полях. Иногда они надевают свои мундиры, наведываются в штаб и нетерпеливо ждут, когда же их пошлют гнать большевиков, когда же вновь они с оружием в руках помчатся на конях по русским степям и деревням, ведя Белую Россию к победе.

Глава VIII. В Константинополе

Сотни тысяч русских, подобно саранче, заполонили Стамбул. Ни одна армия, ни одна полиция в мире была ни в состоянии удержать их. Сойдя с кораблей, они искали жилье. Все в лохмотьях, они стремились попасть в русское посольство. Аристократическое учреждение наполнилось курьезной публикой. Бывшие министры, парламентарии и генералы прогуливались по роскошным залам, беседуя между собой: казалось, что тут, по неизвестным мотивам, назначена цыганская сходка. Редко встречались не сношенные башмаки и носки без дыр — еще реже деньги на приобретение таковых предметов.

В посольстве учредили Правительственный комитет, куда вошли нынешние пастухи, охранники и продавцы газет. Русские в Стамбуле брались за самую скромную работу. Тем самым они доказывали себе и всем остальным, что покинули родину не ради материальных благ.

Однако работу удавалось найти не всем. Многих русских можно было увидеть полуголыми, побирающимися у Галатского моста. Ночью они набивались в дворики перед мечетями. Нарумяненные русские женщины прогуливались по Пере, заполняли греческие публичные дома и дешевые отели. Беспризорные, голодные и грязные дети слонялись по улицам. Американский гуманитарный комитет их подбирал и отводил в приюты. На базарах русские продавали одежду, книги, ордена, золотые монетки, а иногда и самих себя. Иные жили на кораблях, отрешившись от мира. Иногда им доставляли хлеб и воду, а бывало — совсем ничего. Почти все голодали, а многие умирали, не дождавшись помощи.

Но среди эмигрантов существовали и другие категории. Казачьи офицеры Мамонтова, сплоченные в грабительских налетах, разномастные аферисты, подозрительные банкиры, энергичные бандиты, после лишений гражданской войны принялись в Стамбуле за развлечения. Открылись сотни ночных заведений, возникли странные общества. У беженцев выявился недюжинный изобретательский талант. Вскоре у английской, французской и турецкой полиции появилось в Стамбуле множество дел. В поисках новых источников дохода, один из предприимчивых беженцев изобрел новый вид спорта — тараканьи бега. Пожалуй, ни в одном городе мира нет столько тараканов, как в Стамбуле. Изобретательные русские собирали в пустые коробки из-под сигар самых сильных насекомых и устраивали платные бега. Собиралась масса зрителей. Позднее тараканьи бега технически усовершенствовались. Коробки изнутри подсвечивали, на финише клали корм, а самые лучшие беговые тараканы получили тренеров. Для зрителей учредили тотализатор, после чего поток зрителей многократно возрос. К сожалению, это изобретение было вскоре запрещено полицией. И тараканы, и беженцы вернулись к прежним делам.

Русские в поиске заработка готовы были на самые немыслимые дела. Один из известных генералов, несмотря на свое благородное происхождение и заслуги, торжественно принял иудаизм, ибо решил, что у евреев всегда есть деньги, и взамен обрезания можно получить безбедное существование на всю оставшуюся жизнь. Чтобы сохранить всего себя, он пожертвовал своей частью. Многие русские принимали ислам. Турок, привыкших видеть в русских традиционных врагов, это необыкновенно поражало. Особо видных персон из новообращенных приняли великий визирь и султан. Кому-то, по слухам, даже подарили одежду.

Гениальную аферу провернул один эмигрант, продавший дворец египетского хедива. Однажды этот беженец, облачившись в восточную одежду, со свитой из нескольких приличных господ посетил одного богатого американца, заявив, что он хедив Египта и что вынужден продать свой роскошный дворец на Босфоре. Эта возможность обрадовала американца, решившего осмотреть дворец на следующий день. Вечером того же дня эмигрант, но уже в европейской одежде, появился во дворце хедива, представившись секретарем американца и испросив разрешение для него осмотреть историческое здание. Естественно, такую просьбу уважили. Хедив приказал достойно встретить благородного иностранца. На следующий день пришел американец в сопровождении «свиты» эмигранта, осмотрел все залы, ощупал, весьма довольный, все табуретки. Сделку с беженцем совершили во время ужина, после чего продавец исчез. Через несколько дней у дворца хедива остановилась машина, груженная чемоданами, которые американец приказал занести во дворец. Возникло необыкновенное замешательство…

Голод, ссоры и грусть были основой жизни русских в Стамбуле. Но и политика не была оставлена. На островах Мраморного моря, на столичной окраине, в харчевнях, в посольстве все клеймили всех. Каждого считали виновным в крахе России. Всех призывали принять на себя печальную ответственность. Печатались книги, брошюры, журналы, полные брани. Припоминались старые грехи, всплывали давно забытые обиды. Там, где не действовало печатное слово, в ход шел нож и другое. По ночам были слышны выстрелы. Ни один из полицейских не мог понять причины поздних вендетт на берегах Босфора. Кому-то припоминали, что когда-то он поддержал большевиков. Зрело подозрение, что это коварный чекист. Ночью слышался выстрел, и волны выносили на берег Босфора очередной труп. Утром звучали жесткие заявления, что и здесь, в Турции, продолжается борьба за Белую Россию.

Сплетни, ненависть и подозрения наполняли жизнь эмигрантов. Издавались книги, где доказывалось, что Врангель наемный агент. Другие книги доказывали, что все-все, кроме Врангеля, — большевики. Когда одной ночью яхта Врангеля взлетела на воздух, снова вспыхнули обвинения. Кто виноват? Англичане, большевики или же сам генерал? Лютая ненависть проникла и в залы русского посольства: во время совещания тут убили начальника штаба Белой Армии, генерала Романовского.

Началась серия «предательств». Несколько старых генералов, вдруг усвоив социалистические идеи, попытались вернуться в Россию. Почин положил генерал Слащев, самый страшный в России палач большевиков. Всего несколько месяцев назад Слащев отдавал в Крыму кровавые приказы, с особой жестокостью вешал большевиков, слывя непримиримым врагом красных. Генерал вдруг осознал, что и большевики — тоже русские, и что как русский патриот он должен встать в ряды большевиков. Покинув огород, при котором он жил в Стамбуле, и написав брошюру против Врангеля, он вернулся в Крым. Большевики встретили его с почестями и после парада в его честь отправили грозного палача большевиков в Москву, где тот стал профессором при академии генштаба.

Почти год Стамбул имел русский вид. Газеты, магазины, горожане, банки обрусели.

Согласно русской легенде князь Олег тысячу лет назад появился у врат Византии. Сам город он взять не смог, но прибил свой щит к вратам, пророчески возвестив, что в будущем его потомки войдут в этот город. Прошло тысячелетие, и слова Олега сбылись. Белая Россия вошла в Стамбул, а в ее составе были и прямые потомки древнего рода русских князей.

В Стамбуле русские жили под опекой Антанты. Этот протекторат не длился вечно. Однажды в желтых степях Анатолии судьба русских решилась. Кемаль разгромил греков под Анкарой, и турки триумфально вошли в Стамбул. Французы, англичане, греки и армяне в спешке бежали из города. Бежали и русские, тем более, что Кемаль-паша считался тогда большевиком.

Теперь русские рассеялись по Европе. Париж стал столицей Белой России, но вскоре и Берлин, и Прага, и Вена, и балканские города увидели русские массы. Открывались русские заведения и банки, выпускались русские газеты, создавались общества. Русские министры, женщины, аферисты, офицеры наводнили Европу. Европейцам понравился их благородный, чуть потрепанный облик. Всех их принимали за крайних монархистов. С ними стали общаться, но без особой близости. Их жизнь, дела, планы и чаяния остаются до сих пор тайной для европейца.

Глава IX. Мертвые души

При крепостном праве жил в России один успешный авантюрист, воспетый Гоголем. Колеся по стране, он скупал у помещиков их мертвых крепостных. Крепостные эти до конца календарного года официально считались живыми, и посему их регистрировали в документах. Вот эти самые мертвые души авантюрист давал под государственные ссуды. Несложная афера стала сюжетом бессмертного романа. В 1920-м году она превратилось в обыденную реальность.

Из советской России бежали не только министры, офицеры и редакторы газет. Уехали и все русские банкиры и промышленники. Они вывезли с собой за рубеж ценные бумаги своих фирм, какие-то наличные деньги и непоколебимую веру в скорейший крах большевизма. Этой верой они заразили и иностранцев.

Эмиграция промышленников поставила ряд проблем. Их имущество конфисковали большевики, и они в одну ночь обнищали. В то же время все считали, что максимум через год большевики будут свергнуты. Европа не могла остаться в стороне от таких дел. Нефтяные, сахарные, угольные и стальные фабриканты России, живя в Париже, клялись, что только они способны спасти Россию и возродить промышленность. При этом они уже подсчитывали тающие наличные средства, столь нужные для достойного существования.

Европейские нефтяные компании были одними из первых, кто позаботился о будущей приличной жизни своих добрых коллег, потерявших скважины. Нефтяным магнатам из Баку, к примеру, предложили продать уже не принадлежавшие им нефтяные залежи. Магнаты и слышать этого не желали об этой предательстве отечественной промышленности. Европейцы, увидев, что русские не хотят продавать национальную собственность, укрепились в вере в грядущий крах большевиков. Поэтому выросли предлагаемые цены. Прошли месяцы, деньги у русской колонии таяли: ей пришлось повернуться лицом к реальности.

Бакинец, мсье Манташев[16], продал англичанам отобранные у него большевиками нефтяные скважины за миллиард франков. Таким образом, лед тронулся: во всей Европе началась деятельная распродажа русских «мертвых душ», недавно конфискованных. Пошел слух, что в России можно купить все задешево, и очень скоро объявились неожиданные покупатели и продавцы.

Англичане, французы, итальянцы, испанцы и немцы дружно набросились на русскую нефть, железо, сахар. И так как сами эмигранты были абсолютно уверены, что большевики пропадут столь же быстро, как и пришли, то их цены оказались не такими низкими, как можно было бы ожидать. Продавали неохотно, но все: особняки, водопроводы, поместья, даже оставленные у себя дома драгоценности и ценные бумаги. Продавали в убеждении, что большевики не будут хозяйничать вечно. Порой кто-то мучился угрызениями совести, не желая продавать отечественную промышленность. Жадные иностранцы и с этим соглашались. В этих случаях они покупали лишь ту продукцию, которая будет получена после падения большевиков, и за этот уникальный товар давали большие деньги. После того как продавцами выступили люди, у которых в России что-либо оставалось, нашлись и те, у которых там ничего не было: от этого их желание торговать лишь возрастало. Заключались умопомрачительные сделки. Один элегантный авантюрист продал песчаный островок в Каспийском море, не принадлежавший ни ему самому, ни кому-либо другому: в лучшем случае там можно было ловить ящериц. И за это он получил несколько тысяч золотом. Другой же продал проект прокладки уже проложенного большого нефтепровода. Третий вообще умудрился продать половину кавказской горы. Россия — огромная страна, и в Европе понятия не имели о тамошних правилах на собственность. О взаимоотношениях тамошних собственников. У людей были большие средства, которые следовало пустить в оборот: русский бизнес казался лучшим, будучи в действительности мертвым.

Standard Oil, Royal Dutch, Anglo Persian и даже Stinnes проявили повышенную активность, скупив все, им предложенное. Суммы, полученные русскими в зависимости от их ловкости, колебались от нескольких тысяч до миллионов. Вскоре об этой торговле стали складываться легенды. Говорили, что Великий князь Кирилл продал Румынии всю Бессарабию, а правительство Грузии в эмиграции предложило Ватикану влияние на все грузинские храмы. Потом, когда выяснилось, что великий князь Александр[17] и вправду нашел покупателя для крымских дворцов, никто уже не удивлялся.

Бум продолжался несколько месяцев. Основа почти всех сегодняшних достояний эмиграции была заложена именно в те незабвенные дни. Позже, когда стало очевидным, что большевики не собирались уходить, в деле наступил спад. Английские и французские покупатели стали редчать; только несведущие австралийцы или южно-американцы, не подозревавшие о крепнувшем советском строе, выражали готовность купить в Москве какой-нибудь дом. Ряду изворотливых продавцов удалось-таки продать несколько раз одни и те же дома, промыслы и заводы.

Но самый большой удар бизнесу эмигрантов нанесли большевики, устроившие против них настоящую конкурентную борьбу. В Европу стали прибывать торговые представители Советского правительства, предлагавшие антиквариат объектов, которые уже были проданы прежними владельцами. Намерение большевиков продать украденное поначалу поразило Европу. Когда же страсти улеглись, вспомнили о прецедентах, когда уважаемые фирмы торговали с людоедами и работорговцами, несомненно, ужаснее простых воров. Начались осторожные, но успешные встречи с советскими представителями: вскоре добро, купленное у их истинных владельцев было списано, но куплено вновь, теперь надежно, у грабителей. Русский бизнес умер, как тому и полагалось.

В конце концов, финансовый мир Европы последовал опыту европейских правительств, уже давно вступивших в переговоры с большевиками.

Русская эмиграция протестовала, используя поэтические доводы, философские лекции, статьи и коммюнике. Европейцам, которые не слышали протесты, она предсказывала скорую могилу, собственноручно ими вырытую.

Глава Х. Внутренняя борьба

Русская эмиграция была не однородна. Здесь представлены все сословия и народы царской империи. Черкесы и социалисты, украинцы и генералы бежали из страны вместе. Вместе с ними в эмиграцию устремились и все политические партии. В самой России теперь существовало только одно правительство и только одна партия, и заграница стала единственным местом, где различные мнения могли себя выразить. Этой возможностью беженцы воспользовались с первых дней. Вскоре в Париже возникли эмигрантские организации.

Киргизы, осетины, черкесы, украинцы разных тенденций, грузины, евреи и другие, все эти народы не сотрудничали между собой. Чуть ли не каждый народ привез с собой за границу свое правительство. У руля в первом ряду встали старые российские послы солидного возраста из России, затем шли русское правительство из членов Учредительного собрания, правительство Южной России времен Деникина, Крымское правительство периода Врангеля, три разных Сибирских правительства времен Колчака и, наконец, господин Керенский, считавший себя законным представителем добольшевицкой России. Кроме того, за границей разместились украинские правительства Петлюры и Скоропадского. В одном из предместий Парижа базируется правительство Грузии, признанное Лигой Наций как единственно легитимное. Также в Париже пребывают правительства Армении, Азербайджана, кубанских казаков, Дальневосточной Республики и т. д.

Даже интересующийся и благожелательный иностранец не сможет узнать, где находится Белая Россия. Естественно, различные правительства единодушны только в одном, что законным представителем всей России являются именно оно одно. По всем остальным вопросам шел отчаянный спор.

Помимо правительств, здесь еще были политические партии, эмигрировавшие плотными рядами и принявшиеся за лихорадочную деятельность. В Берлине существовал центральный комитет анархистов; в Праге и Париже размещались штабы социал-демократов и социал-революционеров; в Мюнхене и Белграде орудовали монархисты различного толка; в Софии сторонники сильного диктатора искали такового; в Стокгольме свили логово шпионы; в Лондоне осели истинные представители старой России. Но не было ни одного города, где жили бы представители одной-единственной тенденции, и это часто приводило к трагическим последствиям. В отличие от правительств, питавших друг к другу спокойную ненависть, политические партии вели между собой открытую жесткую борьбу. Кроме того, опять же в отличие от правительств, которые старались гурьбой держаться поближе к увезенной казне, партии любили расколы. В итоге постоянно создавались новые и новые партии, такие, как, например, «Крестьянская Россия», «Союз юных русских России» и т. д. Первое время эмигранты пытались учредить в Париже нечто вроде Эмигрантского парламента. Эта попытка закончилась дракой, после чего каждая партия пошла своим путем. Но пути эти постоянно пересекались.

Помимо ненависти к большевикам, эмигранты привезли с собой из России ненависть к ближнему. Это чувство стало себя проявлять.

Первая вспышка такой ненависти проявилась в уже упомянутом убийстве генерала Романовского в стамбульском посольстве. За ним последовала череда террористических актов, о самых громких из которых мы расскажем.

В Париже живет профессор Милюков, один из самых видных эмигрантов, известнейший политик-либерал, бывший министр иностранных дел Февральской революции. Все монархисты России видят в Милюкове главного виновника краха государства. Его имя упоминается в сопровождении самых грязных эпитетов. Каждый уважающий себя монархист считал своим долгом ненавидеть Милюкова, не меньше чем, Ленина с Троцким. Но эмиграция состоит не только из монархистов, и наряду с бесчисленным числом врагов, у нее есть и друзья, которые с восхищением следят за каждым его выступлением. Милюков порою посещает эмигрантов для сбора от своих друзей дани уважения.

Однажды, в 1922 году, с этой целью он прибыл в Берлин, где его ждали с великим воодушевлением. Его партийные друзья, объявив о предстоящей лекции, арендовали большой зал Филармонии. Уже накануне все билеты были проданы: политики, журналисты и эмигранты среднего слоя с нетерпением ожидали выступления. Милюков степенно поднялся на кафедру, умно и сердечно выступил, и также степенно спустился к публике. Грохнули аплодисменты. Но с первых рядов поднялись двое бледных молодых людей и вынув пистолеты, стали стрелять в оратора. Пули не поразили Милюкова — один его друг успел толкнуть его в сторону, повалив наземь. Тогда один из молодых людей бросился к трибуне, чтобы еще раз получше выстрелить. Теперь пожилой мужчина кинулся к нему, завязалась схватка: хлопнул выстрел, и окровавленный защитник рухнул на пол. Оба стрелявших были схвачены и сданы в полицию. Ими были бывшие офицеры Борк и Таборицкий[18]: они хотели отомстить Милюкову за его клевету на царицу. Однако их жертвой оказался один из самых благородных русских политиков: ставший революционером камер-юнкер Набоков[19].

Покушение на Милюкова и убийство Набокова стало первым крупным террористическим актом в эмиграции. Вскоре последовали другие. С начала русского исхода жил в Париже один еврей — мелкий часовщик по фамилии Шварцбард[20], некогда живший на Украине. Он ремонтировал там часы, боялся полиции, зарабатывал гроши. Пришло время, когда исчезли даже сломанные часы. На Украине правил гетман. Затем он исчез, а на его место пришла Директория во главе с Петлюрой. Тут же по всей Украине и Галиции начались погромы. Банды Петлюры грабили города и местечки, избивая евреев. Кровь текла по улицам рекой: там и сям валялись истерзанные женские тела. Петлюра трубил свой триумф: так в XX столетии на Украину вернулось мрачное Средневековье.

Все это часовщик Шварцбард видел собственными глазами. Он бежал в Париж, открыв тут небольшую лавку, но не мог забыть утопавшие в крови села. Однажды он повстречал элегантно одетого, благообразного и степенного мужчину. Это был Петлюра. На следующий день часовщик купил револьвер, а затем, подкараулив Петлюру, застрелил его средь бела дня в центре Парижа.

Убийство Петлюры стало сенсацией. Начался крупнейший судебный процесс, где сошлись лучшие французские адвокаты, разделившиеся на две партии. С каждой стороны выступали многочисленные свидетели. Но когда один старик рассказал об украинских погромах перед присяжными, исход дела решился. Несмотря на явное предумышленное убийство, присяжные единогласно оправдали Шварцбарда.

Не менее сенсационным оказалось и убийство в Париже грузинского министра иностранных дел Ноя Рамишвили[21]. Он был одним из видных анти-большевицких политиков, личным врагом Сталина. Понятно, что в его убийстве обвинили большевиков, но доказательства не нашли. Однажды Рамишвили в сопровождении своих друзей шел на собрание грузинских эмигрантов. Вдруг из-за угла выскочил мужчина, раздались пистолетные выстрелы. Рамишвили скончался на месте, один из его друзей был тяжело ранен. Убийцей оказался грузин Чануквадзе, утверждавший, что застрелил Рамишвили по личным мотивам — якобы из-за того, что Рамишвили опозорил его на фабрике, где Чануквадзе работал. Этот довод звучал неубедительно, но кроме такого объяснения у сурового грузина ничего добиться не удалось. Его казнили, но до сих пор никто не знает, кто стоял за этим убийством.

Рамишвили, Петлюра и Милюков — самые знаменитые эпизоды терроризма в эмиграции. Нет предела вражде среди беженцев. Когда слова не помогают, они прибегают к кулаку и даже к ножу. Европейская полиция теряется в догадках, пытаясь понять, что происходит. Но эмигранты немногословны, и их внутренняя борьба выражается для европейцев в непонятной и таинственной форме. По сегодняшний день европейцам трудно понять, что за зло было сотворено внутри самой России и как оно откликнется на берегах Шпрее или Сены.

В Европе и Азии нет городов без русских эмигрантов. Везде — на широких аллеях, в узких переулках, прокуренных заведениях и на собраниях эмигранты могут следить друг за другом, дабы в нужный момент опозорить и даже побить противника. Они хватаются за оружие, так как десятилетия назад их враг где-то в далекой стране имел противоположные политические взгляды.

Глава XI. Судьбы эмигрантов

Далеко не все эмигранты — политики, партнеры с корыстолюбивыми европейцами, генералы и террористы. Основная масса эмигрантов уехала из-за того, что уехали их соседи. За границей они стали выписывать эмигрантскую прессу, ругать безбожных большевиков, считая свой гражданский долг выполненным. Когда увезенные ими средства кончались, они становились водителями, официантами, музыкантами или слугами, не считая при этом себя изгоями и отверженными. Снобизм эмигрантов требовал даже нескольких месяцев работы официантом для приличия. Но никто не желал задерживаться на этом посту. Попытки эмигрантов пробиться составляют самые лучшие страницы их истории.

Например, один бывший гвардейский офицер с помощью последней визитной карточки умудрился проникнуть в приемную одного видного банкира. Здесь беженец заявил, что ранее он занимал должность директора крупнейшего петербургского банка. В действительности его связь с русским банком сводилась лишь к наличию текущего счета. Однако банкир ему поверил. Два дня кряду «эксперт» эмигрант сидел перед кипой непонятных ему бумаг. «Трудно было в первые дни, — рассказывал он позднее, — но когда я узнал, где надо ставить подпись, все наладилось». Свои первые промахи он объяснил особенностями банковой системы в России. Но позже он научился многозначительно кашлять, звучно произносить слово «биржа» и предлагать сигары клиентам. На руководящей должности он продержался до тех пор, пока… банк не лопнул.

Один из обнищавших коллег офицера-банкира нашел другое прибыльное дело. Он накупил кур и, начал их обучать, взял в аренду крохотный участок близ дороги где-то в окрестностях Парижа. Эмигрант так их надрессировал, что куры, завидев авто, сразу же бросались под колеса. В среднем в день гибло не менее пяти куриц. Каждый раз бывший офицер бросался к авто, проливая горькие слезы по погибшей птице. И каждый раз получал приличные деньги в качестве компенсации. Таким путем он содержал себя, свою семью и свою партию.

Эмигранты оказались весьма изобретательны, свидетельствуя высокий интеллектуальный потенциал. Тараканьи бега, дрессированные куры, проданные кавказские горы — подобные дела варьировались. Однако не все эмигранты могли похвастать своими успехами. Большинство их прозябает в бедности, ожидая падения большевиков.

Чем выше занимал эмигрант положение у себя на родине, тем трагичнее становилась его судьба в Европе. Царские придворные, министры и князья не умели устраиваться за пределами России. Слишком старые для того, чтобы стать водителями, политиками или аферистами, они спустились в нижний слой эмиграции, пребывая в отчаянных условиях.

На окраине Берлина, в Тегеле, существует русское кладбище, устроенное в старые времена. К нему примыкает церквушка, рядом стоят бараки, где прежде были мертвецкие и жили сторожа. Теперь в этих бараках проживает элита бывшей России — придворные дамы, профессора, знать. Чем они живут, неизвестно. Седовласые господа, сидя при свечах и глядя на окружающие могилы, вспоминают былое великолепие Зимнего дворца и парады в Петербурге. О происходящем в России они знают мало. Но они хорошо помнят, как однажды чернь напала на их особняки, как в ЧК расстреляли их близких и родных и как, они, оставив все свое достояние, устремились через границу. Теперь они гадали, где же причина их падения — казнь царя, немцы, социалисты или евреи? Иногда им привозят какое-то пальто и продовольствие: они чинно благодарят, обещая, что все обязательно вернут в освобожденной России. Днем они гуляют по кладбищу, вспоминая, что говорил царь на каком-то московском параде. Потом, читая эпитафии на могилах, в основном своих бывших друзей, возвращаются в бараки.

Мало есть на свете людей более несчастных, чем обитатели Тегельского кладбища. Но и они тоже хотят жить и не только хлебом единым. Пару раз в год они устраивают балы — балы призраков. Из темных бараков в большой светлый зал стекаются самые громкие имена России. Царит строгий ритуал: седые графини танцуют менуэт с дряхлыми князьями. Слышатся обращения «Ваша светлость» и «Ваше сиятельство». Бал продолжается до полуночи. Когда некий граф сообщает некой баронессе о церемониальном шествии царя в Москве, всем кажется, что вот-вот двери распахнутся, и Его Величество Царь, благосклонно улыбаясь, войдет в зал — для того, чтобы назначить князя в лохмотьях губернатором, а дряхлой графине дать титул фрейлины. Наутро они продолжают свою жизнь, все также — без царя. Снова они прогуливаются близ могил, думая, что очень скоро придет-таки приглашение на банкет в Зимний дворец.

Лучше положение эмигрантов, занимающихся на улицах европейских городов Европы обычными делами: торговлей сигарет, газет, кукол, при этом размышляющих о кавалерских орденах, которые они могли бы получить, — если бы не эта революция.

Фортуна улыбается беженцам редко. Но бывают и счастливые моменты. Тогда всех эмигрантов охватывает истинная радость. Несколько лет тому назад, к примеру, в Париже жила юная эмигрантка по фамилии Попова, устроившаяся работать официанткой. Однажды, когда она несла кофе одному смуглолицему посетителю, споткнувшись и опрокинув на него кофе, она упала в его объятия. Смуглый господин, стряхнув с костюма кофе, поинтересовался у девушки, не согласна ли она выйти за него замуж. Растерянная девушка сказала «нет». Но утром в заведение явились три почтенных мужчины, заявившие, что их господин, махараджа, просит ее руки. Теперь девушка не стала отказывать, и, приняв какую-то их веру, вышла замуж за махараджу. Сегодня она живет в одном из мраморных дворцов Индии, в окружении слонов, слуг и райских птах. Иногда она посылает красочную почтовую открытку своим коллегам, которые после этого надолго смолкают.

Прибывшая из России тайком в кочегарке океанского судна кавказская девушка устроила себе еще более блестящую партию. Среди пассажиров тогда оказался один пожилой респектабельный господин. Он с любопытством прогуливался по кораблю, и, заглянув в кочегарку, обнаружил кавказскую беглянку. Через два дня он предложил девушке свою руку и фамилию, на что она согласилась, но с условием, что фамилия будет числиться в списках первых врагов большевиков. Мужчину звали Генри Детердинг. Его фамилия теперь, естественно, стоит в первых рядах борцов с большевиками. Никто не подозревает, что отчаянная борьба этого нефтяного короля против большевизма связана именно с его встречей с будущей леди Детердинг[22].

Русские эмигрантки, по сравнению с мужчинами, делали себе карьеру много успешнее. Из последних, уникальную карьеру сделал сын бывшего русского генерального консула в Персии, нашедший прибежище у диких племен в Белуджистане и ставший там идолом. Он живет в чертогах, вдыхая фимиам и нисколько не скучая по старой России.

Правительства экзотических стран также богаты русскими беженцами. Один кавказец руководит главным штабом в Южной Америке, один казак командует в армии Абд аль-Крима[23], а один русский был в Иране министром транспорта. В то время каждый из китайских генералов использовал эмигрантов в качестве своих консультантов по гражданским и военным делам. Однако все они эмигранты без прошлого, не игравшие какую-то роль в старой России. Но что сталось с капитанами прежней империи? С убийцей Распутина Юсуповым, с революционером Керенским, с либералом Милюковым и с аристократом Долгоруким?

Юсупов живет в Париже. У него есть дог в золотом ошейнике, и салон моды, что позволяет иметь дога в таком ошейнике. Салон полон американок, желающих одеваться у убийцы Распутина.

Герой Февральской революции Керенский тоже живет в Париже. Он так же, как и Милюков, выпускает газету и клянется, что все пошло бы иначе, если бы его не вынудили бежать в женской юбке.

Герой гражданской войны Деникин тоже живет за рубежом, а именно в Бельгии. Он пишет толстенные мемуары, получает ренту как кавалер европейских орденов. Возможно, это единственный русский генерал, которому так повезло.

Князь Павел Долгорукий, несколько лет прожив за границей, не вынес разлуки с Россией, вернулся и был расстрелян большевиками.

Украинский гетман Павло Скоропадский живет в Ванзее, близ Берлина. Здесь у него вилла с двумя радиоприемниками, один из которых направлен на Киев, а другой на Харьков. Днем гетман сидит за письменным столом, читая газеты. Потом слушает радионовости с родины и их комментирует. Иногда он принимает своих сторонников, рассеянных по всему миру, и издает манифесты, где объявляет о скорейшем возвращении на украинский престол.

Судьбы эмигрантов многообразны, приключения фантастичны.

Генералы, князья и крестьяне, все беженцы подчиняются железным законам эмиграции, и эти законы превращают жизнь каждого в странное приключение, порой заканчивающееся драматично.

Глава XII. Борьба в Китае

Главный поток эмигрантов хлынул в сторону Европы. Однако внушительный «рукав» этой людской реки проник за китайскую Великую стену. Эмигранты рассеялись по всему северному Китаю, заселив целые городские кварталы. В глазах местного населения они действительно были «белыми»…

В Китай вошли и остатки Белой армии под командованием нескольких генералов. Но тут, в отличие от Турции, не было союзников по Антанте, поэтому русских никто не разоружал, но и никто ими и не занимался. Они были предоставлены самому себе, и придя сюда с оружием в руках, принялись за самое подходящее дело: стали служить наемниками у китайских генералов.

В то время в Китае полыхала своя гражданская война. Один генерал, представлявшийся коммунистом, пошел на другого, который по европейским меркам сходил за христианина[24].

Такой расклад русским пришелся очень по душе. Они, конечно, решили сражаться за генерала-«христианина», против старого красного врага, пусть и в китайском обличье. К тому же вместе с генералом-коммунистом бились советские военные, и таким образом китайская гражданская война мало чем отличалась от битв в сибирских или южно-русских степях. «Желтым» офицерам их «белые» коллеги были весьма кстати: сами китайцы воевали за деньги и при первой же возможности дезертировали. Русские же воевали за убеждения, и не дезертировали — куда им было деваться?

Война разгоралась. В китайских степях, вдоль железных дорог русские грабили и убивали, как они это привыкли делать за последние годы[25]. Они научились отдавать приветствие по-китайски и писать по-китайски донесения. «Желтые» генералы европеизации не поддавались, скорее русские приобретали окончательно азиатские черты. На поле брани они быстро усвоили китайские приемы, и выражали лишь сожаление, что в зоне боевых действий не встречаются китайские евреи.

Однако если китайские генералы попадали в критические ситуации, они охотно откупались, предавая своих соратников по антикоммунистическому фронту. Китайцы-коммунисты разделывались с «белыми» русскими в согласии с местными привычками[26]. Трупы казаков и офицеров покрывали дороги Китая — жертвы «белого движения» лежали с выколотыми глазами, отрезанными ушами и носами[27].

Русские это знали, но все равно шли на службу к китайским генералам.

И сегодня в Маньчжурии сражаются русские казаки под командованием собственных атаманов[28]. Они сражаются то за китайцев, то за японцев — им все равно, главное, что остается смертельный враг, Красная Москва, изгнавшая их из родных донских степей. Но и даже самые фанатичные из этих ландскнехтов не верят, что они, будучи на службе у Китая или у Японии, смогут изгнать большевиков из России. Их горячая мечта — другая.

…Где-нибудь у подножья Великой Стены, или в степях Монголии, мечтают они, возникнет государство эмигрантов, русское «белое» царство. Оно послужит санитарным кордоном между «красной» Россией и Азией. Его еще нет, но настанет день, и «белая» Россия обретет свою землю. На ней взметнутся ввысь церкви с луковичными главками, перед каждой церковью — памятник генералу, а рядом — будка с городовым ради охраны порядка[29].

За слово «товарищ» — расстрел на месте. Официальным языком станет церковно-славянский, а университетские кафедры займут старые жандармы. На государственную службу пойдут исключительно военные чины. Над каждой избой взметнется царский орел, а народ возненавидит большевиков лютой ненавистью. В один прекрасный день сюда пожалует Великий князь из Императорского Дома, и верноподданное население, с гимнами, под звон колоколов поднесет ему корону.

Но этого государства пока нет, и на полях Маньчжурии русские люди проливают свою кровь под чужими знаменами за чужое дело. Когда же они встают на караул у дверей иностранного главного штаба или же пишут рапорт на китайском, их греет мысль о будущем государстве, о памятнике славному «белому» генералу и о прибытии туда Великого князя[30].

Глава XIII. Последний потомок Тамерлана

Пятьсот лет прошло с той поры, как над миром пронесся вихрь войск Тамерлана. Пятьсот лет на базарах и на площадях перед мечетями бродячие певцы воспевают подвиги хромого завоевателя. Его подвиги стали легендой. Но его империя быстро развеялась по ветру. Сгнили башни, сложенные из трупов его врагов, а пески занесли его крепости. Лишь в Самарканде, его столице, до сих пор высится знак славы кровавого полководца. Это — известный Гур-Эмир, мавзолей Тамерлана. В мире от Тамерлана осталось две вещи — его мавзолей и его династия.

Мавзолей, похожий на гигантский, но вместе с тем и грациозный лотос, великий государь стал возводить еще при жизни. Крутые лестницы ведут внутрь, где под бирюзовым куполом покоятся останки Тамерлана. Саму могилу закрывает монолит из малахита[31], самый большой в мире. Размером с бильярдный стол, он прибыл в Самарканд из Китая. Стены крипты покрывает причудливая вязь, рассказывающая о подвигах Тамерлана. «Здесь покоюсь я, хромой завоеватель мира, я подчинил себе Бухару, Аравию, Индию, Персию, Русь и Китай, меня боятся все народы». Другая надпись гласит: «Я убил больше людей, чем песчинок в пустыне. Господь меня наградит по заслугам». Эти фразы диктовал сам Тамерлан перед своей смертью. Однако самую последнюю фразу его сын-преемник не стал писать, настолько она показалась ему еретической. Вот она: «Я познал все радости жизни, и самая их них великая — это вид слез в глазах врагов. Это — самая большая милость Всемогущего Бога».

В самаркандском мавзолее воплотились вся помпа, блеск и мощь основателя империи и могучей династии. Он стоит в самом центре города, напоминая о всех тимуридах — государях и деспотах Туркестана и Индии.

Рядом с Тамерланом погребен его благочестивый сын. Его жизнь текла спокойно и скромно, под тяжкой сенью отцовской славы. Скромна и его могила[32].

У маленьких окошек мавзолея вывешены тимуровы знамена: конские хвосты на флагштоке. В конских хвостах обитают добрые духи, и только перед этими хвостами преклонял свои колена, в часы интимной молитвы, Тамерлан. Ветер из пустыни ласкает знамена, и конские хвосты плавно раскачиваются над гробницей жестокого тирана.

Кроме прекрасной усыпальницы хромой воин оставил миру еще одну память — династию тимуридов, плеяду косоглазых государей. Они основали в четырех сторонах света четыре царства и принялись отчаянно между собой ссориться. В итоге им пришлось сдать один край за другим могучим пришельцам, а потом — и красавца Самарканд, колыбель родовой славы.

Тимуриды владели многими городами, не меньше было число их битв. Но никто из них не мог померяться славой с родоначальником: разница между хромым полководцем и его детьми и внуками была слишком значительной. Его грандиозные завоевательные походы дегенерировали в кастовую борьбу, и империя рассыпалась в прах. Когда Европа, в лице великого «белого» царя постучалась в ворота Туркестана, у тимуридов был еще один край, громкое название которого мало соответствовало его скромному значению — Бухарский эмират.

Бухара! Это имя звучало сладкой музыкой для поэтов, пророков и бродячих певцов. В Бухаре, у трона эмира, собирались мудрецы всего Востока. Сам эмир, восседая на чистом золоте, принимал дары из разных уголков мира и считал свой город его столицей. Однако эти времена ушли в глубокое прошлое. Над дворцом эмира и над его краем уже давно витала тень иностранного господства[33].

«Белый» царь подчинил себе Туркестан, и царские послы ежедневно твердили эмиру мудрые советы о необходимости слушаться России. Эмир меланхолично, но безоговорочно следовал этим советам — как ради дружбы с царем, так и ради дипломатической выгоды[34]. В обмен на безоговорочное, пусть и меланхоличное следование царским желаниям эмир пользовался публичной поддержкой русской администрации. Например, он сохранил ряд привилегий — рубить головы подданным по собственной прихоти, строить особняки, влезать в долги и держать гарем.

В его дворце было сто залов, из них одна половина была убрана на европейский вкус, другая — на азиатский. В европейской половине он принимал послов и кредиторов. В азиатской он держал золотой трон[35] и женщин. Имена женщин были известны лишь нескольким посвященным, заранее кастрированным. Для всех остальных они были пронумерованы таким образом: «седьмая приязнь эмира», «десятая приязнь эмира» и т. д. Шестнадцатая приязнь эмира была немкой — Европа входила в Бухару и таким приятным образом, не только с солдатами царской армии.

Эмиру не были знакомы тяготы управленческой работы, и это стало для него фатальным. Когда звезда «белого» царя закатилась в русских степях, когда русские советники бесследно исчезли, не попрощавшись, и когда в Бухаре закончилась мода на русские ордена, у эмира на вооружении остались лишь приемы эпохи его пращура Тимура, в ХХ веке мало пригодные даже для Туркестана.

Первые месяцы революции, впрочем, не причинили особых волнений. Русские войска и советники исчезли, и посему во многие районы эмирата ворвались хищные соседи. Однако в начале соседский бандитизм удалось сдержать старым методом: эмир без долгих слов переженил агрессоров с принцессами из своего гарема и назвал их принцами. Оперевшись на эту новую аристократию, он думал безмятежно продолжать свою жизнь в своем дворце, теперь преимущественно на азиатской половине.

Но завистливые соседи оказались не единственной угрозой для эмира. В желтых пустынях поднимался красный Туркестан, которого поддерживала новая Россия. Некоторые подданные эмира, непонятным образом прежде избежавшие декапитации, объявили своего правителя вампиром и вассалом белогвардейцев. Ко вратам Бухары вновь пришли русские.

Так закатилась власть тимуридов в Бухаре[36]. «Вампир и вассал белогвардейцев» бесславно бежал, в сопровождении некоторых придворных, в Афганистан. Там он сразу устроил «белую русскую Бухару». Сам эмир имел чин царского генерала[37], и вокруг него собрались также бывшие царские офицеры, «белые» бухарцы и искатели приключений всех мастей. «Белая Бухара» стала называться движением басмачей, но в целом ничем не отличалась от других «белых» на Дону, Кубани и в Сибири. Полководцем басмачей стал некий Энвер-паша, в прошлом турецкий офицер[38]. Ему удалось выковать из своих подчиненных реальную военную силу, но и она не смогла сделать большего, чем другие «белые» воины.

Большевики разбили Энвер-пашу и его басмачей, и десять лет тому назад сто тысяч туркестанских аборигенов покинули родные песчаные пустыни ради пустынь Афганистана, не менее пустынных. Беглый народ собрался вокруг беглого эмира.

Резиденцией тимурида стал Херат, старинный город на севере Афганистана, где старые мечети и пошарпанные дворцы свидетельствуют о великом прошлом. Любезный Аманвлах дал убежище коллеге-эмигранту, положив ему годичную ренту, которую, впрочем, отпускала британская казна. Таким образом было обеспечено материальное благополучие наследника Тамерлана.

Образовать бухарский двор с полагающимися удовольствиями взялись подданные эмира, также эмигранты.

В южных бухарских краях обитают кочевники, привыкшие повиноваться своему государю. Когда в пустынях распространилось известие о победе «красных», они ушли в Афганистан, но не для того, чтобы стать подданными афганского государя. Они хотели продолжать службу своему эмиру, что в Афганистане не вызвало никакого удивления: здесь, на территории одного государства, издавна существовало множество государств.

В Херате, среди диких степей, теперь раскинут великолепный шатер эмира. У шатра разбит огромный лагерь, где поселились придворные эмира, бухарская знать, хищные соседи, ставшие принцами, и другие «белоэмигранты». Тон задает, кроме эмира, хивинский хан, получивший титул «великого героя» и командование эмигрантской армией. Хан постоянно совершает набеги на бухарских коммунистов, нещадно их режет, крадет деньги, овец и девушек. По возвращению в лагерь трофеи справедливо делят между эмигрантами.

Советы платят басмачам той же монетой: весь бухарский край теперь разорен. Бухарская «белая» война, возвещают в Херате, закончится лишь с водружением золотого трона эмира там, где он стоял — в азиатской половине его бухарского дворца.

Война с Советами — всего лишь часть деятельности эмира. Он деятельно ведет переговоры со всеми державами Востока, шлет свои посольства персидскому шаху и афганскому королю, обсуждает меры по обороне своего будущего царства, обещает горы золота, конспирирует заодно со всеми князьями Туркестана, выброшенными, как и он, из родного места[39].

Конспирация уже достигла дипломатического успеха: бывший хан хиванцев и бывший князь узбеков отдали свои бывшие земли бывшему эмиру — за пожизненную ренту. Если Советы уйдут из этих его новых «владений», то они станут по размерам не меньше всей Европы.

После «аннексии» новых земель эмир выпустил прокламацию: «Наше Величество, сын великого Сеид Бахадура, Божией милостью господин всех земель от Иссык-Куля до Балхаша, объявляем, во имя радости наших верных подданных и страха наших врагов о войну. Подлые враги, захватившие наши земли, должны быть разбиты. Мы приказали нашим храбрым полководцам — хану Хивинскому и Ибрагим Беку, князю узбекскому, повести наше войско на разгром врагов и на освобождение наших земель. Мы вновь будем там править, по заветам наших отцов, ради блага наших народов. Мы же, в городе Херат, в нашей временной резиденции, смиренно просим Аллаха о помощи нашему правому делу».

Однако эмир понимал, что судьба его земель зависит не только от прошений к Аллаху и от побед его «храбрых полководцев», и обратил свои взоры в сторону Европы.

Надежды, как будто, его не обманули. В русле своей европейской политики он выпустил особую прокламацию, где разъяснил, что все неверные делятся на две группы.

Первая — это та, что поддерживает его требования, вторая — что их отвергает. К первой группе подданные эмира должны были питать любовь, вторую — ненавидеть. Кроме того, эмир лелеял мечту устроить в Европе процесс против Советов, обвинив их в краже сокровищ и в убийстве князей. Его сокровища, действительно, стоили много, а жизнь князей была и вовсе бесценной, и эмир рассчитывал хорошенько проучить советское правительство.

Прошли года, но он не выиграл ни войну, ни процесс. Отчаявшийся эмир пустился на трюк, не вполне соотносимый с его благородным происхождением: он задумал непосредственно снестись с Советами. Его верный министр иностранных дел был послан с соответствующей тайной миссией в Кабул.

Министр надлежащим тайным образом встретился с советскими послами в Кабуле и передал им щедрые предложения эмира: он был готов заключить мир с Советами и приказать своим подданным вернуться в бухарские края. В компенсацию он просил у коммунистов четверть, или хотя бы осьмушку прежнего царства. На этой территории он обещал сохранять лишь видимость монархического правления и слушаться приказов Москвы, уж больно он соскучился по родине и по венцу. В любом случае он хотел получать из Москвы годовую ренту. Кабульские послы, отправив депешу в Кремль, получили твердый ответ: «никаких договоренностей с бывшим бухарским вампиром».

Узнав это, верный министр эмира спросил: «Значит, московское правительство не желает знать моего господина?» Получив положительный ответ, министр заявил, что готов отравить своего господина — если Советы пообещают вернуть ему добро, ведь и его тоже замучила тоска по родине.

Красные послы послали новую депешу в Москву. Ответ гласил, что советское правительство не возражает, если министр отравит своего эмира, но добро ему не вернет.

Эмир остался жить. Однако Советы решили обратить особое внимание на Херат и заслали туда своих агентов-провокаторов. В Херате пышным цветом расцвели поджоги, отравления и удушения. Таким образом, достигалась главная цель — возрождение старых добрых традиций эмирского двора и ликвидация его ненужной ностальгии по золотому трону в Бухаре.

Отношения между «красной» Бухарой и «белой» стали оживленными. Иногда советские чиновники в Бухаре вдруг крадут советскую казну и бегут к эмиру, объявляя о своей ностальгии по монархии. Иногда придворные эмира в Херате бегут к советам, объявляя о своей ностальгии по родине.

Эмигрантская жизнь полна разного рода увлекательных событий. То басмачи привезут в лагерь новых юных рабынь, то кого-нибудь отравят, то басмач сбежит к Советам и его публично заклеймят, то коммунист сбежит к басмачам и его публично прославят. Придворная жизнь обретает вновь свои корни, а белоэмигрантская молодежь воспитывается в лучших восточных традициях.

У стен Херата, в золоченном шатре, на шелковых подушках восседает, скрестив ноги по-турецки, Его Величество эмир, господин Бухары и всех земель от Иссык-Куля до Балхаша. Он пьет кумыс из фарфоровой пиалы и вспоминает мраморный цветок лотоса — самаркандский Гур-Эмир. За порогом шатра воют афганские пески, засыпающие всякую мечту последнего тимурида о визите к малахитовой гробнице хромого пращура.

Глава XIV. Что остается от царя

Летом 1918 года в сибирском городе Екатеринбурге в доме инженера Ипатьева были убиты царь Николай, царица, наследник престола и дочери царя. Смертный приговор поступил из Москвы. Тела казненных вывезли из города ночью, облили бензином и сожгли. По слухам, в Москву увезли отрезанную голову последнего царя и сожгли в кремлевских подвалах в присутствии Ленина и всего советского правительства.

Через несколько дней после казни царской семьи Екатеринбург был занят белыми. Они тут же создали комиссию из опытных юристов, которая занялась расследованием всех подробностей убийства царя, изучением комнат Ипатьевского дома, подвала, где совершили казнь, и место сожжения останков[40]. Результаты расследования комиссии, а также подробности убийства царя стали известны всему миру через русские и иностранные публикации. Известна и судьба трех цареубийц. Первый, Войков, ставший позже советским представителем в Варшаве, при возвращении в Москву был застрелен на вокзале русским эмигрантом Ковердой[41]. Второй цареубийца — Белобородов[42] пребывает в одном из сумасшедших домов Германии. Третий же, армянин разбойничьего вида, вернулся к себе домой. В настоящее время он — простой крестьянин, что для цареубийцы необычно[43].

Однако ничего не известно о местонахождении трупов убитых. Из-за этой неопределенности русское духовенство отказывается от панихид по царю. В одной из балканских церквей была даже прочитана заздравная молитва за царя, что с любой точки зрения является богохульством.

Однако в последние месяцы неожиданно стал проливаться свет на многие загадки. Французский генерал Жанен[44], представитель французского правительства при Белой армии в Сибири, опубликовал мемуары, произведшие сенсацию в белой эмиграции[45].

Генерал Жанен сообщает, что после завершения расследования гибели царской семьи специальной комиссией, началось отступление белогвардейцев по Сибири. Из-за развала фронта генералы, руководившие отступлением, забыли о судьбе останков царя и его семьи, или, может быть, не осмеливались на собственную инициативу. Останки хранились в ящике в Екатеринбурге. Незадолго до прихода красных о них вспомнило несколько гвардейцев, решивших их увезти — с помощью тех, кто имел надежный шанс выбраться из пламени гражданской войны. Их доверенным лицом стал представитель Японии, работавший при главном штабе белых в Сибири. В связи с наступлением красных японец отправился в путь во Владивосток в специальном поезде. Таким образом, останки правителя одной шестой части мира были привезены японским офицером в самую дальнюю точку России, во Владивосток. Другие японцы даже и не подозревали, какой страшный груз вез их коллега. Красные продвигались, и во Владивостоке началась паника[46]. Тогда белые офицеры обратились к стоявшей во Владивостоке английской эскадре. Но британский адмирал сухо заявил, что он равнодушен к судьбе царя. И что у него есть дела поважнее, чем сожженные трупы. И это несмотря на то, что царь был кузеном его короля, что царя погубила верность своим победившим в итоге союзникам. Белые тогда обратились к представителю другой европейской державы — французскому генералу Жанену. Отказ англичан стал прекрасной возможностью для выражения признательности Французской республики: генерал пожал руку русскому офицеру и отправился с ящиком во Францию. Однако там, в правительстве ему сказали, что не желают вмешиваться в это дело. Генерал был вынужден обратиться к Великому князю Николаю Николаевичу, дяде царя и главнокомандующему в Мировой войне. Был созван семейный совет Романовых, которые не смогли, однако, прийти к общему мнению. Было решено только то, что прах принадлежит не одной лишь династии, а всему русскому народу. В итоге хозяином ящика вновь стал французский генерал. Однажды к нему приехал начальник русского дипломатического корпуса царский посол Гирс. Как старший представитель дореволюционной России, Гирс увез ящик, и с тех пор он исчез из виду.

Как-то великий князь Кирилл Владимирович обратился к нему с просьбой отдать останки ему. Но Гирс отказал ему. Пресса узнала про этот скандал и в поиски царских останков вмешались парижские журналисты. Завязалась бурная полемика в прессе. В конце концов дипломат был вынужден дать информацию, сухо заявив:

— Я храню останки царского семейства в подобающем месте. Они принадлежат русскому народу. Прах охраняется преданными и верными людьми. Над ним постоянно читаются заупокойные молитвы.

Ничего больше у него невозможно было вытянуть[47].

Цари на Руси правили веками. Они жили, умирали, и их торжественно хоронили в великих московских и петербургских соборах. Обугленные останки последнего царя и по сей день не обрели покоя. Они прошли путь через Сибирь, Дальний Восток, по океану и через Францию попали в центр Белой России. Там и покоятся сейчас, бережно сохраняемые пожилым дипломатом, офицерами и священниками, останки императора и самодержца Всероссийского, царя Польского, Астраханского, Сибирского, Грузинского, великого князя Литовского и Финляндского; князя Эстляндского, Лифляндского, Курляндского Его Величества Николая Второго.

Глава XV. Казус Анастасии

Когда во времена Ивана Грозного, Петра Великого или Екатерины Великой был неурожай, когда страну обуревали войны, мор и голод, в народе твердили, что вот придет настоящий царь, который разрешит все эти беды. Из поколения в поколение русские крестьяне верили, что на троне сидит подложный царь, а истинный живет где-то под чужим именем и выжидает момент ради спасения России. После смерти или убийства очередного царя говорили, что он вовсе не умер, а сбежав от врагов, укрывается у верных людей в ожидании возвращения. Лжедмитрий, казак Пугачев и другие авантюристы воспользовались этой верой. Народ к ним стекался, боготворил их, сражался за них и даже однажды провел Лжедмитрия, как законного царя, через врата Кремля, посадив его на трон.

Кое-что на Руси со времен Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины Великой изменилось. Не изменились только русский народ и его вера в истинного царя, который вернется, дабы всех собрать воедино.

Ни самого царя, никого из его семьи сейчас в живых нет. Их останки охраняются в тайном месте посторонними лицами. Но крестьяне и эмигранты по сей день верят в великое чудо, верят в возвращение царя, его сына и его дочерей.

В ходе гражданской войны очень многие пользовались этой верой. В деревнях появлялись подозрительные люди, называвшие себя царем или его наследником. Они гуляли за чужой счет, читали таинственные речи, распихивали по карманам крестьянские деньги и бесследно исчезали. Убедить крестьянина в том, что перед ним — царь, было несложно. Один, к примеру, показывая сыпь на своей груди, уверял, что это — наследственный императорский знак.

Вера в настоящего царя продолжалась и в эмиграции. И сейчас есть бывшие придворные, не верящие в смерть Николая II. Старая его мать, императрица Мария, до конца своей жизни ни разу не помолилась за упокой его души.

Однако в эмиграции ложные цари не объявились: большинству беженцев очевидно, что царя нет. И все-таки несколько лет назад Белую Россию взволновал слух о том, что царская дочь Анастасия якобы спаслась от смерти и объявилась заграницей.

Слухи пришли из Берлина. Там, в канале Ландвер, была спасена девушка, пытавшаяся покончить самоубийством. В больнице ее лихорадило, и она бредила, что является царской дочерью, великой княжной Анастасией. Множество газет возвестили об этом, начались расследования. Больную «Анастасию» поместили в одну из клиник на западной окраине Берлина.

Бесчисленные эмигранты, журналисты, представители династий Российской империи и Великого герцогства Гессен (мать Анастасии была принцессой Гессенской) устремились в этот одиноко стоящий дом. Узнать что-либо у самой девушки было непросто, ибо она страдала очевидными признаками психического расстройства. Весьма редко ей удавалось ответить на многочисленные вопросы. Постепенно стала вырисовываться история, истинность или ложность которой эмигранты обсуждают по сей день.

…Она была тяжело ранена во время расстрела царской семьи, но спасена одним добрым крестьянином, который ее вытащил из груды трупов. Ее излечили, а на голове остался глубокий шрам. Затем в Сибири она вышла замуж за крестьянина по фамилии Чайковский и после ряда злоключений сбежала в Румынию. Больная, без единого гроша, без работы, страдая от старой раны, она добралась до Берлина. Безнадежность подтолкнула ее броситься в канал Ландвер.

С того момента для Анастасии началась феерическая жизнь. К ней приходили посетители, называвшие себя ее дядями или старинными друзьями и титуловавшие ее «Ваше Высочество». Один всемирно известный врач, а также родной дядя Анастасии и многие гвардейцы приводили многочисленные доводы о том, что девушка — это действительно царская дочь. Больной девушке пришлось отвечать на странные вопросы. Ей приходилось рассказывать о том, что она делала в 1914-м году в такой-то день, какие родинки были у царя, и как выглядела мебель в Александровском дворце? Многие ее ответы до мелочей соответствовали истине. Учитывая, что согласно российским законам женщины не имели права на престол, и что у царя не было инвестиций в Европе, нельзя было полагать, что Анастасия ищет материальную выгоду. Однако при всем этом у нее наряду с приверженцами были и ярые враги.

Несколько членов династии Романовых, а также и князь Юсупов, прибывший в Берлин специально ради встречи с Анастасией, заявили, что «госпожа Чайковская» никоим образом не может считаться членом царской семьи.

Наконец, Анастасию увез к себе герцог Лейхтенбергский, который до конца своих дней полностью был уверен в том, что она — настоящая царская дщерь. Вокруг Анастасии теперь образовался своего рода двор с придворными. В ее защиту стали издавать книги и брошюры, а люди, не верившие ей, обвинялись в большевизме. Затем последовало разоблачение. Один из пронырливых журналистов заявил, что девушка была польской работницей и зовут ее Франциска Шанцковская. Газеты, еще недавно принимавшие Анастасию за царскую дочь, теперь публиковали статьи типа: «Как разоблачили Анастасию».

Ее покровитель-герцог скончался, а сторонники постепенно рассеялись. Однажды пропала и Анастасия. Публика утратила к ней интерес и она уехала в Америку. Несколько лет она прожила там якобы на деньги княжны Ксении[48] — супруги фабриканта. Позже, когда и Ксения издалека разуверилась в ней, она пыталась сама устроиться в Америке, но вскоре ее оттуда выслали. Сейчас она живет в Германии, где ее приютили последние сторонники. В дымных эмигрантских кабаках и по сей день встречаются русские, которые в задумчивости вопрошают:

— А вдруг это настоящая Анастасия?

В Париже и Берлине опасно представляться царскими детьми. Здесь достаточно людей, которые хорошо знали Дом Романовых и были способны разоблачить претендентов. А вот в дальних странах, например, на Востоке, родине сказок, беспрестанно возникают красочные легенды. Воскресают царские дети, и в Европу летят сенсационные телеграммы. Эмигранты вновь питают надежды, плывут волнующие слухи, которые затем беспощадно опровергаются.

Вот одна из таких легенд, напечатанная в одной серьезной русской газете.

…Одна из русских дорог в эмиграцию проходит через Персию и Месопотамию. Поток беженцев продолжается и по сей день. У иранских и месопотамских пограничников часто возникает возможность разрешать русским пересекать границу — за приличную сумму. Летом 1931 года группа русских всадников, сопровождая 25-летнего мужчину, пересекла месопотамскую границу. Беженцы скромно устроились в одной багдадской гостинице. Вскоре у английского коменданта в Багдаде объявился один из русских, заявивший, что молодой человек, с которым они вместе прибыли из Персии — царский сын, царевич Алексей. По его словам, он чудом спасся от гибели и ныне желает вернуть свой трон.

Комендант поручил особой комиссии обследовать царевича, в результате чего у молодого человека обнаружили симптомы болезни крови, от которой страдал царевич. Тогда англичанин окончательно поверил, что перед ним — наследник русского трона. В сопровождении англичан его отправили в Иерусалим к одному из иерархов русской православной церкви. Появление «Алексея» вызвало там сильное волнение. Иерарх собрал русских монархистов, спросив, что следует делать с наследником престола. После длительного обсуждения смущенные эмигранты предложили «царевичу» отказаться от трона ради великого князя Кирилла. Позвали «царевича», и тот согласился — за компенсацию, для чего великий князь Кирилл был лично приглашен в Иерусалим. Великий князь приехал, вручил «Алексею» миллион долларов, и тот навеки отказался от русского венца.

Что же правдивого в этой истории? Абсолютно ничего. Правда лишь то, что великий князь и в самом деле летом 1931 года отправился отдыхать в Иерусалим.

Эмигранты верят в эти слухи, скучают по легендам, которые сами и выдумывают; в бессонные ночи они мечтают о появлении царя, который спасет их от всех бед.

Русские эмигранты теперь повсюду — в африканских пустынях, в китайских степях, на улицах европейских городов, в южно-американских армиях наемников. И в их душах все так же, как и во времена Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины Великой, горит неизбывная мечта о настоящем и справедливом царе, который принесет своему народу справедливость, богатство и счастье.

Глава XVI. Барон фон дер Лауниц желает стать государем

В атмосфере веры в справедливого царя, который когда-либо придет как спаситель, возникают забавные эпизоды, фантастические притязания и мистические требования, которые, независимо от того, высмеиваются ли они или воспринимаются всерьез, все равно являются составной частью эмиграции.

Героем одной из таких сюжетов является один балтийский барон.

Еще во времена, когда царь прочно сидел на своем троне, барон фон дер Лауниц был одним из верных и надежных подданных Его Величества. По сравнению с другими офицерами русской армии, балтийцы меньше пьянствовали, меньше занимали денег и более точно выполняли свои обязанности. Барон фон дер Лауниц являлся типичным балтийцем. По выражению его светлого лица и безупречному поведению можно было предположить, что в будущем он станет генералом и в этом чине выйдет в отставку.

Предки барона захватили некогда балтийские земли, возведя там замки. Они принадлежали к сонму участников крестовых походов на Святую землю с целью прощения грехов в сражениях с сарацинами (и обретения их богатств).

Среди участников Крестового похода на Иерусалим находился и один барон Лауниц. Он и его коллеги, затерявшись в Венеции по непонятным причинам, были энергично переправлены умелыми венецианскими женщинами в Византию. Судьба этих рыцарей известна. Они, изгнав византийского императора, разгромили его столицу и основали знаменитую Латинскую Восточную империю. В величественном городе великого царя Константина рыцари весьма быстро успокоились. Они облачились в нарядные одеяния, предавшись дворцовым торжествам и местным красавицам. Не стал исключением и барон фон дер Лауниц, тоже забывший свою клятву о «нержавеющем» мече против сарацин, и окруживший себя льстивыми греками и экзотическими женщинами. Однажды священник, которого для духовного блага увезли с собой в Константинополь рыцари, повенчал барона и одну благородную дочь византийского императорского двора: так возникла восточная ветвь баронов фон Лауницов.

Однако в один из несчастных для рыцарей дней император вернулся из изгнания, утопив в крови латинян. Часть их сбежала, наспех спасая себя и приобретенные богатства. Среди бежавших был и барон Лауниц, который окончил свои дни в своем балтийском замке на руках своей греческой супруги. Он оставил своим потомкам звучное имя, несколько византийских украшений, рукописи и другие раритеты, которые с гордостью сохранялись в роде. Царский офицер барон фон дер Лауниц часто рассказывал эту рыцарскую историю друзьям и знакомым.

Началась и закончилась мировая война. Народы изменились. Один за другим падали государства. Революция лишила барона красивого мундира и нанесла удар по черепу, над правым ухом — часть тонкой кости была заменена золотой пластинкой. Короче говоря, барон пострадал от Советов не меньше, чем его предки — от Византии. В родной Риге он предался разочарованиям. Тогда же он осознал, что из всех семейных богатств у него сохранились только семейные византийские реликвии.

Барон, сидя эмигрантом в своей квартире в Риге, решил посвятить себя чтению малопонятных рукописей. Доброжелательный филолог перевел их для барона.

Ознакомившись с переводом, барон заказал соседней лавочке визитные карточки, содержание которых весьма поразило хозяина лавочки. Текст гласил: «Барон фон дер Лауниц. Государь Крыма, князь Готии, герцог города Феодоро».

В тот судьбоносный день, когда были напечатаны визитные карточки, начался государев путь царского офицера. Как говорили злые языки, причиной этого изменения был вовсе не перевод византийской рукописи, а большевицкая пуля, некогда попавшая в голову барона.

Из документа выходило, что византийская красавица, обвенчавшаяся некогда с бароном фон дер Лауницом, была последней наследницей герцогов Готии. Эти готские герцоги, в свою очередь, были легитимными повелителями Крыма. Пусть со смерти последнего крымского государя прошло чуть ли не тысяча лет: принцип легитимности не зависит от времени, здесь тысяча лет считается одним днем. Да, Крым последние сотни лет управлялся татарскими ханами и русскими царями, но то были узурпаторы, незаконно захватившие власть барона фон дер Лауница. Барон, усвоивший эту истину, после тысячелетнего перерыва счел своим священным долгом осчастливить крымский народ своим управлением.

Через несколько дней пресса города Риги сообщила читателям радостную весть: «Некий барон фон дер Лауниц объявил о своих правах на крымский престол».

Выражение «некий барон» задело будущего государя. Он отправил в рижские газеты открытое письмо, к которому приложил свой фотопортрет во фраке и герб Крымского государства. В том же письме он предупреждал о возможных осложнениях для Латвийской республики из-за непочтительности прессы.

Когда барон переселился в одну из лучших гостиниц города, создавал свою канцелярию и выступил с манифестом, самые скептически настроенные журналисты печатали титулы «Крымский государь» и «Князь Готии» уже без кавычек. Вскоре Его Величество покинуло хмурые берега Латвии.

В Берлине, где о нем ничего не знали, он попал в дом популярного русского художника, жившего на Курфюрстендам. Художник спросил его:

— Надолго Вы в Берлине?

— Это зависит от продолжительности наших переговоров с немецким правительством, — важно ответил барон фон дер Лауниц.

Художник удивленно посмотрел на него.

— А разве Вы не представитель американской фабрики? — спросил художник, считавший, что только американцы-фабриканты и министры иностранных дел могут вести переговоры с правительством.

— Нет, я крымский государь, — последовало в ответ.

Художник онемел. Сперва он тоже подумал, что это все — последствия старого ранения в голову. Но после того, как увидел манифесты, гербы и многое другое, он, отведя нового друга в мастерскую, написал портрет крымского государя, который вскоре появился в берлинских газетах.

Слухи о появлении нового государя вскоре распространились по всему Берлину. Квартиру художника посещали фотографы и корреспонденты.

В Крыму оказались и немецкие интересы: вышла большая статья о тамошних немецких колониях. Отметим и статью одной из коммунистических газет, где утверждалось, что государь служил агентом французских ренегатов и английских капиталистов.

Фон дер Лауниц продержался в Берлине недолго. Уезжая, он созвал пресс-конференцию, заявив, что, несмотря на различные истолкования его приезда в Берлин, он никогда не забудет приема и понимания его со стороны немецкой прессы. В заключение он отметил, что будет рад приветствовать всех присутствующих на коронации в Крыму.

В настоящее время беженец Лауниц имеет деньги, сторонников, авторитет. Несколько крымчан, собравшихся вокруг него, полностью уверены в том, что если о бароне пишут вечерние газеты Германии, то он когда-нибудь и впрямь вступит в царском одеянии на земли готских князей, татарских ханов и генуэзских купцов.

Недавно стало известно, что Его Величество крымский государь разводится с женой. Можно предположить, что теперь Его Величество, возможно, женится на чистокровной американке. В случае, если это произойдет, земельные требования государя намного расширятся[49].

Глава XVII. Князь Дабижа также желает стать королем

Князь Дабижа[50] не выделялся ничем особым из общей эмигрантской массы, пока не стал претендентом на престол Хорватии.

До великого исхода из России его жизнь была подобна жизни многих других военных: он носил красивый мундир и мечтал о победе над врагами царя — внешними и внутренними. Дабижа и думать не мог, что его ждет судьба бедного эмигранта. Однако эти враги — и внешние и внутренние — победили, и для Дабижи рухнуло всё то, что составляло его упорядоченную, рафинированную и беззаботную жизнь.

Перед революцией он женился на юной княжне Кантакузен и поселился во дворце, славном своей роскошной картинной галерей.

Пал царь, и к власти пришли люди с дурной репутацией, о которых ни князь, ни его супруга не желали ничего знать. Чуть погодя кормило страны захватили другие люди, с еще худшей репутацией: они, в свою очередь, ничего не хотели знать о каком-то князе Дабижа. Ему пришлось бежать, оставив дворец, картинную галерею и мундир. На Юге России Дабижа пошел воевать за Бога, царя и отечество и был побежден — в очередной раз. Вместе с остатками того, что некогда было императорской гвардией и вместе с женой, он бежал из России, забытой Богом, и сел на пароход жалостливых союзников — то же сделали и другие уцелевшие воины Белой Армии.

В один прекрасный день милости союзников закончились, и они попросили князя Дабижу оставить их корабль. Тот взял курс на Париж, историческую столицу всех изгнанников, с несколькими грошами в кармане и с княгиней под руку. В Париже он повел жизнь, как и все беженцы из императорской России: ходил в церковь, молясь об упокоении души убиенного царя, читал эмигрантские газеты, сидел в их заведениях.

Потом, как и многие другие, он обнаружил, что увезенные скромные средства закончились, и прелестный Париж превратился в негостеприимное и некомфортабельное место. Дойдя до крайней черты, он решил, как и многие другие, стать шофером такси. Это ремесло считалось достойным в кругах, к которым принадлежал князь: предполагалось, что таксист демонстрирует непреклонность перед большевицкими и социалистическими идеями и законным образом сможет надеть свой старый мундир в будущей России.

Итак, князь стал шофером. Рано утром он отправлялся в гараж, при этом княгиня клала в его карман бутерброд, возвращался же поздним вечером. Княгиня убирала дом, готовила ужин и ждала мужа. Вечером, отужинав, супруги отдыхали: князь читал вслух газету о последних зверствах большевиков. Подобным образом жили и все другие эмигранты и другие князья, ставшие таксистами.

Но однажды в жизни князя Дабижы произошло событие, совершившее в ней неожиданные и необыкновенные изменения. Он, как обычно, вернулся домой после работы, как обычно, поужинал и развернул газету. Вдруг князь вскрикнул, выронив газету из рук. Такого он от большевиков не ожидал!

Газета сообщала о новой выходке Советов. «К бесчисленным преступлениям большевиков — сообщала она — прибавилось еще одно. Ради успехов Третьего Интернационала они решили продать заграницей сокровища, находившиеся прежде в частных картинных галереях. Среди них — следующие произведения…» Далее шел список картин и их репродукции.

Князь Дабижа чувствовал себя глубоко оскорбленным — среди картин фигурировали те, что некогда украшали стены его княжеского жилища! И эти сокровища пойдут в Берлине с молотка, на аукционе у некого Лепке! Причем вырученные за них деньги попадут в карманы большевиков, в то время как их законный владелец зарабатывает на кусок хлеба таксистом. Было от чего потерять голову…

Дрожа от ярости, князь засел за письмо в редакцию, где по справедливости клеймил большевиков. Понятно, на следующий день гневное письмо князя вышло на первой странице газеты, под заголовком с аршинными буквами.

Вот так в жизни князя началась новая эпоха. Вслед за письмом эмигрантская газета опубликовала обширное интервью с князем. Знакомые стали относиться к чете Дабижей более уважительно. Вся эмигрантская пресса стала следить за делом, получившим название «Дело Дабижа». Собратья по несчастью стали, как один, советовать ему привлечь большевиков в европейский суд. Такая идея стала казаться Дабиже вполне осуществимой. В конце концов, это он — законный хозяин картин, украденных большевиками. А воровство ни одна цивилизованная страна потерпеть не может. Знакомые князя предлагали, не теряя времени, ехать в Берлин. Князь внял подобным советам, с трудом наскреб деньги на дорогу и отправился в Берлин, убежденный, что тамошний суд вернет ему собственность. Тогда, Бог даст, он сможет купить собственное авто: иметь авто было заветной мечтой каждого шофера-эмигранта.

В Берлине Дабижа нанял адвоката и подал в суд на советское правительство и на Аукционный дом Лепке. Дело о похищенных большевиками картинах стало не только курьезной правовой проблемой, но и международным скандалом. Почти каждый день о нем писали газеты в Париже, Лондоне и даже за океаном. Художники рисовали ядовитые карикатуры, фотографы печатали снимки с трогательными подписями, а все земные и небесные проклятия посылались на вождей Советской России. Скандал достиг кульминации, когда судебный пристав, объявившись у Лепке, реквизировал, согласно временному приказу, все картины, принадлежавшие в прошлом Дабиже.

Князь жил в Берлине и всячески способствовал судебному процессу, мечтая о победе над Советами. Пришел день слушания дела, после чего — новый скандал: суд оправдал Советы. Притязания князя были отвергнуты, и его обязали оплатить судебные издержки. Так бесславно закончился и этот процесс. Эмигрантские газеты продолжали метать громы и молнии против большевиков и их приспешников, но Лепке преспокойно продал картины, украденные у Дабижы, а Советы преспокойно использовали выручку ради успехов Третьего Интернационала.

В очередной раз князь потерпел поражение. Опечаленный, он вернулся в Париж и снова сел за руль чужого авто. Теперь ему приходилось откладывать каждый лишний грош, дабы оплатить судебные издержки в Берлине.

Однако и на сей раз произошло непредвиденное событие, даже чудо, которое может случиться или в сказке, или в жизни шофера-эмигранта.

Во время Берлинского процесса имя Дабижи стало широко известным. Даже люди, далекие от русских дел проведали, что существует некий князь Дабижа и некий ставленник большевиков Лепке, причем первый подал в суд на последнего, но дело проиграл. В далекой Хорватии, таким образом, имя Дабижи предстало перед очами местных националистов. Без особых затруднений эти националисты связали его с родом Дабижи-Котроманич и с местными стародавними традициями. Не подлежащие сомнению исторические источники указывали на то, что предки Дабижи некогда принадлежали к славной королевской династии Хорватии[51]. Не беда, что потом Хорватия принадлежала Австрии, а теперь — сербам. Базовые принципы легитимности не могут быть порушены парой пропущенных столетий! Если предки князя Дабижи были королями, следовательно, их трон принадлежит по закону именно ему — также, как и картины из его петербургского особняка — пусть проклятый Лепке и продает их на своих проклятых аукционах!

Всех подробностей мы не знаем, но события в общем развивались так: однажды, когда князь колесил по парижским улицам, перед ним предстал пристойно одетый иностранец. Тот, наняв такси, отправился кружить по Парижу, болтая о том и о сем, а затем предложил водителю корону Хорватии. Как и следовало ожидать, таксист был поражен. «Не имеете ли вы честь принадлежать роду древних государей Хорватии?» — задал вопрос иностранный джентльмен. Дабижа этого не смел отрицать, хотя подобное обстоятельство как-то выпало из его памяти, в особенности, после напряженной работы на парижских улицах. Иностранец продолжал энергично напирать на подзабытое историческое прошлое, после чего князь окончательно согласился со своей принадлежностью к королевскому роду. Быстро рассчитавшись с берлинским долгом и оставив скорбный труд шофера, он приготовился принять предложенную ему корону Хорватии. В конце концов, лучше быть в изгнании королем, а не князем. А король, как деликатно напомнил ему вежливый иностранный господин, не может «крутить баранку».

Вероятно, после знаменательной встречи изменился и стиль вечерних общений с супругой. «Утром я вышел из дома как шофер, а вернулся как король» — сказал, возможно, в тот судьбоносный день Дабижа. Его жена в первый момент скорей всего решила, что князь после пережитых невзгод лишился рассудка, но вскоре всё разъяснилось, и княжна Кантакузен благословила тот день, в который она связала свою судьбу с князем Дабижа.

Далее сюжет стал разворачиваться по схеме, заданной положением короля в изгнании. Хорваты сформировали специальный Комитет, призванный содействовать интересам законного короля Хорватии. Типографии выпустили тысячи листовок и брошюр, отстаивавших трон Дабижи-Котроманича. Сам бывший князь переехал в новую резиденцию, не такую, правда, пышную, как его петербургский особняк, но во всяком случае лучшую, нежели у других таксистов, беженцев из императорской России.

«Комитет Котроманича» занимался той же деятельностью, что и все комитеты прежних или будущих монархов. Дабижа был доволен: князь в изгнании мог быть нищим, но претендент на корону подобное не может себе позволить. Это — фортуна, оценить которую лучше всех может несчастный беженец. Пока будут выходить прокламации с королевским гербом Дабижи, пока будет работать Комитет по его делам, сам Дабижа не пропадет. Его Величество, король Хорватии был доволен вытянутым жребием. Иногда он позволяет себе вспомнить о прошлой парижской жизни и о прошлых коллегах по «шоферской баранке».

Никто не имеет права обвинить, что он их оставил. Напротив, — еще одним претендентом больше, еще одной надеждой больше. Нет сомнений, что как только Дабижа взойдет на хорватский престол, в его королевской гвардии объявится не один бывший парижский таксист.

Глава XVIII. Человек, спасший Францию

Темноволосый господин, который знает всех, со всеми находит общий язык, всем интересуется, скрывая собственные дела от посторонних глаз, вот уж лет десять как оказывается на магистральных путях эмиграции. Беженцы ему симпатизируют. Они привыкли к его внешности, манерам и словам.

У полиции многих стран, однако, сформировалось особое мнение об этом господине: иногда оно выражается в форме его изгнания из той или иной страны. Господин не признает подобную позицию: по его мнению, он никогда не совершал дурных поступков. Все его деяния были направлены ради блага людей.

О его делах, как уже сказано, неизвестно. Он много путешествует, весьма занят и знаком со всеми эмигрантскими кофейнями в Европе. Он не бывший царский генерал и не прогрессивный политик. В старой России у него не было ни банка, ни поместья. Книг он не писал, на сцене не выступал, орденов и титулов не имел.

Это — всего лишь господин С., еврей-беженец[52]. Однако несмотря на это, его имя известно каждому эмигранту. Дело в том, что в предреволюционную эпоху господин С. служил личным секретарем Распутина, «святого черта». Неизвестно как попал он на эту роль. Иногда сам господин С. с большим волнением рассказывал, как Распутин погладил его сына-эпилептика, после чего тяжко больной мальчик встал на ноги и отправился на биржу. Однако сие чудо не являлось достаточным объяснением той роли, которую занимал господин С. при Распутине.

Сам Распутин не интересовался материальными делами, и личный секретарь был ему необходим. Когда люди хотели получить внушительный кредит у государства, или мечтали об орденах и должностях, то обращаться к Распутину по таким пустякам было неэффективно. Распутин бы выгнал подобных скучных просителей. Но когда обращались к господину С., то он любезно принимал гостей, понимающе улыбался, интимно говорил, обещая сделать «все возможное». А это было немало, ибо сразу начинали действовать сложные государственные механизмы, вручались ордена и титулы, раздавались кредиты.

Шли годы. Слава господина С. росла с каждым днем, и в его кабинете всегда толпились посетители. Но в один злосчастный день великий князь Дмитрий и князь Юсупов убили «святого черта», положив конец блестящей карьере господина С.

Началась революция, но господину С. терять уже было нечего. Он отправился из Петербурга на юг России, открыл было там казино, а затем, влившись в поток беженцев, добрался до Европы.

О своем прежнем высоком положении, господин С. рассказывал заурядным тоном:

— Знаете ли, сударь, я не любитель придворной жизни. Что делать еврею при дворе? Однако если пару дней я не появлялся в Зимнем дворце, то на следующее утро меня будил голос царя по телефону. «Дорогой, — говорил царь, — обиделся что ли? Тебя так долго не видно!» «Погода дурная, Ваше Величество», — отвечал я. «Дорогой, — продолжал царь — не беспокойся, я вышлю тебе нашу карету. Приходи попить чайку. Сам знаешь, как тебя обожают моя супруга и детки». Приходилось идти в Зимний, ведь сам хозяин звал. Но и был ему полезен. Однажды, к примеру, вижу, что царь играет в карты с голландским королем (или шведским, а может португальским, или каким еще, не помню). Так, вот албанский король хитрил и мошенничал. Я сразу это заметил. Царь проигрывал миллион за миллионом, и вскоре проиграл всю казну, около ста миллионов. Тогда он говорит румынскому королю: «Дорогой брат, давай будем играть не на деньги, а на города. Ставлю Тулу». Иностранный аферист, понятно, согласился, и царь один за другим стал проигрывать города. Смотрю и думаю про себя, что скоро он проиграет всю империю. Вскочил и вытащил фальшивые карты из рукава бельгийского короля. Естественно, игру признали недействительной, короля вытолкали из Зимнего. А мне царь сказал: «Дорогой, ты спас империю, и я выполню любое твое желание». «Ничего не хочу, Ваше Величество, — отвечаю, — я просто выполнил свой долг». Мы обнялись и расплакались.

Тут господин С. доставал свой карманный платок и стирал слезы…

Будучи другом царя, он был заклятым врагом большевиков, и поэтому в эмиграционных кругах ему прощали слабости.

А слабостей было много. Говорили, что он владел игорными домами, дружил с аферистами, сбывал контрабанду.

Нельзя не упомянуть скандал, возникший в 1929 году вокруг господина С. Однажды в Париже стали циркулировать фальшивые червонцы[53]. Местная полиция приступила к поиску фальшивомонетчиков, выяснив, что он был одним из их главарей.

Начался суд. Господин С., понятно, отпирался, но потом-таки признался, что он этим действительно занимался, но — из-за любви к родине. Таким методом он хотел, ослабив советскую власть, приблизить ее крах. Однако суд посчитал, что своей противозаконной любовью к родине господин С. приобрел немалое состояние. Тогда подсудимый, встав с места и надменно посмотрев на судей, заявил свою речь:

— Господа судьи, перед вами человек, который спас Францию.

И продолжил дрогнувшим голосом:

— Это произошло в 1915 году, в самый разгар мировой войны, когда мы все проливали кровь на фронтах. Я служил личным секретарем Распутина. Однажды я совершенно секретно узнал, что наше правительство хочет заключить с Германией сепаратный мир. День и ночь я просил этого святого человека выступить против мира, зная, что рискую жизнью. Исключительно любовь к Франции толкнула меня на сей героический поступок. Мне удалось убедить Распутина, а тот отправился к царю и убедил его не заключать мирный договор. Кайзеровские войска остались на восточном фронте — Франция была спасена.

Эта речь сильно подействовала на присутствующих, особенно на самого господина С., рыдавшего от волнующих воспоминаний.

В итоге суд оправдал господина С.: теперь никто не может сказать, что эта страна бросила в темницу одного из своих спасителей.

Глава XIX. Эмигрантский быт

Не следует думать, что все эмигранты — это авантюристы и бахвалы.

Средний эмигрант не мечтает о возврате власти, не рассказывает о завтраках в Зимнем дворце. Средний эмигрант трудится. Офицеры, помещики, профессора — это нынешние рабочие, официанты, музыканты и водители. Они изо всех сил трудятся на фабриках и полях, на кораблях и в конторах. Они хватаются за любую профессию. Однако эти занятия не оставляют на них заметного следа. Эта работа — камуфляж, необходимый для существования, а под ним он остается тем, кем был: офицером, помещиком, профессором.

Эмигранты, сбежавшие от пролетарской диктатуры, сами становятся пролетариями, обретая чувство классовой солидарности на иностранных заводах и в поместьях. Беженец часто и крепко ругает капиталиста и желает ему такую же погибель, как и коммунистам. Опустошив стакан, он заявляет, что с пеленок был врагом капитализма и классового неравенства. После некоторой паузы, беженец начинает ругать коммунистическую Россию. Нельзя не подумать, что капитализм и коммунизм одинаковы в своей сущности для эмигранта и созданы лишь для того, чтобы отравить ему жизнь. Кроме этих двух общественных строев он ненавидит отдельных личностей, которые, по его мнению, повинны в его трагедии. Иногда виноватым оказывается царь, иногда Керенский, или немцы.

Эмигранты живут замкнуто, не общаясь с европейским населением и ненавидя европейскую буржуазию. Все они уверены, что Россия — самая прекрасная страна в мире. Вероятно, они правы. Порой они заявляют, что Россия не только самая великая страна мира, но она также совершила самую великую революцию. Вспомнив, что лично у них нет основания славить эту революцию, они примолкают.

Если верить воспоминаниям эмигрантов, насколько плохи их дела на чужбине, настолько прекрасно им было на родине. Они рассказывают, какими очаровательными женщинами они обладали, или как благосклонно им улыбался царь. Может быть, в действительности, этими их женщинами были их же постаревшие теперь супруги, а улыбавшийся царь был городовым, намекавшим на рождественский подарок. Ныне нет возможности это проверить.

Фантазия эмигранта не знает границ. Один грузинский князек серьезно говорит, что дома у него стояла реальная гора золота, а того, кто ему не верит, он проклинает как большевика. Другой беженец с грустным видом рассказывает о том, что за день до революции выиграл судебное дело, по которому половина Сибири перешла в его руки. Третий жалуется на большевиков, национализировавших его корабль, на котором он вот-вот должен был полететь на Луну. Эмигранты относятся к таким рассказам понимающе, поясняя: «Этот грузин в прошлом служил банковским кассиром, его обижать нельзя. Пусть он верит в свои горы золота».

Фантастическая русская революция лишила беженца доверия к реальности. Если возможно свергнуть царя, если большевики управляют Россией уже пятнадцать лет, то в этом мире нет ничего невозможного.

Эмигрант строит жизнь согласно такому подходу. Он всегда ко всему готов. Эмигрант-адвокат внезапно отправляется на Север, чтобы охотиться на китов. Другой едет в Африку, становится там вождем негритянского племени и пишет знакомым удивительные письма о своих подданных. Ему, понятно, завидуют.

Эмигранты не решаются на одно: вернуться обратно в Россию. И на это у них есть веские причины. Каждый из них стоял когда-то в списках на расстрел. Внутри крепких границ СССР их ожидают пытки и смерть.

Да и в самой Европе эмигрант живет в страхе: кто знает, может твой дружелюбный сосед, громогласно выражавший свои белогвардейские взгляды, на самом деле — агент ЧК? Может, русская красавица-официантка получила задание подмешать яд в чашку кофе? Может, эта машина следует по улице лишь для того, чтобы задавить врага советской власти? Эмигрант постоянно думает о методах, которыми ЧК может отправить человека на тот свет.

Но и большевики боятся в Европе за свою жизнь не меньше эмигрантов. Каждый командированный большевик уверен, что белобандиты, будучи под защитой буржуйской полиции, убьют в его ближайшем закоулке, быть может, подвергнув ужасным пыткам. Если в кофейне, театре или поезде рядом с коммунистом сядет пара эмигрантов, то он сразу же убегает. Советы не заинтересованы в душевной встрече беженца с большевиком. Поэтому оно вбивает в голову каждого командированного: эмигранты — это пьяницы, убийцы, бродяги, шпионы. Этим и объясняются страхи большевиков заграницей.

Однако можно понять и страхи беженцев. Во-первых, известны случаи похищений и убийств известных эмигрантов. Во-вторых, каждый эмигрант уверен, что он представляет особую опасность для Советов, и глубоко верит, что находится под их непрестанным наблюдением. Он повсюду видит шпионов-коммунистов, всех обвиняет в предательстве.

В свободное время эмигрант разрабатывает план спасения России. Почти у каждого есть свой рецепт. Некоторые из них он скрывает тайной, некоторыми делится со своими единомышленниками, а некоторые даже публикуют. Эти рецепты, как правило, соответствуют взглядам его окружения. Например, генерал, руководивший царской охранкой, выдвинул проект, согласно которому будущая Россия должна управляться исключительно полицией. Как минимум, каждый десятый русский должен быть полицейским, направляя жизнь остальных девяти. Главным полицмейстером страны должен стать лично царь. На улице вместе могут ходить не более трех человек. Чужестранные слова запрещались. Каждое утро и каждый вечер под началом полиции должен звучать гимн империи. Клирики имеют табель, на каждого гражданина, куда вносят отметки о посещениях церкви и о поведении. Каждый воскресный день и в церковные праздники табель визируется в полиции. Иногда генерала посещала муза, и он сочинял поэтические оды русской полиции.

Возникло множество схожих проектов. Но жизнь среднего эмигранта — ни шпиона, бандита, или убийцы, каковыми их рисуют большевики — уже более десяти лет протекает однообразно. Он монотонно ходит на фабрику и в контору, и оживляется только на эмигрантских собраниях. Другое увлечение — эмигрантские газеты. Они ежедневно сообщают, что большевики должны вот-вот исчезнуть.

Порой газета извещала, что накануне партия русских крестьян (председатель граф такой-то, секретарь князь такой-то) подралась с партией «Зов русского возрождения» (председатель князь такой-то, секретарь граф такой-то). Корреспонденты еще не выяснили, по каким причинам началась драка: по личным или политическим. Но эмигрант-читатель уже убежден, что виновниками скандала являются советские торгпреды. Воодушевившись чтением, он отправляется на очередное собрание.

В больших городах такие собрания идут ежедневно, имея в повестке «Причины краха России», или же «Духовные гимны XII столетия». Беженец доверчиво внимает оратору, плохо понимая, о чем идет речь, или слушает унылые гимны, однако собрание покидает в отличном расположении духа. Ибо эмигрантское собрание — единственное в мире место, где к нему обращаются «Ваше Благородие». Но несмотря на столь вежливое обращение, собрание может закончиться дракой.

После собрания эмигрант со всей семьей идет в кабак, целует там руки всем официанткам, затем справляется о здоровье баронессы, которая стряпает на соседней кухне, заказывает кофе с условием, чтобы стоимость не превышала двадцать пфеннигов. Он слушает песни русского хора, подпевая. Он вспоминает прошлое, забывает о настоящем, мечтает о будущем.

Уже десять лет эмигрант ждет этого «будущего». Он работает, становится пролетарием, ругает капиталистов и коммунистов, твердо веря, что однажды наступит тот день, когда исчезнет все «настоящее» и он вернется в прежнюю Россию, быть может, став вновь молодым.

Глава XX. Государство в государстве

Сотни тысяч эмигрантов, рассеянных по всему миру, создали своего рода государство. Со своей неписаной конституцией оно опровергло все понятия государственности. В любой энциклопедии стоит что-то вроде этого: «Государство есть политическая форма организации общества на определенной суверенной территории, обладающая аппаратом управления и принуждения, которому подчиняется все население страны».

У русской эмиграции нет политической формы, нет суверенной территории, нет аппарата принуждения. Тем не менее, она создала государство, с некоторыми соответствующими атрибутами. У эмигрантов есть «нансеновский паспорт», выданный Лигой наций. У них стоит на Балканах армия, готовая сиюминутно пойти в бой. Во всех крупных городах Европы издаются их газеты, следовательно, у эмиграции есть собственная пресса. Она обладает школами и университетами. В Германии, Чехословакии, Сербии, Болгарии, Франции и Китае гимназические учителя и университетские профессора, как ни в чем не бывало, преподают по старым русским учебникам. Русскому эмигранту можно, родившись в Европе, не зная ни одного европейского языка, учиться в гимназии и университете, служить в армии, стать редактором важной газеты или лидером партии.

Лига наций и рудименты императорских посольств выполняют функции эмигрантской дипломатии. Несмотря на бескрайнюю разбросанность, эмиграция может вести переговоры, заключать договоры с различными государствами. Сегодня в Западной Европе, на Северном полюсе и в пустынях Сахары эмиграция выступает как единый народ, который говорит на специфическом эмигрантском языке (своего рода смесь русского и европейских языков), обладает одинаковым мышлением и располагает политическими партиями. Ее единство базируется на отрицании. Все эмигранты отрицают большевизм. К остальному они относятся по-разному, но анти-большевизма вполне достаточно для патриотизма граждан «эмигрантского государства».

Мир для эмигранта разделен на две противоположные части: на испытавших и не испытавших. Испытавшие — это те, кто бежал из «большевицкого сумасшедшего дома». Это каста. При всех жизненных сложностях к членам касты «испытавших» относятся с пониманием. Эмигрант может позволить себе выходки, за это его осуждать не будут. Напротив, его оправдают так: «Что вы хотите, ведь он же беженец!»

Нынешняя профессия и статус эмигранта при этом никакой роли не играют; решающий фактор — положение, которое он занимал в старой России. Поэтому эмиграция не признает разницу в чинах. Теперешние шоферы, актеры и музыканты вечерами спокойно собираются в одну компанию. Они смахивают с себя европейский камуфляж, заново становясь офицерами такого-то полка, владельцами петербургских особняков или фабрикантами. Друг с другом они чувствуют себя много лучше, чем с многолетними европейскими коллегами.

«Испытавший» эмигрант глубоко верит, что после экспериментов, которые провели над ним большевики, ему на все полагается скидка.

Он ненавидит тех, кто не знает и не хочет понять, что на самом деле представляет собой большевизм. Его тошнит от европейских книг и статей о России. Ему надоело объяснять тут, что такое большевизм. Он похож на человека, который побывал на том свете, но теперь не может разъяснить неверующим людям правду о загробном мире. Когда ему приходится слушать европейский лепет о России, он грустно опускает голову. Ему хочется разорвать в клочья книги и статьи и разбить голову написавшему их самодовольному европейцу, заигрывающему с Советами.

Однако человеческое общество состоит не только из эмигрантов и не-эмигрантов. Существуют еще и большевики, и в достаточном количестве. И не только в России, а и во всей Европе. Но большевики, по мнению эмигрантов, не принадлежат к человеческому обществу. Это существа, подлежащие истреблению. Естественная кончина какого-то старого большевика — это несчастье для эмигранта, ибо тем самым он избежал заслуженной казни.

При виде большевика эмигрант приходит в бешенство. Ненависть к красному миру — его жизненное кредо. Такое фанатическое чувство не может основываться только на личных или экономических побуждениях. Это инстинктивная ненависть многовековой культуры, испытавшей страх перед новым разрушительным явлением. Поэтому эмигрант не может оправдать тех европейцев, что продают свое наследие, свой вековой образ жизни.

Государство русских эмигрантов ведет беспрестанную борьбу против Советов. Сегодня эта борьба выражается не в физических действиях (хотя и они имеют место быть), сколько в желании помнить свое происхождение и указать для России и для всего мира путь спасения от беспринципного большевизма. Ибо эмигранту известно: во всех несчастьях виноваты только большевики. Безработица, голод, война, даже землетрясения для беженца — это всего лишь результат грязных провокаций большевиков.

Борьба приводит каждого эмигранта в какую-то организацию. Его политическая жизнь проходит в союзах и объединениях. Генералы и аристократы, помещики и банкиры, евреи и киргизы, — все входят в организации, ведя борьбу против большевиков. Каждый вечер в европейских городах идут их собрания. Часто они продолжаются до самого утра. Слушая там речи, европейцы узнали бы о России гораздо больше, чем из газет.

Государство эмигрантов — закрытого типа. Его гражданами становятся повелением судьбы. Это государство подобно Ноеву ковчегу, в котором, плохо или хорошо, плывут избранные Богом, ожидающие конца потопа. Уже десять лет, как этот ковчег плавает в европейском океане. Неудивительно, что плывущие на корабле пассажиры надоели друг другу. Если «лев» и «крыса» в течение многих лет сидят за одним столом, то однажды крыса укусит льва за нос, а он ее прихлопнет лапой. Беженский «ковчег» заполнен самыми странными существами: лисы, волки, зайцы вынуждены жить вместе, и поэтому каждый день эмиграции заполнен скандалами.

Говоря об эмиграции, нельзя забывать, что за границу отправились сливки русского общества, капитаны бывшей России, ее «голова». В самой России осталось только туловище. Русские мозги, лучшие врачи, инженеры и ученые прозябают сегодня в эмиграции. Между головой и туловищем большевики возвели железную преграду. Тысячи русских интеллектуалов-беженцев бесцельно бродят по Европе.

Но может, придет тот день, когда русская земля вспомнит о них и позовет обратно.

Глава XXI. Посол прыгает через стену

Прыгать через стены вообще-то не посольское занятие. Послы в основном ведут дипломатические переговоры, а преодолевать препятствия оставляют спортсменам. Однако бывает и так, что и посол прыгает через стену, вызывая самый большой дипломатический скандал нашего времени.

Это случилось в 1928 году в Париже, на рю Гренелль, в старинном здании, где находится советское посольство. В то время в качестве первого заместителя посла в Париже служил большевик Беседовский[54].

При назначении на этот пост советский посол в Париже Беседовский уже имел за плечами большой дипломатический опыт. Его карьера началась в первые дни революции на Украине: стало известно, что Беседовский свободно владеет французским языком, хотя он и был коммунистом и революционером. Среди большевиков тогда редко встречались люди, владевшие французским. Из-за их намерений установить дружеские отношения с соседними странами, они решили воспользоваться языковыми познаниями товарища Беседовского. Сначала его командировали в Вену от Украинской Советской республики начальником отдела. На этой должности Беседовский себя проявил неплохо — его приняли в советский дипломатический корпус. Он начал работать как советник посольства в Варшаве, затем в Токио. Потом его послали представителем в Южную Америку и, наконец, в Париж как первого заместителя советского посла.

В Париже Беседовский вел разные дипломатические переговоры, сделал много полезного и завоевал уважение посла. Однако вскоре он увидел, что его взгляды на всемирную революцию и на планетарные дела пролетариата начинают отличаться от взглядов его московского руководства. Он поделился своим мнением с этим руководством, но ему было приказано молчать.

Беседовский ослушался приказа, стал говорить с сотрудниками о своем особом мнении и критиковать советское правительство. В конце концов, он убедился, что государство, которому он больше не верит, ему тоже не доверяет.

В посольстве, на улицах во время прогулок, на дипломатических приемах и на работе за Беседовским принялись следить агенты ГПУ. Они копались в ящиках его письменного стола, изучали корреспонденцию. В посольстве возникла странная обстановка. Первый заместитель посла входил в свой рабочий кабинет с револьвером. Он чувствовал, что за каждым его шагом чутко следят. Эта напряженная ситуация завершилась тем, что Беседовскому предложили отдохнуть и провести отпуск в СССР.

Он отверг это предложение.

В то время советский посол Довголевский сам отправился в долгожданный отпуск по болезни. По протоколу во время его отсутствия Беседовский автоматически занял место своего начальника, став послом Советов во Франции. Об этом было сообщено всему дипломатическому корпусу и правительству.

Однако через несколько дней произошло следующее. Была холодная и ветреная ночь. На улицах царила тьма. Мужчина в разорванной одежде с расцарапанным лицом после бега по улице изо всех сил застучал в дверь полицейского участка. Дверь открылась. Мужчина, влетев в комнату, закричал:

— Спасите! Я посол СССР во Франции. Меня и мою семью хотят убить.

Сначала запыхавшегося мужчину приняли за сумасшедшего, но когда ему удалось доказать, что он есть товарищ Беседовский, полицейские были сильно озадачены. Посольство — экстерриториально, это часть советской территории. Полиция другой страны не имеет права туда входить. Но впервые в истории посол искал помощи у местной полиции. Дабы прояснить ситуацию, полиция среди ночи позвонила в министерство иностранных дел, получив ответ, что сам посол в любое время может снять экстерриториальность своего посольства.

После такого разъяснения полиция вместе с Беседовским отправилась в посольство за его семьей и имуществом. Через несколько часов дипломат поселился в одном из парижских отелей.

На следующее утро в отель ворвались журналисты, желавшие узнать подробности ночного побега. Выяснилось следующее: из Москвы в Париж приехал специальный курьер советского МИДа товарищ Ройзенман[55]. Курьер приказал Беседовскому срочно отправиться с ним на родину и ответить там за свои действия. Беседовский отказался. В ответ на это курьер объявил посла арестованным, закрыл все входы и выходы, твердо пообещав, что привезет в Москву или самого дипломата, или его тело.

Ночью Беседовский, тайно пробравшись в сад, видит огромные ящики. Может, вскоре один из них примет его труп как дипломатическую посылку. Несмотря на свой чин, посол забрался на высокую стену и выпрыгнул на улицу…

Беседовский поведал историю журналистам. Те, в свою очередь, сообщили читателям. Все начали иронизировать над этим необычным пируэтом, над государством, где курьеры арестовывают послов. Советское правительство в отместку начало судебный процесс над Беседовским. Обвинив в краже серебряной ложки и золотого доллара, его заочно приговорили к смертной казни[56].

Беседовский тоже не захотел оставаться в долгу и написал толстые мемуары, где изложил свой опыт в советской дипломатии[57].

Сегодня Беседовский — видный эмигрант анти-большевик, вождь новой партии и издатель журнала[58]. Благодаря ему советское законодательство обогатилось новой статьей, согласно которой советский чиновник, отказавшийся вернуться в Россию, автоматически приговаривается к смертной казни.

С Беседовского, который не был представителем дореволюционной России, началась новая глава в истории русской эмиграции. Его пример вдохновлял. Если сам посол лезет через забор, зачем отставать простому чиновнику. Вскоре многие советские дипломаты и торгпреды присоединились к эмигрантскому сообществу. Старые большевики, красные офицеры, даже бывшие чекисты, каждый по-своему, повторили известный прыжок через стену. Совершив это упражнение, они прямиком направлялись в эмигрантские штабы за капиталистическими субсидиями.

Однако, поскольку эмигранты не могли им дать адреса тайных капиталистических обществ, выдававших субсидии, между этими категориями эмигрантов стали возникать трения. Возникло четкое расслоение.

Сегодня существуют три вида русской эмиграции. Первый вид — это социалисты, то есть те, кто покинул Россию еще при царях, а затем вернулись на родину после Февраля. После Октября снова уехали в полюбившийся Париж.

Второй вид — истинные экспоненты Белой России. В их число входят остатки белой армии, дворянства и буржуазии.

Третий вид — советские служащие, которые после сотрудничества с большевиками отказались от своих должностей, оставшись за границей. Все эти раздельные группы ненавидят друг друга. Первая обвиняет вторую в том, что та предала революцию. Вторая обвиняет первую в том, что она начала революцию. Третья презирает их обе, потому что, во-первых, они утратили связь с родиной, во-вторых, когда русские умирали с голоду, эти жили здесь, в сытой Европе, и в-третьих, не хотят делиться адресами тайных обществ капиталистов.

На самом деле советских беженцев немного. Это максимум несколько тысяч человек. Их мозги уже промыты большевиками, они разговаривают на том же языке, что советская Россия. В Берлине и Париже эта третья группа преимущественно объединилась под руководством Беседовского. Однако старые дружбы и совместный революционный опыт соединяют невозвращенцев[59] и с сегодняшним советским государством. В ЧК, в Политбюро, в Красной армии остаются товарищи, которые сражались плечом к плечу с невозвращенцами против первых двух групп эмигрантов. Они вместе боролись с голодом и создавали социалистический строй. Теперь их разделяет толстая стена. Однако тайная корреспонденция просачивается и через эту стену. Связи невозвращенцев с Советской Россией не прервались. Поэтому большевицкое правительство борется с третьей группой эмигрантов более жестко, чем с первыми двумя.

Глава XXII. Авантюры армянина Агабекова

В международном мире шпионажа вряд ли можно найти авантюриста такого полета, как армянин Агабеков[60]. Существует множество легенд об этой загадочной личности. Говорили, что он царский генерал армянского происхождения, после революции поступивший на службу к Советам и из-за личных наклонностей посвятивший себя шпионажу. Также говорили, что доверие Советов он обрел, сдав свою подругу, русскую аристократку, в лапы ЧК. Его зоной действия был Восток, и поэтому его прозвали «Лоуренс Советский».

Истина же об этом загадочном персонаже резко отличается от фантазий европейских журналистов. Настоящая фамилия этого человека была Арутюнов; став большевиком он взял кличку Агабеков. На шпионской работе он так часто прикрывался псевдонимами, что всех и не помнил. Он в действительности был армянином. Но не был ни генералом, ни чиновником старой России.

Еще в молодости, в самом начале революции Агабеков вступил в ряды коммунистической партии, которая направила его на службу в ЧК. Большевицкое руководство, почувствовавшее особый талант Агабекова, не ошиблось. Молодой армянин сделал блестящую карьеру. В самом начале этой карьеры он, в самом деле, выдал ЧК свою невесту, не аристократку, но анти-коммунистку. Ее расстреляли, не исключено, что казнью руководил жених. Это принесло Агабекову полное доверие ЧК.

После жестоких акций в провинции, он поступил в училище ГПУ в Москве. Он выучил восточные языки, освоил технику шпионажа и множество вспомогательных средств ЧК. Первым важным местом его назначения стала Бухара. Тут он вынюхал убежище национального героя Востока Энвер-паши[61] и организовал его ликвидацию. Это стало большим успехом Агабекова, ибо в области ликвидаций Энвер-паша сам был мастером.

Убийство Энвер-паши стало зачином блестящей карьеры Агабекова. Последовали бесчисленные акции, принесшие радость московскому руководству.

В степях Востока, в руинах исчезавших городов, во дворцах местных государей и в иностранных посольствах, везде, где появлялся загадочный армянин, происходили покушения, кровавые бунты, исчезали дипломатические документы, опустошались сейфы учреждений. Таинственная безжалостная рука повсюду убирала врагов Советов.

Руководство ЧК было весьма довольно своим работником на Востоке. Акции Агабекова оценивалась повышениями и наградами. Наконец его назначили на самую высокую должность от ЧК: он был назначен полномочным представителем ЧК по всему Востоку, с резиденцией в Стамбуле.

Однако там начались странные события. Сам Агабеков уверяет, что в то время он неосторожно стал критиковать советские темпы коллективизации, утратив революционный пафос. Но в это верится с трудом.

Суть странных перемен — в том, что главный русский шпион на Востоке по уши влюбился в 16-летнюю англичанку. Как только он увидел девушку в сопровождении гувернантки на террасе одного из кафе, его пронзила стрела Амура. Вся блестящая шпионская карьера, большевизация Востока и феерические приключения в раз потеряли для него смысл.

Советы предусматривали все. Они предугадывали все шаги своих агентов. Однако вся ЧК оказалась бессильной перед чистым взглядом 16-летней англичанки. Агабеков осознал, что его больше не интересует коллективизация в приволжских деревнях и начал искать пути соединения с красивой девушкой. Человеку, покорявшему восточные княжества, удалось покорить и сердце англичанки. Он собрал свои чемоданы и вместе с девушкой покинул берега Босфора.

Влюбленные уехали, оставив гувернантку в отчаянии, а сеть советского шпионажа в параличе.

Начался эмиграционный путь Агабекова. Приехав в Париж, он рассказал все, что знал, нанеся Советам болезненный удар. Он назвал имена и явки всех советских шпионов на Востоке, раскрыв планы большевицкой политики. Агабеков перевернул вверх дном огромное здание, которое сам и строил.

Во Франции ему угрожала не только месть Советов. На заднем плане маячили няня и родители прежде невинной девушки. От мести Советов он мог еще уберечься, используя свой шпионский опыт, а от мести англичан — нет. Во время медового месяца в Париже к Агабекову ворвался сердитый жандарм, заявивший, что за похищение малолетней девушки он высылается из добропорядочной Франции.

Агабекову пришлось отправиться в Бельгию, в компании с юной англичанкой, ставшей причиной его злоключений. В конце концов, у ее разгневанных родителей не осталось иного выхода, как согласиться на брак дочери с большевицким головорезом.

Постепенно он превратился в настоящего эмигранта. Начал писать в Бельгии антисоветские книги. Советы однако молчали, и он посчитал, что его бывшие коллеги отказались от мести. Но Агабеков ошибался. Москва хладнокровно готовила вендетту.

Однажды его навестил английский аристократ, живший в Париже. Англичанин заявил, что действует по поручению одного русского эмигранта. Речь идет о грузине Филиа, также жившем в Париже. Его жена прозябает в нищете в Советской России, а муж голодает в Париже. Однако еще до войны даме было завещано на Западе сто миллионов франков. Мужу эти деньги не дают, а даму не выпускают Советы. Агабеков должен помочь даме покинуть Россию, за что ему полагались комиссионные.

Агабеков был достаточно хитер, чтобы поверить в стомиллионное состояние дамы. Опыт, однако, ему подсказывал, что преодолеть опасность легче, если знать, откуда она исходит. Поэтому он согласился и отправился в Румынию, на место проведения операции.

Развязка произошла в Констанце. Греческий пароход должен был отвезти Агабекова и его помощников в Одессу, где их поджидала дама. Безо всякого труда Агабекову удалось узнать, что пароход принадлежал не грекам, а ГПУ, устроившему ловушку. Он по разным поводам откладывал отплытие, пока чекисты не отправили в Стамбул короткую телеграмму: «В связи с тем, что невозможно отправить быка, закалывать его будем здесь». Но заколоть Агабекова не удалось, так как он не был быком. Перехватив телеграмму, он сообщил об этом румынской полиции. Несколько попыток ликвидации Агабекова закончились провалом — не без помощи полиции.

Теперь он мог спокойно отправиться в гостиницу, принять взволнованных журналистов, а затем вернуться к своей английской жене.

Агабеков не жаждет власти, не мечтает о славе. Его вполне удовлетворяет мысль о том, что он ведет успешную единоличную борьбу против ГПУ.

Когда европейская полиция арестовывала какую-то подозрительную личность, появлялся Агабеков. Переговорив с задержанным, он сообщал полиции его должность в ГПУ, его настоящее имя и задание. Его вердикты безошибочны.

Сегодня Агабеков уже не единственный бывший агент ГПУ, мирно живущий в Европе. Вокруг него сплотились друзья, которые ведут борьбу против Советов теми самыми способами, которым они научились в высших школах ГПУ.

ЧК тоже не забывает своих старых друзей. Под внешне спокойным покровом европейской жизни идет жестокая война, которая требует своих жертв. ЧК всеми средствами ищет наказания для своих блудных детей. Но пока Агабеков ухитряется его избежать.

Глава XXIII. Бегство немцев

Около века тому назад многие трудолюбивые швабы из Вюртембергского королевства решили оставить свою родину, дабы перед Страшным Судом увидеть Святую Землю и Иерусалим — центр мира. По библейским толкованиям для крестьян Страшный Суд уже был при дверях. Крестьяне группами собрались под водительством своего пророчицы Барбары Шпан. Взяв с собой продовольствие, они вместе с семьями вскоре покинули родные края.

Во время долгого похода дорога вела их по пустынным русским степям — до тех пор, пока перед ними не возникли зеленеющие склоны Кавказа. Швабским крестьянам понравилась кавказская земля. Страшный Суд, похоже, откладывался. Лишь малая часть швабов продолжила трудный путь. Остальные остались на Кавказе. Там среди детей природы — кабардинцев, черкесов, лезгин — они устроили свои колонии Еленендорф[62], Мариенфельд[63], Розенгейм[64] и другие. С тех пор прошло столетие. Оно было насыщено войнами, разбойническими нападениями, природными катаклизмами. Немцы, противостоя всем угрозам, смогли укрепиться на Кавказе. Когда началась Мировая война, в кавказских селах проживало около 25 тысяч немцев. Они процветали — на лоне пышной природы — рядом с темпераментными горными народами.

Швабские крестьяне шли в Россию не только по пророческому призыву Барбары Шпан. Из поколения в поколение они заселяли целые уезды, создавали свои села, живя зажиточно на плодородных русских землях. В Сибири, Приволжье и на Кавказе насчитывалось уже сотни тысяч немцев.

Швабские села считались самыми богатыми в Российской империи. Вдоль их улиц высились крепкие дома. В центре стояли красивые краснокирпичные кирхи. В немецких школах преподавали немецкие учителя, немецкие пасторы заботились о послушании слову Божьему. В этих селах казалось, что это не Россия, а Германия.

Несмотря на вековое соседство с разными коренными народами, немцы ничего у них не позаимствовали. Они остались работящими швабами, которые занимаются земледелием, скотоводством и виноградарством. Даже язык своих соседей они изучали редко. Между собой общались на родном диалекте, не воспринимая верхненемецкие языки (Hochdeutsch), считая их чужими. Они посмеивались над заезжими немецкими интеллигентами.

Экономные швабы вскоре разбогатели. Их дома теперь напоминали немецкие городские жилища, в европейском стиле. Даже своей одеждой колонисты резко отличались от соседей. В некоторых местах, например, в Кабардинии, до последнего времени они сохраняли немецкую крестьянскую одежду, не позволяя русской одежде войти в обиход.

Десятилетиями немцы вынуждены были сражаться в русской Азии во имя своей новой страны. Воинственные кавказские кочевники периодически на них нападали. Однако колонисты научились хорошо обороняться. Их дворики были защищены высокими заборами. Хорошо устроенная система ловушек и волчьих ям оберегала от ночных воров.

Отношения немцев с царским правительством всегда были дружественными: они вовремя платили налоги и не вмешивались в политику. В ответ правительство не трогало их. Гражданская война тоже не изменила жизнь немецких колонистов. Ни белые, ни красные не сумели завоевать их сердца. Кто бы ни не был наверху, они платили как всегда налоги, а если одна из воюющих сторон подходила к ним слишком близко, вооруженная молодежь отправлялась на защиту своего села[65].

Колонисты не влились в Белую Россию, не бросились в беженство, платили налоги, надеялись, что большевицкое государство их не тронет. Они ошиблись. Советское правительство решило насильственно осчастливить свои народы. Сначала немцам дали автономию, и в Поволжье создали Немецкую Советскую республику. Глав общин стали называть «народными комиссарами». Однако и это жизнь колонистов особо не изменило.

Коренные перемены произошли в 1929 г., когда большевики выдвинули лозунг коллективизации. Когда их церкви закрыли, землю конфисковали и животных отдали в колхоз, врожденному терпению швабов пришел конец. Когда-то они переселились в эту страну ради спокойного обустройства своей жизни. Мирным трудом они обогатили край. Теперь, уже после окончания гражданской войны и революции, им пришлось испытать на себе весь ужас русского сельского эксперимента.

Крестьяне, живущие в Поволжье и в Сибири, восстали всеми колониями. Им не удалось вернуть себе свою землю и скот: точно такими же нищими, как век назад, они покинули край.

Однажды сорок тысяч неимущих, голодных и больных колонистов предстали перед московскими заставами. Они просили у Кремля репатриироваться в Германию. Под давлением мирового сообщества Советы наконец-то решили отпустить крестьян. Немцы через Польшу вернулись в Германию, в свое старое отечество.

В Киле их разместили в бараках. С юридической точки зрения эти немецкие крестьяне были русскими эмигрантами. Некогда зажиточные колонисты жили в кильских бараках без денег, без имущества. На тяжелое положение они не жаловались, наоборот, утверждая, что рады, что, будучи настоящими крестьянами, спаслись от республики рабочих и крестьян.

Затем с помощью немецкого правительства их отправили в Канаду, где им пришлось заново устраивать жизнь — точно так же, как когда-то в России.

Естественно, эти швабские крестьяне не вошли в Белую Россию. С русскими беженцами их объединяла всего лишь общая родина. Известно, как крепко крестьянин привязан к своей земле. И если даже он не может жить в советской России, тогда можно легче понять эмигранта-интеллигента.

Трагическая судьба немецких колонистов не завершилась с переселением сорока тысяч. Не всем удалось покинуть СССР при первом большом исходе. Для оставшихся граница оказалась закрытой. Небольшими группами они, тайком покидая разоренные колонии, бежали к границам советской страны. Обессиленные, в жалком состоянии, они добирались до пограничного города Харбина. Там их принимала организация, созданная местными немцами.

Китайцы же обращались с ними, как с русскими беженцами. Каждому, кто не был в состоянии дать взятку местному чиновнику, угрожали насильственным возвратом в СССР или китайской тюрьмой. Последние деньги уходили к китайцам, и беженцев ждали болезни и голод.

Немецкому государству и Лиге наций с трудом удалось найти для них убежища. Их поселили в Парагвае, обещали найти землю и работу.

Число колонистов, бежавших из Советской России, растет с каждым днем. В маньчжурских городах тысячи немецких беженцев оказались в гуще китайских волнений, в то время как в их брошенном крае опустошались села, гибли урожаи, уничтожалась их вековая земледельческая деятельность.

Глава XXIV. Школа городовых

Главное поселение эмигрантского государства располагается в Париже, в квартале Пасси, а также близ Ecole Militaire, Tour Mobour, Motte Piquet. Вот уже более десяти лет, как в маленьких отелях и меблированных квартирах Пасси живут русские беженцы. По необъяснимым причинам они выбрали определенные гостиницы, которые в скором времени приобрели русскую физиономию. С годами владельцы таких гостиниц тоже обрусели. Они точно знают, к какой партии принадлежат жильцы, с каким титулованием к ним нужно обращаться и на какой срок можно давать в долг.

Каждый эмигрант готовит себя к будущему возвращению в Россию. Некоторые думают, что родине будут нужны врачи, и поэтому изучают медицину; другие считают, что ей в первую очередь нужны будут торговцы и интересуются биржей, третьи, убежденные в необходимости военного дела, открыли курсы для молодежи, не потерявшей боевой дух.

Парижский эмигрант, ярый анти-большевик господин Филичкин[66] тоже считал себя обязанным сделать что-нибудь для будущего своей родины. У него осталось много приятных воспоминаний. В своих парижских сновидениях он часто видел себя, громогласно отдающим приказания, или принимающим благодарность населения. В прекрасном своем прошлом господин Филичкин служил полицмейстером Риги, обладая соответствующим влиянием. Даже теперь в беженстве господин Филичкин воображал себя в полицейском мундире, увешанном медалями. Если на перекрестке останавливалось хотя бы три человека, Филичкин имел право их разогнать. Он мог бить кулаком по не понравившемуся ему лицу. Если Филичкину захотелось днем вздремнуть, он мог перекрыть движение на своей улице. Короче говоря, Филичкин был крупной личностью и вполне мог предаваться в Париже приятным воспоминаниям.

Однако он этого не сделал. Заботясь о будущем родины, он пришел к такому твердому мнению, что оно связано с полицией. Пока в России на каждом перекрестке стояли краснощекие жандармы с висячими усами, в стране царили покой и порядок. Процветали культура, наука и экономика, а большевики находились либо за границей, либо в тюрьмах. Как только жандармов прогнали с перекрестков, сразу же исчезли покой и порядок, а господину Филичкину пришлось спешно снять мундир и вселиться в парижскую гостиницу.

В бессонные парижские ночи его терзал вопрос: что же будет в России, когда большевики уйдут и не будет людей, которых можно поставить на перекрестки? Старых жандармов уже нет, а молодежь не знает, как следует брать под полицейскую опеку города и села. В итоге он посчитал своим долгом передать свои ценные познания по данному вопросу другим, дабы те применили их в нужное время.

Когда русские эмигранты узнали о том, что их бесчисленные учреждения пополнились одной школой, они весьма удивились. Это была школа, готовящая для будущей России городовых. Естественно, ее директором стал Филичкин. При этом выяснилось, что Филичкин — не единственный человек, волнующийся за судьбу родины: в скором времени у него нашлись верные ученики.

— Господа, — начинал лекции Филичкин, — полиция — понятие святое. Блюститель порядка похож на блюстителя душ. У государства есть душа, и городовой ее блюдет, нередко жертвуя собою.

Начинались долгие дискуссии о причине гибели старой России. Делались выводы, указывались перспективы.

— Любого, чьи мысли не ясны полиции, следует арестовывать, — заявлял багровевший Филичкин. — С помощью своевременно проведенных арестов многие могут вернуться на правильный путь. Нужно совершать рейды в квартиры людей, проверяя, не рождаются ли внутри опасные мысли. Нельзя щадить тех, кто может помешать развитию искусства, науки и промышленности.

Примерно так звучали наставления господина Филичкина, которые записывали в тетради старательные ученики. Хозяин школы обрел для себя профессию, а ученики — надежду стать городовыми в России.

В СССР встревожились: там появились обстоятельные статьи, где раскрывалась опасность, исходящая от господина Филичкина. Сообщалось, что число его учеников в полицейской школе достигает многих тысяч, что у него есть последователи и единомышленники в Англии, Германии, Бельгии, Югославии, Северной и Южной Америке и даже в Австралии, и что целая армия белых бандитов под начальством полковника Филичкина готова в любое время пойти на Советскую Россию.

Беспокойство СССР привело к тому, что одному советскому шпиону поручили проникнуть в школу и оценить тамошнюю ситуацию. Шпион сообщил, что их опасения небеспочвенны, в результате чего Филичкин возвысился до уровня важной политической персоны, которая угрожает Советам.

Школа будущих городовых — не единственная в этом роде. Эмиграция полна гротескных личностей, ломающих головы над будущим России и над тем, как его приблизить. Городовые на всех перекрестках страны — не единственный вариант ее спасения.

Глава XXV. Двое с Востока

В период гражданской войны на Дальнем Востоке, в сибирской тайге и на русско-японской границе гремели два имени. Их обладатели перебывали во всех передрягах тех лет. Это — генерал Гайда[67] и атаман Семенов[68].

Генерал Гайда попал в Белую Россию по случайности. Он был чех, родившийся в Австрийской империи, в Которе[69]. В юности он был революционером, а затем разбогател на торговле чая. В первые дни Мировой войны он перебежал из австрийской армии в черногорскую, а впоследствии попал в Россию, где возглавил поначалу чехословацкую роту.

Слава пришла к нему после революции, когда стотысячная армия чешских легионеров под его предводительством присоединилась к Белой России и пошла походом против большевиков. Тогда сто тысяч чехов пересекли всю Россию под начальством Гайды, достигшего чина генерала[70]. Возвращаясь на родину, они везли с собой бесчисленное добро.

Веками у чехов был ненавистный враг — венгры. И вот теперь они столкнулись с ними лицом к лицу в русских степях и сибирской тайге. В старой Австрии взаимная вражда этих народов удерживалась в рамках приличия — с помощью жандармерии. В России, Сибири и Туркестане эта ненависть сбросила с себя оковы.

Венгры приняли сторону большевиков, чехи — сторону белых. Русская земля стала их полем боя. Здесь зазвучали чешские и венгерские боевые гимны. Терявшие человеческий облик, страдавшие от голода и жажды, чехи гибли под беспощадным степным солнцем. Но когда на их пути встречались не менее страждущие венгры, они начинали с ними биться. Местные жители утром, находя трупы погибших, забирали их оружие, удивляясь безумству, с которым европейцы, возвращавшиеся на родину, затевали баталии в далеких пустынях.

На востоке России имя Гайды гремело наряду с именем казачьего атамана Семенова[71]. Когда Белая Россия потерпела поражение, оба они переправили остатки своих армий за границу.

Гайда вместе со своими легионерами вернулся на родину, став одним из начальников генштаба. Семенов, не будучи чехом, не мог сделать такую удобную карьеру. Но незадолго до окончательной победы большевиков он присвоил себе казну белых и отправился в Японию, дабы спокойно доживать там свой век как обеспеченный рантье.

Так разошлись восточные пути этих двух людей. Казалось, весь земной шар заснул мирным сном, стихла жажда приключений. Гайда и Семенов были вынуждены удовлетвориться нудным образом жизни, соответственно, чешского генштабиста и японского пенсионера. Однако им не суждено было жить спокойно.

Пришел несчастный день, когда чешский прокурор вынес приговор генералу, борцу за свободу, увешанному воинскими крестами: его осудили за выдачу стратегических тайн своей Родины за весьма внушительную сумму какой-то другой стране[72]. После этого Гайда потерял свое положение, но его не казнили. Чехословакия, не будучи Сибирью, не может освоить тамошние эффективные методы.

Однако и бывшему соратнику Гайды — атаману Семенову тоже не повезло. Он не выдавал никому военные тайны, а лишь мечтал о покое. Однако японские власти не исполнили его желания: в один, столь же несчастный, день они конфисковали белогвардейские деньги, которые неосторожный атаман положил в банк. Подобно Гайде, ему пришлось начинать жизнь сначала. Исходив русские колонии на Дальнем Востоке, Семенов собрал вокруг себя единомышленников. Теперь его действия были по душе японцам, намекнувшим на возможность создания эмигрантского государства. Для его управления Семенов стал готовить партию русских фашистов, куда с энтузиазмом стекались бывшие генералы и офицеры, оставшиеся без работы. Программа партии атамана была проста, но многообещающа. Она начиналась и кончалась словами «Стереть с лица земли!». В подобном отношении нуждались коммунисты, евреи, социалисты, интеллигенты, ученые, литераторы, пролетарии, артисты. После их сокрушения ничто не могло бы помешать возрождению Святой Руси.

Лидер партии был найден в Чехословакии. Однопартийцы на Востоке произносили имя Гайды с трепетом и волнением. Его прошлое, нашумевшее в сибиро-монгольских степях и лесах, гарантировало стойкость. Правда, сей великий человек в настоящее время находился в тюрьме. Но кто осудил его? Социалисты, интеллигенты, республиканцы! Это обстоятельство служило лишь в его пользу. Гайда заявил, что встречает партийный проект с одобрением, и восточные эмигранты отправили ему в тюрьму ответную телеграмму с выражением признательности.

Одновременно атаман Семенов заявил, что намерен занять половину Сибири и прогонит на западную сторону Байкала те лица, которые включены в его программу по сокрушению. Однако это великое время еще не наступило. Генерал Гайда все еще сидит под замком, хотя члены новой партии уверены в том, что великий герой вот-вот выйдет из заключения ради освобождения Сибири, по крайней мере, ее забайкальской половины.

В ожидании свободы — и Гайды, и Сибири — собираются подписи и печатаются воззвания. Распространяются и тут же опровергаются слухи. Должность Гайды на время занял генерал Косьмин[73], сообщивший соратникам, что для открытой военной борьбы ему нужно дождаться посланных кем-то откуда-то ста миллионов долларов.

Эмигранты стекаются со всего мира на Дальний Восток и расселяются на берегах японских морей, с нетерпением ожидая из Чехословакии генерала Гайды…

Глава XXVI. Борьба против СССР

Смысл любой политической эмиграции — в борьбе против правительства своей родины. Борьба русской эмиграции не стихала. Обычные методы этой борьбы требуют лекций, ругани, воззваний. Но не все эмигранты умеют писать статьи и ораторствовать. Кто-то должен слушать и читать воззвания, или же идти в открытый бой с врагом.

Число молодых эмигрантов, готовых сражаться с большевизмом не на жизнь, а на смерть, велико. Они делятся на два фронта. Оба — сторонники террора, оба хотят бороться против Советов с оружием в руках. Разница лишь в выборе поля битвы. Первые воюют везде, в том числе и в Европе. Вторые же намерены свести счеты с большевиками только в России. Действия первых известны. Они казнили советских послов — Воровского в Швеции и Войкова в Варшаве, организовав охоту романтического толка на представителей Советов в Европе. Это привело к тому, что крупные большевицкие чины не отваживаются больше ехать на Запад.

Душой этого белого террора стал знаменитый Борис Савинков. При Керенском самый знаменитый террорист России служил военным министром. Изгнанный за границу большевиками, он создал отряд террористов. Он получал из неизвестных источников средства и задания, выполнение которых было для него делом чести. Не все известно в загадочной жизни Савинкова.

В 1922 году он объявился в Берлине, решив на сей раз казнить самого комиссара иностранных дел Чичерина. Обстоятельства этой охоты стали недавно известны лишь по случайности.

Савинков обосновался с членами своей террористической организации в берлинском квартале Шарлоттенбург. Он сдружился с работниками отелей, где останавливались члены советской делегации, с медсестрами и врачами, которые их обслуживали, зная в итоге каждый шаг Чичерина. Наконец, подошел день покушения, когда советские дипломаты должны были покинуть немецкую столицу. Савинков и его сообщники собрались на Потсдамском вокзале, вооруженные пистолетами, ножами и ядом. Несмотря на полицейские кордоны, им удалось пройти на перрон. Поезд был готов к отправлению. Прибыли носильщики с чемоданами и мелкие чиновники. Террористы потянулись за своими пистолетами. Но Чичерин не пришел. Поезд тяжело двинулся, покушение не состоялось. Выяснилось, что Чичерин опаздывая на поезд, догнал его на автомобиле на одной из следующих станций.

Число покушений на жизнь большевиков за границей определят будущие исследователи. Согласно советским источникам, их уже сотни, однако эмигранты заявляют, что многие теракты — выдумки большевиков.

В один прекрасный день эти покушения стихли. Даже самые ярые анти-большевики решили, что не имеют больше права пользоваться гостеприимством Европы ради охоты на большевиков.

Героическая борьба эмигрантов против большевизма внутри СССР стала еще жестче. Эмигрант, посвятивший себя этой борьбе и пересекший границу Советов, имеет мало шансов вернуться назад. Независимо от того, выполнит ли он поставленное задание или нет, он почти всегда попадает в лапы бдительного ГПУ.

Кроме покушений, террористы занимаются контрабандой и распространением антисоветской пропаганды. И здесь число их акций снизилось.

Последнее покушение внутри России состоялось в 1923 году. Полковник Е., живший в Париже, взял задание отправиться в Россию вместе со своими однополчанами и взорвать там здание ЧК. Путь полковника проходил через Финляндию. Прибыв в Россию через Финляндию в сопровождении молодой женщины и нескольких бывших офицеров, он подложил взрывное устройство в здание и взорвал его. Полковника Е. нашли и расстреляли. Его соратники погибли в бою. Случай с полковником Е. стал последней попыткой Белой России свалить большевизм путем террора[74].

Несмотря на все запоры, навешанные на Советскую Россию, эмиграция все же пытается быть там услышанной. Она скрытыми путями везет свою литературу. Ее смелые агенты, которые переходят границу, устанавливают связи со своими единомышленниками, раздают листовки и — заканчивают свою жизнь в подвалах ЧК. Партии, пославшие их в Россию, печатают имена погибших в траурных рамках. В коротких соболезнованиях сообщается, что такой-то эмигрант погиб во имя новой России. Детали не раскрываются, но все знают, что жизнь смельчака прервал выстрел в темном подвале чекистов.

Идут годы, но все еще находятся эмигранты, переходящие советскую границу, сующие в руки рабочих, крестьян и солдат листовки, напечатанные на тонкой папиросной бумаге. Те сдают пришлых пропагандистов милиции. Ведется недолгое расследование, выносится приговор, но предлагается сохранить свою жизнь за счет выдачи друзей. Белые бойцы отказываются, после чего — дорога в подвал, выстрел в затылок и сообщение о смерти, взятое в траурную рамку в маргинальной эмигрантской газете.

Более десяти лет русская эмиграция ведет борьбу, которой не видно конца.

Глава XXVII. Грузинский фальшивомонетчик

Долгими вечерами в эмигрантских кафетериях при тусклом свете витают навязчивые мысли. Беженцы с поникшими головами, погружаются в свои размышления, созерцая мокрый асфальт больших европейских городов. Они сидят, подобно озябшим воробьям. Только в их глазах есть признаки жизни. Перед этими глазами оживают голубые горы Кавказа, дворцы Петербурга, златоглавая Москва, — вся исчезнувшая империя. Потом они вспоминают лавины большевиков, разрушенные особняки, горящие села и, наконец, свою трагическую судьбу беженца.

Эмигрант машинально начинает строить планы, основанные на жажде мести. В его голове зреют идеи и проекты. Он уверен, что они претворятся в жизнь и большевики исчезнут с лица родины.

В Европе жил один грузинский эмигрант по имени Карумидзе[75]. Раньше он был политиком. Когда Грузия была свободна, он состоял в консервативной партии. Ораторствовал в парламенте, навещал своих избирателей и рано или поздно должен был стать министром. Еще раньше, до революции Карумидзе был подпольщиком, собирал вокруг себя молодых грузин, готовил к бою за независимость страны.

В эмиграции Карумидзе потерял какую-либо возможность заниматься политикой. Тут не было ни грузинского парламента, ни правительства, членом которого он мог бы стать. Поэтому он снова стал подпольщиком и борцом за независимость своей страны. Однако нелегко было организовывать покушения в далекой Грузии, за тысячу километров от Европы. Несмотря на это, ему и его соратникам удавалось инициировать кровавые стычки и партизанскую борьбу, долгое время держа Советы в напряжении.

Население Грузии составляет два миллиона человек, а России — сто пятьдесят миллионов. Это определило результат неравной борьбы. Восстания были подавлены, а подпольщики расстреляны. Но бывший террорист Карумидзе не мог остановить борьбу. Он подумывал о ее новых методах. Ведь теперь — не Средние века, на дворе Европы — двадцатое столетие. Главное место теперь занимала экономика. Кто хотел пошатнуть какое-либо государство, должен был поставить на колени его экономику.

В одну из грустных эмигрантских ночей Карумидзе нашел, казалось, верный путь нанести сокрушительный удар Советам. Он пришел к выводу, что экономика любой страны опирается на ее валюту. Подрубив валюту, будет свалена и экономика.

Итак, Карумидзе решил испробовать способ, который знали уже древние финикийцы, а в наши времена — товарищ Ленин и князь Виндишгрец[76]. Он решил печатать фальшивые советские деньги. Если увеличится количество советских денег, финансы расстроятся, и в результате большевизм придет в упадок, а грузины освободят свою страну от русских. Такие мысли приходят в эмигрантские головы в мрачные ночи, в безмолвных квартирах, в беспросветной беженской жизни.

Карумидзе стал искать подходящих людей. Кто мог помочь неизвестному грузину в его проекте с фальшивыми советскими деньгами, без надежды на прибыль, только ради свободы Грузии? Оставалось надеяться на людей, идейно заинтересованных в падении Советов.

Карумидзе и его секретарь Садатерашвили стали искать поддержку. Для выпуска фальшивых банкнот в ход были пущены настоящие.

Базой деятельности была избрана Германия. Благодаря коммерческим отношениям с Советской Россией там можно было ввести деньги в оборот быстрее всего. В 1929 году были отпечатаны и пущены в оборот первые банкноты. Казалось бы, налажен путь к упадку СССР. В своих подсчетах Карумидзе упустил из виду лишь одно: бдительность немецкой полиции. Его подпольная организация была обнаружена. Карумидзе, Садатерашвили и их немецкие подручные были арестованы как фальшивомонетчики.

Карумидзе многое умел терпеть. Он хладнокровно принимал пытки, наказания, смертные приговоры. Но он не мог принять обвинения в мошенничестве. Его пламенное сердце патриота страдало, что он будет судим как обычный корыстолюбивый фальшивомонетчик.

И он стал давать показания. Он сообщил, что средства ему выделил не кто иной, как нефтяной король сэр Генри Детердинг[77]. Могло ли немецкое следствие поверить, что миллиардер печатал фальшивые деньги? Карумидзе не заставил себя дважды спрашивать: Детердинг мечтал вернуть нефтяные бассейны Кавказа, национализированные ненавистными Советами. Пусть у самой Грузии их не было, но ими обладал порабощенный большевиками соседний Азербайджан…

Карумидзе помогал не один лишь Детердинг. Вторым крупным его помощником в выпуске фальшивых денег был знаменитый немецкий генерал, сражавшийся на Восточном фронте — Гофман[78]. Он не был материально заинтересован в падении большевиков, как Детердинг, и в своих действиях исходил просто из нравственных побуждений.

Заявления Карумидзе придали судебному процессу особое значение. Один из самых видных генералов Великой войны и один из глав мировой промышленности в свободное время трудились как фальшивомонетчики. Нефтяной король выразил протест. По его словам, он никогда не имел никаких отношений с этим странным политиком. Семья уже покойного генерала Гофмана заявила, что, да он был анти-большевиком, но не фальшивомонетчиком.

Карумидзе все-таки удалось убедить суд в том, что его деятельность имела не материальные, а политические мотивы. На первом этапе ему и его компаньонам объявили амнистию. Не дожидаясь второго этапа, он покинул Берлин. Разорить СССР ему не удалось — помешала Германия.

Глава XXVIII. Эмигрантские жены

Эмигрант теряет за границей профессию и все, что было связано с его прошлой жизнью и окружением. Он медленно осваивается в новой среде. Чиновник и военный, на родине он был уверен в своей незаменимости. На чужбине он не мог больше возглавлять отряды и выступать на судах.

Иначе обстоит дело с женами эмигрантов. На родине они были супругами важных министров и промышленников, а во время своих поездок в Париж занимались исключительно своими нарядами. Теперь женщина впервые оказалась лицом к лицу с безжалостным роком. Вначале это казалось ей развлечением. Ей представлялось интересным воспользоваться необычным и кратким отрезком времени, благо было ясно, что большевики скоро сгинут. Она захотела доказать себе, супругу и всему миру, что не напрасно ее содержали в богатстве, холили и лелеяли: эмигрантка вступает в борьбу. Там, где оказался бессилен ее муж, на арену вступает она.

Природная самоотверженность, неиссякаемая работоспособность русских женщин, без сомнения, стала самой привлекательной страницей истории беженства.

За границей они чаще всего находили себе работу в салонах моды и в ресторанах. И то, и другое отвечало ее внутреннему миру: в ателье требовался хороший вкус, а в заведениях нужно было разбираться в кулинарии.

В ресторанах, где завсегдатаи вели бесконечные споры о будущем России, столы им накрывали образованные русские дамы. Когда туда заходил очередной эмигрант, он по очереди целовал руки всем работницам. Если он этого не делал, значит, он не был представителем высших кругов. Он всегда поинтересуется здоровьем мужа официантки, который, быть может, в этот момент обслуживается его собственной женой в каком-то другом месте. Для русских знакомых она все еще оставалась графиней, или супругой министра.

Эмигрантка, содержащая мужа и детей, видит, как из года в год у него все убывают силы и надежда. Иногда она заглядывает на собрания эмигрантов и расспрашивает там, не пора ли вернуться в Россию. Она мало разбирается в политике. Ей ясно, что раньше её семье было хорошо, а потом, когда Бог знает откуда пришли большевики, все стало плохо. Она верит, что однажды большевики вновь исчезнут, и все пойдет по-старому.

Кроме ресторанов, беженки работают в салонах моды. Для этого нужно обладать хорошим вкусом и умением обращаться с дамами. Хорошим вкусом эмигрантки обладают от рождения, а обращаться с великосветскими клиентками для них не составляет особого труда, так как в былые времена они и сами к ним относилась.

Русские женщины открывали салоны мод по всей Европе. Даже в Париже, где множество великолепных ателье, открытый княгиней Ириной[79], «Дом Ирфе» вскоре стал ведущим. Даже супруга шведского наследника престола великая княгиня Мария Павловна Младшая не постеснялась открыть в Нью-Йорке салон мод, несмотря на свое родство со всеми династиями Европы[80].

Уже в первые годы эмиграции мода стала привычным делом для русской женщины. Она с таким умением обслуживала европейских и американских клиенток, как будто всю жизнь только тем и занималась, что шила. Теперь эмигрантка часто использовала своего мужа как секретаря или даже как мальчика на побегушках. Муж соглашался и на такую работу, лишь бы его не лишали возможности поносить большевиков.

Эти две профессии широко распространены среди русских эмигранток, но они не единственные. Русская дама, говорящая на немецком, французском, английском, испанском, кроме этого, на китайском или арабском, — вовсе не редкость. Встречаются даже понимающие малазийский и японский языки.

В общем, не найдется такой профессии, где бы эмигрантка себя не испробовала. Она работает фотографом, ставит театральные декорации, водит гоночные автомобили и с мастерством выводит на голубом небе своим аэропланом рекламный лозунг «Только Персил![81]»

Все это она делает, не сетуя на судьбу, в уверенности, что ее муж-политик в один прекрасный день свергнет большевиков. В тот же день эмигрантка оставит свой салон мод, ресторан, бюро, вернется в родной дом и, довольная, скажет: «Нам, русским женщинам, беды не страшны».

Глава XXIX. Царское семейство

Нет ни одного европейского фильма, романа, пьесы, посвященного Русской революции, где бы не фигурировал великий князь, в прошлом купавшийся в роскоши, а теперь служивший швейцаром в ночном заведении.

Европейцы полагают, что большинство русских эмигрантов состоит из великих князей, влачащих жалкое существование, сидя у холодной печки.

По представлению американских кинематографистов, великий князь — это знатный богач, который разъезжает по русским деревням в санях, в сопровождении казаков, посягая на девичью честь и хлеща водку; теперь он, сбежав в Европу, мигом устроился на работу швейцара.

Большевики изображают великого князя иначе, но в той же тональности. По мнению авторитетных коммунистов, великий князь в младенчестве питался не материнским молоком, а кровью рабочих, а выросши, превратился в людоеда. В молодости он волочился за деревенскими девками (в этом большевики и заокеанские кинематографисты согласны), на войне он проявил себя как трус, бежавший при первом вражеском выстреле. Затем начинаются различия: по мнению большевиков, великий князь в эмиграции вовсе не работает швейцаром. Наоборот, поддержанный мировым капиталом, он продолжает шиковать и пьянствовать, агитируя в трезвые минуты против Советского правительства.

Но кто же на самом деле этот великий князь? Это член царской семьи, вернее, близкий родственник царя. А у него не могло быть так много родственников, чтобы обеспечить швейцарами все ночные заведения Парижа.

В России новорожденные члены Дома Романовых, как и обычные младенцы, питались материнским молоком, а не кровью рабочих. Как и немецкие принцы или австрийские эрцгерцоги, великие князья обучались в гимназиях, а затем становились военными, медленно поднимаясь по карьерной лестнице.

После революции они разделили судьбу других русских, не относящихся к пролетариату. Некоторые, арестованные погибли в уральских шахтах, другие ушли в эмиграцию. На сегодняшний день за границей, в Европе и Америке, живет два десятка мужских представителей Дома Романовых. Естественно, никто из них не работает дворецким, в ночном ресторане или кем-то в этом роде. Вместе с тем, их не субсидирует мировой капитал. Положение великих князей, разбросанных по всему миру, несколько лучше других беженцев, однако, если сравнить их нынешнее существование с прошлым, то их ситуация плачевнее.

Самым знаменитым из них был бывший верховный главнокомандующий русской армии Николай Николаевич. Высокого роста и атлетического сложения, великий князь был идеальным воплощением военной России. Сам царь боялся его громкого, рокочущего голоса. Николай Николаевич отличался от других великих князей жесткостью и смелостью. Как ни странно, он был склонен к мистицизму.

— Вы думаете, царь — это человек? — однажды спросил он у премьер-министра Витте.

Витте отвечал:

— Я думал, что император ниспослан нам самим Богом, чтобы быть властелином, но, судя по всему, он такой же человек.

— Нет, — сказал великий князь, — царь — не человек и не Бог, он нечто среднее между ними.

Могучий и мудрый великий князь служил опорой российской короны. Известно, что Николай Николаевич решительно поддержал введение конституции. В Мировую войну он проявил невиданную храбрость. Став жертвой дворцовых интриг, он был назначен наместником Кавказа, где его полюбили, в основном за его гигантский рост.

Говорят, что несколько его кавказских сторонников, в том числе и градоначальник Тифлиса, незадолго до революции предложили ему российскую корону. И что он отказался отстранить от трона личность, казавшуюся ему нечто-средним между Всевышним и человеком. Так князь дождался революции и подал в отставку. В период гражданской войны он уединился в одном местечке на юге, а затем, как и другие эмигранты, переехал во Францию, где получил в свое распоряжение особняк.

За границей Николай Николаевич вновь стал видной личностью русской политики. Почти все российские военные собрались вокруг него: если бы тогда, в 1923–1924 годах Белая Россия свергла бы большевизм, то, вне всякого сомнения, Николай Николаевич вступил бы в Москву как царь. Белая Россия, однако, не победила, годы проходили своей чередой, а великий князь старел. В конце концов он покончил с делами, перестал принимать визитеров и вместе со своей супругой-черногоркой вновь занялся мистикой и спиритизмом. Никто не знал, каких именно духов он вызывал и что пытался у них выведать. Однажды, после очередного спиритического сеанса, Николай Николаевич скончался. Проводить его в последний путь собрались почти все военные прежней России.

Другой великий князь, убийца Распутина, молодой Дмитрий, тоже оказался за границей. Сведущие люди утверждают, что некогда существовал проект женить его на старшей дочери царя и таким образом приблизить к короне. Убийство Распутина положило конец возможной карьере Дмитрия.

Когда великие князья обратились к царю с просьбой о помиловании Дмитрия, он ответил: «Никто не имеет право убивать в моей стране». Дмитрия сослали в армию в Персию в отряд генерала Баратова, и в будущем это его спасло. Великий князь, некогда достойный брака со старшей дочерью царя, был вынужден пережить все лишения беженства вместе со всеми. У него не было средств, а работать этот самый красивый русский мужчина, конечно же, не умел. Он печально фланировал по Парижу, сопровождаемый взглядами прохожих. Из всех даров судьбы у него оставалась лишь красота, очаровывающая женщин, включая Коко Шанель. К внешности присоединялся романтический ореол убийцы Распутина. Через несколько лет Дмитрий обрел свое счастье, женившись на молодой, красивой и богатой американке, принявшей ради титула православие.

Выросшие в Европе, дети великих князей пробовали себя в гражданских профессиях. В Англии и Америке они встречаются в банках и офисах, диктуют письма, переписывают контракты, лишь изредка вспоминая бескрайнюю страну, которой когда-то правили их предки.

Иначе живет старшее поколение.

На севере Франции, в Нормандии, располагается село Сен-Бриак. Летом тут отдыхают богатые американцы, и здесь же скромно живет со своей семьей великий князь Кирилл Владимирович, внук императора Александра II.

Двоюродный брат последнего царя, великий князь Кирилл на сегодняшний день является старейшиной династии Романовых. Он — официальный претендент на корону России. Согласно принципам легитимизма, нет никакого сомнения в том, что только он имеет право претендовать на корону Российской империи. Поэтому для многих эмигрантов он — не великий князь Кирилл, а претендент на русскую корону — Его Величество Кирилл Первый[82].

Жизнь на маленькой вилле на морском берегу моря монотонна. Великий князь редко появляется перед своими подданными. Лишь в крайнем случае он отправляется в столицу эмигрантов — Париж, где в честь него бывают приемы. В таких случаях князья в автомобилях стекаются на Елисейские, а бывшие аристократы собираются в роскошных отелях, дабы выразить свои верноподданные чувства. Однако это случается редко.

День и ночь виллу Кирилла Владимировича охраняют монархисты, пользующиеся его доверием. Молчаливый молодой человек богатырского сложения следит за каждым шагом сына великого князя, 14-летнего «наследника». На вилле действует канцелярия, откуда «блюститель престола» рассылает указы во все уголки мира, где обитают русские беженцы. Из своей канцелярии он вполне эффективно возглавляет монархистское движение.

Эмигранты потеряли все, свои дома, имущество, титулы, царя. Эта скромная канцелярия на берегу океана — все, что у них осталось. Теперь она заменяет им дворцы, министров, правительство. Иногда в дни рождения Кирилла или его супруги вилла заполняется верноподданными.

Чаще всего это дряхлые старцы, которые месяцами голодают, чтобы скопить деньги на дорогу и поздравить своего «нового царя», получив от него благожелательную улыбку. Великий князь их, в самом деле, любезно принимает. Эмигранты возвращаются на фабрики и в бюро, умиротворенные: пока скромная вилла на берегу океана охраняется сильными молодыми людьми, ничто не потеряно. Во всяком случае, поговаривают, что великий князь вновь вернется во дворец своей тещи в Кобург[83].

Глава XXX. Будущее Белой России

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Русская революция оторвала интеллект от тела народа. Бывший мозг мощного государства теперь усыхает за границей. Ученые теряют свои знания, офицеры забывают полученные когда-то навыки, политики изменяют своим идеям. Всех их неизбежно затягивают проблемы быта: его законы состоят в обеспечении жизненных потребностей этих умнейших голов. Но несмотря ни на что, они незаметно, иногда даже сами того не замечая, выполняют важную функцию: они продолжают думать. Свободно, без гнета со стороны правящей партии, они излагают свои взгляды относительно будущего России.

150-миллионная нация не может иметь единого мнения по разным вопросам. В СССР воспрещен свободный обмен мнениями, но за границей он всегда существовал. Каждая из трех основных групп эмигрантов выражает идеи разных слоев народа. Если бы в СССР существовали политические свободы, то, каждая эмигрантская партия повела бы за собой немалое число сторонников.

Внешне бессмысленные и ничтожные действия беженцев на самом деле отнюдь не бессмысленны и не ничтожны. Большевики это хорошо осознают, вот почему они серьезно следят за критикой эмигрантов против Красной России. Некоторые мероприятия советского правительства, без сомнения, являются результатом этой критики.

Проходят годы. Вожди эмигрантских кругов, старея, выходят из строя. Их место занимает новое поколение эмигрантов. Каково же положение этого поколения, рано или поздно призванного сыграть важную роль? Как не удивительно, но эта молодежь по сравнению со своими уважаемыми отцами и дедами более близка молодежи Советского Союза.

Детство нового поколения протекало во времена гражданской войны и эмиграции. Оно владеет несколькими языками: в Шанхае и в Берлине она чувствует себя как дома. Оно ненавидит упаднический капитализм, мечтает по империи, управляемой, быть может, совместно легитимным государем и Советами. В душе этой молодежи живет гордость за свою огромную державу, приводящую в ужас весь мир. Для нее нет более прекрасной страны, чем Родина. Естественно, что подрастающее эмигрантское поколение не мыслит по-коммунистически, однако оно ликует, когда далекая Советская Россия показывает свою мощь, ломает кости одному из капиталистических соперников или же строит самую мощную электростанцию в мире.

Эта грандиозная страна, которая строит и творит, бесстрашно движется вперед и есть настоящая родина этой молодежи, которая живет мечтой внести свою лепту в ее жизнь. И коммунистическая молодежь гордится своей советской страной, считая пролетариат Европы отсталым. У эмигрантской молодежи есть важное преимущество: она, пройдя через огонь и воду, знакома со множеством стран, познала огромный опыт.

Возможно, что молодой коммунист и молодой эмигрант найдут общий язык. Это будет язык ни коммунистов, ни белогвардейцев, это будет язык евроазиатской нации, ощутившей свое величие.

Русская эмиграция не может вечно жить своими газетами, школами, обществами и театрами. Она или растворится среди окружающих ее народов, или вновь подключится к своей стране. Россия всегда порождала политических эмигрантов, начиная с эпохи Ивана Грозного. Недовольные правительством, люди покидают родину по разным причинам и во всех направлениях. Так было раньше, а на сегодняшний день нет никакой надежды на то, что этот поток когда-нибудь иссякнет.

Возможность примирения эмигрантов первого поколения с большевиками исключена. Однако второе поколение, ненавидящее большевиков лишь из-за отцов и тоскующее по всему русскому, сможет найти с Советами общий язык. Они создали малоизвестный посторонней публике Союз младороссов.

К великому удивлению старых эмигрантов, их дети заговорили на языке большевизма, став употреблять советскую терминологию. Старики пришли в ужас. Казалось, что их молодежь перешла на сторону коммунизма… Возник национал-большевизм, и Союз младороссов все больше набирал мощь. Создается программа будущего России. Если эта программа начнет осуществляться, то эмиграция, ее молодая поросль, выросшая в Европе, вернется на родину, дабы рука об руку с детьми коммунистов окончить строительство страны. А до того дня Белая Россия будет существовать за границей. Генералы и профессора, официантки и водители такси, журналисты и портье будут выпускать свои газеты, готовить смелые планы переворота, а иногда с мужеством встречать свою смерть в подвалах ЧК, как и пятнадцать лет назад.

Белая Россия все еще живет, перенеся за границу обычаи, взгляды, привычки целого свергнутого мира. В эмиграции этот мир влачит свое нереальное, зачастую гротескное существование. Это существование может показаться фарсом, если не знать их пламенную любовь к родине, их драматическую судьбу.

Во имя этой судьбы им можно простить и их задымленные кабаки, и странные поступки, и фанатичные планы, потому что на это их толкало необычное положение. Беженство — феномен нашего времени, и каждый европеец, сталкивающийся с Белой Россией, должен осознавать, что эмигранты — безмолвные герои драмы, конец которой нам неизвестен.

Примечания

1

Династия царей древнего и раннесредневекового Хорезма (IV–X вв.). Ведет начало от Африга.

2

Корнилов высказал свои идеи по наведению порядка в России 25 июля (ст. ст.), однако выступление его войска на Петроград («Корниловский мятеж») началось 25 августа (ст. ст.).

3

В момент Корниловского выступления в Петрограде проходил съезд лидеров мусульманских общин, которые направились в Туземную дивизию «корниловцев» и в течение часа с ней общались: после этого кавказцы решили не воевать.

4

Особняк Н. Е. Парамонова, построенный в 1914 г., сохранился. В настоящее время в нем располагается университетская библиотека.

5

Кубанский сотник, прозвище получил как альбинос (возможно, поседел из-за болезни). За грабежи судим самими белыми. Расстрелян в апреле 1920 г. в Екатеринодаре по приговору ЧК.

6

Федор Исаакович [Эфроим Ицкович] Баткин (1892–1923), участник Первой мировой и Гражданской войн, георгиевский кавалер, участник Белого движения; в 1920 г. эмигрировал в Турцию, где был завербован ВЧК. Вернулся в Россию в 1923 г. и был расстрелян как шпион.

7

«Казак» в тюркских языках означает вольного человека, бродягу, «перекати-поле».

8

Делегация Кубани на Парижской мирной конференции (1919–1920) поставила вопрос о принятии Кубанской народной республики в Лигу Наций.

9

В действительности — гайдамаки.

10

Язвительная анти-петлюровская прибаутка.

11

В варшавской тюрьме Махно содержали в 1923 г., но на суде его оправдали, сослав на поселение в г. Торунь. В 1925 г. он через Германию уезжает в Париж, где умер в 1934 г. в 45-летнем возрасте.

12

В Крымской эвакуации было задействовано 126 кораблей, вместивших ок. 150 тыс. человек.

13

Кутепов Александр Павлович (1882–1930) в Галлиполи имел чин командира 1-го армейского корпуса, который в 1921 г. он увел в Болгарию. В 1930 г. похищен в Париже агентами ОГПУ и погиб.

14

Вероятно, имеется ввиду местечко Сан-Стефано (совр. тур. Ешилькёй), где была устроена братская могила русских солдат, павших на войне 1877–1888 гг.

15

Е. К. Миллер был похищен в Париже агентами НКВД в 1937 г.

16

Левон Александрович Манташев (ум. в 1954 г.), сын нефтяного короля А. И. Манташева.

17

Вероятно, речь идет о великом князе Александре Михайловиче (1866–1933), владевшем крымским имением Ай-Тюдор.

18

Петр Николаевич Шабельский-Борк (1893–1952) и Сергей Владимирович Таборицкий (1895–1980).

19

Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922), отец знаменитого писателя. В русской гимназии Берлина вместе с будущим писателем училась дочь В. Д. Набокова, Елена — именно в год убийства.

20

Самуил Исаакович Шварцбард, иначе Шварцбурд (1886–1938); в оригинале фамилия указана неправильно: Шварцкопф.

21

Ной Виссарионович Рамишвили (1881–1930) — политический деятель, революционер (меньшевик), первый министр-председатель правительства Грузинской Демократической Республики.

22

Голландец Генри Детердинг (1866–1939), директор корпораций «Ройял Датч» и «Ройял Датч Шелл», овдовев, был женат на Лидии Павловне Кондауровой, в первом браке — кн. Багратиони. И ее брак с Детердингом распался (в 1933 году). Ультраправый антикоммунизм Детердинга был связан преимущественно с национализацией бакинских владений «Ройял Датч Шелл».

23

Абд аль-Крим (1882–1963) — вождь восстания против испанских колониальных властей на севере Марокко.

24

Вероятно, имеются в виду междоусобица генерала Фэн Юйсяна (1882–1948), сотрудничавшего с местными коммунистами и с Советским Союзом, и генерала Чжан Цзолиня (1875–1928), в составе Первой армии которого (под командованием Чжан Цзунчана) воевала бригада русских белоэмигрантов (ок. 4600 чел.) генерала К. П. Нечаева. Однако «генералом-христианином» называли именно «красного» Фэн Юйсяна, который нетривиально для китайца из глубинки был верным членом Епископальной Методистской церкви. См: Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М.: Центрполиграф, 2007. — Прим. В. В. Агеносова.

25

Возможно, казачьи разъезды и белогвардейские отряды.

26

Существовало и обратное: «белые» русские, служившие в Шанхае, участвовали в подавлении рабочих восстаний (сохранились фотодокументы в московском Музее современной истории России). — Прим. В. В. Агеносова.

27

Подобные ужасы описывались в белогвардейской периодике. Потери белых составили до 100–150 тыс. человек — в боях или пропавшими без вести. — Прим. Л. П. Черниковой.

28

В первую очередь, имеется в виду атаман Семенов, которому автор посвятил особую главу; см. № XXV, «Двое с Востока».

29

В 1930-е гг. один из русских священников в Китае, о. Иннокентий Серышев, предлагал сообществу эмигрантов сброситься на о. Фиджи в Тихом океане. Поскольку у белоэмигрантов в Китае не было средств, его проект, главным образом, был адресован к европейским эмигрантам и европейским благотворительным сообществам; призыв однако не был услышан. — Прим. Л. П. Черниковой.

30

Подобные настроения существовали примерно до 1932 г.: после прихода японцев в Маньчжурию и установления там их марионеточного правительства русским эмигрантам стало ясно, что пришел новый жесткий восточный хозяин, который имеет свои планы и на землю, и на подневольный здесь народ. — Прим. Л. П. Черниковой.

31

В действительности — из нефрита.

32

Рядом с могилой Амира Темура расположены могилы двух его сыновей — Шахруха и Миран-шаха.

33

Фрагмент о Бухаре перекликается с текстом из первой книги Эссад Бея «Кровь и нефть на востоке» («Öl und Blut im Orient», Berlin, 1930); в Бухаре автор побывал в 1918 г. во время первого бегства его отца из Баку.

34

Далее рассказ идет о Саиде Мир Мухаммаде Алим-хане (1880–1944), последнем эмире Бухарского эмирата, правившем до захвата Бухары Красной армией 2 сентября 1920 г.

35

Преувеличение: у бухарского эмира не было золотого трона.

36

Эмир Саид Алим-хан из династии Мангытов не являлся тимуридом.

37

Имел чин генерала-адъютанта.

38

Исмаил Энвер, известный также как Энвер-паша или (первоначально) Энвер-бей (1881–1922) — турецкий военный и политический деятель, военный министр Османской империи во время Первой мировой войны; один из руководителей басмаческого движения.

39

О дипломатической деятельности эмира в эмиграции см.: Абдуллаев К. О политических взглядах бухарской эмиристской эмиграции в Афганистане // Вестник Российско-Таджикского (славянского) университета. 2015. № 2 (49).

40

В действительности, только следствие, назначенное Колчаком в начале марта 1919 г., обстоятельно и добросовестно занялось цареубийством.

41

Борис Софронович Коверда (1907–1987); убийство полпреда СССР П. Л. Войкова совершено в 1927 г. на вокзале в Варшаве.

42

Александр Георгиевич Белобородов (1891–1938); на посту председателя исполкома Уральского областного Совета 12 июля 1918 г. подписал решение Уралоблсовета о расстреле Николая II и его семьи. Информация о пребывании в Германии ошибочна. Казнен как «враг народа».

43

Неизвестно, кого автор имеет в виду; такая подробность не встречается ни у кого из историков.

44

Морис Жанен (1862–1946) — французский военный деятель и дипломат.

45

Janin M. Ma mission en Siberie. 1918–1920. Paris: Payot, 1933.

46

Материалы следственного дела и найденные останки перевозили следователь Н. А. Соколов, затем генерал М. Дитерихс, о помощи японцев упоминания не встречаются.

47

Судьба ларца, полученного М. Н. Гирсом, до сих пор осталась неизвестной; по словам генерала Жанена в нем находились «останки, собранные возле Екатеринбурга, где были порублены и сожжены тела. Всего там было около 30 маленьких кусочков костей, немного человеческого жира и безымянный палец, который эксперты считали пальцем Императрицы Александры Феодоровны. Всё это я должен был передать от имени генерала Дитерихса Великому Князю Николаю Николаевичу» («Возрождение», Париж. 27.12.1930). См. также статью М. Назарова «Судьба Царских мощей в русской эмиграции»: https://pravoslavie.ru/105137.html.

48

Княжна императорской крови Ксения Георгиевна (1903–1965), в первом браке за промышленником Уильямом Лидсом.

49

Герой очерка — Игорь Иванович Шмидт фон дер Лауниц, «князь Комнин-Палеолог, герцог города Феодоро и всей Готии» (1895–1960-е), считавший себя потомком византийского императорского Дома Комнинов Трапезундских, по женской линии. В эмиграции, после Риги, жил во Франкфурте, затем в Риме, где был слушателем Папского Восточного Института, и окончил свою жизнь в Бразилии.

50

О роде Дабижа см. Бордато Э., Талалай М. Г. Под чуждым небосводом. СПб.: Алетейя, 2009. С. 131–136.

51

Династия Котроманич (у автора неточно: Костроманеч), позднее Дабижа-Котроманич, правила рядом балканских земель с XII в. и до конца XV в., до завоевания Балкан турками.

52

Герой очерка — Арон Симхович Симанович (1872–1944) — личный секретарь г. Распутина и его преданный сторонник (после того, как Распутин излечил от падучей сына Симановича). Эмигрировав во Францию, занимался подделкой советских денежных знаков. Погиб в Освенциме.

53

Слово червонец в оригинале написано по-русски.

54

Григорий Зиновьевич Беседовский (1896, Полтава — 1963, Париж), с 1927 года советник посольства СССР во Франции; бежал в 1929 г.

55

Борис Анисимович Ройзенман (1878–1938) — революционер, участник Первой мировой войны; после революции в органах партийного, советского и хозяйственного контроля. В 1929 г. был командирован в Париж, для ревизии хозяйственной деятельности советских представительств.

56

В 1930 г. Беседовский был заочно осужден за растрату на 10 лет тюремного заключения.

57

«На путях к термидору» (Париж, 1931).

58

В 1929–1932 гг. Беседовский издавал журнал «Борьба».

59

Слово невозвращенцы написано по-русски.

60

Георгий (Григорий) Сергеевич Агабеков (настоящая фамилия — Арутюнов; 1895–1937) — сотрудник НКВД СССР. Первый в ряду высокопоставленных сотрудников советской внешней разведки, бежавших на Запад в 1930-х гг. В августе 1937 г. убит спец-группой НКВД во Франции.

61

См. о нем выше, в главе № XIII, «Последний потомок Тамерлана».

62

Основано в 1818 г. и названо в честь Великой княжны Елены Павловны, дочери Российского императора Павла I. В 1938 г. переименовано в Ханлар, в 2008 г. — в Гёйгёль (Азербайджан). В этой колонии Л. Нусимбаум побывал во время своего бегства, вместе с отцом, с Кавказа в 1920 г.

63

Первая по времени основания (осень 1817 г.) швабская колония в Закавказье, в 40 км от Тифлиса. Названо в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны, в девичестве принцессы Вюртембергской.

64

Швабская колония, основанная еще в 1765 г., но не на Кавказе, а в Поволжье. В настоящее время село Подстепное (переименовано в 1915 г.) в Энгельсском районе Саратовской области.

65

Немецкие колонисты поддержали независимость Азербайджана, более того, они приняли активное участие в военной защите первой Азербайджанской Демократической республики. Так, представители еленендорфцев и других немецких колоний создали в 1918 г. достаточно большой батальон для защиты молодой кавказской республики. — Сообщено И. Аббасовым (Баку).

66

Михаил Дмитриевич Филичкин (в оригинале неточно — Феличкин; 1871–1943), участник русско-японской войны 1904–1905 гг., заведующий судной частью штаба Одесского Военного округа (с 1907), подполковник (с 1910), с 1915 г. Читинский, затем, в чине полковника, Рижский полицмейстер. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В эмиграции жил в Париже, где и скончался.

67

Радола Гайда (настоящее имя Рудольф Гейдль; 1892–1948) — чехословацкий военачальник и политический деятель.

68

Григорий Михайлович Семенов (1890–1946) — видный участник Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке.

69

Его отцом был австрийский офицер Иоганн Гейдль, матерью — черногорская дворянка; вскоре после рождения сына семья перебралась из Черногории в Чехию, в город Кийов, где и вырос Гайда.

70

Согласно чешским источникам, численность личного состава чехословацкого корпуса не превышала 57 тыс. человек.

71

Григорий Михайлович Семёнов (1890–1946) — видный участник Белого движения в Забайкалье и на Дальнем Востоке.

72

В 1926 г. Гайда был обвинен в шпионаже в пользу СССР, однако судебного процесса не состоялось.

73

Владимир Дмитриевич Косьмин (1884–1950), с 1920 г. эмигрировал в Китай. В 1931–1932 гг. формально возглавлял Русскую фашистскую партию. Состоял в различных организациях и предприятиях монархического толка. В 1945 г. после окончания Второй мировой войны, переехал в Австралию.

74

Автор имеет в виду событие не 1923 г., а 1927 г.: 10 июня того года тройка белых террористов во главе с племянницей генерала Кутепова М. В. Захарченко-Шульц совершила неудачную попытку поджога общежития ОГПУ на Малой Лубянке. Во время попытки перехода советско-польской границы 18 (по другим данным 23) июня 1927 г. в районе Смоленска группа была обнаружена советскими пограничниками, вступила с ними в бой и была уничтожена.

75

Шалва Карумидзе (Гори, 1887 — Берн, 1952) — грузинский политик, экономист, член учредительного совета Демократической Республики Грузия.

76

Венгерский князь Людвиг-Альбрехт фон Виндишгрец в 1920-е гг., вместе с группой сообщников, занимался подделкой французских банкнот, как он заявил на процессе в Будапеште в 1926 г., из патриотических соображений.

77

См. о нем в главе № XI «Судьбы эмигрантов».

78

Макс Гофман (1869–1927) — германский генерал и дипломат.

79

Irfe — Дом моды, основанный в Париже в 1924 г. Ириной и Феликсом Юсуповыми и названный по именам.

80

Мария Павловна (1890–1958) — дочь великого князя Павла Александровича и греческой принцессы Александры Георгиевны; в первом браке — за шведским принцем Вильгельмом (брак расторгнут в 1914 г.).

81

Немецкое моющее средство; на мировом рынке с 1907 г.

82

Так считал и автор, получивший от Кирилла Владимировича орден, которым весьма гордился.

83

У супруги Кирилла Владимировича Виктории-Мелиты (дочери герцога Саксен-Кобург-Готского) оставался в собственности дом в Кобурге. В этом городе великий князь был и похоронен (умер в Париже в 1938 г.). См. также памфлет: Снессарев Н. Н. Кирилл Первый, император… Кобургский. Берлин, 1925.

Content

Эссад Бей
Белая Россия. Народ без отечества

Предисловие

Глава I. Четыре тысячи против десяти миллионов

Глава II. Ледовый поход

Глава III. Наемники и певцы

Глава IV. Его сиятельство гетман, бухгалтер Петлюра и батька Махно

Глава V. Белое действие

Глава VI. Бегство из сумасшедшего дома

Глава VII. Армия в изгнании

Глава VIII. В Константинополе

Глава IX. Мертвые души

Глава Х. Внутренняя борьба

Глава XI. Судьбы эмигрантов

Глава XII. Борьба в Китае

Глава XIII. Последний потомок Тамерлана

Глава XIV. Что остается от царя

Глава XV. Казус Анастасии

Глава XVI. Барон фон дер Лауниц желает стать государем

Глава XVII. Князь Дабижа также желает стать королем

Глава XVIII. Человек, спасший Францию

Глава XIX. Эмигрантский быт

Глава XX. Государство в государстве

Глава XXI. Посол прыгает через стену

Глава XXII. Авантюры армянина Агабекова

Глава XXIII. Бегство немцев

Глава XXIV. Школа городовых

Глава XXV. Двое с Востока

Глава XXVI. Борьба против СССР

Глава XXVII. Грузинский фальшивомонетчик

Глава XXVIII. Эмигрантские жены

Глава XXIX. Царское семейство

Глава XXX. Будущее Белой России

Примечания