Обрывки из реальностей. ПоТегуРим

Инга Ильм

Галине Аркадьевне Аванесовой – вместо посвящения

Откровенность – форма самоубийства. У восточных людей, например, есть убеждение: умный человек тот, кто умеет таить свои мысли. Но начну с откровения: я не знаю, что такое знаки препинания. Так что всё, что здесь есть связно сказанного, – труд моего бесценного редактора. Редчайшего профессионала. А вот все недочёты и опечатки – исключительно мои.

Редактор Галина Аркадьевна Аванесова

© Инга Ильм, 2019

ISBN 978-5-4496-8055-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Комплекс Стендаля

1 сентября. 4:05

Используй опыт: пусть он не соскальзывает с тебя, подобно воде.

Анри Бейль. Запись в юношеской тетради

Говорят, Стендаль умел чувствовать все тонкости, грани, нюансы реальности, но редко чего мог при этом добиться в деле. Только и умел, что переживать. А что происходило с ним при взгляде на произведения искусства? Он был способен от эстетического воздействия потерять сознание. Дар! Абсолютно бессмысленный на первый взгляд талант.

И вот этот самый известный теперь Стендаль – в частности, как автор великого романа о настоящем плебее «Красное и чёрное» – в своё время не считался писателем. То есть абсолютно. Обычный вояка, кавалерист, который участвовал в итальянском походе Наполеона I и в войне 1812 года с Россией, а выйдя в отставку – как многие, вместо прочего, посвятил своё время самообразованию. Ещё в юности он занимался рисованием, поэтому начал пописывать в стол дилетантские статьи-компиляции по истории искусств, потом уже и страшно наивно «О любви», чуть позже – незатейливые путевые очерки. И, будучи ярым атеистом и приверженцем конституционной монархии (он ужасно интересовался и политикой), этот самый Мари-Анри, увлёкшись философией, вдруг открыл для себя эмпирический путь познания мира как единственно верный способ. Мир – с позиции опыта. Правда, в эту теорию он внёс от себя и существенное уточнение: опыт основывается исключительно на наших личных (сугубо субъективных) чувствах.

И вот этот нелюдим, а ныне ранний классик реализма, старательный аналитик, человек, который всю жизнь нёс в себе войну между собственным Рассудком и собственным Чувством, увидел «Сикстинскую Мадонну». Примечательно, что это полотно было создано Рафаэлем около 1513 года для алтаря церкви монастыря Святого Сикста II в Пьяченце по заказу папы Юлия II – в честь победы над французами, вторгшимися в Италию. И вот Мари-Анри – француз и воин, вошедший сюда победителем, пусть через века – при виде шедевра величайшего из идеалистов мироздания лишается чувств.

Фигура Рафаэля, сама его личность, как сказали бы в учебнике, —памятник эпохи Возрождения. Ученик Умбрии! Он не первый предлагает такую глубокую гармонию, но первый, кто так громогласно утверждает: Бог, Человек и Мироздание – едины. А его гений – умение передать и сложность внутренних переживаний, и фундаментальные идеи, и пронзительность религиозного чувства…

Невероятно! (Это я уже про Стендаля.) Какой размах. Какое глубокое понимание другого художника с первого взгляда! Комплекс Стендаля…

Кстати, интересно: а менял ли Стендаль всякий раз свои взгляды на устройство мироздания? Или он просто так грохался в обморок – и всё? Вот что теперь меня волнует. Потому что, если шедевр может не просто лишить сознания, но в корне изменить жизнь, это значит, что у меня он и есть – ну вот тот самый комплекс Стендаля.

Потерянная комната

4 октября. 5:02

Последние несколько недель я открывала глаза около четырёх утра. Точнее, без чего-то четыре. В четыре я уже вставала – с первыми звуками пробуждения крохотного кусочка певчего мира, уцелевшего в центре мегаполиса. И, обращаясь к кому-то про себя, всё это время просила: «Ну пожалуйста! Мне всё очень нравится, но можно всё-таки начинать жить в какое-то другое время?»

Сегодня мои мольбы были услышаны. Я проснулась в половине третьего. Ничего не могу сказать – я всегда любила ночь. Это очень красивое время даже в городе. Вот это ощущение – «до третьих петухов», вот эта Марианская впадина ночи, бездонное её чрево, – это по-настоящему глубокая и потрясающая по наполненности Вещь.

Наверное, так мне и надо. Мне – измученному интроверту, всю жизнь бредущему по миру под маской. Драгоценные капли тишины, скорее даже истинного покоя на берегу дня, извлекаю я из этого временнóго пространства. Однако раньше у меня был кабинет. И эти волшебные часы я проводила за дневником или за работой. Теперь же я словно лишена себя. Именно теперь! Теперь, когда внешний мир почти что не требует от меня вовлечённости. Но я никак не могу привыкнуть, что у меня нет своей комнаты. Действительно своей. Куда всякий мог бы войти, лишь постучав, чтобы я успевала принять необходимую миру – общедоступную форму. Мой сын, когда был маленький, этого боялся. Говорил, что, когда я к себе уходила, ему казалось, что там я тихо-тихо-тихонечко одеваюсь и каким-то непостижимым образом ускользаю от него. Оттого он прислушивался ночами ко всякому звуку, каждый был важен ему, чтобы подтвердить или опровергнуть эту страшную гипотезу. Теперь он вырос. Он знает: я всегда тут – для него. Но ему это больше не надо. Или мне так кажется.

О, кто бы знал, как я сопротивлялась этим новым домам – домам без своего места. Я пишу какими-то обрывками, я высылаю свои статьи, и мне отвечают: вы пишете какими-то обрывками. Правда! Часть последнего материала я писала в поезде Женева – Париж, а вторую в самолете Москва – Рим. Да. И да, за последнее время я приучилась жить на диванах в гостиной, на кухне у стола или в спальне на кровати – там, где меня так легко обрести. Но осталась ли я? Есть ли? Жива ль? Не знаю.

По крайней мере, действовать я пока не могу.

Про один экземпляр

9 ноября. 8:33

Один из самых красивых городских рассветов – из тех, которые составляют мою личную коллекцию, – в Риме. Всё начинается с того, что по небу между тремя и четырьмя часами разливается удивительный, ласковый оттенок терракоты. Мутный, как воды Тибра. Чуть позже на нём выступят угольные силуэты высоких итальянских сосен – пиний. И тогда из садов Ватикана начинает долетать лёгкий шепот невиданных птах. И они не возносятся, не перелетают с ветки на ветку. Они посвистывают, словно задают мелодию дню. И вдруг – тишина. Теперь уже оглушительная. Но это ненадолго. Безмолвие разбудит голубей. Вот слышно сначала скромное курлыканье, потом и всеохватывающий шелест их крыльев. Вот распахнулись и стукнули первые деревянные ставни о стены старого дома. Вот потянуло в открытое окно соблазнительным ароматом с чьей-то кухни. Теперь вступили и томные ноты только что сваренного кофе. Пять. Начинает просыпаться улица. Здесь её совсем не слышно. Просто рождается новый низкий далёкий тон, вибрация. А дальше увертюра набирает силу. Крышки мусорных баков, одиночные выкрики чаек, на которые отвечает далёкая стая за рекой. Скучное, длительное дыхание механических жалюзи лавок первых этажей, продолжающееся до победного, до гулкого стука железки о железку. И тут же становятся слышны обрывки весёлых фраз незнакомого, напевного языка. Прячется предутренняя дымка под купол Святого Петра. И восходит солнце…

Что занимает меня

6 декабря. 23:30

К чему снова и снова обращаются мои мысли на протяжении многих лет? – Память. Меня мучает моя память. О, капризная Мнемозина. Супруга Юпитера, мать девяти муз. Я лишена её благосклонности. А мой любимый старикашка Вольтер говорит, что без памяти нет ума.

Меня всегда это ужасно расстраивало. Я действительно обладаю такой удивительной памятью, что почти ничего не помню. Я набита сыгранными ролями под завязку. А ещё обрывками стихов, цитатами из текстов. И встречами с разными людьми. Вот прихожу к ребёнку в новую школу на родительское собрание, например. Смотрю, среди взрослых – лицо знакомое. Но кто это – никак не пойму! Разговариваю, вежливо головой киваю… и ещё месяц мучаюсь, пока соображу: это же мой преподаватель! Единственное, в чём я была уверена, так если она говорит, то я всегда сижу и молчу. Такое крайне редко бывает. Только если в университете, а по логике – университетский профессор в школе не встречается… Или вот, бывает, налетят, обнимут, растормошат, но кто? Вот если видела человека всё время серьёзного да на работе, а тут он вдруг на улице и мороженое ест! Не всегда, конечно, так. Но бывает. С детства очень много людей вокруг. Театр, кино, телевидение, редакции, клубы – гигантские муравейники, в которых сталкиваешься с тысячами тысяч персонажей и их судьбами, за одну жизнь.

Что уж тут про работу с источниками говорить. Вот прочитала я труд Чекалевского. Эстетический трактат XVIII века, адресованный студентам русской Академии художеств. С превеликим удовольствием! Чрезвычайно любопытно! Труд компилятивный, очень много из Винкельмана, и вот прямо сейчас меня мучает то, что ведь недавно кропотливо прочла я подряд несколько итальянских трактатов XIV века, и смотрю: кусочки-то оттуда наш уважаемый Чекалевский потырил, да ссылок на источники не дал! Нехорошо, право слово. Статью бы об этом написать! Однако уличить – не могу. Забыла, где прочитала. Да, и вспомнить конкретно, что у этого Чекалевского написано, тоже не могу! Вот, например: какой позиции придерживается этот автор относительно фламандской живописи? Не помню. Хоть умри. И читала внимательно! Так что приходится прикидывать художественный контекст эпохи, характер самого трактата, комментарии к его трудам, чтобы ответить на этот вопрос. А ведь можно просто – запомнить!

А ещё я не знаю ни одного номера телефона. У меня тут как-то села батарейка в аппарате, и я никак не могла сориентироваться, потому что оказалось: у меня и ни денег, ни ключей. И в этот сложный жизненный момент я чётко осознала, что знаю наизусть только свой собственный мобильный. И оказывается, это не самый важный телефонный номер, который ты должен знать наизусть! Потому мне многое, очень многое надо записывать. Целые тома записных книжек. И ещё многие тома настоящих книг. Мне постоянно приходится всё перечитывать! И ведь я плохо усваиваю текст с экрана, потому по всему миру таскаю за собой библиотеку. Точнее, самые важные книги. Измеряю их давно килограммами. Вот завезли сейчас – 280 кило. Очередной переезд. Надо скорее расставить всё по полкам. Приятные хлопоты! Люблю трогать книги, люблю с ними переговариваться. Вот, например, Монтень. Листаю, только что:

«Нет человека, которому пристало бы меньше моего затевать разговоры о памяти. Ведь я не нахожу в себе ни малейших следов её и не думаю, чтобы во всем мире существовала другая память столь же чудовищно немощная. Все остальные мои способности незначительны и вполне заурядны. Но в отношении этой я представляю собой нечто совсем исключительное и редкостное и потому заслуживаю, пожалуй, известности и громкого имени».

Подумала, что мы могли бы с ним сейчас поспорить, и села записать. Только ведь мне давно пора включаться в реальность, устраивать свои книжечки поудобнее, чтобы под ногами не валялись: «Я въехал в дом, но в нём снова нет места…» Новая квартира… Ещё совсем гулкая и совсем незнакомая. Больно ударилась на чердаке головой, только что, например.

Вот и у нас началась настоящая зима

11 января. 7:59

Можно сказать, сегодня день первый. Тусклый и тихий. Небо нежное, жемчужное. С него падают редкие капли. Они питают траву на соседней черепичной крыше и сотни выставленных по такому случаю цветочных горшков. Впервые увидела соседку – в шесть утра, ещё неприбранная, она выносила свои цветущие богачества на свет, подставляя их листья дождю. И даже мои бедные кустики самшита, что живут на балконе, чуть встрепенулись и умоляюще протягивают ко мне свои свежие побеги. Обещаю не забыть про них. Кланяюсь кресту на храме Святого Игнатия и тихонько прикрываю за собой дверь на террасу.

Про Кенгуру и не только

29 марта. 20:32

Сегодня шла в кафе. На площадь. По пути обнаруживаю: меня присмотрела ещё в толпе бабулька. Резкая такая, быстрая, сухонькая, какая-то плюшевая и c подпалом. Положительно похожая на кенгуру. Увидела меня – и сразу за мной, за мной сворачивать. Я тем временем уже устраивалась за любимым столиком, и она раз так и – прыг, за соседний. Как можно ближе. И тотчас громко всем объявила: «Я не одна! Я сына жду!» За этим пронзительным стариковским возгласом невольно рисовалась вся прожитая человеком жизнь. В мгновение ока размотался клубок неумолимых мойр к самому началу прошлого столетия – к её рождению. Но главное, что обратило на себя внимание, её интонации. Они были исполнены такой глубокой нежности и дрожали от такой неподдельной материнской гордости, что все первые ряды заметно оживились. Особенно после того, как старая леди демонстративно заказала себе бокал белого, победно оглянулась вокруг и активно принялась за ожидание.

Вздыхала она так тяжко и так часто, что, казалось, это от её дыхания разлетаются голуби по площади. Подслеповато щурясь, пристально разглядывала она толпу. Иногда чуть было не вскакивала. И снова садилась. Обнаружив в конце концов на экране телефона, что ещё рано волноваться, она сначала потеребила его в руках, потом спрятала от себя, но иногда все-таки открывала сумочку, доставала и гипнотизировала часы на экране. Вся эта привычная мелкая суета матери, ожидающей в волнении своего ребёнка, и вот вся эта нерешительность – позвонить ему или не стоит лишний раз беспокоить, была мне до такой степени знакома, что засвербило в носу. Как это трогательно со стороны и мучительно глупо. Смешно. И вместе с тем волшебно.

В основные свои зрители миссис Кенгуру сразу взяла пару средних лет, сидящую справа, изрядно покрасневшую за погожие деньки под весенним солнцем. Такие уже чувствуют себя завсегдатаями площади и громко обсуждают всё вокруг, как это и положено в Риме. Миссис уловила знакомую речь, пусть с акцентом. После очаровательного старорежимного обмена любезностями выяснилось, что семья – из северного Чикаго. «О! Я очень люблю Чикаго!» – воскликнула леди Кенгуру. И было видно, как перед её глазами проплыли какие-то чудесные картинки воспоминаний, а быть может, просто кадры канала путешествий. Но она отогнала их от себя и вернулась к общему разговору. Не американка – слишком воспитанна – и точно не англичанка, другой выговор. Слишком простодушна для жены фермера. Беззащитна для герцогини. Непригодна в преподавательницы. Оттого я подумала – старая Белая Африка. Там чуть дольше протянуло мелкое дворянство. Но наша Кенгуру и правда оказалась из Австралии.

Чуть поодаль от эпицентра представления заняли места огромные норвежцы. Команда лесорубов в смешанном составе. Мужчины и женщины. Сквозь шум площади их речь между собой я так и не расслышала. Но точно скандинавы, это они и зимой и летом ходят по Риму в униформе – шорты, кроссовки, спортивные футболки. Им неважно +15 или +40. Все одеты одинаково. Видно, на весь их «континент» только один магазин летней одежды. Кенгуру заворожила белобрысых великанов своей субтильностью и талантом к обретению собеседников. Они ловили каждое её слово и старались наперебой отвечать. Но когда она решила апеллировать и ко мне, я притворилась, что ничего не понимаю. Так удобней наблюдать. По моему разговору с официантами, который я вела практически жестами, она сообразила, что я не владею никакими языками. И хоть осталась недовольна моим образованием, тем не менее она иногда приветно вскидывала голову и ко мне, сверкая ярко-зелёной оправой своих детских очков.

Совсем старенькая. Я когда повнимательнее её разглядела – к восьмидесяти. Плюс-минус. И когда ей окончательно надоело переживать, то она вдруг оглянулась вокруг и искренне обрадовалась всему. А как не радоваться на залитой ласковым солнцем площади у Пантеона, если ты специально из Австралии, например, сюда приехал?! И куда ни взгляни – вокруг красота. А не хочешь восторгаться архитектурными феноменами и погружаться в тысячелетнюю историю – рассматривай сидящих с мороженым в тени фонтана. Не хочешь? Так прямо перед глазами течёт переливчатая многоголосая толпа, а перед ней идёт древнейший и самый настоящий аттракцион.

При подходе к траттории в Риме нередко работает профессионал – зазывала. Очень занятная профессия. И ведь жизнь ресторана в туристическом квартале зачастую зависит именно от него. Хорошо у тебя человек «на входе стоит» – у тебя бизнес идёт. Нет – хоть плачь! На каждый шаг – несколько заведений, в жесткой конкуренции. Так что правда многое зависит от профессионала. Есть хозяева, которые жалеют денег, нанимают просто девушек в коротких юбках или скучающих смазливых мальчишек. Но настоящие ребята, реальные звёзды – мужчины от пятидесяти. Неподражаемые острословы, блистательные артисты. Сценой – древняя городская площадь.

Наш «конферансье» – маленький, толстенький, в белой рубашке и в шёлковом поясе от смокинга посередине солидного живота – громко комментировал посетителям всё проходящее. И даже умудрялся успевать что-то обсуждать с зачарованными слушателями. Он придумывал и рекламные лозунги, которые громко выкрикивал на потребу толпе, а иногда и вовсе задирался к плывущим мимо туристам. Но обязанностью его было приглашать войти в ресторан, дабы прохладиться и насладиться. Это он и исполнял в первую очередь. Виртуозно! На смеси из нескольких языков. На спор, заключив пари с парой тех самых американцев из Чикаго, он за десять минут усадил гостей за каждый из столов ресторана. И не скрывал своего коварства. Как только гости усаживались, Конферансье объяснял им правила игры и начинал охоту на следующих. Когда последний стол был занят, все зааплодировали. Происходящее на авансцене было мне пусть знакомо, но вовсе не утомительно. Зазывала – старый, можно сказать, приятель и один из наших любимых. И я притворялась, что ничего не понимаю и рассматриваю толпу, но на самом-то деле я вся превратилась в слух.

Ведь как только миссис Кенгуру обнаружила, что залом ведётся игра, как тотчас вступила в строй болельщиков зазывалы. Между раундами она подбадривала его, как заправский тренер на ринге: «Вам нужно выступать по телевидению! – заявила она после очередного блистательно проведённого приёма. – Вы талантливы! Я это вижу. Вот вам подарок!» – с чистой, ничем не замутнённой, прозрачно-небесной радостью леди протянула ему открытку. Это был флаер. Она достала блёклый листок из своей старушечьей сумки: «Вот вам! Приглашение на выставку». Информация о её проведении была написана на этюде Венеции, на котором как всегда: канал, гондолы, отражения, белый барочный портал. Художник объявляет предметом своих изысканий «живописные размышления о синтезе света и формы» – так там было написано, но что за техника, я не поняла. «У меня сын художник. Он сейчас придёт!» – Она опять нерешительно потеребила свой айфон. – «Он работает. Сегодня выставка открывается. Он и во Флоренции, и в Венеции жил! Он художник! Рисует! Понимаете? Видите?»

Однако реакция нашего Конферансье на кусочек картона была никак не предсказуемой. Вглядевшись в открытку, он начал быстро что-то вопрошающе бормотать про себя. Не обнаружив нужного внутри, он возвысил голос. Теперь он стал чётче и громче проговаривать слова, перебирая их на слух. Стало понятно, что он перечисляет названия церквей. Одно за другим. Перебирает, как чётки, как слова краткой молитвы. Он пропустил мимо ушей весь длинный рассказ старой леди. Он, очевидно, хорошо знал Венецию. И возможно, он родом оттуда или когда-то жил там. Или там жил тот, кто ему был очень дорог. На наших глазах его захлестнула волна какого-то глубокого чувства. Что-то важное предстояло сделать теперь. Эта открыточка была не просто безликим приглашением на выставку, но явилась сакральным артефактом грядущей миссии. Старый клоун благодарственно поднял глаза на миссис Кенгуру и по-настоящему, растроганно сказал: «Спасибо вам! Большое спасибо!»

Старушка не унималась, она заметила реакцию на приглашение, но удивилась, что речь о сыне не произвела должного впечатления на слушателя. Так что ей пришлось повторить свой рассказ более эмоционально и с некоторой вариацией. Невозможно себе представить – в Риме никто не удивлен, что на свете бывают художники! Но вот в Австралии… Зазывала рассеянно, но уважительно кивал. Спросил, можно ли он оставит себе эту картинку. Старушка обрадовалась, задребезжала – да, это ведь подарок вам, приходите! приходите на открытие! Конферансье уважительно сложил флаер и начал прятать его в карман.

В этот момент к столику шагнул очень высокий худой мужчина с развевающимися волосами. Весь ресторан загудел как улей. «Мы вас все ждали!.. Почему так задержались?.. – начали раздаваться возгласы со всех сторон. – Вы сын этой старой леди!» – «Ах вот как?» – растерялся он. Все расхохотались и закричали: «Вы художник! Художник! Живёте в Венеции!» После того как овации разбились о него и утихли, Кенгуру сказала: «А я уже пригласила на выставку этого замечательного мужчину» – и махнула рукой за спину сына. Художник поискал подслеповатыми глазами фигуру возможного покупателя и разочарованно обернулся к зазывале: «Что ж, приходите! Я дам вам хорошую скидку», – сказал он. И сел.

Как всякий художник, он выглядел молодящимся. Тонкие седые пушистые волосы летали над его головой лёгким нимбом. Рубашка навыпуск. И огромные, очень добрые, распахнутые миру глаза. У таких мужчин обычно бывает много детей, большая семья. И хорохорится он, конечно, спорит со временем, но ему совсем уже к шестидесяти. Впрочем, обликом он – сущий мальчишка лет двадцати. И похоже, что-то сложилось в этой жизни не так. Похоже, что всего-то их двое. На всём белом свете – мать и сын. Только он – живёт в Венеции, а миссис Кенгуру одиноко обитает где-то там в своей Австралии. Они разлучены, к их великому огорчению. Но по-другому никак…

– Где же ты был? Я так долго тебя ждала! – начала она жалобным голосом.

– А где мы договорились встретиться, мама? – спросил он, и было понятно, что в нём, помимо бесконечной любви, живёт ещё и просто безграничное к ней терпение.

– Напротив Пантеона! – победно вскричала она.

– А мы где, мама? – ласково улыбнулся он.

– Справа от Пантеона, – виновато ответила миссис. – Но ведь и напротив тоже! – это уже с лёгким превосходством.

Он накрыл своей рукой её руку, углубился в меню и вынырнул заметно расстроенным. Для человека, живущего в Италии, заплатить по ценам площади – насмешка над собой или тогда уж волевое решение.

– А я вон какую тебе девушку нашла, – кивнула она на меня.

Художник смутился, но я не повела и бровью. Он утешился, подумал, что я не понимаю английский, и сказал:

– Хорошая! – Помолчал. – Я её сфотографирую!

«Ну уж дудки», – подумала я и увлеклась сценой за его спиной.

За его спиной стоял класс школьников. Точнее, только начал выстраиваться в шеренги. В первой паре была крошечная измученная женщина, резкими чертами лица напоминавшая испанку. Рядом с ней – огромный подросток-переросток, чёрный, она держала его за руку. Его штаны висели почти что на коленках, дреды на коротких волосах – всё как положено. И то, что он гигант-переросток, вначале просто ощущалось. А потом подошёл и весь его класс. Теперь вокруг него вились ребята 12—13 лет. Он выглядел на все шестнадцать. Если бы только не привычная покорность его большой тёмной руки цепкой ладошке педагога. И уж очень целомудренное озорство блестело в его глазах. Он, очевидно, многое успел с утра и теперь томился от вынужденного безделья. Его в паре с училкой принудили открывать шествие класса по узким прихотливым улочкам. И он сердился. Всё ему надоело. Но, обнаружив в моём лице зрителя, паренёк тотчас оживился и придумал новую шалость. Он проверил, как работает пробка на его фляжке. При сильном сдавливании бутылки она пропускала очень тонкую, но быструю струю холодной воды. И пока стайка ребят под управлением двух педагогов была увлечена процессом организации в пары – он, опустив глаза, понурясь, как и положено провинившемуся, начал потихоньку брызгаться. Я расхохоталась. За мной отреагировал и ресторан. Проказник получил гораздо больше внимания, чем ему было необходимо, и чуть ли не за ухо (а быть может, мне так показалось, потому что дотянуться до него крошечный страж точно никак не мог) был увлечён в толпу, которая сорвалась с места, уступая пространство новой группе туристов. Картинка изменилась. Теперь напротив каменными изваяниями застыли туристы из Японии. Все они были в белом, и у каждого из персонажей в ухе был бирюзовый передатчик, и все они одновременно крутили головами, повинуясь неведомому зрителю сигналу.

Художник так же быстро, как и Кенгуру, умел переключаться со сценки на сценку и радоваться окружающей действительности. Теперь мама с сыном развернулись к Пантеону. Они пощебетали о его архитектуре – со знанием дела и минут десять. Украшая эту беседу, как и подобает оной, многозначительными паузами. Потом на стол им принесли всё то же самое, что мне. И я порадовалась: они подглядели в мою тарелку и не ошиблись. Всё самое свежее! Впрочем, миссис Австралия хоть и угадала во мне завсегдатая, но никак не могла приладить меня к своей реальности. Наконец она просто ткнула палец в мою тарелку и повелительно спросила, ни к кому конкретно не обращаясь: «Это что?» – «Фокаччо», – примирительно ответил художник. Но она, не опуская неумолимого перста, ждала ответа, теперь уже совершенно явственно от меня. «Это как хлеб», – тихо промолвила я по-английски. «Как хлеб…» – повторила хором и как-то нараспев эти слова семейка и осталась довольна. «Вы здесь живёте неподалёку?» – как ни в чём не бывало продолжила старая леди. «Да», – ответила я.

И в этот момент жизнь прервала нашу беседу. Одна из семей покидала беседку под тентами, и все хотели попрощаться с миссис Кенгуру и пожелать ей и её сыну всего хорошего, а освобождающийся столик ещё с площади углядела молоденькая, хорошенькая девица. Судя по её выговору, она получает образование в Америке. И вот её чрезвычайно заинтересовало наше со старушкой содружество. Она усадила семью за соседний стол и подползла на стуле поближе. Во главе их прайда стояла интересная восточная женщина, чья английская речь была хороша, но украшена тяжёлым акцентом. Рядом с ней томился полноватый мальчишка лет тринадцати, с двадцатым по счёту мороженым. Неподалёку прогуливались два старших мужчины – родственники. Или охранники. Они не подходили к столику, присматривали с площади. Кенгуру тотчас накинулась на новоприбывших, а я, к сожалению, не смогла вступить в общую беседу – география подвела. Наши новые собеседники были откуда-то очень-очень с Востока. Кенгуру, мне кажется, тоже толком не знала, о чём речь, но бодро кивала. И мне было страшно интересно переброситься словечком вот с той девушкой, которая учится в Штатах, но нам было не суждено… Кенгуру перепрыгнула в мою сторону: «Что это вы делаете в Риме?» – спросила она. «Живу», – ответила я. «Почему? Зачем вы сюда приехали! – нетерпеливо вскричала она. – Кто вы такая?» Удивительно простые вопросы. Но простых ответов у меня на них не было. Воцарилось молчание, в которое была активно включена девчонка: кажется, у неё была версия на тему, кто я такая. Мама снисходительно улыбалась, глядя на неё, а брат посматривал на меня исподлобья. Гигантские скандинавы закачались, как корабельные сосны на ветру.

На самом деле, конечно, в глубине меня ещё таится искорка актёрского тщеславия. Я люблю придумывать себе образ всякий раз, даже когда просто спускаюсь на обед. Любимый костюм у меня сейчас – пажа. Длинное бархатное пальто, шёлковые бриджи под колено и шёлковая размахайка. Вот не снимала бы наряд! Но так нельзя. Так что на этот раз я была стареющей рок-звездой. С длинными распущенными волосами, закрывающими лицо. В огромных очках, мягкой косухе, черных клёшах и в казаках из питона. Для Европы, быть может, даже вызывающе. Но в Австралии… таких, наверное, каждый второй. Мне только шляпы не хватало. Кенгуру окинула меня длинным взором с ног до головы и проникновенно протянула: «Вы поэтесса». Я расхохоталась. Девчонка за соседним столиком хотела выдвинуть свою версию, но вперёд полезли скандинавы, а из-за кулис вдруг явился хозяин заведения, с чувством поцеловал мне руку и так же быстро исчез. Снова возникла пауза. Но любопытство Кенгуру не могло ни секунды больше выдерживать: «Откуда вы?» – почти закричала она на меня.

Во мне плескался уже бокал шампанского, оттого я гордо выпрямилась на стуле и почему-то с вызовом, глядя в глаза восточной женщине (наверное, как представительнице другой мощной нефтяной державы), торжественно произнесла: «Я – русская!» Нефтяная держава одобрительно кивнула головой, отчего в её ушах засверкали неисчислимые караты. Девчонка, с одной стороны, явно разочаровалась, отказавшись от всех своих предыдущих догадок, но ей продолжало быть интересно. Русская! Кенгуру была, похоже, ошарашена по-настоящему. «Я должна вам сказать: я никогда раньше не видела русского человека!» – «Вот! – И я ударила себя в грудь. – Я – русская». Скандинавы начали переглядываться. «Это замечательно! Просто невероятно!» – обрадовалась миссис Австралия. На что я не нашла ничего лучше, как спросить: «А правда, что в Австралии все люди ходят вверх ногами?» – «Да-да, – рассеянно прошептала дама, погружаясь в свои мысли, – я где-то слыхала об этом». Художник под шумок достал камеру и пытался меня сфотографировать, но: предупреждён – вооружён. У него не вышло ни кадра, в конце концов он понял, что это не случайность, и со вздохом убрал фотоаппарат. «Я вот тоже думаю! – как всегда безо всякого перехода сообщила миссис Кенгуру. – Я думаю, моему сыну нужно подстричься!» – твёрдо и громко заявила она, пока этот старикашка копался в своём «бэге». Художник гневно выпрямился, блеснул глазом, встряхнул поредевшей, но вполне ухоженной серебристой полупрозрачной гривой и с бешенством десятилетнего молча уставился на невозмутимую леди. Зал затаил дыхание.

А я в этот момент вспомнила, как уговорила сына подстричься, и он пришёл домой с причёской пэтэушника из 80-х. И ведь даже прядь выкрасил. Поэтому я честно, от души сказала: «Хотите, я открою вам один секрет?» Старушка чуть ли не прижалась ко мне всем своим птичьим тельцем. «Никогда не говорите мальчишкам, что им пора стричься!» Мальчик с мороженым расхохотался, но тотчас отвернулся от нас и теперь тихонько прыскал в сторону. Женская часть публики разулыбалась. Разулыбался и художник. И только скандинавы недоуменно покачивались. А старушка сказала: «Ну почему же я сразу с вами не заговорила?!» Да. Нам всем пора было расходиться. Я встала. Меня торжественно пригласили на выставку. Девчонка, которая учится в Америке, успела поделиться со мной своим восторгом от старой леди, которая устроила тут целое шоу. И мы с удовольствием чуть поулыбались. И мы помахали друг другу со Скандинавией, а Кенгуру показала всем на зазывалу, как певица указывает на аккомпаниатора, и объявила: «Этому человеку совершенно точно нужно работать на телевидении! Он прирожденный комик. Не правда ли?» – обратилась она ко мне напрямую. «Зачем же ему в телевизор? Он нужен именно здесь». – «Действительно, – вдруг сказала она. – Тут лучше, чем в телевизоре. Важно же уметь просто смотреть на жизнь!» – «Хороших дней!» – сказала я ей на прощание. «Ну что вы! – воскликнула она. – Мои дни в Риме всегда превосходны! Приходите!»

Но я не пришла. Решила записать про них, вот и закопалась.

Притча

30 марта. 13:32

– Нет на свете справедливости! – жалобно пропищала мышь, чудом вырвавшись из когтей ласки.

– Доколе же неправду терпеть! – возмущённо крикнула ласка, едва успев спрятаться в узкое дупло от кошки.

– Житья нет от произвола! – промяукала кошка, прыгнув на высокий забор и с опаской поглядывая на брешущего внизу дворового пса.

– Успокойтесь, друзья! – сказала мудрая сова, сидевшая в клетке на крестьянском дворе. – В ваших сетованиях на жизнь есть доля истины. Но разве справедливость принадлежит по праву кому-то одному из вас?

Леонардо да Винчи. Сказки, легенды и притчи.

Если друг оказался вдруг…

8 апреля. 13:14

Решили Великий пост держать. И вот, начитавшись всего, что положено для первой недели поста, преисполненная благодати, понесла я свою пустую тушку по ступеням вниз, на улицу. Мне нужно открытки отправить. Я продолжаю свой следственный эксперимент. Шанс один к семи, что дойдёт, установлено. Но он всё-таки есть! Поэтому попросила я у «нашего друга», как он себя сам величает (ловкого паренька из страны Бангладеш, который арендует крошечную комнатёнку, где торгует всякой ерундой с изображениями Рима), быть очень ответственным. Говорю: если всё пройдёт успешно, я всегда отправлять через вас буду (участие в почтовых сообщения здесь довольно прибыльное дело).

«Наш друг» не на шутку разволновался. «Россия – это где? – обратился он к трогательному пухленькому итальянцу с беззащитными глазами. – Вот клиент хочет отправить открытки – три в Москву. Какие марки продавать?» Видимо, я наблюдала счастливого вкладчика, который зашёл проведать своё предприятие. Молодой синьор тотчас вошёл в роль. Неторопливым, но внушительным жестом остановил он поток речи на путанице английского с итальянским и, на хорошем английском языке, поинтересовался у меня: «Вы откуда?» Но не успела я и рта открыть, как юркий бангладешец сообщил: «Из Москвы!» Я кивнула. «Тут живут, – он показал на наши окна. – Наши постоянные клиенты, – он обвёл рукой свои соблазны, а я смущённо улыбнулась. – Её муж художник». Я подняла голову, посмотрела на счастливого вкладчика и расплылась в улыбке. Приободрённый продавец вдохновенно продолжал: «Они мои друзья, – и в этот момент я совсем сильно закивала и рассмеялась, не дожидаясь окончания фразы. Но далее последовало уточнение: – Мои друзья-мусульмане!» Тут я на секунду замерла – задумалась. А дальше он уже перешёл на итальянский, и я ничего не могла понять. Тирада закончилась прямым и резким вопросом ко мне: «В Москве ведь только мусульмане живут?» Я, не владея темой основательно, сказала: д-да, в России приблизительно половина населения мусульмане… «Наш друг» страшно обрадовался, одобрительно кивнул мне, словно это была моя личная заслуга, и погрузился в деловые расчёты, выводом из которых не замедлил поделиться. «Россия – это Америка», – торжественно произнёс он. «Ну, не совсем…» – благожелательно начал ласковый господин. Вероятно, он хотел проявить некоторые познания в географии, а быть может, не терял надежды вставить в разговор своего делового партнёра хотя бы слово. «Э! – решительно прервал его человек из страны Бангладеш и небрежно махнул в сторону рукой. – Это ж далеко и за морем! Значит, вам нужно четыре зелёненьких!» Он оторвал четыре марки, больше похожих на переводные картинки, и только я хотела их как следует рассмотреть, как синьор решил добиться справедливости, хотя бы в одном из вопросов. Он вежливо, но твёрдо уточнил: «Простите, а вы – ортодоксальная христианка, не правда ли?» В любой другой день я была бы готова отречься, но сегодня – никак не могла. «Да», – ответила я сдавленно, с интонацией какого-то пионера-героя. Спешно налепила марки и ретировалась из-под вопрошающего ока нашего бывшего друга.

О, спорт, ты – мир!

6 апреля. 9:48

Начала заниматься спортом. С тренером общаюсь на только нам понятном языке. Он интуитивно догадывается, что нужно сказать, зато я прекрасно понимаю, что он требует. Например, он настойчиво называет head – hell. «Lift your hell», – просит он меня.

Ох, если бы он знал, до какой степени прав!

Про благодать

16 мая. 1:25

Сегодня был день сошествия Духа Святого. В этот день идёт очень красивая служба в Пантеоне. В самый ответственный момент молитвы там из окулуса – круглого окна в центре купола – на верующих начинают падать лепестки роз. Дождь из лепестков. Красных. Очень красиво. Мы узнали об этом ещё в прошлом году и подготовились: пришли за час до начала службы, нашли чудесное местечко, около стенда – на него можно было облокачиваться, ведь служба идёт несколько часов. Однако уже минут через сорок я поняла, что больше не могу стоять, а служба даже не начиналась. И быть может, я и ещё час простояла бы, но… не успела позавтракать. Для меня это смертельный номер. Потому я – сдалась. А мой супруг с приятелем достояли до конца. И мне на видео принесли и показали. И лепестков подарили. Я весь год их таскала с собой. Один хранила в кошельке и последние его сухие осколки вытряхнула с мелочью месяца полтора назад. Расстроилась. Но вспомнила, что скоро снова такой праздник будет. И даже записала в свою книжечку – а это значит, что точно.

На этот раз я плотно позавтракала. И пришли мы теперь уже даже за два часа, в надежде на скамеечку в церкви, но теперь, чтобы только выйти на площадь, стояла длинная очередь достопочтенных немцев. Они вообще очень любят правила. Жить без них не могут. Поэтому мы обошли Пантеон сзади и вышли на площадь с другой стороны. Людей было море. Но при желании со ступеней фонтана можно было видеть кусочки службы и непосредственно сам момент снисхождения. Только вот стоять так нужно было несколько часов, посреди взволнованной и волнующейся толпы. Когда нам окончательно отдавили ноги, мы решили сесть в соседнюю кафешку, просто побыть рядом. Так оказалось, что мой муж сохранил лепесток с прошлого раза. Он с удовольствием его демонстрировал хозяину и официантам ресторана, в котором мы расположились.

Это была удобная точка для наблюдений за площадью. И на этот раз было действительно очень много людей. Вероятно, внутрь Пантеона пускали исключительно верующих. Ещё вероятнее – по специальным приглашениям. Год – Юбилейный. Такой установлен раз в пятьдесят лет. Это когда все грехи католикам отпускаются. И я рассматривала теперь уже безгрешную толпу, которая всё густела и густела к моменту кульминации службы. И зазвонили колокола… На самом деле всё течение службы угадывалось. Во время пения общей молитвы камни под ногами вибрировали. А потом нам ветерком вдруг принесло запах ладана. И ещё, и ещё раз. Это были подарки. Я вообще называю Рим – Великий Утешитель. Он настолько щедр, что знает, как каждому из нас порадовать сердце. И пусть нам не довелось попасть на службу, но нам были дарованы не менее волшебные сцены, которые навсегда останутся в воспоминаниях.

Стоило мне закончить про себя эту мысль, как раздался звон. Площадь собралась воедино и вытянулась вверх, в попытках рассмотреть происходящее в алтаре. И через этот звон бежала, держась за руки, – пара. Лет тридцати. Она высокая, интересная, с длинными белыми волосами и в белом плаще. Спутник её так ловко смешался с толпой, что его я даже не разглядела. А подбежали они – как раз вовремя! Как раз успели к тому моменту, когда сверху полетел дождь из лепестков. Только ведь они не знали, что оказаться там, под ним, было совершенно невозможно. Но в качестве утешения им навсегда останется вот этот их бег по узким улочкам, под колокольный звон, который мечется и мечется за ними от церкви до церкви.

Девушка справа от меня, застывшая над третьим капучино, оторвалась от телефона и пошевелилась. «Кажется заканчивают! – облегчённо выдохнула она. – У меня там родственники застряли», – хихикнула и покачала дурацкой серёжкой в носу. Ну вот такой, которая похожа на сопли. В остальном она была совершенно милейшая. И я честно сказала ей, что мы вот тоже только поэтому и здесь. Она хмыкнула: «И я здесь, за столиком». Тогда мы показали ей лепесток с прошлого года. Она растеряла тотчас свою доброжелательность. «И эти долбанутые», – прочитали мы в глазах девы лет осьмнадцати. Переглянулись, улыбнулись и почему-то так и не встали из-за столика. Медлили.

Я предложила пойти набрать лепестков, когда люди покинут церковь, но мой муж ответил, что это нечестно. Мы ещё помолчали. Пора было уходить, мы давно расплатились. И вдруг из толпы вынырнула юркая изящная женщина в возрасте. Она сжимала в руках охапку лепестков и была совершенно счастлива! Её просто переполняли чувства – она сияла! Она стала разбрасывать цветы людям, сидящим за столами, и мы оказались на её пути. Она улыбнулась нам и высыпала целую горстку. Я так расчувствовалась, что расплакалась (впрочем, под тёмными очками не видно) и очень серьёзно сказала этой посланнице небес: «God bless!» Она остановилась на секунду. Бросила на меня проницательный взгляд и исчезла. Через считанные секунды вновь появилась напротив меня с целой семьей. Человек шесть. Словно она привела всех тех, кого мне нужно искренне поблагодарить за это утро. Я всех внимательно оглядела и кивнула ей, а она мне, и мы рассмеялись. И всё это было так трогательно и невыносимо прекрасно! Мне очень стыдно, но я ещё немножко поплакала. Старенькая стала.

А дева юная с недоумением смотрела на меня.

Ночь

8 июля. 23:40

Окна нараспашку. Слышу, как внизу американка потерялась в древних переулках и кокетничает с прохожим: как выбраться отсюда? мне нужен password или что?

Из учебника

10 июля. 4:25

401—402 гг. С большим трудом удалось отразить нашествие вестготских дружин во главе с Аларихом и возобновить с ними договорные отношения.

В 404 – 405 гг. Италия переживала страшную опасность от вторжения из-за Восточных Альп полчищ гота Радагайса, который дошёл до Флоренции, но был наголову разбит недалеко от этого города. Эти вторжения показали, что самая серьёзная опасность угрожает центру… Империя фактически оставляла западные провинции на произвол судьбы. Этим немедленно воспользовались племенные коалиции аланов, вандалов и свевов, которые прорвали в 407 г. рейнскую границу и, форсировав Рейн, ворвались в Галлию, опустошая всё на своём пути.

В 408 г., после отстранения от власти и убийства всемогущего временщика Стилихона, пришедшая к власти придворная группировка разорвала союзные отношения с Аларихом и его дружины вновь двинулись на Италию. Аларих на сей раз избрал путь на Рим и осенью 408 г. осадил «вечный город». Лишь ценой большого выкупа жителям Рима удалось добиться снятия осады и ухода вестготов. Попытки Алариха договориться с Равенной о приемлемом мире были вновь сорваны придворной группировкой, и Аларих в целях устрашения равеннского двора повел свои дружины на слабозащищённый Рим. По пути на Рим к готам присоединились беглые рабы.

Рим был взят 24 августа 410 г. и жестоко разграблен.

См. Эдвард Гиббон. И ещё Марка Блока и Питера Брауна.

Колизей в подарок

11 июля. 12:18

Мы поменяли дислокацию. В такую жару лучше всего прятаться в парках, а возвращаться – долгой дорогой, присаживаясь в симпатичных заведениях. Вот напротив Колизея есть чудесное местечко. Ни вид, ни кухня не изменились за два тысячелетия. Что ещё приятно – там в жару распыляют над столиками воду. В следующий раз приду без солнцезащитного крема, позагораю.

Место это возле метро. Проходное и бойкое. Узкая пешеходная улочка вся уставлена столиками. Тут всегда забавный замес туристов. Чаще всего американцы. И тут их все обманывают. В счёт как минимум лишнюю бутылку воды впихивают. Или вот, например, стоят таксисты около остановки автобуса и объявляют по сто евро на доехать. Мафия. Мы с ними любим вступать в разговоры. К концу диалога они, как правило, смеются и предлагают нам погулять отсюда пешком. Если в настроении – ловят нам нормальное такси, и мы платим за дорогу шесть евро. Америкашки же, разморённые прогулкой под солнцем, плюхаются в машину без разбора. А ведь всё оттого, что очень любят Колизей. Он у них самый главный в Риме. Садятся тут и часами его рассматривают.

Я люблю подслушивать. Иногда даже в настроении влезать в разговоры – если ерунду какую про Рим рассказывают, например. Или я просто любопытствую, о чём-то спрашиваю, сверяю с реальностью свои догадки.

Сегодня улов у меня был таков: томная интересная женщина лет тридцати с большим и свирепым негром. Они пили какой-то космополитен, и она всячески давала понять, что им хорошо в постели. Негр иногда поигрывал мускулами, крутил ослепительными белками или показывал прекрасные зубы. Рядышком – трепетная юная дева с таким же узеньким молодым человечком. Они питались дивным видом и кока-колой. Потом им принесли одну брускетту на двоих. Милые пташки! Их радость была чиста и тиха. А совсем близко, но всё ещё по левую руку, сидели чинные скандинавы. Они ели. Много. Молча. Сосредоточенно. Муж и жена средних лет. Кстати, какие-то низкорослые попались. Шведы, что ли? Не знаю, что это был за подвид. А вот справа два стола американцев, которые и захватили целиком моё внимание. В общей сложности – четыре человека. Муж и жена из неприятных. И двое мужчин-путешественников. Забавная пара. Один из них – высокий, статный, интересный, средних лет. Одет как офисный служащий на отдыхе, но с полным пониманием, что такое длительные пешеходные прогулки. Его спутник – старикашка-таракашка. В костюме колонизатора. Я вот не понимаю, что это у американцев за мода в таком виде путешествовать. И главное, этот щуплый империалист лет шестидесяти начал самозабвенно излагать сущую ахинею – перед величием Колизея. Про то, что это здание построено сравнительно недавно. Из-за лунных затмений случилась путаница во времени. И про то, как он всё это в одной книжке прочитал… Остальные сидят – уши развесили. Америкашки! Их тут все обманывают.

Вот тогда я развернулась и сказала всё, что по этому поводу думаю. Раз уж так любят люди Колизей, пусть хоть знают почему. Я ведь не одну книжку прочитала. Муж жены из неприятных восхитился моей речью и попросил: «Расскажите, расскажите нам ещё!» И даже заломил в тоске руки. Я обрадовалась: «Конечно! Спрашивайте, что вам интересно?» И не успел он набрать в лёгкие воздуха восторга, как получил под столом резкий условный сигнал. Он потёр ногу после тычка жены из неприятных, выдохнул, засуетился и виновато сказал: «Нам бежать надо». И действительно, пара спешно ретировалась, оставив меня лицом к лицу с разъярённым колонизатором.

Изначально, при знакомстве, старикашка ведь представился всем, включая далёкие столики, как эксперт-путешественник, проводник, гид, знаток и так далее. Теперь же позиции его были сильно поколеблены. И когда при расставании американцы встали, обменялись между собой деревянными улыбками, то дама не из приятных вдруг спросила, глядя на его костюм: «Так вы и в Индии, наверное, бывали?» – «Да, – ответил эксперт, – я часто бывал там на юге… как там это?..» Я вскинула голову. «На Шри Ланке!» – убедительно выкрикнул он. Вот тогда я совсем изумилась. Нормальный такой эксперт! Две страны перепутал. Старикашка прочёл мою мысль, ещё больше раскраснелся и сел. Кстати, сел он третьим за наш столик! Потому что у нас тут тень. Теперь он молчал, но кипятился и воинственно на меня посматривал, точно взъерошенный петух, готовый броситься в бой.

Жара. Колизей. Шорох редких машин по дороге, что лежит где-то там, внизу. Певчие птицы на высоких пиниях. Резкий выкрик попугая в вышине. Скандинавы молча ели. Юные влюблённые улыбались и держались за руки. Негр и дама томились. Человек из офиса доброжелательно на меня поглядывал и выказывал все признаки продолжить разговор. А старикашка хотел сейчас только одного – на меня накинутся и поколотить, но в столь умиротворяющей обстановке это было бы совершенно неуместно. Оттого он выжидательно хохлился. Я не люблю конфликты и всякую напряжёнку. Я за мир во всем мире. Вот хотя бы в радиусе трёх метров вокруг, тем более за моим столиком, мне жизненно необходимо пространство доброжелательства. И думаю, что если б каждый старался вот тупо для ближнего, то это было бы хорошо. Иногда же достаточно просто смотреть на людей и хорошего им желать, уже настроение вокруг меняется. Другое поле образовывается, говорят, даже квантовые частицы это понимают. А тут вредный проводник с воспалением самолюбия…

…Мимо опять прошёл продавец сувениров. Я ещё в прошлый раз подумала купить у него безделушку. Во-первых, было видно, что человек очень устал. И что денёк у него не задался. Во-вторых, симпатичный сувенир. Просто квадратный кусочек стекла, ну или чего-то такого, типа льдинки, а внутри Колизей – прозрачной такой гравировкой. Копеечная штучка, но прикольная. Никому даже не в подарок – себе драгоценной, на письменный стол листы держать, чтобы от сквозняка не улетали.

Бедный продавец третий раз обречённо проходил в раскалённой тишине мимо наших столиков, когда я его окликнула, и мы начали играть в любимую всеми восточными народами игру – принялись торговаться. Мы так нередко развлекаемся, на спор выторговывая всякую ерунду, из чистого азарта. И нам нередко идут на большие уступки. Я уже приноровилась. И сейчас устроила из покупки целое шоу. Показательное выступление. Мне досталось пять таких волшебных кубиков всего за пять евро, хотя изначально пять стоил каждый из них. Процесс происходил долго и обстоятельно, «с оттяжечкой», с неожиданными прекращениями торгов, с немыслимыми расстройствами то с одной, то с другой стороны, и с уходами, и с камбэками, и с укорами, и со счастливыми примирениями перед очередным раундом. Зрелище это заинтересовало всех чрезвычайно. В особо напряжённые моменты я получала даже восторженные выкрики из «зрительного зала». За столиками возникло оживление. И оно усилилось ещё больше, когда каждой паре досталось по сувениру.

Я протянула стекляшку с Колизеем старикашке, потом положила её перед ним на стол. Вредный колонизатор прятал руки за спиной, смотрел на меня с ненавистью и шипел: «Что это такое?» Я сказала: «Колизей – в подарок». Эксперта просто перекосило от ярости, но приятный спутник чуть отодвинул его и с признательностью принял прозрачный кубик. Он взял его в руки, подкинул на ладони и искренне мне улыбнулся. Старикашка же вскочил (мне показалось, он даже затопал ногами) и утащил своего визави на свою псевдоэкскурсию. Тем временем нам тоже пора было уходить. Мы улыбнулись теперь очень стеснительным скандинавам, поймали блеск восторга в глазах юной девы, получили царственный кивок от столика свирепых негров, и неспешно погрузились в переулки Монти.

Отец истории искусств

14 июля. 8:14

Художники и мудрецы древнего мира всегда старались в малом высказывать многое. Оттого ум древних глубоко затаён в их творениях; новейший же мир большей частью напоминает собой обедневших торговцев, которые выставляют лицом весь свой товар.

Иоганн Иоахим Винкельман (1717—1768)

Когда время живое

15 июля. 12:07

В Риме каждый день в полдень стреляет пушка на самом высоком холме Яникул – он по другую сторону Тибра. Посвящён он богу Начала и Конца Янусу, потому так и назван. И каждый день после залпа, звук которого далеко разносится над водами, начинается перезвон всех городских церквей. Этот сигнал для них Ватиканом и был придуман. И я всегда внимательно прислушиваюсь в этот момент. Целая интрига. Ведь всякий раз – особенный.

Кто сегодня не выдержит первым? Мне нравится представлять себе сценки, что разыгрываются по звонницам храмов, соборов и монастырей, которыми полны кварталы Рима. То кажется мне, что доминиканский монах (в ближайшей к моему дому колокольне) споткнулся на лестнице о стёртые ступени и опоздал вовремя опустить на древнее бронзовое тело колокола тяжёлый бронзовый язык. То видится мне, как в крохотном храме стоит послушник на изготовку, волнуется, вслушивается в службу, что идёт внизу и… не выдерживает, вступает первым. То вижу я, как бравые артиллеристы на холме злорадно потирают руки, дав залп раньше на минуту – вот как сейчас. Сегодня пушка раньше выстрелила! И сегодня все звонари растерялись. Начался развесёлый разнобой.

Кстати, смешно, что отсчёт полудня ведётся в Вечном городе по айфону. В то время как Время раньше текло совершенно другим образом. Нередко и в прямом смысле. В садах на вилле Боргезе есть водные часы, чуть ли не барочные. Надо повнимательнее почитать про их устройство.

«Поздравляю вас, гражданин соврамши!»

17 июля. 16:43

Бронирую я тут хороший отель в одном хорошем городе. Точнее, это сеть. Ну как сеть? Два легендарных отеля в двух разных легендарных городах. Звоню по старинке. Так дешевле, между прочим, в разы. Букинг и другие посредники объявляют почти что в два раза дороже. Короче, я за человеческое общение. А отель этот (оба) – с громкой славой. И это важно. Хороший отель – это как хорошая книга. Это много страниц. И есть про что почитать. И помню точно, бывали мы в этом городе с громкой славой. И точно жили в хорошем отеле. И было это так давно…

«Двадцать лет тому назад», – сказала я, и на глазах моих заблестели слёзы, как бриллианты в ложах знаменитой оперы. Я помню, что была тогда загорелая, коротко стриженная, весила 45 кг, и даже фотка про это есть. Очень давно это было.

«Двадцать лет…» – повторила я проникновенно. И тотчас вспомнился один тапёр там – мы со входа прислали ему бокал красного, которое так любит мой любимый. И сели напротив. И он подарил нам невероятный концерт. Весь вечер для нас и играл. А ещё мы передвигались исключительно лошадьми. Такое установили правило. О… это была прекрасная поездка! И как же давно всё это, будто бы из сна, будто в тумане…

«Да! – повторила я снова, адресуя свои слова портье прославленного отеля прославленного города, размышляя о крайне удобной подушке, потому что хорошо запомнила, какие постели там. – Ровно двадцать лет назад…» Девушка прониклась. Аудиторию-то я чую… «И фамилия ваша не изменилась?» – Она уважительно помолчала, чтобы я с паузы могла проронить своё достойное «да». И я «чуть прибавила газку» и сказала своё веское «да», и мы снова помолчали. Двадцать лет семейной жизни…

Со стороны наш разговор выглядел так: люди едут на «вторую клятву» – это принято и в Старом, и в Новом Свете: ещё раз празднуешь свою любовь, ещё раз заявляешь её публично. Спустя 20, 30, 40 лет. Должно быть, она думает, что здесь мне сделали предложение. И я представила себе, что она видит перед собой сейчас провинциальную американку. И я даже раскачалась в своём кресле-качалке на крыльце двухэтажного домика где-нибудь в Мичигане. И я вспомнила, каково это – играть, и я рассмотрела в тёплом свете лампы своё достойное кольцо (подаренное Джоном на помолвку), и чуть не крикнула: «Эй, а спокойной ночи?!» – вослед волне светловолосых ребятят, несущихся по лестнице особняка вверх, в свои спальни, и растроганно шмыгнула носом в трубку… Двадцать лет…

О, гуманитарий – как же я мало знаю об вашей этой инженерии! О том, как и сколько времени хранят информацию о клиенте компьютерные базы!

«Минуточку, – изменился тон моей собеседницы. Она вырвалась из-под власти моих чар. – Вы и правда жили в нашем отеле, но ведь в другом городе! И меньше десяти лет назад!» Она назвала даты и город и рассердилась на мой невольный обман. «Простите, – смиренно сказала я. – Но ведь это было так давно!»

Я твёрдо знаю: в легендарном городе нужно жить в легендарном отеле. Значит, так и было. И я была в этом вашем городе, и в лучшем отеле, и тапёр играл! Что-то перепутала – да, но и не перепутала же вообще всё! Понимаете? Вот сейчас прямо и вспомнила: ваш отель в этом вашем городе разбомбили ведь. Пусть давно это было, но вот что точно помню: от оригинальной архитектуры у вас всего-то сто двадцать метров холла осталось. А вот там, где я останавливалась в вашем отеле, но в том, другом легендарном городе, – всё здание сохранено. Так что в прошлый свой приезд в ваш город я жила в другой хорошей гостинице, которая в оригинальном здании; его предпочла. А познав настоящую архитектуру, теперь решилась и на вашу реконструкцию. Можно сказать, за десерт смирилась наконец-таки с последствиями Второй Мировой, а вы недовольны… И потом, вы простите, но что тут говорить про отели? Я вот авторство источника не всегда признаю. А вы мне про путешествие! Да я его не останавливаю много лет! Конкретно: два года назад из дома вышла, в пути который год… Да мне смешно просто: год! Мы вон вчера сидели в гостях, и я пыталась что-то рассказывать, но на уточняющие вопросы ответить не смогла – не смогла точно назвать ни свой возраст, ни возраст ребёнка. Кстати, была в одной африканской деревне – у масаев, так там тоже год никто не знает. Спрашиваю вождя: сколько вам лет? Не знает! Долго думал, потом вспомнил, говорит: родился до Большого дождя. Год! Я ещё в Ленинке заметила – я никогда не знаю, какой год. Шифр хранения важной книги ещё способна указать на память, пока с ней работаю, но год… На меня за это даже библиотекари ругались. На формуляре заявки ничего нельзя исправлять. И сначала переписывать заставляли. А ведь годы слишком быстро меняются и не так влиятельны, как дни. И да, это симптом – моего полнейшего, воистину средневекового равнодушия ко времени. Вот почитайте грамоты XI века – сплошное перечисление памятных событий и безо всякой хронологии. Главное: всё, что вы сейчас испытали, и всё, чему Вы поверили, – то правда и есть. Просто и неправда одновременно. Я на шестьсот мест рассчитана, понимаете? Не хотела обмануть, не сердитесь. Проснулась профессия на пару реплик – вот и всё. Я больше не буду. Просто хотела сказать… точнее, что я имела в виду: вы живёте в легендарном городе и работаете в легендарном отеле и это честь – останавливаться у вас. Понимаете? Очень важно, что в мире есть такие точки, в которых меняется – на протяжении веков – только постельное бельё и полотенца в ванной комнате, зато каждый день. Вот что очень-очень важно! Да! И пускай в тот свой приезд сто лет назад я остановилась в другом отеле. Зато жила и в вашем самом настоящем – понимаете? И ваш ресторан мы очень любим! И десерты! Нам все друзья их от вас везут – знают, что мы маньяки. Понимаете? Вы чудо, вы – слава страны! …Но ничего, ничего такого я, конечно, не сказала.

Что вообще мы можем друг другу объяснить?

Мечты сбываются!

1 августа. 20:04

Один уважаемый ученый, мыслитель, лорд-канцлер Англии и основоположник утопии – Томас Мор – так описывает идеальную жизнь города:

«…При двадцати четырёх равных часах – считая вместе день и ночь – для работы отводят всего шесть: три – до полудня, после которого идут обедать, и, отдохнув от обеда два послеполуденных часа, снова уделив труду три часа, завершают день ужином. Оттого что первый час считают они с полудня, то спать они ложатся около восьми. Сон требует восемь часов. Что остается лишним от часов на работу, сон и еду, дозволяется каждому проводить по своей воле, но не проводить это время в разгуле и беспечности, а часы, свободные от ремесла, надобно тратить на другие занятия по своему вкусу», —

ну вот точь-в-точь как сегодня существует Италия. Я называю Рим: мой пансионат.

Вчера говорила со своим Светилом

9 августа 13:30

Обсуждали мою готовую статью. Старикашечка насмешничал – как всегда, потом рассказал несколько удивительных автобиографических эпизодов, и только потом мы приступили к делу. Таковы знаки его высочайшего расположения. Мы немножко поговорили и про барокко вообще, и про конкретное барокко, а потом почему-то поспорили про Сант-Иво, и он вдруг резко и по-стариковски пронзительно вскрикнул: «Я никогда не бывал в Риме!» Это прозвучало как горькое признание и ощущалось как невыносимая несправедливость. Конечно, именно ему и необходим был весь этот Рим… Мы помолчали. Словно почтили памятью несбывшееся. Перед прощанием он разволновался, наговорил мне много добрых слов, а в заключение проникновенно сказал: «Я очень хорошо вас вспоминаю. И стол в соседнем кабинете мы так и называем вашим, Инга. Это ваш стол».

Он сказал это – «ваш стол» – с такой знакомой интонацией… как всегда, когда кивал и указывал на него, если для меня там притаилось какое-то дело, причём безотлагательное. Я тотчас вспомнила свой первый рабочий день, за который успела переделать все задания на неделю. Тогда-то он впервые и усадил меня за «мой стол» – перед кипой типографской бумаги. И я разрезáла её сломанными ножницами до формата А4 всё оставшееся время, несколько часов – до самого-самого конца рабочего дня. Пока он не зашёл и самолично меня не отпустил. Было немножко обидно, но на следующий день я пришла уже вооружённая любимым ножом для бумаги. Из очень удачной породы дерева, кстати: гладкий, достаточно тяжёлый и острый – специальный нож. Кажется, я привезла его из Камбоджи. И теперь я серьёзно собиралась наброситься на старую бумагу да накрошить её всю на куски. Бумагу, действительно, приходилось резать, закупок на центр документации не хватало. Однако пачка на «моём столе» – исчезла. И больше никогда мне подобных заданий не давали. Но только всегда подсмеивались. Впрочем, за первый день я успела нарезать столько, что ещё оставалось, когда я уходила.

Ах, на доли секунды мне показалось, что я всё ещё там. В моём подвале, где всё то же – неулыбчивое демисезонье, что днями кидается разноцветными листьями в моё узенькое окно и притихает под вечер весенней капелью. А я, согнувшись над столом, всё пишу и пишу с сильным нажимом своей любимой ручкой в большие, пухлые канцелярские тетради.

Я заношу номер документа в реестр памятников, вписываю в строгие таблицы – название, датировка, тип: археология, скульптура, архитектура, живопись, памятник истории. В общую опись заносится и содержание паспортов, и количество страниц описания, и другие важные подробности. Таких дел сотни сотен, тысячи тысяч. Целая комната забита нетронутыми делами, от пола и до потолка. Комната из сна. Комната тишины. В ней живут лишь тени звуков, а на столах, по углам, возвышаются хрупкие столбы небоскрёбов – чьи-то чужие завалы, норы других, давно потерянных теперь архивистов. Страшно отходить от маршрута, можно случайно натолкнуться на брошенное сокровище и потеряться на полсуток. Так, однажды я обнаружила на полу папку под гнётом пыли; это была подробная фиксация реставрации зала и росписей парадных залов Михайловского дворца (ныне основное здание Русского музея в Санкт-Петербурге). Еле оторвалась тогда от документов и вернулась к работе. С тех пор – при взблеске подобной драгоценности – с почтением протирала её, гладила и, не открывая, складывала на хлипкий стул. Я прятала себе радости про запас. Я предвкушала тот день, когда с полным правом открою самые важные папки.

Вокруг меня, насколько хватало глаз, расстилалась кропотливая перепись наследия четырнадцати республик СССР (без учета Узбекистана: на свои территории он группы исследователей так и не допустил). Всё это – всё, что вокруг меня, – заметки о каждой местности, всякой деревушке, собранные по всей в прошлом обширной державе. На основе устных свидетельств, потом рукописных составлялось первоначальное представление о памятнике. Затем – выезд тех или иных специалистов на места, затем – составление подробных описей (их-то мы и хранили). В областных и региональных отделениях эти сведения дополнялись списком литературы по вопросу и снабжались комментариями. После чего информация приходила в центр документации. Эта гигантская работа по архивации культурных ценностей была спешно развернута во время Великой Отечественной войны и продолжалась, не замирая, более полувека. Завершиться не успела – остановлена в начале девяностых. Страны не стало.

Мой тусклый день начинается здесь так: обычно я прихожу первой, спускаюсь по узенькой лесенке в полуподвальное помещение. Впрочем, чаще я совсем здесь одна – как минимум на пару этажей. Прихожу работать и по выходным – по субботам и воскресеньям. Как только мне посчастливилось попасть в должность, так тотчас схватила острая мысль: ты здесь ненадолго, у тебя здесь год-два, если не меньше! С этой мыслью я отпираю дверь кабинета и включаю казённый скучный свет, разгоняя местный сумрак. Ставлю чайник. На столе, прислонившись к стене, стоит большой портрет Грабаря. Мне предложили как-то украсить своё скромное рабочее место, и я выбрала на складе репродукцию с его неплохого портрета углём, правда, стекло разбито, но мне обещали когда-нибудь починить. Тогда повесят. Кстати, станет хуже. А пока очень уютно. Академик – создатель и первый руководитель моего архива выше носа запорошён своими же бумагами и посматривает лукаво, как я чиню любимые карандаши, раскладываю линейки, проверяю работу ручек; мы переглядываемся. Теперь самое важное. Я открываю ключом железную сейфовую дверь. За ней оказывается вторая, «человеческая». Из комнаты, никогда не ведавшей солнца, тотчас входит сладковатый запах старой бумаги и щекочет пылью в носу, точно как за кулисами. Я чуть морщусь. Светило смеется: «Браво! Милочка, вы сменили одну пыль на другую». Это правда. И мне это нравится! Я выношу из зачарованного места, из-под тусклого ряда гудящих ламп кипу листов разносортной бумаги. Долго вытираю на столе от пыли тяжёлые, добротные папки. Знающие люди запретили трогать их голыми руками. Не случайно старый, тёплый, на первый взгляд, картон на второй день казался мне колючим. Особая пыль. Особый мир. Вскоре я начну работать в перчатках, но мне всегда будет не хватать того странного жжения в подушечках пальцев, которое возникало от бесконечных прикосновений к старой бумаге.

Как только ты развязывал старые тесёмки обложки, под ней оказывался первый, самый жёлтый лист документа. Эти папки были запакованы, словно подарки для Спящей красавицы, – их кутали в картон и прятали от света больше тридцати лет, а в некоторые не заглядывали и того дольше. Затаив дыхание, я спешила разглядеть первые строки: где окажусь на этот раз? Архив в своё время (приблизительно в конце восьмидесятых) переезжал. Документы оказались в беспорядке и всё ещё находились в стадии разбора. Оттого меня вечно катапультирует. Из какого-нибудь Темрюкского района Краснодарского края, где расположены неисследованные памятники античного времени, – в Минусинск декабристов, с планами города и отдельно взятыми паспортами по каждому важному для истории месту. Или вдруг, бывает, вынесет меня к бюсту доярки-ударницы (кстати, превосходному!) в крошечной деревне Черниговской области. Престарелая дама, что служила смотрительницей архива до самой смерти, в какой-то момент осталась единственным сотрудником, да на смехотворной зарплате, вот и махнула рукой на эту гору работы. К тому же, похоже, не очень-то ладила она с географией или была подслеповата. Всё это привело к тому, что она свалила по дороге к моей вожделенной Украине, ради которой я и оказалась в центре документации, Краснодарский и Красноярский край. Вперемешку. В некоторых местах мне по пояс было документов.

Скучно, только если папка сразу начиналась с археологического памятника – тогда пиши пропало. Как минимум двести дел подряд будет одно и то же. Я к археологии с почтением, но гораздо интереснее читать судьбы домов, архитекторов, героев – кому посвящены памятники, чем в сотый раз шуршать по бумаге: Поселение 15. Поселение 31. Иногда: Укрепление. Того хуже, если папка начиналась с паспорта кургана. В радиусе километра может располагаться до сотни различных объектов. И снова под номерами: №1, №32, да что там – и №152 бывает! Тяжело. Очень монотонная работа, и к двухсотому кургану одной культуры, с одинаковыми описаниями, ни о чём другом думать не получается, бьётся только одно: когда же это кончится? И вот волнующий момент! Курганы сладко спят в своей новой, удобной обложке на подоконнике, а передо мной – новое дело. Дряхлая, прекрасная от времени папка торжественно открыта, паспорта пачками извлекаются из привычного им панциря, охваченного тесьмой. Теперь они уютно располагаются на столах и стульях. Эти паспорта – гости света – запорашивают всё вокруг, чуть трепеща, освободившись от гнёта. В тоненьких листках, сложенных до формата А4, прятались и многие прочие бумаги. Иногда они, искорёженные временем, выскальзывали из рук, тогда с них созвездиями срывались крохотные знаки препинания, оставленные десятилетия назад верхним регистром старой печатной машинки. У меня даже скопилась небольшая коллекция в уголке верхнего ящика стола – горсточка самых настоящих бумажных точек, потерявших свои утверждения. А сквозь ажур листа теперь красиво было смотреть на тёплый свет настольной лампы.

Помимо записей, я должна была просматривать и фотографии. Они прилагались к каждой папке. Я должна была сосчитать их количество и внести в опись. Я касаюсь сотни сотен, тысячи тысяч чёрно-белых, иногда мутных от времени снимков. К каждому делу приложено не менее трёх изображений – в зависимости от категории объекта. Иногда из большой папки выпадает дело пухлое, ну точно из мультфильма, полное пачек и пачек старых разноцветных советских пакетов для фотобумаги. Нередко на фотографиях попадаются люди, которые совершают замеры, задают масштаб. Обычно это полные сил молодые мужчины. Одеты всегда по разной моде. И жутко интересные. Одна съемка кургана в поле Краснодарской области хорошо запомнилась потому, что было сразу видно, какая это отличная, классная команда археологов. Судя по фамилии руководителя, экспедиция провела в этих местах несколько сезонов. Возможно, на снимках, которые я с удовольствием разглядывала, – пятилетний юбилей или другой коллегиальный праздник (День археолога, например). Не знаю. Быть может, просто у ребят отличное настроение. В замерах, на фоне раскопов, фотографируется группа из восьми человек. Иногда они серьёзны, но чаще дурачатся. Некоторые очкастые, другие усатые, рубашки завязаны узлом на поджаром пузе. Приблизительно конец 70-х. И боюсь, попало им за такие фокусы на профкоме, а быть может, никто и не заметил: спрятали фотосессию в конверт, указали «15 фотографий» – и дело с концом. Пятнадцать – это как раз самое обычное: 14 фотографий объекта и одна экспликация местности. Стандартный пакет. Я быстро сообразила, как на ощупь отличать дом-музей от раскопа и памятник всесоюзного значения от регионального – по количеству фотографий.

Я многое успела: перебрала, перемыла, убрала и оформила – несколько тысяч дел. Более пяти тысяч, а может, и много больше. Не помню. Часть ведь потом уже на компьютере, что проще, разумнее и быстрее. Впрочем, не так сладко. И всё же я только начала, только тронула то, за чем пришла. И ведь презрела всё – ради главного. Главного, которого так никогда и не случилось. Я лишь лихорадочно прожила в его ожидании, спешила, не оглядывалась, а всё лучшее в сторонку откладывала – до лучших времен. Как известно, они никогда не приходят. Но мне ведь правда нужно было добраться до вожделенного шкафа, чтобы зарыться с головой и наконец-то поработать, а для этого необходимо было в прямом смысле этого слова – проложить себе путь.

Наверное, это самая драгоценная из моих жизней – из всех, что удалось мне испытать на веку. Эта важность и осязаемость дела! При моей любви и уважении к истории, к культурному наследию страны оказаться тем самым человеком, кто должен – в прямом смысле – спасти информационную базу, на основе которой взращён самим Лихачёвым Институт Наследия. Вот это – Миссия. И я старалась, и многое придумала, и выполняла работу как можно более быстро, чётко, прилежно. Хотя никому это было не нужно. Но это точно нужно было мне. Я считала это крайне важным. И я улыбалась тем рукам, что начинали вести толстую тетрадь ещё в какой-то келье Зачатьевского монастыря, где раньше действовал наш институт. С почтением перебирала фотографии табличек братских могил Гражданской, осознавая, что, вероятно, в последний раз человеческий глаз касается этих скромных строк – имя, две даты через тире. Многие могилы уже тогда, в 70-х, терялись в бесконечных лугах и перелесках, а папки эти будут лежать в самом низу, первыми в очередь на уничтожение. Страшно, что гибли ведь совсем мальчишки. От шестнадцати до девятнадцати. Теперь жалею, что не фотографировала эти краткие списки с судеб признанных на тот момент героев. В архиве запрещено. Я не посмела, хоть и была одна. А без тех подробностей, правдивых разворотов сюжета рассказы эти ничуть не дороже равнодушному сердцу перечня фамилий. Среди тумана воспоминаний в голове бродят только обрывки историй. Точнее Истории.

Всё это напоминало мне какой-то странный молебен, который я служила там, в тихом одиночестве подвала. И когда голова от путешествий по времени шла уже крýгом, я брала сигарету. В таких случаях вспоминается в первую очередь почему-то зима. Во дворе института была голубятня. И зимой я не наматывала круги вокруг футбольного поля, чтобы подышать липами, но, накинув пальто, добегала лишь до угла – посмотреть, не холодно ли птичкам. Птичкам было хорошо. Они были гладкие, упитанные и тихонько ворковали.

Я возвращалась в своё скудное подвальное тепло, наливала новую чашку крепкого чая и погружалась в следующую реальность.

Спасибо Вам за это – В. И.!

IV век

10 августа. 8:47

На вопрос, что думает он о Риме, персидский князь Гормиздас отвечал, что ему не нравится только одно – и здесь люди смертны.

Это полный провал, снова полный провал (с)

13 августа. 16:02

Решила повнимательнее все-таки питаться тут – в царстве пиццы и пасты. Начала с понедельника – понятное дело. Дождь зарядил с утра, но решено, так решено.

Первое условие: до обеда нужно ходить – его заслужить. И после обеда ходить нужно тоже. Главное, подальше, чем до кухни в доме и обратно. Второе условие: обед должен быть лёгким. Но, учитывая все обстоятельства, хотя бы приятным. Так что сегодня в меню был луковый суп.

Вот добралась я за семь тысяч шагов до милого французского ресторанчика, единственного в Риме. Гордо заказала я себе водицы с луком. Тут у них именно такой рецепт. А пока ждала, умяла под чашечку горячего, сладкого чая чудеснейший из багетов. Опомнилась, расстроилась, залила свою печаль бокалом шампанского, потом съела свой лёгкий суп и, низко опуская голову под крупными и теплыми слезами с небес, отправилась восвояси.

Вот такие у меня достижения. Сижу, второй час всё ещё сушу свои волосы и сержусь. Уж не знаю на что. Есть подозрения, что на пару платьев, которые купила лет пять назад.

Наука быть живым

13 августа. 18:03

Кто я или что я? В своем последнем основании? Помимо званий, ролей, степеней и всех этих этикеток, наклеенных на меня? Помимо занятий и отношений, даже имени и личной истории? Кто я? Что я? Самый главный урок, которому меня научила жизнь, таков: сущность моего бытия состоит в субъективном осознании, представляющем собой непрерывный процесс. Окончательно я не могу отождествить себя ни с какой-либо материей (например, с моим телом), ни с чем-либо, что я произвожу (моими словами на этих страницах), ни с каким-либо из моих свойств (мой интерес к другим), ни с моим прошлым, ни с моими планами на будущее, ни с моими сиюминутными мыслями, ни с какой-либо иной вещью. Короче говоря, я – не вещь, ничто. Я – исключительно процесс моего бытия – например, процесс написания этих слов, – но я не содержание слов или идей, которые они выражают. Я – тот, кто осознает процесс письма, выбирает способы выражения мыслей, надеется на понимание, наслаждается возникновением мыслей и образов своих переживаний.

Этого понимания трудно достичь, потому что почти всегда нас учат по-другому осознавать себя. Нас учат воспринимать свою личность через образование, отношения с окружающими, профессию, список наших достижений, через объективные вещи. Таким образом мы можем надеяться стать кем-то или достичь чего-то. Но иногда случаются сильные поворотные переживания, когда, наконец, мы освобождаемся от всех этих объективаций и открываем свободу, которая является нашей глубочайшей природой. Тогда мы чувствуем, как можно по-настоящему быть живым; тогда мы ощущаем различные возможности, которые были открыты перед нами, но которыми мы не решались до этого воспользоваться. Тогда биение жизни становится мощным и сильным.

Джеймс Бьюженталь

В палаццо Барберини

15 августа. 11:58

О том, что в картинах Ренессанса нередко встретишь «нимфу – женскую фигуру в бурном движении, с развевающимся одеянием и локонами», которая есть нечто среднее между знаком и изображением, явление, «позволяющее облечь в символическую форму проявления индивидуального душевного переживания», мне стало известно на первом курсе. И правильно: по-научному их вообще-то звать Pathosformel, то есть «формулы выражения страсти». С тех пор как я прочитала книгу Варбурга «Великое переселение образов», я была сама не своя. Я мечтала найти хотя бы одну такую! Я так хотела, стоя перед картиной, обнаружить к ней эмоциональный ключ, данный самим мастером!

Но это мне никак не удавалось! От моего излишне пристального взгляда – на полотна, фрески, гобелены, доски – попрятались все формулы. От картинок собраний разных академий уже кружилась голова. Я сделала перерыв – посвятила неделю ранним римским мозаикам и со свежим взглядом отправилась в палаццо Барберини. И здесь, в «Благовещение» Филиппо Липпи – в скорбном и величественном, от юности героини которого щемит сердце, – меня пронзила иная сцена.

Сцена отчаянья в правом верхнем углу картины. Посреди благолепия природы, благопристойной роскоши дома и благочестивой тишины, по каменным ступеням, босиком, куда-то в сторону и вверх устремляется нимфа в развевающемся одеянии. Её порыв останавливает мужская фигура. Художник уже овладел некоторыми хитростями в построении перспективы, и с определённых точек именно гризайль Pathosformel является центром построения композиции.

Интересно, что от точки зрения зависит и то, как воспринимается эта борьба в узком портале. Иногда кажется, что юноша хочет войти, но нимфа не впускает его, преграждает путь, не желает его слушать. А иногда кажется, что наоборот: она отталкивает его, она требует возможности немедленно выйти. И тогда, возвращаясь к печально застывшим фигурам – прелестному пажу и его прекрасной принцессе, обнаруживаешь, что на глазах двух благочестивых мужей, зрящих чудо явления Духа Святого, эти два создания превращаются в Вестника Божьего и Деву Марию.

Вестника Божьего и Деву Марию, между которыми на самом деле происходит мучительная безмолвная схватка – где-то там, на чёрно-белой лестнице.

О берегах очень тихой реки

17 августа. 17:33

Сегодня познакомилась с человеком из Гамбии. Эта страна лежит по берегам одной из крупнейших рек Западной Африки. Длинный узкий язык внутри другой страны – Сенегала и легкий путь внутрь самого континента, часть которого после периода тысячелетнего процветания с пятнадцатого века и до недавнего времени переходила от португальцев к британцам или к французам: туда-сюда-обратно. Забыла спросить, как имя моего нового не – знакомца, но спешу записать некоторые подробности разговора с симпатичным представителем негроидной расы лет двадцати пяти. Из страны, исповедующей мусульманство. Это общество с очень небольшой долей христиан; существуют там и местные культы; вот с таким приверженцем тамошней религии мы и разговаривали. Коротали полдень у фонтана. Шампанское не пьёт.

Живёт он в двадцати минутах езды на 37-м трамвае до парка, где мы гуляем. В Риме не знает больше ничего. Только парк Опия у «Золотого дома» Нерона и ещё одну остановку на маршруте – конечную. В стране второй раз. На самом деле он из Германии, живёт там в крошечном городке около Штутгарта. Расстроенно качает головой – погода нехорошая. Вот сейчас хорошая – она счастливо раскидывает руки в сладкой тени векового кипариса и улыбается солнцу. Сегодня +47. Феррагосто. Туристы сбежали. Магазины работают лишь до обеда, большинство ресторанов закрыто. Город опустел. Он любит здесь это время. Ему тут как дома. И ведь всё из него приходится вытаскивать клещами!

Итак, документы – вид на жительство – у него немецкие. Печалится. Там жить нельзя. Здесь жить хорошо! Было видно, что он и правда наслаждается. Но здесь никак не помогают. Он опускает голову. Иди работать или учиться. Но ведь это возможно, только если выучишь итальянский! В Германии сразу дали место в квартире, открыли все возможности, провели курсы интеграции (он уважительно выговаривает это слово). Потом сразу немецкий. А потом отправили на работу – полгода он крыл крыши. Сначала был инструктаж. Теперь он дипломированный специалист. (Гордо выпрямляется.) Но работы немного в таких городках, поэтому он состоит на бирже труда; как только работа будет, тотчас вернётся в Германию. До сентября точно собирается сидеть в парке у фонтана. Он ещё три года назад нашёл себе здесь подружку и теперь остановился у неё. На вопрос: какие планы на жизнь? – отвечает: мечтаю уехать в Америку. «И двенадцать часов лететь?! Не боишься?» Он не очень уверенно посмотрел на меня. «Двенадцать часов! Ты летал на самолете?» По его чёрному лицу скользит гримаса крайнего беспокойства. «Летал!» – воскликнул с вызовом. Только я не поняла, что это означало: он то ли лгал, то ли скрывал что-то. Он помолчал и тихо прибавил: «Я не люблю летать», – и очень сильно покачал своей красивой головой. И тут я подумала: а как он вообще оказался из Гамбии здесь, на 37-м маршруте трамвая, на остановке «Золотой дом»? И спросила: «Как ты добрался до Европы?» И он ответил: «Я пришёл».

…Моему не-знакомцу было чуть больше двадцати, когда в группе из ста пяти человек он начал своё движение на север. Для отчаявшихся людей падение Ливии означало возможность беспрепятственно пройти её территории и выйти к морю. При Каддафи это невозможно было сделать – живое лицо гамбийца при этой мысли выражает священный ужас. Он называет полковника не Каддафи, а каким-то титулом (жаль, что забыла). И ещё он сказал, что многие по пути погибли. «Люди умирали часто, – тихо сказал и посерел лицом. – Многие сначала сошли с ума». Он поднял голову, повернулся ко мне и серьёзно посмотрел в глаза. «Почему?» – спросила я. «Потому что всё вокруг было другое! Всё было не так, как мы привыкли».

Они много недель шли по территории Мали, потом Буркина-Фасо, через Нигер к побережью Ливии. «И еда была совсем другая», – он снова покачал головой. …Запасались знакомой пищей как могли. Но с какого-то момента хватало только позавтракать и потом до захода нужно было идти. Только тогда подкрепиться. Если ночью дежуришь – дополнительно дают воду и орехи. И так три недели. Он снова поднял глаза на меня: в них было много страха. И я сказала ему: «Ты сильный!» Он вдруг заразительно расхохотался. И резко замолчал. «Хуже всего было, когда мы пришли к большой реке». – «К какой ещё реке?» – спросила заворожённо я и полезла в гугл-мэпс, протянула ему экран телефона. Он долго искал городок на побережье Ливии, наконец обрадовался и ткнул в карту Средиземного моря. «И что вы сделали тогда?!» – вскричала я, понимая, что вижу сейчас перед собой того смельчака, кто ещё мальчишкой прошёл Лампедузу. «У нас было несколько маленьких лодок. Их можно надувать. И ещё был пенопласт». – «А что было, если что-то шло не так?!» У него снова появилось странное выражение на лице, и я поняла, что «люди умирали часто». Я постаралась подбодрить его, я сказала: «Смотри-ка – ты не только сильный, ты же просто „Мистер Удача!“». Он снова рассмеялся и сразу помрачнел: «Я упрямый. Я – один из двадцати пяти! И я жил на Лампедузе. А потом сюда пришёл и жил в Риме то лето. А потом, – он вздохнул, – уехал в Германию. Здесь никак. Я в Америку хочу. Все мои на Миссисипи, – сказал он. – Вот мне тоже нужно к большой реке».

Я шла домой и думала: вот этому конкретному человеку надо просто мирно жить у большой реки. Это всё, чего он хочет. Единственное, что ему действительно надо. Впрочем, всем нам не так уж много и надо. Как пишут отцы церкви: «пусть каждый окинет взором течение своей жизни, и он поймёт, сколь мало ему было нужно…»

«Искусство и истина»

17 августа. 21:15

Справедливо размышляет Шарль Пеги в своей книге «Клио» о том, что только от читателя зависит, исказить ли дурным чтением Гомера и не дать состояться его откровению, его истинному присутствию в настоящем.

Таким образом, произведение искусства пробуждается к новой жизни во встрече с интерпретатором или с воспринимающим, к которому оно соблаговолит обратиться, с которым заговорит и которому откроет себя. В этой встрече оно обретает, конечно, истинное присутствие в настоящем и одаряет им воспринимающего, посвящая его в свою тайну и вводя его тем самым в истинное время. Однако с точки зрения исторического времени само это присутствие в настоящем есть лишь мгновение, мимолетный «проблеск», когда в этом тленном времени на мгновение просвечивает нетленное.

Ганс Зедльмайр

Ноктюрн

20 августа. 22:32

Неожиданно обнаружила, что некоторым Рим совсем не нравится. Растерялась. Пару дней бродила по нему и смотрела чужим, равнодушным взором. Ну да. Город как город. Старый. Весь в граффити. Местами грязный. И получше на свете бывают. А нынче на него упала страшная жара, точнее, вот уже три дня как сюда доносится дыхание Африки, и сегодня Рим раскалился до предела. Даже думать выйти на улицу было невыносимо. И готовить было лень. Мы заставили себя встать, одеться и перейти дорогу – вот хотя бы до китайского. И Рим был совершенно пустым, и снова – моим-моим.

И когда я вернулась домой, то вдруг опять услышала чудесную пианистку, что живёт в доме напротив. Точнее, «роялистку». Ведь так звучать может только рояль. Я в музыке романтического периода не разбираюсь, но играла она что-то прекрасное. Пару концертов. И только закончила, как вослед её догорающим нотам запели певчие птички. И вот затихло всё. И стало совсем невмоготу. И посреди тяжёлого безмолвия грянул в безоблачном небе гром. И гроза была сухой. Только под конец пролились долгожданные капли. Это было как дарованная пощада. Но влага испарялась слишком быстро, не успев долететь до раскалённых камней мостовой. И тогда стало ещё тяжелее. И снова пришло молчание. Только теперь оно стало таким, что шевельнуться было страшно. Но вот вступили колокола Иль-Джезу. Потом Минервы. Наконец, отозвался и храм Святого Игнатия. Словно баюкая, разливался по комнатам прекрасный, дивный, древний звон. Подкрались нежные сумерки. И стрижи промчались с криком к ночлегу. А сейчас распускается ночь. Бархатная. Чернильная. И город снова полон беспечного гомона и россыпями счастливого смеха. И я опять понимаю, что нет на свете ничего чудесней его.

Скоро осень!

29 августа. 5:24

Перемены носятся в воздухе. Все поменялось! Сразу после окончания празднеств Феррагосто – этой мёртвой точки года – началась другая жизнь. Утром ветер свеж. Громогласные чайки давно на море, это значит – ночи почти бесшумны. Лишь под утро воркование горлиц. И вот вчера я расслышала посвист первой певчей! Вот – сейчас опять – ещё одна запела.

Осень. Здесь она наполнена гомоном самых разных птиц, оседающих на землях империи ненадолго, в своем перелёте на Африку. Осень – это ведь когда все-все на свете птицы прилетели. К ноябрю иногда и неба не видно из-за туч этих путешественников. Ходить, конечно, в этот период надо осторожнее, чтобы не поскользнуться, а рассматривать явление лучше из-под густой листвы на набережной Тибра.

«Самыми древними и самыми верными из всех тех предсказаний, которые делались в прошлые времена, были предсказания по полёту птиц. Есть ли в нас что-либо похожее или столь замечательное? Правильность и закономерность взмахов их крыльев, по которым судят о предстоящих вещах, – эти замечательные действия должны направляться каким-то изумительным способом, ибо приписывать эту выдающуюся способность какому-то естественному велению, не связывая его ни с разумом, ни с пониманием, ни с волей того, кто производит эти движения, – точка зрения, лишенная смысла и несомненно ложная», – пишет мой Монтень.

Впрочем, по календарю осень тут начинается 1 октября. Только к концу сентября в город вернутся все его настоящие жители.

В Ферраре

13 ноября. 18:23

Италия пустеет. Нет больше тех, кто готов приправлять пляжные радости культурными изысками. Всё реже встречаются и те, кто решительно настроен объять необъятное – путешествует из города в город в поисках прекрасного, которое изменит жизнь. И особенно заметно это на Севере, который с конца октября уже начал обволакивать туристов туманами и пугать тоскливым дождём. По мне – нет ничего прекраснее межсезонья. Того странного затишья, порождённого бесконечным праздником лета, что начинается в этих краях с апреля и всё ещё – в ноябре! – словно раздумывает, а стоит ли покидать эти благословенные земли? Оттого погода может меняться и по пять раз на дню: разбудить ослепительным солнцем, к полудню опустить туман, после обеда зарядить дождём – лишь для того, чтобы сильным ветром разбросать облака к закату, и, наконец, поздним вечером отпустить с гор пронизывающий холод, который подгоняет запоздалого путника, дабы погрузить тёмные улицы в истинный сон. Мне от таких капризов становится только уютнее. Я – питерская. На мне несколько свитеров, с собою плащ.

Радуют меня и пустынные улицы старинных городов, укутанные в грёзы. И возможность бродить в чужих дворцах, оставаясь наедине с собой. И одиночество в ресторане, и тишина отеля – всё это дарит покоем. Межсезонье – возможность по-настоящему что-то узнать. Нет ничего чудеснее веселой вечеринки, но для того, чтобы понять, как у друга идут дела, важнее всё же встретиться с ним глазу на глаз, пусть и говорить о пустяках. Так и познавать города – гораздо лучше без лишних свидетелей.

…Об этом отеле я прочла в Интернете. Он был красив, а подписи к его чудесным видам порадовали пышным фейерверком ругательств. Мы направлялись в столицу туманов – в Феррару. И я искала отель и нашла такой, о котором ни один человек не оставил приличного отзыва. Ни одного доброго слова! Отвратительный, невежливый персонал, скудный завтрак, убогий обед, кошмарные кровати, грязь в номерах, беспардонно дорого! И вся эта интернет-критика, приправленная фотографиями парадного холла, возбудила моё любопытство. Отель числился среди подходящих для «романтического уикенда». По опыту знаю: когда люди изначально решают провести превосходные выходные, их требования к реальности повышаются в несколько тысяч раз. Вот попробуйте сказать вслух: «Я опять еду в эту дурацкую Ферарру!» Или торжественно объявите: «На эти выходные мы с дорогим для меня человеком забронировали номер в лучшем отеле города Феррары!» Гостиница останется одной и той же. Но во втором случае мы наблюдаем опасное состояние – синдром завышенных ожиданий. Такой подход заведомо сулит сплошные разочарования. В конце концов, когда рядом с вами драгоценный человек, какая разница, как много колбасы вам подают на завтрак? Очевидно же, что крохотные, умирающие городки не в силах предложить столичному жителю ничего качественного. Есть отели – легенды, это правда. Но в Ферраре их нет. Так что мне стало ясно: наш отель. Если никому не нравится – значит, есть в нём что-то очень правильное. И я не ошиблась.

Гостиница на одной из древнейших улиц расположилась внутри прославленного дома, а по сути представляла собой сожительство приживалок. Это следовало уже из того вкуса, который проявился в оформлении архитектурных решений особняка, относящегося к периоду заката великого герцогства (то есть приблизительно к концу XVI века). Кому именно сегодня принадлежит это здание, глядя на трёх брюзгливых старушенций, проводящих своё время в баре у гигантского телевизора, – установить не представилось возможным. Со временем эти родственницы превратились в некую привлекательную по своей чудовищности гидру, которая возмущённо шипит, стоит только постояльцу отеля возвысить голос во время трансляции её любимой телепередачи. Подобный аттракцион дорогого стоит, так что глубоко не правы те, кто упустил это из виду.

А началось всё с того, что мы обнаружили высокую дверь прекрасного фасада, которую украшала надпись, исполненная на чёрно-белом принтере: «НИКАКИХ СОБАК!» В Италии подобное объявление равносильно: «С детьми не входить!» Я столько раз наблюдала, как собаки приходят в храм на вечерню и по привычке застывают изваяниями в дальних приделах, не говоря уже о том, что наравне с хозяевами привыкли проводить своё время в кафе и ресторанах. Ведь даже в самом роскошном из них рано или поздно обнаруживается какой-нибудь мастиф, который, утомлённый долгим ужином, подаст свой голос из-под скатерти. Так что это объявление нас заинтриговало даже больше, чем композиция портика входа. И каково же было наше удивление, когда первое, что мы увидели, прямо на стойке ресепшен, – милейшее и наглейшее существо, крошечного щенка, который горделиво расхаживал по документации заведения и немедля поспешил обмочить наши паспорта.

Хозяйка животного вела себя не менее возмутительно, она отказывалась верить, что у нас есть бронь. Чего только она не рассказывала нам на плохом английском!.. Суть была ясна – нам здесь не рады. Нас отказываются здесь принимать. И это только укрепило нас в решении остановиться именно здесь. Тем более что на помощь пришёл родной отец сурового администратора, убелённый сединами, очень высокий и с красным носом. Он ласково нам улыбнулся и попросил свою дочь заселить постояльцев в отель. В ответ дева только презрительно хмыкнула. Забрала собачку и ушла. Отец немного помолчал, рассеяно постучал по клавишам компьютера и начал регистрацию. Предложил пока подняться в ресторан. А чтобы сгладить все неловкости, горячо пообещал Интернет.

Самая большая проблема Италии, а может, и её счастье – Интернет. Его нет. Или он местами. Потому обещание Интернета – это всегда плохой знак. Зачем так горячо уверять? Зачем столь любезно обещать то, что естественно? Мы недоверчиво переглянулись и по шикарной лестнице взошли в обеденную зону. Время нашего торжественного всхода совпало с полуднем, и под бой многочисленных старинных часов, которые украшали дворец и за которыми стен просто не было видно, мы успели прийти к мнению, что были бесконечно правы, не послушавшись никаких путешественников. Просто это не отель, а настоящий аттракцион! Притом, что я не преминула рассмотреть ячейки ключей за спиной администратора – здесь, кроме нашего, был занят только один номер. Однако ресторан был полон громкой песней, посреди которой виднелась та самая могущественная Гидра, что колыхнулась в нашу сторону сиреневыми (sic!) волосами (последний раз я такое видала у подъезда №3 по проспекту маршала Жукова в далёком 1987-м). Я тотчас почувствовала себя дома и уверенно уселась за соседний стол, вроде как разделить радость от шоу на большом экране. Гидра зашипела, но сдержалась. Мы были тихи.

И пусть стыдливо поданные застывшие спагетти были скорее похожи на представление об итальянской кухне глубоко провинциальной русской женщины, нас это не расстроило. С жадным любопытством мы рассматривали Гидру и отношение к ней двух приятственных пожилых мужчин, которые были не просто официанты. Они не попусту подобострастничали тут с утра до вечера уже почти что век, но являлись всеобщими внучатыми племянниками. Постепенно в наших головах сложилось некое родовое древо, и вскоре мы смогли подкрепить предположения фактами – фотографиями, установленными на всех возможных горизонталях этого гигантского дома, и рассказами нашего сопровождающего. Да, мы очутились в родовом гнезде, напичканном дурным антиквариатом, сплетнями, недоброжелательством, ожиданием наследства и всяким таким, о чём давно перестали писать даже в книжках. От восторга мы чуть с ума не сошли.

Гидра проводила своё время в лучшей части палаццо – в своих шикарных гостиных под расписным потолком. Здесь теперь раскинулся ресторан, и её развлекали тут любимыми напитками и десертами. Судя по звукам в телевизоре, у неё имелись пристрастия, которые она считала важным выражать различными по степени приятности возгласами. Помимо того, она умудрялась ещё отдавать краткие и столь противоречивые распоряжения, что иногда участники представления в отчаянье хватались обеими руками за голову и выбегали прочь из гулкой залы. Властительница умела производить драматический эффект. А ещё Гидра проживала на последнем этаже палаццо. И поэтому, когда однажды ей потребовался лифт, она была крайне раздражена, обнаружив, что какие-то постояльцы используют её электроэнергию. Я не понимаю по-итальянски, но мой муж имел счастье слышать, как одна сиреневая голова, стоя рядом, вопрошала другую, полулысую, почему бы нам не подниматься к себе пешком.

Вот это какое-то старинное недоброжелательство и странное ощущение, что ты нежеланный гость в большом богатом доме, который распадается на глазах, который проживает самые последние свои часы, – было весьма занимательно. И поучительно тоже.

Жан-Поль Сартр

27 ноября. 23:01

Чувство приключения – это, пожалуй, попросту и есть чувство необратимости времени. Только почему оно присуще нам не всегда? Может, время не всегда необратимо? Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь делать что хочешь: забежать вперед, возвратиться вспять – значения не имеет, а в другие минуты петли стягиваются, и вот эти минуты упускать нельзя, потому что начать сначала невозможно.

Тошнота

И дольше века длится день…

7 декабря. 17:37

Теперь в 17:30 ночь. Темнеет моментально. Я опять не заметила, как это случилось, хотя, казалось, не отрывала глаз от окна. Ведь ещё минуту назад птицы выписывали свои таинственные фигуры в небесах. По правде в небесах, ну точно как у Тьеполо. Но вот уже колокола то там, то тут звонят к вечерне. И мне кажется, сегодня рано. А быть может, я совсем отбилась от времени.

Без названия

8 января. 21:33

И была Венеция безлюдна. Молчалива. Набирается сил для Карнавала. И самые вкусные рестораны закрыты, и многие отели. И мы потерянно бродили подчас совсем одни, в этом призраке города. Над нами чарующая мягкая дымка, под ногами – бирюза, и лишь изредка полыхнёт как огнём —это луч солнца скользнул по волнам лагуны… Не сезон. В эти дни Венеция в прямом смысле этого слова —неузнаваема. Сейчас она ощущается совершенно особенным образом, ведь на улицах больше не живет её многоязычное разношёрстное чудовище. Она только твоя. Вот если бы не русские. Ведь тут только русские! И они мечутся из магазина в магазин, словно сшивают горний город с миром дольним швом вперёд иголкой…

В обед за соседним столом оказалась большая компания. У одного из её предводителей – день рождения. Он привёз своих компаньонов сюда накануне вечером, но из отеля они пока ещё так и не вышли. Не успели. Вчера поужинали. Утром позавтракали. А тут уж и обед.

Бедняга официант сбивается с ног – то не так, это не этак.

– Принеси!

– Подай!

– Побыстрее!

В огромном зале заняты всего два стола.

– Калека!

– Почему один официант на весь ресторан?!

Кричат – они. Мы молчим.

– Какой странный город! И этот запах! И вокруг какой-то кошмар. Деньги дерут, так отремонтировали бы хоть что-нибудь! Ну хоть ремонтик бы какой сделали! Кругом одни развалюхи…

Ремонтик! Мы не сговариваясь встаём, оставляем деньги и уходим. А вслед нам несутся прочие перлы и мечется под сводами палаццо невыносимый и бесконечно длящийся и длящийся звон чайной ложки о хороший фарфор.

Элита гуляет…

День из жизни

29 января. 12:20

Жизнь сама по себе – ни благо, ни зло: она вместилище и блага и зла, смотря по тому, во что вы сами превратили её. И если вы прожили один-единственный день, вы видели уже всё. Каждый день таков же, как все прочие дни. Нет ни другого света, ни другой тьмы.

Монтень. Опыты

Всё началось с картинки. Она попалась мне на глаза в Интернете утром. И измучила. Вот где я это видела? Ну точно видела. Буквально вчера! Но где? Как навязчивая мелодия кружила меня эта мысль.

Вообще-то образование искусствоведа или историка искусства и состоит в том, чтобы неплохо ориентироваться в визуальном материале. Весь период обучения (в течение пяти лет) идёт непрерывная муштра – демонстрация слайдов. Бывает, штук по тридцать, а то и пятьдесят за один академический час выдают. И так каждый день. Иногда по пять часов. И почти каждое изображение необходимо запомнить. Так, чтобы сюжет, а точнее композицию, кратко пересказать. Кроме того, обязательно надо запомнить и автора шедевра, и год, и название. Для экзаменационной пятёрки неплохо бы дополнить свой ответ местом нахождения произведения и историей его создания, сославшись при этом на источники. И надо сказать, что хороший лектор тем и отличается от плохого, что, комментируя картинку, он дарит тебе только принципиально важные сведения и, главное, снабжает настолько точными характеристиками, что не запомнить тот или иной шедевр из истории искусства уже просто невозможно. О, у меня были превосходные учителя!

И вот вдруг оказывается – не могу вспомнить, где ангела видела! Вот в какой такой галерее мира? В каком из храмов планеты? На каком занятии? Единственное мне спасение – у каждого художника свой почерк. Почти неуловимый, тонкий – как аромат – характер рисунка и отношение к тону. А художники Возрождения, как никакие другие художники, влекомые поисками духовного идеала, сумели каждый по-своему воспеть славу Господу, запечатлеть любовь и красоту этого мира. Несомненно, передо мной выражение Веры. Наверняка один из переходов Возрождения – его перелив. Но быть может, и поздняя талантливая имитация – настолько романтично это видение и сладостно. И понятно, что это деталь, крошечная частица композиции, ну вот что разглядишь на экране? И ведь для современника Искусства – всякое изображение в первую очередь сакрально. Афина, Минерва, Исида – это ведь не статуи. Изображение Мадонны – не картина. Это музеи, которые возникли век назад, навязали нам принципиально новый подход к искусству: собирая в коллекции вещи, он лишают их собственных имманентных функций. И за примером ходить далеко не надо: всякий стул, на котором нельзя сидеть, – это уже не стул.

Андре Мальро – писатель и знаменитый культуролог, по совместительству министр культуры Франции – в своей работе «Голоса безмолвия» ещё в 1951 году описывает эту новую страницу истории искусства, как историю вещей, которые можно фотографировать. И если музей изымает произведение из его естественного контекста, упраздняет его функции, то фотография уже окончательно переносит мозаики, скульптуры, миниатюры, гобелены, фрески, вазопись, витраж… в поле «иллюстрации». И для нас это более не произведение, так – занятная картинка, то есть памятник, потерявший всякий смысл своего существования. Ведь «иллюстрация» не равна шедевру!

Я долго рассматривала этот цифровой профиль. Несомненно, деталь композиции. И несомненно, передо мной архангел Гавриил. К груди он прижимает длинный, гибкий стебель с характерными листками – это лилия, которую он вскоре протянет Деве Марии. Благая Весть. Благовещенье – один из любимейших моих сюжетов в истории искусства. Он пересказывался на протяжении веков снова и снова. Первым праздником – корнем праздников! – называл его Иоанн Златоуст. Я собираю этот сюжет в специальную папочку на своем десктопе. И ведь я знаю вот этот профиль. Он мне совершенно точно знаком! Но я никак не могу восстановить его окружение! Рядом с его ликом будто всё меркнет. И почему он в темноте? Разве архангелы в темноте бывают? И ведь и в папочке на компьютере – нет… И среди картинок для экзамена тоже. А ведь он где-то совсем-совсем рядом. Руку протяни! На всякий случай я залезла в свой личный «музей без стен» – перерыла все фотографии в телефоне, сделанные в нескольких десятках музеев за последние несколько лет. Ничего… Спрашиваю у мужа. Не знаю, отвечает. «Экое изящество. Роспись по фарфору?» – «Загадка!»

В своих размышлениях я давно уже оторвалась от компьютера – блуждала по узким улочкам, до реки догуляла, а теперь возвращалась домой привычным маршрутом. Обычно храм, что в просторечии зовётся тут храмом Минервы, открыт и когда я выворачиваю из проулка за площадью Пантеона, и пусть я уже из магазина, да пусть с авоськами и хлебом под мышкой – всё равно! Я иду сквозь него. Я люблю эту площадь, на которой остановилось время. Люблю за то, что она почти всегда пуста, и особенно за то, что она не изменилась за столетия. Я видела множество её изображений. Что занятно – на них меняются по приказанью моды лишь силуэты нарядов стаффажа. Но всё так же здесь не увидишь машины, зато услышишь стук повозки, запряжённой лошадью, уличного музыканта, и к тебе непременно пристанет бродяжка, а среди разношёрстной толпы, текущей по улице, ты легко признаешь и юного гордого семинариста и натолкнёшься на стайку монашек или внушительную фигуру падре.

Этот католический храм Санта-Мария-сопра-Минерва (буквально «Святая Мария над Минервой») – один из немногих готических храмов в Риме. Готические храмы – «зерцала мира». Их иконографическая программа соединяла небесную и земную сферы внутри многосложного повествования. Оттого они и располагают к неспешной задумчивой прогулке в сладком полумраке. Многие из них изначально продуманы как рифмы – напоминают о необходимости чередования постулатов внутри научного диспута. Эти зашифрованные и зачастую доступные лишь редкому специалисту знания прячутся в сечениях столбов. Розы – хранят отсылки к градациям наук и напоминают о всяческих иерархиях. Рельефы – запечатлевают ключевые эпизоды человеческой и Божественной истории. Формы узоров – сакральные, дохристианские знания. А масштаб этих построек указывает на умение всяким знанием воспользоваться. Папский же Рим всегда был нацелен на чувственное выражение величия. Оттого всякий храм, даже маленький, будет позже одержим барокко. В старых путеводителях так и пишут: «фасад был испорчен барокко», «интерьер был испорчен барокко». А ещё в путеводителях пишут, что храм Минервы – единственный готический в Риме, но это не совсем так. Впрочем, правда в том, что он действительно единственный, сохранивший – несмотря на многие поновления последующих эпох – свой готический дух. Принадлежит он суровому доминиканскому ордену – «Псам Господним» (так называли себя они и нередко так изображались). Орден этот «славен» в Испании своей инквизицией, которая, впрочем, в Италии особо не лютовала. Пусть эти стены и помнят её суды, но даже самым известным, среди прочих, отступникам было суждено выйти отсюда живыми. В Санта-Мария-сопра-Минерва судили Коперника и Калиостро.

В алтаре храма погребена Святая Екатерина Сиенская. Дева из семьи красильщика, изменившая ход истории в Средневековье. Её считают небесной покровительницей Италии и Европы, Доктором Церкви. Ох, об этом храме можно написать очень толстую книгу. Но я просто пересказываю ход одной мысли, благодаря которой один из моих дней сложился именно так, а не иначе.

Конечно, когда я впервые попала в этот лес строгих каменных деревьев под лазоревым небом, я была поражена. Невозможно было предположить такое роскошество, глядя на скромный фасад, рассечённый ранним барокко. Объехав готические соборы Франции – наблюдая зарождение и развитие стиля, я была изумлена, в первую очередь, этой совсем «готической не-готикой», созданной Римом на месте древнего святилища Минервы. Жертвенник покровительнице мудрости – Минерве был воздвигнут здесь Великим Помпеем (см: Плутарх. Сравнительные жизнеописания). Этот квартал, где стоял её храм, раскинулся на Марсовых полях, за царскими стенами Рима, неподалёку от терм Пантеона. И местность эта была прозвана Шишкой – по названию знаменитой итальянской сосны, воспетой величайшими художниками, – пинии. И та самая знаменитая медная шишка пинии, что украшает теперь двор Ватикана, когда-то располагалась именно здесь. Она и утвердила название района из нескольких капризных улочек, которые со времён глубокой древности были застроены инсулами (многоэтажными многоквартирными домами, первый этаж которых отдан лавчонкам и едальням). Шишка, как утверждение Вечности, стояла раньше на малюсенькой площади, так и прозванной – пьяцца делла Пинья. На её месте теперь крохотный христианский храм. Но несколько самых настоящих пиний из той древней рощи всё же остались – они тянутся к небу неподалёку от палаццо Венециа, со стороны, что обращена к Алтарю Отечества. После раскопок, проведённых по соседству – на первом римском Форуме, у археологов прошлого века вошло в моду сохранять растения на их привычных местах, отслеживать их рост и, в случае обнаружения в ранних слоях зёрен или пыльцы, даже вновь засеивать древние улицы и площади исконными травами, кустарниками и цветами. Но небольшая и прекрасная роща, что стояла испокон веков на берегу Тибра, безо всякого спроса сохранила несколько деревьев, словно в напоминание нам.

С древности это местечко, у самых стен тогда ещё юного Рима, было облюбовано всяческими иноземцами. Изначально селились тут финикийцы, египтяне и другие предприимчивые купцы и мудрецы Востока. Нужно только учесть, что купцы в те времена были люди на редкость рисковые, и рисковали они не только собранным капиталом, но собственной жизнью. Обладали они и редкими знаниями: языков и географии, а чтобы передвигаться по морю, лесам или пескам пустыни, пользовались наукой математикой – расстояния высчитывались по звёздам, а значит, изучали они и астрономию (тогда – астрологию). Были они посвящены и в тайны многих ремёсел. А ещё обладали навыками настоящего, как сегодня сказали бы – экстремального, путешественника. Не говоря уже об обширных связях и талантах дипломатии. И пусть спустя почти тысячелетие древний город получил более или менее осязаемые уже и нами очертания, он продолжает доносить до нас эхо тех далёких эпох. И, согласно укладу любого древнего – а значит, пешеходного – города, Рим разделился на районы по ремёслам и отселял особо почтенную публику.

Так, у моста, в кварталах по набережной (напротив замка Ангела) – район Понте, куда я углубилась, блуждая в своих размышлениях, – в Ренессанс начали съезжаться богатые флорентийские купцы. Они любили тут строить дома своим куртизанкам (так что застройка по большей части изысканная). Здесь нужно ходить, задрав голову вверх – почти все фасады балуют зрителя тончайшим сграффито. А буквально через сто метров, чуть больше ста шагов – и за небольшим дворцом, исполненным Бальдассаре Перуцци для крупного мецената Возрождения, раскинулся тихий квартал учёных, коллекционеров и книгоиздателей (между пьяцца Кампо-деи-Фиори и пьяцца Навона). По соседству от умников вокруг площади Сант-Эустакьо, там, где готовят самый вкусный капучино в мире, тянутся хитрые улочки университета – Сапиенцы, они обнимают Пантеон и примыкают к тихой Пинье, району, в котором древние культы не утрачивали свою мощь гораздо более длительное время, чем можно себе представить.

В этом квартале, в который я теперь вошла и который прозвали ещё и «кварталом мудрецов», языческие храмы позже прочих обращались к христианству. Пантеон ввёл христианские службы лишь в VII веке нашей эры. А культ Минервы, слившийся с древним культом Исиды, что подпитывался интересом к учению Гермеса Триждывеличайшего, просуществует здесь чуть ли не до VIII века. Стопу величественной богини, фигура которой возвышалась здесь когда-то над древним алтарём, можно увидеть теперь на одной из улочек, что вьётся почти параллельно движению церковного нефа. Она так и называется: улица Мраморной Стопы. По масштабу этого осколка исполинской скульптуры можно попробовать представить ту величественную и могущественную Минерву, Исиду – богиню-мать, что более чем на десяток метров возвышалась над путаницей улиц.

Источники утверждают, что место для христианского храма над капищем Минервы определят только в конце VIII века снова иноземцы – греки; они поставят здесь небольшую, скромную церковь. А строительство нового храма доминиканцев, который мы и видим сегодня, будет начато только в XIII столетии. И что есть для Рима пять или даже десять веков по отношению к Началу времён? Так привычное название места обитания Минервы сохранилось и поныне. Храм Марии над храмом Минервы – таково происхождение его полного названия.

Минерва, Исида, Мария – Великая мать…

И каждая из капелл этого ныне христианского храма хранит в себе жемчужину. Даже частично сколотые, скромно расположенные мозаики, оказывается, принадлежат руке Джованни ди Косма (скульптор, мозаичист, один из знаменитых братьев Космати – из целой школы прославленных мозаичистов, что работала в Риме конца XIII века). Что ни шаг, то шедевр. Здесь начатая Микеланджело и законченная его учеником скульптура Христа. Порталы для капелл от Джакомо делла Порты, Ринальди и Карло Мадерны (большие архитекторы, создатели храма Святого Петра, работают здесь с малыми формами). Здесь похоронены в семейной гробнице два папы из фамилии Медичи – величайшие деятели эпохи Возрождения. Меценаты, покровители искусств. Здесь работа ученика Мелоццо да Форли, здесь запечатлел вечный и прекрасный сон епископа. Здесь Христос кисти Перуджино. Здесь капелла, расписанная рукой Филиппино Липпи… Она поражает своим блеском.

И ведь при взгляде на любую живописную работу первое, что предпринимает насмотренный зритель, – начинает отыскивать в памяти и другие работы автора. А далее отслеживать влияния, находить аналогии, параллели. Так, стоя перед чудом слома раннего Возрождения впервые, я щёлкала на своём внутреннем диаскопе бесконечные слайды. Что-то ведь неуловимо знакомое. Филиппино Липпи. Филиппино Липпи… Филиппо Липпи! Эти художники существуют друг к другу очень близко по времени. Оба отличаются даром рассказчика и влюблены в линию. Оба в какой-то момент своей творческой жизни просто упиваются античностью. Не говоря уже о том, что это отец и сын… Старший художник – монах и безобразник. Собранные Вазари анекдоты о хулиганской жизни этого флорентийца заставили навсегда усвоить разницу между ближайшими родственниками – Филиппо и Филиппин.

Брат Филиппо Липпи (частичка «фра» указывает на его принадлежность к монашескому братству) своим поведением ещё в монастырских классах снискал себе первую дурную славу. Зато его рисунки на полях испорченных учебников стали первым шагом на избранном пути – указали на его истинный талант. Но и овладев мастерством, и снискав почёт как художник, Филиппо не предал своей любви к беспечным выходкам. Он был поглощён любовными излишествами, предавался обильным возлияниям и нередко прибегал к мошенничеству. Его покровителю – великому Медичи приходилось запирать его в своём дворце, чтобы тот продолжал начатую работу. Но брат Филиппо подхватывал полы монашеского одеяния и сигал под покровом ночи со второго этажа укреплённого палаццо по верёвке: отправлялся к друзьям или возлюбленным – разделять с ними радость бытия. В конце концов Филиппо разгулялся до того, что соблазнил монашенку и выкрал её из обители. Так на свет явился его не менее талантливый, но благопристойный и прекрасный собою сын – Филиппино. Благодаря высочайшим заступникам, Филиппо и его возлюбленной Лукреции было позволено оставить свои кельи и сочетаться законным союзом. И теперь свою Лукрецию и сына, ещё совсем младенцем, разгульный брат изобразит среди свидетелей Коронования Марии. Сын рано лишится своего монаха-отца. Но в семье ремесленника, каковыми пока ещё считались художники, в десять лет мальчишка уже подмастерье. И вскоре после смерти Филиппо его пятнадцатилетний сын Филиппино поступает в ученики к Боттичелли.

Именно в середине XV века наибольшее значение в изобразительном искусстве начинает приобретать эмоциональное начало. А к концу – в божественной красоты пейзажи и видения флорентийской школы начинает проникать беспокойство эпохи. Блеск и угасание дома Медичи, страстная проповедь Савонаролы, предчувствие падения Флоренции… Боттичелли не выдержит вызова новой эпохи. Он отложит кисти. Он прекратит писать и вскоре сгинет в безвестности и нищете. Одна из позднейших работ Боттичелли – «Покинутая». По меткому замечанию Виппера – не просто картина, но выражение общего настроения флорентийцев, «символом конца флорентийского кватроченто» называет он её в своих очерках.

Но Филиппино Липпи сохранит то хрупкое изящество, что отличало работы его учителя, и унаследует умение отца обращаться с многосложным рассказом. Только истории ломких героев начинающего художника будут разворачиваться теперь не на фоне идиллических пейзажей, но в динамичной, неустойчивой, зыбкой среде. Одарённый Филиппино кладёт свой талант колориста на создание оптических эффектов – он играет с мерцающей частотой бликов, оттенков, деталей. Его станковой живописи, которой он отдавал предпочтение, мне не удалось увидеть ни разу. Но я помню капеллу Строцци в Санта-Мария-Новелла… Вот что мне думалось, когда я впервые смотрела на его «Благовещение» в капелле Карафа. И каким значимым совпадением кажется факт, что свой шедевр фресковой живописи Филиппино создаст напротив могилы Фра Беато Анджелико. Удивительного художника. Воистину блаженного брата. Признанного католичеством небесного покровителя всех на свете художников. И учителя Филиппо Липпи. Словно в искупление… Круг замкнулся… Мистика.

Конечно, всякий раз, когда только есть возможность, я вступаю в тот полумрак, что таит неизъяснимые сокровища и в котором лучи солнца расцвечены витражом. И сначала я стою, склонив голову перед его величием, а затем потихоньку подхожу к одному или бреду к другому приделу… Храм настолько велик, что, безусловно, мне только предстоит о нём узнать. И я не упускаю случая.

И в этот самый день, когда меня томила мысль о Гаврииле, заглянувшем мне в душу с тёмного цифрового квадратика, я привычно шла своим левым нефом, который выходит на узкую улочку позади моего дома. Выстукивая в гулкой тишине размеренный ритм своей задумчивой прогулки, с пресловутым мешком из продуктового магазина, шла я знакомым маршрутом и неожиданно для себя остановилась неподалёку от алтаря. Словно мне что-то пригрезилось. Где-то вдалеке, там, справа, в полумраке я вдруг узнала гармонию. И вспыхнул яркий свет. Как принято здесь в церквях, что не только помещения для богослужений, но и отрада туристов: кинул денежку в автомат – получил минутку освещения электрического. И вот где-то за колонной стукнуло евро, сработала машинка – и капеллу Карафа, посвящённую апофеозу Фомы Аквинского, залило светом. В муаре привиделся мне знакомый профиль, и я рванула туда.

Да. Это был ОН – тот самый Гавриил! Гавриил с моей интернет-картинки – из сцены Благовещения, которая написана Филиппино Липпи. Смутил меня тёмный фон! Капелла Карафа запоминается своими невероятными сочетаниями небесно-голубого и охристого! И ведь лик совсем небольшой – в сравнении с целой фреской высотой метров двадцать и шириною в десять, да населённой многими историческими персонажами и ангелами, поющими и танцующими. И всё же я узнала его! Мне трудно было сдержать ликование. Я крутилась у капеллы, я то отходила дальше, то подходила ближе. Я радовалась ему, как давнему знакомцу, с которым так хотелось повидаться! Потом я бросилась к служке, накупила открыток, оставила денежку.

И казалось бы: ну что тут такого особенного? Подумаешь! Но ведь то, о чём ты думаешь, – и есть твоя жизнь. По крайней мере, этот эпизод явился для меня истинным переживанием мира: мира сегодняшнего – компьютерного, цифрового – и мира моего, проникнутого вечностью и ценностью символов. Именно это столкновение и заставило меня наконец отложить свою привычную созерцательную леность и написать о моём Риме хоть что-то. Хотя бы о том, как я однажды возвращалась из магазина домой.

Ночь, и окно открыто

18 апрель. 23:30

За окном шумит город. Прямо под домом остановилась подвыпившая компания. Сначала ругалась, впрочем, у итальянцев ведь не разберешь, теперь вот поёт. Я недовольно хмурюсь и в конце концов не выдерживаю – иду посмотреть, потому что, судя по всему, они заняли узкий проулок в момент громогласного исполнения и теперь, в унисон этому кошачьему хору, раздаются гудки нетерпеливого автомобилиста. «Ребёнка мне разбудят», – думаю я, выглядывая в окошко. И в этот самый момент понимаю, что, вполне вероятно, это мой «ребёнок» и устраивает шум…

Я совсем уже выросла.

Записки домохозяйки

19 апреля. 19:58

Домашние хлопоты в Риме мне никаким образом не досаждают. Напротив, позволяют получать истинное удовольствие от жизни. Может, потому, что архитектурная реальность задаёт очень правильный ритм твоему существованию. Ты ведь совершенно меняешь линию поведения в пешеходном городе, а созданная для тебя архитекторами среда настолько невероятна, что всякое дело – лишь повод к ней прикоснуться. Ощутить её вкус. Так, почта, например, расположена в древнем аббатстве. В его средневековом саду можно прохаживаться, пока ждёшь своей очереди. А ещё можно бродить по залам и рассматривать обрывки уцелевших фресок. И в каждом из помещений есть электронные табло, на которых высвечиваются твой номер и номер твоего окошка, так что ты вовсе не обязан стоять на одном месте, дыша в затылок другому. И ведь даже просто сидеть в таком пространстве – красиво. Оно изначально так придумано – для созерцаний. И значит, всякий поход на почту – ещё и возможность медитации (помимо жёсткой необходимости – оплаты счетов).

Умением отрешить человека от мирской суеты отличаются и филиалы банков. В Риме они расположены обычно в древних приёмных залах палаццо или даже в специально построенных для них дворцах эпохи классицизма или уже модерна. Потолки под двадцать метров, кругом изысканная резьба по дереву, витражи. И никакой суеты. Всё чинно, всё преисполнено достоинства. Лишнего движения сам себе не позволишь. Храм! И ты ждёшь. Проникаешься почтением. Сам себе начинаешь казаться важным – ни фига себе в каком банке у меня счёт! Правда, завораживающе красиво.

Или вот протискиваешься в крохотном переулке за фонтаном Треви в щель стены десятого века, ударяешься о запах крахмала в крошечной приёмной, отрезанной от входа полированной временем доской. Прачечная. Из клубов пара средневековой постройки появляется лицо хозяйки, приятной женщины моих лет, которая влюблена в моего мужа. Перекрикиваются работницы и работники (кстати, гладят там в основном мужчины – я пугаю мужа такой перспективой), шумят гигантские агрегаты под потолок – стирают. Мне выдают красивый пакет со свежей одеждой. И снова бренькает колокольчик: следующий! Теперь и вновь прибывший погружается в пары и стоит, не закрывая дверь: мне нужно немедленно выйти, вдвоём мы тут никак не поместимся. Я медлю: на дворе дождь. И как же прекрасен Рим в дожде! И ведь выбраться в такую погоду из тёплого домика редко в голову придёт, взять и пойти вдруг гулять, а тут – надо.

Я вообще такой человек – не умею прохаживаться. Вчера шла по чудесной улочке художников и пыталась это своему приятелю втолковать. Он меня не понимает. Но у меня только так: если за город или в парк – значит, смотреть, изучать какую-нибудь архитектурную реальность. Если в лес – значит, что-то собирать. Если на озеро – значит, рыбу ловить или грести. Даже в Риме я не могу просто так бродить по улицам. Хорошо запомнила несколько часов страшных мучений, оказавшись с ним наедине в один из самых первых своих приездов. Я встала рано утром, села в ресторан отеля с видом на город и возложила перед собой карту местности. Я выпила несколько бокалов шампанского. Я ворошила всевозможные курсы по истории искусств. Куда я иду? И ведь пока не наметила себе цель – так и не спустилась в город. Мне всегда нужна цель.

Сегодня их было предостаточно – я уже три раза ходила туда-сюда. Что приятно – каждый раз при виде меня вся улочка словно распускается улыбками. Меня приветствуют. Нас тут все хорошо знают. Знают, когда мы встаем, знают, когда ложимся спать. Мы однажды назначили друзьям встречу в любимом ресторанчике и её проспали. Вроде на секундочку прилегли, а проснулись уже утром – какой ужас! Вот конфуз! Не пришли на ужин! Позвонили друзьям извиниться, а они отвечают: «Не переживайте! Нам в ресторане объяснили, что вы встаете в пять утра и к девяти вечера уже спите давно, потому и не придёте. Точно не придёте! Они нас очень вкусно накормили и даже хорошую скидку дали – настоящую моральную компенсацию!»

А ещё вся округа знает, что мы предпочитаем на завтрак, что пьём с утра, а что вечерами. Беспокоятся, если мы заходим в неожиданное для нас заведение. Заглядывают за нами туда. Уточняют, что брали. Возмущаются, если считают выбор несправедливым, и дают попробовать своего. И даже знают, когда я собираюсь писать друзьям – я упрямо продолжаю покупать открытки и марки, хотя шансы, что эпистолы обнаружат своего адресата, невелики, да и идёт такой привет по полгода, но всё же считаю, что весточка – это всегда приятно.

И уж конечно, все знают, где мои окна. Я всегда машу мальчишкам рукой, когда они выходят из дома. Так у меня появилась подружка – старушка напротив. Мы с ней вместе любопытствуем, если что на улице происходит. А на дню чего только не принесёт толпой, текущей ручейком под нашими окнами! А утром на рассвете и вовсе – в небо распахнёшь старые деревянные рамы и зыришь. Хорошо! Окна тут придуманы как лоджии. Ты заходишь в оконную нишу, подходишь вплотную к внешней стене и можешь очень долго стоять, ловко опираясь локтями на лёгкие кованые перила. В почтенных домах у откосов стены устроены две скамеечки напротив друг друга – чтобы сидеть рядышком и переговариваться. Итальянцы обожают торчать в окнах. Все всё друг про друга знают и сплетничают. Рим – действительно деревня. Таков тут уклад. Да что и говорить: на площади Венеции – перед Алтарем Отечества! – капусту сажали до середины ХХ века.

Немного женской логики

22 мая. 19: 10

На площади накануне ужина, зацепили пару крупных рыбок. Обитателей Марианской впадины. Он и Она. Обоим хорошо за пятьдесят. Очень сытые. Холёные. Он – бесспорно до сих пор внушительная фигура. Несколько подтяжек лица, вечный загар, прямая спина.

Рубашка на заказ с безупречным воротом, дорогие брюки, обувь ручной работы и приличные часы. Она – небольшая и необъятная. Килограммов под двести. И насколько он жесток и неприятен, настолько же она невозмутима и доброжелательна. Она игнорировала его демонстративное и очевидно что привычное хамство, она обращалась с ним так, как будто он был чрезвычайно внимательным к ней и крайне деликатным. И, судя по поведению официантов, можно было подумать, что они владельцы и ресторана, и гостиницы. При их приближении тут же поднялся настоящий переполох – всех взметнуло как вихрем. Всякий из обслуживающего персонала счёл необходимым их поприветствовать. Я даже почувствовала лёгкий укол ревности. Так встречают здесь только завсегдатаев. А этих впервые вижу. Но вскоре облако моего недовольства рассеялось, служаки бросились ублажать не только их, но и всех ближайших; так стало понятно: все-таки они не просто посетители.

Мы сидели уже давно. К их появлению наш уголок в первой линии, в тени и поближе к прохладе фонтана, был украшен охапкой цветов, которые купил мой художник, и ведёрком с полупустой бутылкой шампанского. Мы давно собирались встать, да никак не могли преодолеть томную полуденную негу. Накрывали к ужину. Оставаться мы не собирались.

А ведь акцент у наших соседей был не саксонский. Мягкий. И не американский: слов не жевали, предварительно обмусолив их во рту. И они не придерживались стиля, как в этом возрасте предпочитают европейцы. Но и не были окончательно безвкусны, как жители далёких континентов. Ужасно занятно! Обожаю разгадывать людей, поэтому и зависаю на площадях. Большинство из них предсказуемо, но это была головоломка. Им-то было достаточно одного беглого взгляда на свою публику, чтобы дать каждому характеристику. Потому они огляделись и углубились каждый в свои мысли. Он развернулся к Пантеону изатих. А она улыбалась, глядя на нас. «Смотри, сколько у неё цветов, – сказала она ему. Ты никогда для меня такого не делал». Он не повернул головы и даже не шевельнулся. «Ты всегда мне только обещал», – она махнула в нашу сторону рукой, и на её пухлых пальцах заиграли бесчисленные караты. Серьёзных украшений на десятки десятков всяческих тысяч. В ответ он только лениво вытянулся в кресле.

Мы встали. Я собрала охапку роз и понесла свою единственную драгоценность к дому. Да ведь и не дом он мне вовсе. Нет у меня никакого дома. И не было никогда. Если честно, вообще ничего у меня нет. Только книжки. Ну и ещё цветы. Всегда свежие. Почти что каждый день. Они меня успокаивают.

Гермес Трисмегист. Герметический корпус. Ключ

19 августа. 19:11

Ибо самый худший порок – незнание Бога; способность же к познанию Его, желание Его и надежда на Него являются кратчайшим и наилегчайшим путём, ведущим к Благу. И повсюду тогда встретит тебя Бог, и повсюду объявится Он тебе, там и тогда, когда ты этого не ждёшь, – бодрствующему и спящему, плывущему и идущему по дороге, ночью и днём, говорящему и молчащему; ведь нет ничего, чем бы не был Он.

Станешь ли ты теперь говорить: «Бог невидим?» Придержи свой язык! Ибо кто более видим, чем Он? Он сотворил всё именно ради того, чтобы во всём ты увидел Его. Таково Божественное Благо, такова Божественная Добродетель – то, что Он проявляет себя через всё. Ибо нет ничего, что нельзя было бы увидеть, хотя бы и среди бестелесного: ум видим в мышлении, а Бог – в творении.

Шесть баллов

25 августа. 17:25

Забавно, что мы одновременно открыли глаза, сели в кровати и громко хором весело крикнули в соседнюю комнату: «Землетрясение!» Мы никогда не испытывали этого бедствия. Ни он, ни я. Но мы вскочили, выбежали в гостиную и только тогда проснулись и… переглянулись.

Я тотчас вспомнила интервью, которое давным-давно давала одна начинающая актриса моему журналу. Человек она интересный и много всего наговорила, а мне – сокращать по-редакторски, жёстко. И запомнился мне один фрагмент, потому что очень хотелось его оставить, но в общем контексте беседы вроде как ни к чему, пришлось вырезать. А слова её были приблизительно таковы: отец был искренне уверен, что впереди исполненная треволнений жизнь, потому тренировал как солдата. В свои пять лет она уже прекрасно исполняла упражнения по гражданской обороне. И артистка скороговоркой перечислила правила поведения при землетрясении. Из постулатов я запомнила, к сожалению, лишь: по лестницам во время толчков не ходить, встать в дверном проёме, держаться подальше от окон. Поскольку я была обращена в сторону художественности повествования, то остальное забылось, я заострила своё внимание на фразе: «Папа был абсолютно прав – моя жизнь полна треволнений, но они совсем другого свойства. Знания о землетрясениях, наводнениях и техногенных катастрофах в театре мне ничуть не пригодились…» Но – как же помогли мне советы этого чужого папы вчера! Я хотя бы знала, с чего начинать думать.

Смутные воспоминания о детстве незнакомой девы были сейчас единственным, что я знала о разыгравшейся стихии. Я почему-то была уверена, что землетрясение – это не про меня. Да разве земля – это стихия? Я из города на болоте, и в генах эта штука не живёт, и в информационном поле вокруг не существует. Хотя признаюсь: внутри всегда ютилось какое-то сладкое и жуткое чувство – вот бы попробовать. У меня есть знакомый, он как-то психанул и пересёк океан с Конюховым. И так они удачно шли по маршруту Колумба, когда он открывает Америку, так всё у них хорошо складывалось, что герою стало скучно. Приключение уже подходит к концу – и ничего особенного. Ну ничего не происходит: ну идут как Колумб, ну да, под парусами, вот он и спросил: «А когда уже буря будет?» Рассказывает, что великий путешественник впал в страшную ярость и закричал: «А теперь молись!!!» И действительно – не прошло и часа, как пришлось потрудиться, и молиться, говорит, тоже пришлось. Вспомнила я эту историю и подумала: хотела – на тебе. Ведь есть у меня ещё один знакомый, который периодически покачивается в своём небоскребе. Но он-то в новом мире живёт – другие технологии. Там, где он, в Японии, – там всё учтено. Не страшно. Оттого немножко завидовалось, когда он пусть скупо, но описывал это явление.

Действительно: земля уходит из-под ног. Плывёт. Как если на кораблике пару дней проведешь, потом на берег сходишь – вот такая синкопа в походке образуется. Коленка сама подгибается при каждом шаге. Только тут по-другому. Не в шутку. И всякий раз остаётся досадное чувство, как если ошибёшься ступенькой и неловко поставишь ногу. А вокруг стоит звон. Словно сотни хрустальных колокольчиков негромко исполняют свой звонкий гимн. Это дрожат стекла домов. Я оказалась на середине комнаты и с изумлением уставилась на пол от ощущения противоестественности происходящего – когда всё, что ты считал незыблемым, в миг теряет свои свойства. В звенящем молчании спящего города, в его мерцании – потому что качаются все уличные фонари – мы ели удерживались на ногах. И я отчетливо поняла – выхода нет. Мы в безвыходной ситуации. Перед глазами мелькнула графика Эшера – про лестницы, как иллюстрация. Нет! Нет! На них не выходить!

Мы в мансарде, надстройке, которая пережила множество перепланировок. И все пролёты в доме по высоте разные, но больше четырёх метров. Потолки-то здесь о-го-го. И стены все добротные, только вот по виду не скажешь, какая несущая. Зато прямо над нашей гостиной – мы точно знаем – ничего совсем нет. Та квартира – с террасой. А значит, чуть черепицы с чердака да пара горшков с цветами. Всё. Это произошло в доли секунды, потому что при втором толчке мы уже стояли у окна, оценив ширину внешней стены. Но к окнам не подходить! В этот момент выглянул и малявка из своей комнаты. И всем стало понятно, что если всё – то всё. Причём прямо сейчас. И ничего мы больше не можем сделать.

С другой стороны, было ведь и впечатление полной ирреальности. Такого же не бывает! В первые моменты ты никак до конца не можешь поверить своим ощущениям. И более всего испугалась я этого странного движения, глубинный размах которого ты чуешь, как животное. Чтобы успокоиться, решила подбирать аналогии состоянию звериного страха, который начал меня охватывать от этого заданного землёю незнакомого, иного ритма. И вспомнила, что такие же неуправляемые вещи в себе я встречала во время родов. Когда полностью теряешь своё «я», когда остаются одни инстинкты. И видишь всё будто со стороны. И я изо всех сил сопротивлялась единственной и потому самой опасной сейчас мысли – бежать! А город был тих и пуст. И в новостях ведь не обещали. Тут я на всякий случай окинула взглядом свою жизнь и – что приятно – безоговорочно осталась ею довольной. Потом почему-то вспомнилось, что в холодильнике припасена вкусная бутылочка. И ещё подумалось: «Я была в Аркадии». А ещё – ещё я видела своих растрёпанных любимых мальчишек в совершенно незапланированное время и понимала, что это самое прекрасное зрелище на свете. Расстраивало только одно – ребёнка не успел уехать в универ. По идее, его уже здесь быть не должно…

И я вспомнила документальное кино про Индонезию, по которой мы когда-то путешествовали вместе и попали в период бурь, оттого периодически встречались по ночам в гостиной – вот такие же всклоченные. Диктор в том кино говорил, что те деревни, которые пережили стихию и переехали подальше от океана в горы после серии землетрясений, вот уже более ста пятидесяти лет хранят информацию, как спастись, если такая фигня начинается. И их ни разу больше стихия не затронула. Они знали её знаки. Старейшины говорили: «Пора в горы» – и люди сразу вставали и шли за перевал. В кино была и всякая статистика, по которой выходило, что человеческий опыт – это важно, потому что новые поселенцы в тех местах, без накопленных знаний, сразу погибают в катаклизмах. А ещё в кино рассказывали, что внимательно надо следить за животными. Бабушка одна старенькая на своих домашних питомцев указывала и объясняла, кто как себя ведёт при приближении землетрясения. И тут я обрадовалась. Наша собабака, сладко свернувшись колечком, спала! Значит, всё хорошо! Хотя это может означать и совсем другое: наша животинка настолько избалована и в своей жизни столько всего видела-перевидела, что абсолютно уверена – с землетрясением мы тоже разберёмся.

А земля продолжала раскачивать своё тело, и звон усиливался. Я никак не могла подобрать верное сравнение для этого плавного движения, наверное, как на лодке лёгкой, когда копчиком воду холодную под днищем чуешь, или не знаю – как в люльке, когда шаловливая рука решила тебя сильно раскачать, а тебе и весело, но уже и не хочешь знать, как там дальше, или… вот как называется… наверное, всё-таки лодка, лёгкая, узкая такая, ну типа как в «Deadmаn», а может, и в другом каком фильме, – лёгкая! Ведь не под ноги земля уходит, а как-то под спину… что за лодка? Юдоль? В голову пришло слово «юдоль». Юдоль… И я никак не могла вспомнить, что оно означает. Бояться стало страшно. Ну если последний день живём? Я оглядела наше очередное временное жилище, превращённое в храм размышлений. Забавно: накануне я весь день уговаривала мужа купить квартиру в Риме. Только об этом и говорила. И эта мысль страшно рассмешила меня. Я тряхнула своим высоким ночным «конским хвостом», отбрасывая страшное видение. Никакой недвижимости!

И вспомнились тогда – такие анкеты у всех девчонок были. Не помню, в каком точно классе. В разных! Там нужно было на всякие вопросы отвечать. Типа какой цвет тебе больше нравится, что ты будешь делать, если узнаешь, что конец света… И я подумала: если это и правда последний день – благодарю! Он был прекрасен. Иного и не пожелаю! Тем более, к этому моменту мы уже уселись каждый на свой диванчик и с недоуменными, нежными улыбками переглядывались. Тут и затихло… Прошло несколько минут, а мы всё так же смотрели друг на друга, внимательно вслушиваясь в мир.

Древний город не распахнул окна, не вскрикнул сиреной, не забил в набат. Мы бросились по компьютерам – тишина. Ни на одном сайте, ни на одном языке. Показалось? Просто это – так, ерунда? Привычная ситуация? Мне вон приятель на прошлой неделе ссылку кинул – вулкан в шестидесяти километрах просыпается. Я ему отвечаю: шестьдесят – далеко… и вообще я, как Плиний Старший, который, стоя на корабле, продолжал вести наблюдения за извержением Везувия, вот так я буду наблюдать закат этого мира до последнего, буду связана с Римом хотя бы фактом своей смерти! И тотчас пронзило от Августина: не теперь, Господи, только не теперь… И может, вот оно? Местный просыпается? И тогда я подумала: а что вообще надо в таких случаях делать? По-настоящему-то?

Первым делом – документы и деньги. У меня по семейной традиции документы живут в железных коробках из-под шоколада. Правда – вечная вещь. У меня за всю жизнь (а это бесконечные переезды с рождения и до наших дней) сменилось лишь три таких коробки. Причём они ни в чём не виноваты – смена одной на другую произошла в связи с изменением форматов самих документов. И пусть что делать при землетрясении в наших землях не знают, однако я запасами съестного, которые есть в доме, десять дней, безо всякого ущерба различным нашим вкусам, семью смогу кормить. И в четвёртом колене помню, что такое Блокада. Ведь если что серьёзное – недели три точно протянем. И документы у меня всегда в железной коробке. Всегда! Не одну бомбёжку пережили. Вот почему! Вот почему коробочка железная – не потому, что это красиво и вкусно пахнет, не потому, что это удобно, а потому что случись чего – хватай и беги! И потому что, если пожар, – есть шанс, что прямой огонь не достанет. И если потоп, и если землетрясение – такая коробочка тоже выжить может! Вот зачем! Эта мысль меня просто полоснула. Я быстро представила себе её содержимое и обнаружила, что не соблюдаю традицию! Я восприняла лишь её форму, ведь не все важные документы я храню в этом относительно сохранном месте. Некоторые совсем в других папочках и совсем в других ящичках. И нужно вытащить оттуда сентиментальный хлам, положить хотя бы небольшую сумму денег – на самый настоящий чёрный день… Как же разумно было придумано – хватай и беги. С ней не пропадёшь!

И в этот момент пол закачался снова. Поплыли диваны, поплыли тени за окном, вскрикнули и замолчали стёкла. Зато теперь мелкая дрожь взяла посуду в буфете и раздвижные двери. И теперь во мне больше не было озорства. Не было адреналина первого испытания. И ещё теперь я точно знала, что заветная коробочка из-под конфет, в сегодняшнем её виде, нас не спасёт. Собирать остальное – потеряю время. И на лестницы, говорят, точно нельзя. Ну вот. Что ж – присядем на дорожку? Мы опять сели на свои всегдашние места и внимательно слушали, как затихают толчки. Так я узнала, что первые минуты даются тебе как раз для того, чтобы понять: это землетрясение, бери свою коробочку и беги. Вторая и третья волна могут быть гораздо разрушительнее…

Утром я всё ещё оставалась взволнованной. Многое действительно переживаешь за такие минуты, на многое начинаешь смотреть по-другому. Я бы сказала – выправляешь прицел. И на улицах привычный гул сегодня, но на экранах в глубине каждого кафе показывают страшные кадры. Плачут женщины, глядя на руины, растеряны мужчины. Больницы полны. Одного города – нет. Истории, конечно, поразительные. Например, одна женщина поняла, что происходит, слишком поздно. Проснулась, когда у здания отвалилась стена. Потом на её глазах упала вторая, и на неё полетел потолок, от которого она успела накрыться подушкой, – ни царапины… Что важно: города сохранили, несмотря на настоящее бедствие, ту застройку, которая велась здесь испокон веков и до восемнадцатого столетия. Более поздние здания пострадали сильнее. Здания ХХ века – стёрты в пыль, за исключением нескольких сейсмоустойчивых комплексов, построенных в 80-х прошлого века. А поиски пропавших без вести продолжаются.

Светлая память безвременно ушедшим.

Утешенья безутешным…

От Плиния Старшего

9 сентября. 16:18

Люди в огромном большинстве суетны и легковерны, изобретательны на средства самообмана, вроде фракийцев, которые кладут в урну камешки, различающиеся по цвету сообразно удаче или неудаче на каждый день, а в момент смерти подводят итог, делают подсчёт, вычисляя, какого цвета камешков было больше, и отсюда выводят общее заключение. Есть ли смысл в таком занятии?

Кто знает, не был ли вот этот день, отмеченный белым камешком, началом несчастий для человека?

Жизнь здесь течёт на площадях

11 сентября. 16:03

И это особое удовольствие – включаться в чужую действительность. Болтать с незнакомцами через столик, баловаться с соседскими детьми, рассматривать всякую всячину, что выставляют на продажу торговцы.

К вечеру город заполняется ещё и продавцами цветов. В роли флористов выступают обычно мужчины из страны Бангладеш. Но вчера к нашему столику подошла очаровательная юная девушка – цыганка, с охапкой белых роз. Ей было сложно отказать. И тут на меня напал приступ хулиганства (как всегда это бывает после двух бокалов красного). Я заплатила прекрасной за цветок, но попросила подарить его пожилому седовласому синьору, который важно восседал за ужином посреди нескольких почтенных женщин. Он принял цветок как должное, лишь царственно кивнул лукавой цветочнице.

Уже почти ночью, блуждая по узким переулкам, мы натолкнулись на него несколько раз. Он так и не расстался с подарком. Бродил высокий, величественный, с белой розой на длинном стебле. И взор его был мечтательным.

Про скитальцев

18 сентября. 14:45

Во-первых – Чайка. Ох, на днях драматическая история разыгралась. Бушевал он. Сам себе разбил голову – бросился на стену с разбега жарким душным вечером. Увезли на скорой. Переживаем за него. Теперь держим нос по ветру, следим за местными новостями. Без него и без его смеха идиота ночами (за что он и получил свое прозвище) сложно представить себе пересечение двух прелестных древних узких проулков, что сбегают в сторону Пантеона.

Чайка наш ровесник, наверное. Он – самый настоящий пьяница. Занят исключительно тем, что целыми днями выпрашивает денежку и к ночи всё пропивает. Спит в нише бокового нефа храма Санта-Мария-сопра-Минерва. Когда велись штукатурные ремонтные работы, он очень переживал, маялся, в конце концов переехал спать к аптеке. Спал на углу улиц, в прямом смысле – прямо на тротуаре, обнимая угол здания своим телом. Но никто его не гонял. Очень аккуратно обходили. Ведь все в квартале терпеливо ждали окончания ремонта. И на улицах царила тишина: Чайка – не пил. Все радовались. Но как только с храма сняли леса – жизнь потекла своим чередом. Чайка вернулся в свою спальню и буянил там на дневную милостыню ночи напролёт. Мы ведь тоже долгое время давали ему копеечку, игнорируя укоризненные взгляды местных. И так продолжалось до тех пор, пока не сообразили, что подавать ему нельзя.

Мы живём распахнутыми окнами в город. Кстати, Рим ночами очень тихий. Почти как деревня. Если представить себе тот час, когда и брехливые псы спят. Всякого прохожего на километр слыхать, и что именно говорит далёкая подвыпившая компания, и кто в какой квартире ставню приоткроет. Да и днём так. Особенно по воскресеньям. Центр перекрыт для движения. И много певчих птиц здесь живёт. А сколько перелётных! И есть такие, ради которых мы специально просыпаемся пораньше – послушать. Оттого слышим и как там наш Чайка поживает. Плохо, если у него удачные дни: тогда в запой уходит, ему тяжело потом. Много дней. Только если через больницу к жизни возвращается. Так что лично мы теперь редко ему подаём. У него тут оказывается идеальная диета – три стакана красного домашнего в день.

Выяснилось, что Чайка состоит на содержании у мороженщика – семидесятилетнего сластёны со штатом юных дородных продавщиц за тесным прилавком. Этот сухой, изящно одетый старикашка, чья лавчонка битком набита самым разным десертом, ежедневно снабжает Чайку свежим хлебом с ветчиной, в непременном сопровождении стакана вина. Да-да, из той самой вкусной булочной, что по переулку чуть выше. Кстати, Чайка, получив свой завтрак, нередко дерётся за хлеб на пока ещё пустой площади с самой настоящей морской чайкой. Хищницей. Тоже нашей соседкой. Она выкармливает птенцов в шести метрах от нас – на соседней крыше. Мы называем новеньких «наши дети». Мы внимательно следим за ними с момента их первого выхода из гнезда и до тех самых пор, пока они не встанут на крыло и не улетят далеко на море. Возвращаются ведь они уже совсем взрослыми и совсем незнакомыми. Но каждая из них считает Чайку за своего.

А между прочим, наш Чайка, помимо профессиональных горемычных возгласов «Папа-мама, дай копеечку!» – на итальянском языке, да ещё на фоне какого-нибудь адажио на флейте, что украшает общую реальность и одновременно является нравственным уроком для всех нас, выполняет и другую очень важную общественную функцию. Сидя на углу, да на пригорке, Чайка видит издалека, как подбирается транспортная полиция по извилистому переулку. Его свист или возглас приводит в движение всех посетителей – автолюбителей, которыми изобилуют лавочки и лавчонки, кафешки и магазинчики по всей длине улицы. По его сигналу многие прочие бездельники бросаются к выходу из заведений. К моменту, как прибудет полиция, – машины перепаркованы, а те, кому запрещён въезд в центр, спешно покинули опасный район.

И зимой и летом – всегда – Чайка носит светлый замызганный плащ. За длительное время он превратился у него в настоящий домашний халат, исполненный в восточном вкусе. Толстый, уютный, щедро изукрашенный разными цветами. Но Чайка на улице ведь и есть у себя дома. Спальня – на паперти. Перекрёсток переулков – гостиная. Есть даже несколько ванных комнат. Питьевые колонки и фонтаны от лучших скульпторов мира дают ему возможность утолять жажду и совершать водные процедуры. В сезон такая жизнь со стороны начинает казаться более чем сносной. Живёшь себе под чистым небом. И костерка не надо. И ведь готовить тоже не надо. Подают свежайшее. Хороший спальник в удобной нише, под боком тепло одной из древнейших христианских базилик, на месте великого капища. Болтаешься целый день по округе и болтаешь с прохожими, которые в Риме редко спешат и всегда готовы с головой уйти в диалоги. А перед сном у тебя ванна в фонтане и чуть бренчат в кармане деньжата, пока одеваешься. Такова эта жизнь, и она неразрывна переплетена с жизнью города. Более того – с конкретным местом города. Всякий бродяжка своё место чует и всегда возвращается именно на него. И за это место под солнцем нередко приходится сражаться. Физически. Ведь бывает, что на территорию забредают чужаки. Например, те двое, что живут в том же квартале, возле другой церкви. Вот им близко подходить к Минерве нельзя. Если они пересекают невидимую границу, за которой наш Чайка зорко следит, он берёт палку и со страшным животным рёвом гоняется за посторонними по проулкам.

Другого нашего любимого бродяжку мы зовем Ямамото. По имени известного и самого правильного дизайнера одежды. Наш Ямомото всегда очень круто одет! Именно что в стиле Ямамото. Такое впечатление, что некоторые фасоны сняты конкретно с него. Наш Ямамото ценит качество и предпочитает пространные одежды чёрного или глубокого тёмно-синего цвета. Ну быть может, иногда у ворота кокетливо мелькнёт горлышко белой футболки. Поскольку он небольшого росточка, а прикид – дорогие ботинки, хорошее итальянское кашемировое пальто или болоньевый плащ – всегда с чужого и сытого плеча, то на маленьком вертлявом человечке с каким-то редким чувством стиля смотрится такой наряд отрадно. И ещё почему-то он напоминает мне самурая. Он такой – человек-сражение. Бесстрашный. Быстрый. Очень общительный. Лет двадцать семь, наверное, но кто разберёт! Уж очень сильно загорелый. Порок ещё не изувечил его красивое лицо, поэтому иногда он даже заседает в разношёрстных компаниях в самых настоящих ресторанах. В руке его неизменная сигарета. Для бездомного – истинный шик. Сигареты здесь – это очень дорого. Но он всегда стреляет, и ему все дают. Я в том числе. Только вот места его ночлега не знаю. Верно, он меняет их часто. И он-то как раз самый настоящий хулиган. Точнее, думаю, психически болен, потому так наблюдателен и изворотлив. Но если попадается, наконец, властям за свои проделки, ну, примерно раз в три-четыре месяца, тогда исчезает на несколько дней, а то бывает – недель. Там, где он пребывает в это время, его обривают налысо и немного подлечивают. И вот только устанешь ждать – как снова выныривает неутомимый Ямомото из водоворота площади Пантеона.

Ближайший его сосед, а нередко и собутыльник – тот самый нагловатый мужлан, что прописался в портике «храма всех богов», Пантеона, – при встрече с нами он всегда кричит: «Grappa barricata!», потому мы его так и прозвали – Граппа-Барриката. Дело в том что Grappa barricata – предпочтительный напиток моего мужа в любом заведении, а поскольку Граппа-Барриката – лукавый проныра, то он внимательно следит за окружающей действительностью. В частности, обожает подслушивать разговоры. О чём мы говорим, ему непонятно, но понятно, что чаще всего заказываем. Что подслушает, тем и дразнит. Весь прошлый год Граппа-Барриката просто бухал на площади у фонтана и существовал на пожертвования. Приглядывался. Сначала хотел подлезть к уличным музыкантам, они играют тут в сезон, сменяясь почти поминутно, – а за процессом-то надо следить. И не только полиции, которая посматривает на часы во время выступлений, но должен же быть и наблюдатель за всеобщей справедливостью, ну типа директор площади. А кто на ней главный? Тот, у кого в гостиной все топчутся. И даже через спальню днём туда-сюда ходят, неугомонные, до самого вечера. И фонтан этот питьевой – это тоже его… Но с музыкантами не сложилось. Это крепкая мафия.

Граппа-Барриката не унывал. Правда, в какой-то момент пропал на пару месяцев. А когда вернулся, то перестал громко разговаривать с хозяевами заведений и втирать что-то официантам. Вернулся и теперь не пьёт. Правда, ведёт себя так же оглушительно и нагло. Но теперь положение обязывает, он – распорядитель (пусть и малого чина) лошадиного трафика в Риме. Находит клиентов, обговаривает скидки и маршруты прогулки в экипаже, запряжённом гнедым. А спит он в каморке у любовницы, под самым чердаком, неподалёку.

Есть ещё у нас трогательная, изящная и скромная Эмилия. Это имя, которым она себя назвала. Она, кстати, никогда не просит денежку. И при этом может рассказать подробно, как и куда дойти, подскажет маршруты транспорта и его расписание, поможет разобраться с картой города, уточнит часы работы музеев, кафе, храмов квартала, назовёт и время службы каждой из церквей. Если нужно, проводит. И многое рассказать может – из того, что мы пока плохо понимаем на итальянском.

Официально представились мы друг другу в хмурый денёк. Рим ещё только решал, что ему делать. Качнуться и бессильно погрузиться в изнуряющее марево пекла за сорок? Или лучше сначала захлопнуть все ставни перед страшной грозой?.. А пока просто дул сильный ветер. Мы обнаружили тонкий силуэт бродяжки по дороге на рынок и были приятно удивлены, застав знакомую такой свежей, бодрой и, как всегда, подтянутой, в столь ранний час. Впрочем, её ладная фигурка выражала сейчас мучительное сомнение. Пересчитав несколько раз медяки на ладошке, она обнаружила, что на утренний кофе не хватает. Теперь она расстроено что-то бормотала, но мы ей пожелали доброго дня и поспешили добавить нужную денежку. Она растрогалась, разулыбалась, сердечно поблагодарила и спросила наши имена. Так и разговорились.

Кофе Эмилия любит пить в кафе у китайцев. Они держат на нашей улице самую дешёвую и невкусную пиццерию в мире. Зато открыто заведение с семи утра и до самого позднего вечера. Единственное в районе. Итальянцы так не готовы работать. Вообще не готовы! Вон нам роутер крупная компания никак не может привезти. Отрубили в Риме электричество – он и накрылся. Кстати, по району вся линия легла и в кафе или в магазине невозможно было картой расплатиться. «Кэш онли» вступил на целые сутки. И в банкомате было не снять. На неделю квартал парализовало. Вот такая гроза была. Но я про Эмилию. В этой китайской пиццерии ведь есть ещё и бар. Очень демократичный – там подают самый дешёвый эспрессо в районе. Почти как в обычном жилом квартале – 50 центов.

Кстати, мы с интересом наблюдали за реакцией местных. На «площадной рынок» вышли китайцы и вступили в жёсткую конкуренцию – тут два ресторана и четыре кафе плюс три закусочные и мороженица на отрезок улицы в сто метров. Но итальянцы остались невозмутимы – туристов на всех хватит. А потихоньку, зачарованные ценами, некоторые местные к китайцам сами пришли. Теперь с открытия и нередко до самого обеда там заседают постоянные посетители. Ну, во-первых, важная персона – хозяин самой старой лавки товаров для художников в Риме, что напротив. Во-вторых, его не менее внушительные и молчаливые гости, которые приходят посидеть на красных пластиковых стульях до солнцепёка (у кафе нет разрешения на столы на улице). И ещё один завсегдатай занимает своё место за первым столиком раньше всех – соседка из дома напротив. Премилая старушенция. По утрам она спускается на завтрак – это кофе и самбука, а после исполнения ритуала до следующего утра прячется в доме. Мы всегда приветствуем друг друга из окон, живём буквально на расстоянии вытянутой руки и вместе приглядываем за улицей. Вот только наши окна чуть выше её, и мы видим ещё и то, что творится у неё в гостиной. Так вот: эта милейшая синьора никогда не убирается! Никогда! Хотя на первый взгляд вполне приличная женщина. Ну как так можно! Не знаю. И пока не знаю, как её зовут. Зато точно знаю, что она подружка Эмилии. Это к ней Эмилия спешит по утрам на неназначенное свидание в новое китайское кафе, где они долго и чинно перекидываются новостями. И для Эмилии очень важно всегда самой за этот кофе платить. Утренний всегда на свои, хотя многие готовы были бы помочь – да просто угостить: в конце концов, главное – приятная компания. И даже вроде сами хозяева-китайцы готовы проставлять. Эмилия согласна, но для Эмилии принципиально: за утренний кофе она должна платить из своего кармана.

Спит она на паперти иезуитского храма Игнатия Лойолы. Не представляю, каким образом, но она всегда красиво и чисто одета. Спортивная, с короткой седой стрижкой. Единственное, что подводит её – улыбка в четыре зуба. И если она не «на работе» – то есть не помогает разобраться путнику с клубком мощёных улочек, то зависает в церквях или погружена в азартные игры. У нас внизу модное заведение – табачный прилавок, но хозяин держит там к тому же и тотализатор, а ещё втиснул два игровых аппарата – и какие-то очень ценные. «Раритетные», как сказал один официант из далёкого ресторана за рекой, который тоже приходит сюда играть. И страсти, бывает, в этой душной живопырке кипят нешуточные. В Италии вообще принято пытать судьбу, играть – ну как минимум в лотерею. Очень многие берут себе на сдачу билетик на счастье. А некоторые имеют привычку непременно заходить и покупать себе один по утрам. Эмилия предпочитает автоматы Lucky Lady’s. Иногда ведь даже как следует выигрывает. А ещё она ухаживает за садом возле крошечной церкви древнего братства. И совсем не пьёт.

Заметки полиглота

18 сентября. 23:14

Меня спросили: как будет «нет» на итальянском. А я и не знаю. Обычно на все вопросы отвечаю «бениссимо» (прекрасно, великолепно) или «си» (да) или «ноно со» (не знаю). Для прочих случаев подходит «бонжорно» (с добрым утром) и «транквилло» (не волнуйтесь, не беспокойтесь, расслабьтесь, не переживайте).

Памяти самого настоящего друга

17 октября. 3:23

А сегодня я встала и пошла-пошла-пошла. Нужно было куда-то идти. Пошла к Тибру. Хлеб взяла, думала птиц покормить… Он вообще животных очень любит. Несчастных везде находит, подбирает, в порядок приводит. Я как-то раз опять переехала и ремонт сделала – зову к себе, чай пить. Он в дом заходит, смотрит по сторонам – и вдруг по прямой на кухню, в своих мотоциклетных сапожищах, открывает окно нараспашку и говорит: «Давно уже так?» Я за ним посеменила. «Что? – спрашиваю. – Тут всё не так! Я всё сама придумала. Представляешь? Ремонт!» А он мне на кошку указывает. И правда, застряла между стволом и веткой. Молодая. На соседнем дереве. И молчит. Глаза в ужасе пучит. Но видно, что кричала. Устала. Давно. «Не знаю, – отвечаю. – Мы же вместе вошли!» Она слабо мяукнула и забилась. Он тотчас чуть ли не сам на дерево залезает, не получается, тогда спасательную бригаду вызывает, пожарная машина приезжает, лестница до неба, во дворе суета, бабушка счастливая плачет – её котейка. Вчера с вечера пропала, как в воду канула, а вот гляди-ко! Тут уже и торжественное вручение сбежавшей негодяйки, и дети, и их родители, и пожарники – все счастливы… Он поворачивается, довольный: «Ну чего? Чаю-то попьём или уже не успеваем?»

Он подкармливал белок у себя в парке около дома, сделал ручными, постоянно помогал приютам бездомных животных. Мимо зоомагазина едет – по тормозам бьёт: покупает мешок, в багажник закинет и звонит – у диспетчера спрашивает: куда корм сегодня везти? Над одним приютом постоянное шефство держал. В другом – с котом дружил. Завести в доме не мог себе позволить – одиночеством животное мучить. Попугая взял. Хвастался: вот приходишь с работы и не сидишь один как дурак, есть с кем поговорить! А потом расстраивался – попугай оказался бракованный. Он реагировал только на женский голос, прямо чуть ли не анекдоты рассказывал, а с ним всегда молчал. Пришлось снова водить женщин. Тут и надобность в попугае отпала. На самом деле он кошек любил. И сам был как кот – зеленоглазый. Наверное, поэтому и нет сейчас ни одной птицы.

Где-то вдали, у излучины, взвились две морские чайки. И всё – никого. Ни цапель, ни речных чаек, ни уток, ни голубей-попрошаек, ни перелётных…

Тогда мы пошли-пошли через мост в «наши» кварталы, туда, где круглосуточно празднует молодость свой разбег. Два крупнейших университета – итальянский и американский – соприкасаются там рукавами факультетов, а посреди этой студенческой кутерьмы бродят узкими улочками заворожённые туристы. Обычно тут всем чуть за двадцать. Целый город молодых людей. Но никого…

Мы шли пустыми каменными коридорами, в то время как мне необходимо было вдохнуть сейчас юностью. Это она принесла мне его. Мы никогда не могли точно вспомнить, как познакомились. У нас были многочисленные разные и практически уже легендарные версии. Мы могли их разыгрывать в качестве интермедий в каких-нибудь гостях. Помню только, что, после того как познакомились, – редко расставались. Мы были шальные и очень весёлые. Мы хотели влюбляться, жаждали приключений и знали, что найдём друг в друге утешение во всех испытаниях. Мы прожигали ночи, покоряли кого не попадя, а в дни душевных треволнений открывали заседания закрытого «клуба разбитых сердец», где иногда присутствовал и приглашённый докладчик. А ещё нас волновали судьбы искусства. Мы ведь только о том и говорили. Ну когда не хулиганили и не играли в преферанс. О, как он был благороден в этой игре! Ни один из моих приятелей не гнушался ободрать меня как липку. И только он улыбался мне на пике мизера и говорил: «Ты ведь не пойдешь сейчас с этой карты, правда?»

А ещё однажды мы вместе проехали 1680 км за шестнадцать часов. Я тогда попросила его взять хорошей музыки в дорогу, и он сказал: «О! У меня такая есть» – так бодро, что я испугалась. Не зря. Выяснилось: у него была целая коллекция дисков каких-то ужасных бабских трио, единственная приличная из которых – группа «Las Ketchup». Ужас! А ещё один раз мы давали интервью, и он сказал, что его любимый артист – Чак Норрис. Меня чуть не унесли. И я над ним страшно хохотала после этого всегда, а он всегда смущался. Ну любит трюки человек и 90 процентов сам в кино исполняет! А ещё мы на бис устраивали представления «Щука против МХАТа». Обличали друг друга в неверном подходе к системе Станиславского. Баттлы: школа представления vs школа переживания. По молодости шёл в ход и сценический бой. На непосвящённых производило впечатление. Вот такими – пьяными от юности – шатались мы по Москве. И при этом зверски работали. А когда ему было скучно на своих бесконечных гастролях, он писал мне длинные и смешные письма, почерком страшного троечника, а внизу предписывал: сдать в Бахрушинский музей. Это было тогда, когда и Интернета еще не было…

Никого… Куда бы я ни пошла – все улицы были пусты.

Сегодня был пуст даже Большой фонтан, который настоящий волшебник. Никогда не знаешь, что можешь встретить здесь, что может произойти. Придёт музыкант, фокусник или выступит духовой оркестр. Я вот думала посидеть там посреди пёстрой толпы студентов, туристов и римских бездельников. На ступенечках. Мне хотелось получить какой-то знак. В этом публичном одиночестве прислушаться к совсем другим вещам. И фонтан был пуст. И я впервые за много лет смогла разглядеть его чашу…

Мы пошли тогда в бар. Даже странно, что он был открыт и в полутьме даже нашёлся бармен. Извинился, что не говорит по-русски. Вечером придёт сменщик – он умеет. В пустом баре втроём, так было вполне возможно. Осязаемо. Мы ведь два года постоянно договаривались о встрече. И каждый раз что-то срывалось – досъёмка, ввод, «ёлки». Профессия катастрофически зависимая… В какой-то момент он уже жил в отеле напротив съёмочной площадки, потому что глупо было тратить время на дорогу, лучше поспать. Работа… Бесконечная работа, пока уже на сцене не горлом кровь. Но для артиста самое важное, когда работа есть.

Мы опять пошли. Мы пошли в один храм Девы Марии – очень древний. Четвёртого, кажется, века. Там есть две иконы – наши, православные. И одна общая – шестого века, до разделения церквей. На ней Дева Мария и Силы Небесные. Редкая. Написана ещё воском по доске. Храм был полон солнца, а над престолом в средневековой мозаике горело коронование Марии. Мне стало светло. Сколько раз его возили вот так – в машине до ближайшей больницы? Сколько раз сберегли? У меня недостает памяти вместить! Один раз руку спасли, потому что военный врач в компании был: ухватил сухожилие, натянул его и – через пуговицу пришил к ногтю… Так и ходил с бельевой пуговицей несколько месяцев, помню. Другой раз хорошо в доме валенок оказался – разрезали на две части и зафиксировали ему шею, думали: перелом зуба (есть и такая косточка у нас в теле). По счастью, оказалась только трещина. Он ломал всё что есть и что не можно придумать. Неугомонный. То нырнёт в незнакомый водоём с разбега ласточкой, то будет показывать тактику боя на неверном покрытии… Что только с ним не происходило! Он ломался, горел, летал, падал, выбивал, погружался. Ему нравилось!

Он считал, мы на акробатике познакомились. «У ямы». У ямы в спорткомплексе Олимпийский, у такой четырёхметровой глубины прямоугольной ёмкости, набитой поролоновыми обрезками, – в ней отрабатывались сложные трюки. И самые крутые там тусовались. Почти все ленкомовские – им форму в театре всегда нужно было строго держать, иногда попадались и настоящие спортсмены. А ещё студенты Щуки и МХАТа. У ямы собирались главные. Я тогда отрабатывала сальто вперёд – мне очень нравилось нырять и я хотела ещё крутить в воздухе. И боюсь, что он застал мои неудачи, в частности прыжок, когда я разбила коленями в кровь нос и губы, поэтому всегда торопливо отвечала: у ямы никогда не видела. Эти крутыши там что-то невероятное могли уже делать. И он в первых рядах. Редкая власть над своим телом. Да мы даже когда в Африке были… смеха ради проводник предложил ему верёвку, чтобы спуститься по отвесной скале к водопаду – и он ведь тотчас вцепился в неё и устроил сеанс экстремального скалолазанья. Он постоянно пытал судьбу. В этот раз не довезли… Или не приехали…

Он тяжело переживал смерть свой мамы. Да что там – вся семья осиротела. Двое её мальчишек-хулиганов под предводительством папы сразу как-то потускнели, потерялись. С тех пор он уже несколько раз успел походить меж мирами. Один раз вообще тромб оторвался! Хорошо рядом были врачи. Спасли! И снова в работу… Вот в начале месяца звонил хвастать. Он любил, чтобы его хвалили. И ведь было за что! На этот раз он отлично провёл сцену. Хлопали все, включая помощников оператора и светляков – нет циничнее людей на съёмочной площадке. «Очень тяжёлая сцена! Представляешь – похороны! Я прям её боялся».

Актёрский вызов – воскресить все самые страшные свои воспоминания…

Он был потрясающим артистом. Я вообще переживаю за своё поколение, очень многие наши талантливые актёры – появись они на свет чуть раньше – оказались бы в руках режиссёров, которые составили славу советского кинематографа. Я прямо воочию вижу, что бы случилось с одним или другим моим ровесником – дай ему режиссёра… Но на долю талантливого поколения выпало полное разорение театра и кино, а вдогонку за главных нам остались маловыразительные личности. И полное молчание кинематографа – длиной в десятилетие. Парадокс! Ему, конечно, нужно было хотя бы иногда работать с Режиссёром. Без режиссёра нет актёра. Режиссёр указывает тебе на что-то, помогает раздумывать над характером, добавляет краски в твою палитру, предлагает ходы, неожиданные решения… Но он многое умел сам. Был неистощим на выдумку. Правда, я никогда не видела, что он делает. Я совсем не знакома с его творчеством. Два или три спектакля с его участием и два фильма. Он сердился на меня за это страшно: «Ты вообще знаешь, что я актёр? Я известный актёр! Запиши! Запиши это название – это моё кино! Я за него приз получил!»

Было забавно, как мы «встретились на Невском». Мы давно не виделись и страшно соскучились друг по дружке. Он только закончил съёмки, а теперь у него расслабленный график: утром наконец поспал, а вечером вот премьера. И поскольку я никогда не видела ни одного его фильма, я должна обязательно на ней быть. «НЕ МОГУ! Но я не специально! Я в Питере – я на практике – я студент». Он хохочет: «А завтра премьера – в Питере» – и называет кинотеатр, который расположен прямо в том доме, где мы остановились! «Вот попробуй только не приди!» Так я посмотрела его кино. Большой умница. Очень много всего играть может. Да зачем мне его было на экране рассматривать, если пять лет мы постоянно были в кадре вместе! Я видела, как он работает, как балуется, как здорово у него всё получается. А как он сопровождал меня на своём супермотоцике до дома, если мы заканчивали поздно… мы тихонько крались по Москве на рассвете. Это было так красиво! Он из-за меня крюк здоровенный делал…

Мы постоянно ругались! В жизни – нет, но стоило только выйти в рабочую плоскость! Всё! На разрыв аорты. У него всегда были специальные телефоны – противоударные. Он человек вспыльчивый, и если что – кидает телефон в стену. Подсчёт убытков или радость от спасённого имущества тогда его отвлекают, и можно повторить свой вопрос ещё разок. Он обожал эту историю: мы монтировали какой-то сюжет нашей программы и страшно поругались из-за склейки. То есть: на какой такт сменится одна картинка на другую (на экране). И надо сказать, я тоже не милашка и умею устраивать бури в стакане. Сорок минут в комнате стоял мат коромыслом. Потом он исполнил коронный номер, но я завредничала и не исполнила отведённую мне роль: «Ах… что же теперь делать? Как же ты без телефона…» Глядя на телефон, который отскочил от стены аппаратной, чудом не угодив ни в один из экранов, и теперь валялся целехонький, я посмеялась горьким смехом: «Паяц!» Осознание ситуации окончательно разъярило героя, и он растоптал средство связи. Мы разругались просто в пух и прах. В конце концов замолчали, и я даже закурила на рабочем месте. Вдруг в этой зловеще-сгущённой тишине прозвучал тихий голос: «Ребята, что же теперь делать? Что же теперь делать-то?!» Какой-то человек растерянно оглянулся на него, на меня, закрыл лицо руками и вышел. Тут мы поняли, что натворили. Из-за какой-то ерунды наговорили друг другу дерзостей и объявили, что расстаемся навсегда и не собираемся больше никогда… Монтажёр был незнакомый, новенький. Он подумал, что работа над проектом окончена. На его глазах случился крах творческого союза и образовалась дыра в телевизионной сетке минут на двадцать. Мы переглянулись и – расхохотались. Вскоре нам вернули нашего помощника. Ему за дверьми объяснили, что мы просто так работаем. У нас всё всегда – навсегда.

На самом деле у него всегда всё навсегда и было. Он так жил. Что-то не получалось навсегда, но он всё равно пробовал и пробовал. Да, он был страшный гулёна. Впрочем, всякий артист работает ради восторгов окружающих и в чём-то они должны выражаться. Моя любимая история, как на «Кинотавре» познакомился он с девчонками и вместе с другом ухаживал за ними день напролёт. И вот надоело отдыхать им на море. Отправились в номера. Вскоре понадобилась партия горячительного, и два друга удалились на поиски. Приключение заняло какое-то время. И когда посреди ночи они вернулись, то обнаружили, что девы легли спать. Впрочем, всё равно очень им обрадовались. Они проболтали до утра, встретили рассвет и всё такое. А к вечеру выяснилось, что ребята ошиблись номером и пришли со своим Дионисом уже к совершенно другим, хотя тоже очень хорошим девушкам… Чем закончилась эта история, не помню. Но в этом весь Димка. Бесконечно щедрый, распахнутый человек. Он умел праздновать каждый день жизни. И никому не клялся в вечной верности. Не мог устоять перед женским восхищением. И этого не скрывал. Но как один из членов «клуба разбитых сердец» должна отметить: несмотря на славу дамского угодника, ему не очень-то везло. У него всегда были очень интересные, яркие, талантливые возлюбленные. Но чаще отношения заканчивались по его вине. После второго или третьего гастрольного тура… Опять чьи-то глаза в зале завораживали его, и… У актёров это называется «играть кому-то», «играть на кого-то». Но ведь именно так он и нашёл свою жену. И всё-таки успел попробовать и другое – «длительные отношения», куда там! Женитьбу! Убеждённый холостяк! Он сумел и измениться. Стал верным, совсем домашним. Он построил и бесконечно любил свой дом. Гордился им. Он вообще ужасно любил хвастать. Ну прямо как герой из какого-нибудь мультика. В такие минуты он вскакивал, размахивал руками, изображал всё в лицах. И обычно ему требовалось пространство много больше, чем два на полтора…

Мы вышли из храма. Нас снова встретила пустая, залитая солнцем площадь. Под тентами было занято несколько столиков. Человек десять застыли с аперолем, в тёплых лучах, как мушки в янтаре…

Конечно, ему совсем нельзя было пить. А кому можно? И на самом деле он не был каким-то там алкоголиком. Не был сумасшедшим. Просто пить было нельзя. Вполне конкретное противопоказание: несовместимо с жизнью. Контуженный. И ловушка на тромбы стоит. Так ведь он и старался! Не зашивался или кодировался. Нет. Исключительно силой воли. Периодически он серьёзно брался за здоровье. Вон недавно пресс накачал! Кубиками хвастал. А ещё: ведь приходит в жизни артиста тот день, когда он должен многое пересмотреть, обдумать и даже продумать смену амплуа. Он должен заново учиться соизмерять свои силы и должен принять, что изменился… и что если не встаёт с кровати утром и готов лежать весь день, то не потому, что лентяй, а потому, что самые обыденные вещи стали отнимать гораздо больше сил, чем прежде. Да, мы раньше гуляли всю ночь, а в девять утра были на акробатике. В час – у станка классического танца, потом актёрское мастерство до одиннадцати вечера – и снова вся ночь наша. Или с утра написали тексты, разбежались по репетициям, вечером или съёмка, или спектакль, а ночью монтаж, потом преферанс, с утра написали тексты… Теперь ведь – нет. Так уже не получится. А ведь я когда-то я именно так замуж и вышла. Сидели ночью в ресторане – очередную программу придумывали, а потом куча народа почему-то подъехала. А у нас уговор был всегда, с первых дней знакомства: если мой телефон будут спрашивать – ты никому не давай! Поклялся ведь! И так уморительно он пересказывал потом сценки с незадачливыми кавалерами. Ведь отдельное развлечение! И вдруг… спустя много лет, почти десятилетие, он отдаёт какому-то незнакомцу мой номер! Правда, уже совсем утром – сначала они посидели как следует, поговорили о том о сём. Братское сердце! Он всегда меня оберегал…

Помню, как первый раз пришёл в уже наш общий (с «незнакомцем») дом и обнаружил на плите борщ. Он был в шоке! «Ты умеешь готовить?!» Я очень тщательно скрывала это ото всех. Своё время мы проводили, заседая большими и чаще мужскими компаниями в гостях, а там всегда нужно что-то вымыть, нарезать… Я говорила: не умею. В итоге самообразовались два отличных повара, которые выступали посменно, а меня совсем не трогали. Потому-то я сделала страшные глаза и сказала: «Никому не говори!» Он мне всегда это припоминал, при каждом важном разговоре: «А про то, что ты готовить умеешь, я ведь никому так и не сказал!»

Он вообще был друг. Вот такой, из книжки. Бескорыстный, светлый, щедрый, верный, быстрый, весёлый. Он был готов защищать твою сторону, даже если ты не был прав. И он был единственным человеком в целом свете, которому я доверяла всё. И что бы ни случилось – ни днём ни ночью, – я точно знала: он будет со мной в любой беде. Всё бросит. Спасёт! Жизнь положит – поможет. Он был одной из величайших драгоценностей моей жизни. Если спрашивать о достижениях – я гордилась, что мне довелось познать самую настоящую дружбу. Да, между мужчиной и женщиной. Я на самом деле не так давно это поняла – как мне повезло. Лет семь назад. Позвонила ему и кричу: «Ты прикинь! Я всё поняла!!! Ты мой самый настоящий друг!» Но вообще мы даже не перезваниваясь общались. И уж если я кому-нибудь про него рассказывала – он тотчас возникал на экране телефона. Забавно получалось. Некоторые спрашивали: «Вы, ребята, заранее договариваетесь демонстрировать свои сеансы телепатической связи?»

Нас очень многое объединяло. И наша совместная работа возникла потому, что мы не были равнодушными.

Мы ведь придумали делать передачу о театре в машине… скорой помощи. Дело было под Новый Год, мы свои мустанги заточили в стойла и направлялись на вечеринку. Было холодно. Автомобилей даже на горизонте не было. Вечерело. Наконец к нам поскрипывая подобралась машина скорой. Мы убедили водителя со всей горячечностью, на которую только способны замёрзшие артисты, отвезти нас срочно в гости. По скорой. А внутри мы продолжили спор. И, к концу поездки, во спасение Искусства, мы придумали программу, которая будет не только оповещать о премьерах или спектаклях, но объяснять зрителю, как всё устроено. Мы вернём зрителя в театры! – сказали мы. И вернули. «Не верю» – было наше любимое детище. Мы постоянно что-то смотрели – ну как минимум три спектакля в неделю, спорили, писали, снимали, носились по Москве. И перед нами постоянно вставали тысячи и тысячи моментов непростого выбора. И никогда он не искал большей пользы для себя. Он всегда старался или великодушно уступить, или если что делить – то строго по-справедливости. Он был самый настоящий романтик, идеалист. Как ни смешно сегодня это звучит, но – человек с кодексом чести. И он очень часто находился на грани жизни и смерти. Потому был искренен, пределен – потому что на другое просто не было времени. Он всякий день жил как последний. Хотя бы ради того, чтобы его герой убедительно выглядел на экране. И ушёл он в дороге. Я думаю так правильно, так он и жил…

А мы шли. Шли и шли. Как интересно – по пустому городу. Даже не понимаю, как это получилось. И такое же необъяснимое изумление я несла в своем сердце. Почему же так пусто? Почему же стало ТАК пусто?

Ему тяжело далась эта сцена – с похоронами. Он снова и снова говорил о ней. Проживал вновь и вновь. В итоге сорвался. Не выдержал, решил развязать – выпить. Звонит: мне надо выйти ненадолго. Мало кто понимает, что такое работа артиста. Мало кто знает, с чем артист работает, с чем имеет дело. Есть история о нашем знаменитом корифее, которому нужно было сделать коронарное шунтирование. Очень повезло: он был направлен к светилу, заграничному, вовремя прилетели, бригада лучшая готова. А в хороших клиниках принято рассказывать подробно, что происходит с пациентом и как проблема будет решена. Артист проникся подробностями лекции об операции на его сердце и, не дождавшись представления, получил смертельный удар… Это трагическая иллюстрация профессиональной впечатлительности. Актёры – без кожи. Правда, всякий носит образ и внимательно следит, чтоб не слетал. А помимо всего такой человек проводит жизнь параллельно в нескольких реальностях. Например: сегодня должен убить человека, поверить в любовь и вымыть машину. Или поздравить утром любимую с днём рождения, уйти на войну, провести конкурс. К тому же, чтобы сосредоточиться на работе, нужно уметь принимать «предлагаемые обстоятельства», то есть максимально верить и в то, чего не существует. И это требует серьёзных усилий. Но иногда из всех реальностей нужно выйти. Разом. Немедленно. Чтобы не сойти с ума. И в этот момент важно, чтобы была альтернатива: японский садик, домик на море, хижина в горах… Что угодно. Дрова рубить или купаться в пять утра, орхидеи собирать… Эскейп – как говорят не наши. Он необходим. Но если он не построен, если не работаешь кропотливо над его созданием, – не убежишь. В конце концов стриптиз, сменяющий сцену убийства, сменяющий сцену семейного ужина, сменяющий съёмки постельной сцены с неизвестными, сменяющий сцену рождения ребёнка, сменяющий сцену прощания навек… Вращая безжалостным калейдоскопом, профессия перемежает рабочую мозаику с жизненными разочарованиями, потерями, безысходностью, растерянными надеждами, болью, усталостью… Эмоциональное выгорание. Так называется, когда ты больше ничего не чувствуешь, когда приходит пустота.

У него были две большие идеи. Два проекта. Очень интересных и очень уместных. Сейчас входящих в моду – русская история. А пока он боролся за воплощение, то нещадно менялся. Пора было переписывать сценарии, чтобы найти там себе роль… Но это могли бы быть действительно интересные работы. Сложные, драматические, конечно с кучей трюков, всё, как он любит, и для серьёзных образов он как раз созрел…

Прямо вот защемило сердце. Правда, в мире сегодня стало очень пусто. Словно пробили какую-то брешь. Как вырвали кусок небесного свода – и там ничего, совсем ничего теперь нет… И оттуда дует. Просто сносит. Как устоять? И ведь теперь так будет всегда. Потом уже чуть проще, как зубная боль, тонкая и слышная даже из-под таблетки… Как же без тебя, а?

Вот походила-походила, пришла и села. Стала писать, что в голову взбредёт, чтобы попробовать хоть как-то осознать происходящее. Попробовать вплавить как-то это в свою теперь новую жизнь. Вчера вон совсем как в тумане была. Да и сейчас – даже перечитывать не стану. Не понимаю, как ухватиться за реальность. Я счастлива, что не в Москве. И знаю только, что Димка в путешествии, как всегда – в дороге. Связь отвратительная. Ноутбука нет. А почта тут и правда плохо работает. Ты ругался, что я не смотрю твоё кино? А знаешь – смотрю. Просто всему своё время. Моё вот со вчерашней ночи. И много мне смотреть. Многое о тебе только узнавать, мой дорогой!

Ты был светом не только мне! Для многих людей своего поколения. Ты любил, и любили тебя. И для очень-очень многих ты навсегда рядом.

Светлая память!

Микеланджело и его Моисей

2 ноября. 16:22

Вот о чём думаю: в чём гений этой единственной законченной скульптуры, уцелевшей от невозможной первоначальной грандиозной задумки?

И пусть даже мы видим лишь начало той работы, работы, которая заняла у Микеланджело более тридцати лет и которая так никогда и не была им закончена. Пусть нам известно лишь одно слово из длинного и продуманного им утверждения. Но ведь нечто особое живёт в самой этой фигуре…

Юлий

Микеланджело был тогда призван в Рим из родной Флорентийской республики, где среди многих одарённых художников он занимал особое место. Но в 1505 году Папа Юлий II потребует его присутствия в Риме, в столице Веры – так Буонарроти обретёт великого мецената, готового следовать за полётом его фантазии, и вместе с тем того узурпатора, который навсегда прикуёт художника к идее создания колоссальной гробницы. До того момента лишь императоры древнего мира смели увековечивать себя в постройках масштабных мавзолеев, утверждая таким образом своё бессмертие. Христиане, пусть и заимствовали традицию мемориала, однако в основу этой архитектурной формы была положена иная идея: не прославление личных заслуг, но напоминание о той общности что роднит живущего и ушедшего верующего – того, кто уже обрёл блаженство, и того, кто только борется за своё спасение.

Но честолюбивый папа Юлий II посчитал необходимым поставить памятник своему земному могуществу. Источники сохранили для нас этот совершенно светский – вспыльчивый, решительный, «яростный» характер, за который современники и прозвали его «Il pontifice terribile». Юлий II взошёл на папский престол путём подкупов и интриг, и ведь взял себе духовное имя не в честь знаменитого предшественника или христианского мученика, но в честь императора Юлия Цезаря – основателя Римской империи. И он сполна оправдает это имя не только своей сильной политикой собирания земель, но и личным участием в военных походах: папа, будучи даже в преклонном возрасте, продолжал сражаться с мечом в руках и в первых рядах своего воинства входил он в проломы стен захваченных городов. Впрочем, он был разносторонне одарён. Не просто политик, удачливый воин, но выдающийся дипломат и меценат. Он сумеет расширить папские владения, урезонить могущественную Венецию и создаст настоящее государство, которое участвовало в мировой политике в качестве полноправного партнёра великих держав. С именем Юлия связывают и создание личной папской армии – и поныне существующей Швейцарской гвардии. И это он превратит Рим в главный центр художественной деятельности. Это по его требованию в Вечный город прибывают Микеланджело, Браманте, Рафаэль и многие другие мастера, ныне прозванные величайшими.

Микеланджело предложил папе Юлию II проект усыпальницы, достойный этого характера и этого стремления к личной славе. Согласно утверждённому проекту, папской могилой должно было служить свободно стоящее сооружение, отдельное здание (!), внутри собора Святого Петра. По заявленному масштабу памятник был столь велик, что для того, чтобы вместить его, и начинается перестройка главного собора католического мира! И помимо архитектурного величия, этот мавзолей должен был поражать воображение и своей скульптурной декорацией, которая включала в себя более сорока фигур и ещё более бронзовых рельефов. Однако воплотить Буонарроти успеет лишь одну…

Моисей

Любопытно, что одно из самых развёрнутых описаний статуи этой ключевой фигуры Ветхого Завета, которое и теперь можно обнаружить в литературе, да с указанием источников, да с включением в полемику различных вариантов трактовки позы «отца всех пророков», создано основоположником психоанализа – Зигмундом Фрейдом. Кстати, он до последнего скрывал авторство этой статьи. Объявил только в тот момент, когда готовилось к изданию его полное собрание сочинений. Что важно: многие из работ его современников, зарубежных историков искусства, о которых Фрейд упоминает, существуют на русском языке именно благодаря цитатам из этого переводного материала.

«Одним из загадочных и великолепных произведений искусства является мраморная статуя Моисея, изваянная Микеланджело, – так начинает аналитик свои рассуждения. – В наибольшей степени нас захватывает замысел художника, насколько ему удалось воплотить его в произведении и насколько он может быть понят нами. И понят не только рациональным путём; мы должны вновь почувствовать те аффекты художника, особое состояние его психики, то, что стимулировало его к творческому акту и вновь воспроизводится в нас».

Какое справедливое замечание! И ведь подобный подход является одним из инструментов всякого историка искусства от самого Винкельмана. Как, впрочем, и каждого пытливого путешественника, каким показывает себя австрийский профессор.

Вот что он пишет далее. «Всякий раз, читая о статуе Моисея такие слова, как: „Это вершина современной скульптуры“, я испытываю радость. Ведь более сильного впечатления я не испытывал ни от одного другого произведения зодчества. Как часто поднимался я по крутой лестнице с неброской Корсо-Кавур к безлюдной площади, на которой затерялась заброшенная церковь, сколько раз пытался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой выскальзывал я иногда из полутьмы внутреннего помещения, чувствуя себя частью того сброда, на который устремлён его взгляд, сброда, который не может отстоять свои убеждения, не желая ждать и доверять, и который возликовал, лишь вновь обретя иллюзию золотого тельца…»

Фрейд здесь указывает на факт, что принято считать: Моисей изображён Микеланджело согласно тексту Ветхого Завета (Книга Исход, глава 32). Народ, устав ждать Моисея, возводит в культ золотого тельца и возносит ему хвалу. А пророк, испросив у Господа спасения для неразумных и получив скрижали Завета, увидев празднества у фетиша, приходит в ярость. Момент столкновения двух миров, сцена, в которой Моисей приносит легковерным людям весть «о дне взыскания», согласно Библии, исполнена неистовства. Источник утверждает, что пророк кинет наземь Слово Божье, начертанное на скрижалях.

Я, к сожалению, слишком ленива, чтобы искать того самого первооткрывателя, того самого учёного, благодаря которому мнение, что перед нами Моисей из главы 32 живёт в научной литературе и поныне. Впрочем, всякий исследователь описывал эмоции Моисея на свой лад, но первый, кто возразил хору специалистов-искусствоведов, был наш дорогой Зигмунд. И крайне интересны те выводы, к которым приходит знаток в одной сфере и, казалось бы, дилетант в другой: «В библейской трaдиции Моисей предстaёт перед нaми человеком вспыльчивым, склонным к бурному проявлению стрaстей. Тaк, в приступе прaведного гневa он зaколол мечом одного египтянинa, который издевaлся нaд изрaильтянином, и поэтому был вынужден бежaть в пустыню. В состоянии aффектa он тaкже рaзбил вдребезги обе скрижaли, текст которых был нaписaн рукой сaмого Богa. <…> Микелaнджело устaновил, однaко, нa гробнице Пaпы совсем другого Моисея, который во многом превосходит кaк Моисея Библии, тaк и Моисея – реaльное историческое лицо. Он перерaботaл мотив рaзбитых скрижaлей, рaзгневaнный Моисей не рaзбивaет скрижaлей, нaоборот, видя, что скрижaли могут рaзбиться, он обуздывaет свой гнев. Этим Микелaнджело вложил в фигуру Моисея нечто новое, возвышaющее его нaд людьми: мощное тело, нaделённaя исполинской силой фигурa стaновятся воплощением высокого духовного подвигa, нa который способен человек, – подвигa подaвления своих стрaстей, повинуясь голосу высокого предназначения».

На мой взгляд, это очень серьёзный для нашей культуры шаг, одна из ступеней на пути постижения задумки Микеланджело. Фрейд изначально утверждает, что замысел художника должен был быть понят зрителем как можно более точно – только тогда и запустит механизм эмоции. Так, мы должны стать со-участником создателю. Наша задача – суметь обнаружить и пережить предложенное чувство. Проявить такое важное для искусства со-чувствие.

Мне не известно о работах российских современных авторов о Моисее Микеланджело. Только россыпи замечаний специалистов – несколько абзацев тут, несколько фраз там. Но скорее всего, тема эта тогда – ещё сто лет назад – была оставлена. Искусствоведение со временем стало свысока относиться к оценке произведений с точки зрения эмоционального воздействия, считая волнение при встрече с грандиозным уделом профанов. Хотя на самом деле стоило бы подарить простому смертному хоть немного понимания. Ведь именно ради эмоции, нового переживания, слияния зрительного и чувственного опыта люди и сегодня готовы совершать великие путешествия.

Разглядывая Моисея, воспринимая его позу, я сразу же отказалась от общего мнения, что в фигуре пророка «живёт ярость и порыв разбить скрижали». Впрочем, не согласна я и с Фрейдом до конца. Я не вижу здесь, как пишет доктор, «презрительно-гневного взгляда». Это уже к вопросу его собственного «комплекса вины». Перед нами фигура Пророка, и Микеланджело подчёркивает его исключительность всеми возможными средствами. Вплоть до буквальных. На голове исполина небольшие рожки, которые жили в тексте Библии на латыни ошибкой перевода – не рогат был Моисей, но после встречи с Богом от головы его начинает исходить сияние. И даже не имея представления об этом недоразумении, нас – поголовно неграмотных, с точки зрения человека эпохи Возрождения, – и эта странная деталь лишь укрепляет в идее удивительного, невероятного, непостижимого. Таково и было художественное намеренье художника. Что любопытно – ведь рожек этих не было бы видно совсем, как только статуя была бы установлена, как ей должно. Впрочем, вполне вероятно, что великий скульптор учитывал и высоту, и работу света – быть может, он продумал какой-то спецэффект.

Очень важно ещё учесть: по идее, фигуру Моисея сопровождали ещё три статуи где-то там – на высоте более четырёх метров по сторонам мавзолея. Сегодня его фигура установлена неверно – ведь та гробница папы Юлия II не была исполнена. Но, по задумке Микеланджело, скульптуре Моисея на высоком втором ярусе – в пару пророку, в смысловую рифму – должен был существовать и апостол Павел с мечом. Две другие скульптуры – Vita active и Vita contemplative, также расположенные по углам гробницы, олицетворяли Жизнь внешнюю и Жизнь внутреннюю. И, продолжая раздумывать обо всём этом, можно ведь прийти к выводу: перед нами Моисей, но не из 32-й главы Исхода.

Сегодня нам не очень удачно даны точки обзора, и нет подхода к этой скульптуре. Однако есть поле для попыток истолкования замысла великого скульптора. Пусть даже Моисей расположен теперь значительно ниже задуманного и доступен для обозрения лишь с двух сторон, в то время как Микеланджело предполагал возможность кругового обхода, тем не менее у нас остаётся возможность оценить тот контрапост, который сведёт с ума не одно столетие.

Мы знаем, как этот художник умел использовать этакие «архитектурные жесты» – подобные развороты тела в пространстве. Из них сивиллы складывают на потолке Сикстинской капеллы свои диалоги. И, сосредоточившись здесь на попытке понять замысел Микеланджело, мы должны попробовать – в прямом смысле этого слова: ощутить. Мы должны повторить скульптуру своим телом, как минимум умозрительно принять подобное положение и к себе прислушаться. Но прежде следует рассмотреть фигуру Моисея со всех возможных сторон и с наибольшей подробностью.

Последовательно шествуя от фронтального долгого взгляда пророка, устремлённого мимо и в вечность, через волну его обеспокоенности, к точке, за которой он обретёт уверенность, можно обнаружить, что эта фигура живёт внутренним колебанием. И даже если принять расхожее мнение, что пророк остановлен в минуту, когда он наблюдает торжество доктрины золотого тельца – нет в нём ярости. Скорее размышление: а стоит ли, возможно ли противопоставить этому – другое знание, то, что так крепко прижимает он к правому боку, словно рану. К скрижалям это могучее тело стремится, и в скрижалях находит оно опору.

Моисей для Микеланджело в первую очередь тот, кто видел Бога, кто говорил с Ним. Не просто тот, чьё неистовство было в силах останавливать народы. И Микеланджело, как мне кажется, сумел запечатлеть именно пережитое Откровение. И не от присутствия ли Божественного шевелится борода пророка так, что приходится держать её рукой? Как знакомо это чувство шевеления волос, эта физиологическая реакция на пронзительность эмоции или мысли! И вместе с тем движение руки Моисея – это решение одарённого ремесленника, который не мог позволить обязательной (по канону) бороде растечься по мрамору торса бесформенной массой.

Живёт в этой скульптуре ещё и уловимое желание защитить две такие хрупкие, по сравнению с могуществом фигуры, дощечки. И поза эта сложная для нашего восприятия, потому что нет в ней пока такой знакомой по XVIII и XIX векам «карикатурности» проявления движения. Эмоция иначе трактуется «Новым временем» (как принято называть его в учебниках), и чуткость человека к собственному телу, его внутренней динамике, воспитанная так называемыми Тёмными веками, где малейшее шевеление – есть знак, была почти совсем утеряна в Просвещение. Оно подхватило из вороха свидетельств самую себе симпатичную, ироничную, подходящую эпохе по настроению версию. И все мы дети их объяснений мира. Но Позднее Возрождение – время Микеланджело, это в первую очередь время, которое размышляет о том, что человек способен повелевать миром, что в он силах предписывать законы и самой природе, и, конечно же, её художественному воплощению.

Микеланджело не успеет закончить гробницу для папы Юлия II. Он будет разрабатывать и перерабатывать свой замысел вновь и вновь. Он быстрее возведёт купол собора Святого Петра в Ватикане! И недаром воспитатель русского искусствоведения Борис Робертович Виппер называет этот проект великого художника «могилой Высокого Возрождения». В течение хода работ над папской усыпальницей фактически успело устареть целое художественное направление. Время потребовало иных подходов, иных смыслов, и ведь Микеланджело первым почувствует смену действительности, ведь он первым откликнется на вызов, он откинет все каноны и правила. И тем самым даст толчок развитию принципиально новой стилистики…

Но дни титанов, тех «которые приблизили Небо к Земле», как пишут о деятелях эпохи Возрождения, их величественная задумка – воина Юлия Второго и его Буонарроти – теперь живёт в одной только фигуре, в скульптурных набросках да в нескольких рисунках…

Гробница

Правда, важно не упускать из виду, что Моисей существовал в общей многофигурной и многосложной композиции. Он был «первым словом» в целом постулате. И помимо уже перечисленных действующих лиц, нужно представить себе и карниз, на котором они должны были располагаться.

Горизонталь держали двадцать исполинских скульптур – так называемые «пленники», фигуры, лишённые свободы, в позах борьбы и отчаянья. Сегодня две из них известны нам как «Рабы из Лувра». Эти пленённые камнем фигуры держали второй ярус мавзолея, по идее – щедро украшенный бронзовым литьём с рельефом, прославляющим деяния Юлия. И только благодаря этим нескольким случившимся воплощениям нам становится известна хотя бы пара нот из той «траурной оратории», которую создаёт великий художник в честь великого политика и понтифика.

И ведь «ни о каком другом произведении мирового искусства не было высказано таких противоречивых мнений, как об этом Моисее с головой Пана. И даже несложный анализ фигуры вызывает крайние точки зрения…» – так пишет о сохранившейся от великой задумки статуе Пророка Макс Зауерландт – директор музея искусств в Гамбурге в начале ХХ века. Да. Именно неисчерпаемой возможностью для интерпретаций, пространством для размышлений притягивает эта фигура.

Только вошли

5 марта. 2:03

Поэтому кратко: Париж. Венеция. Париж. Белград. Стамбул. Одесса. Венеция. Кастельфранко-Венето. Мюнхен. Венеция. Париж. Роттердам. Амстердам. Рим. Капри. Перуджа. Милан. Белград. Юг Сербии (почти что весь). Фессалоники и всякое в округе. Монте-Арджентарио. Ливорно. Рим. Ассизи. Пренесте. Рим. Тунис. Флоренция. Сорренто. Неаполь. Венеция. Виченца. Падуя. Маростика. Сиена. Рим. Уф!

В гостиной два дивана

13 марта. 20:16

Один стоит так, что с него открывается захватывающий вид. Я выбрала себе второй. Мне нравится уступать близким. Но теперь я долго искала, за что бы полюбить эту нестройную линию крыш. Безусловно, это упоительный вид, но его не осеняет купол первой и одной из величайших барочных церквей Рима. Наконец, я всё же обнаружила и себе некую притягательную для взора точку – среди однообразия черепицы на фоне неба. На доме в соседнем квартале я высмотрела террасу. С белым парусиновым тентом и кустами роз. За каминной трубой больше ничего и не разглядишь. Кто живёт там на крыше дома? Карлсон? Повзрослевший Малыш? Скорее, Маленький принц. Уж больно ухожен этот крошечный сад. Его пышные красные розы радуют меня почти круглый год. Качаются и кивают издалека. Хорошая терраса или балкон – вот главный понт: что только есть в Риме. С апреля по октябрь на балконах здесь живут, ну, может, в конце августа днём не появляются – жарко очень.

Мне нравилось представлять себе разных хозяев моего сада. И даже не возьмусь перечислить, сколько жизней я напридумывала этому обрывку чужой реальности, что дарил мне особую радость по утрам. А когда по Риму пронесся ураган, я с замиранием сердца наблюдала, как тент над моим розарием ветер сносит. В первый день шторм старательно отрывал светлое полотнище от металлических прутьев, на второй – победно размахивал и хлопал им, как парусом, по крыше, и только на третий день, когда уже просто зарядил проливной дождь, – в саду появились люди и убрали мокрую ткань. Спрятали и побитые непогодой растения. И только скелет беседки остался одиноко торчать над моей вселенной. Так я поняла, что в той квартире больше никто не живёт.

Сегодня вышла на сайт аренды – посмотреть, как там цены на недвижимость поживают, и неожиданно обнаруживаю, этот домик на крыше сдаётся. Оттуда сумасшедший вид! В этой пристройке два этажа: на первом комната – 40 метров. И кухня, и столовая, и гостиная, и диван, чтобы спать – келья. Но на втором – такого же размера балкон, точнее, смотровая площадка над Римом. Прелестно! Но не имеет совершенно никакого отношения ко всем моим длительным умоприключениям…

Поосторожнее с гипотезами, дорогая моя!

О погоде

30 марта. 7:10

Гуляю целыми днями. Во-первых, потому, что теперь каждое утро хожу на службу в церковь, а возвращаться стараюсь разными дорожками. Во-вторых, погода наконец-то стала заметно улучшаться и всё сложнее заставлять себя бежать домой, чтобы варить суп.

Забавно, что я заметно избаловалась здесь. Сначала после московской погоды любая римская была для меня просто: прекрасной! И вот теперь я уже недовольно морщусь на нежный дождик по утрам, при мартовской температуре +18. Пока писала это, обнаружила, что я ведь теперь почему-то старательно изучаю сайты о погоде. Хотя любой из прогнозов здесь неизменно 50 на 50. Я из Петербурга, то есть знаю, что такое близость моря: это значит, что последнее слово всегда за ним, а не за каким-то там синоптиком. И вот сегодня писали +20 и солнце. Выглянула на улицу – хмуро и дождь. Разгуляется к полудню, конечно, но в какую сторону? И какой вообще смысл во всех этих прогнозах, если потом каждый раз обнаруживаешь, что погода такая, какой считает быть нужной? Всё. С завтрашнего дня прекращаю эту ерунду! Хватит с меня исследований метеорологических сайтов.

Но раз уж, как ни крути, погода действительно лучше зимней, я решила сегодня досмотреть один музей, который как раз по дороге к дому – часть экспозиции под открытым небом (зимой под ливнем и летом под палящим солнцем тут ведь не застынешь над каким-нибудь мраморным обломком надолго). Так что сговорились мы с мужем позавтракать в бывшей части терм Диоклетиана, которая ныне часть площади Республики, а потом отправиться в путешествие по Национальному музею. Завтрак получился под Шопена, когда пасмурно и чуть накрапывает, – мне кажется: тот самый аккомпанемент. И вот в предвкушении приятных впечатлений отправились мы в музей, который… понятное дело, в понедельник оказался закрыт. Словно в насмешку надо мной, тотчас выглянуло солнце и начало греть так, что мне пришлось практически раздеться догола и ужасно расстроиться, что я не взяла свою карту-шпаргалку, на которой отмечены уличные достопримечательности, требующие моего немедленного внимания.

Но расстраивалась я недолго. Было решено найти один квартал, в который мы забрели как-то прошлым летом, а потом никак не могли его снова найти. Ну что сказать… мы не нашли его и на этот раз, хотя упрямо исходили змейкой все кварталы между Санта-Мария-Маджоре и форумом Траяна. Впрочем, мы к этому привыкли – Рим открывает и закрывает для тебя какие-то места по своему собственному усмотрению. Мы поулыбались городу и решили тогда вернуться домой по Священной дороге. Via Sacra. Не знаю, может, я действительно шандарахнутая, но физически ощущаю это место важным. Несмотря на россыпи сокровищ на каждом шагу – и в любом дворе, и за всяким окном палаццо, и в сладком полумраке каждой из церквей. Что же привлекает меня в этом элизиуме теней? Быть может, юность мира, что рассыпана теперь вокруг могилы Ромула и увита свежей, нежной листвой. А быть может, напротив, – ощущение грозного минувшего, что после многовековой борьбы, свернувшись драгоценным каменным ожерельем, устроилось здесь – у подножия великих холмов на вечный покой.

Пока бродила там, повторяла про себя Тютчева:

Душа моя, Элизиум теней,

Теней безмолвных, светлых и прекрасных,

Ни помыслам годины буйной сей,

Ни радостям, ни горю не причастных, —

Душа моя, Элизиум теней,

Что общего меж жизнью и тобою!

Меж вами, призраки минувших, лучших дней,

И сей бесчувственной толпою?..

В этом городе я стала страшно сентиментальной. Но мне кажется, здесь по-другому никак. Вон Эдвард Гиббон, глядя на эти развалины, задумал свою великую книгу. А впечатлительный Стендаль от избытка чувств тут в обмороки грохался. Гоголь только тут и ел. Пуссен презрел все дары своей родины ради права быть здесь похороненным. А я-то что? Хожу да стишки разные под нос бормочу. Ещё легко отделалась.

Придумала выражение

8 апреля 19:30

«Клянусь своим игристым!»

Обращение Савла

17 ноября. 20:10

Всякое безбожие исходит из фальшивого смешения или фальшивого разделения бытия творящего и сотворённого.

Франц фон Баадер

Из шестидесяти полотен Караваджо, разбросанных по всему миру, двадцать три находятся в Риме. Хранятся в частных коллекциях, государственных музеях, но и – что самое главное – располагаются в церквях. На тех самых местах, для которых и были написаны. Этот изгнанник Рима – хулиган, педераст и убийца – сумел заставить не одно поколение верующих переживать свой религиозный экстаз.

Вот, например, из Деяний святых апостолов нам известно, что Павел был призван уже после Воскресения. По дороге в Дамаск, куда он отправился, вооружённый мечом и с некоторым войском, дабы убивать неразумных христиан. Он был одним из ярчайших умов своего времени, сыном более чем состоятельного книжника. Он изучал и древнегреческих философов, но при том состоял учеником главнейшего из раввинов – приличный человек, кстати – римлянин по происхождению. И вот вдруг в пути внезапно осиял его свет с неба. Такой, что он упал на землю и услышал голос. Голос обратился к нему по имени. Голос сказал: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» И «Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск». Вот как описано это чудо в Библии. Весьма скупо, смею заметить. И, конечно, в первую очередь представляется, что это был такой ослепительный свет, что в прямом смысле опрокинул Савла и лишил его зрения. Но ведь люди, шедшие с ним, свет не видели, указано только – слышали глас. Революционер света, как принято его называть в учебниках по истории искусства (и действительно – вся мировая живопись делится на докараваджийский период и живопись после Караваджо), демонстрирует нам истинное чудо: он выписывает этот божественный свет, демонстрирует силу озарения, материализует мгновение метафизического переживания, о котором ничего не сказано в Библии.

И вот теперь нужно попробовать представить себе эту работу в том самом свете церковной капеллы, в которой обычно молящийся стоит на коленях и где это полотно занимает почти всю стену целиком. Зря ведь туристы бросают в автомат монетки, чтоб ненадолго им включили электрический свет. На «Обращение Савла» нужно смотреть в полутьме, вот как есть – в тусклом луче из окна, в колеблющемся пламени свечей. Во время службы – посреди фимиама, во время чтения молитв, общего пения и звучания органа, а значит – на восходе солнца или на закате. И пусть там давно уже копия. Оригинал исчез или похищен ещё при жизни Караваджо и снова им повторён. Но именно так случается пресловутый гезамткунстверк, о котором говорил Вагнер в середине XIX столетия. Сие замысловатое словечко – гезамт-кунст-верк – ещё раньше схватила история искусств и ввела как термин в науку это размывание границ между мирами. Это почти мистическое ощущение целостного. Цитирую: «Единение искусств, идея художественного преображения действительности методом воздействия всех жанров искусств» – таково точное определение, данное этому явлению ещё в 1801 году.

Чудеса

13 декабря. 14:36

Который день по улице моей несколько раз медленно проезжает малюсенькая очаровательная «мини», годов 60-х, в которой сидит Санта и звонит в колокольчик. Я, всякий раз заслышав, подрываюсь, вскакиваю, открываю окно и выглядываю. Ну правда здорово ведь! А ещё я смотрю за реакцией туристов. Кто-то хлопает, кто-то свистит, кто-то смеётся. Вот сейчас крохотный мальчишка увидел, удивился, застеснялся, растерялся и опомнился, только когда Санта-Клаус уже уехал. А детеныш ещё долго-долго оглядывался и махал своему видению вслед…

Про одного мальчика

28 декабря. 18:40

У нас был с ним роман. Когда мне только исполнилось восемнадцать. Точнее, я была влюблена. Именно как может девчонка. Уже после того, как первая любовь разбила ей сердце. То есть аккуратнее, отстранённее. С пониманием. Не помню даже, чтобы он за мной ухаживал. Мы были из одной большой компании. И вот как-то случайно встретились на улице и шли по ней, и шли. По пути было. Его дом неподалёку от моего. Но ближе.

Смеркалось. Стояли хипкие осенние сумерки, и он предложил выпить чаю. Позвал к себе. А когда мы пришли на кухню, то он попросил сначала вымыть посуду. Видимо, накануне была вечеринка, потому что вся раковина была засыпана грязными тарелками горой. Обычно я не мою посуду. Особенно в гостях. А дома рядом со мной всегда был кто-то, кто помогал по хозяйству. Я люблю, когда чисто и красиво. А времени на это нет. Артистка, что с неё взять. Но почему-то тогда я встала и начала мыть эту посуду. Ни до, ни после такого со мной не случалось. И у него был противный кот, который не терпел женщин в доме. Он нападал из-за угла. Мы болтали. Смеялись. Но я сердилась на такое красивое и такое дурацкое животное. И тогда в дом вошёл его отец. Я была настолько юна, что испугалась, как бы он не подумал, что мы целовались или что мы встречаемся. Или что я осталась после той вечеринки! Я бросила недомытую тарелку. Оторвала кота с ноги. Пробурчала что-то невнятное и скрылась. Потом мы виделись с этим мальчиком ещё и ещё, и я вновь и вновь вспоминала его красивое и совершенно дурацкое животное и думала, что мне понравилось там мыть посуду. Так в конце концов и влюбилась. По уши! Меня с порога приручили. И я всё чаще начала появляться в этом доме. С компаниями и без. Пока однажды не осталась на ночь.

Потом я летала на крыльях любви несколько прекрасных месяцев. Было сложно. Телефонов не было. Была вахта моего института, на которой можно было оставить записку или посмотреть расписание чтобы подкараулить. Всё. Я же была столь горда и уважительна к его пространству, что никогда не поднималась без приглашения. Просто знала, где окна. Могла идти то одной дорогой, то другой, чтобы взглянуть на кухню или гостиную. А вдруг бы он подошёл к окну? А вдруг бы он заметил меня и улыбнулся? Ну конечно, и рукой бы мне помахал! А может, даже схватил бы куртку, и скатился вниз, и меня провожал?..

Но никогда такого не случалось. Никогда. А в один ужасный день, накануне моего отъезда на съёмки на целых три недели (!), он на свидание не пришёл. Назначил встречу попрощаться – и не пришел… Я раздвинула, точнее задвинула все свои дела и не как какая-нибудь там Золушка. Я – минута в минуту – была у его двери. И стояла там грустно, до тех пор пока не погасли все окна дома напротив. Тогда я превратилась в тыкву. С пустой головой долго спускалась по лестницам. Прислушивалась к лифту. Наконец вышла в летнюю Москву и пошла гулять по бульварам. Я так часто делала. По кольцу ходила. Кругами. Удобно думать и тексты учить. В ритм шагов. И не потеряешься: кольцо-то – круглое. Прогуляла до утра. До поливальных машин. Потом села в самолёт и улетела в Палангу. Там настоятельно требовала себе двухместный номер. Потому что мы же договаривались – он прилетит. Съёмки не каждый день, можно купаться и загорать. Я названивала по междугородной. И ведь я всё так и не знала, что случилось! Жив ли? Может, беда? Может, могу помочь? Похитили инопланетяне? Мне отвечали связисты: «Девушка, минуточку. Москву вызываем». Я слушала глухие равнодушные щелчки, с замиранием сердца встречая каждый последующий. Связь бежала по каналам, трясла провода, реле мерно постукивали… «Москва не отвечает», – разочарованно произносил далёкий голос. И так было два дня. На третий кто-то подошёл к телефону и сказал, что его нет. Он меня так часто просил делать, если ему надоедали звонками. Я успокоилась. Живой. Был. Просто сейчас – нет. В один из дней я наконец дозвонилась и спросила: когда прилетаешь? Он говорил долго и маловразумительно. Мой вопрос был гораздо проще, поэтому я повесила трубку.

Оказалось, в тот момент у него случился бурный роман. Как и все прочие – крайне стремительный. С этой девушкой мы случайно познакомились, как только я вернулась в город. Разговорились, разоткровенничались, и тут выяснилось – переживаем-то мы из-за поведения одного и того же человека! Мы стали подругами. Кстати, близкими и на много лет. Он остался и без неё, и без меня. Впрочем, он любил оставаться один. Он всё для этого делал.

Сказать, что я была тогда огорчена – ничего не сказать. Я обожала курицу. И любила есть её сердце. Сырым. Пока потрошу. Ну, я вообще сырое мясо люблю. Всякие тартары – хлебом не корми. И вот всякий раз, когда я сладострастно поглощала трепещущую плоть, я представляла себе, что это вот конкретно его сердце. И так я делала всегда, когда ела сердца. Даже не так давно себя поймала: ела что-то невообразимое из куриных сердец и по привычке назвала про себя это имя. Посмеялась.

Мы встречались ведь потом в компаниях постоянно, много лет. Один круг. Мало только что помню уже. Как-то заехал с приятелем в гости ко мне, мы посидели, выпили чаю. Однажды, по случаю, позвал на дачу к друзьям. Мы послушали музыку в дороге, пошутили, побродили по темноте вдоль реки. Потом он отвёз меня домой. Даже невинного поцелуя между нами не было. Будто мы малознакомы. И снова мы виделись и виделись через чужие головы и разные судьбы, замешенные в одном большом котле.

А ещё, спустя лет пять, в моей жизни случилась «звёздная ночь». Теперь мне было уже больше двадцати и я как следует поднаторела в науке страсти нежной. С такими-то учителями! И творила тогда безнаказанно, уже какие-то акробатические этюды. Чувствовала себя жонглёром-канатоходцем. (Шутил: «Канатная плясунья! Как ты до мая доживёшь?») О нет! Теперь я могла дать фору любому самому страшному на свете донжуану. Я купалась в любви и внимании, за мной ухаживали уже целыми компаниями. Среди всех, интересными мне казались два человека. И каждый из них был настолько прекрасен, что я не хотела выбирать. Ни в коем случае! Они бегали за мной давно, как-то по-ремарковски и наперегонки. Упражнялись в остроумии, предупредительности, сыпали заманчивыми предложениями, раскидывали восхитительные перспективы. И в острой фазе выяснения моего предпочтения, за нашим столом, почему-то, появился он. Он внимательно выслушал монологи соискателей моего драгоценного внимания и благосклонности, своих же приятелей, и твёрдо произнёс: «А я знаешь что скажу – выходи за меня замуж. Вот нам свидетели». Противники были повержены.

Я рассмеялась тогда ему в лицо. Я ответила: «За тебя – никогда!» А чтобы сцена никому не показалась уж слишком кинематографичной, приторной или несерьезной, добавила: «Ты отвратительный любовник». Встала из-за стола, полыхнула взглядом, прочитала его мысль, была ею полностью удовлетворена, кликнула свиту и умчалась в ночь. Я отомстила за щемящую тоску. За ощущение какой-то душевной слякоти. За всякую робкую надежду при всякой новой встрече объясниться. Или пусть опять вместе просто брести по темноте вдоль реки…

Кстати, вот тогда на моё сердце и пролился целительный бальзам. Назовите это штампом! Но именно так это происходит. Упоительное чувство! Сердце словно обволакивает. Всё было не зря! Моя «система доказательств» была выстроена безупречно.

А после столь экстравагантного приглашения к алтарю все последующие вечеринки в общих компаниях заканчивались для меня скандалом. Прелестный вечер не предвещал обычно ничего такого, напротив – был особенно оживлён. Но в какой-то момент градус чувств-с в гостиных повышался, и я непременно оказывалась в чём-то виновной. В какой-нибудь нелепости. И это начинало веселить компанию. Это были занятные перепалки. Художественные колкости. Но потом, рано или поздно, это рококо превращалось в скандал. Несколько раз мне приходилось спешно ретироваться, чтобы не портить людям вечер. А в некоторых случаях насильно уводили его. Последний раз меня уговорили, почти силком затащили к нему на день рождения. Я накупила тогда ему рощу роз – мы втроём грузили цветы по трём разным багажникам – очень много юных роз. Столь нежных бутонов, что и без шипов. Весь дом и сад теперь были наполнены ими. При встрече он встал передо мной на колени. Через час он выставил меня за дверь. С тех пор и не виделись.

Он приехал в Рим. Сел за столик напротив. После порции приветствий и дружеских объятий (прошло больше десяти лет с той «вечеринки роз»), он сказал: «А ведь я любил тебя». – «Нет, – ответила я. – Ты не умеешь». Нежно улыбнулась и искренне покачала головой. Он резко развернулся к моему супругу: «Вам очень повезло и Вам это известно». И мы, как ни в чем ни бывало, продолжили нашу общую беседу о серебрянном веке римской литературы. И мы провели прекрасный вечер чудесной компанией. И не хотелось расходиться, но Рим на глазах засыпал, и он пригласил всех в гости к себе, в отель. Он никогда не бывал в Риме. Я начала ему что-то говорить. Иногда мы сбивались на воспоминания, потом он разоткровенничался. А потом… Потом он потребовал, чтобы меня не было. Неожиданно встал и сказал: «Инга, я прошу тебя немедленно уйти!» Гости были шокированы этой нелепой сценой. Никто ведь не знал, что нас нельзя держать в замкнутом пространстве. Всякий раз на него накатывает приступ безумия. А по виду не скажешь – вроде приличный человек. И ведь опять наговорил мне каких-то несусветных глупостей напоследок. Это было ужасно смешно! Это было – как всегда! Словно не канули в вечность, не остались позади большие части наших жизней. Мы ведь очень взрослые уже.

Так что как бы там ни было, считаю: идея с куриным сердцем была превосходна!

У меня есть один умница мальчишка знакомый – сын моих друзей. Ему восемь лет. Человек крайне чувствительный. Болезненно гордый. Талантлив, пишет романы. Много размышляет. С ним интересно говорить. Мы не могли с ним как-то наболтаться целый день! Такой он удивительный человек. И вот сколько раз с ним ни встретишься – столько раз и расставаться ведь приходится. На прощание он обычно говорит страшные гадости. То прошипит: ты дура. Или: не подойду к тебе близко – у тебя прыщ вскочил. В первый раз я расстроилась. Во второй – растерялась. А на днях спросила: «Почему бы не расставаться друзьями? Расставаться всегда грустно. И не имеет смысла, только чтобы облегчить прощание, делать друг другу больно, ругаться, обзываться, кричать. Можно ведь расстаться тепло – и тогда с удовольствием думать об этом…»

У ребёнка над головой только-только закончился тяжёлый развод. За год он сменил две школы, и главное, самый близкий друг его – уехал. Далеко. В Канаду. Навсегда. Он когда о нём рассказывал – горько зарыдал, словно маленький старичок. Именно этот друг был последней каплей в море его страшных, по сути очень взрослых бед. Я обняла безутешного, и мы впервые расстались друзьями.

Впрочем, у всякой истории свой хеппи-энд.

Зима

15 января. 18:24

Забываю записать важное. Сезоны здесь мне всё ещё незнакомы. Иногда приходится залезать в свои краткие заметки, чтобы уточнить, когда кто из птиц прилетел или улетел, когда началась зима, когда – лето.

Так вот: неделю назад началась зима. Это значит, что ночью +1… +5. И днём выше 18° не жди. Главное, что начались дожди. Так тут выглядит зима: свинцовые ливни и страшные грозы. Что ещё важно – улетают беспокойные скворцы в конце декабря. Больше не рисуют на закате гигантские картины в небе. Зато прилетели мои певчие крошки. Многих я уже знаю по голосу, хотя никогда не видела. За одной певичкой охотилась прошлой зимой несколько недель; она живёт в нашем внутреннем дворе, и удивительная у неё песенка. Но как только окошко откроешь – молчит. Увидеть не удалось. Может, этой зимой получится?

И главное – уже месяц, как тут попугаи!

Кулинари-и-Я

6 февраля. 20:14

Когда мы впервые оказались в Риме и только начали располагаться на нашей первой квартире, неподалёку от Ватикана, то были крайне изумлены – при наличии крупного супермаркета, в котором рыба всё ещё билась на льду, фрукты и овощи просто кричали со всех сторон – съешь меня, а свежайшее мясо было на несколько порядков бесценнее, чем даже в гастрономическом магазине Парижа, наш район изобиловал крошечными лавками и лавчонками, которые ломились от тех же самых продуктов. Первые этажи современных домов – почти всего квартала целиком – были отданы на откуп, как мы их прозвали, «кулинариям». Это такие магазины, где можно купить из еды всё то же самое, что и в супермаркете, только дороже. Впрочем, в сравнении с московскими ценами, дороже эта наценка на 20—40 рублей (то есть цена местной чашечки эспрессо). И всё же. Кроме того: в таких магазинах, вместо того чтобы побросать всё необходимое в корзинку и расплатиться при выходе, нужно сначала отстоять очередь, прежде чем вообще обращаться к продавцу, который сам для тебя всё взвесит, упакует, выдаст чек, а после этого тебе вставать в другую очередь – чтобы расплатиться. А если это «час пик», то всякий раз подождать придётся, пока можно будет предъявить этот чек и забрать продукты. Мне всё это напоминало советское детство, за одним исключением – запоминать, сколько в какой отдел платить, тут не надо. Зато так же сложно концентрироваться: что на глаза не попалось вовремя – возвращайся и начинай эту карусель сначала.

Мы с удовольствием любовались витринами, иногда заглядывали за чем-нибудь особенным (из любопытства), но нам и в голову не приходило становиться клиентами. А приблизительно через полгода мы сообразим: «кулинарии» – это же не просто магазины. Это клубы! У каждой из лавчонок есть свои постоянные клиенты, которые никогда не пойдут в другую, а в свою иногда заходят и просто поболтать – обсудить последние известия, иногда поругаться с соседом, выпить чашечку кофе, но чаще беседы представляют собой восхваление хозяев и порицание прочих заведений. Действительно – клуб, точнее – образ жизни.

Вскоре мы переехали. В центр. И вдруг столкнулись с серьёзной проблемой: несмотря на лёгкое, счастливое оцепенение, что охватывало меня всякий раз, когда я распахивала дверь парадного, устроиться тут в бытовом смысле было очень непросто. Ну для начала – есть нам было нечего. Вокруг – правительственные учреждения и отели. И, конечно, тысячи ресторанов, так ведь попробуй среди них нормальный найди! В какой-то момент мы уже начали разбираться в ценах и в качестве приготовления, а в центре в основном заведения туристические. Рассчитаны на большую проходимость – и только. И супермаркеты в центре приспособлены для нужд туристов, оттого их ассортимент довольно скуден. Более того, завоз продуктов происходит два раза в неделю, а это означает даже не то, что всё не такое уж и свежее, напротив, через два дня после поставки турорда сметает ассортимент. Так мы изучили дни завозов и начали наши дежурства: по средам с утра бежали к Пантеону, в пятницу – на Арджентина и так далее. Долго ли, коротко ли, наконец, решили прибегнуть к итальянскому методу – найти свою «кулинарию». И «кулинария», действительно, нашлась и потихонечку-помаленечку наконец-то мы приникли к итальянской культуре.

Так называемая тут «bottega» – команда/компания – в большинстве случаев имеет прихотливое устройство. Обычно это родственники и побратимы: крестьяне и торговцы, водители и бухгалтеры, кассиры и фасовщики. Как у нас говорилось, семейный подряд. А для того, чтобы держать крупную лавку в столице, нужно объединяться нескольким семьям и товар к продаже готовить с момента его появления на свет, то есть продукты берут у своих же хозяйств. Прямо с земли. А значит это: и оливки своего, особого посола, и белая рыба в специальном маринаде, и сардины, и артишоки, и перцы, и специи. А какие домашние сыры! А буратта? А поркетта? Нет слов! А хлеб?! А домашние колбасы, ветчина, сушёное мясо и всякое вкусное другое? Ни с каким супер-супермаркетом ни сравнится!

За прилавком в «нашем клубе» работают четверо. Три брата, и они очень похожи. Как из мультфильма, как если бы детский художник хотел подшутить. А среди них – мой любимый старикашка затесался. Ему к семидесяти, если не больше. Поточнее не разглядишь – такой он маленький и юркий. И покуда старший брат, которому под полтинник, неторопливо на весах что-нибудь взвешивает, второй – помоложе – вечно что-нибудь спутает, а третий – лет тридцати – так просто пока мечется, «мой старикашка» успевает и нарезать, и взвесить, и завернуть товар для своего клиента за считанные секунды. А ещё он едкий и вспыльчивый. Но самое главное – действительно остроумный человек. И, как всякий большой шутник, он всегда сохраняет непроницаемую мину, особенно когда все вокруг валяются от хохота. Пока мы ждём здесь своей очереди, сын обычно переводит мне его комментарии.

Попыталась сейчас вот привести хоть один пример из его хохмочек, но это… невозможно, потому что всё зависит от ситуации. То, укладывая товар, он громко перечислит продукты вслух и впадёт в глубокую задумчивость, потирая подбородок – заставит усомниться в кулинарных способностях важной матроны. То откажет посетителю в обслуживании, потому что он вчера уже здесь был и если он будет так часто заглядывать, то другим ничего не достанется. То высмеивает диалекты – это важная часть итальянской жизни (выговор у всякого региона свой), ох, не попадись ему южанин или северянин! А без подходящей цели среди посетителей старикашка издевается на братьями. Те терпят. Старший, правда, краснеет от злости, но молчит. Видно, умеет старикашка на больную мозоль наступить.

У нас с ним сложились особые отношения. Как меня завидит издалека, кричит: «Эта маленькая больше всех ест! Я знаю её! Такую в жены из экономии возьмёшь – потом не напасёшься!» Поэтому он всегда отпускает мне в два раза больше товара, который я попросила взвесить. Комик! Бонмотист! Римская достопримечательность. А когда на его «концерт» собирается слишком большая толпа – он на серьёзе (а может, вовсе и нет) начинает её разгонять. И видимо, так жёстко, да в таких выражениях, что даже хозяйка, восседающая за кассой, его урезонивает. Но уйти невозможно. И ведь это в сравнении с ним братья медлительные, малосообразительные. Нужно отдать им должное: по утрам, во время столпотворения, когда старые римлянки, важные римляне и очарованные странники приходят за свежими продуктами, у этой семьи на покупателя в среднем получается не больше трёх минут. И вроде правда пора уже завтрак стряпать, а никак не уйти. Бойко идёт торговля: стучат ножи, которыми нарезают сыры и сочное мясо, хлопает дверца витрины, из которой достают деликатесы, со звоном сыплются монеты в ячейку кассы, – и всё это приправлено соблазнительными ароматами, хохотом и живой беседой.

Я стояла сегодня в очереди – любовалась этими картинами, когда женщина, стоявшая впереди, неожиданно обернулась и сказала, что часто меня видит. А потом спросила, откуда я. Старикашка вместо меня ей что-то забалаболил, все захохотали, а я растерянно ответила: «Из России…» Римлянка улыбнулась мне: «Вы такая светлая!»

Вот ведь смешные! Я всего лишь их отблески ловлю!

Пока не забыла!

14 апреля. 16:30

Вчера стрижи прилетели. Носятся теперь в небе и кричат, как у нас в средней полосе над озерами и речками летом. Очень многое происходит, совсем не успеваю ни о чём писать. Потому хотя бы очень вкратце, пока опять не уехала.

Вчера по расписанию у нас было намечено посещение палаццо делла Ровере. Сурового дворца, практически замка XV века. Отель «Columbus», который расположен в левом крыле палаццо, мы уже хорошо изучили. Потрясающая реальность. Один из его залов, в частности ресторан, – запечатлён в фильме «Великая красота» Паоло Соррентино. Но на этот раз мы рассчитывали пробраться в восточное крыло, которое занимает штаб-квартира Рыцарского Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского. Члены ордена – по всему миру – представители королевских семей, крупные бизнесмены, важные политики и научная элита. И реставрация этого здания, условия сохранения этой уникальной среды – всё теперь на их плечах. Расходы рыцарей.

И сначала мы обошли кругом суровое здание, повторяющее своей архитектурой палаццо Венециа, что на площади Венеции в Риме. Только вот во дворце Венеции почти все интерьеры перестроены. Планировка менялась вместе с жизнью в самом центре города, и в беспрестанной смене функций находились его помещения. Но отель в чертогах кардинала делла Ровере умудрился сохранить большинство из своих жилых залов. Его лестницы и холлы прекрасны, как самый настоящий дворец! Согласно Вазари, он был построен Баччо Понтелли (тем самым, кто строит Сикстинскую капеллу, понте Систо и перестраивает храм Св. Петра в веригах. И как бы то ни было (его способности любят критиковать специалисты), но архитектор этот знал толк в строительстве человеческого жилища, потому что на протяжении нескольких веков палаццо делла Ровере считалось одной из самых комфортабельных резиденций Рима.

Магия этого места в том, что все интерьеры остались с тех самых пор не просто живыми, но жилыми. Пусть парадные комнаты и потеряли свой блеск, но пить йогурт в красивом зале, размером с эрмитажный, под росписями, поверьте, очень приятно. Правда, я не жила в «Columbus», но бывала на завтраке и обедах. Останавливаются тут чаще паломники – рукой подать до Ватикана. И никакие, конечно, у отеля не четыре звезды. И дерут наверняка нещадно за крошечный дурацкий номер с серыми от времени простынями, но зайти посидеть в чудесном дворике дворца, прогулявшись по анфиладе парадных залов, – почему бы и нет? Дворик уже приветливо распахивал нам свои ажурные воротца, навстречу утомлённым путникам сладко зажурчал и позвал прохладой фонтан, столики из глубокой тени помахали уголками своих белых скатертей, но… сегодня мы шли в приёмную Ордена Святого Гроба Господнего.

Через холл Великого Мастера (своё название получил он не так давно, много позже от момента создания, это дань церемониям ордена), входишь в зал Времён года. На стенах изображены перспективы. Шестнадцать арок. Обрамляют эти архитектурные элементы сепии с копий рельефов значимых древнеримских саркофагов. И каждый из двенадцати знаков зодиака представлен здесь пейзажем. А в зале Апостолов и пророков деревянный потолок рассечён множеством кессонов в форме роз на синем фоне, а медальоны в люнетах почти монохромные. Двадцать один люнет. В каждом из них апостолы и/или пророки. Некоторые из них находятся в активном диалоге, другие изображены в задумчивом одиночестве. Две вещи просто превосходны! Редчайшие образчики искусства Ренессанса. И, среди прочих, в конце пышных покоев скрывается и одна из знаменитых комнат эпохи Возрождения. В 1478 году над росписью дворца работает тогда ещё совсем юный умбриец, протеже кардинала – Бернардино ди Бенедетто ди Бьяджо, известный нам как Пинтуриккио. Он создаёт тут для своего покровителя волшебную комнату. Подобных «магических комнат» история искусств знает немало – это и зал Месяцев в палаццо Скифанойя в Ферраре, и программа росписей виллы Фарнезина в Риме, частично исполненная самим Рафаэлем и законченная его лучшими учениками. «И так далее, и тому подобное», – как любил заканчивать всякое излишне краткое перечисление наш завкафедрой.

Так вот, над созданием таких росписей, которые изменяли бы судьбу хозяина дома, работали тогда под руководством астрологов. И в этих случаях мы наблюдаем удивительное, мирное сосуществование диаметрально противоположных друг другу доктрин. Впрочем, привычную для Ренессанса картину – когда католическая вера соседствует, сосуществует с идеями неоплатонизма, философией гуманизма, размышлениями гностиков, учением Гермеса Трисмегиста, алхимической традицией – и все эти знания используются человеком тогда очень «по-древнеримски» – исключительно как инструмент для достижения определённой цели. А в данном случае (что особенно показательно) заказчик сего «колдовства» – высокопоставленный чиновник церкви, её кардинал. И эта попытка склонить судьбу в свою сторону, в отличие от рафаэлевской свободной, быстрой фресковой манеры, которую художник демонстрирует на вилле Фарнезина, во дворце кардинала, в этой магической комнате, весьма трудоемка. 68 деревянных резных золочёных кессонов на потолке тонко расписаны в технике имитации мозаики. К сожалению, каталог палаццо делла Ровере – на итальянском языке. Но в нём несколько внушительных глав посвящено описанию символов, которые использует кардинал под патронажем своих советников для ворожбы. И этот заказ-каприз исполнит Пинтуриккио, в будущем прославленный создатель апартаментов Борджиа – частных покоев папы Александра VI в Ватикане и чуда из чудес – залы библиотеки Энеа Пикколомини (папы Пия II) – в Сиене.

И очень трогательный служитель у этого дворца. Служитель служб Ордена Святого Гроба Господнего Иерусалимского. Конечно же, никакого английского у него нет и в помине. Зато есть красивая униформа, усы щёточкой и смешливый характер. Ещё в самом начале, после церемонного приветствия, он поинтересовался: вы члены ордена? Нам пришлось сознаться, что мы ничего не сделали для защиты Святой земли. Только вот сейчас оставим несколько монеток на входе (это обговорённое условие – при посещении залов подношение на сохранение Святой земли; рекомендованная сумма – 5 евро). Но мы купили каталог и тем самым обрадовали служителя служб несказанно. Он от души похихикал, сделал скидку почти в 50 процентов – и не взял денег за вход. Между прочим, очень удачная книжка. Жалко, что по-итальянски.

Размышления о писательстве

1 мая. 23:01

Я живу для одного себя, но себялюбия или эгоизма в этом нет и следа. Я всего лишь стараюсь прожить то, что мне отпущено, и тем самым помогаю равновесию вещей в мире. Помогаю движению, нарождению, умиранию, изменению, свершающимся в космосе, и делаю это всеми средствами, день за днём. Отдаю всё, чем располагаю. Отдаю в охотку, но и вбираю сам, – всё, что способен вместить. Я и венценосец, и пират. Я символ равенства, олицетворение Весов, ставших самостоятельным знаком, когда Дева отделилась от Скорпиона. На мой взгляд, в мире более чем достаточно места для каждого, ведь сколько их, этих бездонных провалов между текущими мгновениями, и великих вселенных, населённых одним-единственным индивидуумом, и огромных островов, на которых обретшие собственную личность вольны её совершенствовать как заблагорассудится. Со стороны внешней, когда замечают одни только исторические битвы и всё на свете оказывается подчинено схваткам ради богатства и власти, жизнь выглядит как мельтешение толпы, однако по-настоящему она начинается лишь после того, как нырнёшь вглубь, уходя с поверхности, и откажешься от борьбы, и исчезнешь из поля зрения остальных.

Генри Миллер

В Сан-Клементе

6 мая. 22:24

Сегодня оказалась в подземном храме с парой слепых. Очень взрослые. Муж и жена. Они шли со своими палочками глубоко под Римом, и он говорил ей: вот здесь что-то есть, и тогда они останавливались и неподолгу стояли у древних алтарей.

Я знаю, что слепые очень гордые. Но не удержалась. Я подошла к ним и говорила – о том, что они видят. И кстати, тогда поняла, как мало знаю…

А потом мы подошли к могиле Кирилла – ну того, который с Мефодием, и тут мой спутник спросил: «А вы, верно, славянка?» Я растерялась. Потом сказала: «Да». И ещё сказала: «Знаете, а под вами ещё два этажа. И там будет узкая лестница, зато потом ещё залы, и ещё будет храм Митры, а потом ещё и источник. Из него всё ещё можно пить!» В ответ они помолчали и неуверенно постучали своими палочками. А я расплакалась и убежала.

Про настоящее и не настоящее

12 июля. 5:40

Такая гроза, что весь город несколько раз кричал криком! Человеческие голоса вырывались из окон и метались по переулкам. Сумманус показал свою силу. В прямом смысле этого слова – нам, например, выбил окно…

Вот что интересно – квартира старая-престарая. Фундамент и цоколь дома сложены до нашей эры, первые три этажа – IV—VI века уже нашего тысячелетия, а выше – чуть новее, ну, XVII век. В самой квартире делали капитальный ремонт, по документам – в 60-х годах ХХ века. То есть и ставни, и окна, и двери – изрядно пожилые. Наверняка ещё позапрошлого столетия. И конечно, с таким домом непросто. За ним нужно присматривать. И звать всегда только людей, его знающих, – чтобы подтесать ему после зимы какую деревяшечку, замочек какой отремонтировать, газовые колонки проверить. Тут у каждой квартиры и свой личный водопроводчик – передаёт свои знания по наследству. Хозяева следят за тем, чтобы купить дом с его многовековой челядью. И вот всё у нашего дома есть, да только специалиста по пластиковым окнам нет. И взять такого в центре негде. А жаль! В одной из комнат потеряли окно. Настоящее было дорого делать, наспех засунули подешевле. И с ним постоянно проблемы. Дом живой – охает, оседает, кривится от землетрясений, пружинит под ветром, хохлится под дождём. И дерево с любым вызовом справляется, а пластик – нет. Давно уже закапризничал. А вчера тупо выбило его.

Вот что я могу констатировать.

Пространное

1 сентября. 19:58

Обедали с друзьями. Семейная пара из Турции, с двумя очаровательными ребятишками. Люди светские. Никаких признаков консервативной культуры, ни налёта какой бы то ни было религиозности. Она милейшая, настоящая домохозяйка – в правильном смысле этого слова. Что удивительно – белокурая и зеленоглазая чистокровная турчанка! И детки в неё. А супруг – большой, мерный и очень серьёзный – глава крупной компании, что строит по всему миру. Живёт он то здесь, то там по долгу службы. Много лет провел в Южной Америке, в Дубае, потом в России. Теперь он в Италии. И конечно, первый вопрос, который встаёт перед таким человеком: где жить, пока возводишь объект, как найти такое место, чтобы приятно было провести это время? Ах, на Севере Италии можно действительно растеряться. Да что там «растеряться» – голову потерять! Всякий городок – целый мир. И ни один не похож на другой, и всякий хранит свою историю. У каждого неповторимый характер, особые традиции, особые праздники. А расположены они друг от друга нередко в паре километров.

Однако помимо лирики, говорят, существуют ещё и цены на недвижимость, и логистика – удобство передвижений. Так что выбор «строителей» пал на крошечный городок в предгорьях Альп, неподалёку от аэропорта Венеции. Место удивительное по своему рельефу. Прямо на глазах – посредине протяжённой равнины – вырастают горы и теряются далеко за горизонтом. Одна из них, самая первая, увенчана светлым замком. Наши герои (а это даже две семьи: обычно на объекте два партнера и дети с мамами приезжают-уезжают) решили выступить консервативно – снять себе самый настоящий старый casa внутри этой прекрасной средневековой крепости. Сами они родом из Анталии, и, безусловно, им показалась привлекательной идея, после бескрайних морских пляжей, провести пару лет в горах Италии именно таким вот старомодным образом. Ведь что такое дом в итальянском средневековом городе? Это палаццо – маленький, в маленьком городочке, но ведь дворец и есть. Такова застройка. Весь центр города – это дворцы. Большинство из них теперь, точнее их парадные этажи, занимают офисы. Над ними, на третьем-четвёртом этажах, – квартиры. Первый же этаж – кафе или магазинчик. Но многие дома всё-таки самые настоящие – то есть так и принадлежат фамилии первого владельца, с тех самых далёких веков, и уклад их мало поменялся. Наши герои нашли очень подходящий им пустующий дворец. На крохотной улочке, ведущей от центральной площади в сторону церкви. Место невероятное! А по стоимости аренды в месяц – как трехкомнатная в Москве. Правда, пришлось сделать ремонт, провести электричество. А! Ещё, конечно, Интернет прокладывать. И тут необходимо отвлечься – на краткую справку об устройстве палаццо региона Венето, – для полноты картины.

Венето – это земли под владычеством Венеции. В этой провинции Республикой велось сельское хозяйствование, и сюда же было принято удаляться из города при угрозе чумы. Венецианцы привыкли жить на два дома, а точнее – на три. «Дача» – это вилла с её угодьями-кормильцами, палаццо или casa в провинциальном городке – пункт управления полётом, и в деловой столице в Венеции – палаццо или casa – центр их Вселенной. Потому-то архитектура близлежащих регионов выдержана в венецианской традиции. А по венецианским меркам дворцом может считаться только то палаццо, фасад которого облицован мрамором. Всё остальное – casa, то есть просто дом, вне зависимости от его величины и роскоши убранства. Однако внутреннее устройство дома-дворца неизменно – четыре этажа, второй из которых (теперь парадный) отмечен высотой потолка и по фасаду выделен лоджией. На самом деле изначально, задолго до эпохи украшательства, которая родится спустя века и изнежит кружево венецианских наличников, белым камнем всегда обрамляли окна холлов складских помещений – из практических соображений. Мрамор – скользкий. Ведь именно хранилища располагались на втором этаже. Так пишет о венецианских палаццо прославленный Сансовино в своей архитектурной энциклопедии, увидевшей свет в 1581 году: «Создание обширных оконных проёмов лоджии второго этажа было продиктовано необходимостью втаскивать внутрь габаритные грузы, чтобы размещать их в боковых комнатах». Чрезвычайно интересен такой подход, который обусловлен объективными причинами – ведь грузы и поднимали, и опускали тогда вручную. И ведь до сих пор единственной возможностью вытащить или втащить даже относительно малогабаритный предмет остаётся только окно лоджии, а развернуть его под углом на этих улочках – только ручная лебёдка.

Первый этаж этого съёмного casa, а точнее, как итальянцы его называют и указывают на кнопке лифта, – terra, и теперь был отдан под транспортные средства. За тяжёлыми воротами скромного, гладкого, отштукатуренного фасада раскрывался внутренний мощёный двор, весьма обширный для такой плотной городской застройки. По его периметру – множество служб, как и положено всякому дворцу. Так, конюшня чуть перестроена и вмещает два автомобиля, а также хозяйственные комнаты. Третью машину тут можно оставить прямо во дворе (и она никому не помешает играть в мяч), и ещё одна спокойненько спрячется в арке входа. Дом всегда в первую очередь учитывал образ жизни его владельца, а это значит – его активную деятельность. Потому были здесь и подсобные помещения, и общая кухня для челяди – гигантский очаг, и место для приёма просителей/посетителей, – так в современном дворце получилась отдельная квартирка, неподалёку от винного погреба, со своей кухней и отдельным ходом на улицу – ныне и раньше рабочее место, изолированное от хлопот дома. Офис.

По парадной широкой внешней лестнице – украшению двора – поднимаешься на парадный этаж. На крышах зданий конюшни и хозяйственного комплекса царит обширная терраса: с небольшим фонтаном, местом для принятия солнечных ванн, с беседкой, увитой зеленью, и местом для приготовления мяса (не знаю, как называются их печи – огромные, как окна в стене, это тебе не барбекю). А в интерьерах дворца, в каждой из его комнат сохранились с момента создания и каменные полы с инкрустацией, и даже порталы. Стены – одиннадцатый век, росписи потолка частично – четырнадцатый, и по кусочкам: то дерево, то мрамор – до восемнадцатого. Только в середине девятнадцатого столетия тут пошли глобальные поновления. Лучшая часть древней парадной залы-хранилища была отгорожена стеной, которая отрезала от дома два окна и вид на площадь. Так была устроена чрезвычайно удобная, вытянутая в длину комната. Четыре окна, два камина и собственный выход на лестницу. Неизвестно только, кому в голову пришло пренебречь общей гармонией пышного дома?! Этот человек, по сути, сломал своё жилище изнутри – разбил на неравные части парадный зал с потолком в шесть метров и лишил его очага – единственного средства обогрева, уворовав к тому же и лучшую часть лоджии! Дом превратился в сущего инвалида. Но так или иначе, в лучшей комнате, по приказу владельца, выломали мрамор пола и уложили дорогой паркет, потом обили стены бесценным зеленоватым муаром. Возможно, всё дело было в том, что фамилия разрослась к середине XIX века, но упрямо продолжала делить дом. Изменяя своё жилище вот таким вот варварским образом.

И скорее всего, парадный этаж был отдан в пользование одной семье, а из нескольких залов (столовых и гостиных) были, довольно небрежно, теперь устроены помещения для личной жизни – покои. На месте изначального гигантского хранилища, потом – горделивой дворцовой залы остался лишь узкий, сильно продуваемый проход от лестницы к готическим окнами от потолка и до пола. Направо этот мрачноватый коридор теперь открывает единственную низкую дверь в муаровую залу. А ряд дверец, что тянется по левую руку, ведёт в путаницу душных комнатёнок. Бесконечные повороты и тупики! И за парадным порталом здесь может оказаться каморка, набитая тряпьём и хозяйственными принадлежностями. А за скромной дверцей с низкой покосившейся притолокой – прекрасная светлая комната, с высочайшими расписными потолками и полная солнца. Конечно, изначально пространство предусматривало три прекрасных светлых зала и несколько небольших подсобных помещений. Но этим стенам довелось увидеть мир и в статусе охранителей склада сельского дома, и в качестве залов, исполненных Ренессанса и позже, в капризе барокко. Только потом они будут разрезаны незадачливыми буржуа на мелкие кусочки.

Лабиринт покоев второго (по-нашему – третьего этажа) – изначально личные пространства семейства, их спальни, ванные и гардеробные – продолжал нашёптывать разыгравшуюся здесь историю. Вероятно, тут поселилась другая ветвь семьи и/или ближайшие их родственники. Так, каждая комната тех, кто привык измерять жилище количеством гостиных, от нужды в девятнадцатом веке была многократно разгорожена. Хрущёвка покажется раем! Дворцесъёмщикам несколько стен даже пришлось снести, зато теперь здесь стало достаточно просторно и двум семьям, и с двумя детьми у каждой. И даже гости поместятся. Но общего пространства на этом этаже не было, даже крошечного холла или коридора – почти все комнаты оказались смежными. Зато на последнем этаже!

Современная кухня была расположена на последнем этаже (по-нашему – на четвёртом), где был устроен настоящий пентхаус. Изначально – жилище для челяди и комнаты для проведения всяческих домашних работ. Несущих стен тут не было, так поместились на этом «чердаке» и огромное открытое пространство кухни-гостиной, и очень большая спальня, совмещённая с кабинетом, и невероятная ванная – действительно комната, с прелестным видом. К тому же ещё одна собственная терраса, точнее висячий сад, с джакузи. И здесь уже всё было исполнено по последнему слову техники и даже более чем прилично обставлено. В придачу – отдельный выход к городской церкви. Так наши герои неожиданно для себя привлекли в компанию и своего архитектора. Он оказался на первом просмотре, забился в экстазе и облюбовал себе студию. Действительно, очень большой дом, хотя с улицы выглядит скромно, неприметно. И познакомилась я с этим домом, когда заканчивались косметические работы.

К сожалению, я не смогу жить в маленьком городе, я пробовала. Но тут было так, что я невольно стала примерять дом на себя. Уж очень соблазнительно. Здесь дышит время. Здесь загадочно и головокружительно красиво. И в доме ведь никто не жил более полувека. Последняя его хозяйка, носительница фамилии, умерла в 1970-х. Род угас. И какой-то дальний родственник по двадцать третьей линии, что номинально оказался наследником невиданного дома, приехал в город спустя много лет после того, как обрел эту недвижимость, уже в новом столетии. Осмотрелся – и решил гнездо себе свить. Он не тронул первый – рабочий, второй – в прошлом парадный и третий – жилой этажи. Он просто сделал себе хороший ремонт в мансарде. Поступил более чем разумно. Такой дом ведь наскоком не возьмёшь. Он взрослый, упрямый и точно знает, что ему нужно. В таком доме пожить надо тихонько, на нейтральной территории пару лет, изучить его, вслушаться – и тогда только начать разматывать клубок комнат. Потом потихоньку восстановить парадные залы. Расчистить их от неуклюжего XIX века. Всё по порядку. Или просто надо совсем перестроить его – в многоквартирный дом. Но – с учётом необходимости устройства такого количества территорий общего пользования – это нужно особо тщательно продумать. Создать серьёзный архитектурный проект и согласовать решения со специальным комитетом исторических зданий. Тут это строго! Так что наследник закончил работы первого этапа по обустройству – расположился в своём пентхаусе, а отгуляв новоселье с многочисленными друзьями, которые приехали погостить, внезапно исчез. Впрочем, он ведь не местный. Так что никому ничего объяснять не должен. Пару раз переночевал да уехал. Дом снова закрыл свои ставни наглухо. Палаццо выставили на продажу. И с того момента прошло пятнадцать лет.

Дворец был тотчас выкуплен местным королём недвижимости. По дешёвке. Дело-то оказалось спешным. Да и работ не перечесть. Вон электричество не везде было. Ну, закинул что-то новый хозяин на мансарду для своего джакузи и холодильника, чуть было с прошлого века на втором этаже – пара ламп да две розетки. Всё. Желающих позаботиться о старом доме не нашлось. Так палаццо вновь погрузился в свой сладкий сон… Вот впервые разумкнул свои скрепящие ставни-веки. Готовился принять гостей. Словно протирая старое помутневшее зеркало, я разгадывала приметы его ушедшей, еле слышной теперь жизни. И та комната просто поразила меня. Та самая, что отрезана от прочего пространства. И поныне красивая. Сохранившая свой многовековой муар. Та самая зеленоватая «гостиная». Впрочем, почему же непременно гостиная? А быть может, в XIX веке это был кабинет? Как ещё объяснить, почему лучшее пространство было украдено у собственного дома? Кто отгородился здесь стеной и от кого? почему? И ведь эта удивительная, такая разумная зала, единственная, которая с тех самых пор и жила. В последние свои годы она служила спальней.

Хочу ещё раз обратить внимание на факт, как непросто обращаться с габаритными вещами в средневековом городе. Но приблизительно в 1930-х годах хозяйка дома пошла на серьёзный шаг. В доставке её новой мебели были задействованы жители как минимум четырёх соседствующих домов, причём окна лоджии противоположного из них должны были быть тоже открыты, чтобы под определенным углом в дом смогли занести исполненный на заказ изысканный гарнитур светлого дерева. Под стать старинному, но вновь вошедшему в моду муару по стенам. Для интерьера были придуманы обворожительные формы. Монументальные и нежные. Словно наш Шехтель постарался. Мебель этой спальни, безусловно, исполнена серьёзным мастером. Его идеи, не просто вторят идеям своей эпохи, «следует последним веяниям», но предлагают свежие и яркие решения. Венето – регион ремесленников. Здесь расположено несколько знаменитых мебельных фабрик – мировых звёзд, до сих пор хранящих венецианские традиции резчиков по дереву. Шкаф, трюмо и кровать этого дома – настоящие шедевры. Им место в музейной экспозиции. Только вот эту мебель из casa не вытащить. Никак. Родственники пытались. Почти вся обстановка через окна лоджии поддалась транспортировке, однако вещи последнего Большого стиля извлечь из дома не удалось. Видимо, перевелись к тому времени умельцы. Так всё и осталось в той странной комнате, как было. Необъятная шикарная кровать с высоким тяжёлым изголовьем и затканным узорами, тягучим покрывалом поверх. Комод. Трюмо. Словно призраки таились их фантастические фигуры в пыльном серебряном полумраке. А на тумбочке у кровати мерцала фотография в старинной потемневшей рамке.

Я так была заворожена общей атмосферой, этой плотностью времени, сцепкой веков, что даже не запомнила тот полупрофиль. Но, кажется, он ничем особым не отличался от любой другой старой фотографии, выполненной на серебряной пластине. Однако мне захотелось остановиться и задуматься о чужой судьбе. Что же случилось с этим древним домом? И с теми большими семьями? Где все те, кто ютился здесь до начала ХХ века, куда они все подевались? Каким ветром развеяны? Война? Одна, вторая? И как в этом доме вдруг возник такой уклад? И что это был за каприз – в лучшей комнате устроить себе спальню… Почему были заброшены три других этажа? Почему во всём доме нет ни одной гостиной? Кто же возлежал тут на роскошном ложе, упиваясь своей единоличной победой. Или загибался в холоде одиночества?

И тут у меня возникло особое чувство, которое иногда меня пронизывает, например, в местах древних захоронений. Мы как-то в Ирландии по холму гуляли. Поспорили на шоколадку. Мне местные не верили, что здесь было кладбище. Весь склон мы тогда облазили и ведь нашли тому доказательства – плиты с вязью. И у Ермоловой так в комнатах на Тверском бульваре было. На последнем этаже. Удивительное чувство.

Я впервые оказалась в доме-музее Марии Николаевны в конце 80-х. Великая актриса, после ухода со сцены в 1921 году, заперлась в собственном доме на верхнем этаже особняка и из этих комнат до смерти не выходила. На трёх оставшихся этажах шло разграбление её дома, его продолжали резать и резать на коммуналки, уплотнять и уплотнять. И, говорят, даже в оранжерее – в зимнем саду Ермоловой – была устроена комната. В ней целой семьёй проживали. Многие из служительниц когда-то были тут жильцами, вот я и приходила с ними поболтать. Кто-то ведь даже хозяйку хорошо помнил. И так они тут попривыкли быть, что работать остались, когда их давно уже расселили. Так вот, в покои Ермоловой служительницы не входили. Да там такая сила в её спальне стояла, что никакому посетителю и в голову не приходило что-либо тронуть. Невольно чувствуешь себя вторгающимся в чужое пространство. Я, правда, давно там не была, но вот ощущение, что просто стул она отодвинула и вышла, а сейчас войдёт, – его помню. Чувство присутствия… Но чтобы стоя в комнате дома, который сдается внаём, такое испытать? Мне впервые довелось! И отнеслась я к этому незримому присутствию с глубоким уважением. И тотчас поняла, что ни за какие коврижки не согласилась бы здесь поселиться. Даже забесплатно! Дом был занят. «Тут живут», – подумала я и запомнила это краткое определение.

Интересно, что, несмотря на столь долгое забвение этого дворца и множество равнодушных людей, здесь побывавших, оценивающих и распродающих, никто – включая бригаду ремонтников и уборщиц, никто не тронул интимную вещь последней хозяйки. И ведь именно по той самой причине, не иначе, – ощущения присутствия некой сторонней воли. Здесь всё должно быть как было. И фотография в изысканной серебряной рамке так и осталась стоять в изголовье. Кто же эта задумчивая молодая женщина, застывшая на рубеже уже двух прошедших веков? Подруга? Сестра? Мать? А быть может, сама хозяйка, в расцвете своей молодости…

И вот спустя пару месяцев сидим мы неторопливым воскресным обедом с нашими новосёлами. Детки бросают камешками в канал – в одну из многочисленных водных артерий, что ведёт к Венеции, мы же беседуем. И неожиданно оказывается, что они переезжают. Привели в порядок дом, купили мебель, всё что положено туда привезли, – всё. От подушечки до чайной ложечки. По шкафчикам разложили! Две семьи и архитектор. Пробовали жить, да не могут. Я непонимающе переспрашиваю: «Как это – попробовали и не можете»? Мне отвечают: «Дом этот занят. Там живут»… Детишки тут же подбежали к столу и, навострив ушки, начали вслушиваться в беседу. Их мама кивнула на малявок, сделав «большие глаза». И, к моему сожалению, к разговору этому мы уже не вернулись. Завершая тему, глава семейства только сказал: «Мы на второй день в отель переехали».

Про Италию

10 октября. 8:42

Я конкретно подсела к кому-то на Интернет. После очередной серьёзной грозы. Опять долбануло электричество. Кондиционер – выжил. Роутер – снова пал.

Нам ещё очень повезло, что кто-то свой Интернет не запаролил. Здесь на улицу не выйдешь и в кафе не засядешь. По сравнению с Москвой – да что там Москва, с деревней в Сербии! – в Италии, точнее в её столице, Интернета нет. Так что, пользуясь случаем, посылаю хвалу – спасибо тебе, о хозяин быстрого потока!

И ведь с тех страшных пор и до вчерашнего дня, то есть двадцать дней (!), интернет-компания рассказывала и даже показывала нам что-то по телефону. Затем к ней подключилась служба доставки. Вскоре этим вопросом занялась хозяйка, которая знает, как мы любим Интернет. Спуску им ни дня не давала! Но только вчера принесли новый роутер.

В такие моменты жители страны широко разводят руками, поднимают лицо к небу и нежно улыбаются: Итаааалия, говорят они.

Исповедь

14 октября. 00:05

Августин Блаженный. Четвёртый век нашей эры

Каким же образом уменьшается или исчезает будущее, которого ещё нет? Каким образом растёт прошлое, которого уже нет? Только потому, что это происходит в душе, и только в ней существует три времени. Она и ждёт, и внимает, и помнит: то, чего она ждёт, проходит через то, чему она внимает, и уходит туда, о чём она вспоминает. Кто станет отрицать, что будущего ещё нет? Но в душе есть ожидание будущего. И кто станет отрицать, что прошлого уже нет? Но и до сих пор есть в душе память о прошлом. И кто станет отрицать, что настоящее лишено длительности: оно проходит мгновенно. Наше внимание, однако, длительно, и оно переводит в небытие то, что появится. Длительно не будущее время – его нет; длительное будущее – это длительное ожидание будущего. Длительно не прошлое, которого нет; длительное прошлое – это длительная память о прошлом.

Про любовь

16 Октября. 16:59

Сегодня наблюдала трогательную сценку. В Риме есть одна знаменитая кофейня. Считается, там самый вкусный кофе в Риме – читай: в мире. Кофе действительно особый. Я не специалист, но это очевидно. Секрет в пенке. И начнём с того, что очередь туда с утра и до вечера. Причём не только туристы стоят – сами римляне. И настоящие кофеманы пьют его у стойки. Потому что говорят: пока несёшь, процессы в нём проистекают неправильно. К тому же, как только сядешь за стол, – цена увеличивается вдвое. Но я пренебрегла приличиями – погода сегодня располагала. Пусть ветер, но солнечный денёк. Основная масса посетителей толпилась у стойки, а я села за столик на улице – для тех, кто в кофе ничего не понимает. И как всегда в Риме – устроено всё абсолютно безалаберно. Сидишь прямо на проезжей части. И пусть машин немного, но ведь есть ещё и велосипедисты, и эти на мопедах. А главное – толпы растерянных туристов, которые норовят на повороте прямо на тебя упасть. Полежать, передохнуть хоть немножко.

И всё-таки сижу я на солнышке, и вот прямо ко входу подруливает внаглую новёхонький высокий чёрный дорогущий джип. Обычно в таких злые рэпперы ездят. Но из-за руля выползает щупленький, старенький-престаренький щеголеватый синьор в превосходном костюме и тихонько семенит внутрь кафешки. Видно, постоянный посетитель – обслуживание вне очереди: тотчас возвращается уже с чашечкой к пассажирской двери. И тут самое время представить белокурую красотку с большими губами и внушительными сиськами, но медленно опускается тонированное стекло – за ним оказывается буклированная прелестница, его же возраста. Она важно и благосклонно кивает, принимая любимый напиток из рук своего кавалера. Аккуратно снимает крошечной ложечкой волшебную пенку и кормит ею обожателя. Затем глотком поглощает обжигающую восхитительную жидкость, возвращает чашечку и медленно закрывает окно. Осчастливленный синьор бросается внутрь и теперь вприпрыжку бежит на своё место за рулем – позади давно образовалась пробка. Начинают раздаваться нетерпеливые гудки, что-то выкрикивают водители. Хлопает дверь, джип срывается с места и исчезает в извилистых переулках за Сапиенцей.

М-да, судя по ловкости и отлаженности действий этой нежной пары, трюк они этот проворачивают с изрядной периодичностью. Отличные ребята!

Вечер

19 октября. 18:03

«Дальние улицы жизни не предоставляют тех удобств, которыми привыкли пользоваться обитатели городских центров. Нет электрического и газового освещения, даже керосиновых фонарей, нет мостовых – путнику приходится идти наугад и в темноте ощупывать дорогу. Если хочешь огня, нужно ждать молнии либо самому добыть искру тем первобытным способом, какой существовал у наших отдалённых предков: выбить её из камня. При мгновенном свете вдруг из темноты выступят очертания незнакомых мест: что увидел в одно мгновение – старайся удержать в памяти, ошибочно или правильно было твоё впечатление. Второй раз не скоро удастся добыть свет – разве ушибёшься лбом о стену и из глаз искры посыплются. Что можно при таком свете увидеть? И как можно требовать отчётливости и ясности в суждениях от тех людей, которых любознательность (будем думать, что любознательность достаточно в нас сильна) осудила странствовать по окраинам жизни? И как можно их дело приравнивать к делу обитателей центров?»

Лев Шестов. Апофеоз беспочвенности

Стемнело. Точнее, гаснет день. Ещё точнее – тёмной вуалью опускаются сумерки, как будто меркнет свет в театральном зале. Медленно и интригующе. Где-то хлопают тяжёлые входные двери палаццо, но пока ещё тишина. Только тихий шелест разговоров из кофейни на углу и посвистывает крохотная певунья на соседней крыше.

Включила лампу на комоде.

В Ватикане

3 марта. 18:16

Обратила внимание на пару. Точнее, сначала я поймала духи. Это были старомодные, тяжёлые, сладкие волны. И чуть горьковатое в конце. У меня точно такие были! И я их любила! Очень! Но как их звать… я обычно ношу одно и то же годами. Не могу вспомнить. Как звать-то? И кто сейчас осмеливается «надевать» такое?! Сегодня они кажутся вульгарными очень. Это ж 90-е, что ли… Забавно, как поменялась тенденция, палитра ароматов. Я с любопытством обернулась. Позади оказалась пара. Мальчик восточной внешности, ну, не совсем мальчик, скажем так – невысокий молодой человек до тридцати, который не очень ловко чувствует себя в европейской одежде да и в бейсбольной кепке тоже. За руку он держал очень-очень красивую девушку – молодую женщину лет двадцати трёх. Как из сна какого-нибудь падишаха! Тяжеловато сложена, как всякая восточная женщина, точнее, портила её силуэт дурацкая баска на кофте и узкие брюки, но и это неважно – она была прекрасна, как мечта поэта! как утро розы! Её темные волосы, вероятно вымытые в нескольких флаконах этого тягучего аромата, были спрятаны под белой тканью. Она горделиво подставляла своё лицо свету, но стоило задержать на нем внимание, как пугливо прятала его между своим плечом и плечом спутника. Приём был хорошо отработан и прелестен тем взаимопониманием, которое царило между влюблёнными.

Я схватила мужа за руку: «Стой! Что за духи? Может, у меня даже валялись такие, когда мы познакомились. Чуешь?» Он остановился на долю секунды, потянул своим длинным носом и произнес: «Лу-лу». Точно! Синенький такой флакончик. С красной треугольной крышечкой. Иланг-иланг, лилия, жасмин, ваниль. «Лу-лу»! Мимоза и корица… Там ещё на картинке такая тётенька… короче, неважно. Очень ей шли эти духи! Прямо для неё придуманы. Именно что прекрасны были в гармонии с ее тяжёлой, древней красотой. Мы оставили влюблённых и поспешили в залы, которые открыты были только в прошлом году. Нам нужно было уточнить, перепроверить, так сказать, наследие. Ведь там на полу замечательные ранние римские мозаики, которые ещё чёрно-белые. А ещё всякие красоты – раненые амазонки, например, – очень неплохие римские копии. Ну и так далее. Это залы языческих богов и героев. Безусловно, они в большинстве своём обнажены. И римское искусство любит поражать размахом, а павильон для собрания античных богов строит сам Браманте, так что все эти гиганты уютно там размещаются, несмотря на свой исполинский рост. В среднем все ребята от четырёх метров и со всеми анатомическими подробностями.

Вот в тот зал мы и пробежали. А потом потихоньку пошли обратно – по дороге мелкую скульптуру смотреть: фавны, менады, мраморные профили, проказливые путти – в прихожей нового величественного зала, на его подступах, так сказать, вместо вступления.

И обнаруживаем мы в этом переходе… снова ту же пару из восточной сказки – Аладдина и его Принцессу. Сейчас не сезон, и в ватиканских музеях никого: есть возможность действительно посмотреть коллекции. Но эти ребята зависли на десятом экспонате с начала экспозиции… Нелепая бейсболка сбилась набок, чёрные завитки волос на шее заплелись от пота в кудряшки, а дева прятала лицо и хватала ладошкой непривычно пустой воздух перед лицом, стараясь укрыть свою улыбку. Они стояли перед Геркулесом, который был демонстративно обнажён. Он раскрывал зрителю свою анатомию до мельчайших подробностей. Он гордился ею. И художник упивался ею. И ведь не успели они отвести глаз от великого героя, как им тотчас попался следующий подробный анатомический фрагмент: обнажённая женщина на пьедестале хвастала сочной, крепкой грудью. Девушка не выдержала и начала шушукаться. Они стрельнули в нас глазами, словно проверили, так ли нужно тут себя вести, и продолжили свою прогулку, своё ознакомительное путешествие с европейским искусством и его привычкой изображать человеческое тело во всех его подробностях. Я тотчас представила, что случится с Лулу и её спутником в том – «новом» – зале. И тоже тихонько похихикала.

Интересно, их родители знают, чем они занимаются?

Грущу

3 апреля. 8:27

Уезжает моя любимая старушка – соседка, у которой окна чуть ниже и напротив. Я писала про то, как мы вместе с ней машем моим мальчишкам в окно и потом посылаем друг другу воздушные поцелуи. И как она по утрам пьёт кофе с самбукой в кафешке в компании с одной бродяжкой. И про то, что она не убирается дома никогда. И про то, что мы с ней никогда не говорили, но всё друг про друга знаем…

В первый день, когда мы увидели, что она вдруг взялась за свой бардак, – мы обрадовались. «Какая молодец!» – подумали мы. Но на второй день все шкафы оказались открыты и бесстыдно выворочены наружу. На третий все вещи оказались собраны. А вчера она больше не выходила в гостиную. Только тихонько светилось окошко в её спальне. Сегодня ранним утром она она уже не распахнула вместе со мной свои комнаты навстречу небу. Как жаль. Мы все будем без неё скучать!

Она очень не хотела уезжать. За три дня до переезда появилась её дочь, ходила по комнатам и долго-долго на неё кричала. Слышал весь квартал. Думаю, что беспокоится. Тяжело старому человеку с этими лестницами. А может, уговаривала начать квартиру сдавать. Жить в центре очень дорого. Все счета приходится умножать на два. Не знаю, но бабушка плакала. Жаль. С ней мы потеряли и один из прелестных утренних ритуалов.

Съёмные же квартиры скучны своей жизнью. И чаще всего просто пусты.

О lazy day

17 июля. 12:07

Хочется чего-то написать. А чего – не знаю…

Ленивый день – как говорит бабушка моего сына. Обычно она вылизывает дом, чистит серебро или камин, готовит ужин, хлопочет над антиквариатом, копается в саду, но бывает и по-другому… Ленивый день. У нас, например, сегодня веская причина для ничегонеделанья— на город пала жара. Забыла, как называется этот ветер из Сахары, когда мучительно даже думать, когда невозможно представить себе иное положение, кроме горизонтального. И когда нет сил поднять руку даже из положения лежа. Впрочем, нет и причин… Малявка сдал все экзамены, кроме того – сделал всё, что можно только вообразить, за что прозван Вишенкой, с лёгкой руки Джанни Родари. А я уже накормила всех и даже нашла важную для мужа информацию.

О lazy day!

Я буду просто стучать по клавишам, пока мне не надоест этот звук.

Мои чаёныши буквально за два дня научились летать. Получается пока не очень. Но дайте ещё два дня! И я счастлива, что снова увидела это. Впереди расстилается очередная дорога, и здорово, что я успела проводить их во взрослую жизнь. Ведь я помню их ещё пушистыми комочками с кулак величиной, когда они впервые вышли на крышу из гнезда в конце апреля. Надеюсь, мы встретимся снова, когда они – повзрослевшие птицы – как-нибудь навестят своё гнездо, вернувшись с моря. «Я – чайка…», нет, не то. Не хочу далеко заглядывать, но кажется, я научилась просто, мудро жить… я научилась жить днём сегодняшним. Наверное, это самое большое достижение для буддиста, однако в реальной жизни, мне кажется, не самое полезное.

С площади доносится чуть-чуть Альбинони на электрической скрипке, из переулков, прибоем толпы, – разноязыкая речь, а с неба – чуть-чуть стрижей. Сабабака снова капризничает, впрочем, в её возрасте это дозволено. И, наверное, надо встать и пойти в магазин ей за другой едой. А потом даже к ветеринару, но не хочется тревожить её. Она уснула прямо на мне.

О lazy day!

Мы разбросаны по диванам в неге, и хочется, чтобы так было вечно.

В Готическом зале

19 июля. 16:39

Это одна из любимых моих церквей. Я впервые оказалась там буквально на третий день, как узнала о существовании Рима. Что странно. До таких вещей не сразу добираются и специалисты. Очень много первоклассных памятников по городу. А уж просто турист, так только если совершенно случайно забредёт под эти тихие своды. И было поздно. Мы были в районе Колизея, совершенно измотанные многокилометровым пешим обходом и на закате. Последние лучи коснулись древних могучих стен, возвысившихся на обрыве холма, и я решила – и вот туда тоже. Да, несмотря ни на что, и туда тоже нам сегодня очень надо. И мы взяли и эту вершину, и не пожалели об этом.

Два расположенных друг за другом двора внутри святой обители – мощные крепостные стены, которые с момента возведения здания, задолго до нашей эры, сдались лишь раз – во время пожара, устроенного норманнами в 1084 году, а после были приведены в порядок и с тех пор хранили свою цитадель (теперь они удерживают её суровое молчание). Из их глубокого средневековья тяжело стелется запах лака по уходу за старым-старым деревом и древняя сырость. Откуда ни возьмись по сторонам возникают белые осколки античного узора, как флешбэки, или возносятся такие разные античные колонны, замурованные в стены из узкого кирпича, изготовленного вручную. Или вот: уютные крохотные тяжёлые дверки, неожиданно оказавшиеся в объятьях мраморного портала. Как и единственное крошечное окошко, брошенное на высоте, будто случайно, на плоскость многометровой пустой стены. А вот и фреска-обманка, а над ней – портик XVI века… Ты ступаешь туда, как зачарованный странник. Совсем недавно я увидела это огромное тело церкви Четырёх увенчанных мучеников, похожее на древнее чудовище (а точнее, на самый настоящий «корабль спасения», что высится среди всех его окружающих черепичных крыш), с соседней крыши, и поразилась его величию ещё раз.

А внутри этого гигантского чрева царит светлый дух монахинь-августинок. (Первая их община образовалась в Иппоне, под главенством Перепетуи, сестры Августина Блаженного. Устав их изложен в 211-м письме философа, богослова, проповедника – отца христианской церкви – Аврелия Августина Иппонийского, которого и православная, и католическая, и лютеранская церковь почитает как святого). И если вкратце, то Августин размышлял в первую очередь о спасении. Ведь если мы созданы по образу и подобию Бога, значит познавать себя и значит познавать Бога. Ум по своей природе богоподобен. Благодаря уму человек и соприкасается с божественным. Идеал жизни – созерцание Бога. Грехопадение же состоит в том, что ум человека однажды отвернулся от Бога и отворачивается по сей день. Но каждый человек, по Августину, – это вместе с тем и воля, а процесс жизни человеческой есть процесс развития воли, которая движет его к созерцанию Всевышнего… На деле этот орден держит очень суровую аскезу. Особое внимание уделяет дисциплине, уединению и размышлению. И нередко храм Четырёх увенчанных мучеников закрыт. Вот, например, с 30 июля они вообще уходят на месяц в «ретрит» – так гласит объявление при входе.

Я впервые вошла в их просторный молельный зал, перебирая тонкой подошвой мозаику пола, исполненную Космати в XII веке, под ангельское пение. Где-то высоко, на десятом небе – из золотых облаков, и святых отцов, и святых, и всех сил небесных – дрожали высокие прекрасные женские голоса. Орден августинок, помимо прочих суровых требований к кандидаткам, выдвигает необходимым условием хороший музыкальный слух и голос, если уж не музыкальное образование. Их службы – это исполнение средневековых церковных гимнов. Высокий старческий хор, в котором лидировали два юных, светлых голоса, завораживал. И на второй раз я оказалась там уже специально. Я шла послушать службу и разглядеть затворниц. Но службы не было, зато мне открыли крошечный ещё античный дворик, в котором жили фонтан, цветы и птицы. А ещё сотни осколков римского мрамора, испещрённого раннехристианским граффити. И дальше я стала просто изредка бывать там и потихоньку разглядывать на первый взгляд скромные, но достойные и почитаемые произведения. И не раз возвращалась и возвращаюсь в капеллы этого монастыря. В том числе позавчера мне довелось попасть и в знаменитый Готический зал, который открыли совсем недавно.

Фрески во дворце виднейшего кардинала, который обустроил здесь свою резиденцию после великого пожара Рима в начале XI века – неподалёку от Латерана (на тот момент именно в соборе на Латеране располагалась папская резиденция), относятся к так называемому «светскому искусству». В Италии вообще было принято излагать жизненную позицию, убеждения, размышления не только по стенам церквей. Символы, шутливые намеки, аллегории, благоприятствующие дому астрологические прогнозы, языческие боги – это то общество, в котором проводил своё время человек, оставаясь в доме. Никаких обоев в полосочку. Добрые пожелания себе и семье, приятные воспоминания, цели и принципы, законы мироустройства. И общественные помещения служили людям для увековечивания своей истории. И чем просвещённее был человек, тем сложнее и изобретательнее излагал он свои мысли в образной форме. Личные комнаты такого мыслителя – его «кабинеты», – наверное, самое занятное для гурмана. Таковы, например, и знаменитые станцы Рафаэля в Ватикане или назидательные картины Лоренцетти – Доброго и Дурного правления в Сиене. Вот в таких залах ведут переговоры, пируют или ожидают высокопоставленное лицо, и здесь можно прежде ознакомиться с размышлениями хозяина по разным поводам, которые непременно приведут к философской беседе достойные умы.

Так, размышления на темы Времени, устройства Вселенной, богословия и икономии – то есть об учении действий Божиих в отношении мира и человека: Творении, Промысле, Воплощении, Спасении – запечатлены во фресках приёмной кардинала, в так называемом Готическом зале.

И о том, что этот цикл росписей был чрезвычайно важен и для современников, и для тех, кому позже доводилось его видеть, у нас есть письменные тому свидетельства. Например, известно, что фрески эти послужили темой для увлекательных диалогов между художником Чимабуэ и его другом, они сохранились в его дневнике. И я уж не стану писать тут ни о Митре, ни о Янусе, ни о других старых римских богах, или о концепции Троицы, или об идеологических противопоставлениях судеб исторических лиц и существующих на тот момент доктрин, ни слова о месте человека в мироздании и уж тем более молчок о высшей земной – папской – власти. Нам оставлено целое зашифрованное послание. И про это уже огромная книга есть. Интересная!!! Но на итальянском. Мне на английском кусочки из неё на экскурсии и пересказывали. Короче, искали эти фрески кучу лет. Но искали всегда по нижней части пятнадцатиметровой стены – а нижний регистр не сохранился. Сохранились своды! Их роспись нашли только в 1996 году. И стараниями реставраторов вручную раскрывали ровно-преровно двадцать лет. Только что открыли публике. Это стоило увидеть!

На экскурсию в Готический зал августинской церкви нужно записываться заблаговременно. В связи с дисциплиной уединения обитель не держит свои двери открытыми. В строго определённые часы можно пройти и осмотреть храм. Внутри него, слева от алтаря, есть дверка – вот там иногда бывают светские смотрители, и за пять евро они пустят ещё постоять во дворике. Если же турист пошёл настырный – начитался путеводителей, то для такого есть и ещё одна дверка. Недалеко от входа в комплекс, во втором большом внутреннем дворе. Над закрытым окошком в его единственном вестибюле есть колокольчик древний. В него нужно позвонить. Если вы попроситесь пройти в капеллу папы Сильвестра и сделаете любое пожертвование, то вам уже автоматически откроется ещё одна древняя дверь и вы увидите росписи XIII века. Но если вы совсем уже маньяк, то заранее свяжетесь с монастырём и запишетесь по электронной почте на экскурсию. Стоимость билета 10 евро. Ждать иногда можно и несколько месяцев. Потому что пускают августинки внутрь своей обитель раз в месяц. И к тому же чередуют языки, на которых идет экскурсия. Есть на итальянском и на английском. И за этим надо внимательно следить, потому что какая-то женщина из присутствующих страшно возмущалась. Быть может, даже приехала откуда-то издалека, чтобы обо всём об этом поподробнее разузнать, билеты заказывала, волновалась перед выходом, всё ли выключила, а тут – по-английски и следующую экскурсию ещё пару месяцев ждать или вообще как повезёт. Она итальянка и не желает.

Я вот тоже переживала – как бы не опоздать, и подошли мы к крутому подъёму за полчаса до начала экскурсии. Решили пока обойти квартал – позырить чего как, а может, и кофе выпить. Мы в очередной раз забыли, что кварталы Рима – это понятие обширное и главное, что непредсказуемое. В итоге мы добрели до Латерана и оттуда длинным кругом заходили – через акведуки, через всякие древние ворота шли. В конце концов пришлось прибавить шагу, потому что до начала экскурсии оставалось уже пять минут. (Кстати, в кварталах Латеранского холма нет никаких симпатичных заведений.) И в тот момент мой телефон позвонил – из монастыря уже уточняли, соизволим ли быть. Я закричала: соизволим-соизволим – и мы ещё прибавили шагу.

На парковке, которая служила раньше площадкой подвесного моста, красовался новёхонький гигантский мерседес. Возле него крутился водитель, который только что почтительно проводил до ворот монастыря чрезвычайно парадную пару. Я отметила для себя в первую очередь их машину, потому что такими в Риме обычно пользуются только туристы. У состоятельного человека здесь под задницей до глубокой старости Феррари или спортивная Альфа Ромео, Мазерати или раритет какой, а то и Веспа (культовый итальянский мотороллер). Впрочем, знаю одного на Майбахе. Водит сам. Живёт напротив Алтаря Отечества и по десять минут из арки выезжает – на такой машине сложно развернуться. Итальянцы вообще изобретательны в своём выборе и при этом вовсе не вульгарны. Интересно, подумала я, кто же решил потратить триста евро, чтобы только заехать на эту горку? Это последнее, что помню, потому что я вскоре переключилась в другой режим – разглядывала фрески и снова вела себя, как шестилетняя девочка в Эрмитаже, которая расталкивает всех и практически залезает в рот экскурсоводу. И как жаль, что я не поспевала как следует оглядываться по сторонам! Публика собралась отменная!

Возле крутой лестницы на второй этаж царства отшельниц царило небывалое оживление. Вся наша группа была уже в сборе. А сверху, по крутой узкой лестнице, ещё продолжали спускаться припозднившиеся с предыдущего сеанса посетители, пока новоприбывшие пребывали в нетерпении. Среди присутствующих важно расхаживали служители. Предвкушение вообще прекрасно, а тут мы попали в целый сонм ценителей. Римское искусство средневековья почти не уцелело! Открытие этих фресок – сенсация. А на мерседесе, как выяснилось, приехали «главные гости». Синьор и синьора в почтенном возрасте, горку им и правда было уже не взять. Зато оба только что из парикмахерских. От него пахло старомодным одеколоном, а цвет лица указывал на недавние контрастные компрессы от приличной барберии (которые сохранились здесь и оказывают услуги по ежедневному бритью или же ухаживают за вашей бородой). Профессиональная укладка. Изящный тёмно-синий клубный спинджак, строгий галстук и – белоснежный платок сиял в своём кармашке. Старая, но видно, что удобная, начищенная, как фамильное серебро, выходная обувь. Превосходные запонки. Мне удалось рассмотреть героя так близко потому, что, как только несознательные иностранные граждане ломанулись по лестнице, где еле разойдёшься вдвоём, он приостановил поток и урегулировал его: для начала, пропустив свою даму вперёд, он широким движением руки преградил путь всем жаждущим прервать её торжественное восшествие; матрона, с изящной причёской, в старом римском тяжёлом золоте, в классической юбке и в классическом же пиджаке, мерно поднималась по древним ступеням. Конечно, необходимо было этот миг продлить, он был уместен и прекрасен по своей сути. Далее синьор уже повелительным взором остановил всех прочих мужчин и начал пропускать вперёд себя и других взрослых женщин. Конечно же, и я должна была включиться в ритуал и, как младшая, пропустить перед собой более солидных, – так сошёлся бы пазл, в назидание двум противным американцам, опять в одежде колонизаторов, которые в нетерпении прижались к моей спине. Привычка не отпускать экскурсовода (тем более плохо владеющего английским языком) от себя дальше чем на шаг всё-таки взяла вверх над воспитанием, и я стремглав, прервав тягучую сцену, ринулась из-под руки синьора на ступени и поспешила вслед за его супругой. Мне важно было первой войти в зал, встретить его без ротозеев, – как структуру, как конструкцию, – мне важно было сказать первой «ах», когда я увижу свободное от людей пространство, дабы обнаружить работу архитектуры в разных режимах.

Несомненно, я вызвала неудовольствие достопочтенного синьора, но в ту же секунду оправдала себя тем, что всё же мы не на великосветском приёме и не на красной дорожке. Хотя их пара безусловно заслуживала приз! Очень-очень взрослые, но такие ухоженные, внимательные к миру и к друг к другу, не растерявшие интереса и вкуса к жизни! Истинные неторопливые римляне, которых мы зовём между собой «транквилло»; их здесь много раскидано по площадям. Вот теперь заказали себе комфортабельную машину и после лёгкого обеда заехали проверить свои сокровища, чтобы неспешно их обсудить за ужином. И – что большая редкость для старшего поколения – они превосходно владели английским. Это выяснилось, когда милейший гид запуталась в английских словах; тогда синьор неожиданно и первым из всех пустился в уточнение терминологии, перекатывая словечки между многими языками.

Мы, русские, не могли похвастать лингвистическими познаниями. В компании, кроме нас, обнаружилась ещё одна соотечественница, которой, впрочем, было так скучно, что ей пришлось тотчас вынести стул, на который она плюхнулась и развалилась с таким лицом, что казалось: её вот-вот стошнит от омерзения к происходящему. Кстати, так и не успела обнаружить её спутников, но сомневаюсь, что возможно принимать такие виды, путешествуя в одиночку. Кроме того, в составе группы присутствовали двое настоящих англичан – супруги (он – страшно похож на Генри Мура). И два каких-то громких иностранных умника – во главе групп поддержки в лице коллег или семьи. И ещё два тихих умника, вероятно из местной профессуры, историки искусства. Гневливая соблазнительная итальянка, которая ничего не понимала и сначала шипела, а потом и громко ругалась после экскурсии. Две дамы (которых я не пропустила на лестничке) и две юные француженки, которые так же как и я, яростно строчили в свои блокнотики. Больше никого не разглядела.

Вопросы после нашей экскурсии были достойны научной конференции. Основной состав группы – однозначно специалисты, или люди знающие, или глубоко интересующиеся, если только не считать несчастной русской девы и «колонизаторов», которые в конце концов спросили только одно: зачем нужен был такой большой зал и как теперь его можно использовать? Так экскурсоводу пришлось повторить снова все тезисы об устройстве жизни кардинальского дома, зато именно так выяснилось, что монашенки теперь здесь гладят. А до конца этой встречи всем заправлял синьор в костюме. Дирижёр. Маэстро. Он был прекрасен так, что я жалею, что им как следует не налюбовалась. Он действительно почитал выход в музей со своей супругой за светский раут. Он был весь преисполнен ритуала. И требовал привычного внимания. Он высказывал своё мнение, вступая в серьёзные в дискуссии. Он и сам предлагал темы для обсуждений. Кроме того, глядя на суетливых пожирателей знаний и рассеянных туристов, эта пара умудрялась получать и особое удовольствие, устраивая себе в придачу к изысканным интеллектуальным упражнениям весь этот «пиплвотчинг».

Я вспомнила об этом сегодня, когда пересказывала приятелю впечатления от посещения Готического зала церкви Четырёх увенчанных мучеников. Подумала, что пока всё тороплюсь куда-то, что так и не научилась устраивать праздник из простого дня или пусть даже из ничтожного повода, например: «Как правильно подняться по лестнице?» То есть я пока ещё не умею созерцать. НО! Зато я знаю, что в моей воле к этому стремиться.

Сенека

5 сентября. 23:12

Будешь ли ты доискиваться, где блуждал Улисс, вместо того чтобы положить конец собственным заблуждениям? Нет времени слушать, носило ли его между Италией и Сицилией или за пределами известного нам мира. Да и не мог он на таком малом пространстве скитаться так долго. Душевные бури швыряют нас ежедневно, из-за собственной негодности мы терпим все Улиссовы беды. И красота прельщает наше зренье, и враг грозит; здесь – свирепые чудовища, лакомые до человеческой крови, там – коварный соблазн, привлекающий слух, и все разнообразье бед. Научи меня, как любить родину, жену, отца, как плыть к этой столь честной цели даже после кораблекрушения.

Зачем ты доискиваешься, была ли Пенелопа вправду целомудренна или обманула свой век? Подозревала ли она, что видит Улисса ещё прежде, чем узнала наверное? Лучше объясни мне, что такое целомудрие, и какое в нём благо, и в чём оно заключено – в теле или в душе?

Эпизоды

4 октября. 19:40

Он уехал, и начался дождь. И дождь идёт который день.

Когда я вернулась из поездки, то осознание, что моя малявка далеко-далеко, просто упало мне на плечи. Я не могла найти места дома, и тогда мы ушли гулять. По дороге прикупили бутылочку шампанского, сели на паперть и… я как-то по-детски захмелела с бокала. Начался ливень. Муж спрятался в церковь, а я пошла бродить по узким древним улочкам. Навстречу мне почти тотчас попалась женщина чуть старше меня – она юркнула в подворотню и теперь растерянно оглядывалась, потеряв и спутников, и понимание, куда идти. Мы были так близки экзистенциально, что я решила постоять рядом с ней. «Скажите, – обратилась она ко мне через паузу, – а как пройти к храму Иль-Джезу?» И я начала говорить. Про всё. Я стала ей рассказывать всё, что она и хотела, и не хотела знать о Риме. Женщина смотрела на меня восхищённо, улыбалась и только-только хотела вступить со мной в диалог, как рядом, словно из-под земли, выросла симпатичная девчушка лет четырнадцати, в огромном дождевике. Теперь уже и осчастливленная встречей мама, и вновь обретённая дочь стояли и слушали меня заворожённо «про всё-превсё» – и про Иль-Джезу, и про иезуитов, и про то, когда и как был рождён квартал, в котором нас застал дождь, и где тут самый вкусный шоколад в мире, и где хорошая неаполитанская пицца, и чем отличается от римской, и где настоящую римскую найти, и откуда хороший вид, и многое-многое другое. В конце концов я остановилась, чтобы перевести дыхание, пришла в себя, и в качестве объяснения своему монологу объявила: «У меня сын уехал. Насовсем. Учиться». Повернувшись к женщине, я неожиданно заплакала и спросила: «Как вы думаете, что мне теперь делать?» И тут в беседу вступило хрупкое создание в плаще до пят. Девчушка поправила капюшон, который под тяжестью капель падал ей на лицо, и уверенно заявила: «Keep walking!» Это было так внезапно, что я переспросила: «Как, вы говорите, теперь жить?» Она вытянулась во весь свой небольшой рост и твёрдо повторила знаменитый слоган не очень хорошего виски. Её мама смотрела на меня с сочувствием, а девочка застыла в требовательной позе. Я улыбнулась им – тем, кто пока и не догадывается, как всё это у них будет. Но ведь будет и у них. И очень скоро! Я не стала их расстраивать. Я сказала: «Ну конечно!» Я серьезно повторила: «Keep walking!» Махнула им рукой – вам туда, а мне туда! И продолжила своё бесцельное кружение, пока невозможно стало уже разобрать, где слезы, а где дождь, потому что продолжать идти легко, но ведь ещё нужно знать куда… Промокнув до нитки, я вернулась к мужу, и мы по лужам побежали домой.

Чтобы не очень скучать, я начала носить его вещи. Джинсы мне перепали ещё в прошлом году, а вот хорошие футболки достались только после отъезда. И, как выяснилось, несколько из них несут весьма важную информацию! Так, заглянув через пару дней в любимую кофейню, я произвела фурор. Бариста, увидев меня в футболке с полустёртым от времени комиксом, что-то закричал, замахал руками и затарабанил по-своему, привлекая внимание всех. Выяснилось, что его сын учится в Милане на художника комиксов, а у меня на груди какой-то важнейший персонаж. Ну, во-первых, я и подумать не могла, что у этого быстрого, резкого и смешливого мужчины сын уже в училище. Во-вторых, я понятия не имела, что мне досталась крутейшая коллекционная футболка. Конечно, выгляжу в ней я, наверное, странновато, оттого поспешила пояснить: «Это не моя! Это моего… моего…» Я никак не могла вспомнить на английском слово «сын». Кофемен по подозрительному блеску в моих глазах понял, что надо проявить внимание. Он остановил свой бег и долго ждал, потом подсказал мне тихонько по-итальянски: «Филио». – «Да», – кивнула я и убежала из кафе чуть-чуть поплакать. Уж очень много было сочувствия в глазах отца, сын которого тоже живёт далеко.

Ещё несколько дней после этого эпизода глубочайшего понимания прошли совершенно спокойно. Казалось, что малявка просто уехал куда-то, как всегда – по своим малявочным делам, и что совсем скоро, ну через неделю, – вернётся. И я снова жила совсем обычной жизнью. Но вот впервые после его отъезда мы отправились на рынок. Я всякий раз останавливала свою руку, которая тянулась к тем продуктам, которые он любит и которые был бы рад обнаружить в холодильнике. Я тогда подсмеивалась над собой. А дома, когда нужно было только-то разложить покупки по полочкам, меня вдруг срубило. Впервые по-настоящему. Прямо как зверь завыла, кинула покупки и вылетела с кухни. Да, конечно, мы вместе, мы родные. Но ведь как бы жизнь ни сложилась дальше – одним домом мы уже никогда не будем жить. Не потому что что-то. Потому что так надо. Никогда…

Я написала малявке сообщение. Я сказала, что мне очень сложно вот прямо сейчас. И бросилась к своему Великому Утешителю – я подошла к окну. Дождь. Как начался недели назад, так и не прекращался. Над куполами серебрились огромные ватные тучи, был день, но было почти что темно. И в этом сумраке по узкому переулку между домами порхала прелестная летучая мышь. Я сначала не поняла даже, что это. Подумала: какая смешная птичка. Или это всё-таки большая черная бабочка? Только приглядевшись, обнаружила, что это самая настоящая мышь! Летучая! До этого я их здесь ни разу не видела! И не знаю почему, но зрелище летучей мыши в середине дня, на улице, причём мыши вполне себе довольной, которая покружилась напротив меня и скрылась за черепичными крышами, держа путь к резиденции Берлускони, – успокоило меня. Я знала: это Рим в очередной раз сделал мне великий подарок.

Я отошла от окна. Но что же это значит?! Может, это какая примета? И я снова написала малявке: «Я видела летучую мышь!» Он, видимо, в тот момент был в Сети, раздумывал, как меня успокоить, потому что ответил тотчас: «Ну вот! Видишь? Я всегда был твой МышЪ. А теперь я летучий!»

Я расхохоталась и вот уже второй день не плачу. Ведь правда – я в детстве его так называла. И ничего ведь не изменилось! Ничего! Просто теперь он умеет летать.

У всехней бабушки Кьяры

12 октября. 5:21

Вчера меня отвезли на обед в одно невероятное место. В горы. На самом Севере Италии. И теперь я задумала для себя такую прогулку – по древним дорогам. Ещё по древнеримским. Пешком. Мы ехали на машине, останавливались много раз – мне подробно объясняли, как устроено такое путешествие, и захотелось пережить это по-настоящему. В Италии хранят эти тропы предков, эти сказочные дорожки, и есть карты – готовые маршруты, которые можно пройти пешком. С рюкзачком – по старинке.

Издалека склоны гор – покрытые лесами, крошечными виноградниками и оливковыми рощами – выглядят как сплошной зеленый массив или, скорее, как драгоценный шёлковый покров, наброшенный на острые серые скалы. Ткань его играет сотнями оттенков, но поверить в богатство жизни в складках переливов, замерев перед величием у самого подножия, – никак невозможно. Жизнь здесь сокрыта от глаз. Но вот дорога начинает сначала неожиданно петлять, потом резко устремляется вверх, и то тут, то там из-за вековых деревьев выглядывают весёлые (разноцветные!) древние домишки, утопающие в розовых кустах. При каждом жилище – свой надел земли, спускающейся террасами, где непременный крошечный сад и спутник его – виноградник, вокруг же – настоящие облака зелени, в тени которых прячутся огороды, а могучие кипарисы высятся над ними строгими охранниками… Нет, я не ботаник – не знаю достаточно названий, чтобы описать это буйство плодородной земли, и нет, не художник, чтобы называть оттенки…

Я стою на склоне первого перевала в сторону Альп. Впрочем, к тому же я и не географ, знаю только, что эта часть гряды берёт начало в долине Венето и ведёт в Словению. Да и невозможно здесь думать ни о чём. Первые глотки воздуха просто ударяют в лёгкие, и, пока приходишь в себя, обнаруживаешь, что это не звон стоит в ушах – это так громко восхваляют радость жизни птицы. Спустя секунды уже различаешь привычное и в городке счастливое чириканье от голосов настоящих певчих и даже где-то та-а-ам ловишь долгую перекличку кукушек.

Воистину удивительно, что жизнь в горах сохраняет свой вековой уклад – от домишка к домишке, от перевала к перевалу, сотни километров всё так же и вьётся древняя, узкая, вымощенная камнем тропа. Она ведёт от одной гостеприимной остерии к другой. Впрочем, древняя остерия – это не совсем то, что предлагается туристам сегодня. Здесь, как и прежде, вдали от маршрутов любопытствующих, остерия – это просто одна из комнат дома, рядом с кухней, в которую может постучать усталый путник. Вывесок, предупреждающих о том, что здесь можно подкрепиться и отдохнуть, нет никаких. Только приметы: ворота на подъезде к дому – открыты, а дверь внутрь веранды – распахнута.

Из далёкой прохлады на зов выглядывает пожилая хозяйка; при виде гостей её тёплая улыбка сменяется выражением привычной заботы, и вот у гигантской открытой печи (метра три в длину, метр в глубину и высотой в два) начинаются хлопоты. Стучит задняя дверь, и оттуда с охапкой хвороста в руках появляется старый хозяин. Я впервые видела, как принято готовить на огне тут. Чугунная решётка удерживает ветки (непременно мелкие – тот самый хворост) в вертикальном положении – прижимает их к стене крестьянского дома, а мясо кладётся горизонтально на другую решетку, ту, которая у нас обычно лежит над углями. И несмотря на то, что нет прямого касания огня, всё же мясо отлично зажаривается – оно с чудной корочкой, но при этом сохраняет невероятную сочность.

Но всё по порядку! Сначала вода и вино. Вода – из колодца, вино, конечно же, – собственного изготовления. Подаётся оно в небольших стаканчиках в три маленьких глотка – на местном наречии они называются «готто», а вообще-то – «отто», что переводится как «восемь» – восемь таких стаканов помещается в кувшине. Затем подаются (как говорят здесь) паджоли и сальса. Это самое главное яство в такой трапезе. Даже если ошибиться и зайти не в остерию, но в любой из домов в горах – знайте: это блюдо положено путешественнику, оно даёт силы преодолеть перевал. Варёные бобы с соусом из мелко-мелко рубленного мяса с базиликом и ещё чем-то, о чём я уже успела позабыть. Очень вкусно! Но это тяжёлая пища, так что с ней поосторожнее. Двух столовых ложек достаточно, чтобы сразу из-за стола отправится спать или продолжить трудное восхождение. А дальше – куриный бульон: его варят обычно на мясе несушек и в нём нежнейшие домашние тальолини. Такого консоме я не потребляла даже в лучших французских ресторанах. Что-то запредельное. Хотя хозяйка не добавляет в тарелки никакой зелени или овощей. Впрочем, наверняка есть какие-то секреты. Ну а потом и мясо с огня поспело. А потом и всенепременная домашняя жаренная курица (здесь считается, что резать надо молодого петушка) и домашние же свиные рёбрышки. И салат – тончайше нарезанная капуста и целый ворох неведомых мне трав…

Хозяева вырастили большую семью. Сейчас у них 25 внуков. Привычка жить для кого-то, жить заботами ближнего здесь сохраняется до глубокой старости. Так старички открыли свой дом для всякого путника, кто готов попробовать их стряпню. Ничего вкуснее на свете не ела. Я буду приезжать к ним вновь и вновь!

К вопросу о работе переводчиков

12 октября. 5:05

«В поисках связи я напал на ещё один особенный след, по которому счёл своим долгом идти, хотя и не знал, куда он ведёт и вообще ведёт ли он куда-либо. Все предшествующие месяцы каждый раз, когда я смотрел на картины, на которых Сезанн запечатлел свою гору, я обнаруживал этот след, пока он не стал для меня навязчивой идеей.

Горный массив увиден с левой стороны, где он образует тройную вершину с её пластами и складками в геологическом разрезе. Я читал о том, что другом юности Сезанна был геолог по имени Марион, который и позднее часто сопровождал художника, когда тот работал на пленэре. Когда я изучал карты горы и её описания, моё воображение по какой-то непонятной причине постоянно кружило вокруг одного и того же места: это разлом между двумя различными породами. Он находится на дороге, которая, плавно поднимаясь вверх, ведёт с запада к самому гребню и по сути дела представляет собой «точку», потому что линия гребня там разрывается, когда одна порода вклинивается в другую. В природе невооружённый глаз эту точку не различит, но на картинах художника она появляется снова и снова более или менее тёмным пятном; даже в карандашных набросках это вклинивание обозначено штрихами или хотя бы очерчено мягким контуром» (Петер Хандке. «Путь к горе Сент-Виктуар»).

Петер Корнель. Пути к раю. Комментарии к потерянной рукописи

Мне вот странно, но нет в этом ничего поэтического

26 октября. 9:30

Просто: то он не спит, то я. Почти через день под утро в эпицентре землетрясений четыре с лишним балла. Это, конечно, не семь. Но ощущается. Одну церковь по соседству закрыли. В квартире – трещина по стене и завтра комиссия по этому поводу. Постройки все старые. Тут некоторым по тысяче лет, если считать от последнего, самого разрушительного, землетрясения 857 года.

Но зато вот таких прозрачных, чистых, честных, радостных дней мы ещё не знали. Вот бы так жить всегда! Как-то по-настоящему, что ли. Не хватает только сладких ночей в придачу. Впрочем, наверное, человек не способен выдерживать полноту бытия в истинной её красе. Оттого даётся ему или одно, или другое.

И мне уже почти что не страшно. Сын – далеко. И нашу с ним любовь ничего не изменит. И всё, что мы могли для него, мы уже сделали. Теперь его очередь действовать. В любом случае. А вот любимая собабака от нас не отходит. Ни о чём не предупреждает, но стала какой-то совсем уже умной. И всегда рядышком. Так что? Как там: жить долго и счастливо и умереть в один день? Это про нас. Мы готовы. Впрочем, готова и сумка с документами, медикаментами и всё такое прочее. И мы проверили – за шесть минут, после первых толчков, мы вчера уже умудрились не только спуститься из мансарды по бесконечным лестницам, но даже выйти на открытое пространство. Кстати, самое главное при первом толчке – широко распахнуть входную дверь: если здание пострадает, её заклинит в первую очередь…

А ещё в голове теперь часто звучат слова просительной ектеньи: кончины безболезненной, непостыдной у Господа просим. Кстати, пора бы знать наизусть… А пока, в честь этого всего, я стала одеваться на ночь. Ну вот чтобы смерть была поприличнее, что ли. А быть может, виноваты в том холодные ночи… Нет, ничего не драматизирую. Вчера встречались с одной очаровательной молодой оперной певицей – она как осиновый лист. Вторая неделя – или какая там? – и всё без сна. И о чём бы мы ни говорили, для чего бы ни встретились – у неё всё одно… А вот у меня, например, завтра маникюр и парикмахер. И ещё, оказывается, у меня получаются шикарные завтраки! Короче, пока аттракцион не закончится, мы никуда отсюда не уедем.

P. S. Только что вернулся с улицы муж: внизу обсуждают происходящее и склоняются к мысли, что всё это политика. Итааалия!

Забыла из какой статьи

12 января. 7:14

…Зедльмайр предлагает вообразить себе такое изучение искусства, которому в принципе не было бы известно никаких исторических, биографических, технических фактов о художественном образе, т. е. ничего, кроме самого этого образа. Наука не могла бы тогда расположить произведения искусства ни по эпохам, в календаре, ни по регионам, на карте. Она что-то потеряла бы с утратой всей этой метрики. Но зато её надежной опорой стала бы топика, конфигурация откровений о Боге и человеке как определяющих событий истории.

Такая наука не знала бы проблемы атрибуции произведений, не группировала бы творения по авторам. Тем зорче она была бы к внутреннему закону вещи и к смыслу её необходимости. Если бы химический состав красок и материал архитектуры и скульптуры были тоже неизвестны, наука вообще не знала бы ни одного конкретного факта о произведении и тем не менее оставалась бы полноценной наукой. Элементы такой науки существовали всегда. Так Вильгельм Пиндер, ценимый Зедльмайром, в 30-е годы сумел описать найденные позднее недостающие фрагменты Нёрдлингенского алтаря анонимного мастера, хотя ничего о жизни этого художника не знал.

Бибихин

И о литературе

26 февраля. 12:20

Попросили меня написать книжку. Про Италию. Пишу. И, конечно, мучаюсь от своей безграмотности. Вот прислали ссылку на интернет-ресурс, который позволяет «очищать тексты от словесного мусора», комментирует качество и указывает на ошибки. Я попробовала завести туда свои творения, но никак не могла отредактировать отрывок, который бы поднялся по баллам выше 8,1.

Тогда я решилась на эксперимент.

Первым, кто пришёл мне в голову, был Лев Николаевич Толстой. Я ввела его знаменитое вступление к роману «Анна Каренина» и таким образом выяснила, что он падок на обобщения. Крутила и так и сяк – предлагала уже и разные отрывки, из разных произведений, с учетом замечаний «редактора», но его работа оценивается ресурсом ниже моих опусов.

Впрочем, Достоевский за вступление к «Преступлению и наказанию» получил и того меньше – 7,8 балла из десяти. Основная проблема – он часто использует предлог «от».

Наше всё – Александр Сергеевич Пушкин – уверенно держится в рейтинге выше Толстого, однако страдает «слабыми глаголами». Оттого временами падает до Достоевского.

Чуть выше к пьедесталу поднялся Михаил Афанасьевич Булгаков со своим знаменитым «Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина…» – 8,3. И пусть он не злоупотребляет местоимениями, как все прочие выше- и нижеуказанные, зато у него сплошной страдательный залог.

Любимец ресурса – Чехов. За рассказ «Дама с собачкой» Антон Павлович получил наивысшее количество баллов из всех русских писателей – 9,1. Однако ему следует немедленно поработать над синтаксисом, ни к чему такое обилие запятых.

Зато безымянные корреспонденты со всяких разных сайтов уверенно держатся ближе к десяти баллам, нередко затмевая даже Чехова. Правда, в качестве комментария всплывает то «необъективная оценка», то «паразит времени».

Кстати, что такое «паразит времени», я не знаю – но в данном случае очень похоже на философскую концепцию.

Весна

23 марта. 16:20

Сегодня шла привычной пешеходной улочкой в сторону храма португальского барокко. На ней сотни магазинчиков, закусочных, забегаловок, кофеен. Один шаг – и следующая дверь. В одну таких дверок я периодически и наведываюсь. В мясную кулинарию. Знаменитую на весь мир с конца XIX века. Она несколько раз в течение столетия брала первые места на международных выставках, пока таковая практика ещё широко применялась. Да и теперь они известные поставщики любителям, или каким кулинарам-одиночкам, или лучшим ресторанам Рима, и не только. И когда с их сумкой (кстати, очень красивой) по городу идёшь, местные тебе уважительно кивают: знаешь, что на кухне делаешь! Так что это мой привычный маршрут. И на нём всегда одна и та же сцена…

У входа в одно из крошечных заведений сидит собака. Пожилой лабрадор. Нос коричневатый. Окрас был золотистым, наверное. Закормлен прилично. То есть почти не ходит. Для местных собак такая физическая форма редкость. Здесь всякая порода в превосходном своём виде – собаками серьёзно занимаются. Минимум два раза в неделю вывозят в огромные парки – носиться. А этот пёс всегда – и в дождь, и в зной – сидит рядом с порогом. Внутрь не входит, но и посетителям не мешает. Я первый раз когда увидела эту сцену, подумала: ждёт хозяина из кафешки, хотя тут в любом ресторане собаки сидят. Так почему же эта собака на улице? Такое может быть, только если хозяин пошёл в супермаркет. Это единственное место на итальянской земле, куда собакам ход заказан. Но никакого супермаркета в радиусе пятисот метров нет, как домохозяйка отвечаю. Потерялся? На шее красивый чистый платочек вместо ошейника. Не растерян. Значит, ситуация знакомая. Сидит и смотрит вдаль – на портик Пантеона. Почти смеркалось, когда я возвращалась той же дорогой уже с какого-то из холмов, а он так и сидел. И даже голову не поворачивал – на разнообразие представителей собачьих. Другой раз я не выдержала – обратилась к мужу с вопросом, он отвечает: «Его хозяин – мороженщик. Держит крохотный прилавок. Пёс там просто не поместится вместе с очередью любителей десерта». И всё же месяц назад я не могла не отметить, что «это не дело», когда опять увидела собаку, сидящую на своём привычном месте. Было очень холодно. Зима в Риме только кажется мягкой за счёт разнообразия дней – то ясно, то дождь, но бывает и семь градусов. И от каменных промозглых стен дыхание – как у нас при минусе – отражается. А потом вдруг высокое летнее небо и три дня солнца – неожиданно горячего и яркого. А следом нагрянут страшные грозы… А тогда вот прямо морозец был. И собака сидит. На Пантеон смотрит. Ладно бы только в холод, но ведь в каменном этом мешке и в жару под сорок, да под плотный поток туристов собаку тоже не выгонишь! И спит она, свернувшись калачиком прямо на земле. И возможно, серьёзно простужена. С другой стороны, её жировые отложения, вероятно, спасают от простуды внутренние органы. Не знаю. Жалко её. А вдруг на неё спящую кто-нибудь наступит? Улочка очень туристическая, бывает, и не протолкнёшься! А она даже головы не поднимет.

Вот всё, думала, хозяин – изверг! Взглянуть бы в глаза ему!

И сегодня иду той же дорогой, бросаю косой взгляд туда, где обычно сидит собака, и думаю – вот сейчас хорошо! Хорошо ведь, что всё только-только началось! И нет удушающей жары, и уже не холодно совсем. И скоро будет совсем-совсем хорошо! Сегодня второй или даже третий день в Риме, когда наконец-то ты понимаешь – весна! Вон обрушилась водопадами цвета глициния, раскрылись розы на Палатине, виноградные листья набрали силу, и их лозы спешат обнять древние стены. Парк виллы Боргезе захватили попугаи. Ярко-зелёные, длиннохвостые, с красными клювами. Летают между деревьями, как в райском саду. И чаек ещё нет – они рыбачат, поэтому черепицы крыш заселяет всякая разноцветная певчья мелюзга. Сейчас один певец живёт со стороны спальни. Никак не могу его подкараулить, а ведь скоро расставаться нам, мой Невидимка! Началось великое кочевье. Началось. Птицы двинулись. Фламинго уже пролетели. И быть может, вся эта весёлая разноликая толпа, что текла сегодня по улицам навстречу солнцу, не знала обо всем этом, но ощущала – совершенно точно. В Риме началась весна! И я подумала: вот теперь я за эту собаку не беспокоюсь как минимум месяца четыре. Ей будет клёво сидеть тут и собирать новости с кухонь, взирая на Пантеон. До адова пекла ещё далеко. Но… собаки на её привычном месте не оказалось! И что поразило – город струился так, будто она там была. Поток людей обходил её место стороной! Удивительно. Но самое удивительное, что на скамеечке сидел нагловатый, пресыщенный мужчина и беззастенчиво разглядывал прохожих. И гражданин этот один в один напоминал всегдашнюю старую собаку. Всё выдавало их безусловное родство – возраст, тяжёлый взгляд, талия сластёны, манера складывать конечности. И даже платочек у него был на шее. Сбившийся, повязанный на манер шарфа, чуть линялый – как у собаки. «Вот это номер! – подумала я. – Чудесное превращение животного в человека. Другого объяснения быть не может».

А возвращаясь из магазина, я привычно повернула голову и теперь обнаружила на прежнем месте ту самую собаку. Но сейчас это была абсолютно другая – счастливая собака! Она приветно помахивала хвостом и, казалось, улыбалась. Всем своим видом она выражала нежнейшую любовь и бесконечную преданность, а ещё искреннюю, но сдержанную радость, и можно было видеть даже границы, которые установлены хозяином, иначе бы собака облизала его и его спутницу с головы до ног одним махом. Да – на скамейке сидел её хозяин собственной персоной. Тот самый несколько облезлый человек. Но, как всякий итальянец, – синьор. Рядом с ним, довольно фривольно на него облокотившись, возлежала синьора. Чуть младше его – года на два. Они увлечённо ели мороженое и болтали между собой, поглаживая собаку. И в этот чудесный, погожий денёк они выглядели как сущие подростки, жадно и изобретательно уплетая десерт на солнышке, да в дорогой их сердцу компании милого, добродушного пса. И каждый из них по отдельности, и все они, вместе взятые, были бесконечно счастливы!

И тогда я подумала: наверное, ради именно таких дней люди и мечтают стать продавцами мороженого.

Моё открытие

29 марта. 14:15

Я тут в Перуджу поехала. Посмотреть чего-как. Год как в теме – и всё глубже и глубже зовёт меня Время, всё дальше и дальше относит от XVIII столетия. Вот уже год как я «живу в Ренессансе», потому и почувствовала себя прямо монстром каким. Самым главным специалистом! Зашла лениво так в пинакотеку, уже представляя, что увижу. И просто уверена была: теперь-то уж точно знаю, что к чему. А когда уже в поезд села, так – на всякий случай – открыла Муратова «Образы Италии». Что обнаружила? Я обратила внимание в музее лишь на трёх из им перечисленных художников. Мне же надо срочно обратно!

Вот так-то. Учиться, учиться и ещё раз учиться.

Про сорняки

18 апреля. 11:30

…одна девушка, гражданка Коринфа, уже достигшая брачного возраста, заболела и умерла. После похорон её кормилица, собрав несколько вещичек, которыми эта девушка дорожила при жизни, уложила их в корзину, отнесла к гробнице и поставила на могилу, а чтобы они подольше сохранились под открытым небом, покрыла их черепицей. Эта корзинка случайно была поставлена на корень аканфа. С наступлением весны, этот корень, придавленный тяжестью, пустил из своей середины листья и стебельки, которые, разрастаясь по бокам корзинки и прижимаемые в силу тяжести углами черепицы, принуждены были загнуться в виде оконечностей волют. В это время Каллимах, которого афиняне за изящество и утонченность его мраморных работ называли «искусник», проходя мимо гробницы, обратил внимание на корзину и на нежность обросших ее молодых листьев. Восхищенный новизной и причудливостью формы, он сделал для коринфян несколько колонн по этому образцу, определил их соразмерность и установил с этого времени правила для построек коринфского ордера.

Витрувий. Архитектор и инженер времен императора Августа

У нашего друга, большого любителя классической архитектуры и выпускника Академии художеств, есть самая настоящая мания – он хочет привезти домой из Рима акант. В прошлый приезд присматривался, видимо, даже прочитал таможенные правила и вот вчера нашёл то место, где акант растёт в изобилии.

Вообще-то – акант (акантус) – это сорняк. Однако древние греки задолго до восхищения Каллимаха, задействовали столь скромное растение в своих погребальных обрядах – изображение его встречается на предметах загробного культа. И судя по тому где была найдена самая первая коринфская капитель, мы вправе считать, что акант это растение Диониса. Вечно погибающего и вечно воскресающего бога, чья природа символизирует изначальное, наджизненное бытиё. А заодно этот сорняк ещё и знак триумфа, и лист коринфской капители. Потому-то и пришёл наш гость таким возбужденным, потому-то и требовал срочно лопатку. Нашёл целую поляну! Лопатки у нас никакой не нашлось. Лишними оказались только завалящие четыре ложки, но из «Икеи» – они бы точно не справились. Ведь у аканта такой корень, что просто так из земли не выдернешь! По совместительству наш друг ещё и ботаник-любитель, потому я доверяю его суждению – корневая система у этих листьев посерьёзнее, чем у крупного кустарника! Ведь не случайно это знак Вечности…

Рассказывает: «Опомнился я уже на коленях, на вилле Челимонтана. Рыл землю руками», – и он продемонстрировал свои красивые руки – с ногтями, теперь украшенными траурной каёмкой.

Челимонтана – знаменитая вилла XVI века, знаменитая потому, на ней провёл свои первые годы в Риме ещё не ведомый никому Караваджо. Хозяин её отличался хорошим художественным вкусом и оказал своё покравительство Микеланджело Меризи – предоставил ему кров, пищу и даже выделил мастерскую. Ныне это офис и чудесный парк географического общества в уютном жилом районе, в том самом районе, где селятся сами римляне. А это значит, там на одной скамеечке – бомж, на другой – две дамы в шляпах принимают солнце на декольте, у фонтана – мамы с колясками, а в тенёчке парочка занимается любовью. И птицы поют. Всё как обычно.

«И тут я понимаю, что выгляжу очень странно. Тогда я опомнился, поднялся с коленей и ушел… – трагически закончил он и в изнеможении пал на диван. – Я ведь долго рыл!»

А я давно так не хохотала. Действительно – маньяк какой! Я представила себе заброшенную поляну аканта в тени раскидистых пиний и моего приятеля высотою под два метра – огромного человека, который сначала носится в восторге посреди сорняков, припадая то к одному из них, то к другому, и вот наконец сбрасывает свою сумку и начинает рыть руками землю. Роет. Долго. Потом неожиданно резко встает и уходит. Ох, думаю, ребята в тенёчке точно сбились с ритма…

И ведь еле удержали его после бутылочки красного, уже ночью, от похода туда с ножом. «Чтобы перерубать корневища», – беззащитно улыбаясь, сказал он, сжимая в руке внушительную сталь для разделки мяса. По счастью, к утру он охладел к такому подходу. Ушёл на Кампо-дель-Фьоре, на базарную площадь, уговаривать какого-нибудь торговца цветов срочно найти ему сорняк: он сегодня уезжает.

Ченчи

22 мая. 16:21

Высшая моральная задача, к которой можно стремиться в драме высшего порядка, это – через посредство человеческих симпатий и антипатий – научить человеческое сердце самопознанию: именно в соответствии с теми или иными размерами такого знания каждое человеческое существо, в той или иной мере, может быть мудрым, справедливым, искренним, снисходительным и добрым.

Перси Биш Шелли. Ченчи

Один из самых знаменитых трагических сюжетов, основанный на реальных событиях, происшедших в конце XVI века в знаменитой римской семье, был интерпретирован очень разными и талантливыми писателями. Шелли, Дюма, Стендаль, Уайльд, Арто, Моравио – лишь краткий перечень тех художников слова, кто сохранил эту историю и донёс некоторые из тех страшных фактов до наших дней. Принято считать, что большинство подробностей были почерпнуты из хроник современников и судебных заметок. Впервые для мировой аудитории эта история возникнет в 1740 году, когда многие из документов этого дела будут приведены в труде крупного историографа и куратора нескольких крупнейших библиотек – Лудовико Муратори. Однако исследования архивов продолжались веками, столь ужасающ был закат этой семьи.

Я не посмею даже попробовать его описывать. Я вкратце.

Прославленный своей жестокостью бастард (то есть незаконнорождённый отпрыск высокопоставленной персоны) – сын прелата, казначея римского папы Пия V – женился на чрезвычайно богатой женщине знатного рода и имел от неё семерых детей. Его супруга вскоре после рождения младшего сына отошла в мир иной. Причины её смерти не очень ясны, но таким образом Франческо Ченчи удвоил своё состояние и получил полную власть над семьёй. А, используя свои ресурсы и связи, раздавая высшим чинам свои поместья, он умудрялся раз за разом уходить от наказаний за все свои жестокие преступления.

На всякую несносность он отвечал ударом шпаги. Влиятельные его враги пусть не боялись прямого укола в сердце, однако опасались его интриг и тайной мести. Этот человек к тому же отличался и крайним бесстрашием. В молодости он всегда путешествовал в одиночестве, рассматривая встречи с разбойниками как возможность поразмяться. И, загоняя лошадей, кидая их падалью, тотчас покупая новую, он мог передвигаться по своим землям с редчайшей для тех времён скоростью. Помимо громких разбирательств и преследований за жестокие убийства, он трижды сидел в тюрьме, как изволит выражаться Стендаль, «по обвинениям в позорной любви» – и всё что угодно может прятаться под этаким определением. Впрочем, это не помешало ему взять молодую жену и ввести её в круг своих «семейных радостей». Он ненавидел собственных детей – развлекался тем, что придумывал многие издевательства над ними.

Например, двух старших сыновей он отправил учиться в университет Испании, и стоило им прибыть на место, как он тотчас лишил их всякой помощи и финансовой поддержки. В течение нескольких лет они существовали, не имея ни крова ни пищи, но, выпрашивая подаяние по дороге, смогли наконец добраться до родного дома, где повели жизнь мало отличную от несчастий на чужбине. В конце концов, они были вынуждены подать прошение папе римскому, чтобы он избавил их от необходимости пребывать пленниками в отчем доме. С помощью прошения к папе смогла выбраться из мрачного палаццо и старшая сестра: она умолила понтифика дозволить ей брак и таким образом ускользнула из-под власти отца. Тогда он неожиданно ласков становится к среднему сыну. Находит для него прекрасную богатую невесту и обещает многие высокие должности. Получив согласие на брак со стороны родных и выторговав у них серьёзное приданое, он просит его в долг, а после отстраняет сына от себя – лишает молодых средств к существованию. Появится он в их скромном, скорбном доме, полном детей, когда поймёт, что нищета не в силах разрушить супружеские связи. Он обвиняет сына в растрате приданного и с жаром расписывает несчастной женщине свои собственные пиры и сладкие развлечения. Жена не в силах выдержать всей этой «правды». Она выгоняет своего любимого из дома. Затем ещё двое сыновей Франческо Ченчи убиты при странноватых обстоятельствах. Известно только, что во время похорон отец воскликнул, что радость будет ему доступна, лишь когда он узнает о смерти всех своих детей.

В римском дворце теперь осталась его вторая жена – бездетная Лукреция, его младшая, юная дочь Беатриче и её брат – одиннадцатилетний мальчик. Какие мучения пришлось претерпеть трём слабым, совершенно беззащитным созданиям, которых, ожесточившись, Ченчи запер во дворце, не представляется возможным. Пусть спорят архивисты: избивал ли он жену, насиловал ли дочь, издевался ли над маленьким ребёнком и сколько времени всё это продолжалось. Известно, что существовало обращение к папе и от Беатриче, которое содержало достоверные факты о происходящем в семье, однако оно было «утеряно» в самом начале судебных разбирательств.

Так что доподлинно известно только: две женщины вступили в сговор. Они привлекли единственного оставшегося в живых брата – Джакомо и, вероятнее всего, влюблённого в прекрасную Беатриче юношу. Монсеньор Гуэрра был в священном сане, потому и мог бывать в этом страшном доме. Вероятно, именно он передаст послание Беатриче, которое вскоре исчезнет из папских архивов. Заговорщики продумывали различные планы, но словно сам дьявол помогал изуверу: он умудрился избежать смерти несколько раз, прежде чем несчастными были найдены и подкуплены ещё два сообщника. Беатриче подмешала опиум в еду очень осмотрительного и все ещё сильного пятидесятилетнего человека. Наёмники под её началом проникли в спальню, изуродовали тело и выкинули из окна. Так представлено это дело в бумагах, однако Беатриче никогда сама так и не созналась в отцеубийстве.

Что самое удивительное во всей этой истории? Что Ватикан встал на сторону Франческо Ченчи и после его смерти. Впрочем, папский двор успел недурно поживиться при его жизни, прощая (за хорошую мзду) многие из чудовищных преступлений влиятельному человеку, теперь же все земли негодяя отошли в казну. И «правосудие» свершилось – участники заговора против Ченчи были казнены. Помиловали лишь подростка – Бернардо: в последний миг пришла папская депеша, его сняли с эшафота. Что удивительно ещё? Что Беатриче была очень набожна. Её глубокую веру отмечают современники и ведь даже сохранили её искренние, трогательные молитвы. Её казнили публично – 11 сентября 1599 года, в Риме, на мосту Святого Ангела. Ей отсекли голову.

И кружу я, и кружу возле её мрачного дома. Иногда открыт вход во внутренний двор палаццо – там, в слабом свете, растёт нежное и тонкое деревце. Но я всё хотела попасть в его церковь – в церковь Святого Фомы (San Tommaso ai Cenci), которую устроил в крыле своего дворца Франческо только для того, чтобы, как он смеялся, всех детей туда положить. Мне же очень хотелось увидеть, какой алтарный образ хранит в себе храм столь прославленного клана. Чрезвычайно важно, что изображалось в семейной церкви, которая являлась и фамильным склепом. Именно капеллы хранят самые интимные фамильные секреты. Потому что, когда заказчик решает увековечить своё имя, поговорить с Богом или, может, с чёртом, то обычно он даёт задание художникам – называет тот библейский сюжет, ту сцену из Священной истории, которая занимает основное место в его размышлениях. Так, в течение всей жизни семьи церковь пополняется новыми и новыми изображениями. Иногда фамильная капелла – настоящий манифест!

Церковь Ченчи, в прошлом часть защитных сооружений его замка, теперь прячется в клубке переулков Гетто. Нынешние улочки повторяют внутреннюю конфигурацию древней крепости и, в конце концов, сходятся к внтуренней площади. На этой площади и расположен храм.

Я уже подходила к храму Святого Фомы. Я уже стояла здесь три или четыре раза. И ведь шла – то вдоль крепостных стен, то через главные ворота укреплений, то выныривала из его конюшен – колдовала. Но пустынный пыльный пятачок оставался безмолвен. Наконец, я вычитала в какой-то книжице, что храм открывают каждое третье воскресенье. И я сначала очень ждала, а потом поняла, что на тот же день выпадает наша Пасха, так и не попала. И вот шла как-то мимо и рассказывала друзьям про всё это. И в частности, что в эту церковь никак не могу попасть. И вдруг чудо – раскрыты двери. Удивительно, но внутри сидят прихожане! Ожидали службы трое. Сутулый скорбный старик. Очень красивый молодой мужчина в глубокой молитве стоял там на коленях. И тихая-тихая женщина плакала в самом конце крохотного зала. Оказывается, правда, церковь открыта бывает. Только по четвергам.

И оказывается есть даже особая служба. Раз в году здесь служат молебен в память о Беатриче и её брате Джакомо. Говорят, людей в этот день так много, что часть толпы стоит в молитве на улице.

А в алтаре там… «Неверие Фомы». Исполнено вскоре после всех событий. Художником из круга Караваджо – Джузеппе Вермильо. Окончено в 1612 году. Кстати, превосходная работа!

Но кто же заказчик?!

Есть на свете и хорошие новости

25 мая. 20:19

Под храмом Клавдия первого века нашей эры (который величиной превосходил Колизей и частью которого была система фонтанов) обнаружено подземное озеро. Глубиной оно полтора метра, зато длинной – два километра. Что удивительно – вода здесь кристально чистая: «bacteriologically extremely pure», согласно сообщениям учёных. Впрочем, исследования этого явления только начались

Суровые будни

28 декабря. 21:58

Сегодня в восемь утра встретились за завтраком. С прекрасными. Но книжку мою про Италию они плохо прочитали. Так что всё ещё раз по сто двадцать пятому кругу, но уже устно. Что смешно: ведь не выдержала – пошла их проводить (километров пять-десять). На обратном пути застряла в городе, куда-то заглянула, где-то подзависла. А потом ко мне, после работы, вернулся муж, и мы начали вместе блуждать. И вот сейчас уже, почти что в сумерках, ко мне у Форума вдруг обратился старикашка. Причём серьёзно и требовательно так: «Вот что это такое?! Что это это всё такое?!» И ё! Вот он попал. Минут на сорок. Забавно, что он ничуть не удивился гиду. Я-то по Траяну спец. Ну и конечно! Всё правильно. Так быть тут и должно.

Таков он – Рим!

И зима и лето

3 Января. 11:02

Есть что-то удивительное в воздухе римского января. Он напоминает мне питерский август. По прозрачности воздуха. По количеству солнца в доме. По скользким ноткам прохлады. Но главное – по полётности звуков, которые слышишь с улицы. Так же высоко поднимаются и дрожат детские голоса. Так же далеко разносится всякий шорох и стук входной двери. И сразу вспоминается детство. Когда лежишь грудью на подоконнике. Внизу – газон и цветы, в тени диких яблонь. Это если смотреть строго вниз. А если попробовать пробраться взглядом сквозь густую листву, чуть поодаль виден и песок, и домик детской площадки. Из бабушкиной комнаты хорошо караулить ребят на улице. Тех, кто к школе уже приехал. И вот сейчас, когда от солнца в гостиной закрыты ставни и так легко достигает меня чей-то возглас, кажется, что за окном – конец лета, кое-где уже позолотило, небеса высокие и светлые, а впереди ждёт очень интересное.

Content

Обрывки из реальностей. ПоТегуРим
Инга Ильм

Комплекс Стендаля

Потерянная комната

Про один экземпляр

Что занимает меня

Вот и у нас началась настоящая зима

Про Кенгуру и не только

Притча

Если друг оказался вдруг…

О, спорт, ты – мир!

Про благодать

Ночь

Из учебника

Колизей в подарок

Отец истории искусств

Когда время живое

«Поздравляю вас, гражданин соврамши!»

Мечты сбываются!

Вчера говорила со своим Светилом

IV век

Это полный провал, снова полный провал (с)

Наука быть живым

В палаццо Барберини

О берегах очень тихой реки

«Искусство и истина»

Ноктюрн

Скоро осень!

В Ферраре

Жан-Поль Сартр

И дольше века длится день…

Без названия

День из жизни

Ночь, и окно открыто

Записки домохозяйки

Немного женской логики

Гермес Трисмегист. Герметический корпус. Ключ

Шесть баллов

От Плиния Старшего

Жизнь здесь течёт на площадях

Про скитальцев

Заметки полиглота

Памяти самого настоящего друга

Микеланджело и его Моисей

Только вошли

В гостиной два дивана

О погоде

Придумала выражение

Обращение Савла

Чудеса

Про одного мальчика

Зима

Кулинари-и-Я

Пока не забыла!

Размышления о писательстве

В Сан-Клементе

Про настоящее и не настоящее

Пространное

Про Италию

Исповедь

Про любовь

Вечер

В Ватикане

Грущу

О lazy day

В Готическом зале

Сенека

Эпизоды

У всехней бабушки Кьяры

К вопросу о работе переводчиков

Мне вот странно, но нет в этом ничего поэтического

Забыла из какой статьи

И о литературе

Весна

Моё открытие

Про сорняки

Ченчи

Есть на свете и хорошие новости

Суровые будни

И зима и лето