Дмитрий Великорусов

Юность в кандалах

Посвящается памяти Владимира «Шульцгена» Бацева и Филиппа «Фила» Волкова. Покойтесь с миром.

Особую признательность выражаю тем, кто поддерживал меня на пути создания данной работы, тем, кто терпеливо ждал её издания (как известно, оно несколько затянулось), и отдельная благодарность Дарье К. за помощь в создании рукописи.

Пролог

Приветствую тебя, Читатель! В этой автобиографической работе описан путь моего взросления, значительный этап в жизни, оказавший на меня большое влияние.

Подробности некоторых фактов, описанных в данной книге, могут быть немного искажены ввиду срока давности — с момента большинства событий прошло более десяти лет. Многое приходилось вытаскивать из далёких закоулков моей памяти, что-то вспоминать было тяжело, но я постарался изложить всю историю моего тюремного прошлого, без прикрас и бравад.

В России каждому известна пословица: «От сумы да тюрьмы не зарекайся». А я понимал, на что иду, осознавая, что рано или поздно попаду в места лишения свободы, поэтому морально был к этому готов.

Несмотря на то, что нынче в колониях упразднили самодеятельные организации осужденных, многое в лагерях осталось по-прежнему. До сих пор льётся по России кровь зеков от Волги до Амура, и матери по-прежнему оплакивают замученных до смерти сыновей.

Описывая этот период своей жизни, я старался изложить всё, что смог вспомнить. Где-то Вам станет грустно, где-то смешно. В каких-то моментах можно посчитать меня конченной сволочью, а где-то, возможно, восхититься. Но обещаю одно: будет интересно.

Особо впечатлительных предупреждаю: в книге немало жаргона и мата, но без них потерялся бы стиль повествования. Непонятные обывателю слова я постарался разъяснить в тексте и сносках, но для особо забывчивых в конце книги есть словарь тюремного жаргона, так как повторяться я не намерен.

Итак, погнали!

Арест

— Мордой в землю! — неожиданный удар сзади сбил меня с ног, повалив на грязный асфальт.

Оглянувшись, я заметил несколько мужчин в кожаных куртках, которые следом уронили моего друга Санька.

— Вы чё, твари?! — я попытался встать и получил удар ногой, после чего мне начали заламывать руки за спиной.

— Лежать, сука, милиция! — на очередную попытку вырваться меня ткнули лицом в снег, перемешанный с грязью. Последний возглас не оставил сомнений: нас приняли.

Был 2006 год, середина марта — месяц, который считался аномальным из-за небывало сильных морозов. Нас задержали около общежития, у станции пригородных поездов. Мы направлялись в ближайший магазин за сигаретами.

Вова «Шульцген», третий из нас, шёл чуть впереди. Увидев, как нас кладут на землю прямо в грязь, и поняв, что это менты — он выбрал место почище и лёг на снег добровольно. Хитрец.

Подняв с земли, опера поволокли нас к стене общежития, где начали ставить на растяжку[1] для обыска, при этом осыпая ударами.

— Вы что творите-то, п*дарасы?! — заорал я, пытаясь сопротивляться, о чём сразу пожалел, так как в ответ меня крепко приложили головой об стену, разбив лоб до крови.

После обыска на руки надели наручники и повели в ОВД[2], которое находилось буквально в пяти минутах ходьбы от места задержания. Мои подельники[3] сопротивления не оказывали, поэтому их вели в нормальном положении, держа под руки. Мне же два опера заломили руки и поволокли в отдел «ласточкой»[4].

В отделении нас рассадили по отдельным кабинетам, лишив какой-либо связи между собой. Зашёл сотрудник в форме и, присев рядом, окинул меня сочувствующим взглядом.

— Ну что, сейчас поедешь сидеть надолго. Стоило оно того?

— Я не знаю, о чём идёт речь! — про используемые сотрудниками следственных органов игры в «хорошего и плохого полицейского» я знал, и этим меня было не провести, хоть он и не был похож на следака или опера, плюс к этому, сидели мы в небольшом зале совещаний, а не стандартном кабинете для допроса.

— На ногах что, кровь? — он смотрел на штанину моих джинсов, которая по колено была в засохшей крови.

— Нет, грязь, — дерзко ответил я. Что-что, а юношескую наглость у меня было не отнять.

Мент поглядел на меня и, махнув рукой, встал с кресла.

— Домой дайте позвонить, родители будут волноваться! — решился я на просьбу, понимая, что сегодня они меня уже вряд ли увидят.

Он окинул меня долгим взглядом и снова присел рядом.

— Давай номер, так и быть, позвоню.

Я продиктовал номер домашнего телефона, который он записал в блокнот. После этого сотрудник встал, поправил форму и пошёл к выходу из кабинета.

— Спасибо! — сказал я вслед.

Где-то через час в кабинет завели одного из потерпевших на опознание.

— Он?!

— Да, он! — потерпевший испуганными глазами смотрел на меня, сидящего в наручниках, боясь пройти в дверной проём.

— Уведите!

Потерпевшего увели, и я снова остался в кабинете один. На окнах были решётки, и побега они не боялись. Да и куда бежать? ОВД обнесено высоким забором, у ворот охрана, руки в наручниках. Этот вариант я даже не рассматривал.

Вскоре за мной пришли и повели по лестнице на второй этаж в оперчасть. Завели в кабинет, где сидело три нагловато ухмылявшихся опера. Посадили на стул.

— Ну, давай, рассказывай. Где был в пять часов дня? — опер за столом пристально смотрел на меня. — Расскажешь всё как есть, пойдёшь домой.

Я начал рассказывать заранее обговорённую историю о том, как с друзьями гулял в парке Кузьминки. Из парка мы поехали на метро до своей станции, а оттуда на автобусе до района, где и были задержаны. Опер не торопился записывать.

— Ну что, не хочешь по-хорошему, будем по-плохому! — сказал он, и все трое двинулись в мою сторону. Как потом выяснилось, один из подельников сказал, что из Кузьминок мы шли пешком, а другой, что сразу доехали на автобусе. Идиоты.

Втроём опера завалили меня на стол, и самый здоровый боров весом от ста килограмм, сел мне на спину. После того как он укрепился у меня на спине своей жирной задницей, мне начали отбивать почки. Временами опера сменяли друг друга, нанося мне удары в разные части тела, стараясь попадать по органам. В соседнем кабинете орал от боли Шульцген, которого били дверью. Били с небольшими паузами, во время которых снова сажали на стул и требовали признание. В ответ на отказ пытки возобновляли. В один из таких моментов, когда я «отдыхал» на стуле, в кабинет ворвался мужчина кавказской внешности, как потом выяснилось, начальник оперчасти.

— Что, бандиты? — вопросил он.

Получив от оперов утвердительный ответ, он нанёс мне удар ногой в лицо, от которого я слетел со стула, и ретировался из кабинета.

Били нас всю ночь. Часам к шести утра мне принесли показания подельников с полным раскладом[5], помимо которого они ещё приписали на себя такие детали, каких на самом деле и не было. Я понял, что всё потеряно, и пошёл в сознанку[6].

Делюга

В день ареста мне нужно было получить пособие по безработице. Будучи несовершеннолетним, я бросил учёбу и почти не работал. В груди горел огонь, и в силу возраста я не видел другого пути борьбы с творившейся вокруг, на мой взгляд, несправедливостью, кроме старого доброго уличного насилия.

Первая половина двухтысячных годов — дух постперестроечного поколения рабочих окраин. Пособия по безработице, бритые наголо головы, куртки-бомберы[7], высокие ботинки со стальными носами, размалёванные девушки-панкушки, тусовки, пьянки, драки. Но в то же время желание сделать мир и страну лучше, ненависть ко всем, кто наносит ей вред.

Мы с Саньком, который тоже не учился, поехали с утра в банк за выплатой пособия. Получив деньги, решили выпить и вернуться обратно на район. Там встретились с Шульцгеном и выдвинулись в шарагу[8], в которой ранее учился и я, и Саня, чтобы выцепить там знакомых и пойти тусить дальше. Так как мы уже поддали алкоголя, да и не слабо, я неоднократно говорил, что идём до шараги спокойно и ни на кого не прыгаем[9]. У меня были обоснованные подозрения, что за нами установлена слежка. Но Сане всегда срывало крышу по синьке. Вдали, мимо мусорных баков шло «тело» из тех самых лиц, к которым мы не питали особой любви. Саня сорвался с места и побежал в его сторону.

— Стой! — заорал я, но он меня уже не слышал.

Подбежав к терпиле[10], Саня нанёс ему несколько ударов в лицо и, схватив с помойки доску, сломал её тому о спину. Терпила завизжал и бросился бежать, Саня за ним.

Так как среди друзей были негласные правила единства, солидарности и взаимопомощи, то нам уже не оставалось ничего делать, как побежать за другом. «Тело» забежало в подвал, Саня за ним. Мы с Шульцгеном, добежав до подвала, спустились следом. На входе я взял в руки черенок от лопаты, так как не знал, что ожидает нас внизу. Шульцген последовал моему примеру. Спустившись в подвал, мы увидели терпилу, на которого прыгнул Саня, сидевшего за столом около входа, и ещё одного парня, стоящего поодаль с чем-то в руках, с чем именно, разглядеть было невозможно: царил полумрак. Саня стоял рядом с ними и яростно о чём-то рамсил[11]. Я решил не терять времени зря, перехватил черенок поудобнее и понёсся вперёд с боевым кличем.

Вскоре всё было закончено. Один из потерпевших лежал в луже крови на полу без сознания. Терпилу, сидевшего за столом, я почти не трогал. Именно он потом опознал меня в ОВД. Ещё один их товарищ, крупного телосложения здоровяк, забился под кровать в соседней комнате, спрятавшись от нас. Ни я, ни Саня, его не заметили, а Шульцген видел, но ничего нам не сказал. Шульцген, надо заметить, в отличии от меня и Санька, не трогал вообще никого, лишь стоял на входе с черенком и смотрел, чтобы никто из жертв не убежал. В показаниях, которые мне принесли опера, он через пытки оговорил себя, как и Санёк, заявивший, что удары терпилам наносили все. Лишь в моих показаниях была указана правда.

После избиения мы, выйдя из подвала, заперли потерпевших на замок и ушли. Через несколько часов нас задержали.

Журналисты

После дачи показаний нас повели в обезьянник. Он представлял из себя помимо клетки, в которой томился какой-то алкоголик, несколько камер, на полу которых был постелен твёрдый настил. Сотрудники после очередного обыска забрали шнурки, зажигалку, деньги, сигареты, нательный крестик[12] и «железный крест», который я носил рядом с ним на шее. Завели всех в разные камеры.

Ложиться на настил в камере, где, видимо, неоднократно отдыхали бомжи и другие асоциальные элементы, мне не хотелось, поэтому я ограничился тем, что присел на него. Всё тело болело от ночных пыток. Сам не заметил, как задремал сидя, упёршись головой в колени, а к одиннадцати утра уже разбудили.

— Давай, пошли. В кино сниматься будешь! — конвоир вывел меня из камеры.

Привели в коридор, где уже стояли подельники.

— В новостях показывать будут, — прошептал Шульцген.

Ко мне подошёл тот мент, который обещал позвонить родителям, и отвёл в сторону. Своё обещание, надо заметить, он сдержал.

— Не вздумай там говорить, что вы скинхеды. Ты же понимаешь, тебя УБОП[13] задерживал?! Это даже не наша юрисдикция!

Раз УБОП, значит, мои подозрения насчёт слежки были оправданы.

Сначала нас снимали журналисты с телеканала НТВ. Меня и Санька повели в зал совещания. Съёмка была скучной: вопросов толком не задавали, свою точку зрения высказать не дали, попросили Санька попозировать с черенком от лопаты, который уже являлся вещественным доказательством, отчего тот знатно повеселился. Потом показушно снимали в несколько дублей, как конвоиры ведут нас по коридору в наручниках. Цирк.

Затем привели журналистов с Третьего канала, передача «Город». С ними уже было поинтереснее. Пошли вопросы: «Зачем вы это сделали?», «Какие ваши цели?». Я решил воспользоваться предоставленной платформой и начал критику государственного режима, заявив, что власть в Москве вытесняет коренное население иммигрантами, и отпустил другие не менее радикальные политические высказывания. Мент, который просил меня скрыть от журналистов мои взгляды, смотрел на меня укоризненно из угла. А мне было всё равно. На тот момент я не думал, что на меня из-за этого могут повесить дополнительно какие-либо статьи УК[14].

Эти записи по ТВ я не видел до сих пор. А жаль: интересно было бы посмотреть на себя со стороны — избитого и с бодуна, толкавшего политические речи. Зато сюжеты видели множество знакомых и родных. О нас говорили на трёх каналах и писали в газетах «Московский Комсомолец» и «Комсомольская правда».

После интервью нас развели обратно по камерам в обезьянник дожидаться отправления на ИВС[15]. После съёмок я был взбудоражен и спать не хотелось, больше думал о будущем и о тюрьме. Перед арестом мне неоднократно снилась тюрьма. Во сне камеры в тюрьме были маленькими, одноместными, без освещения и с кирпичными стенами. Сейчас же, наяву, думая о том, как я буду заходить в тюремную камеру, я представлял узкую комнату со шконками[16] вдоль стен и кучей расписных[17] зеков. Я уже знал, что на ИВС малолеток сажают вместе с взрослыми зеками, и общение с криминальным контингентом мне вскоре предстоит. Страшно не было. До этого я уже был условно судим за причинение тяжких телесных повреждений[18] и понимал, что с таким образом жизни, какой я вёл, я мог сесть. Время шло жутко медленно, сильно тянуло курить, но курить не давали, и уже хотелось домой. Но я отлично понимал, что домой попаду нескоро.

Вечером за нами приехали.

Первая судимость

Первую судимость я получил, будучи пятнадцатилетним юнцом. До этого уже попадал на учёт в детскую комнату милиции за драки и вандализм, но до суда дело не доходило.

На момент совершения преступления мне было четырнадцать лет. Я гулял с друзьями по деревне, где мои родители владели дачным участком. Дружил я с двумя братьями, из местных, а третий паренёк был их товарищем. Братьев в деревне не особо любили. Они были из семьи алкоголиков и держались от всех обособленно. И это несмотря на то, что в деревне у каждого второго местного родители либо сидели по тюрьмам, либо пили.

В то время в деревнях, как, собственно, и в Москве, процветала территориальная вражда. В Москве тебя могли избить за то, что ты с другого района, а в деревне за то, что из Москвы. Со многими местными, в том числе и старшаками[19], у меня были хорошие отношения, и то, что я москвич, никогда прежде не создавало мне проблем. Однажды даже был случай, когда парня из Раменского, который был взрослей меня и сильней, избил старшак за то, что тот пытался до меня докопаться.

— Ты чё на наших? На местных?! — орал при этом старший, прекрасно зная, что я из Москвы.

И вот однажды мы гуляли вчетвером по деревне, а у меня с собой был обломок от бейсбольной биты, которую я сломал об семафор на железнодорожных путях. Не спрашивайте зачем, маленький был, дурачок. Обломок был небольшой — ударная часть биты. Уже не помню почему, но я не стал его выкидывать и хотел отнести домой. Вдруг смотрим, а на нас бежит толпа человек из пятнадцати — местная шпана, вооружённая кольями от забора. Причину я так и не понял, видимо, подумали, что мы не местные. Но вступать в переговоры было опасно, и мы рванули от них бежать.

Дима, старший из братьев, ныне покойный, побежал от них другим путём, через поле. А мы втроём с его младшим братом и их другом побежали по улице через жилой сектор. Бежали долго, но преследователи не отставали. Через какое-то время мы выдохлись, и спасаться бегством уже не было сил.

— Давайте отмахиваться! — сказал я, остановившись.

Мы встали посреди просёлочной дороги, готовые вести бой. Сзади была трасса, впереди поле, с которого приближалась шпана «на говне»[20], по бокам заборы. Большая часть местных отстала, и вперёд вырвалось лишь несколько человек.

Один бежит на меня с дубьём и орёт:

— Давай махаться!

— Ну, давай! — ответил я и нанёс ему удар обломком биты по голове.

От всплеска адреналина и, что лукавить, страха, мой удар получился громадной силы. Как потом выяснилось, я сломал ему лобную кость, поставил тяжёлую черепно-мозговую травму и нанёс этим ударом ещё целый список повреждений. Он, как подкошенный, сразу рухнул на землю. Дубьё упало рядом с ним, кисть его руки дёргалась, а я и не понял, что причиной этому конвульсии. Мне показалось, что он пытается подобрать дубину, и я слегка ударил ему по руке ногой, после чего забрал палку. В это время брат Димы, по погонялу Рыжий, и второй парень отмахнулись от двух других.

— Побежали! — выкрикнул я, и мы рванули подальше от приближавшейся толпы разъярённых местных.

Вскоре мы оторвались, и нас нагнал Димон. Вместо того, чтобы пойти по домам, мы решили спрятаться в пустом гараже на одном из участков нашей улицы. Хозяин гаража отсутствовал в деревне, поэтому быть обнаруженными не боялись. Сидя там, думали, что делать дальше. Братья боялись идти домой, потому что их узнали, а я остался с ними из чувства дружеской солидарности. Вскоре мы заметили отца братьев, ранее судимого алкоголика, который проходил мимо гаража, направляясь домой. Мы решили выйти из укрытия. Но как только подбежали к нему, то заметили, что через заборы соседних участков лезет местная шпана, смыкая вокруг нас кольцо. Их собралось уже человек двадцать, среди них были не только те, кто нас преследовал. Самые старшие подбежали ко мне.

— Ты в курсе, что Вася из-за тебя в реанимации умирает?! — удар в челюсть сбил меня с ног.

Упав на землю, я лишь успел закрыть голову и прижать ноги к корпусу, как сразу ощутил множественные удары ногами по всему телу. Били меня все, кому не лень. Братьев не тронули, но немного досталось их другу, который попытался заступиться за меня. К слову, отец братьев тоже нанёс мне пару ударов ногой. Это, наверное, было самое обидное. Если бы мы к нему не вышли, то не попались бы.

После избиения меня подняли с земли и повели домой. Бросив у калитки, ушли. Жутко болели рёбра и голова. Я получил очередное сотрясение мозга. Родителям рассказал всё, пояснив, что нужно срочно уехать в Москву. Я понимал, что теперь в деревне мне жизни нет.

Спустя месяца три проснулся рано утром от настойчивых звонков в дверь. Оказалось, я был в розыске и домой приехали опера.

Вместе с ними и отцом поехали в УВД Раменского района. На меня было заведено уголовное дело по 111 ч.2, п. «д» УК РФ — причинение тяжкого вреда здоровью из хулиганских побуждений. На время следствия в тюрьму сажать не стали, оставили под подпиской о невыезде.

Когда зачитывали показания потерпевшего и свидетелей, которыми стали мои «друзья», я был в шоке. По их показаниям выходило, что потерпевший шёл по улице, никого не трогал, а я налетел на него, пробил голову и ретировался. И толпой нас якобы не преследовали, и никакого оружия у них не было. Жаль, что на суде и на очной ставке был только потерпевший, но не было свидетелей, которым я мог бы взглянуть в глаза за их ложь. Надо отметить, что покойный Дима, который побежал окольными путями и в драке не участвовал, против меня показаний не давал.

Отцом потерпевшего был бывший зек, весь забитый тюремными партаками[21], с синими выцветшими наколками-перстнями на обоих пальцах руки. Его знало всё Раменское УВД, и мусора уважительно с ним здоровались. Несмотря на свои блатные наколки, он начал угрожать мне тюрьмой.

— Вот закроют тебя, отпетушат на малолетке! — угрожал он.

— Хорош авторитет, — ответил я. — Весь в мастях, а сын — терпила!

Он побагровел и чуть не накинулся на меня, но был пресечён моим отцом. Батя вывел его во двор, и после разговора с ним зечара больше не говорил мне ни слова.

Чтобы нанять мне адвоката, родителям пришлось продать дачный участок в деревне, где было совершено преступление. На приговоре я получил три года условно и полтора испытательного срока. То есть, согласно приговору суда, если за полтора года я ни разу не буду привлечён к уголовной либо административной ответственности, то судимость гасится. Но если в чём-то провинюсь, то отправлюсь отбывать три года на малолетку.

После приговора ехал на электричке радостный домой, светило августовское солнце, и мой юношеский ум представлял, как будто я откинулся с зоны, не зная, что через какое-то время окажусь там на самом деле. В феврале 2006 года я отгулял испытательный срок и погасил судимость, в марте 2006 был задержан сотрудниками УБОПа.

ИВС

Я думал, что привезут нас в ИВС по месту жительства. Районный изолятор находился в Капотне, о его запущенности я был наслышан, и меня удивило, что воронок[22] привёз нас в чистенькое отремонтированное здание. Как выяснилось, это оказалась легендарная «Петровка, 38», где находился ИВС при ГУВД Москвы. Направили нас сюда, потому что делом занимался УБОП.

Заведя внутрь здания, посадили в «боксы»[23] отдельно друг от друга. Я присел на небольшую лавочку и стал ждать. Время тянулось утомительно медленно, сильно хотелось курить. Через несколько часов дверь бокса открылась, и меня повели на выход. Завели в комнату для обыска, где приказали раздеться до гола и тщательно обыскали каждый сантиметр моей одежды, включая нижнее бельё. Такой тщательный обыск я видел только там. После осмотра оделся, и меня повели в камеру.

Камера представляла собой небольшое узкое помещение, в котором стояло две одноярусных шконки. На единственном окне было множество решёток, полностью закрывавших обзор. Как выяснилось позже, это было для того, чтобы заключённые не налаживали[24] «дорогу» — верёвочную связь между камерами. У стены стоял стол, скреплённый с лавкой, а справа от входа раковина и отхожее место, схожее с тем, что было на вокзалах — загаженная дырка в полу. Ни перегородки, ни занавески не было. Хоть я никогда и не был домашним мальчиком, но мне, привыкшему к уютному туалету, поначалу казалось ужасным справлять большую нужду при ком-то, да ещё и сидя на корточках, от чего в первые дни с этим была проблема.

В камере был всего один заключённый — худой мужчина лет сорока, почти без наколок на теле, но видно, что бывалый.

Он сразу начал объяснять мне тюремную «феню»[25].

— Вот это фаныч! — он взял алюминиевую казённую кружку в руку.

— А это дубок и козла[26]! — указал на стол и скамью, соответственно.

— Это дальняк! — махнул рукой в сторону сортира.

— Вообще, малой, запоминай, на малолетку ведь едешь! — зек явно был рад соседу по камере.

О деле он почти не расспрашивал, поинтересовался уголовной статьёй и больше не задавал вопросов. Зато с увлечением рассказывал о малолетке, с которой, как выяснилось, сам начинал тюремную карьеру.

— Вот сейчас у вас вообще лайтово[27] там. А в наше время как было. Мать на свиданку в красном пришла — западло на свидание идти! — увлечённо рассказывал он, поблёскивая фиксами[28] в зубах.

— Так а что западло, то? — недоумённо спрашивал я. Красный цвет ассоциировался у меня только с коммунистами. Хотя ушёл я недалеко от истины.

— Так мусорское же! Власть красная была, и мусоров красными называют с тех пор! — объяснил он и продолжил.

— Если во время обеда в столовой над зоной самолёт летит, все должны тарелки на голову одевать! И не важно: есть в них еда или нет. Как шлемы. Отсюда и название их на фене (он взял в руку казённую алюминиевую тарелку) шлёмки!

Моё богатое воображение рисовало в голове столовую из детского лагеря, где сидят сотни бритых наголо зеков с алюминиевыми тарелками на головах.

— Что ты веселишься?! Я серьёзно! — он казался оскорблённым. — Сало тогда не ели, сыр, колбасу тоже.

— А это-то почему не ели? — удивлялся я.

— Сало с п*зды свисало, колбаса на х*й похожа!

— Ну а сыр?!

— Сыр п*здятиной пропах!

— А что ели-то тогда?!

— Баланду[29]! — сплюнул он в дальняк и вышел на середину камеры. — Ты главное, малой, на малолетке ничего не бойся! И будет у тебя всё ништяк. Запомни принцип «не верь, не бойся, не проси». По приезду в хату будет «прописка». Тут будут проверять тебя на прочность. В игры играть. Ты соглашайся, это обязательно, но слабость не показывай. На малолетке, да и вообще в тюрьме, слабых сжирают. В карты на «просто так» не играй. Просто — это жопа. Так — это х*й.

Кормили на «Петрах», как их называли сами заключённые, хорошо. Говорят, что баланду привозили из столовой, в которой питались сами сотрудники учреждения.

Мне, целыми днями проводившему время на улице, питавшемуся порой одним хлебом с майонезом да курицами гриль вперемешку с алкоголем, местная еда вообще показалась роскошью. Тут тебе и картофельное пюре с сосисками, и компот, и вкуснейшие супы, и яйца. Полноценное трёхразовое питание.

В камере сутками горел свет, который не выключали даже на ночь, дверной глазок открывался каждые пять минут, а с подъёма до отбоя играло радио с высоко встроенных над дверью колонок. В шесть утра из радио раздавался гимн Российской Федерации, и менты начинали обход. После обхода на кровати лежать разрешалось, но она должна была быть заправленной. Передачи по радио были скучными, одна ретро музыка да нудные эфиры. Зато каждый день приносили свежий номер «Московского Комсомольца», и, помимо общения с соседом, можно было развлечь себя чтением и разгадыванием кроссвордов. Соседа о тюрьме я почти не расспрашивал, больше был на своих головняках[30]. Нехватка свободы ещё особо не ощущалась, но нервяк был ощутимый из-за незнания того, сколько мне светит провести за решёткой.

На второй день пребывания в ИВС меня повезли на суд для избрания меры пресечения. Перед заседанием в первый раз после ареста увиделся с родителями. Отец лишь молча передал сигареты. Мать еле держалась, чтобы не расплакаться. Сказали, что Вова пойдёт домой под подписку, а нас с Саней, скорее всего, посадят. Денег уже не было, и мне выделили государственного адвоката.

На суде избрали меру пресечения. Как и ожидалось, Шульцгену, как самому младшему и ранее не судимому, дали подписку о невыезде, мне и Сане избрали меру пресечения в виде заключения под стражу. Мне потому, что был ранее судим, несмотря на то, что судимость была погашена. А Саня уже и так ходил под подпиской о невыезде за грабёж. На самом деле это было сфальсифицированное обвинение, за полгода до ареста он избил сына начальника УВД, за что на него завели уголовное дело. Но он ничего с него не требовал и не отнимал, избил за панк-рокерский прикид.

Вменяли нам две 162[31] статьи, третью и вторую часть. Третью из-за того, что преступление произошло в помещении, а второй левый эпизод влепили «паровозом» без признательных показаний. Якобы потерпевший, которого мы в глаза не видели, нас опознал.

Один из потерпевших, которого я избивал черенком от лопаты, попал в реанимацию, чуть не расставшись с жизнью. Тяжесть вреда здоровью тогда квалифицировали по времени проведения в больнице, а так как мой терпила был нелегалом, то после перевода из реанимации в больнице его долго не держали, несмотря на причинённый вред здоровью. Он был выписан недели через две после поступления. Поэтому причинение тяжкого вреда здоровью нам нельзя было инкриминировать, но закрыть требовалось. Опера с показаний потерпевших приписали к делу вымышленные сто (!!!) рублей, которые мы якобы требовали во время избиения. А это уже не хулиганка, это разбойное нападение. Их задачей было приземлить[32] нас, а уже потом крутить на дальнейшие дела. По второму, левому сфабрикованному делу, мы вообще якобы избили нелегала из-за сигареты. Разбойное нападение? Абсурд!

Пятый централ

После избрания меры пресечения нас повезли из суда на ИВС, дожидаться отправления в тюрьму. Сосед по камере сразу мне разъяснил разницу между тюрьмой и зоной. На свободе говорят: «сел на зону», обобщая эти два понятия, но на самом деле тюрьма и зона разные вещи.

Зона — это колония, или как ещё говорят, лагерь. Есть колонии воспитательные, есть зоны общего, строго и особого режимов, есть колонии-поселения, но различные названия, кроме «посёлка»[33], общей сути почти не меняют. Отличия лишь в контингенте. В воспитательной колонии сидят несовершеннолетние преступники. На общем режиме в основном первоходы[34] либо осужденные по лёгким и средней тяжести статьям. Но часто попадаются и «тяжеловесы»[35] с большими сроками за тяжкие и особо тяжкие преступления. На строгом сидят зеки уже знакомые с тюремной жизнью, либо с рядом тяжких и особо тяжких статей. На особом режиме, который ещё его называют «полосатым» из-за полосок на робе[36] арестантов, сидят в основном рецидивисты, у которых за спиной десятки лет отсиженного и куча ходок[37]. Тюрьмой называется СИЗО, где сидят под следствием и «крытая» — тюремный режим в отдельных тюрьмах для осужденных. На крытках отбывают часть срока «тяжеловесы» по решению суда либо осужденные, высланные в тюрьму из колонии за злостные нарушения режима содержания. Примером крытой является воспетый Михаилом Кругом Владимирский централ. Ну а мне предстояло ехать на пятый централ[38], где была единственная в Москве тюрьма для несовершеннолетних преступников.

Задержали меня в среду, а уже на следующей неделе в понедельник вечером повезли из ИВС на[39] тюрьму. Ехали недолго, и вскоре воронок остановился во дворе следственного изолятора, где нас с Саней встретили сотрудники ФСИНа[40]. Их форма была не милицейской, как у сотрудников с Петровки, а камуфляжной, армейской. Перед входом в здание сняли наручники и провели на «сборку» — большое помещение на первом этаже изолятора с лавкой вдоль стены и дальняком в углу. Окна и шконки отсутствовали.

Саня держался на позитиве и будто радовался тому, что попал в тюрьму, а у меня на душе скребли кошки, в основном из-за того, что понимал: светит мне лет семь. Но вида я не подавал. Да и в целом пока это ощущалось как некое приключение, неизвестно правда, когда ему наступит конец. Со сборки нас вывели на медосмотр. Кабинет находился на том же этаже, буквально напротив сборки. Врач-азиат отсмотрел нас на предмет синяков и взял кровь из вены. Синяки и ушибы присутствовали с момента допроса в ОВД, но, если бы они были свежими, то тюрьма бы не приняла. Тогда идёт возврат обвиняемого на ИВС и освидетельствование.

После медосмотра нас провели обратно на сборку. На мне была одета чёрная футболка, на которой скинхед держал в руке российский флаг, с надписью ниже: «Вставай, Россия!». Саня попросил подогнать ему её, сказав, что хочет зайти в ней в камеру. Мне было всё равно, голова забита другим, и я, махнув рукой, отдал её ему, надев водолазку, которую носил из-за морозов под олимпийкой фирмы Umbro.

Пятый централ представлял собой два корпуса: старый и новый. Соединял их длинный железный подвесной тоннель, называемый между зеками «кишкой». На старом корпусе была взрослая тюрьма, лишь только на первом этаже — «копейках» — находилось несколько камер для несовершеннолетних. Копейки были названы так из-за нумерации камер, начинавшейся с сотых чисел. На новом корпусе находилась малолетка и камера для женщин из шестого централа[41]. Дамы были из «хозбанды», так назывались осужденные, добровольно оставшиеся отбывать срок в СИЗО в хозяйственной обслуге. Этажи на новом корпусе тоже имели свои названия по нумерации камер. Пятёрки — первый этаж, шестёрки — третий, семёрки — четвёртый. На втором этаже — между пятёрками и шестёрками — располагались административные кабинеты.

Путь на новый корпус, где находилась малолетка, проходил через «кишку». По ней нас и повели в каптёрку на первом этаже. Там нас встретил взрослый зек из хозбанды, который выдал поношенную, потёртую робу и матрац. Помимо матраца я получил две простыни, наволочку, подушку и тонкое шерстяное одеяло. Вопреки законам, которые подразумевают то, что заключённые носят униформу только после вступления приговора в законную силу и прибытия в колонию, подследственные на малолетке носили робу. Кто отказывался — закрывали в ДИЗО[42]. Законы режима содержания осужденных я тогда не знал, поэтому взял робу как положенное. Из личной одежды в камеру полагалось только нижнее бельё и футболка. Куртку, джинсы и олимпийку мне пришлось отдать каптёру, который поместил её в баул[43] с моей фамилией.

После того, как мы переоделись, Саню повели на шестёрки. Ну а моя камера располагалась на пятёрках, поэтому до неё пройти пришлось лишь по коридору. На табличке у входа была написана аббревиатура «з/к» и число, обозначающее количество арестантов в камере. Мне сразу стало понятно, откуда аббревиатура «зек». Сотрудник подвёл меня к двери и, открыв её, запустил внутрь.

Первым впечатлением было то, что в камере темно. В отличие от постоянного освещения на Петровке, 38, здесь горел только ночник над дверью. На шконках спали зеки, многие накрылись одеялами с головой. По сравнению с Петровкой, камера была довольно большой, на девять мест. По левую сторону от входа вдоль стен стояли пять одноярусных шконок: одна односпальная и две сдвоенных, двуспальных. С правой стороны от входа располагался дальняк, отгороженный высокой бетонной перегородкой, на тюремном жаргоне называвшейся «слоником». За дальняком, в углу хаты[44] буквой Г располагались две двуярусных шконки. Посередине камеры стоял дубок с козлами по обе стороны. В камере было восемь человек, пустовал только верхний ярус кровати у окна.

Под взгляды высунувшихся из под одеял зеков, я молча прошёл к свободному месту и положил «машку»[45] на шконку. После этого повернулся лицом к дубку. Как только дверь в камеру закрылась, часть зеков приподнялась на шконках, некоторые встали.

— Ну, рассказывай, кто будешь, с воли или другой хаты? — сказал бритый наголо зек, лет восемнадцати на вид. Лежал он на одноярусной двуспальной шконке у окна.

— Дмитрий, с воли. Статья 162 часть вторая, часть третья, — дал полуофициальный отчёт я.

— Я Адольф, смотрящий в хате. Завтра поговорим, мне на суд с утра ехать. Тебе пока пацаны всё объяснят! — сказал он и укрылся одеялом с головой.

Как потом выяснилось, Адольф уже три года сидел под следствием в СИЗО, и никак не мог получить приговор. Дело было довольно крупное, в 2003 году он порезал в автобусе негра, гражданина иностранного государства. Уже потом я узнал, что приговор он получил, просидев на СИЗО почти пять лет, громадный для времени следствия срок.

— Чай, курить, хочешь? — ко мне подошли двое зеков: один маленького роста, второй высокий, с меня ростом и покрупнее.

— Покурил бы.

— Нормальных сигарет нет, закончились, вон на дубке табак и газета, самокрутку скрути, — маленький зек показал на пакет, лежащий на столе.

Дубок был весь грязный, заставленный фанычами, заваленный пакетами, обрубками бумаги и газет. Как потом выяснилось, бумажные материалы были расходниками для дороги. В углу лежала грязная заточка, которую использовали вместо ножа для еды.

Я сел крутить самокрутку, зек, что поздоровей, присел около меня.

— Смотри, — сказал он. — Каждый, кто заехал на малолетку, должен пройти прописку. Прописка заключается в том, что нужно сыграть в игры. Отказываться — нельзя. Отказ от игры — пятнадцать фанок воды.

— Ты сам-то играл? — спросил я, закуривая.

— Конечно, играл, все играли.

— Если откажусь, ты что ли заставишь меня воду пить? — с ухмылкой спросил я, хотя внутри нервничал сильно, ибо передо мной сидел явно туповатый малолетка-переросток.

— Не, ну ты слушай, это обязательно. Откажешься — будешь пить. Или пизд*нём тебя. А потом всё равно будешь играть. Ты чё, хате не доверяешь?!

— Ты меня тоже послушай. Я только с воли. Сейчас я хочу одного — лечь спать. После того, как высплюсь — поговорим.

— Да без базара, ложись, — он встал и вместе с малым пошёл к окну, где была настроена «дорога».

Я, удовлетворённый тем, что пришлось отсрочить все эти «прописки», пошёл раскладывать матрац. «С утра, что-нибудь придумаю,» — решил я.

Спать на втором ярусе было непривычно, я лёг на спину и всё время опасался, что навернусь сверху вниз. Несмотря на то, что был сильно уставший, нормально уснуть так и не смог, постоянно ворочаясь и просыпаясь. Под утро всё же вырубился.

— Вставай, сейчас проверка будет! — меня растолкали, разбудив. По ощущениям прошло всего пару минут, но в хате было уже светло, горел свет.

На малолетке на проверку выходили в коридор, где зеки строились вдоль стены. Вторник и четверг был «голый торс», тогда на проверку полагалось выходить в одних трусах, для осмотра на предмет новых наколок и синяков. Был как раз вторник. На проверке стоял «продольный»[46], воспитатель из числа сотрудников, медработник и иногда «кум» — корпусной оперативный сотрудник. Посчитав нас и осмотрев, завели обратно в камеру.

В хате верзила по погонялу Седой, который разговаривал со мной ночью, и ещё пару человек начали приставать к худому взъерошенному пареньку по погонялу Блондин. Блондин был с тёмно-русыми волосами, но говорили, что в тюрьму он заехал с покрашенной в светлый цвет причёской. Смотрящего Адольфа с утра забрали на суд, и, воспользовавшись этим, шпана решила докопаться до Блондина.

— Ну чё, Блондин, три дня прошло, как ты заехал, а прописку так и не проходил, — Седой покосился на меня. — Давай выбирай игру, с которой начнём: светофор, калейдоскоп или лётчик?

Первой игрой Блондин выбрал калейдоскоп. Игра заключалась в том, что новенький ложится спиной на козла, одевает на голову робу, вытягивает рукав и смотрит в него, как в калейдоскоп. Цель игры — угадать знак зодиака. Блондин лёг, и игра началась.

— Стрелец, — начал перечислять Блондин.

— Неверно! — остальные столпились вокруг него, Седой отошёл к раковине вместе с фанкой и набрал в неё воды.

— Близнец? — продолжил перечислять Блондин.

— Неверно! — хором ответили малолетки.

— Водолей! — крикнул Блондин, и Седой вылил полный фаныч ледяной воды ему в рукав.

— Вы что творите?! — Блондин с криком вскочил, сбросив мокрую робу на пол, все загоготали.

— Ты же сам сказал: «Воду лей!», я и вылил! — Седой ухмылялся. — А теперь давай, следующая игра: Светофор!

— Я не хочу больше играть! — Блондин вытирал лицо полотенцем.

— Отказ от игры — пятнадцать фанок воды! — встал над ним Седой.

Блондин посмотрел на угрожающе нависшую над ним фигуру и решил продолжить играть.

Седой налил три полных фанки воды и поставил их перед Блондином.

— Твоя задача — отгадать цвет светофора, — начал он. — За каждый неверный ответ ты пьёшь один фаныч. Итак, какой цвет у светофора?

— Зелёный! — ответил Блондин.

— Неверно! — Седой протянул ему кружку, полную воды. — Пей!

Блондин выпил полную кружку.

— Ну, какой цвет?

— Красный!

— Пей! — Седой протянул вторую кружку.

Вторую кружку Блондин пил медленней, небольшими глотками. Надо заметить, что каждая фанка была объёмом где-то в пол-литра.

— Быстрее! — Седой подтолкнул его. — Тебе ещё надо отгадать цвет светофора!

Наблюдая за всем этим беспределом, я уже твёрдо про себя решил, что играть ни в какие игры не буду.

Допив вторую фанку воды, Блондин продолжил отгадывать загадку.

— Жёлтый! — с надеждой в глазах сказал он, веря, что в этот раз точно угадал.

— А вот и нет, бесцветный! — ухмыльнулся Седой и протянул ему последний, третий фаныч с водой. — Теперь пей!

Блондин измученно начал пить маленькими глотками третью фанку воды. Не выпив и половины, он остановился.

— Я больше не могу, — жалостливо протянул он.

— Пей! — навис над ним Седой. — Либо будешь пить пятнадцать фанок за отказ от игры.

— Я и эту допить не могу. Седой, пожалуйста, хватит, — начал умолять Блондин.

— Тогда у меня есть для тебя другой вариант, — Седой встал и взял пустой фаныч. — Вместо пятнадцати фанок, ты можешь выпить пацанский коктейль!

— Что за коктейль? — спросил Блондин.

— Какой сделаем, такой и будешь пить, секретные ингредиенты, но ничего зашкварного[47], не ссы! — Седой пошёл на дальняк к раковине, где начал изготавливать обещанный коктейль.

Пацанский коктейль Седого представлял собой дикую смесь из средства для мытья посуды, зубной пасты, мыла, и ещё каких-то бытовых средств. Залив всё это дело тёплой водой, он протянул фаныч Блондину.

— Давай пей! — его тон возражений не подразумевал.

— Не буду! — Блондин попробовал сопротивляться, но тут же получил удар под дых, после чего взял фанку в руки и начал пить. После пары глотков он позеленел, побежал на дальняк и его вырвало.

Малолетки, наблюдавшие за этим, покатывались от смеха.

Седой переглянулся с Америкой, ещё одним крепким выбритым наголо зеком, и, подмигнув ему, они пошли на дальняк к Блондину. К ним присоединились ещё пара зеков.

— Ну что, Блондинка, давай помоги пацанам, — раздался голос Седого из-за ширмы. — Подрочи нам. Через пакетик не зашкваришься!

Я, воспользовавшись тем, что за мной никто не наблюдает, подошёл к дубку и достал из нычки[48] заточку, спрятав её в карман робы.

С дальняка послышались звуки борьбы, глухих ударов, и Блондин начал истошно орать. Через некоторое время пацаньё вышло с дальняка, ухмыляясь. Следом за ними вышел Блондин, который отделался лишь побоями, избежав изнасилования.

— Ну чё, — Седой посмотрел на меня. — Давай теперь с тобой сыграем. Выбирай игру.

— Ни во что я с тобой играть не буду! — я встал спиной к шконке, лицом к хате.

— Ты чё, слышь?! — Седой пошёл на меня.

Я достал заточку из кармана и сделал шаг навстречу ему.

— Ещё одно движение в мою сторону, и я тебе горло вспорю, животное! — что-то в моих глазах заставило его остановиться.

— Да ладно тебе, хорош, положи заточку, мы шутим же! — Америка взял Седого за плечо. — Оставьте его, пацаны!

Седой сверлил меня взглядом, но отошёл вместе с ним.

Когда напряжение чуть спало, Америка подозвал меня к своей двуспальной шконке, которую он делил с Адольфом.

— Садись, поговорим. — сказал он. — Не обессудь, что вышло так в начале, не обращай внимания на Седого, его иногда заносит.

Я присел. Оказалось, что помимо Адольфа и Америка, и Седой, тоже были на свободе скинхедами. То, что я из движения, говорить им не стал, мне очень не понравилось, как меня встретили в камере. Ну а потом и не подвернулось возможности в виду вскоре настигших обстоятельств.

Америка с остальными начал рассказывать про жизнь в тюрьме.

Понятия

Тюрьмы и лагеря в криминальном мире делятся на красные и чёрные. На чёрных правит балом воровское положение. На красных — жёсткий режим, где активисты[49] пытают арестантов и ломают их волю. Определить, есть ли, так называемый, воровской ход на зоне, можно по нескольким критериям:

1)

Имеется «общее» или, как его ещё называют, «котёл» — своеобразный фонд взаимопомощи арестантов, в котором хранится «нужда» («насущное», то есть сигареты, чай), вещи, средства гигиены, продукты питания.

2)

Греется «крыша». К крыше относится ПКТ (Помещение камерного типа, ранее БУР — барак усиленного режима), ШИЗО (Штрафной изолятор), СУС (Строгие условия содержания). «Греть» или подогнать «грев» значит осуществить любым способом передачу насущного и других необходимых вещей.

На красных лагерях эти пункты отсутствуют, общак там выносят сотрудники либо актив, а инициаторы сбора жёстко наказываются. Грев под крышу если и совершается, то нерегулярно и индивидуально, постоянно налаженной «дороги» нет. На чёрных зонах при желании и возможности реально достать почти всё, что можно достать и на свободе. Положением там полностью заправляют блатные[50], а не администрация.

Если режим в колонии присутствует, но эти два критерия соблюдаются, то лагерь/тюрьма называются режимными, но не красными. Красные колонии созданы для целенаправленного «пресса» осужденных и их ломки. В ГУФСИН они чаще всего считаются образцово-показательными или экспериментальными.

Малолетка на пятом централе была режимной. Присутствовала роба, вольные шмотки запрещали, существовал подъём и отбой, телевизор получали в камеру только с разрешения воспитателя. Дорога была налажена, но сотрудники администрации регулярно совершали её обрывы, проводили регулярные обыски, на ночь отключали розетки. Зато, в отличие от ИВС, на ночь выключали свет и включали ночник над дверью, провода от которого подключали к самодельным кипятильникам. Поэтому без чая и кипятка не оставались.

Малолетние зоны, официально называющиеся воспитательными колониями, были либо режимными, либо красными. Положение там менялось с частой периодичностью. Вчера балом правят черноходы, а сегодня актив выносит общее, и наоборот.

Камеры на новом корпусе пятого централа делились на «людские» и «обиженные». «Обиженными» на малолетке были две хаты, где сидели «недостойные». Недостойными назывались лишившиеся достоинства зеки, то есть изнасилованные, гомосексуалисты и «гашеные» — контачившие с первыми двумя. Чтобы загаситься достаточно было покурить после обиженного, поесть с ним из одной посуды или поздороваться за руку. Но гасился человек только осознанно — «по незнанке — не канает». Заходить в обиженную камеру обычному арестанту нельзя. Если же сотрудники пытаются запихнуть зека в такую хату, то он всеми силами должен сопротивляться и орать «малолетка, дай поддержку!», чтобы на тюрьме начался «кипеж», то есть локальный бунт.

Смотрел на тот момент за малолеткой взросляк[51] Рамзан, который регулярно посещал прогулочные дворики, где вёл профилактические беседы и разъяснял малолеткам за жизнь[52] в тюрьме. За тюрьмой смотрел положенец — криминальный авторитет, поставленный ворами[53]. «Смотреть» за чем-либо означало нести ответственность. За какие-либо проступки спрос будет в первую очередь со смотрящего, который это допустил.

В камере присутствовала дневная и ночная масса — часть заключённых занимались своими делами днём, часть ночью. В каждой камере было хатное общее, на корпусе был один котёл. В хате была строгая иерархия. Рулили порядком в камере смотрящий за хатой и «братва». К братве всегда относился смотрящий за хатным общим и приближённый к смотрящему арестант, который помогал ему смотреть за хатой. «Зелёному», то есть новоприбывшему с воли арестанту, полагалось три дня на отдых и «разморозку»[54], после чего он должен был принимать участие в жизни хаты.

Начинали новенькие обычно с «должности» шнифтового. Шнифтами в камере назывались глазки в «тормозах»[55]. Через них продольный, которого ещё называли «старшим»[56], мог заглянуть в камеру. Стоять на шнифтах, означало стоять у тормозов, глядя через пику[57] на продол и слушая звуки, доносящиеся оттуда. Шнифтовой должен уметь строго различать каждый вид звука и сообщать их в хату. Их было несколько:

1)

Централка — тяжёлый звук центральной двери, ведущей в кишку. Он был самым громким и услышать его легко.

2)

Локалка — звон решётчатой двери, которая преграждала выход с лестницы на продол. Звук локалки невнимательный шнифтовой легко мог пропустить мимо ушей — он был звонкий, но тихий.

3)

Козлодёрка — вход в будку продольного на коридоре.

4)

Боксы — на каждом этаже располагались уже упомянутые на Петровке боксы.

5)

Коцают[58] хату — звук ключей, открывающих замок в двери какой-либо камеры.

Стоять на шнифтах можно было по-разному, это зависело от уровня шнифтового и указания смотрящего. «Стоять строго» означало, не отрывая глаз от пики, быть постоянно у шнифтов. Обычно шнифтовой так стоял либо в наказание за какой-либо косяк[59], либо во время нахождения в камере серьёзного запрета[60]. Новенькие шнифтовые первое время стояли строго, чтобы научиться определять различные звуки. Рядом с ними стоял опытный шнифтовой, и подсказывал что к чему. После обучения стояли рядом с тормозами, уже не пялясь постоянно в пику, слушая и оглашая информацию. Опытные шнифтовые позволяли себе отходить от тормозов, подрываясь к ним лишь на звуки. Обычно в камере шнифтовых было трое — два дневных и один ночной.

Шнифтовые также контактировали с другими камерами, передавали «цепи». Связаться с другими арестантами помимо дороги, можно было двумя путями: с соседними по этажу камерами через отдушину, находящуюся над тормозами, а с верхним и нижним этажом через раковину. Под раковиной откручивалась труба, и в неё можно было говорить, как через телефон. Чтобы вызвать связного с другой камеры, нужно лишь подать определённый «цинк»[61]. Для связи с соседней камерой нужно простучать в стенку определённую комбинацию. Для связи с другим этажом — ложкой по баяну[62]. В каждой камере были свои цинки для связи. Чаще всего использовался «спартак» — известный мелодичный стук фанатов футбольного клуба Спартак. Другие, более простые цинки чаще использовались для дороги.

Цепью называлась информация, которую шнифтовые должны были дословно передать до нужной камеры. Например, нужно срочно узнать в какой камере сидит человек. Шнифтовой подтягивал соседнюю камеру и пускал цепь: «Цепь по хатам: в какой хате сидит Вася Пупкин, погоняло Прыщ, дать знать в хату 503». И по всем камерам шла такая цепь, до тех пор, пока нужная информация не станет известна, и обратно не пойдёт цепочка «Цепь до хаты 503: Вася Пупкин, погоняло Прыщ сидит в камере 608». Случался бывало и «испорченный телефон», отчего цепь доходила до адресата в искаженном варианте, порой, доходя до самых забавных случаев. Но когда выяснялось, кто перепутал цепь, то с провинившегося был спрос.

Хороший шнифтовой, показавший себя ответственным в этом деле, часто вырастал до дорожника.

Дорожник отвечает за дорогу — связь между камерами. Дорога существует следующих видов:

1)

Воздух — стандартная горизонтальная дорога с соседней камерой. Представляет собой сплетённую верёвку, к которой привязана «кишка» — сшитый мешочек, в который можно положить груз. Верёвку плели из распущенных шерстяных носков либо простыней, порванных на лоскуты.

2)

Конь — вертикальная дорога, аналог воздушной, но осуществляет связь между этажами. В отличие от дороги с соседними камерами, которая держится на «контрольке»[63], конь сбрасывался сверху и затягивался в камеру «удочкой»[64].

3)

Мокрая — редкий вид дороги, проходит по санузлу. Для этого из дальняка выкачивалась вся вода, и через него налаживалась дорога. На малолетке почти не использовалась из-за своей сложности.

4)

Перевал — дорога через продол. Для её запуска выбивается «кормяк»[65] в двух противоположных хатах, и верёвка с грузом забрасывается в противоположную камеру, после чего, по уже натянутой дороге отправляют кишку. Способ редкий и рискованный, использовался тогда, когда продольный куда-то вышел с этажа либо спал в козлодёрке.

5)

БД — большая дорога. Горизонтальная дорога по воздуху, держится через две и более хаты. На нашем корпусе БД была только на семёрках, минуя обиженную хату 702.

6)

Брос — дорога с волей через «запретку»[66]. На малолетке не использовалась. Через брос вросляки затягивали самый серьёзный запрет — мобильные телефоны, наркотики.

7)

Ноги — вид дороги через коррумпированного сотрудника. На малолетке ноги использовались редко из-за невозможности большинства малолеток дать взятку.

Дорога, за исключением редким случаев, гонится ночью. В большинстве камер дорожник держал дорогу только через воздух и коня. По дороге шли малявы, обращения, курсовые, поисковые, прогоны, а также вещи, запрет, продукты и нужда.

Помощником дорожника был тачковщик, который вёл тачковку — письменный учёт всего важного груза, прошедшего через дорогу, включая наименование и время. В тачковке отмечались особо важные малявы с пометками О.Х. (общий характер, касательно воровского) и О.К. (особый контроль), прогоны, курсовые, поисковые. Прогоны шли от воров к арестантам, обращения от положенца либо смотрящего за корпусом. В курсовых отмечают тех, кто заехал в камеру, чтобы весь корпус был в курсе, и в случае чего, другие арестанты могли дать информацию за человека. В поисковых ищут какого-либо заключённого. Также в тачковке отмечали грузы, помеченные особыми метками. В таких грузах часто шёл серьёзный запрет. Иногда тачковщиком был сам дорожник.

В хатную братву обычно входили один или несколько арестантов. Чаще всего это был смотрящий за хатным общим и один из «более-понимающих», то есть хорошо разбирающихся в воровских понятиях зеков.

Хатное общее представляло собой несколько коробок под шконкой смотрящего за общаком, в которых хранили продукты питания, сигареты, чай, «мыльно-рыльное»[67]. На малолетке в хатах всё было общее и жить «волком»[68] не приветствовалось. Когда приходил «кабанчик»[69], его сразу клали на общак, с которого часть уделялась на дубок, часть отгонялась на котёл, часть по соседним хатам и подельникам того, кому зашёл кабан.

От смотрящего за хатным общим зависело питание хаты вне положенной баланды, и расход насущного, поэтому на эту должность обычно выбирали ответственного, «с понятием», арестанта.

Смотрящий за хатой отвечал за соблюдение понятий в камере, отсутствие беспредела и разрешения конфликтов и спорных вопросов. Если за хатой был какой косяк, то в первую очередь спрос был со смотрящего. Если в камере не было достойного на роль смотрящего арестанта, то хатой рулила братва.

Дубок в тюрьме был нечто большим, чем просто стол. «Выложить на дубок» значило уделить на общее, на стол, с которого любой мог всё взять по необходимости. Регулярно смотрящий и братва «собирали дубок». «Собрать дубок» значило организовать локальное собрание в камере, где встречали вновь прибывших, отмечали дни рождения, решали спорные вопросы и конфликты. Часто это сопровождалось парой фанок чифира.

Чифир на малолетке варили по всем канонам, выпаривая его с мелколистового чая. Он был настолько сильный, что порой после первого раза, не привыкшая к чифиру зелень бежала блевать в туалет. Пили чифир по два глотка — «за воровское» и «за людское». Чифир имел своё сакральное значение для арестантов, говорили, что традиция пить чифир пошла с сибирских лагерей ГУЛАГа, где зеки таким способом согревались и бодрились. Так как чифир был своеобразным симулятором, то к нему развивалась зависимость, и регулярно чифирящий зек, часто не мог в дальнейшем отказаться от этого напитка. Аналогом чифира был «купец» или «купчик» — очень крепкий чай, который после чифира казался совсем лёгким на вкус. Иногда, но редко, ввиду сильной траты продуктов, пили «коня». Чтобы его приготовить, нужно было смешать чифир с кофеином[70] на три четверти фаныча, и на оставшуюся часть добавить сгущённого молока. После тщательного перемешивания получался приторный убойный напиток, который бодрит так, что потом долго не можешь прийти после него в норму.

В душ водили раз в неделю по четвергам. Тюремный душ называли «баней». Баня представляла собой небольшое помещение с лейками. Леек хватало на всех, но времени на приём душа отводилось немного, поэтому нужно было мыться быстрее, не особо отмокая. Вольные шутки про «уронить мыло» оставались лишь шутками: если мыло кто-то ронял, то садился на корточки и спокойно поднимал. А если просто наклонялся, не присаживаясь, то могли пошутить в духе «не стой так, сердечко-то слабое». Мылись на малолетке в основном в глушаках[71], чтобы избежать случайных соприкосновений в небольшом помещении.

Из-за того, что робу давали далеко не новую, в ней часто заводились «бекусы» или бельевые вши. Порой даже не помогала профилактика в виде регулярной стирки. В случае обнаружения бекусов всю хату вне очередного посещения бани вели на «прожарку», где сдавали одежду, матрасы и постельное бельё на обработку, которая длилась около часа. Всё это время можно было принимать душ, что малолеткам только в радость. Иногда специально говорили мусорам про бекусов, когда их не было и в помине, чтобы попасть на прожарку и вдоволь помыться. Но этим благом не злоупотребляли, кто знает, что привезёт в камеру новый житель?

Воровским понятиям на малолетке учили, как детей грамоте. У тебя в любой момент могли поинтересоваться «за воровское» и в случае неправильного ответа на какой-либо вопрос, докопаться до слов и «сожрать». А итог этого мог быть самым плачевным. «Интерес к воровскому» приветствовался, и ты мог в любой момент подойти к более-понимающим и поинтересоваться за понятия. Другой арестант обязан дать ответ на интересующий вопрос и отказать не в праве.

Я помнил рассказы зека с ИВС про колбасу «похожую на х*й», но на малолетке этого уже не было. Говорили, что это пережиток советской «старой малолетки» и больше старались придерживаться настоящих воровских понятий, хотя отсебятины и беспредела среди несовершеннолетних было навалом. О старой советской малолетке напоминал лишь юмористический стишок — «Сало-масло — западло, колбаса на х*й похожа, сигареты „Прима“ — тоже, сыр п*здятиной вонял, курицу петух еб*л, рыбы воду обоссали, ваше сало х*й сосало — поросенок п*дор был, хлеб растили коммунисты, по картошке мент ходил!».

Воровские понятия советского периода отличались от современных. В восьмидесятых — девяностых годах в воровском мире произошёл раскол и многое было упразднено. Ворам стало дозволено владеть имуществом, иметь семьи, среди блатных стали разрешать употребление наркотиков. На малолетке дети учили друг друга понятиям именно старых канонов, с пояснениями на современную реальность. Что не знали, либо не могли объяснить, спрашивали у взрослых, в том числе у смотрящего за малолеткой. Каждый малолетка должен был знать тюремную иерархию и касты.

У арестанта есть достоинство и порядочность. Сохранивший оба эти качества называется достойно-порядочным арестантом. Достоинство подразумевает, что арестант не терял своей чести, не тронут х*ем, не загашен, живёт на общем положении в массе и не имеет за собой гадских и бл*дских поступков. Фраза «западло» относилась непосредственно к достоинству. На малолетке, если сказал, что тебе что-то западло, а потом это сделал, значило, что лишился достоинства. Так как западло — это то, что не делал никогда, не будешь делать и не сделаешь ни при каких обстоятельствах. То, что ниже твоего достоинства. А нежелание что-либо делать, характеризовалось выражением «в падлу».

Порядочность подразумевала отсутствие непорядочных, с точки зрения воровских понятий, поступков. Под ними подразумевалось сотрудничество с администрацией в самодеятельных организациях, ссучество[72], нарушение чистоты и культуры общения (соблюдение личной гигиены, фильтрация своей речи и ответ за каждое сказанное слово), любые поступки, идущие вразрез с людскими.

Основа тюремного фундамента взаимоотношений — в первую очередь понятия людские. Людское — стремление к взаимопомощи, взаимопониманию, сочувствию, самопожертвованию, основа арестантской солидарности.

Придерживаться воровского и идти по воровской жизни — разные вещи. По воровской жизни шли только блатные — воры, бродяги, стремяги и шпана.

Вор — это высшая ступень преступной иерархии. Вор считается старшим братом арестантов, чисто-кристальной души человеком, который страдает за общее и арестантов, решает их судьбы. Воров коронуют на сходняке. Сходняк собирался только для коронации и обсуждения кандидатуры потенциального вора. У вора не должно было быть имущества, детей, семьи, на его руках не должно быть крови, пустить чужую кровь вор мог только при угрозе для своего достоинства. Семью запрещалось иметь, чтобы на вора не могли надавить через близких, имущество — чтобы вор не погряз в алчности. Вор не должен иметь отношения к политике или служить в армии, должен проводить большую часть жизни в тюрьмах и лагерях для налаживания воровского положения. Вор должен быть идеалом для арестанта, образцом добродетелей, основанных на самопожертвовании. Среди воров не было главных, были лишь более авторитетные старые урки, к чьему мнению прислушивались. Все вопросы решались на сходках, своеобразном воровском вече. Да и сама преступная система в тюрьме представляла собой пример анархистской самоорганизации общества. После девяностых годов, с приходом новых воровских канонов, положение изменилось, и у воров появились и семьи, и имущество. Появились воры, не имевшие ни одной ходки в места лишения свободы, появились воровские кланы, большинство воров стали «пиковыми», то есть выходцами с Кавказа. Славянских авторитетов, напротив, называли «крестовыми».

Бродяги — криминальные авторитеты, заслужившие это имя. К бродяге могли сделать «подход», то есть выдвинуть его кандидатуру к коронации, но бродяга имел право отказаться. Коронация — журналистский термин. Во время подхода подтверждали, что бродяга является кристально-чистым с точки зрения воровского закона и готов нести ответственность за общее и судьбы арестантов, готов нести воровское имя. Чаще всего именно бродяги становились положенцами на тюрьмах и зонах, смотрели за котлами, корпусами. Многие из старых бродяг придерживались старых воровских канонов, среди них было много славян.

Стремяга — стремившийся к имени вора. Несколько стремяг было и на малолетке среди грузин и армян.

Басотой назывался арестант, который всё последнее отдавал на общее. Басотой мог быть и бродяга, и мужик. Басоты крадут на воле ради того, чтобы греть воровское общее, обычно это крайне идейные люди, идеалисты, жертвующие своими интересами во благо воровской идеи, часто отрицалы.

Отрицала не является отдельным именем в воровском мире. Отрицалой мог стать любой, кто отрицает власть и режим. Отрицалы большую часть времени проведённого в местах лишения свободы проводят под крышей по изоляторам и бурам. Отрицалы — основная масса арестантов «крытой», тюремного режима, куда их вывозят за злостное нарушение режима из-под крыши[73] лагерей.

Шпаной называлось основное окружение блатных, живущее воровскими понятиями. Среди них могут быть и так называемые «воровские мужики» и отрицалы.

Мужик — обычный арестант, работяга. «На мужиках зона держится» — любят говорить блатные, в то же время, не забывая в других ситуациях замечать, что «мужики в поле пашут», когда по незнанию их кто-нибудь назовёт мужиком. Имя мужика нужно заслужить, мужик всегда является достойно-порядочным арестантом, придерживавшийся воровского. На лагерях мужик работает на промзоне. Если за мужиком были непорядочные поступки, но от массы он не отстранён, и масть новую на себя не нарёк, тогда его называли не мужиком, но трудягой. Есть такое выражение, что «мужиком наречить может только вор», а в ином случае ты работяга.

Среди массы трудяг чаще всего много «фраеров»[74], случайно залётных в тюрьму людей, которые далеки от воровского и мужиками с воровской точки зрения называться не могут. А некоторые мужики часто в авторитете, и к их мнению прислушиваются и блатные.

На тюрьме разделяют такие слова, как «люди» и «человеки». Люд, с точки зрения воровской идеологии, может быть только достойно-порядочным. А человек? Ну как говорится, «п*дор тоже человек».

Разделяют непорядочный поступок и проступок. Поступок совершается осознанно и за него несут ответ. Проступок совершается по «незнанке» и в большинстве случаев может быть прощён. За поступок всегда идёт спрос. Во время обычного спроса ограничиваются прилюдной пощёчиной, такой спрос чаще всего идёт за серьёзный проступок. Строгий спрос является физическим спросом и идёт только за поступок, когда провинившегося избивают либо ногами, либо подручными предметами. За бл*дский, то есть идущий против воровского мира, поступок могут и зарезать. А вот изнасилования в тюрьме — табу. «Х*ем не наказывают». Только на малолетке иногда шутили «спрос по всей строгости малолетки — через х*й!». Но иногда шутка воплощалась и в жизнь. Большинство петухов и обиженных на взрослой тюрьме были опущены на малолетке по беспределу.

У воровского мира две ценности — воровское и людское. Те поступки, что идут в разрез с воровским, называются бл*дскими, а совершивший их — бл*дью. Поступки, идущие в разрез с людским — гадскими, а совершивший их гадом или негодяем. К ним относится беспредел, лишение арестанта достоинства, торговля «смертью» (наркотиками или оружием). Помимо изнасилования, к гадским поступкам относится опускание арестанта, ведь чтобы зек лишился достоинства, не обязательно его насиловать, можно просто обоссать или тронуть половым органом.

По понятиям с малолеток строго спрашивать нельзя, так как малолетки ведут неосознанный образ жизни, чем малолетки вовсю и пользовались, совершая беспредел.

Среди непорядочных арестантов есть так называемые масти. К ним относятся суки (стукачи), крысы (крадущие у арестантов), красные и козлы (зеки, сотрудничавшие с администрацией), чушки (не соблюдающие личную гигиену), шныри (шестёрки), интриганы (распускающие слухи), п*здаболы (лгуны). Нужно различать красных и козлов, так как красным считается любой зек, вставший на должность в колонии, вне зависимости от его поступков. Некоторые арестанты осознанно встают на красную должность, чтобы принести пользу общему и другим арестантам, и козлами их не называют. А порой уважением они пользуются даже больше, чем многие мужики.

Козлы были и в тюрьме. Ими называли зеков, которые остались с разрешения администрации досиживать срок в СИЗО, и работали в хозобслуге баландёрами, каптёрщиками и т. п. Ещё их называли зёмиками или земогорами. Сидели они отдельно от остальных зеков и носили арестантскую робу. Причины, почему они остались в хозобслуге, могли быть разные, но многие из козлов просто боялись ехать на зону. Это считалось непорядочным, и в людских хатах при последующей ходке такие индивиды обычно не сидели. Но бывали обстоятельства, когда арестанту, в основном по семейным причинам, приходилось оставаться в хозбанде. Тогда он брал у положенца добро, и при следующей ходке жил в массе. Я знал одного такого земагора, у него была больная мать, и оставить её он не мог — козлы с СИЗО обычно быстро освобождаются по УДО[75]. На пятом централе помимо мужчин из хозбанды, были ещё и девушки, приехавшие с шестого централа, также работавшие в хозобслуге.

Помимо основных мастей, на малолетке была и своя отсебятина. Одной из таких малолетних мастей был фаршмак. Попасть в фаршмаки было легко — достаточно было не помыть руки после туалета и сесть за стол или запустить руку в трусы, а потом почесать нос. Фаршмаки были на отдельной посуде и не питались за общим столом, жили на положении обиженного, но обиженными не являлись.

К фаршмакам относились и «п*здализы», и «самососы». Если какой-нибудь малолетка хвастался о своих сексуальных похождениях и проговаривался о том, что делал куннилингус, то автоматом отправлялся на отдельную посуду и объявлялся п*здализом. Иногда подлавливали сами: если у малолетки была девушка, то достаточно было задать вопрос, делала ли она ему минет, и если тот радостно кивал, то так же мог отправиться на отдельную посуду. По понятиям такие вопросы задавать неправильно, за личное интересоваться нельзя и можно смело бить за это в лицо, но на малолетке практиковалось.

С точки зрения понятий драться в тюрьме нельзя. Если возникает конфликт и спорный вопрос, то разрешить его должен смотрящий. Если он это сделать не может либо вопрос выше его прерогативы, то ситуация выносится на суд смотрящего за корпусом или положенца. Если их решением вопроса арестант не удовлетворён, то он может поднять вопрос до воров, это последняя неоспоримая инстанция.

Петухами на малолетке становились в основном добровольно. В эту касту попадали морально слабые зеки, которых подлавливали на их же словах, и потом разводили на мужеложство. Но бывали и исключения, когда опускали по беспределу.

На малолетке был так называемый глум, который делился на моральный и физический. К моральному относились шутки и подколы, нередко перерастающие в пошлые оскорбления — в моральном глуме называть гребнем или петухом другого зека было в порядке вещей. Но если для тебя такой глум неприемлем, ты должен сразу поставить хату в курс и уже после этого, если оскорбления продолжаться, потребовать ответ за них. Каждое сказанное в тюрьме нужно при необходимости пояснить, и за каждое слово несут ответ.

Физический глум подразумевал шуточные драки, нередко стенка на стенку, борьбу на шконках. Играли в актив и отрицал — одни бьют других и орут при этом: «Вступай в актив» — а другой должен продержаться как можно дольше. Когда терпеть уже не можешь, должен сказать: «Расход с глумом», и тогда глум прекращается. Но не всегда, иногда малолетки увлекались, и глум мог перерасти в драку.

В карты на малолетке играли, нарезая колоду из картонных чайных упаковок, но на деньги играть без ведома взрослых было запрещено. Даже на взрослом корпусе был «потолок» — максимальная сумма, разрешённая для игры на деньги. Чтобы превысить потолок, нужно было взять разрешение у смотрящего за игрой. С каждой игры на деньги примерно двадцать процентов должно уделяться на воровское общее. Карточный долг считался святым, не отдавший его становился фуфлом, а с фуфла могли спросить и здоровьем, и деньгами. Даже была такая поговорка: «Фуфло хуже пидараса». На насущное (сигареты, чай) и пайку (положенный каждому арестанту хлеб) играть было запрещено, поэтому на малолетке играли в основном на «мыльно-рыльное».

Конечно, понятия я расписал с точки зрения идеализма воровской идеологии, на деле же всё обстояло несколько по-другому. Часто понятия искажали, не соблюдая их истинную суть и используя в своих интересах. Но зная основы, можно было «раскачать» почти любой «базар» и вывезти за себя вопрос. Знаний, полученных на малолетке, было для этого достаточно, не каждый взросляк знал так воровские понятия, как иной малолетка при авторитете.

Незваные гости

— Старшой[76] в нашу сторону! — шнифтовой оторвался от пики, чтобы оповестить хату. Вскоре глазок открылся и раздался звучный бас продольного.

— Через пять минут на выход! — назвал он мою фамилию, и шнифт закрылся.

— К куму скорее всего поведут! — сказал Америка. — Помнишь, что говорили про кумовку?

— Помню, — кивнул я.

Кумовкой называлось заявление о добровольном сотрудничестве с оперативно-режимным отделом, а попросту оперчастью. Сотрудничество подразумевало донос на сокамерников, сдачу мест хранения запрета. Подписать кумовку значило автоматом стать сукой.

Кумом на малолетке был Гмырин — по рассказам, очень хитрый опер, у которого чуть ли не в каждой хате был свой осведомитель. После того как новый заключённый прибыл на централ, кум вызывал его к себе на беседу и склонял к сотрудничеству. Его суки наносили немалый вред движухе[77] на малолетке: благодаря им легавые отшманывали любой запрет, включая средства для налаживания дороги и даже бритвенные лезвия, которыми стригли ногти. Серьёзного запрета, наподобие мобильных телефонов, в камерах для несовершеннолетних преступников не было.

Тормоза открылись, и я вышел на продол. Кабинет Гмырина находился здесь же на этаже, но меня повели дальше, через кишку на административный корпус, где располагались кабинеты для встреч с адвокатами и следователями, помещения для свиданий с родственниками. Вскоре завели в небольшое помещение, где сидел Гмырин — опер с мерзким лицом, полностью соответствующей своей фамилии. С ним было двое мужчин в гражданской одежде. Они оказались сотрудниками отдела по борьбе с экстремизмом[78] из УБОПа. Представившись, сразу перешли к делу.

— Ну что, рассказывай про совершённые вами убийства, — получив мой недоуменный взгляд, продолжили. — Твой подельник Александр всё рассказал и сейчас пойдёт домой, будет свидетелем. А вот ты, если не признаешься, будешь сидеть все десять лет.

К слову, я не знал о чём идёт речь, но сразу понял, что по поводу подельника меня берут на понт: к вменяемым убийствам мы отношения не имели. На нас пытались повесить поножовщину армян на подмосковной станции электричек и ещё пару висяков. Я ждал, что признание начнут выбивать силой, но опера пока просто беседовали.

— Мы же знаем кто ты! Ты — Митяй «Лысый». Лидер скиновской банды «Славянский террор». Троих из вашей бригады мы приземлили, закроем и остальных. Но у тебя пока ещё есть шанс избежать тюрьмы! Сдай мне адреса всех своих бойцов и пойдёшь домой. А дело, по которому ты сидишь, мы развалим.

— Да я даже не знаю, о чём вы! — показушно возмутился я. — Я вообще сижу за случайную драку.

— Слушай сюда, говнюк, — встрял в разговор Гмырин. — Давай всю информацию, которую с тебя требуют, иначе кину к чуркам в пресс-хату, тогда взвоешь!

— Мне нечего сказать! Я без понятия, о чём идёт речь, — продолжал отрицать я.

— Пошёл вон! Вывести его! — позвал сотрудника Гмырин. Меня повели обратно в камеру.

О кумовке даже не было разговора. Всё было намного серьёзнее.

Раскрутка

— Собирайся по сезону! — на следующий день возглас продольного снова назвал мою фамилию.

— Что такое «по сезону»? — спросил я у Адольфа.

— На следственные действия обычно везут. Машку и вещи оставляешь в хате, а сам сейчас пойдёшь переодеваться.

Через минут пятнадцать дверь в камеру открылась, и меня повели в каптёрку, где я переодел уже поднадоевшую робу на свои джинсы и бомбер. Чуть позже привели и Санька, который рассказал, что теперь у него погоняло Хаттаб в честь какого-то смотрящего за районом, где он проживал.

Выведя на улицу, нас погрузили в милицейский воронок. На мой вопрос: «Куда едем?» — ответили, что на ИВС. Это меня чрезмерно удивило, так как ранее я думал, что в ИВС зеки содержатся только до вынесения судом ареста.

Привезли на Петровку. Внутри опять поместили в боксы, подвергли не менее тщательному шмону[79], чем когда заехал с воли, и поместили в разные камеры.

Моим сокамерником оказался мужчина лет тридцати пяти, сидевший за разбойное нападение на инкассаторов. Его «делюга»[80] по экшену была достойна эпизода из фильма-боевика. Выставив[81] инкассаторов, они подверглись погоне со стороны сотрудников милиции, которые на ходу прострелили им колёса. Преступники улетели на автомобиле в кювет, где и были задержаны.

Ещё в тюрьме я узнал, что на ИВС любят подсаживать зеков-сук в камеры. Суки втираются к малолеткам и другим первоходам в доверие и разводят на подробности об уголовном деле, которые потом сдают мусорам. К моему подельнику Сане подсаживали такого ещё перед тем как мы заехали на тюрьму. Тот весь был в наколках, с отрицаловскими звёздами[82] под ключицами, и очень живо интересовался нашим делом, а так же чем мы занимались на свободе. Но Санёк сразу почуял подвох и ничего лишнего ему не сболтнул.

Мой нынешний сосед к таким подсадным уткам не относился, спросил лишь что за статья, и больше про моё дело не интересовался. А вот сам болтал без умолку, давая советы, что на свободе нужно заниматься торговлей и перевозкой леса, ведь на этом «реально поднять большие бабки». Позже выяснилось, что его, как и меня, вывезли на «раскрутку»[83]. По закону из тюрьмы в ИВС на следственные действия могут вывезти на срок до десяти суток. Некоторые зеки, которым итак светит большой срок, пользуются этим, чтобы выжать по максимуму с легавых разных «плюшек». К каждому зеку опера ищут различные подходы. Кого-то, особенно тех, кому нечего терять, задабривают всяческим запретом и едой из ресторана, чтобы они признались в новых эпизодах. Такой подход часто применялся к тем, кому уже итак светит пожизненное заключение. Другим предлагали лишь небольшие выгоды: если позволяет следователь, то в ИВС можно сделать неограниченное количество передач со свободы, да и отличие тюремной баланды от баланды на Петрах кардинальное. А некоторых везут на пытки. Мой сосед был из первой категории, и меня к нему подсадили видимо для того, чтобы я видел выгоду от сотрудничества со следствием.

На следующий день меня вызвали в следственный корпус. Завели в кабинет, в котором я увидел тех самых оперов из УБОПа, приезжавших на пятый централ. В этот раз с ними был третий здоровый опер. Я сразу понял, что попал конкретно.

Меня посадили за стол и начали задавать те же вопросы, что и на централе, только уже в более агрессивной манере. Поняв, что на сотрудничество я не пойду, меня скрутили и поставили на растяжку к стене. Один из оперов раздвинул мне ноги до максимума, два других растянули руки и стали держать, чтобы я не вырвался. Самый здоровый опер начал наносить удары в область почек и корпуса.

Не знаю, сколько длилось избиение. Во время пыток счёт времени теряется. Время от времени они останавливались, продолжая держать меня на растяжке, и задавали вопросы об убийстве каких-то двух армян. Получив отказ, либо продолжали отбивать почки, либо держали на растяжке. Через несколько часов (был ли это час, два или три, сказать не могу, так как время тянулось неопределённо) они сняли меня с растяжки. Со словами, что беседу продолжим завтра, позвали мусоров, которые подняли меня с пола и понесли обратно в хату. Руки и ноги отсохли и отказывались пошевелиться, почки и тело разрывались от боли. Занеся меня в камеру, бросили на пол и, развернувшись, вышли. Сосед больше не веселился и переменился в лице, увидев меня избитого. Он помог мне добраться до шконки и прилечь. Шевелиться сам я был не в состоянии, тело кололо миллионами иголок, руки с ногами только начали приходить в себя.

Вечером я смог кое-как подняться со шконки и добраться до дубка поужинать. Сокамерник рассказал, что я ещё легко отделался, взрослых на Петрах пытали, подвешивая за ноги и избивая битами, либо загоняя иголки под ногти.

После ужина меня заказали со всеми вещами и перевели в другую камеру. Там сидел лысоватый полный мужичок, который сходу назойливо начал расспрашивать меня, за что я сижу и чем занимался на свободе. Отреагировал я агрессивно, сказав, что если он от меня не отвалит, то воткну ему ложку[84] в шею. Судя по вопросам, скорее всего он был сукой.

На следующий день меня снова вызвали к операм и экзекуция продолжилась. После избиения также бросили на пол в камере, где ссученный сосед молча наблюдал за мной со шконки, даже не пытаясь помочь.

На третий день сценарий повторился.

На четвёртый день меня перевели в одиночную камеру. Сигарет не было, и я не курил с той поры, как перевели в хату к суке. Помимо ежедневных пыток и одиночества, меня лишили и сигарет. Терпеть пытки уже не было сил, но я понимал, что если возьму на себя чужие дела, то поеду топтать лагеря на все десять лет[85], вместо средних шести, что мне светило. Осознание этого и тяга к свободе придавали усилия держаться. Иногда, когда не оставалось сил, я делал вид, что собираюсь что-то рассказать, и начал придумывать вымышленные эпизоды, якобы дал кому-то в электричке пинка. Но ничего более добиться от меня не могли. Опера злились и били ещё сильнее, не забывая предварительно записать эту «липу» в блокнот. Но так я хотя бы получал небольшую передышку.

На седьмой день меня снова повели на очередной «разговор». Не выйти с камеры было невозможно, один раз я попытался, после чего меня скрутило несколько человек и ласточкой повели к операм. Зайдя в кабинет, как обычно, приготовился получить внезапный удар, после которого меня поставили бы на растяжку, но его не последовало. Я присел на стул напротив сотрудника УБОПа, и тот пододвинул в мою сторону пачку сигарет.

— Хочешь курить? — спросил он.

Я молчал.

— Тут родители твои приезжали, — продолжил опер. — Через следователя хотели передачку сделать. Сигареты, покушать. Мы разрешим, если признаешься в этих делах. Явку с повинной напишешь и срок меньше получишь. Я тебе обещаю.

Моего ответа не последовало. Опер переменился в лице.

— Ты же понимаешь, что мы тебя всё равно сломаем?! Мы устроим тебе «весёлую» жизнь на тюрьме и зоне. У нас везде связи!

Я лишь пожал плечами. Опер с досады махнул рукой и позвал вертухая, велев отвести обратно в хату. Больше на Петрах меня не пытали.

Неожиданная встреча

На восьмой день моего пребывания в полной изоляции на Петрах, дверь открылась, и я не поверил своим глазам. В камеру завели моего подельника Шульцгена, который жестом показал, чтобы я не подал виду, что мы знакомы.

— Что ты здесь делаешь?! Ты же под подпиской! — возмутился я, когда дверь в камеру закрылась.

Шульцген молча протянул мне постановление об аресте. «105 ч.2»[86] — прочитал я.

— Ты дурной что ли?! Что случилось? — спросил я.

Выяснилось, что всё время нашего с Хаттабом пребывания в тюрьме и Петрах, Шульцген просидел дома, боясь выйти на улицу и наворотить там дел. Но потом его позвал наш общий друг на день рождения своей девушки. Возвращаясь с вечеринки, недалеко от своего дома они увидели мужчину азиатской внешности, стоящего на остановке. Без какой-либо задней мысли, как сказал Вова, они спросили у него закурить. А мужчина оказался поддатый, и послал их прямым текстом на х*й. После оскорбления друзья вспылили и прыгнули на него. Мужчина вырвался и побежал во дворы, где его сбили с ног, после чего начали забивать ногами. Затем Шульцген взял палку и начал наносить удары ему по голове. Через какое-то время, прекратив избиение, они ушли по домам. Задержали их на следующее утро, по кровавым следам. Сотрудники Петровки не проверили материалы дела, по которым был под следствием Шульцген и закрыли его ко мне в камеру, не зная, что мы идём подельниками[87]. Видимо решили, что напугаю его рассказами о малолетке и пытках. Как потом выяснилось, Дениса, подельника Шульцгена по убийству, закрыли к Хаттабу с той же целью.

Последние два дня моего пребывания на Петровке были относительно веселыми. Я рассказывал Шульцгену про тюрьму и играли в слова — больше на Петрах заняться было нечем.

Возвращение на централ

По истечении десяти дней меня и Хаттаба повезли обратно на пятый централ. Шульцген и Тито (подельник Шульцгена по убийству) пока остались в ИВС. Поднявшись со сборки на корпус, я вернулся в ту же камеру, из которой вывозили по сезону.

В хате появился новенькие: скинхед по погонялу Топор и земляк с моего района, сидевший за кражу. Топор своё погоняло получил за совершённую делюгу. Он зарубил знакомого мужика за долги, подловив его около дома. На груди у Топора была наколота свастика, как в фильме «Американская история Икс», а на ногах мотоцикл «чоппер» и имперский орёл с герба Третьего Рейха. На свободе земляка я не знал, но у нас оказалось много общих знакомых. Он сидел второй раз, был осуждён и ждал этапа на зону.

Первым делом после возвращения в камеру я сел писать письмо домой. Индекса не знал, но мне подсказали общемосковский. Первое письмо вышло коротким и по-детски наивным. Пугать родителей не хотелось, да и писать всё открыто было нельзя, каждое письмо проверял тюремный цензор из администрации. Я понимал, что пытки на Петрах лишь начало и теперь меня не оставят в покое.

Написанное письмо процитирую здесь, орфографию и пунктуацию оставил без изменений.

«Здравствуйте дорогие родители!

У меня все хорошо. Как у вас? У меня на хате 8 человек (один парень с района). Почему не присылаете передачки? Уже курить и пожрать по нормальному хочется.

Из пожрать привезите какой-нибудь колбасы, хлеб тут дают. Из сигарет желательно парЫ блоков Явы красной в мягкой упаковке, или Примы… (далее идёт перечёркнутое предложение, объясняющее такой выбор. В нём я написал, что у них и так из-за меня нет денег. Потом решил, что это будет выглядеть жалостливо и зачеркнул написанное так, что текст невозможно разобрать) … Вы главное не нервничайте и в письме ответном напишите наш индекс и дату суда если уже знаете.

Скучаю, увидимся на суде

Ваш сын.».

Сейчас и смешно, и грустно читать это письмо. Осознаёшь, что хоть в те года во многих вещах размышлял по-взрослому, но всё же оставался подростком.

Заголовок в письме я подчеркнул одной линией, что случайно увидел парняга, сидевший рядом за дубком.

— В тюрьме ничего впустую не подчёркивается, — сказал он. — Одной прямой чертой подчёркивается людское, двумя — воровское, тремя — святое! Волнистой — мусорское!

Подчёркивания использовались в малявах, курсовых, поисковых, обращениях, прогонах, в общем, в любых письменных средствах связи между арестантами. Например, «людская», то есть порядочная с точки зрения воровских понятий, хата подчёркивалась одной прямой чертой. Вор двумя прямыми, сука или легавый волнистой линией.

Пока я писал письмо, один из сокамерников колол другому наколку на пальце. На малолетке самопальная машинка для нанесения партаков была редкостью, так как сложно было достать моторчик. Поэтому все наколки делали в основном вручную, першнёй. Першня изготавливалась различными способами, тут зависело от того как удобно кольщику. Острием для першни служила заточенная об железный угол дубка скрепка, которую обычно либо вплавляли в ручку, либо обматывали спичками. Чернилами служила жжёнка, которая изготавливалась путём сожжения подошвы либо бритвенных станков. Для её приготовления брали шлёмку, садились на дальняке и жгли под ней материал так, чтобы дым шёл ровно на дно тарелки. Затем соскребали жжёнку в бумажку, разводили её с каплей шампуня для густоты и всё, чернила готовы. Для обеззараживания иглы использовали огонь.

После того как кольщик доколол партак, я подсел к нему.

— А мне сделаешь наколку? — я с детства хотел себе татуировки, но имел только «пропеллер»[88] на ноге, который лет в тринадцать набил сам себе иглой и чернилами из стержня гелевой ручки.

— А что не наколоть-то? На, выбирай! — и он протянул мне тетрадку, с разного рода несложными тюремными наколками. В основном там были перстни, афоризмы и аббревиатуры. На малолетке любили вести различные тетрадки, куда записывали стихотворения (в основном тюремные), тексты песен, татуировки и их значения.

Первой наколкой я решил выбрать незамысловатую аббревиатуру на большой палец руки. Присел за дубок, а кольщик взял жжёнку, першню, и с сосредоточенным выражением лица начал колоть мне партачку. Получилось простенько, но неплохо. Эта наколка до сих пор со мной и довольно яркая, несмотря на прошедшие года.

Пресс-хата

На следующий день после того, как я вернулся из ИВС, в стенку, отделявшую нас от соседней камеры, раздались глухие тяжёлые удары. Америка цинканул кулаком «Спартак» по стене и подтянулся[89] на раковину для связи с соседями.

— Ой![90] Что у вас там происходит? — прокричал он в трубу, открутив её из-под раковины.

— Да всё нормально, не гони, так чисто глумимся. Расход[91]! — отозвался кто-то с соседней хаты.

— Расход! — сказал Америка и вышел с дальняка.

Через некоторое время удары раздались снова, и в этот раз сопровождались криками. Адольф сказал, что там явно происходит что-то странное, но больше на контакт соседи не шли, несмотря на наши настойчивые призывы.

На следующее утро из соседней камеры увезли на больничку опущенного. Он жил обиженным и не был «рабочим» петухом, который добровольно вступал в гомосексуальную связь. За отказ предоставить сексуальные услуги в соседней котловой[92] хате малолетки, сидевшие за убийства, по беспределу начали его избивать с особой жестокостью. Били головой об стену и забили ручку ковырла[93] в задницу.

Когда всё всплыло, соседнюю камеру вызвали на сборку, где смотрящий за малолеткой бродяга по жизни Рамзан спросил пощёчиной с каждого сидельца котловой хаты за беспредел и махновщину[94], а смотрящего и братву отстранили от воровского, объявив махновцами. Отстранение от воровского значило, что они больше не могли иметь отношение к общим делам, то есть быть при ответственности в тюрьмах или лагерях и идти по воровской жизни. На малолетке это означало автоматом попасть «на тряпку», то есть уборку в камере. После спроса их в тот же день раскидали по разным камерам.

Вскоре после того, как соседняя хата опустела, меня заказали со всеми вещами. Я отлично помнил угрозы кума о переводе на семёрки в камеру к кавказцам, и понял, что он решил их осуществить. Но, к моему удивлению, перевели в соседнюю хату, где накануне творился беспредел.

Камера была на девять человек, но полностью пустой, интерьер был зеркально идентичен предыдущей хате. Только под решётками острова стояли коробки котла. Островом называли одиночную шконку у тормозов, на ней чаще всего спал ночной шнифтовой, чтобы в случае палева успеть нырнуть под одеяло.

Не успел я разложить вещи, как с моей бывшей камеры цинканули в стенку. Я подошёл к раковине и открутил трубу. На связи был Адольф, который предупредил меня, чтобы ни в коем случае не трогал котёл, пока в камеру не заедут более-понимающие арестанты. Как будто без него я это не понимал, слово «крыса» знал ещё на свободе.

Закончив разговор, я присел на шконку и стал ожидать новых соседей. Долго ждать не пришлось, тормоза открылись и в камеру завели четырёх кавказцев и одного славянина. Они представились: кавказцы оказались двумя грузинами и двумя армянами. Двое из армян — обоих звали Эдуардами — называли себя стремягами. Один армянин занимался на свободе боксом, а здоровый плечистый грузин, которого звали Сосо, вольной борьбой.

Не успели мы познакомиться, как в камеру завели ещё одного славянина и грузина, которого звали Махо. Махо был мутным пареньком, когда он зашёл в хату, за него пришла цепь, что он сломился с предыдущей камеры. По понятиям, ломиться с хаты было нельзя, это считалось непорядочным поступком. Если вопросы возникали, то их нужно было решать через блатных, а если творится беспредел, то силой. Но Махо этот факт отрицал, сказав, что предыдущие сокамерники распускают интриги. Якобы его там били по беспределу, и перевёл его опер по собственной инициативе. Кавказцы сразу подтянули Махо к себе и сказали, что он будет в общей массе. За хатой, не спрашивая мнения славян, сразу стал смотреть один из стремяг, а второй стал смотрящим за котлом. Сосо стал смотреть за хатным общим. Лично мне было без разницы, кто из них за что будет отвечать, сам я был зелёный и к тюрьме ещё не привык, чтобы влиться в тюремную жизнь и порядки. Но уже подозревал, что не просто так ко мне в камеру перевели за раз столько пиковых.

На следующее утро меня выдернул на личную беседу Гмырин.

— Ну что, — сказал он, потирая руки. — У тебя последний шанс дать показания. Или я сообщу грузинам, кто ты и за что сидишь.

Я молчал. Ещё в ИВС понял, что в диалог с операми, настроенными повесить на тебя чужое преступление, вступать бессмысленно.

— Пшёл вон отсюда! — рявкнул кум, и меня отвели обратно в камеру.

Я быстро понял, что пиковым давно дан расклад, кто я и что надо со мной делать. За каждым из них, кроме разве что смотрящего за котлом Эдика, ходила печальная слава. Сосо был известен тем, что опустил нескольких заключённых якобы по добровольному согласию. Но сам он признался уже в камере, что одного из них бил головой об батарею, склоняя к минету. Спроса он избежал, бравируя родственниками из грузинской братвы. Махо к нам перевели уже завербованным из хаты, где его самого прессовали. Эдик-боксёр просто был злобным ублюдком.

После того как кум дал отмашку, они подошли ко мне и начали расспрашивать за делюгу и образ жизни. Получив ответ, что да, скинхедом я являюсь, и нет, отказываться от своих убеждений не собираюсь, начался конкретный пресс. Каждый день на меня совершались неожиданные нападения, в ходе которых меня били до той поры, пока я не мог сопротивляться. А сопротивлялся я каждый раз, отчаянно, стараясь нанести как можно больший урон нападавшим. В избиениях особо отличался Махо, Сосо и боксёр Эдик. Второй Эдуард, смотрящий за котлом, как мне кажется, двигался не от кума, но был подвержен влиянию своих земляков. В «прыжках» на меня он почти не участвовал, но и замечания землякам не делал. Славяне, что заехали с кавказцами в камеру, были заодно с беспредельщиками и всячески им способствовали. Но нападения в основном совершали пиковые. Прыжки совершались в самые неожиданные для меня моменты: нападали даже когда я спал, хотя по понятиям сон арестанта — святое. Из-за этого я стал спать чутко, просыпаясь от малейшего движения.

Вскоре смотрящий за малолеткой сменился, и вместо справедливого Рамзана за малолеткой стал смотреть наркоман-славянин по погонялу Лазарь. У Лазаря были интересные наколки: на одном предплечье комар в милицейской форме, пьющий кровь, а на втором комар уже толстый, с раздутым пузом, напившийся вдоволь. Данный партак означал: «Крови нет — выпил мент!». На запястье у него была наколота свастика, и надпись по-немецки: «Gott mit uns[95]!». На прогулочном дворике кавказцы сообщили ему, что я беспредельщик, скинхед и меня необходимо отстранить от воровского. Лазарь согласился и сказал, что к общим делам доступа более я не имею. Что-то оспаривать я не стал, так как вся камера с ведома мусоров была настроена против меня. Доказать беспредел я не мог, и тогда был бы обвинён ещё и в интриганстве. Почти у каждого из этих кавказцев, по их же словам, были родственники из братвы, включая воров. Несмотря на это, они творили беспредел в пресс-хате, созданной Гмыриным, хоть со стороны камера считалась не только «людской», но и котловой.

После того как меня отстранили, помимо физического пресса, начались ещё и психологические нападки. До меня всячески пытались докопаться, подловить и «сожрать» на словах, заставить убираться в камере либо шнырить[96]. В эти моменты я был благодарен судьбе: она закалила меня на улицах, и этим мразям не удалось сломать ни меня, ни мой Дух и Веру. На каждое их слово я находил десять своих, на каждый удар старался ответить как можно жёстче. Все заточки и лезвия от меня прятали, а когда приходила передачка, с неё первым делом забирали бритвенные станки. В письмах я писал, чтобы высылали всего по минимуму, так как не хотел, чтобы эти скоты жировали на моих дачках[97]. Иногда, когда находил силы, я давал настолько жёсткий отпор, что после ответной атаки меня не трогали несколько дней. Тогда это были дни, когда я мог передохнуть, спокойно сидя весь день на шконке или читая книги. Но таких дней было немного. Прессовщиков было больше, некоторые были физически сильнее. Одним из дней, когда меня не трогали, был день моего семнадцатилетия. В день рождения меня не трогали и никак не задевали: такой подарок мне сделали гады[98]-сокамерники.

Мусора и следствие всячески способствовали попыткам меня сломать. Следователь не давал родителям свидания, обосновывая это тем, что пока дело не передано в суд, никаких свиданий мне не полагается. Передачки на обысках дербанились максимально, сотрудники порой резали даже туалетную бумагу, а каждый день к себе вызывал кум и, ухмыляясь, спрашивал: «Ну что, дашь показания?». Через какое-то время я, обозлённый на всё вокруг, стал слать его прямым текстом на х*й, за что получал п*здюлей ещё и от него.

Это были три месяца ада.

Сука

Как я уже упоминал, у Гмырина почти в каждой хате была сука. И несмотря на то, что пиковые в пресс-хате двигались с его ведома, у них тоже были свои секреты, которые администрации знать не следовало. Куму явно нужен был сторонний наблюдатель.

И вот в один период времени у нас начали отлетать[99] на проверках тщательно спрятанные запреты, и смотрящие решили, что в хате завелась сука. В качестве очередного повода для психологического давления, одно время они открыто подозревали в этом и меня. Случалось, что я просыпался среди ночи и чувствовал — надо мной стоят и переговариваются между собой, решая сплю я или «шушарю»[100]. Но повода подвести себя под суку[101] я не давал.

Всё оказалось несколько прозаичнее. Уже когда начался пресс в отношении меня, к нам в камеру заехал семнадцатилетний паренёк в очках, с невзрачными усиками над губой, обвиняемый в разбойном нападении. Звали его Сашей. Саша был тихим, спокойным парнем, выглядел как типичный «ботаник». Он рассказывал, что на свободе лежал один раз в дурке, но судмедэкспертиза в тюрьме признала его вменяемым. Подельником у него был совершеннолетний молодой парень. Сидел Саша, как и много других малолеток, за отжатый[102] мобильный телефон.

В те года на малолетке самыми распространёнными статьями, за которые отбывали срок подростки, были разбои, тяжкие телесные повреждения и убийства. Причём по 111 и 105[103] статье сидело большинство. Далее по «популярности» шли грабежи, а за кражи сидело меньшинство. А вот за наркотики, в отличие от взрослого контингента, где почти каждый третий сидел по 228[104] на малолетке не сидел никто. Во всяком случае, я таких не припоминаю.

Так вот, где-то через месяц после того, как Саша заехал к нам, смотрящие начали подозревать его в сучьих поступках. В хате Саша был шнифтовым. И однажды на проверке он погорел на том, что сбросил из сланца на продол маленькую записку, а остальные это заметили. В хате он попытался оправдаться, что это выпала малява, которую он спрятал от мусоров, но после тщательного «с пристрастием» разговора с армянами, признался, что записка предназначалась куму. Стало ясно, кто в хате стучал.

После этого мне стало несколько свободнее дышать в камере, так как пиковые переключились на нашего маленького стукачка. Он был слаб духом, морально задавлен и отпора им дать не мог. Саню сразу через смотрящего за малолеткой отстранили от воровского и определили на отдельную посуду из личной неприязни. Кушать за дубком дозволялось, и его сделали «смотрящим за дубком», то есть шнырём. Шнырить он стал конкретно: заваривал всей хате чай, стирал чужие трусы с носками и робу, делал пиковым массаж.

Махо пытался его склонить и к мужеложству. Однажды беспредельщик лежал в трусах на спине, а Саша массажировал ему ноги. Махо приказал ему массажировать всё выше и выше, пока тот не дошёл до середины бёдер.

— Давай, подрочи мне! — прошептал возбудившийся грузин, — Потрогай через трусы, ничего страшного не будет!

А Саша в ответ ломался как невинная девочка, но пидором так и не стал.

Однажды ночью я проснулся от того, что Махо заставлял стукача отжиматься. Когда Саша падал без сил, Махо бил его и заставлял по новой. Не скажу, что мне было жаль паренька, стукачей я никогда не любил, и с детства улица меня научила, что стучать плохо.

Помню, мы шли с двумя друзьями из соседней деревни и по пути решили зайти на заброшенный завод. Нам было лет одиннадцать, не больше. Зайдя на территорию, мы забрались на крышу по единственной лестнице. Стоял тёплый летний день, настроение было отличное, мы прекрасно покупались, я, как и хотел, понырял с новой маской. И тут на крышу забираются три гопника, лет по семнадцать. С пакетами и клеем. Типичные потерянные дети конца девяностых годов. Увидев нас и отрезав путь к единственному спуску, они подошли.

— Кто такие? Откуда? — начались стандартные для гопоты вопросы.

Я ответил, что мы с Речиц, идём с карьера и задал встречный вопрос: «А вы-то откуда?». Особо их я не боялся, так как не думал, что на границе со своей деревней мы можем на кого-то нарваться. Многих местных я знал, относились ко мне как к своему, а посёлки на границе с деревней были «дружественными».

Гопники ответили, что они с одного из ближайших посёлков, в котором мы в то время часто гуляли, о чём я и упомянул, назвав предусмотрительно погремухи[105] некоторых местных знакомых, которые по-моему детскому мнению были в авторитете.

В детстве и юности я часто вёл, как дипломат, переговоры с гопотой и другими лицами, от которых могла исходить угроза, и много таких конфликтов свёл на нет. Но не в этот раз.

Одному из гопников, коренастому и обритому наголо, приглянулись мои часы, которые были подарком от отца. Я ими очень гордился и всегда носил на руке.

Начался стандартный развод в духе «дай посмотреть», «дай примерить», на что я ответил отказом. В ответ последовало конкретное требование снять часы. Я продолжал стоять на своём, за что в итоге получил кулаком в живот и ещё несколько ударов, после которых часы с меня уже просто сняли.

Я знал, если батя узнает, что меня кинули, то поедет искать эту гопоту. Поэтому придя домой сказал, что часы просто потерял. Не помню уже, ругали меня или нет, а может отец просто расстроился, но не показал этого, и я посчитал это лучшим исходом. Свои проблемы нужно решать самому либо с помощью друзей. Так меня приучили, и так я тогда жил. Гопников мы потом искали со старшими по трём посёлкам, но так и не нашли. Видимо были залётные, с другой деревни.

Отрицала, крысы и баланда

Однажды ночью, когда я уже спал, к нам в хату заехал парень с кичи. Кичей в тюрьме называется карцер. Для несовершеннолетних преступников официальным названием служило ДИЗО (дисциплинарный изолятор), а для взрослых — ШИЗО (штрафной изолятор). Никаких отличий между ДИЗО и ШИЗО по условиям содержания не было, кроме того, что малолеткам более семи суток в изоляторе дать не могли, в отличие от взрослых, которые выхватывали по пятнадцать суток.

Если ты был злостным нарушителем режима, то после отбытия наказания на киче могли поднять на сутки в камеру и потом снова вынести взыскание с последующим заключением в изолятор. Арестант, заехавший к нам, был как раз из «злостников» и с кичи почти не поднимался. Он называл себя отрицалой, не носил робу, не выходил на проверку и оказывал всяческое сопротивление сотрудникам администрации. Из-за множества нарушений режима содержания за год, проведённый в СИЗО, он большую часть времени провёл на киче. Его поднимали на сутки в разные камеры, потом закрывали в изолятор вновь. И в этот раз он оказался в нашей камере. Это был день, когда я реально мог продохнуть, ибо, как я уже говорил, для других арестантов моя камера считалась людской и о беспределе, творившемся в её стенах, никто не знал.

Новому арестанту меня представили, как скинхеда, отстранённого от воровского. Приблатнённая «братва» хаты всё расспрашивала отрицалу о жизни на киче. Он рассказывал, что в карцере только деревянные нары, которые опускают лишь на ночь, и дальняк с раковиной. Сидишь на киче один. Камеры общие и для малолеток, и для взрослых, поэтому в соседней камере вполне мог оказаться взросляк. Связаться с соседом можно через отдушину, и общение — единственный способ скоротать там время. Так как тюрьма черная, то изолятор постоянно греется, с ним держат дорогу со старого корпуса и нехватки сигарет и чая особо не ощущается. В изоляторе много крыс: настоящих грызунов, а не зеков, которые украли у другого арестанта. По ночам они вылезают из дальняка и бродят по помещению карцера. Ночью вполне можно проснуться от того, что крыса теребит тебя за носок на ноге. Одну из них отрицала подкармливал пайкой хлеба.

До этого с крысами в тюрьме я не сталкивался. Но однажды, в той же 503, мне приснились крысы. Я открыл глаза, и увидел, что хата столпилась на пятаке[106], и смотрят в отдушину. А в отдушине бегают две крысы. Большие такие, жирненькие. Все опасались, как бы они не прыгнули в хату и громко обсуждали это, видимо, поэтому мне и приснился такой сон. Наутро сказали мусорам, те послали земогора, и от крыс избавились.

Баланда на централе была отвратная, и питались в основном запариками[107] с передач. Моим любимым «рецептом» было раздавить в пластиковой посудине две-три пачки роллтона, сверху нарезать мелко колбаски (в тюрьме разрешалась только сырокопчёная), накрошить сыр, чтобы он покрывал сверху всю тарелку и залить всё это дело кипятком. После этого накрыть сверху ещё одной шлёмкой, дать запариться[108] и уже потом навернуть с пайкой[109]. О состоянии желудка после такого питания даже не думали.

На голяках, которые случались часто, приходилось брать баланду. Но мясо в баланде опасались есть. Поговаривали, что оно может быть не очень хорошего происхождения, и лично я радовался, когда в баланде давали сою. Она хоть питательная и вкусная.

По поводу мяса мы не ошибались. Однажды, взяв на обед суп — как сейчас помню, это был борщ — мы по частям собрали дохлую крысу из двух шлёмок. Сразу стало ясно, что за мясо нам подают, и пиковые решили отомстить баландёру. Дождавшись времени выдачи вечерней баланды, они вскипятили растительное масло в фаныче. Когда кормушка открылась, пиковые подозвали баландёра, чтобы показать какую пищу он принёс в обед. Когда тот заглянул в кормяк, ему выплеснули масло в лицо. Баландёр с криком упал на продол, завывая на весь корпус, а в открытый кормяк следом вышвырнули две шлёмки с крысой. Прибежал кум с режимником, и всю хату до отбоя закрыли в боксы, а смотрящего забрали в ДИЗО. Но, стоит отметить, мясо в баланде после этого поменялось. Видать, козлы, втайне от мусоров, брали себе хорошее мясо, а обычным зекам отлавливали крыс. Вот таким жестоким методом была восстановлена справедливость.

Время перемен

За три месяца пребывания в пресс-хате сменилось несколько лиц, кто участвовал в моём прессе. Беспредельщики прибывали и убывали. Кто-то уезжал на этап, кого-то переводил в другую хату кум, так как они не могли справиться с поставленной задачей. Неизменными лицами были только армянин Эдик, который помимо котла стал смотреть и за хатой, и грузин Махо. Они остались вдвоём из старого кумовского состава и уже не могли творить беспредел при других арестантах. Меня по-прежнему представляли другим беспредельщиком и скинхедом, но прессовать уже боялись.

В тот период на тюрьму заехал вор Мамука Гальский. Посадили его на спецкорпус, который располагался на первом этаже нового корпуса. Однажды, когда меня везли на продлёнку[110] в суд, мне удалось пообщаться с ним на сборке. Я объяснил вору ситуацию, опустив момент о беспределе со стороны пиковых, ибо доказать это не было возможности, а без доказательств я бы прослыл интриганом. Я пояснил, что сижу по бритоголовой теме и меня объявили беспредельщиком, хотя в пределах тюрьмы за мной таких поступков не было. Жулик ответил, что за образ жизни и мировоззрение спроса нет и никто отстранять меня от общих дел не имел права. Вернувшись в камеру, я прямым текстом поставил всех в курс, что решил вопрос с Мамукой и являюсь порядочным арестантом. Возразить против слов вора никто не мог. С того дня я жил в хате на полных правах. Если до этого убивал время читая книги и рисуя, то сейчас стал принимать участие в тюремной жизни. Научился гнать дорогу, вести тачковку. Воровские понятия уже тогда знал хорошо, так как в хате регулярно велись дискуссии на эти темы, которые я внимательно слушал со своей шконки. Гадьё, прессовавшее меня, могло только злобно стискивать зубы, но сделать что-либо боялись, так как понимали, что теперь беспредел всплывёт.

Вскоре Эдик получил срок на суде и стал ждать «законку». Словить законку — значило получить постановление, что приговор вступил в законную силу. По закону, осужденному даётся десять дней после приговора на то, чтобы написать кассационную жалобу. В случае её отсутствия приговор вступает в законную силу, и арестант едет на зону. Так же жалобу мог написать прокурор, несогласный с мягким, по его мнению, решением суда. В этом случае арестант тоже остаётся в тюрьме до рассмотрения. Когда Эдик словил законку, кум, поняв, что его затея не удалась, решил раскидать хату по разным камерам. Это стандартная практика для пресс-хат на чёрных тюрьмах. Камеру с кумовскими собирают для пресса нужного арестанта, а после достижения цели либо провала, хату раскидывают. Так случилось и с нашей камерой. Когда всю хату заказали со всеми вещами, Эдик сказал, что теперь смотрящим за котлом становлюсь я, и тюремный общак едет со мной. Не знаю почему он принял такое решение. Видимо разглядел во мне те качества, которые должны быть у человека при такой ответственности. А может не хотел, чтобы я поднимал вопрос за их беспредел. Но так или иначе, котёл поехал со мной.

Эдика и Махо перевели от меня подальше, отправив на «копейки» на старый корпус. А меня перевели в камеру 608, которая находилась неподалёку, на том же этаже. Саша, который был объявленной[111] сукой, отправился со мной.

Зайдя в хату, я поздоровался и представился, сказав, что являюсь смотрящим за котлом и мне нужна помощь перенести его в новую камеру. Смотрящим был крупный рыжий парень с большой бородой, который выглядел лет на двадцать. Он отправил со мной пару зеков, и мы перенесли общак в хату. В камере помимо меня было семь человек, а у смотрящего было соответствующее его внешности погоняло — Борода. За хатным общим смотрел Оскал, тоже крепкий парень, кореш Бороды. Помимо них в хате сидели Рома Фанат, Лёха Гусь, Рома Фриц, Ваня Коша и гашеный Артём.

Борода оказался моим земляком, живущим на соседнем районе. Наши районы испокон веков враждовали между собой, так как это были бывшие посёлки на окраине Москвы с соответствующим менталитетом. Ещё во времена моей юности наши местные гопники собирались биться с их районом и часто в этом преуспевали. Зайдя на вражеский район можно выйти оттуда на машине скорой. Очень легко было попасть под гоп-стоп, и это был самый лёгкий исход событий. Бывали и исключения, когда кто-то с их района тусил на нашем, но в основном это были крупные авторитетные ребята, которых все боялись и уважали. Им за это никто ничего не мог предъявить. Но в тюрьме районной вражде не было места, и соседство, напротив, объединяло. Тем более у нас оказались общие знакомые, а землячество в неволе ценно. Борода очень радушно меня принял и сразу собрал дубок отметить новоселье, а заодно познакомил со всей хатой.

Рома Фанат был наполовину дагестанец, пятнадцатилетний крепкий парень, который сидел за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Считал себя русским, был крещён в Православии, на воле гонял за Спартак и дружил со скинами. Он часто гулял со своим старшим совершеннолетним братом и его друзьями. Однажды[112] они прогуливались с девушками по Текстильщикам и громко между собой разговаривали. Навстречу им шли два молодых парня в нетрезвом виде, которым не понравилась шумная компания. Один из них начал конфликт, подойдя с угрозами к молодым людям, и, достав ксиву, заявил, что он с другом из ФСБ. Брат Фаната, увидев, что удостоверение принадлежит сотруднику МВД, а не ФСБ, рассвирепел и со своим другом начал избивать подвыпивших сотрудников в гражданском. Сбив их с ног, они взяли лежащий неподалёку бетонный брус и кинули обоим на голову. Итог: один скончался, второй парализован на всю жизнь. Фанат, по его словам, нанёс им всего пару ударов ногой во время драки. Так как потерпевшие были не при исполнении, то дополнительной статьи за нападение на сотрудников не было. Но все сотрудники ГУФСИНа знали, что покалечили они сотрудников милиции, и страдал Фанат от легавых по полной. Ему максимально дербанили передачки, разрезая даже туалетную бумагу, и не пускали под разными предлогами родных на свидания. В тюрьме сотрудники не любят тех, кто осужден за преступления против их коллег и всячески стараются им «поднасрать».

Тёзку Фаната, Рому «Фрица», обвиняли в громком преступлении, убийстве армянина Артура Сардаряна, которое до сих пор считается нераскрытым. Сам Фриц участие в преступлении отрицал, сказав, что задержали его по ошибке.

Гусь сидел за множество убийств, точное количество уже не помню, но жмура три-четыре на нём висело. Он с друзьями облюбовал для тусовок одинокую беседку на поляне в подмосковных Люберцах. Однажды, придя на место сбора, они обнаружили в беседке компанию алкашей, распивавших со своими этиловыми герцогинями неопределённого вида пойло. В ответ на просьбу освободить поляну, алкаши послали молодёжь на три буквы. Молодёжь ушла, но вскоре вернулась с ножами и палками. Одного алкаша они застали в стороне, поливавшего своей росой кусты. Зарезав жертву, они вышли на поляну, измазанные кровью. Гусь давал мне читать обвинительное заключение, в котором было написано, что, когда они вышли на поляну, одна из пропитых мадам воскликнула в ужасе: «Ребята, вы кто?». На что подельник Гуся ответил: «Мы не ребята, мы сатана!» — и начал кромсать первого подвернувшегося под руку пьянчугу. Одному из алкоголиков, который, как выяснилось позже, оказался чемпионом по конькобежному спорту СССР, они пробили в голове 132 дырки палкой с гвоздём. Убили всех, кроме женщин, которых трогать не стали. Вскоре Гусь и его друзья были задержаны и отправились в тюрьму. Всего их было четверо: двое малолеток и двоим уже было восемнадцать. Погоняло своё Гусь получил за походку: он ходил, покачивая головой. Объяснял это тем, что до пяти лет был инвалидом и не мог ходить из-за травмы позвоночника. Ни один врач помочь не мог, и родители повезли его в деревню к знахарке, которая за короткий срок поставила его на ноги. Но последствиями осталась походка, как у гуся.

Артём был гашенным и убирался в хате. Загасился он, как сказал Борода, покурив после пидора. Саша-стукач, перед переездом в новую камеру, слёзно обещал мне больше не стучать. Особо я ему не верил, но помнил, что и он страданул от беспредельщиков, и поэтому решил дать ему шанс. Поставив в курс новую хату, что за ним были сучьи поступки, сказал, что ломить и гнобить его не надо, посмотрим, как будет жить в дальнейшем. В новой камере между Саньком и Артёмом разделили обязанности уборки: стукач стал отвечать за чистоту дубка, а за гашенным остался дальняк и пол.

В камере было девять мест: две двухъярусных шконки, стоящих буквой «Г» у левой стены, две двуспальных шконки у правой и «остров» напротив дальняка. На двуспальной шконке у окна спали Борода и Оскал. Я разместился на аналогичной шконке по соседству с Фанатом. Котёл поставили под моим спальным местом. Я начал обживаться в новой хате.

Смотреть за котлом огромная ответственность. Я должен был вести тачковку, в которой идёт полный перечень содержимого общака. Мусорам в руки тачковка попасть не должна. Делай что хочешь, хоть ешь её, но ментам не давай. Пополнялся котёл ежедневно со всех камер корпуса путём дороги. И ежедневно мы отправляли насущное в другие хаты. Нуждается кто-нибудь в сигаретах или чае? Идёт до нас цепь, и мы высылаем необходимое. Пришла на корпус какому-нибудь арестанту передачка? Нам отсылают нужду на общее.

Уделять на общак никто никого не обязывает, но есть негласное правило, по которому с каждой передачи отсылают часть насущного на котёл. Если это не произойдёт, то о хате, смотрящем и арестанте, получившем передачу, будет соответствующее мнение, которое в дальнейшем не сулит ничего хорошего. При первом же рамсе тебя упрекнут в том, что ты не уделял на общее, да и сам можешь лишиться помощи, когда потребуется. При всей моей отстранённости от преступного мира, я считаю, что это правильная система, ведь общак зачастую выручает нуждающихся. Есть арестанты, которые не получают передачи с воли, есть те, кто сидит на голяках, а кабанчик в ближайшее время и не предвидится. В таком случае на помощь и приходит котёл. Помогает он и новеньким и транзитам[113]. По прибытии в тюрьму тебя всегда снабдят необходимым на первое время, ну а дальнейшая жизнь зависит только от тебя. Есть тюремная поговорка: «Хочешь жить — умей вертеться». Кто её понимает, тот в тюрьме не пропадёт.

Я сразу попал в хатную братву. Оскал смотрящим за хатным общим, а я смотрел за котлом. В камере 608 я и получил свою погремуху: «Сухой». Уже не помню истинную причину: то ли потому что был худой и жилистый, то ли из-за характера. Как-то мне говорили, что похож характером на персонажа российского сериала «Зона» — Митю Сухого. А на воле меня звали как раз Митяем. После прибытия в 608, иначе как Сухим в тюрьме меня не называли.

Погоняла в тюрьме получают по-разному. Кто-то получает спонтанно. А кому-то погремуху выбирает тюрьма. Есть такая тюремная забава: подтягивается вечерком арестант на решку[114] и кричит в окно: «Тюрьма-старушка, дай погремушку! Не мусорскую, а воровскую, не мастёвую, а путёвую!». И начинают ему кричать со всего корпуса погоняла. А он в ответ: «Катит!» — если погоняло понравилось, или: «Не катит!». Были забавные случаи, когда арестант плохо расслышал погоняло, кричал: «Катит!» — а потом жалел об этом, так как оно оказывалось смешным или похабным. Но никуда не денешься: выбрал? Носи. После выбора погремухи, арестант пел песню в решётку. Любую, на свой выбор. Новое погоняло отмечали, собирая под чифир дубок.

В камере я быстро наладил свой собственный тату-салон. Кольщиков у нас не было и что-то простое набить мог только Борода, который сделал мне одну партачку. А я с детства любил рисовать. Нигде этому не учился, но рисовал много и везде, где только мог. Последняя парта в школе, на которой я просиживал уроки, была вся изрисована моими каракулями. С годами учёбы рисунки на парте менялись: хаерастых металлистов, надписи Slayer и Metallica сменили символики РНЕ и НБП, изображения скинов и панков, свастик и кельтских крестов.

В тюрьме свободного времени было много. В пресс-хате в перерывах между прессом и перемахами я много читал и рисовал. Продолжил рисовать и в 608. Рисовал изображения с открыток, с журналов. Перерисовывал чужие рисунки, красиво оформлял письма домой, завёл свою тетрадку с эскизами тюремных наколок. Вывел себе «тюремный» почерк.

Есть два вида тюремного почерка: первый — прописной, с вензелями, напоминавший дореволюционный почерк. Второй — печатный, аккуратный, где каждая буква отдельна от другой. Создание единого почерка в преступном мире делало почти невозможным выявить истинного автора написанного. Такими почерками писали обращения, прогоны. И у тюремного языка — «фени» — изначально была такая же цель — смысл сказанного не должны понять мусора. На малолетке я овладел прописным вариантом тюремного почерка. Вместо своего кривого размашистого старого почерка я вывел каллиграфический почерк с вензелями.

Мне всегда было интересно начать бить наколки, и в 608 я занялся этим в полной мере. Сделал собственную першню, и моей первой «жертвой» стал Гусь. Колол ему изображение смерти с косой на груди, что означало: «Пока я жив, у вас есть горе». Буквальное значение — человек отбывает наказание за убийство. Иногда к данной наколке добавляют черепа в ногах жнеца, что означает количество жертв.

После Гуся я начал бить себе партаки на левой руке, и вскоре ко мне подтянулись и другие арестанты, желавшие приукрасить своё тело новой наколкой. Так как машинки не было, то били в основном мелкие изображения — перстни, аббревиатуры, фразы. Иногда кололи небольшие несложные рисунки.

В тюрьме процветало разнообразное творчество. Из хлеба и сахара делали клейстер[115], из которого потом лепили зарики[116] для нард или чётки. Чётки были самым ходовым ширпотребом в тюрьме, их крутил каждый второй арестант на малолетке. Были они чаще всего перекидными, но попадались и религиозные, с шариками. Делали чётки и из пластика, выжигая формы из упаковок «Доширака» на самодельной лампадке.

Традиция крутить перекидные чётки пришла от карманников, с их помощью они развивали пальцы, не теряя навык в тюрьме. Крутил чётки и я, это помогало успокаивать нервы. Так как у меня длинные и тонкие пальцы, то научился крутить их довольно быстро и ловко, редко за мной кто поспевал.

Ложился спать часа в три ночи, вместе с Оскалом и Бородой. К тому времени на дороге наступало затишье, и можно было позволить себе отдохнуть, оставив на ногах одного дорожника и ночного шнифтового. Кстати, на малолетке так и говорили — не спать, а отдыхать. Спят вместе, а отдыхают по отдельности. Перед утренней проверкой нас будил дневной шнифтовой, и после неё мы снова ложились спать до обеда или прогулки. Последние старались не пропускать, ведь в прогулочных двориках можно было подышать более-менее свежим воздухом, пообщаться перекрикиваясь с соседними камерами и позаниматься на турнике. А иногда случалось столкнуться на лестнице с другой хатой, в которой сидит какой-либо знакомый или подельник.

Пермский маньяк

Однажды к нам в хату заехал коренастый парнишка невысокого роста. Приехал он этапом с Пермского централа вместе с подельником, которого посадили на «копейки». Их привезли на обследование в Серпы. Серпами назывался московский Центр имени В. П. Сербского, где проводилась судебно-медицинская экспретиза. Везли туда обследоваться со всей России.

Судебно-медицинскую экспертизу обязаны делать всем, кто обвинялся в тяжких и особо тяжких преступлениях. Но на Серпы возили не всех. Так как статьи, в которых меня обвиняли, попадали под обе категории, то и ко мне с подельниками приезжали делать экспертизу психического здоровья. Нас по одному выводили «на легке», что означало, что тебя вызывают куда-либо в пределах тюрьмы. На оперском корпусе в отдельном кабинете сидели врачи, которые дали нам различные тесты, показывали картинки и на основании этого делали психиатрическую экспертизу. Но некоторых арестантов, особенно сидевших за убийства, суд отправлял на медицинское освидетельствование, и тогда их везли на Серпы.

Пермяк сразу показался мне странным. Паренёк сидел уже год, закрыли его в четырнадцать лет, и было на нём около пяти[117] трупов. По его рассказам на пермской малолетке творился дикий беспредел, все друг друга били, могли по беспределу опустить. Мы решили пробить за его тюремную биографию на копейках, где сидел ещё один пермяк, и получили ответ, что арестанты они порядочные и недостойных поступков за ними нет. Пустили в массу, но по личной неприязни сказали ему пить с отдельной кружки и общую посуду не трогать.

Личная неприязнь обосновывалась тем, что этот маленький выродок убивал людей ради удовольствия, не гнушаясь переступать границы морали. Два пермских малолетних дебила, надышавшись клеем, поспорили, сколько людей они успеют убить, пока их не поймают. В итоге грохнули пятерых мужчин. Одного из потерпевших малолетки убили на автобусной остановке, после чего сидели на трупе и пыхали клеем, смотря на проходящих мимо людей. Рассказывая о преступлении, он не забыл упомянуть о том, что отрезал одной из жертв ногу и думал её сварить и съесть. Но в последний момент в голове что-то стукнуло, и от намерения стать каннибалом он отказался.

Хоть на малолетке большинство сидели за убийства, но таких конченных ублюдков я видел единицы. Даже Гусь с его жертвами выглядел безобидно, по сравнению с этим существом. У нас пермяк сразу получил погоняло: Пермский маньяк или, как мы называли его для краткости, просто Маньяк.

Помню, однажды ночью решили мы вызвать пиковую даму. Развлекались как могли — дети же, хоть и по локоть в крови. Одеялами занавесили ночник и оба окна так, что в камере повисла кромешная тьма. Все легли по шконкам, а я, Гусь и Маньяк пошли на дальняк, где висело единственное зеркало. Зажгли самодельную лампадку, и Гусь, нарисовав мылом на зеркале лестницу и точку, начал говорить слова вызова. Я смотрел на зеркало — ничего не происходило. Тут Пермский маньяк задрожал от страха, вцепился мне в ногу и завопил: «Она же движется! Точка движется!». Я помню, ещё подумал: «Столько людей убил, а какой-то детской страшилки боится». Тем временем Маньяк дрожал всё сильнее и заорал Гусю: «Стирай, стирай её!», а Гусь стоит, глазами своими безумными во тьме светит и злорадно ржёт. Пермский маньяк начал орать Гусю, что убьёт его, тот в ответ говорит: «Ну давай, попробуй!». Игра начала перерастать в конфликт. Стоит заметить, Гусь ростом примерно с меня[118] в отличии от мелкого, не более 170 сантиметров ростом, Пермского маньяка. Я уж от греха подальше решил отойти в сторону и прилёг на свою шконку посмотреть, что будет дальше. Борода тоже не встревал и с интересом смотрел на развивавшийся рамс.

А Гусь продолжает подогревать страх пермяка, приговаривая: «Она идёт, идёт, скоро будет здесь!» — и сверкая своими безумными глазами. Пермяк не выдержал, сорвался с места и побежал к «языку» — так называлась железная тюремная полка, ввинченная в стену. В 608 у нас была чуть ли не единственная на малолетке «кабура» — небольшая дыра в стене для связи с соседней хатой. И долбили эту кабуру мы здоровенным болтом, который умудрились вытащить из креплений «языка».

В общем, подбегает пермяк к языку, выхватывает из стены этот болт и бежит на Гуся. Тут уже мы с Бородой и Оскалом подорвались со шконок, понимая, что шутки закончились, но пермяк успел преодолеть расстояние от языка до дальняка и забежал за слоник. Посмотрел он, посмотрел на Гуся, который уже встал в стойку готовый отбиваться. «Ну всё, сейчас начнут валить друг друга», — подумали мы, но пермяк как начал долбить болтом зеркало в область нарисованной лестницы. А тюремное зеркало разбить невозможно, оно сделано из такого материала, что его можно только покрыть трещинами, что тот и сделал. Мы налетели на него, дали пару затрещин, и, забрав болт, отправили спать. Гусю тоже выговорили за провокацию, нечего выводить кандидата в признанные[119].

Через какое-то время пермяка увезли на Серпы, а уже позже, через месяц, приходит к нам инфа с копеек. Туда заехал транзитом зек, один из авторитетов на пермской малолетке, которого знало даже взросло. И он заявил, что Пермский маньяк, подельник маньяка и пермяк, который их покрывал, на пермской малолетке жили пид*расами, а, приехав в Москву, засухарились[120]. Подельника маньяка, который уже вернулся к тому времени с Серпов, вшатали[121] в хате и сломили с копеек в «обижню»[122]. Мы же ждали Маньяка, надеясь, что он попадёт к нам в камеру, чтобы расплатиться с ним сполна. Думаю, на своих ногах он бы с хаты не вышел. Но ему повезло. Вернувшись на централ, он ещё на сборке узнал о том, что их тайна раскрыта и отказался заходить в нашу хату, определив себя сам к обиженным.

В тюрьме есть такое понятие — «по незнанке не катит». Поэтому «зашквариться» мы никак не могли, так как не знали о его тюремном статусе. А для собственного успокоения понимали, что не зря посадили его изначально на отдельную посуду. Но нас разбирала досада, так как злость на него всё равно была, и её очень сильно хотелось выплеснуть. Но увы, а может и к счастью, не удалось.

В Братве

Через пару месяцев Борода и Оскал, хоть и не были подельниками, почти одновременно получили законки и уехали на этап. Смотрящим хотели поставить меня, но так как я грузился за котлом, то лишнюю ответственность брать не хотел. Собрав дубок, мы решили, что за хатой будет смотреть «братва», в которую вошёл я, Фанат, которого единогласно поставили смотреть за хатным общим, и Гусь. К этому времени, моё дело передали в прокуратуру, и всё чаще вместе с подельниками стали вывозить «по сезону» к следователю.

Когда меня повезли на следственные действия из пресс-хаты, незадолго до перевода в 608, родители увидели меня близко впервые почти за полгода. До этого, мы встречались только на продлении срока задержания, которые проходили каждые два месяца до передачи дела в суд. Мама сказала, что я сильно изменился, похудел и смотрю, как волчонок. Хорошо, что она не знала, что мне пришлось пройти. Родители давали нам с подельниками всякие вкусности, которые в тюрьме были запрещены: сладости, варёную колбасу. На централе разрешали только сырокопчёную колбасу, так как её можно хранить вне холодильника, и варёная была в радость. Мои родители подкармливали и Хаттаба, который был сиротой.

Со временем наша хата пополнилась новыми сидельцами: вместо Фрица к нам заехал его подельник Дима Змей и парнишка Афонин, который из-за своей фамилии сразу получил от меня погоняло «Нафаня». Нафаня был не по годам крепкий, по его словам, регулярно ходил в тренажерный зал. Но несмотря на развитую мускулатуру, он был довольно трусоват. В нашей хате, как и везде на малолетке, постоянно физически глумились, дрались в шутку, боролись. Но, когда начинали глумиться с Афониным, он, несмотря на свою комплекцию, которая была крупнее большинства из нас, сразу кричал: «Расход с глумом!» — после чего глум должен прекратиться. Помимо небольшой трусости Нафаня был туповат и часто косячил, за что я дополнил его прозвище титулом «Бивноватый». Был Нафаня, а стал Нафаня Бивноватый. Бивнями на малолетке называли глуповатых, косячных арестантов. Сидел Нафаня за разбой, а в соседнюю хату 607 заехал его подельник Фил.

Дима Змей с детства занимался айкидо, на мой взгляд бесполезным видом боевых искусств, но это не мешало ему быть спортивного телосложения и неплохо уметь драться. Своё участие в убийстве Сардаряна он также отрицал. Змей был начитанным и образованным, мы с ним быстро нашли общий язык, и он действительно был идейным соратником, которого я был рад встретить в застенках. Мы всегда могли найти о чём поговорить, по вечерам проводили застольные беседы — заваривали глубокую миску купчика и садились за дубок общаться. Темы для разговоров были самые разные, от истории и идеологии до религии и философии. Другие обычно в наш разговор не встревали и с интересом слушали.

Вскоре мне надоела постоянная волокита с котлом, да и закручивание гаек[123] со стороны кума вечно напрягало. Минусы котловой хаты в том, что отрицать в ней нельзя, так как это ставило общак корпуса под риск. Я начал вести переговоры со Змеем с семёрок, «тёзкой» нашего сокамерника. Змей тоже был скинхедом на свободе, но в тюрьме быстро увлёкся воровскими понятиями, смотрел за хатой и пользовался авторитетом. Сидел он более года и ранее уже смотрел за котлом. Долго уговаривать себя он не заставил и почти сразу согласился перегнать общее к нему в хату.

В итоге просмотрел я за котлом всего пару месяцев. Избавившись от него, мы собрали дубок, где поставили нашего Змея смотрящим за хатой, меня смотрягой за хатным общим, Фаната дорожником, так как Коша уехал на этап, а Гусь остался в братве смотреть за ночной массой. Помимо организационных моментов на повестку дня вынесли вопрос о «шатании режима», ведь пора наконец, ослабить хватку «псов системы», а отсутствие котла развязало нам руки. Так как многие из нас часто ездили на следственный действия или суды, то мы начали потихоньку перетягивать в хату вольные вещи, пронося их под робой. Со временем, когда у нас уже было достаточно шмота, и в робе отпала надобность, мы дружно вышвырнули её на проверке на продол. Гмырин тоже в долгу не оставался. За наше неповиновение сотрудники администрации постоянно выносили с хаты телевизор и матрасы. Особенно страдала от этого ночная масса, так как матрасы отдавали только на ночь и спать им приходилось на железных рейках шконок. Часто всю хату битком забивали в боксы, где держали целый день, с завтрака до обеда, с обеда до ужина. По одному заводили в кабинет, где Гмырин избивал нас скрученной во много слоёв проволокой. Но, несмотря ни на что, мы продолжали отрицать робу и режим, который нам пытались навязать.

Помимо нас шатать режим начали многие хаты. На малолетке несколько раз проходили кипежи, во время которых весь корпус долбил в двери камер фанычами и ногами, от чего стоял грохот на всю тюрьму. Во время одного из таких кипежей, выбив кормяк, я засветил мусору ногой в голову, за что получил в личное дело полосу «склонен к нападению на сотрудников» и очередное взыскание за нарушение режима. За каждое взыскание должна проводиться дисциплинарная комиссия, результатом которой мог стать карцер, но мне чудом везло. Несмотря на несколько десятков взысканий, которых я набрал в тот период, ни на одной дисциплинарной комиссии я не был. Отчасти от того, что часто ездил к следователю и в суд. Бывает, назначат дату моей комиссии, а я весь день пробуду в прокуратуре и комиссию отменяют. А ранее смотрел за котлом, и братву централа[124], к которой я волей случая стал относиться, в изолятор закрывают в исключительных случаях. В итоге мы и другие арестанты добились своего, и робу на малолетке отменили, а режим стал мягче. Patria y libertad!

Суд и первое свидание

Осенью 2006-го года я поехал в прокуратуру на закрытие уголовного дела для передачи в суд. Оно состояло из трёх томов, с которыми мне предстояло ознакомиться. В основном скучная бумажная волокита: экспертизы, наши показания, показания потерпевших и свидетелей. Были и фотографии. Так как наши дела объединили и судить предстояло четверых подсудимых по разным статьям, то в деле были и материалы по убийству, которое совершил Шульцген на пару с Тито. Особенно запомнились фотографии трупа с разных ракурсов: тело жертвы, лежащее на окровавленном снегу, и изуродованное лицо крупным планом. За время следствия им сначала перебили статью с убийства на тяжкие телесные, повлекшие смерть. А ко времени закрытия дела статью смягчили ещё на убийство по неосторожности, по которой срок лишения свободы не превышал двух лет. А мне за время следствия перебили статью со 162 ч.3 на 162 ч.2, и в итоге к закрытию дела, обвинялся я по двум эпизодам 162 части второй. Это радовало, так как третья часть была особо тяжкой и предусматривала от семи лет лишения свободы. Вторая же на тот момент шла от пяти[125] лет. Обычно малолеткам итоговый срок сокращают раза в два, поэтому если раньше я думал, что мне светит шесть-семь лет провести в лагерях, то сейчас надеялся, что получу не более пятака.

Одно время нам грозила статья о участии в экстремистском сообществе из-за показаний одногруппника Шульцгена. Тот, будучи сам скинхедом, «ввалил»[126] Шульцгена операм, сказав, что да, Шульцген является скинхедом и, по его же словам, регулярно участвует в нападениях на иммигрантов. Но одних показаний свидетеля для возбуждения уголовного дела по данной статье не хватило, и в обвинительном заключении она не фигурировала.

Ознакомившись с материалами дела и подписав все необходимые документы, мы получили на руки обвинительное заключение, которое означало то, что дело передаётся из прокуратуры в суд.

Начались судебные заседания.

На суд обычно заказывали с вечера, а забирали рано утром, ещё до утренней проверки. С утра вели на сборку, уже набитую другими заключёнными. Там сидели вперемешку и взрослые, и малолетки. Так как ждать порой приходилось по несколько часов, то на единственной лавке размещались старики и инвалиды, остальные арестанты сидели на корточках.

Помню, ещё давным-давно, в 2004-ом году, возвращаясь с отцом из Раменского суда, на котором я получил условный срок, на станции присел на корточки. Отец тогда отругал меня и сказал, что на корточках буду сидеть, если посадят в тюрьму. Тогда я не понял смысла этой фразы. Теперь же, сидя на кортах на сборке в ожидании поездки на суд, я понимал, что он имел в виду. Отец мой в тюрьме не сидел, но, видать, некоторые подробности знал. На нашем районе среди его бывших одноклассников и одногодок, было много тех, кто пошёл по кривой дорожке и попал в лагеря. Сидеть на корточках — чисто тюремная традиция, так как ожидая этап, выезд на суд, справляя большую нужду на дальняке, тебе приходиться сидеть на корточках, хочешь ты этого или нет. Стоять по несколько часов сможет далеко не каждый. В итоге привыкаешь и уже можешь сидеть «на кортах» часами.

Стены сборки, как и прогулочные дворики, были расписаны различными надписями от погонял сидельцев, номеров хат и дат сроков, до крылатых фраз и афоризмов. Больше всего меня повеселил афоризм: «Тюрьма не х*й — садись, не бойся, а бойся на х*й сесть в тюрьме!».

Не на каждой сборке был дальняк, и по нужде приходилось звать продольного, чтобы он вывел в туалет. С этим моментом связан один казус. На сборке одному сидельцу сильно скрутило живот. Он начал проситься в туалет, но его не выводили. А сидельцу всё хуже и хуже. Уже и мы начали звать вертухая, чтобы отвёл его в уборную, но ведь верно говорят, есть менты, а есть мусора. В тот день дежурил именно второй тип легавой породы. А паренёк уже терпеть не может. Дали ему в итоге какой-то пакет, а у кого-то была бутылка воды, с которой содрали этикетку и дали страдальцу вместо бумаги. С горем пополам он справил нужду, но вонь поднялась на всю сборку. Хорошо, не долго пришлось это терпеть и нас вывели на свежий воздух к автозеку.

Автозек отличался от автомобилей, в которых возили «по сезону». В прокуратуру ездили либо на обычной милицейской газели, либо на полугрузовом транспорте для транспортировки подследственных. Автозек же представлял из себя грузовик ЗИЛ защитного цвета, с двумя отсеками для перевозки заключённых. Напротив отсеков стояла скамья для конвоиров, в углу был расположен одинокий бокс. В него чаще всего сажали либо опущенных, либо кому светило ПЖ[127], либо бывших сотрудников. Перед тем как привезти в суд, автозек обычно заезжал в несколько тюрем, где набирал других заключённых и после этого развозил по судам.

В отличии от региональных городов, в Москве много тюрем: Бутырка, Матросская Тишина (где помимо тюрьмы располагались больничка и спецкорпус ФСБ), Медведково, Капотня, Водник, Лефортово (тюрьма ФСБ), Пресня, Печатники (женская тюрьма). Между арестантами централы называли по номерам. Водник был СИЗО 77/5, соответственно пятый централ. Женское СИЗО 77/6 — шестой централ. И так далее. По пути в Кузьминский суд из пятого централа мы часто заезжали в Бутырку, Матросску и Медведково с Пресней.

Если до этого в суд нас возили каждые два месяца на продление срока задержания, то теперь стали проходить полноценные судебные заседания. После приезда в суд помещали в просторные боксы, где мы ждали начала заседания. Стенки судебных боксов были неровными, бугристыми и твёрдыми. Не знаю из какого материала они сделаны, но напоминали камень, и облокотиться головой к стене, чтобы поспать, было нереально. Прежде чем придёт конвоир и поведёт в зал суда, можно прождать и несколько часов в таком боксе.

После окончания заседания снова помещали в бокс, и держали там до вечера, пока не начиналась погрузка в автозек. Из еды в дорогу давали сухой паёк, в который входили каши быстрого приготовления. Наесться ими было нереально, и мы обычно везли их обратно на централ, где запаривали кипятком и ели. В тюрьму привозили к отбою и, подержав на сборке, поднимали в хату. Обычно судовые, вне зависимости от того, чем занимались в хате, после возвращения из суда, утомленные заваливались спать. Бывало, что очередное заседание назначат на следующий день и, не дав толком отоспаться, утром снова дёргают на сборку.

Особенно тяжко было в дни, когда мы отрицали. Проведёшь день в боксах либо в хате без матрасов, а на утро дёргали на суд.

После того как закончилось следствие, мне наконец разрешили свидания с родственниками. Как я уже говорил, до этого я видел родителей только во время продления срока ареста и выездов в прокуратуру. Смотрел с белой завистью на сокамерников, которых вызывают на свидания к родителям. И вот, наконец, в один прекрасный день и меня продольный заказал «налегке».

В комнате свиданий меня и родителей разделяло два звуконепроницаемых стекла, между которыми был узкий коридор. Общаться можно было только по установленной телефонной трубке. Длилось свидание час. На первое свидание пришли оба родителей. Я немного расстроился, не увидев сестру.

Основную часть времени общался с матерью. В основном задавал стандартные вопросы: «Как дела?», «Как здоровье?», «Как на свободе?». А мать больше рассказывала. Сказала, что приходили друзья, но писем от них я не получал. Сказала, что домой часто звонит какая-то девушка по имени Ира, спрашивает обо мне. Но от неё писем тоже не было. Надо заметить, что Ира не была моей девушкой на свободе, более того я даже не знал, как она выглядит. Мы познакомились по телефону через подругу моей бывшей девушки, и регулярно общались. Но всё равно было обидно, что на свободе якобы интересуются моей судьбой, а письма приходят только от родных.

Поговорив с матерью, я попросил передать трубку отцу и обмолвился с ним парой фраз. С отцом у меня замечательные отношения, но типично мужские. Мы никогда не проводили время за долгими беседами, при этом советы, которые он мне давал с детства, определили многое в моих жизненных принципах. Отец всегда был для меня авторитетом. В мои годы на нашем районе у него было погоняло «Батя» за то, что он обладал умением вырубать почти всех с одного удара. Меня часто узнавали на улице, и спрашивали, не сын ли Бати я?

Помню ещё в девяностых мы выгуливали с отцом нашу собаку породы ротвейлер, и рядом остановился чёрный мерседес, за рулём которого сидел здоровенный выбритый наголо амбал в пиджаке и с цепью на шее. Типичный браток.

— Здорово, Бать! — крикнул он моему отцу.

Отец подошёл, они тепло поздоровались и пообщались. Потом он рассказал, что это один из его одноклассников, сейчас в братве. У него многие одноклассники и друзья детства пошли по кривой дороге. Кто-то в братве, кто-то топтал лагеря. Один сидел за то, что выкрутил жениху на свадьбе обе руки. Мой же отец закончил МАДИ и в СССР работал военным инженером над секретными проектами, в основном по ракетостроению. В соседнем с ним отделе разрабатывали небезызвестный «Буран». По его словам, многие проекты, над которыми они работали, до сих пор засекречены.

Редко кому удавалось выбиться в люди с нашего района. Это типичный рабочий район, на окраине Москвы, основу которого составляли пятиэтажные «хрущёвки» и «сталинки». Прабабка моего отца с восемью детьми в годы коллективизации бежала сюда от большевиков из Рязанской Губернии. Род мой по отцу шёл от трудовых крестьян, которые имели свою землю и честно трудились, но большевики посчитали их кулаками, и, как и многие, они попали под репрессии. Что случилось с прадедом, так и неизвестно, но скорее всего он пал от руки большевизма.

Тогда мой район был посёлком, и отец родился в небольшом бараке в пятидесятых годах. Вскоре посёлок присоединили к городу Перово, а ещё позже Перово присоединили к Москве. В конце восьмидесятых здесь родился и я. Несмотря на статус городского района, менталитет среди местных так и оставался деревенский. Все друг про друга всё знали, много было алкашей, сейчас много и наркоманов. Ещё во времена моей юности здесь продолжались чисто деревенские драки район на район. Но несмотря на всё, я любил наш район, как любил его и отец. За эти пятиэтажные дома, укрытые деревьями улицы, отсутствие новостроек[128], за дух той, старой России.

Отец научил меня никого не бояться, научил тому, что каждый, даже самый страшный с виду человек, имеет свои слабые стороны, и так же смертен, как и любой другой. Научил принципу «Если ты бился, то уже не проиграл», который всегда помогает мне по жизни. Ведь несмотря на любые трудности, нужно идти вперёд. Слабых жизнь не пытается сломать, они и так стоят на коленях. А сильным судьба всегда преподносит испытания. Так и живём.

Дорога на Вора

Наша камера находилась на третьем этаже нового корпуса, состоящего из четырёх этажей. Под нами был служебный этаж, где находились кабинеты сотрудников учреждения, а на первом этаже были уже упомянутые «пятёрки».

На нашей стороне крыла на пятерках находился спецпродол или «спецы», как мы его называли, где в одной камере сидел чеченский журналист, осуждённый по 282[129] статье, а в другой вор Мамука Гальский. В хате на спецпродоле обычно сидело не больше пяти человек.

Спецпродол сформировали во время моего пребывания в пресс-хате. Ранее там располагались камеры для малолеток, как раз оттуда сломился беспредельщик Махо. Но позже хаты раскидали, продол огородили локалкой[130] и заселили туда спецконтингент из взросляка. Туда и заехал по приезду на централ грузинский жулик. Его камера располагалась прямо под нами, через этаж, и дорогу с вором держать могли только мы.

Помимо малой вместимости спецы отличались от обычных камер тем, что на окнах у них стояли дополнительные решётки-«намордники» и дорогу гнать было достаточно трудно. Усложнялось это тем, что коня приходилось делать намного длиннее стандартного, так как держать его нужно было через административный этаж.

Через нашу камеру постоянно шли малявы вору со всех тюрем Москвы. Их загоняли нам по дороге судовые. Гнать такие малявы была большая ответственность, любая из них строго фиксировалась в дорожной тачковке.

Однажды, когда я спал, меня разбудил дорожник Фанат и Гусь. Они мне озвучили новость, от которой у меня волосы встали дыбом. У них оборвался конь, который шёл на вора, и упал на землю. В коне было более десятка маляв, которые мы получили накануне. Фанат и Гусь присели на конкретную измену, так как понимали, что если эти малявы попадут мусорам, то будет очень плохо, а с нас ещё и получат[131]. Со спецами общение держали в основном через раковину, и я пошёл с блатными на переговоры. В итоге, спустя час нервяка, пробежек от раковины к окну и долгих переговоров, ко времени, когда уже полностью рассвело, они смогли, наконец, затянуть малявы через козла с хозобслуги. У нас как камень с души упал. Но теперь я лично проверял на крепость каждого коня, дабы избежать подобных инцидентов.

Свидетель

Однажды к нам заехал паренёк, находившийся под следствием за семь эпизодов 162 ч.2[132]. Он мне сразу не понравился. Есть такой тип людей, сходу вызывающих отвращение. Крысёныш какой-то по характеру: юркий, хитрый. Мне стали интересны материалы его дела, и я попросил почитать объебон. Объебонами назывались все документы предварительного следствия, которые выдавались на руки подследственному. В основном это были постановления о аресте или обвинительные заключения.

Он протянул мне документ. Среди скучных, ничем не примечательных материалов дела я заметил то, что сразу привлекло моё внимание: данный индивид ранее проходил свидетелем обвинения по делу моего бывшего сокамерника. Свою находку я не стал оглашать вслух и подтянул к себе на беседу Фаната и Гуся. Змей тогда с нами ещё не сидел, и за хатой смотрела братва, то есть мы. Рассказав им о ситуации, предложил прессануть этого парня. Вообще так поступать нельзя, но мы были малолетками, а подросткам некуда девать накопленную энергию. Ведь сутками сидим в четырёх стенах. Не зря взросляки говорят, что с малолеток спроса нет, так как дети ведут неосознанный образ жизни.

По понятиям в дела подельников и свидетелей лезть нельзя, этот вопрос должен решать непосредственно сам обвиняемый по данному делу. Но мы воспользовались данным предлогом, чтобы избить непонравившегося нам арестанта. Да, мотивация жестокая. Возможно несправедливая. Но тюрьма не пионерлагерь, а мы хищники, не овцы.

Можно было его вшатать и так, в открытую, но так как парню стучать ментам не впервой, нужно было провернуть всё грамотно, чтобы он не мог понять, как всё произошло. Разработали план, по которому Фанат начинает беседовать с жертвой при всей хате, на разговоре выводит его признание сучьего поступка, после чего я подаю сигнал, и Гусь накидывает ему на голову одеяло.

После вечерней проверки, Фанат сказал всей хате, что сейчас будет серьёзный разговор и пригласил новенького сесть за дубок. Сев напротив, он начал с ним общаться, сказав, что мы в курсе за ситуацию, и попросив разъяснить её. Я стал рядом с Фанатом напротив парня, а Гусь сзади, около двуярусной шконки. Тот, понимая, что ему не отвертеться, а в тюрьме лучше не врать, признался, что проходил свидетелем по делу о разбойном нападении, где сдал своего знакомого.

— Ну, ты признаёшь, что сука? — спросил Фанат.

Парень в ответ начал мямлить отмазки.

— Ты признаёшь, что ты сука?! — не отступал Фанат. — На конкретный вопрос полагается только конкретный ответ! Да или нет?

— Да, признаю, — сдался парень.

— Что признаёшь? — Фанат ждал отчётливого заявления.

— Признаю, что я сука, — признание получено, приговор вынесен.

Я щелкнул пальцами, Гусь сорвал со второго яруса шконки одеяло и накинул жертве на голову, после чего последовал удар ногой в лицо, и свидетель слетел с козел на пол.

Били долго. Стараясь не отправить в больницу, и не разбить лицо, но в то же время вымещая всю накопившуюся злость. В первую очередь меня злило то, что сам он являлся преступником, заехал весь на «мур-волне»[133], а сам оказался вольным стукачком. Фраер, одним словом. На суд Линча подорвалась вся хата, так что вскоре пришлось оттаскивать от него других. На ночь забили его под шконку, и сказали утром по проверке не возвращаться в хату.

На следующее утро был «голый торс», и на проверке сотрудники увидели, что вся спина новенького покрыта синими гематомами, как будто за ночь ему сделали татуировку во всю спину. В хату, понятное дело, он не вернулся, и нас по одному начал дёргать кум на беседу. Но ответ следовал от всех один: «Не знаем, спали, видимо, упал».

На прогулке во дворик зашёл смотрящий за малолеткой. Зашёл и остановился у дверей. Мы столпились всей камерой, стоя наготове, всем своим видом давая понять, что если получат с одного из нас, то с дворика он не выйдет. Так и вели разговор на дистанции. Он спросил, за что мы его избили, я ему пояснил. Он постоял, помолчал, и сказав, чтобы мы больше так не делали, вышел.

Приговор

На заседаниях суда творился полный бардак. Мои потерпевшие не явились ни на одно слушание, заседания из-за этого переносили, часто возив нас впустую. Терпил объявили в розыск, но не нашли даже у них на родине. Свидетель, сдавший Шульцгена, не явился. На суде присутствовали только брат и жена потерпевшего по убийству, которые требовали от моих подельников компенсацию в размере нескольких миллионов рублей. Эта тягомутина длилась всю осень.

Настал декабрь 2006-го года. Прокурор запросил нам реальные сроки лишения свободы. Точное число не помню, но мне запросили не меньше пяти-шести лет. В тюрьму после этого заседания возвращался угрюмым, хотя примерно такой срок и ожидал.

На приговор ехали на позитиве. Мы с Шульцгеном оба были «при параде»[134], только поменялись бомберами: он одел мой чёрный, а я его оливковый. Побрились перед приговором наголо.

Стоя в клетке зала суда, слушали долгую речь судьи и улыбались. Когда услышал приговор, моя улыбка стала ещё шире.

«… По ст. 162 ч.2 оправдать… в итоге приговаривается к трём годам лишения свободы с отбыванием наказания в воспитательной колонии,» — я не верил своим ушам. По тому липовому эпизоду о разбое меня и подельников только что оправдали, а по второму (с подвалом) я получил три года. Всего три, когда я ожидал минимум шесть!

Мать в зале суда залилась слезами.

— Не плачь, мама! — крикнул я. — Три не семь, скоро буду дома!

Хаттаб получил три с половиной года суммарно с эпизодом за грабёж, Шульцген получил за убийство по неосторожности и разбой три года, а Тито всего год.

В тюрьму мы приехали на позитиве.

— Сколько? — спросили в хате, когда я зашёл.

— Три! — радостно ответил я.

Никто мне сначала не поверил, но потом собрали дубок и отпраздновали приговор чифиром.

Но долго радоваться не пришлось. Я ждал законку, уже готовясь к этапу на зону. С хаты меня собрали душевно, всего было в достатке, но, когда цензор подозвал к кормяку, вместо законки меня ждало постановление. Прокурор остался недоволен нашим сроком и написал жалобу на пересуд. Его, видите ли, не устраивало, что нас оправдали. И при этом не смущало, что преступление якобы было в начале марта, а освидетельствование в травмпункте потерпевший прошёл только после того, как нас посадили в середине марта. Не смущало его и то, что потерпевшего не было даже на суде, а вся доказательная база держится только на его показаниях. Но помня, как меня промотали опера, помня пытки и пресс-хаты, я понимал, что просто так меня не отпустят.

Всё только начиналось.

В тюрьме, кто был, тот в цирке не смеётся

С соседней камерой под номером 607 у нас была кабура в стене на дальняке. Днём мы её залепляли клейстером, пряча от любопытного взора легавых, а ночью открывали. За 607 смотрел скинхед по погонялу Слон. Сидел Слон за «белый вагон» по 111 ч.3[135]: они избили иммигранта и сбросили его с электрички на ходу. По словам Слона, он состоял почти во всех возможных националистических организациях, ныне уже запрещённых и не существующих: и в ДПНИ, и в «Славянском Союзе», и тусовался с небезызвестным Тесаком и его «Форматом 18». Сам Слон был большим и толстым, за что и получил своё погоняло. Но, несмотря на его внешний вид, со свободы Слону писала письма и присылала фото красивая девушка, которая обещала его ждать.

Я часто общался по кабуре со Слоном, но ещё больше сдружился с его сокамерником Филом, подельником Нафани. С Филом мы часами могли общаться на кабуре, обсуждая различные жизненные темы. После инцидента со свидетелем, Нафаню и Гуся перевели от нас, и в хату закинули Фила. Его мы сразу поставили на дорогу, а Фаната подтянули в братву.

Со временем у нас сформировалась постоянная «семейка»: рулили в хате я, Фанат и Змей, а Фил с нами корешился. Семьей или корешами в тюрьме называли людей, которые вместе питались, общались и держались друг за друга. Необязательно основой в таких отношениях была дружба, семью мог образовать и вынужденный союз. Особенно заметны семейные отношения на лагерях: из-за большого количества людей невозможно держаться общим коллективом, как в камере, поэтому живёшь либо семьёй, либо волком. Семейники обычно делят передачи между собой, помогая друг другу держаться на плаву в неволе. В камерах на малолетке у нас было всё общее, и основой нашей семьи являлись скорее дружеские отношения в «костяке» братвы. Конфликты, конечно, случались, на малолетке часто рвало крышу от неволи, гормонов и нехватки движения, и то и дело случались драки, даже между «близкими»[136], правда быстро пресекаемые.

Режим на малолетке к тому времени уже разморозился, мы гоняли в вольных шмотках, затянули в хату спортивные сумки, в которых держали личные вещи (ранее это было запрещено), регулярно в хате был телевизор (ранее телевизор давали в камеру только за «хорошее поведение»). По телевизору смотрели в основном дебильные музыкальные каналы, потому что там крутили женщин, но много ли нам было надо? Растущие организмы, пубертатный период. Я вырезал с журналов и газет фотографии девушек и клеил их зубной пастой на внутренние стороны обложек тетрадей. Многие просили дать им мою «коллекцию» сходить «на сеанс»[137], но я сам не ходил и другим отказывал. Для меня эти фотографии несли эстетическое удовольствие, я перерисовывал эти картинки, мог лежать и любоваться ими, и воля тогда казалась не такой уж и далёкой.

Любимым клипом по MTV у меня была песня Pink — «U + Ur hand» с омерзительным феминистским текстом, в который, правда, я тогда особо не вникал. Мне нравился типаж певицы в некоторых эпизодах клипа и музыкальная подача. Мой слух, истосковавшийся по любимым риффам металла и панка, получал удовольствие и от подобного поп-рока. Настолько я кайфовал от просмотра данного клипа, что даже просил Фаната будить меня в то время, когда он начинался по телевизору. На тюрьме ты так или иначе спишь одновременно и чутко, и крепко, ибо часто приходится спать днём при свете под шум телевизора. Из-за этого бывало снилось то, что шло в это время по телевизору. Помню однажды мне приснился сон, что Гитлер выжил и эвакуировался с соратниками по партии на Северный Полюс, где они разработали летающие тарелки. Я просыпаюсь, рассказываю корешам сон, а они говорят, что только что по Рен-ТВ была про это передача.

Был любимый клип и у Фаната, тогда по телевизору начали крутить группу Tokio Hotel.

— Какая классная вокалистка! — восхищался он. — Я влюбился, такая красивая девчонка!

Каждый раз он ждал их клипы, ходил после них на «сеансы». А потом в какой-то передаче, мы узнали, что на самом деле вокалист Tokio Hotel мужского пола. Фаната чуть не вырвало. Он разъярённый носился по камере под наш дружный гогот, и негодовал от того, что «на воле одни пид*расы! Куда мир катится!?».

На малолетке было много приколов и разводов. Одним из таких был «поход в ларёк». Заезжает с воли зелёный, а ему говорят, что от государства арестанту полагается пятьсот рублей на счёт в ларьке, с которого он может заказать себе продуктов. Отчасти это правда, ларёк или, как еще говорят магазин, в тюрьме на самом деле был. Если передача полагалась раза два в месяц, то через ларёк родственники могли делать покупки в камеру хоть каждый день. Но никаких денег от государства тебе не шло, это была разводка, чтобы поймать прикол и простебать первохода.

Мы не отставали от других, и тоже часто стебали зелёных, которые заезжали к нам в хату. С одним таким зелёным мы присели писать заявление в ларёк вместе. Я старался держать максимально серьёзный вид, а другие еле сдерживали смешки.

— Пиши, — говорю я. — Заявление. Так как мне от государства полагается пятьсот рублей, то прошу выдать мне, — и начинал перечислять.

В те времена на пятьсот рублей можно было неплохо так затовариться, и моя фантазия разыгрывалась по максимуму. В перечень входили и сигареты, и колбасы, и чай, и сгущенное молоко, и множество других продуктов питания.

— Вот принесут грев с ларька, обязательно удели какой-то процент на хату, на общее! — с серьёзным видом учил я.

Зелёный кивал, доверчиво посматривая на меня. Дописав заявление, мы говорили, что его необходимо отдать на утренней проверке. Наш план был в том, чтобы на проверке не присутствовали воспитатели, так как они сразу обломали бы прикол. Воспеты обычно были только на «голом торсе», который проходил во вторник и четверг, поэтому розыгрыш проводили накануне обычных проверок.

Новенький с утра выходил на проверку и отдавал заявление сотрудникам. Один раз нам попался юморной сотрудник. Он взял заявление, с серьёзным видом изучил его, говорит: «Ну что, пойдём в ларёк!» — и повёл зелёного в сторону боксов. Открыв бокс, показывает жестом ему пройти внутрь.

— А это что? — удивлённо спросил зелёный.

— А это лифт! — ответил легавый и закрыл его в боксе на час.

Нас, под дружный гогот, завели в хату.

В другой раз попался менее дружелюбный сотрудник, который отвёл зелёного к «кишке» и там дал ему под дых, после чего завёл обратно в камеру.

Разводов на какие-либо поступки или вещи на малолетке так же было множество. Это считалось непорядочной движухой и беспределом, особенно по отношению к новеньким, которые ещё не поняли толком тюремные порядки. Но малолетка есть малолетка, и разводы присутствовали почти в каждой хате. В тюрьме нужно следить за каждым своим словом, так как в хате может оказаться «акула», которая тебя на твоих же словах и сожрёт, причём сожрёт так, что может даже поломать судьбу.

Зелёных можно было элементарно развести на какие-либо вещи, достаточно просто сказать: «Давай с тобой поговорим минуту, и ты отдашь мне эту вещь». Обычно начинали ломаться, отказываться, и тут нужно было продавливать, дескать: «Что ты боишься, разве за минуту я тебя смогу развести?» После такой постановки вопроса большинство соглашалось, и вы начинали разговаривать. Разводящий задавал совершенно обычные вопросы: «Как дела?», «Как здоровье?», «Что делаешь?», а зелёный отвечал.

— Ну что, поговорили минуту? — через какое-то время говорит разводящий.

— Да поговорили, — тут ответа другого и быть не может.

— Ну всё, отдавай вещь.

В ответ на возмущение лоха, разводящий повторял фразу, с которой и началась разводка. «Давай с тобой поговорим минуту, и ты отдашь мне эту вещь». — Согласился? Согласился! Соответственно, пообещал и сам подписался. Минуту поговорили, и должен отдать вещь. А в тюрьме свои слова нужно держать.

Был и ещё более простой способ развода. Однажды к нам в камеру заехал странноватый паренёк по имени Гоша. Привезли его на Серпы с какого-то подмосковного централа, исследовать на психические заболевания. Сидел при этом он не за убийства, а за то ли за грабёж, то ли за кражу, уже не помню. Но по воле наблюдался в психдиспансере. Не знаю уж, придуривался он или нет, но чудаковатым был точно. У Гоши на свободе была любящая бабушка, которая регулярно ему загоняла передачи, преисполненные её любовью. Тёплые вязанные носочки, подростковые журнальчики и прочее. Вообще такие журналы были огромной редкостью на малолетке, большинству родители и не думали засылать подобное в тюрьму, а сами мы не просили. Взрослыми же себя считали. Довольствовались газетами типа «Комсомольской Правды», которые бесплатно выписывала администрация для заключённых. И такие журналы были на вес золота, в первую очередь из-за количества глянцевых женщин в них. И в одном из таких журналов, загнанных Гоше, я увидел плакат с того самого клипа Pink, о котором я писал выше. И хотя Гошу мне было жалко, особенно умиляла его любящая бабушка, увидев этот плакат, я аж подорвался со шконки. Мне претила мысль, что кто-нибудь, а может и сам Гоша, будут стирать кулаки на эту желанную для меня глянцевую музу.

— Подгони плакат! — подлетел я к Гоше.

А дурачок прижал к себе журнал, хотя понимал, что его у него никто не заберёт, так как я сам запрещал в хате разводить Гошу. И поэтому идёт в отказ.

— Подгони, Гоша, по-хорошему! — продолжал я.

Бить мне его не хотелось. Беспредел или нет, но мне кажется, не понял бы он слов, я смог бы применить и силу, так мне хотелось этот плакат.

Гоша снова в отказ. Вцепился в журнал и отдавать не хочет, мотая головой. Фанат принялся мне помогать, объясняя ему по-хорошему, как я прусь от этого клипа. Многие думали, что я влюбился в певицу, но это не так, мне нравились её образы в некоторых эпизодах клипа, которые напоминали мне о моей юности, неформальных подругах, напоминали о свободе.

Я уже начал терять терпение, проще втащить ему и забрать себе плакат, но в последний момент вспомнил о самой простой и быстрой разводке.

— Так, Гоша, — начал я. — Тебе базар за этот плакат нужен?

— Нет, не нужен. — ответил он.

— Не нужен, значит отдавай без базара! — деваться было некуда и плакат пришлось отдать.

Суть этой разводки была в том, что если бы он ответил, что базар нужен, то я провёл бы его по тому же сценарию, как и в разводке «Давай побазарим минуту, и ты отдашь эту вещь». Вопрос подразумевал ответ да или нет, но в обоих случаях ты «въезжал в дуба»[138] и попадал на предмет развода. Отвертеться можно было, ответив только: «Я тебе не отдам» или как-то по-другому. Всякие отмазки, типа: «Хватит меня разводить» — тоже не проканали бы: «Тебе задают конкретный вопрос, на него должен быть конкретный ответ, то есть да или нет». Вот и всё.

Но такие разводки могли прокатить только с зелёными, любой более-менее опытный арестант предъявил бы тебе за беспредел. И сам такие разводки я применял только ради смеха, реально развёл только Гошу.

В своё оправдание скажу, что Гоша не был умственно-отсталым или дауном, как это могло показаться: его чудаковатость выражалась в тупости и импульсивности. Он мог быстро выйти из себя и начать истерить. Не мог порой воспринять, как делать элементарные вещи. Было видно, что он домашний парень, которого выдернули из зоны комфорта. Нужно заметить, что на Серпах его признали вменяемым, и он вернулся в тюрьму. Хоть и не в нашу хату, но мы пробивали за него, больше он особо и не чудил. Акклиматизировался, видать.

Играли так же с новенькими в игры, которые я помнил ещё со времён своей «зелени», но мы были менее жестоки к зелёным. Самой жёсткой у нас была игра на «доверие хаты» или в лётчика. Спрашивали у зелёного, доверяет ли он хате. Отвечали обычно, что да. Раскладывали на полу шахматную доску, ставили шахматы на неё, говорили зелёному забраться на второй ярус шконки, сесть на корточки спиной к шахматам и завязывали глаза. После чего говорили падать спиной назад. Обычно зелёные начинали паниковать и отказываться, но мы угрожающе говорили: «Что хате не доверяешь?», «Раз хате не доверяешь, что мусорскими нас считаешь?» и прочие фразы, дающие понять, что, если он нас не послушает, сладкой жизни в хате ему не будет. Зелёный не выдерживал, отталкивался с криком ногами от шконки и … падал в метре от пола на растянутое одеяло, которое мы заранее подготовили. Игра обычно была завершающей в «прописке» и заканчивалась радостным смехом зелёного и посиделками с чифиром за дубком.

Петух

Гашенный Артём поехал на приговор и не вернулся, освободившись из зала суда. В хате стало некому убираться. Стукач Саня, приехавший со мной из пресс-хаты, следил за чистотой на дубке, полы и дальняк были за Артёмом. Теперь же, когда тот освободился, нужно было найти замену. «Смотрящего за дубком» Саню на полы бросать[139] мы не собирались: он своё обещание держал и не ссучил. Среди других сокамерников подходящей кандидатуры тоже не было, в хате уже сложился дружеский коллектив, и напрягать кого-то особо не хотелось.

Надо заметить, что полы и дальняк по понятиям помыть не стрёмно, если в хате нет того, кому полагается по жизни[140] этим заниматься. Уборка один из залогов гигиены и чистоты, которые являются одними из арестантских «добродетелей». Но когда есть кому убираться, то смысл напрягаться самим? Поэтому мы подтянули Саню, объяснили ситуацию и пообещав, что вскоре кого-нибудь перетянем в хату на уборку, подписали его на полы. Он ситуацию понял и возражений не было.

Вообще Саня весёлый парняга был, хоть и сука. Когда в камеру заезжали зелёные или арестанты с других хат, то все по традиции представлялись. Когда доходила роль до Санька, он отчеканивал: «Саня,» — после чего делал небольшую паузу и добавлял: «Сука!» Говорил он это с такой интонацией, что мы каждый раз сотрясались всей хатой от смеха.

Раз Саньку пообещали, то нужно было перетягивать кого-то в хату для уборки. Теперь это не составляло особого труда: малолетка была разморожена, Гмырин больше не лютовал, и с ним стало можно найти общий язык без сотрудничества.

Вопросы переводов арестантов решал именно опер. Затянуть в хату телевизор, сходить на православную лекцию или просмотр фильма в класс, который располагался на нашем этаже[141] — такие вопросы решались через воспетов[142]. Перетянуть кого-то в хату — это решал кум.

На беседу с Гмырином отправили Фаната, он лучше всего находил с ним общий язык, меня Гмырин недолюбливал. Вскоре Рома вернулся в хату.

— Ну что? — мы облепили его с вопросами.

— Всё будет! — довольно ответил Фанат.

С настоящими тюремными петухами до этого я не сталкивался, но много раз слышал, что на малолетке регулярно пользуются их «услугами». В сексуальном плане малолетки те ещё извращенцы. Помимо обычного акта онанизма на дальняке, который называли походом «на сеанс», подростки придумывали всяческие подручные изделия, которые должны были помочь снять неугасающее сексуальное напряжение периода пубертата. Одним из таких изделий была «мамба-шлямба», которая изготавливалась из носка и ваты (которую брали из матраса.) и имитировала искусственную вагину. Вместо презерватива малолетки использовали целлофановый пакет, и при этом ещё верили, что тот защитит от ЗППП[143].

Мамба-шлямба была ещё вполне безобидным приспособлением. Однажды наш хатный экс-стукач Саша рассказал про «реалистичную» замену женского полового органа, способ изготовления которого он почерпнул, сидя в другой камере. От пластмассовой полулитровой бутылки отрезается горлышко, и в полученную ёмкость засовывается выпаренное сало. Одевается пакетик и … Ну вы поняли. Ладно, если бы это ограничилось рассказом, но кто-то с хаты предложил сделать данное приспособление, за что Саша принялся с усердием. От выпаренного сала стояла жуткая вонь, но, что удивительно, это не помешало некоторым индивидам встать с бутылкой и пакетиками в очередь на дальняк.

Были всяческие специфические термины для сексуальных отношений с петухами, которые я слышал только на малолетке. Например, «хабдыч» означал оральные ласки пальцев на ноге, «бурлявчик» — анилингус. «Чайный пакетик» — мужские яички, «заварить чайный пакетик» — думаю не нужно объяснять, и так всё понятно. «Моргунчик» был, наверное, самым диким извращением — во время этого процесса, петух, моргая, ласкал мужской половой орган своими ресницами. Использовались ли на практике хотя бы половина из этих терминов — не знаю. Но зная безбашенность малолеток — не исключаю.

Многие малолетние поговорки были основаны на гомосексуальных отношениях:

«Обиженных в жопу еб*т!» — в тюрьме слово «обиделся» использовалось только по отношению к обиженным. В традиционном значении использовали слово «огорчился».

«Игнорация доводит до педерастии!» — игнорировать другого арестанта считалось непорядочным. «Общение — это святое!» — говорили в тюрьме, и нельзя было проигнорировать чью-то фразу или вопрос. Ответ нужно дать обязательно: либо предупредить, что ты не в настроении общаться, либо не считаешь правильным вести разговор на эту тему. Щемят на общение мусора, и уподобляться им арестанту не подобает.

«Кишкоблудство доводит до попоё*ства!» — обжорство или как его называли в тюрьме, кишкоблудство, было пороком по понятным причинам. В неволе вдоволь редко наедаешься, и приходиться делить еду с другими арестантами, поэтому тяга к излишнему употреблению пищи могла выйти боком. Данная поговорка, в отличии от предыдущей, была вполне обоснованной. Бывало, что на лагерях от голода некоторые становились педерастами ради дополнительного пайка, и арестанту считалось неподобающим быть зависимым от желудка. А уж тем более объедать хату.

Были и подколы на мужеложские темы.

— А ты на свободе пьяный в жопу дрался? — спросит кто-нибудь у новенького.

Ничего не ожидавший новичок, особенно не отличавшийся быстрой сообразительностью, часто с гордостью отвечал, выпятив грудь: «Да, конечно, дрался!» — за что в лучшем случае подвергался осмеиванию со стороны хаты. Если проявит слабость, то могут и совсем сожрать.

Или тихонько спросят у зелёного: «На мой хочешь?». А ему слышится как «домой», и он может дать утвердительный ответ. Но такая шутка на самой грани, и за это могли разбить голову. В нашей хате мы подобные приколы сразу пресекали и могли ещё и всечь за такие шутки. Дом и семья — святое, и затрагивать это нельзя.

Вот так на малолетке и жили. На шутках, прибаутках и характере. Верно говорил зек с Петровки: «Не верь, не бойся, не проси!».

Вскоре к нам в хату заехал петух с семёрок. Погоняло у него было — Дух. Наглый п*дор, надо сказать. Мы сразу объяснили ему положняк[144] в хате: будет вовремя и тщательно убираться, знать своё место — будет жить нормально, разумеется в рамках своего статуса. Под «нормальным жильём» подразумевался сон на «острове», питание у себя на шконке, отсутствие избиений. Будет ох*евать — загоним под шконку, где и будет спать на одном матраце, а ходить по хате ему придётся ниже дубка, не поднимая головы. На малолетке были такие правила: если петух в людской хате, то голову он не должен поднимать выше стола, а передвигаться всегда на карачках.

Надо отметить, что такое отношение к педерастам и обиженным на тюрьме считается беспределом. Когда Рамзан смотрел за малолеткой, он ходил по прогулочным дворикам и говорил: «П*доров по беспределу не еб*те! Только по взаимному согласию. Захотелось если, то дайте ему сгущёночки, цветочков, без грева — беспредел и гомосятина!». Под гомосятиной он имел в виду то, что если зек заходит к петуху и не приносит ему какой-либо грев, то можно задаться вопросом, а не по любви ли он туда ходит? На взросляке походы к педерастам не пользовались поощрением, и их услугами пользовались в основном пересидки со сроками от десяти лет, не имеющие жён, ездящих на длительные свидания. По понятиям арестант, пользующийся услугами петуха, не мог идти по воровской жизни и тем более стать вором.

Но заветы Рамзана малолетка игнорировала. П*доров еб*ли только в путь, не спрашивая их разрешения и тем более не подгоняя им после акта гомосексуального соития какой-либо грев. Часто бывало, что в людскую хату заезжал гашенный или обиженный, а выезжал оттуда уже «рабочим», то есть используемым педерастом. Неоднократно слышал истории, что на малолетке п*доров трахали не только поодиночке, но и вдвоём, и «вертолётом» прямо на пятаке перед тормозами: один в жопу, другой в рот и еще двое в руки. Мерзость.

У нас в хате такого не было. Был гашенный Артём, но никто его не склонял к сексуальному контакту. Когда заехал Дух, то первое время драил только полы и дальняк, под хвост его никто не использовал. Пока к нам не заехал Бахарик.

Бахарик был детдомовцем. Он с четырнадцати лет начал тюремную карьеру, загремев первый раз под следствие за кражу. Тогда отделался небольшим сроком, отбытым в СИЗО, не успев доехать до зоны. Второй раз загремел уже за грабёж. Тогда я уже сидел на централе, и слышал про него. Одно время он даже смотрел за котлом, ещё до того, как я заехал в тюрьму. В то время, когда я был в пресс-хате, Бахарик уехал на зону в Курскую область, откуда и освободился по концу срока. Пробыв всего неделю на свободе, Бахарик снова совершил преступление и отправился в тюрьму, заехав к нам в 608. В этот раз он решил подрезать[145] у незнакомой девушки на улице сумочку, а та послала его на три буквы. Детдомовец, будучи под кайфом[146], выхватил нож и нанёс ей девять ножевых в пузо. Девушке было всего девятнадцать лет, скончалась на месте.

Заехав в хату, Бахарик сразу курсанул[147], что на зоне вступил в актив[148], но по головам не ходил[149]. Пояснил, что бл*дского и гадского за ним нет, и он будет решать за себя вопрос через воров. Мамука Гальский с централа уже уехал, а так как на малолетке не было мобильных телефонов, то решение вопроса могло затянуться. Но вопрос есть вопрос, самовольно чужую судьбу решать мы были не в праве, и поставили его под выяснение. Быть под вопросом означало питаться на отдельной посуде (но за дубком есть ему разрешалось) и в хате ничем не заниматься. К общим делам его не подпускали, но и не за что было его сбрасывать на полы, сначала нужно узнать, как он двигался на зоне.

А Дух, как я уже говорил, наглым был п*дором. То не уберётся, то огрызнётся. Тут я уже не выдерживал, снимал с ноги сланец[150], и лупил ему тапком по харе. Руками петухов трогать нельзя, ногами тоже не за что — не гад же. Вот и хреначил ему сланцами по его наглой духовской роже. А в наказание заставляли его «жить как полагается», пока не исправится: спать под шконкой, ходить ниже дубка и не забывать про своё место.

Бахарик, заехав к нам в хату, сначала присматривался. Потом увидев, как Дух выводит нас на нервяк, повёл п*дора в «танчик». Первые этажи двухярусной шконки часто занавешивали одеялами, играя там в карты или просто на время сна. Занавешенный шконарь и назывался танком. Туда и увёл его Бахарик для половых утех. Вот тогда Дух начал жить полной жизнью педераста. Бахарик водил его в танк или на дальняк по три раза на дню, заставлял его разрабатывать жопу морковкой и делать прочие мерзости, о которых даже писать не хочется. Однажды Дух делал ему в танке минет несколько часов, пока Бахарик ждал появления на музыкальном канале его любимого клипа «Знаешь ли ты?» певицы МакSим, чтобы закончить под него этот содомисткий процесс. В другой раз Бахарик отправил Духа разрабатывать жопу морковкой, а этот идиот (Дух, хотя идиоты были оба) сел, и начать заниматься этим прямо под ТВ[151], на котором стояли иконы. Я налетел на него за это и, избив ногами, прогнал драить дальняк.

Однажды к нам в хату заехал парнишка с Егорьевского централа по погонялу Седой. Седой был настолько пропитый, что выглядел на все сорок, несмотря на несовершеннолетний возраст. Он весь был в партаках, на пальцах обоих кистей были перстни, на предплечьях аббревиатуры. Седой сразу стал моей «промокашкой»[152]. Ему было всё равно, что на нём наколят и где, главное «чтобы не стрёмное». И я начал забивать ему руки. Так как бил першнёй, это был очень долгий процесс, но я кайфовал от возможности такой практики. Обычно меня просили набить перстни или всякие надписи, а тут уже можно было лупить целые рисунки, Седому было пофиг. Сам Седой, видимо в следствии алкоголизма, был диким раздолбаем, его нельзя было подпустить к каким-либо серьезным делам, и мы держали его на шнифтах, хотя он и там умудрялся накосячить. То переиначит цепь, то пропустит какой звук. Но сам он был дикий весельчак, постоянно нас смешил, поэтому это ему прощалось

Однажды Седой подозвал меня и предложил замутить Духу наряд. Меня идея повеселила, и, поддержав её, я уселся с ним за рукоделие. Никому в хате мы не сказали, что делаем. У нас были старые ненужные джинсы, оставшиеся от этапника. Штанины мы пустили на «кишки» для дороги, а из остатков сделали короткие голубые шорты, как у женщин. На них написали «Дух» и нарисовали круг с точкой — распространенную на малолетке опознавательную наколку обиженных. Взяли старую ненужную майку, обрезали низ, сделав из неё топик, остатками материала пришили изнутри вату из матраца. В итоге получился топик с мягкой имитацией грудей. А из другой ненужной черной майки, сплели дреды. И подозвали Духа, чтобы он надел новый наряд. Тот сначала пошёл в отказ, но после пары затрещин сланцем, переоделся, и начал под наш смех танцевать на пятаке. Но данное действо быстро наскучило, показалось мерзким, и отвесив п*дору люлей, мы сказали спрятать наряд к нему в матрац. Зато Бахарик был в восторге и частенько заставлял Духа переодеваться перед походом в танк.

Пришла весна

Под конец 2006-го года на новом корпусе начался ремонт. Арестантов переводили из одной камеры в другую, пока их прежнее пристанище ремонтировали. Переезжали даже обиженные хаты, так 606 стала людской хатой.

Весной 2007-го года ремонт затронул и нас. Когда всю хату заказали со всеми вещами, мы начали думать, что камеру раскидывают. Но вертухай нас успокоил, сказав, что мы переезжаем на время ремонта. Новым жилищем стала камера 610.

Шесть один ноль оказалась гораздо просторнее нашей предыдущей хаты. Если шесть ноль восемь была на девять мест, то шесть один ноль была на одиннадцать. Помимо стандартных двуярусных, двуспальных и одноярусных кроватей, здесь был особый двуярусный двуспальный шконарь! Мы с Фанатом сразу оккупировали первый ярус этой шконки, над нами расположился Фил, а Змей лёг в другом конце хаты на первый этаж одиночного танка. Головная часть нашей шконки, которую я сразу занавесил со всех сторон полотенцами и одеялами, была впритык к стене, а справа от шконки стоял дубок, и можно было лёжа смотреть телевизор.

Почти сразу после переезда, раздался цинк по трубе — нас подтягивали семёрки на связь. К раковине подтянулся шнифтовой Седой. Открутив трубу, он прислушался.

— Кто говорит? — раздалось оттуда.

— Тот, кто тебя еб*т и кормит! — ответил Седой и заржал.

В трубе настало недоумённое молчание. Собеседник, привыкший к тюремным порядкам, явно не ожидал такого ответа. Но затем, придя в себя, разразился ответными ругательствами.

— Слышь, ты кто?! Ты что, во мне п*дора увидел?! Поясни за свой базар! — не мог уняться оскорблённый арестант.

— Да пошёл ты на х*й, п*дарас! — сказал ему в ответ Седой.

Мы подорвались к нему и прогнали от раковины. Долго же мне пришлось вести переговоры с их смотрящим, чтобы за Седого не поднимали вопрос. Объяснил ему, что Седой пропитый дурачок, привыкший так глумиться у себя на централе, и к местным порядкам ещё не привык. Смотрящий пошёл на встречу и вопрос замяли.

В этом был весь Седой. Через какое-то время, он переехал от нас на копейки, и там в кабуру орал взрослякам, что он по жизни вор, прекрасно зная, что ворами являются только те, к кому делали подход и утвердили это имя. В этот раз вопрос замять уже не получилось, да и никто не впрягался за дурачка. Спросили с Седого как с самозванца и отстранили от воровского.

Пришла весна. Наша хата была в углу корпуса, и окна выходили сразу и на юго-восток, и на юго-запад, поэтому камера почти всегда освещалась солнцем. Я уже год сидел в неволе и сердце рвалось на свободу. Из окна хаты можно было видеть какую-то территорию, похожую на оптовую базу. И каждое утро там громко играла одна и та же музыка. Сначала Михаил Краснодеревщик, от которого тащился Бахарик, а затем, знакомая мне ещё по воле, околофутбольная группа Clockwork Times, альбом «Бойцовский клуб». Хотя на свободе я CWT[153] и не любил особо (так как их слушали в основном «патлатые мальчики» — новое поколение околофутбольщиков), но в неволе, в виду нехватки любимой музыки, я просто балдел и быстро полюбил новую хату.

Один из таких патлатых околофутбольщиков весной пополнил нашу хату. Заезжает с воли парень, весь на кежуале[154], лет пятнадцати-шестнадцати. Худой, волосы ниже ушей, как у хиппи. Видит нас, видит мои партаки в виде рун, и говорит: «Слава Руси!». Я в хохот, думаю вообще зелёные офонарели, что только не сделают, чтобы на тюрьме вписаться в коллектив.

— Что за беда[155]? — спрашиваю.

— Сто одиннадцатая, часть четвёртая, — отвечает парень.

— Кого завалил?

— Ч*рку!

Оказывается, этот патлатый парнишка по имени Макс, которого у меня на районе постригли бы насильно гопники, был футбольным фанатом, топил[156] за ФК Спартак и считал себя националистом. «Ну, — думаю, — Скатились!» В моё время ультрасы[157] были бритоголовыми, носили бомбера и ботинки. Ближе к 2005 году некоторые сменили ботинки на кроссовки и стали предпочитать спортивный кежуальный стиль, но всё равно выглядели как мужчины. А тут заезжает такой патлач, худой как палка, и сидит при этом «по теме». Ну что с таким делать? Обрили мы его.

Весной попёрли письма. Пришло письмо от сестры, где она вложила свою фотографию. «Выросла как!» — подумал я: с фото на меня смотрела уже совсем взрослая девушка. Пришло письмо от девушки Хаттаба, где она тоже вложила своё фото, которое я отогнал ему по дороге. Потом, конечно, пожалел, можно было сходить на сеанс. Шучу. Так же пришло письмо от знакомого. Надо заметить, что до этого, да и после, мне никто, кроме родителей и сестры, не писал. Это были единственные весточки не от родственников, и когда ответил на эти письма, ответа от адресатов так и не дождался. Кроме сестры, разумеется.

Но, несмотря на мизерное количество писем, к году отсидки у меня скопилось немалое количество фоток.

На малолетке была традиция: подписывать друг другу фотографии на память, присланные с воли. Мне подписывать было нечего, а фото своей сестры, я понятное дело никому не дал бы, но зато вовсю подписывали мне. Подписи были в духе: «Братухе Сухому на долгую память, о том как сидели вместе в хате 608 на М-Ке[158] 5-го Ц.[159] и шатали режим! С Искр. Ар. Ув. и Бр. t[160] от Васи Пупкина». Большинство фоток были в основном с девушками: подругами, бывшими и нынешними девушками, но иногда были и фотки самих сокамерников. Например, у меня была фотка от парня по погонялу Метро. Этот двухметровый увалень, родом из города Волжского Волгоградской области, приехал посмотреть Москву, и умудрился прямо в центре, недалеко от Красной площади, в метро на Охотном Ряду, кинуть какого-то парня на телефон. За делюгу и получил своё погоняло в тюрьме. Метро был весёлый, но туповатый. Именно он бил мне партак на шее, который я до сих пор не свёл и не перебил.

Девушки почти не ждали малолеток на свободе. В лучшем случае приходили слёзные письма о том, что нужно расстаться. Одно из таких писем получил Фанат, ещё когда я только заехал в 608. Очень он тогда загнался. Но удержал себя в руках, п*здастрадание было одним из пороков малолетки. Женщина делала тебя зависимым, так же, как и другие пороки, тоже кишкоблудство, например.

Женщины среди арестантов особым уважением не пользовались. Впрочем, не безосновательно. Примером тому была женская тюрьма, где заключённые женщины не имеют никаких способностей к самоорганизации и твориться полный беспредел. Называли их не иначе как курицами. Одно дело малолетки, даже в понятиях говорилось, что с малолеток спроса нет, малолетки ведут неосознанный образ жизни. Но вырастая, человек получает опыт, социализируется и несёт полную ответственность за свои поступки. А женщины, что на малолетке, что на взросле, творили дичь. Лесбийская любовь у них была в порядке вещей, часто женщины спали вместе «по любви», и это не считалось зашкварным. Каких-то норм саморегулирования конфликтов у женщин тоже нет, издеваться могут, прибегая к самым извращённым способам. Слышал истории, как «обиженных» женщин заставляли есть с пола, лизать грязные веники и прочие мерзости, которые может придумать только извращённый женский ум.

Среди заключённых женщин есть так называемые «мурки» — воровские женщины, знакомые с понятиями, в основном это женщины и подельники блатных, которые на женских лагерях держались отдельно и пользовались особым авторитетом. Они ещё как-то старались придерживаться норм, введённых мужчинами. Но были и «коблы» — мужеподобные крупные лесбиянки, которые коротко стриглись и всем своим видом старались походить на мужика. Пассивную партнёршу коблы зовут ковырялкой. Это синоним петуха на мужской тюрьме, но ковырялки живут на равных с другими женщинами правах. Самой низшей кастой считаются «замарахи». Над ними жестоко издеваются в женской тюрьме. Замарахами часто становятся детоубийцы[161], но в эту касту могут попасть и случайные девушки, не понравившиеся сокамерницам.

Одну из кобл я видел, когда ездил на суд. Здоровая, ростом почти с меня, плечистая, стрижена под «ёжик» и на лбу наколка: «Щемитесь, бл*ди — крыша едет!». Даже не сомневаюсь, что это так, можно было не пояснять.

Интриги

Заезжает к нам однажды крепко сложенный паренёк в кенгурухе[162] и широких штанах. Лицом вылитый Фил Ансельмо из, почившей на то время, грув-метал группы «Pantera». Парень приехал с Егорьевского Централа на рассмотрение кассационной жалобы в Московском областном суде. За свой внешний вид, схожий с африканскими выходцами из американского гетто, он сразу получил от меня погоняло «Ниггер». Позже всё же выяснилось, что рэп он не слушал, а любил всякую альтернативную музыку, типа группы Limp Bizkit. Но значение это уже не имело, погоняло влепил — уже не сотрётся. Сидел Ниггер за убийство и разбой.

Новоприбывших мы обычно встречали, собирая дубок, где общались и чифирили. Так поступили и с Ниггером. Посадили его за дубок, интересуемся: «Кого убил, то?».

— Свою девушку! — ответил он.

Половина хаты в хохот. Успокоившись, интересуемся как всё произошло.

Ниггер рассказал, что пришёл на вписку, где была его девушка, и застал её в постели со знакомым. Ловелас сиганул в окно с первого этажа и убежал, а Ниггер увёл девушку в поле и убил, задушив. Забрал с покойной деньги и пошёл в компьютерный клуб на сутки[163], где его и задержали.

Первое время Ниггер обижался на своё погоняло.

— Ниггер, погнали чифирнём! — окликнешь его.

— Я не Ниггер! — недовольно ворчал он, но чифирить шёл.

Но спустя неделю ситуация изменилась.

— Эй, Ниггер! — позовёт его кто-нибудь.

— Чего? — радостно откликался он.

С Ниггером в хате быстро наладились хорошие, дружелюбные отношения, и он стал завсегдаем наших «тусовок».

Где-то спустя неделю, после того как Ниггер заехал в хату, Фаната вызвал на беседу Гмырин. Вернувшись, Рома позвал меня и Змея поговорить. Местом для переговоров братвы служил мой танк, так как благодаря сдвоенному шконарю, места было достаточно для того, чтобы усесться там втроём и даже вчетвером. Забравшись внутрь, Фанат сказал, что Гмырин с порога задал вопрос: «А вы вообще в курсе, что у вас в хате сидит насильник?». Фанат недоумевал, не понимая о ком идёт речь, и Гмырин назвал фамилию Ниггера.

Зная подлую сущность кума, и как мусора любят сталкивать арестантов лбами, Фанат после возвращения предусмотрительно подтянул нас, дабы не наводить раньше времени смуту. Быстро обдумав ситуацию, я позвал Ниггера в танк. Тот попытался отшутиться, но я сказал, что разговор будет серьёзный. Когда он залез внутрь, мы рассказали о том, что сказал кум, и потребовали ответ, предупредив, что если будет врать, то ему будет очень плохо. Ниггер побледнел и сказал, что действительно, статья за изнасилование есть, но он о ней не рассказал, так как сам жертву не насиловал, только убил. Он пояснил, что она перед смертью занималась сексом, поэтому экспертиза обнаружила следы спермы, и на него повесили ещё до кучи и изнасилование. Объяснение его было вполне логичным, тем более информация шла от кума, а Гмырин никогда не делал что-то благое арестантам.

На время мы вопрос замяли. Но дубок собрали и хате ситуацию объяснили, так как за махновщину на тюрьме был спрос.

Сахо Гардабанский

Однажды вечером до нас доходит цепь по отдушине. Автором цепи был Фриц, который в своей хате стал смотрящим. Суть цепи была такова: «Цепь до хаты 610 до Змея и Сухого от хаты 604 от Фрица! Сейчас к вам в хату от нас такой кадр заедет, ждите!». Цепи обычно пускали по сути, запрашивая какую-либо информацию или грев, и эта, нестандартная, с виду порожняковая[164] цепь заинтриговала. Но на малолетке мы были в авторитете, и отказать кто-то пускать такую цепь не решился бы.

Вскоре открываются тормоза, и в хату заходит высокий, чуть выше меня ростом, кавказец. Представился он как Сахо Гардабанский. Грузины, азербайджанцы и армяне любили брать погоняла по месту рождения. Поэтому тюрьма изобиловала «Тбилисскими», «Кутаисскими», «Ереванскими», «Бакинскими» и прочими погонялами, позволяющими определить происхождение носителя. Сахо был этническим азербайджанцем из грузинского города Гардабани.

К кавказцам в хате мы относились нормально, если они не начинали гнуть понты. Правда, они редко попадали к нам в камеру. Из этнических меньшинств до этого у нас сидел транзитом цыган из Воронежа, который вёл себя вполне адекватно, и с ним конфликтов не было. Но Сахо нам не понравился сразу, исключительно по человеческим качествам. Он весь был на понтах, зайдя в хату, сразу начал затирать[165], что на воле был мажором, тусовался по дорогим клубам, читал рэп и знал Тимати. Не знаю, на что он рассчитывал, но эти понты нас не только не поразили, а напротив, давали повод подтрунивать над ним. Я попросил Сахо зачитать что-нибудь из его «творчества». Он, не раскусил, что я стебусь, и начал напевать: «На красном Феррари, е-е! На красном Феррари!». Вся хата взорвалась от смеха и чуть не попадала со шконок. Всё — Сахо стал хатным клоуном. На тюрьме как себя поставишь сразу, так и будет.

Но ладно бы ещё его понты. Сам Сахо был с очень вредным скандальным характером из-за чего постоянно нарывался на конфликты.

Однажды мы сидели с парнями и душевно общались за дубком. Ниггер лежал на пальме[166] танка рядом, а Сахо за дубок не пошёл. Мы его звали, но он до этого обиделся на какую-то шутку и начал в ответ на приглашение дерзить. Успокаиваться он не собирался, и с каждой репликой распалялся всё больше. Ниггер слушал-слушал нашу перепалку, потом как взорвался: «Да из-за таких, как ты, наши парни в Чечне гибли!»

— Ниггер, он вообще-то азербайджанец, — поправил его я.

— Да пофигу мне! — отозвался Ниггер и повернувшись, лёг спать.

Это был первый их конфликт.

Сахо и сам любил подтрунивать над Ниггером. Постоянно дразнил его: «Негритянка, негритянка!». Ниггер раз предупредил его, чтобы следил за словами, второй раз предупредил — Сахо всё ни по чём. Он продолжает лежать на пальме и дразнить: «Негритянка, негритянка!».

Ниггер вышел из себя, залез к Сахо на второй ярус и начал лупить обидчика кулаками, а тот визжит на всю камеру как потерпевший: «Помогиииитэээ, помогиииитээээ!». Ниггера мы, понятное дело, оттащили.

Сахо умудрился достать даже нашего дорожника. Тот был обычным тихим спокойным парнем, сидел за грабёж. Я ни разу не слышал, чтобы он с кем-то рамсил или повысил голос. Какими-то физическими данными он не отличался, был невысоким и щуплым пареньком. На дорогу он встал вместо Фила, который получил законку и уехал на этап. Вечером, когда он начал настраивать дорогу, Сахо стал носиться рядом и целенаправленно ему мешать. Будь мы какой-нибудь шпаной, свято чтящей воровские понятия, за такое можно было Сахо и наказать. Но наша хата была угловой, особого напряга на дороге не было, и ничего срочного не ожидалось. Поэтому мы смотрели, как события будут развиваться дальше. Дорожник несколько раз попросил Сахо не мешать. Но взбеленившегося азербайджанца было не унять. В итоге дорожник не выдержал и кинулся на Сахо с криком: «Да, как ты меня за*бал, чурка!». Еле оттащили.

Сахо был настолько заносчив, что умудрялся рамсить даже со мной. Он знал, что я и Змей по воле были скинхедами, и неоднократно мне заявлял, зная, что в тюрьме драки запрещены негласным законом: «Вот на воле я бы тебя один на один положил». Я ухмылялся и говорил: «Ну-ну!», даже жалея, что такого случая не представится.

В конец, Сахо так всех достал, что мы собирались братвой в танке и решили его наказать. Я решил сожрать наглеца на базаре, а для моего плана его нужно было сначала вывести из себя. Подговорили Ниггера, чтобы тот написал на простыне Сахавата что-нибудь оскорбительное. Ниггер фантазией особо не блистал, и написал крупными буквами: «Сахо — мудак!». Как и планировалось, Сахо, обнаружив надпись, вышел из себя и начал истерить.

— Найду, кто это сделал, и ВЫИБУ его! — орал он на всю хату, делая акцент на матерном слове.

— Прям вы*бешь? — ехидно переспросил я.

— Да, ВЫИБУ! — брызгал слюной Сахо, не чувствуя подвоха.

— На п*дора отвечаешь? — задал заранее подготовленный вопрос я.

— ДА, ОТВЕЧАЮ!!!! — проорал он, и я добился своего.

— Оооооо! — раздался в ответ гул со всех углов хаты.

Суть в том, что, «отвечая на п*дора», он допустил теоретическую возможность того, что может когда-либо стать петухом. Ведь, если не ответит за свои слова, то всё, проотвечался! А ответить он и не смог бы, х*ем же не наказывают. А раз Сахо допускает такую возможность, ставя под сомнение своё достоинство, то это уже делает его недостойным арестантом. А на малолетке за такое вердикт один — «неотъ*банный п*дор». Что я и озвучил, сказав, что мы поднимаем за него вопрос, и пока он на выяснении, будет сидеть на отдельной посуде и жрать на шконке. Сахо хлопал глазами и беззвучно открывал рот, не веря происходящему, но было уже поздно. Вот так длинный язык и подвёл его.

Сколько Сахо ни просил прощения, обещая впредь следить за словами, мы заднюю не давали. Веры ему уже не было. На прогулочном дворике, когда к нам в хату зашёл смотрящий за малолеткой Лазарь, я обрисовал ситуацию, сказав, что теперь по личной неприязни мы не хотим с сидеть за одним столом с Сахо. Лазарь сам когда-то сидел на малолетке и согласился с нами. Судьба наглеца была определена, с тех пор он жил у нас на положении обиженного. Быть обиженным и жить на положении обиженного — разные вещи. Обиженным его назвать никто не мог, но жил он в том же положении как живёт «обижня»: на отдельной посуде и не подходя к дубку. Но и это Сахо не угомонило.

Однажды утром, я проснулся от криков на всю камеру. Открыв глаза, увидел, что Сахо рамсит с Бахариком на повышенных тонах. Тот, не лезя за словом в карман, орёт в ответ.

— Да ты шерсть! — орёт Сахо на Бахарика, который ещё был под вопросом из-за того, что был активистом на зоне.

— Да ты на себя-то посмотри! — встал я со шконки, злой из-за того, что меня разбудили. — П*дором неотъ*банным живёшь!

— Ах ты, сука! — заорал на меня Сахо.

А сука, как уже неоднократно говорилось — это стукач. У меня упало забрало[167], и я почти голый, в одних трусах кинулся на Сахо. «Ну сейчас посмотрим, как ты меня положишь один на один!» — подумал я. Я ожидал жаркой битвы, но всё оказалось менее интересно. Сбил я его на пол одним ударом и начал забивать ногами прямо на пятаке перед тормозами. Сахо орал, как скотина недорезанная, а в меня вцепился футбольный хулиган Макс и начал оттаскивать от него, крича, что уже идёт проверка, что с минуты на минуту придут мусора. И не врал — с продола уже раздавались звуки открывающихся на проверку камер.

— После проверки тебе п*зда! — предупредил я Сахо.

Но в камеру он не вернулся. На проверке Сахо попросился к Гмырину на личную беседу, и его перевели в другую хату. Но не обиженную, куда обычно переводят ломовых, а в людскую, на пятёрки. Добиться такого можно было только начав сотрудничать с Гмырином. Но доказательств, что Сахо стал сукой, у нас не было, и мы следом пустили цепь, что он сломился с хаты и жил на отдельной посуде. Поделом ему.

Малыш, Боец, Пират

На малолетке было немало разных интересных личностей.

Самым известным был Малыш — здоровенный детина двести пятнадцать сантиметров ростом, который заходил боком в дверь камеры из-за своих габаритов. Сидел Малыш за разбой. Одному из потерпевших, взрослому мужику, он одним ударом сломал рёбра, да так, что тот наделал в штаны. Второй потерпевший стал убегать, и Малыш, схватив его друга за ногу, побежал следом, волоча терпилу позади. Про Малыша слышали и в других тюрьмах: во время выездов на суд взросляки часто спрашивали про него. Я думал, что истории о Малыше обрастают мифами, пока сам не увидел его лично в боксах во время похода к адвокату. Во время личной встречи я убедился, что он действительно таких габаритов, как о нём говорят.

Но, несмотря на то, что Малыш был большой, характером он был труслив, а умом недалёк. Мой подельник Хаттаб умудрился морально его «задавить» и гонял детину по камере, вооружившись фанычом. А Хаттаб был в два, а то и в три раза меньше его. Но несмотря на свою трусость, Малыш легко поддавался внушению в виду слабо развитого интеллекта. Чем и воспользовался другой арестант с погонялом Боец, которому предстояло ехать вместе с Малышом по этапу на малолетнюю зону в Курск.

Боец получил своё погоняло за характер. Будучи зелёным, зайдя в хату, он бросил матрац на пол, встал в стойку и сказал: «А ну, подлетай по одному!». На него посмотрели, как на дурака, но погоняло дали сразу соответствующее. Сам Боец тоже был крепкого телосложения и на сборке внушил Малышу, что по приезду в зону им нужно перебить весь актив. Малыш согласно кивал.

Говорят, так и случилось. Приехав в колонию, они вдвоём избили встречающий этап актив, ну а потом сами стали главными активистами. Правда это или нет, не знаю.

Был на малолетке и парнишка, совсем не чувствующий боли. Сидел он раньше со Змеем. С ним случилась трагическая ситуация — выпав из окна, он повредил нервные окончания. С тех пор он потерял любую чувствительность и перестал ощущать боль. Были в этом и свои минусы: до травмы он любил играть на гитаре, а теперь не чувствовал струны. Обнимал девушку и не замечал, как она уже задыхается в его медвежьих объятиях (он был довольно крупный).

Боялись его и мусора. Он был транзитником, и на зону его забирали спецэтапом одного. На сборке он закусился с конвоирами. Один из них достал дубинку и нанёс со всей силы ему удар по руке. А он стоит и улыбается, даже не пошевелившись. Его ударили ещё раз, а он всё улыбается. В итоге этот конвой отказался забирать его на этап, увезли с другим через неделю.

Заезжает к нам однажды невысокого роста одноглазый паренёк. Погоняло у него было соответствующее — Пират. Был он родом из деревни под Донецком[168] и приехал на экспертизу в Серпы. Сидел Пират за убийство.

— Любил я фильм «Брат», — рассказывал он. — Помните в фильме обрез был? Вот и я так сделал. Взял дедовское ружьё, обрезал ствол, в патроны нарезал головок гвоздей вперемешку с порохом. И ходил с обрезом по деревне. Спросил однажды закурить у мужика одного местного. А он мне в ответ: «Иди ты на х*й, п*дарас!». «Какой я тебе п*дарас?» — говорю я, обрез достаю и х*як ему с двух стволов в голову.

— Что от головы то осталось? — прерывая его, спрашиваем мы.

— Да одни уши и остались, — ржёт он. — Слушайте дальше. Х*як я ему значит с обреза в голову, а там недалеко ещё один забулдыга тёрся. Увидел он этот весь спектакль, да бежать. Я обрез перезарядил и вдогонку за ним по полю. Стрелял, стрелял, да не попал, сука. А там и повязали.

Сидел Пират с нами недолго. Уехал потом на Серпы, да и не вернулся. Видать, понравились местным врачам его рассказы про уши.

Смута

Весной 2007 года, когда мы уже сидели в камере 610, за малолеткой впервые на моей памяти стал смотреть не взросляк, а другой малолетка, грузин-стремяга семнадцати лет от роду. Звали его Ливан и сидел он в камере 609.

Шесть ноль девять была отделена от нас помещением классной комнаты, и БД мы с ними не настраивали из-за определённых сложностей. Поэтому дорогу с той частью крыла мы держали через семёрки. Ливан очень не любил нашу хату и всячески старался нам напакостить. На прогулке, если мы попадали в соседние дворики, он кричал, что знает, что у нас в хате творится беспредел и докажет это.

— А ну, давай, поясни! — нагло орали мы в ответ. — Поднимай за нас вопрос, и посмотрим, вывезешь ли? Смотри как бы потом интриганом и п*здаболом жить не стал, смотряга!

Пояснить Ливан, конечно же, свои слова не мог, они основывались лишь на слухах и домыслах.

Слухи, впрочем, отчасти были обоснованы. Все помнили, как от нас сломился судебный свидетель. Все помнили и Сахо. И все знали, что в братве хаты в основном скинхеды. После случая с Сахо меня, Змея и Фаната выдернули на административный корпус, где в боксах нас ждал положенец тюрьмы Влад Казанский с парой человек. Подробно расспросили про ситуацию с Сахо, что в принципе и ожидалось. Но мы к тому времени были настолько прошаренные[169] в понятиях, что приколоть[170] нам что-то было практически невозможно. Все свои поступки мы могли раскидать[171]: что, как, да почему. Так и отпустили нас ни с чем.

Но вскоре Фаната заказали со всеми вещами. Он был удивлён, так как на этап не собирался, у него ещё шло следствие, а мы расстроились, ведь почти год в одной хате просидели. Как выяснилось позже, переехал он в шесть ноль девять — Ливан постарался. И связь с Ромой после этого пропала. Мы сразу почуяли неладное.

А тут ещё стукач Саня собрался на этап. Несмотря на свой тюремный статус, мы собрали его как положено, как собрали бы порядочного арестанта, и проводили на зону. У нас он больше не стучал и своё слово, данное мне после переезда из пресс-хаты, сдержал. В Московской области было две зоны для несовершеннолетних преступников: «Икша» (посёлок Икша) и «Можайка» (посёлок имени Дзержинского под Можайском). Но возили порой и в Брянск, и в Курск.

Уехал Санёк, проходит пару недель и меня, Змея и Бахарика дёргают к операм на административный корпус. В кабинете сидит Гмырин и какой-то незнакомый мент.

— Ну что, доигрались? — спрашивает Гмырин. — Уголовное дело на вас могут завести.

Мы в непонятках. Оказывается, приехав на Икшу, Саня, сука этакая, сломился в БМ. БМ расшифровывается как «безопасное место», одиночная камера на зоне, куда могут посадить при угрозе жизни. В БМ в основном сидят стукачи, фуфлыжники, ломовые. Но нас волновало не то, что он сломился с зоны. При медосмотре у Санька нашли синяки. Подвох в том, что от нас он уезжал чистенький и откормленный, а на зону приехал в гематомах. Может, по этапу его кто прессанул, а может активисты по приезду. Кто ж теперь знает? Но это ещё полбеды. Что же наделала эта падла, из-за чего мы сейчас стояли и давали устное объяснение операм? Эта сука взяла и написала в объяснительной, что мы его в хате якобы унижали, избивали, а особенно выделился в этом Бахарик. Нашему негодованию не было предела! К Саньку относились по-человечески, за всё время пребывания в 608 и 610 его никто ни разу пальцем не тронул, а он взял и кляузу такую накатал. Я сидел, слушал это и думал, что попадись он мне, собственными руками бы разорвал. Ведь именно я тянул за него мазу, доводил[172] всем, что к нему нужно относиться по-человечески, дать ему шанс, а он взял и подставил так всю хату.

Сказав мусорам, что мы знать не знаем, что случилось, ведь уезжал он от нас целым и здоровым, нас повели в боксы, где вновь ждал положенец. Пришлось в очередной раз объяснять, что мы вообще не при делах. Было видно, что нам уже не верят, но обратного доказать не могут. А ведь мы правду говорили! И снова нас отпустили, не получив.

Лёха Бакенбард

Сидим мы однажды на сдвоенном шконаре у пятака и рубимся в стос[173].

— Старшой в нашу сторону! — вдруг зашипел шнифтовой.

Сворачиваем колоду, открываются тормоза, и в камеру заходит бритоголовый крепкий парень с бакенбардами. «Скинхед!» — сразу подумал я. И весь он какой-то напряженный, встал на пятаке и стоит, как пантера готовая к прыжку.

— Ты чего? С воли что ли? — встал я со шконки. — Расслабься, мы тебя не съедим! Кто такой и откуда будешь?

Паренёк огляделся, понял, что ему ничего не угрожает и, немного успокоившись, начал рассказывать. Приехал он из камеры 503, в которую от нас сломился Сахо. Смотрел за хатой азербайджанец Эмин, который приютил Сахавата как соплеменника и нашей цепи о его непорядочности значения не придал. Более того, Сахо, заехав к ним, сказал, что с камеры он не ломился, и его перевёл кум по собственной инициативе. Сказал Сахо и то, что в хате у нас якобы творится кромешный беспредел. Что смотрят за хатой отмороженные скинхеды, которые избивают всех по этническому признаку, да и обычным русским парням от нас достаётся. Всё ради удовлетворения нашей жажды крови. Представил он всё так, что 610 — скин-хата, где ломают арестантов с ведома кума. И когда Лёху — так звали этого парня — заказали со всеми вещами к нам, Сахо начал нагнетать жути, что всё, трындец, ломать его ведут. И вооружился Лёха чем только можно. Привёз заточку, несколько моек[174] в рукавах, готовый вскрыться[175], если придётся. Заходя в камеру, сразу приготовился защищаться. И был несколько ошарашен тем, что встретили мы его довольно радужно.

С этого рассказа мы всей хатой покатились в хохоте, посадили Лёху за дубок, и рассказали ему, как всё было на самом деле в истории с Сахо.

Сам Лёха был с Люберец и сразу получил от меня погоняло Лёха Бакенбард. Погоняло ему не понравилось, и он даже сбрил бакенбарды, чтобы оно не привязалось. В этот раз подействовало, чаще называли его Лёхой Люберецким. Скинхедом он не был, скорее гопником, хоть и с внешностью типичного скина.

История попадания Лёхи в тюрьму была тяжёлой и печальной. Рос Лёха без отца, но часто с ним общался. И вот однажды отмечали они с отцом Новый 2007 год. Выпили. И отец начал нелестно откликаться о его матери. Лёха попросил его замолчать, а тот разошёлся ещё больше. Сын психанул, схватил со стола нож и ударил отца. Моментально протрезвел и пришёл в ужас от того, что сделал. Сразу же вызвал скорую, но было уже поздно. Отец скончался. Лёху отпустили под подписку о невыезде, и в итоге на суде он получил по 111 части 4 — четыре года лишения свободы с учётом раскаяния и смягчающих обстоятельств. Но срок его не волновал. В тюрьме он был постоянно на негативе и депрессняке, занимался самобичеванием и не мог себя простить. Но сделанного не воротишь.

Всё тайное становится явным

Как-то я не пошёл на прогулку и, оставшись в хате, начал разбираться в дубке, где нашёл объебон Ниггера. На днях он ездил на заседание в Московском Областном Суде, где ему отказали в пересмотре дела и, вернувшись, закинул объебон в дубок, видимо, забыв его убрать.

Так как объебон лежал не в личных вещах, а в пещере[176], где всё общее, по сути, можно было его почитать. Любопытство взяло вверх, и я, усевшись поудобнее за козла, начал его изучать. Когда закончил, меня разбирала злость. К Ниггеру мы привыкли довольно быстро, он хорошо влился в коллектив, и относились к нему все по-доброму. Но оказалось, что он всех обманул. Ниггер оказался отнюдь не жертвой следствия, обвинивших его, помимо убийства, ещё и в изнасиловании. На деле всё обстояло совершенно иначе. В объебоне были признательные показания, где Ниггер давал весь расклад.

Никакого секса в квартире не было. Это была дружеская вечеринка, после которой Ниггер вызвался проводить свою подругу, которая ему давно нравилась. Домой они шли через поле, где Ниггер поддался романтике вперемешку со спермотоксикозом и начал к ней приставать. Но девушка отшила неудачливого самца, что пробудило в нём зверя. Он повалил её на землю, после чего начал срывать одежду. Она сопротивлялась, но, в виду того, что Ниггер был крупного телосложения, её попытки вырваться не удались. Изнасиловав её, он испугался, что она может кому-нибудь рассказать, и в его голову не пришло ничего другого, кроме как взять и задушить жертву. Покончив с этим, он вытащил из её карманов деньги, и, оставив мёртвую подругу в поле, удалился восвояси. Деньги поехал тратить в компьютерный клуб, где и был задержан сотрудниками милиции.

Когда хата вернулась с прогулки, я выжидающе сидел на корточках на козлах с объебоном в руках. Змей сразу понял, что случилось что-то неладное.

— Что такое? — спросил он.

Я молча протянул ему объебон. Ниггер увидел это и покраснел. В его глазах был страх.

— Присядь и не думай вставать, пока я не скажу, — я жестом указал ему на шконку.

Остальная хата, поняв, что творится что-то неладное, молча присела за дубок, выжидая. Змей, дочитав объебон, поманил меня в сторону.

— Ты же знаешь нашу ситуацию, — сказал он.

— Знаю, но наказать то надо. Он сухарился столько времени.

Как я уже упоминал, в то время у нас были сильные напряги с братвой централа. Про нашу хату ходила репутация беспредельщиков, но доказать это никто не мог. И если мы вшатали бы сейчас и Ниггера, пусть и за его поступок, то встряли бы окончательно. Перед нами встала дилемма: с одной стороны, Ниггера нужно наказать, а с другой, за нами пристально наблюдали и искали любой повод, чтобы спросить. Я принял решение и сказал его Змею. Он махнул рукой, дескать, озвучивай сам. Хоть за камерой смотрел он, но голосом хаты чаще всего был я: произносил речи за дубком и принимал многие решения по вопросам.

— Братья[177], — сказал я, присев за дубок. — Один арестант с нашей хаты сделал мерзкий поступок. Нет ему оправдания, и в тюрьме нет таким, как он, жизни. Но это ещё не всё. Он совершил ещё и подлость перед нашим коллективом. Втёрся к нам в доверие, мы считали его за брата, а оказался он лицемерной лживой гадиной!

Хата недоумённо переглядывалась между собой, не понимая о ком идёт речь.

— Кто это? — первым спросил Бахарик, который к тому времени решил за себя вопрос и жил в хате на полных правах.

Я молча указал на Ниггера, и рассказал, что вычитал в объебоне. После чего повернулся к нему и сказал:

— Даю тебе последний шанс. Если сейчас ты соврёшь, то пеняй на себя. Понял меня?

Он кивнул.

— Всё было так, как написано в объебоне?

Его затрясло от страха, но он понимал, что сейчас правда остаётся его последним шансом. Он снова кивнул.

— Бери отдельную посуду. К дубку не подходить. Вопрос за тебя поднимать не будем, если хочешь, поднимай сам. Но думаю, тогда тебе будет хуже. С тех пор ты в этой хате никто, и звать тебя никак. Ни от кого даже слова не дождёшься. Живи кем стал, забудь кем жил.

Ослушаться он не посмел. Бахарик хотел вшатать его, но мы остановили, объяснив ему причины. По-хорошему, надо было поднять за него вопрос, но за малолеткой тогда смотрел Леван, который итак копал под нас, и решать какие-либо вопросы через него не хотелось.

Через пару дней Ниггера перевели на копейки. Он не сломился, и опер тут был не причём. Просто касатка[178] Ниггера была уже рассмотрена, и его отправляли на этап. Напоследок мы его предупредили, чтобы в следующей хате сухариться не вздумал и сразу курсанул за себя. В тот раз Гмырин не наврал. Всё тайное становится явным.

Азартные игры

Где-то с весны 2007 года у нас началась игромания. Рубились мы чуть ли не сутками в стос. Карты были самодельные, нарисованные мной на картоне, вырезанном из чайной коробки. Играли в основном в буру или, как её ещё называют, буркозла. Играли вчетвером: когда выбывал один, садился другой. Основными игроками были я, Змей и Бахарик. На деньги играть на малолетке было нельзя, на насущное играть повсеместно был запрет, поэтому играли на мыльно-рыльное. В основном на бритвенные станки, мыло и крема. Стоимость ставки зависела от «басявости» предмета. Басявый — синоним отличного продукта, знак качества. Например, приехал кто-нибудь из суда в хорошей куртке, хотя уезжал из камеры в заношенной куртёнке.

— Откуда? — спрашиваешь.

— Подельник подогнал! — отвечает.

— Дааа, басявый подгон!

Вот и ставили мы крема и мыло, выбирая их по степени басявости. Цены вольные по сути никто и не знал, и басявость определяли по обёртке и запаху. Станки были небольшой ставкой на крайний случай.

Есть в карточной игре одно неписанное правило — дать шанс отыграться.

Заезжает к нам однажды с воли паренёк. По национальности цыган. Обычно цыгане получают погоняло Цыган на тюрьме, но он был зелёным и погоняло ещё не имел. Заезжает, значит, а мы в стос рубимся. Игру прерывать не стали, задали пару вопросов и показали, где разместиться, а разговор за дубком перенесли на потом. А цыган времени даром не теряет.

— А можно с вами? — присаживается рядом.

— А что у тебя есть-то? — отвечаю. — Ты же с воли!

— Да вот, с ИВС есть мыльцухи немного, — показывает. — У меня отец сидевший. Передал всё, что нужно.

— Ну садись, — у нас как раз один выбыл из игры, и освободилось место.

Он присел. Первый круг проходит, выигрывает ставку. Второй круг проходит, выигрывает ещё. Везёт же новичкам. Цыган берёт выигранное в охапку (выходило около восьми предметов мыльно-рыльного) и хочет свалить с игры.

— Ты чего? — говорю.

— А я всё! Наигрался.

Объясняем ему, что он, конечно, может встать и уйти, но это поступок не очень порядочный, нужно давать шанс отыграться, если люди просят. Да и играем мы в первую очередь ради удовольствия, ставки скорее символичны. А он ни в какую. Выиграл и всё, не хочу больше.

— Ну ты и жид[179]! — говорю.

— Почему жид[180]? — искренне изумился он. — Цыган!

Вся хата загоготала.

— Жид ты теперь, — бросил я стос и встал со шконки. — Змей, пойдём купчика попьём!

С тех пор и называли его в хате не иначе, как Жид. Огорчался по началу, спорил. «Не жид я! Цыган!» — возмущался.

А потом мне Шульцген рассказал такую историю. Спустя полгода подтягивает он соседнюю хату на отдушину.

— Кто говорит? — спрашивает.

— Жид! — радостный возглас с отдушины.

— Это кто ж тебе такое погоняло-то дал? — ржёт Шульцген.

— Сухой! — ну тут Вове стало всё ясно.

Свыкся Жид со своим погонялом, свыкся. Погремуха же как прилипнет, так и не отмоешься. Погоняло — это навсегда.

Сотрудники пятого централа

Надо рассказать и о сотрудниках, которые охраняли от общества нас — преступивших закон малолеток. Они вполне заслужили того, чтобы получить для себя отдельную главу.

Про Гмырина я уже рассказывал. Добавить больше даже нечего. Это ярый представитель кумовского семейства, но надо ему отдать должное, в своём деле он мастер.

Воспитателей на малолетке было двое — Степаныч и Анна Зауровна. Воспитатели были сотрудниками ГУФСИН-а и так же ходили в форме. Их обязанностями являются беседы с воспитанниками, проведение воспитательной работы. Степаныч был высоким, тощим мужичком, никто его всерьёз не воспринимал, и на беседы к нему не ходили. Другое дело — Анна Зауровна.

Аннушка, как её называли на малолетке, была зрелой, лет тридцати пяти, крашенной в блондинку грузинкой и по характеру очень душевной тёткой. Ни разу не слышал, чтобы у неё был конфликт с кем-то из малолеток, она могла найти общий язык с любым. Даже я однажды ходил к ней на беседу и остался вполне доволен. Душевная была тётка. Располагала к себе сразу после начала разговора. Режим нам она не навязывала, относилась к зекам с пониманием, и выполняла больше функцию психолога, к которому ты можешь выйти и поговорить по душам. С другой стороны, о чём говорить по душам с сотрудником? Но с Аннушкой всегда находились темы. Кому-то она помогала справиться с тоской по свободе, кому-то давала нужные советы. Неудивительно, что многие из малолеток были в неё влюблены, некоторые даже строчили ей тайные любовные письма. Но не слышал, чтобы с кем-то у неё завелась интрижка.

Позже, ещё когда мы сидели в 608, Зауровну повысили и перевели с тюрьмы. Стала она прокурором по надзору. Это те прокуроры, которые приезжают в тюрьмы проверять порядок исполнения законов на территории. По факту всё сводится к тому, что мусора предупреждают: «Не дай Бог, пожалуйтесь на что-нибудь, мы вам устроим „хорошую“ жизнь. Прокуроры уедут, а мы останемся.»

И однажды, она приехала к нам на пятерку, ходила по продолу и заглядывала в кормяки, спрашивая всё ли нормально. Когда она подошла к нашей хате, я подтянулся к нашему кормяку, и поздоровался с ней. Аннушка сразу меня узнала, спросила, как дела, какой срок дали, оправдали ли по липовой статье? Минут пять с ней пообщались, и она пошла дальше. Было приятно, что она помнит про каждого бывшего воспитанника.

Романы на малолетке тоже были. Когда я заехал на тюрьму, лепилой[181] в тюрьме была молоденькая симпатичная девушка, к которой многие подкатывали, но безуспешно. Любые ухаживания она отвергала сразу. Но были у неё и свои странности. Обследовав наедине на предмет чесотки, она схватила меня за половой орган, улыбнулась и сказала, что могу идти. Зачем? Вопрос этот так и остался без ответа, но долго не давал мне покоя.

Когда я сидел уже на шестёрках, лепила сменилась и появилась новенькая, с крашенными в темно-рыжий цвет волосами и прической каре. Она была крупновата, но молодая, внешне походила на Стокли из популярного в начале двухтысячных фильма «Факультет». Ходя к ней на медосмотр, мы часто вели долгие беседы и многие к ней подкатывали. Но если я ограничивался лишь флиртом, то один паренёк с другой части продола добился своего. Звали его Кирилл, он был подельником грузина Гоги, и сидели они по целому букету статей, от разбоев с грабежами до убийств. Третий их подельник был петухом, который сидел в обиженной хате и потом уехал на дурку. Опустил его, кстати, тот самый Сосо, с которым я был в пресс-хате. Это его он бил головой об батарею.

Кирилл и Гога сидели под следствием довольно давно, около двух лет и пользовались на малолетке авторитетом. В то время Кирилл смотрел за «шестёрками». Позже, выяснилось, что он умудрился совратить эту медсестричку, причём так, что из мимолётной интрижки у них вырос целый роман. Она была из Рязани и снимала в Москве квартиру. Начав отношения с Кириллом, перебралась жить домой к его родителям. Но малолетняя болтливость подвела Кирилла, и вскоре об этом знал уже весь корпус, а затем и администрация. Лепилу уволили, и неизвестно, чем закончилась эта история любви.

Я тоже времени зря не терял. Когда сидели в 610, появилась у нас новенькая продольная. Вертухаи женского пола были большой редкостью, и если такие присутствовали, то в основном это были великовозрастные полные бабищи. А тут появилась новая молодая вертухайша. Такая миниатюрная, с немного задранным вверх носиком. Особой красотой не блистала, но была симпатичная. Училась заочно на юридическом факультете и пошла работать в тюрьму.

А мне всегда нравились девушки в форме. С первого же дня, начал её охаживать. В дни её смены, я подтягивал вертухайшу к кормяку и мог по часу там сидеть и болтать с ней. Она так смешно оглядывалась, боясь, что нас застукают. Когда я приручил её к себе на общении, стал засылать на другие этажи, приносить нам сигареты с других хат, когда мы были на голяке. Днём дорогу гоняли редко, только по крайней необходимости, а тут тоже своеобразный вид дороги — «ноги». Наши беседы принимали всё более раскрепощённый характер, и я стал намекать на то, что неплохо было бы ночью вывести меня в боксы, дабы нам уединиться. Она смущалась, но заигрывала в ответ, и я почти достиг своей цели, но тут, как назло, кто-то из других вертухаев застукал её за неформальным общением со мной и донёс начальству. Больше на нашем продоле она не появлялась. Да и из тюрьмы её вроде как уволили. Обидно было.

Вообще, вертухаи это отдельная тема. Были среди них и совершенно случайные люди, были и закоренелые мусора. Был вертухай по погонялу Алкаш. От него вечно несло перегаром, и в ночную смену он нажирался и спал в козлодёрке. Его смены были самые удобные для малолеток, так как можно было замутить перевал с хатой напротив, да и вообще кутить, не боясь, что мусора устроят кипеж и влетят посреди ночи в хату с обыском.

Стоит отметить и вертухая по погонялу Котопёс. Погоняло он своё получил за то, что посреди ночи мог начать мяукать и отвечать сам себе лаем. Делал он это не для того, чтобы развлекать малолеток, сам по себе не дружил особо с головой. Во время обыска, он мог специально схватить арестанта за половые органы, за что однажды, при выводе на прогулку, получил от Бахарика с ноги. Второй мент, присутствующий при обыске, даже ничего не сказал Бахарику, зная придурковатость Котопса.

Раньше на малолетку часто залетали «маски-шоу»[182], избивая зеков. И говорят, с одного из спецназовцев ГУФСИН-а во время таких избиений сорвали маску и это оказался Котопёс. Инфу сообщили взрослякам, а взросляки цинканули[183] на волю, и бандиты убили жену и дочь Котопса, после чего тот поехал головой. Неизвестно, правда это или ложь, но легенда такая ходила.

Легенды пятого централа

По малолетке ходило много мифов и легенд. Детские страшилки пионерлагерей на малолетке преображались, приобретая искажённое, тюремное значение. Поговаривали, что все московские централы построены императрицей Екатериной II, и если смотреть с высоты птичьего полёта, то заметно, что тюремные корпусы построены в форме букв её имени. Скорее всего это миф, но одна из таких страшилок связана как раз с Екатериной. Говорили, что в кишке, связывающей старый и новый корпусы, по ночам можно услышать ржание и цокот копыт. Дескать, это Екатерина едет на своей карете. Смешно, конечно, учитывая, что новый корпус, где находилась малолетка, был построен не так давно, но по ночам такие истории забавляли.

Другая легенда была про четырнадцатилетнего пацанёнка, которого менты забили насмерть на киче. И теперь по ночам, можно услышать тихий детский плач с отдушины. С этой легендой была связана одна история, что приключилась со мной. Когда я сидел в пресс-хате, уже после того, как я решил через вора за себя вопрос, мы тусовались ночью с дорожником. Дорожник был нормальным пареньком, который недавно заехал к нам в хату, и даже толком не знал, что раньше за беспредел в ней происходил. На тот момент соседнюю, крайнюю на продоле, обиженную камеру раскидали, и она пустовала, а напротив нашей камеры были боксы. Живые люди сидели только в камере справа. Тусуемся мы, значит, ночью, время около четырёх часов утра. В хате тишина, все спят, дорожник гоняет дорогу, а я сижу за дубком. Тут слышу, с отдушины раздаётся тихий-тихий детский плач. Голос будто принадлежит совсем маленькому пареньку, лет четырнадцати, не больше. Спрашиваю у дорожника: «Слышишь?» — он кивает в ответ. Подтягиваю на отдушину соседей.

— У вас там кто-то ревёт что ли? — спрашиваю.

— Не, у нас спят все, только мы с дорожником на ногах. Гоните что ли? — ответил мне соседский шнифтовой.

Да и плакать в тюрьме как-то не принято, не видел я такого на малолетке. Малые плакали-то небось, особенно по началу срока, но закутываясь во сне с головой в простыню с одеялом, чтобы никто не видел. Но со звуками и публично — никто. Да и по звукам голоса никто из соседей не подходил по описанию.

Тут мы вспомнили эту легенду про замученного паренька, и стало как-то не по себе. «Да ладно, чепуха, какие ещё духи,» — отмахнулись мы, и тут со двора раздался скрип детских качелей. С тюремного двора. Детские качели. Которых, понятное дело, там отродясь не было. Вот тут мы труханули.

Утром, выяснилось, что у баландёров стала скрипеть тележка, на которой перевозили бачки с баландой. Не смазали вовремя видать. А вот чей тогда был плач, так мы и не узнали. Кто же его теперь знает?

Другая легенда, самая занятная, обросла целым ворохом выдуманных фактов.

В начале двухтысячных годов, как обычно ночью, в одной из камер на малолетке дорожник услышал шум этажом ниже, как будто кто-то скребётся по решётке. И тут, внезапно «коня» резко вырвало у него из рук, оставив обожжённые следы на ладонях.

В хате услышали дикий рёв и увидели, как по решётке на этаж выше пробежалось нечто здоровое, покрытое густыми рыжими волосами. Чуть осмелев, пацаны выглянули в окно, и увидели, как по кишке с дорогой в лапах бежит крупное, метра два высотой, человекоподобное волосатое чудище с длинными когтями. Пробежав по кишке, неведомая херня запрыгнула на административный корпус и скрылась за стеной. Про это чудище даже ходила история о том, что искусственно выведенное существо сбежало из лаборатории и забежало в тюрьму. За свою привычку обрывать дороги, среди арестантов чудовище получило погоняло — Мохнатый легавый. Эту историю я любил больше всего рассказывать доверчивым малолетним зелёным по ночам, они от неё тряслись со страха.

Ходило много мифов и о так называемой «старой малолетке». Остатки старой малолетки я ещё застал, с её играми, прописками, приколами. Но наше поколение это искоренило, мы не страшали так зелёных, не строили жёсткую иерархию и не заставляли учить понятия, в том числе и в их искажённом малолетками варианте, назубок. Объясняли основы, необходимые для жизни в тюрьме, а остальному сам поинтересуется, если будет надо.

Те истории о малолетке, которые мне рассказывали ещё на ИВС, действительно имели место, но давно, ещё при совке[184], когда в тюрьмах сидело много изголодавшихся детдомовцев, завидовавших ребятам из полных семей, вот и гнобили они «фраеров». Братве и смотрящему разрешалось питаться как угодно, а для остальных колбаса, сало и прочее — западло, с передач детдомовцы забирали всё себе. Тогда же придумали и прописку, и игры. Потерянное поколение советского союза.

Ходатайство прокурора

8 мая 2007 года, после почти что полугодичного отсутствия каких-либо новостей, нас повезли на рассмотрение прокурорского ходатайства в суд. Мне поездка была за радость, так как после декабрьского приговора приходилось безвылазно сидеть в тюрьме, не видя неба над головой.

Погода стояла хорошая, мы радовались теплу и солнцу, которого так не хватало более, чем год отсидки. Хаттаб, уже как полгода поднявшийся на взросляк, понтовался тем, как там всё круто и правильно, дескать, на малолетке творится полный бардак. А мы будто не знали.

В этот день был день рождения моей матери. Ну и подарочек преподнёс сын! И ведь не первый раз: 8 мая 2005 года меня сбила машина, да так, что я чуть не лишился жизни, еле спасли в реанимации; 8 мая 2006 сидел в тюрьме; 8 мая 2007 поехал на суд. Ну и сын. Но мать была в хорошем настроении и рада меня видеть.

Заседание было коротким, судья коротко пробубнил, что приговор по доказанному эпизоду остаётся неизменным, а по второму эпизоду дело необходимо возобновить, и оно передаётся повторно на рассмотрение в прокуратуру. Если после первой новости с сердца отлегло, то вторая знатно подпортила настроение. Обратно ехали уже не на таком позитиве, была вероятность, что тремя годами срок не ограничится.

Ладно, будь что будет.

В ожидании совершеннолетия

Пришло время собираться на этап и Змею. Дело по убийству Артура Сардаряна передали в суд, но участие Змея в нём уже не рассматривалось, обвиняемым оставался один Фриц.

Но до свободы Змею ещё было далеко. Пока Змей и Фриц были подозреваемыми по убийству, на воле оперативники вышли на участников их «бригады»[185], при обыске у которых обнаружили видеозаписи с избиениями иммигрантов. На видео не было видно лиц нападавших, потерпевших также нельзя было опознать. Но это не помешало их трусливым подельникам разом дать показания, что именно они на видео и присутствуют. Надеялись, видимо, что останутся на свободе, но не тут-то было. Коварная рука Фемиды отправила всех за решётку. Ни Змей, ни Фриц не дали признательных показаний по этим эпизодам, которые следствие квалифицировало как хулиганство (ст.213 ч.2 УК РФ), потерпевших следствие также не нашло, но это не мешало влепить им реальные срока. Змей получил два года лишения свободы за пинок под зад на одном из видео. Фриц получил тоже пару лет, но он ещё продолжал находиться под следствием по 105. Подельников они решили не наказывать, а в тюрьме есть принцип «в дела подельников лезть нельзя», поэтому те жили на малолетке обычными арестантами. Разве только не газовали[186] особо, знали своё место.

И вот Змея заказали на этап. Нужно было выбирать нового смотрящего. Все хотели поставить меня, но грузиться за хатой я не хотел. Мне оставалось чуть меньше месяца до подъема на взросло, и я хотел отдохнуть, спихнув хатное общее на Бахарика. Хатой, по сути, теперь управляла братва, но негласно смотрящим был я.

Ремонт на корпусе дошёл и до нашей камеры 610, к которой мы уже сильно привыкли. Уезжать с неё не хотелось, но пришлось. Перевели нас всей хатой в 601, которая находилась напротив. 601 ранее была транзитной хатой, в которой сидели малолетки, приехавшие с других централов. Кто-то ехал на серпы, кто-то на рассмотрение дела в московский городской суд, кто-то просто проездом через пятый централ на зону. Но, так как малолетка в те года была переполнена, далеко не все транзиты сидели в 601. Многих распределяли на копейки, многие попадали и к нам в хаты, о некоторых я рассказал, а упомянул ведь далеко не всех.

601 была очень просторна, самая большая камера на этаже, ещё больше, чем предыдущая. Я сразу занял двуярусный, двуспальный шконарь, аналогичный тому, какой был в 610, но понимал, что надолго здесь не задержусь. В июне 2007-го мне исполнялось восемнадцать.

Хатный петух Дух к тому времени тоже уехал на этап, и вместо него нужно было кого-то искать для уборки. С семёрок к нам заехал один грузин, звали его Эдиком. Был он нормальным пареньком, и, когда зашла речь о том, что нам нужен кто-то на тряпку, он сразу подсказал, где этого человека найти. В его бывшей хате на семёрках был один опущенный. В той камере сидели одни армяне и грузины, и Эдик рассказал, что петух страдал от них не слабо. Его регулярно били и насиловали. Это был козырь в наших руках, потому что обиженному явно было только за радость выбраться оттуда, и я пошёл на беседу к куму.

Гмырин, как ни странно, к тому времени уже не работал. Говорили, что он то ли перевёлся, то ли был уволен. Вместо него кумом стал Контра, бывший режимник, здоровый мужик с бородой. Их было два брата, оба работали в режимке на пятом централе. Ещё когда Контра был режимником, Змей рассказывал, что видел его на воле «на прикиде»[187], что он наш соратник. Контра был лоялен к арестантам, либо лоялен только к нам из-за наших взглядов, и поэтому без лишних разговоров согласился перекинуть к нам петуха. В тот же день обиженный заехал к нам со всеми вещами.

В отличии от обнаглевшего Духа, этот петух был забитым и тихим. Невысокого роста малолетний пацан с девчачьим лицом. Такого даже тапкой ударить было жалко. Неудивительно, что с такой внешностью и отсутствием морального духа его опустили на малолетке. Да и бить его было не за что, убирался он вовремя и чисто, рот не открывал, пока не скажут. Пользовался по назначению им только Бахарик, поэтому у нас, по сравнению с предыдущей хатой, он жил вообще комфортно.

Вскоре настал мой день рождения, подарком мне стал новый партак. К тому времени к нам в хату заехал осетин, художник и кольщик, который когда-то ещё со Слоном и Филом сидел в 607. Заехал он на пару дней, так как его собирались увозить на этап, но это время выпало как раз на моё совершеннолетие. Мы садимся бить наколку, а его в этот момент заказывают на этап. С одной стороны, ему нужно собираться, а с другой колоть то уже начали. В распоряжении у нас было всего пару часов. Но успели закончить без косяков. Проводили осетина, а там и я уже начал ждать, когда же меня закажут на взросляк. Малолетка надоела, авторитетом я там обладал максимальным, хотелось уже перемен. Да и, в отличии от малолетки, на взросле есть мобильная связь. В общем, ждал перевода с нетерпением.

Скиновская хата

После моего дня рождения мне пришла малява от Слона. Он писал, что нашел общий язык с новым кумом, и хочет замутить хату, где сидели бы только люди из движения. Новый кум Контра действительно оказался националистом, состоял в РНЕ и легко шёл с ним на контакт. Слон интересовался, поеду ли я к нему или, в случае моего отказа, вместо меня тогда к ним поедет мой подельник Шульцген. Взяв время на раздумье, я собрал за дубком хату и предупредил их о моём скором переезде. От хаты возражений не было, тем более на малолетке мне оставалось сидеть недолго. Только Бахарик попросился со мной. Я написал ответ Слону, где, упомянув про Бахарика, согласился, но предупредил, что мне со дня на день на взросляк. На следующий день нас заказали со всеми вещами.

Зайдя в новую хату под номером 604 мы обнаружили, что она пустая.

— Ну и что, где все? — сказал я, и тут, из-за ширмы дальняка на нас налетел Слон, Фриц и ещё один паренёк.

— Давай, расход уже! — отбиваясь, сквозь смех, проорал я.

— Здарова, братан! — Фриц пожал мне предплечье[188].

Разложив вещи, мы обнаружили, что убираться то особо некому. Об этом Слон не подумал. Тут мы вспомнили про петуха, что остался в 601, и на следующий день через кума перетянули и его.

Вскоре к нам в хату переехало ещё пару человек из движа. Из знаменитых не было разве что Артура Рыно, который сидел в хате с Шульцгеном, и Скачевского, который сидел у Левана.

Мы с Бахариком привезли с собой стос. В карточные игры мы так и продолжали играть, и решили продолжить их в новой хате.

У Слона, который на свободе был далеко не из бедной семьи, под шконкой стояли целые коробки с запасом его личных вещей. Там было пару десятков различных разновидностей мыла, столько же пасты, дорогие хорошие станки и много чего ещё интересного. Его личные пожитки были соизмеримы с хатным общим.

Увидев это, мы сразу стали ему говорить, чтобы он поделился с хатой, на что Слон шёл в отказ. Дескать, «на общее уделил, а это моё». Тогда мы предложили ему сыграть. Слон и тут был неумолим. Если он и садился играть, то уходил после пары партий, в случае своих проигрышей. Но мы твёрдо решили его развести. Даже Фриц присоединился к моей с Бахариком затее. Я негодовал из-за того, что такое количество «басявого» мыльно-рыльного находится у одного человека, когда можно было уделить это на общее и собирать этапников. Слон был типичный Плюшкин, он регулярно получал ларьки и передачки и на тюрьме шиковал, хоть такое количество ему было без надобности. Мы же старались воспитывать в своей хате арестантов в братской атмосфере. Да и, что лукавить, я собирался на взросляк, где, по слухам, как раз больше единоличников, и нет такого, что каждый со всеми делится. Поэтому почти пустым ехать не хотелось.

И мы начали каждый день доводить Слона, давить на людское понимание и арестантскую солидарность. То бойкотировали его, не общаясь, то, напротив, наседали и разводили. Он сильно обижался, ругался с нами, но не делился. Один раз даже дошло до драки, я сцепился с ним в стойке прям на сдвоенной шконке, но мы успели только нанести по удару друг другу и нас разняли. Решающей каплей стало то, что, когда он спал, мы нарисовали на стене над его шконкой звезду Давида. Проснувшись, Слон так разозлился, что чуть не заплакал, заорал: «Да, забирайте всё, достали!!!!» — и выкинул все пожитки со своих коробок на шконки. Видимо думал, что мы сжалимся и не возьмём. Ох, как он ошибался. Вскоре, я уже укладывал в свою сумку новые крема для и после бритья, станки, с пяток разновидностей различного мыла, а Бахарик в другом углу хаты, уже раздавал новую партию в бур-козла. С ними я не пошёл, так как ждал подъёма на взросляк, не хотелось всё проиграть.

Наконец, настал столь долгожданный день. Прошло, наверное, с неделю, после того, как я заехал в 604. Я очень сильно ждал перевода и начал думать, что ожидание затянется на более длительный срок. Но вот меня заказали со всеми вещами. Быстро собрав дубок, хата села меня провожать. Собрали мне чая, блок сигарет, даже Слон подошёл и подогнал мне пару пачек. Обменялись на всякий случай контактными данными. Каждый желал напутствующие слова, говорили, чтобы я не посрамил там малолетку и задал «всем этим взрослякам».

Ближе к обеду тормоза открылись, и меня позвали на выход. Пора.

Подъём на взросляк

Все мои вещи поместились в одной большой спортивной сумке. Главное правило этапника — уместить пожитки в один баул. Иначе можно всё растерять — возят зеков далеко не в благоприятных условиях.

Перед отъёздом меня спустили на сборку. Я оказался там один, и время затянулось. Именно на этой сборке я ранее не был, хотя, катаясь по судам, перебывал почти во всех. Она была довольно узкой, свет тусклый, окна, как и в других сборках, полностью закрыты. Посидев немного на скамейке, я принялся изучать афоризмы и надписи на стенках. Затем моё ухо уловило тихую музыку, которая раздавалась с улицы. Подойдя к окну, прижал ухо к щели и услышал, что играет CWT. Неплохо, подумал я, хороший саундтрек под подъём на взросляк. Видимо, окна выходили в ту же самую сторону, что и в 610.

Вскоре за мной пришёл вертухай и повёл к автозеку. Я не знал точно, в какую тюрьму меня повезут, но ожидал, что на Капотню. Хаттаб, после подъёма на взросляк пару месяцев посидел на пятом централе, но потом его перевели по месту жительства. Я думал сначала, что и со мной так поступят, но, когда завели на сборку, понял, что еду в другой централ.

В автозеке уже сидело пару человек с Пресни и Медведково. Они ехали на больничку в Матросской тишине, где их и выгрузили, а меня повезли дальше.

Ехали довольно долго. Стояла жаркая погода, и я обливался потом. В автозеке что в жару, что в холод тяжко ездить, особенно на суды, когда он забит битком и делает длительные остановки. В жару ты весь мокрый, железные стены нагреты так, что не прислониться, а в морозы напротив, дубеешь от холода, как в холодильнике.

Наконец, мы въехали на территорию какого-то учреждения. Из решётки автозека особо не видно, где едешь, но я понимал, что мы приехали на централ. Меня выгрузили и провели на сборку. Оглядеть тюрьму со стороны не дали. Обычно мусора агрессивно реагируют, если начинаешь вертеть головой по сторонам, видимо, чтобы не замышлял побег. Да и во дворе тюрьмы особо ничего не рассмотреть. Завели на сборку, которая не сильно отличалась от сборок пятого централа. Разве что даже в совсем маленькой сборке, куда меня завели, был дальняк. Я подумал, что меня снова поведут ко врачу сдавать кровь, как и по приезду с воли на пятый централ, но, когда кормяк открылся, у меня лишь спросили, есть ли ВИЧ или туберкулёз. Получив отрицательный ответ, вертухай удалился.

Через некоторое время меня вывели со сборки. Подвели к двери, вывеска на которой гласила, что тут заседает кум. «Неужели и на взросле склоняют к сотрудничеству?» — подумал я. Зайдя в кабинет, не поверил своим глазам: за столом сидел Гмырин. Так вот куда его перевели! На пятёрке мы слышали, что он живёт в Кузьминках, видимо, перевёлся поближе к месту жительства. По его глазам было видно, что он меня узнал. Гмырин лениво спросил, по-прежнему ли сижу я в массе, чтобы понять, в какую хату меня определить. Сказал, чтобы не вздумал и здесь шизить, а то быстро уеду на кичу. Про сотрудничество даже и не заикнулся.

После того, как я вышел от кума, меня повели в каптёрку, в которой я получил комплект постельного белья и матрац. Он показался непривычно тонким после матраса с малолетки, который я набил ватой с нескольких машек бывших сокамерников, уехавших на этап. Наконец завели на продол с камерами. В отличии от отремонтированного нового корпуса малолетки, здесь всё было потрёпанное и старое: высокие потолки, сумрачный свет, тёмные, потрескавшиеся стены. Меня подвели к камере с номером тринадцать. «Ну и номерок мне достался,» — подумал я.

Старшой раскоцал дверь камеры, и, когда она открылась, я увидел контингент, с которым мне предстояло сидеть. На одноярусной шконке стоял высокий крепкий парень, по пояс голый, с вольной татуировкой[189] в виде черепа и крысы на плече, на пальме одного из танков лежал паренёк немного старше меня, а за дубком сидел старый седой дед. Я зашёл четвёртым.

Камера была маленькой и узкой с одним единственным окном. Все шконки стояли вертикально у окна. Хата была пятиместная: два односпальных танка у стен и одна одноярусная шконка между ними. Справа от входа в хату находился дубок, над ним на полке стоял телевизор, слева от входа был дальняк с ширмой. В обоих стенах к соседним камерам вели здоровые кабуры, размером с кулак каждая, которые даже не прикрывали.

Войдя в хату, представился, и поинтересовался, кто смотрящий. Высокий парень с татуировкой указал на себя и вышел вперёд. Я сказал, что приехал с пятого централа с малолетки, что сижу за разбой и по жизни всё ровно, только сижу по скиновской теме.

— Да за образ жизни спроса нет, — махнул рукой он. — Только учти, у нас тут один азер сидит, сейчас в ИВС на раскрутку его вывезли, не закусывайтесь с ним.

У смотрящего было погоняло Доктор. Сидел он за семь эпизодов 162 части четвёртой. Четвёртая часть разбоя подразумевала либо особо крупный размер, либо организованное преступное сообщество, либо сопровождалось убийством или причинением тяжких телесных повреждений. Доктор сидел за ОПС. Что примечательно, в те года ОПС (организованное преступное сообщество) и ОПГ (организованная преступная группа) имели разные криминогенные значения. Если суд характеризовал сообщество, как ОПГ, то в довесок ещё вешали статью за бандитизм. А ОПС скорее был отдельным пунктом в уголовной статье.

Доктор был своеобразным разбойником. Грабили они только богатые квартиры, ни одного потерпевшего не избили и даже не повысили голос. Вежливо проходили в квартиру, показывая при этом оружие, общались с потерпевшими только на «Вы». Запирали их на балконе, где один член банды (из-за физических данных обычно это был Доктор) смотрел за ними, а другие в это время обчищали квартиру. Брали в основном деньги и драгоценности. На суде все потерпевшие замечали, что обвиняемые им не угрожали и не применяли физическую силу. Одна дамочка даже умоляла их простить. Влюбилась, видимо.

Доктору было 24 года, и привезли его в Капотню с Бутырского централа. До 22 лет он не пил, не курил, занимался кикбоксингом и был кандидатом в мастера спорта. Потом начал колоться. Начал с мака, с так называемой «черняги», потом перешёл на героин. Наркотики и побудили его заняться разбоем. Несмотря на то, что Доктор был наркоманом, он был в хорошей физической форме. Когда его возили на суд, то надевали наручники и на ноги.

Молодого парня, которому было двадцать лет, звали Андреем. Он был в хате дорожником и сидел по 228 за распространение. Сам он не барыжил, лишь употреблял, а распространял его подельник. Андрей нюхал отраву[190], но не кололся. Он любил тусить по дискотекам и вдыхал тогда модные «спиды»[191]. С его подельником они были друзьями на свободе и вместе шли на дискач. По дороге барыга должен был пересечься с клиентом и отдать ему «вес». Андрей заехал с ним. Во время передачи товара, из засады вылетел Госнаркоконтроль[192] и положил их мордами в землю. Клиент оказался подставным. У Андрея был при себе вес, который он собирался употребить на дискаче, вот и поехал с барыгой по одному делу за распространение.

Барыги по понятиям считались гадами. Барыга что оружием, что наркотиками — торговец смертью. Но если в советское время с них спрашивали, как с гадов, то сейчас, в эпоху капитализма, барыгу чаще всего дербанили на деньги. Уделяет на воровское общее — живёт работягой и его не трогают. Разве только в базары за воровское лезть не может, сразу укажут на его место. Хотя надо отдать должное, в то время были воры, приверженцы старых канонов, которые боролись против употребления отравы среди блатных, а с барыг спрашивали. Один армянский вор, не помню уже, как его звали, приезжая на лагерь, запрещал всем, кто при ответственности, употреблять, а всех барыг объявлял негодяями, которым при заезде в лагерь нужно ломать палками руки и ноги. Такие воры часто писали прогоны по тюрьмам о запрете тем, кто при ответственности и идёт по воровской жизни, употреблять отраву. Но таких жуликов было немного. В воровском укладе, который является основой воровского закона, переписанным жуликами после перестройки, сказано, что «кайфовать» можно при условии, что это не вредит общему. Поэтому многие смотрящие и блатные травились, особенно в Москве. Бутырка, по словам самого же Доктора, была одной из самых наркоманских тюрем Москвы. Отравы там было навалом. На Капотне больше бухали, и первое время его кумарило[193], пока он не наладил контакты со смотрящим за кичей, через которого стал мутить наркоту. Но вернёмся к Андрею. Сам Андрей сидел порядочным, а его подельник сидел на новом корпусе Капотни, и, уделяя там на воровское общее, жил нормально.

На Капотне, как и на пятом централе, были старый и новый корпус. На новом корпусе в основном сидели первоходы и коммерсанты, так как там были более комфортабельные хаты. На старом корпусе сидел в основном строгий и особый режим. И Андрей, и Доктор были в тюрьме в первый раз, но по их статьям им светило выше десяти лет строгого режима, поэтому их посадили на старый корпус. Меня посадили туда же, потому что я был с малолетки, а те, кто прошёл малолетку, прожжённей многих взросляков. Мусора опасались, что малолетка будет цепляться к первоходам, сжирать их на словах и разводить на вещи и деньги, и поэтому сажали на централе к строгачам.

Третьим арестантом в нашей хате был особик[194] Толя. В сумме Толя отсидел за свою жизнь лет тридцать из пятидесяти прожитых. Сидел он пятый раз и в этот раз залетел за нарушение испытательного срока. Его осудили условно за кражу, но Толяну лень было отмечаться, и условный срок поменяли на реальный. Толян был неразговорчив и вечно ворчал. Доктор с Андрюхой постоянно стебались с него. Особики мне казались очень мудрыми людьми, потрёпанными опытом и жизнью, но Толя портил всё впечатление своим маргарином[195]. Но надо заметить, в соседних хатах, которые были значительно крупнее наших, тоже сидел особый и строгий режим, среди которых было немало бродяг, и с ними уже было о чём поговорить.

Первым делом я поинтересовался у Доктора за положение в тюрьме. Задавал стандартные вопросы: как зовут положенца, где сидит, кто смотрит за корпусами, какие виды общего есть на этой тюрьме, кто чем занимается из братвы централа? Узнав, что здесь имеется сиротское общее, первой же ночью отогнал туда по дороге больше половины отжатого у Слона мыльно-рыльного, несколько пачек сигарет и свою олимпийку. Давно хотел уделить на сиротское общее, но на малолетке его не было, там итак вечно голяки.

Спросил про порядки в хате, узнал, что тут держат сигареты на баулах как личные вещи, уделяя только «на дубок» и на котёл. Каждый курит своё, а у кого своего нет, берут сигареты с дубка. Мне это единоличие было непривычно, но так как сигаретами я располагал, то не напрягался. После того как уделил пару пачек на дубок, у меня осталось ещё с полблока.

Вечером Андрей сел писать курсовую о том, что я заехал в хату, и отправил её по дороге. После вечерней проверки, Доктор достал мобильник и дал мне позвонить. Своё счастье я описать не могу даже сейчас. Я более чем год сидел без связи, а тут сразу появилась возможность позвонить. Телефон был простенький, но тогда всяких смартфонов ещё и не было. Набрав родителям, сказал, что сижу на Капотне, всё у меня хорошо, и не надо ко мне приезжать сюда на свидания, теперь я буду каждый день на связи. На свидания ходить не хотел, потому что мне всегда после них было тяжело и хотелось на волю. От отца я узнал, что моё дело из прокуратуры передали на рассмотрение в районный отдел.

Вскоре к нам в хату стали поступать звонки с других хат. Со мной вышел на связь Хаттаб. От него я узнал, что тут ещё сидит брат Фаната, и спросил его цифры[196].

Созвонившись с братом Фаната, поинтересовался, как поживает сам Фанат, потому что после того, как он переехал в хату к Левану, мы потеряли с ним связь. Выяснилось, что их уже осудили, но прокурор написал на пересмотр дела. Фанат получил четыре года, его брат четырнадцать лет, а друг брата пятнадцать[197]. Я передал Фанату привет и повесил трубку.

Подъёма на взросляк я не пугался, так как был уже сильно подкован в тюремных порядках, в воровских понятиях плавал как рыба в воде и каждому мог за себя пояснить. Но по опыту привыкший к подлянкам, всё время ожидал какой-то подставы, пока не заехал в эту хату. Тут я сразу влился в коллектив, и внутреннее напряжение как рукой сняло.

Жизнь на взросле

Жизнь на взросле текла совершенно по-другому, нежели на малолетке. В хатах было грязно: полы у нас редко мыл особик Толя, дальняк же был весь загажен, в отличии от малолетки, на которой он блестел. Шнифтовых не было, к тормозам подтягивались в случае какого-либо контакта с легавыми те, кто был на ногах[198], но чтобы шнифтовой подрывался на каждый звук — такого не было и в помине. Понятиям не учили, если бы я поинтересовался у того же Андрюхи за воровское, то он сразу въехал бы в дуба. Из всех тюремных подколов и приколов над зелёными, которых на малолетке было несметное количество, здесь оставалась лишь шутка про ларёк.

В отличии от малолетки, где насущное, а уж тем более продукты питания, были общими, здесь уделялась часть на дубок, часть отгоняли на котёл, а остальное держали на баулах. На малолетке за это загнобили бы и назвали «баульной рожей», но на взросле это было в порядке вещей. За хатным общим грузился обычно смотрящий за хатой. Питались единолично либо семейками. Так как у нас хата была небольшая, то мы питались все вместе и делились между собой, но в больших камерах такого не было. Да и нет на взросле той братской атмосферы арестантской солидарности, которая присутствовала на малолетке. АУЕ было только на словах.

В хате меня поставили тачковщиком, и я стал тусоваться по ночам с Андрюхой, который стоял на дороге. На малолетке я был на ногах полдня и полночи, здесь же перешёл полностью на ночной режим. В мои обязанности входило тачковать все малявы и груза с пометками особого характера, проходящие через хату. На взросле такой груз по дороге проходил гораздо чаще, чем на малолетке: малявы от братвы централа, обращения, курсовые, прогоны от воров, груза с серьезным запретом, типа мобильных телефонов, денег или отравы. Ещё через нашу хату проходила мокрая дорога через дальняк, в котором была предварительно выкачена вода. Мокрая вела на другую сторону корпуса, но пользовались ей редко, только по особому назначению. Регулярно по дороге проходили обращения, оповещающие о дне рождения какого-либо вора, и в честь этого в хате собирали дубок и чифирили. Все обращения и прогоны, как и на малолетке, зачитывал смотрящий, курсовые и поисковые — дорожник.

На малолетке на ночь редко оставляли телевизор, обычно его заставляли выносить на продол, и, когда у нас получалось договориться со старшим о том, что оставляем ТВ на ночь, было замечательное время. Здесь же телевизор круглые сутки был включён, и первое время это было непривычной роскошью. Музыкальные каналы включали редко, но зато смотрели всё остальное: новости, различные ток-шоу и сериалы. Вечером смотрели фильмы и развлекательное ток-шоу по Рен-тв «Голые и смешные», затем показывали совсем откровенные эротические фильмы, после которых обычно выстраивалась очередь на дальняк. Под утро я включал по тому же Рен-тв клипы, так как там часто крутили что-то хоть немного тяжёлое, с гитарками — от попсы меня уже воротило.

Я быстро сдружился с Доктором, он был начитанным, и с ним было о чём поговорить. Сразу поинтересовался у него про его татуировку на плече, выяснилось, что она действительно вольная, бил он её в тату-салоне в Санкт-Петербурге. У Доктора на свободе был друг, профессиональный вокалист и музыкант, который всячески помогал ему в неволе. Изначально, когда я заехал, в хате была одна простенькая мобила, без фотоаппарата. А у Доктора было несколько девушек, с которыми он познакомился уже сидя в тюрьме. На тюремном жаргоне таких дам называют заочницами. Некоторые арестанты используют их для развода на деньги, передачи, чтобы получать регулярный грев с воли. Некоторые действительно ищут любовь, чтобы их кто-то ждал на воле. Доктору грозил громадный срок, он прекрасно понимал, что ждать его не будут, поэтому заочницами и их ветреностью, он пользовался в корыстных целях. Вскоре, с помощью одной из таких заочниц, мы затянули в хату новый телефон, Nokia 6230, который по меркам 2007-го года был вполне неплохой трубкой. На нём была камера, mp3-плеер и MMS, а это Доктору и было нужно. Теперь заочницы стали слать ему и интимные фото, некоторые из них он мне даже показывал.

Затягивали трубу через блатных, а те через ноги. В передачах было запрещено протаскивать такие запреты. Особо жёсткий запрет стоял на наркоту, так как это ставило под угрозу, помимо общего положения тюрьмы, ещё и судьбу того, кто передачу делает. Доктор рассказывал один случай, который произошёл, когда он сидел на Бутырке. Один арестант, назовём его Вася, попросил другого (пусть будет Петя) о услуге, потому что у него уже истёк лимит положенных передач. Дескать, на воле друзья Васи передадут кабана матери Пети, а она сделает передачку на имя своего сына, так как у того не был превышен лимит, в отличии от Васи. Ну, Петя и согласился. А вскоре выясняется, что в передаче обнаружили наркоту и мать Пети попала под следствие. Был поднят до блатных вопрос, и с Васи, благодаря которому случился этот конфуз, за поломанную судьбу спросили, как с гада. Взяли литряк[199], забили туда клейстер и влупили посудиной негодяю прямо по голове, да так, что ручка осталась в руке, а Вася уехал на больничку. Ну и объявлен он был гадом, стал жить подобающе своему статусу.

На взросле я перестал ходить на прогулки во дворик. Он, как и на малолетке, располагался на крыше тюрьмы, закрытый сверху ещё стальным настилом. Толку от этих прогулок мало — неба всё равно не видишь. Разве только можно было подышать пропахшим смогом воздухом Москвы. Но в Капотне, которая в изобилии усыпана заводами, выбрасывающими в воздух всевозможные загрязнения, даже не знаешь, что лучше. Днём я спал, мне было просто лень встать и пойти на прогулку, так как потом я бы уже не уснул, а ночью надо быть на ногах. Воздуха в тюрьме катастрофически не хватало, решётки на окнах были с маленькими прорезями, окно открывалось на небольшую щелку. Арестанты постоянно гнили в прямом смысле слова. На теле из-за нехватки воздуха и витаминов появлялись гнойники, и многие ходили фиолетовые, измазанные фукарцином. На малолетке данная участь меня миновала, но, поднявшись на взросляк, загнил и я. А в это время я общался со своей подругой со школьных времён, которая выслала мне ММС-кой своё фото и попросила фото взамен. А у меня лицо всё вымазано фукарцином, в пятнах как леопард. Но я исхитрился, сфоткался с сигаретой в руках, типа затягиваюсь, и прикрыл так гниющую носогубную область.

Связью с соседними камерами служили проделанные в стене кабуры, и я любил по ночам общаться через них с бродягами из соседних хат. Иногда заваривал коня, и меня так пробивало на общение, что на кабуре мог висеть по часу. Общались на разные темы, часто я интересовался различными тюремными историями, опытом отсидки, в каких лагерях какое положение. У многих из них было по несколько ходок за спиной, кто-то в прошлом смотрел за лагерем, кто-то за бараком. Уже на тюрьме я примерно знал этапную географию, куда везли сидеть из Москвы и положение на лагерях. Полностью на чёрном положении были лагеря под Смоленском, Ярославлем, Брянском[200], Рязанью, Курском, Воронежем, Коломне. Часто возили под Тамбов, там лагеря были режимными. Общее, грев крыши и смотрящие присутствовали, но при подъёме в зону обязательна была подпись 106-ой статьи[201] и ходили по плацу строем, хоть и не маршем. Красными управами были Поволжье, Урал, Приуралье, Мордовия. Самыми красными лагерями считались так называемые экспериментальные лагеря или пидерлаги, как их называли. Туда везли целенаправленно ломать, всячески издевались над заключёнными и нередки были случаи, когда забивали людей насмерть. Отрицать режим было невозможно, если не могли сломать физически, то насиловали. Если исключения и были, то отнюдь не по инициативе отрицалы, а потому что администрация сделала исключение либо в случае исключительного везения. Если был указ сломать, то других вариантов быть не могло. Какой бы сильный дух не был, опустить могли любого. Все пытки совершали активисты с ведома администрации. Такие лагеря были в Саратовской и Свердловской областях. Как-то по централу проходил прогон от воров, что с тех, кто был на таких лагерях и встал на должность, но при этом не имеет за собой гадских и бл*дских поступков, спроса нет, живут они в дальнейшем мужиками, и пусть лучше Люди[202] будут на должностях, чем бл*ди. О таких лагерях ходили легенды и попасть туда никто не желал. Я радовался, что избежал красной малолетки, так как там тоже творился сплошной беспредел.

Одно время по малявам я переписывался со смотрящим за кичей, бродягой. Он говорил многие правильные вещи и производил хорошее впечатление. Общались с ним в основном о понятиях, и он говорил, что если бы все были так подкованы как я, то в тюрьмах всё было бы намного лучше. Мне, конечно, это льстило, но он забывал, что сижу я далеко не за воровское, просто в виду своей любознательности, любил досконально изучить интересные мне темы. Потом от Доктора выяснилось, что смотрящий за кичей тоже наркоман, и у меня испортилось мнение о этом человеке. Некоторые из бродяг с соседних хат, помимо того, что рассуждали правильно, ещё и жили по старым воровским канонам и отравы в руки не брали. Наркоман для меня всегда был ненадёжным человеком. Как может быть надёжным тот, кто зависим от какой-либо слабости? А наркомания — апогей зависимости.

На взросле я возобновил своё любимое занятие — бить наколки. Андрей татуировок не хотел, у особика Толи за все года его отсидки не было ни одной наколки, но Доктор моим предложением заинтересовался. Машинки в хате не было, что меня, кстати, разочаровало. Я думал, что на взросле в машинках нехватки нет, но как выяснилось было всего пару бэх[203] на централе, да и те по дороге не гонялись. Пришлось по старинке мастерить першню и заготавливать жжёнку. Наколоть себе Доктор захотел звёзды. До этого я их не бил, на малолетке мы очень строго относились к подобного рода наколкам, и им необходимо было соответствовать. Я помню всего пару человек с малолетки, у которых были звёзды, и они не вылезали с кичи. Звёзды на коленях вообще были редкостью, ибо уже тогда рассказывали, как на красных лагерях, в том числе и на малолетке, за такие звёзды ломают зека показательно, перед всей зоной на плацу, ставя перед офицерским составом на колени. На взросле же звёзды были у каждого третьего.

Нарисовал звёзды на тетрадном листе, перевёл эскиз с помощью мыла Доктору на тело и начал колоть. Волновался, так как на взросле это был мой первый партак и хотелось сделать его на высшем уровне. Накололи за пару дней. За один раз я наколки не бил, даже небольшие, кроме совсем маленьких, типа надписей, так как, во-первых, сильный риск загнить, и тогда вместо наколки останутся шрамы, во-вторых, колоть першнёй довольно долгий процесс. В первый день набили контура, потом, когда подзажило, занялся тушёвкой. Закончив, Доктор пошёл показывать их через кабуру дружкам-бродягам с соседней хаты, и они похвалили мою работу. Звёзды действительно вышли ровные, аккуратненькие, сделанные по канону. И я, и Доктор были довольны.

Эдик

Где-то через неделю после моего прибытия на Капотню, открылись тормоза и в камеру зашел невысокого роста кавказец. Это оказался вернувшийся с ИВС Эдик, о котором мне говорил Доктор. Эдику было девятнадцать лет, и сидел он за десять картинок[204] 162 части четвёртой, обогнав по количеству эпизодов даже Доктора. Эдик с группой друзей, тоже азербайджанцев, кидали людей на улице, в основном на мобильные телефоны. Следствие усмотрело в данной деятельности следы этнического преступного сообщества, и влепило им четвёртую часть.

Вскоре нам загнали машинку для стрижки, и Доктор побрил меня наголо. Эдик смотрит на меня, смотрит и заявляет: «Да ты вылитый скинхед!». Вся хата в гогот, Эдика-то не предупредили, что так и есть. Но в принципе особых конфликтов у нас не было, изредка закусывались по бытовухе, но таким наглым, как тот же Сахо, он не был.

Эдик называл себя мусульманином, но не делал даже намаз. Однажды в хате наступили голяки, передачки давненько не присылали, а из еды у нас остались только сало, лук, да казенный хлеб. Мы едим сало с хлебом, Эдик смотрит на нас, слюнями обливается, но не ест — мусульманам нельзя свинину. Ну мы и не настаиваем, нам же лучше. Однажды ночью, мы с Андрюхой возились на дороге, Доктор с Толяном уже спали. Слышим сзади шуршание. Оборачиваемся — Эдик втихаря точит сало. Увидел, что мы его спалили, на пару секунд прекратил жевать, затем усиленно продолжил, как будто отнимем сейчас.

— Ты что? — говорю. — Тебе ж нельзя!

— Ночью Аллах не видит! — ответил он, многозначительно взглянув на потолок.

Ну ясно. Не видит, так не видит, нам то что. С того дня стал Эдик открыто есть сало, но только по ночам. А вскоре и передачка пришла.

Женя Вичевой

Вскоре особик Толя уехал на этап и вместо него заехал пузатый парень с набитым на пальце перстнем «проход через малолетку». Представился он Женей, сказал, что с воли и ранее сидел мужиком в Мордовии на режимном лагере для ВИЧ-инфицированных, куда поднялся он с малолетки пятого централа. Жене было двадцать четыре года, ВИЧ подцепил ещё будучи несовершеннолетним, употребляя наркотики. На малолетку попал за квартирные кражи. В этот раз он, устроившись охранником в зал игровых автоматов и поняв систему инкассации, вынес деньги из сейфа, но был быстро найден и задержан. ВИЧ-инфицированных на зонах держали отдельно от общей массы заключённых, но сейчас, взяв у Жени кровь, врач ВИЧ не обнаружил и закинул его к нам в камеру. Сразу пустили курсовую, что заехал такой-то арестант, отбывал ранее в мордовской колонии. В тот же вечер с нами связались с другой хаты, там оказался мужик, сидевший на одной зоне с Женей, и сказал, что за ним всё ровно.

Женя рассказал, что в Мордовии все лагеря красные, и даже у вичевых[205] режимный лагерь, хотя положение было получше, чем на других зонах в республике. Но большей опасностью там был голод. Мордовия славилась голодными лагерями, и доходило до того, что на проверках некоторые из заключенных теряли сознание от голода. Подъём в зону был через 106-ую статью, обязательный выход на промзону. Женя рассказал про двух грузин, которые приехали в лагерь и начали отрицать, их закрыли в ПКТ, где ежедневно прессовали, и они вылили на себя кипяток в знак протеста, получив сильные ожоги.

Про такие случаи я слышал неоднократно. Многие из тех, кто отрицал, вскрывали себе вены лезвиями от бритвы, занимались различным членовредительством, лишь бы прекратить пресс. Ходила легенда об одном воре, который в советское время, будучи в ШИЗО, услышал, как избивают арестантов в других камерах, разбил окно, взял два стекла, выбил ногой кормяк и, разрезав себе живот, вывалил кишки на руки, чтобы прекратить пресс арестантов. Кишки потом затолкали обратно и живот зашили. И это реальные случаи, я сам встречал отрицал, со вскрытыми животами.

Ещё были различные способы «мастырок» — умышленного членовредительства, чтобы уехать на больничку. Это считалось непорядочным, но мастырки иногда использовались и в целях прекратить пресс, и это уже считалось нормальным. Одной из таких мастырок были «ежи» — соединённые крестообразно гвоздики в хлебном мякише. Ёж проглатывался, в желудке мякиш растворяется и гвоздики раскрываются. В случае избиения наносится вред внутренним органам арестанта, открывается кровотечение.

Женя научил меня лёгким и простым способом сводить наколки. У меня был набитый по малолетке партак на костяшках: «— + #», что означало: «ловили, ловили, поймали, посадили». Не знаю, зачем я его набил, но на взросле уже начал о нём жалеть и думал, как свести. Способы с молоком надежными не были, Борода ещё на малолетке рассказывал, как пытался свести так себе партак и ничего не вышло, а других способов я и не знал. У Жени был сведённый небольшой партак, на месте которого был шрам. Он объяснил мне способ. Берётся папироса «Прима», из неё вытряхивается табак, сигаретная бумага скручивается в шарик, который кладётся на наколку, поджигается и тлеет, выжигая её. Я возьми, да и попробуй этот способ. Было больно, но боль терпимая, как будто тебя прижигают сигаретой. На свободе, помню, был случай, мы так страстно целовались с одной мадемуазель, что она случайно прижгла мой бицепс сигаретой, а я в порыве страсти и под воздействием алкоголя даже сначала не заметил, в итоге остался шрам. Тут я тоже вытерпел ожоги, а затем вымазал раны фукарцином, чтобы не загнили. Больнее было обрабатывать, чем прижигать. Щипало неимоверно.

Отрава

Женя был наркоманом и с его приездом у нас в хате стали регулярно появляться наркотики. Доктор затянул через смотрящего за кичей героин, и по вечерам они с Женей грели его на ложке и затем вмазывались[206]. Эдик не кололся, при мне лишь один раз пустил по ноздре героин[207] и затягивал через земляков в хату гашиш, который курил с Андрюхой. Однажды он предложил курнуть и мне, за что получил нагоняй от Доктора, так как в тюрьме запрещено предлагать отраву тем, кто её не употребляет. Я даже не успел ответить с отказом. С появлением наркотиков в хате Доктор подтвердил своё погоняло, которое он получил за то, что мог чуть ли не вслепую обнаружить вену. Погоняло было ещё с воли, от его друзей наркоманов, он обычно их всех ставил[208]. У заядлых нариков есть такая проблема: кто много лет сидит на системе[209], сжигаются вены и обнаружить их становится трудно. Доходит до того, что они ставятся под колени, в ступни и даже в пах.

Однажды смотрящий за кичей загнал персонально Доктору метадон. Это был первый раз, когда Доктор при мне поставился, ещё до приезда Жени. Тогда он довольно долго был без наркотиков и уже перекумарился[210]. Нет бы — бросить, раз слез с системы, но бросать он явно не собирался. Доктор объяснил, что метадон такой же опиат, только в отличии от героина, держит под кайфом три дня. Поставиться он решил утром, во время рассвета. На ногах были только я и Эдик, Андрюха уже свернул дорогу и лёг спать. Доктор всё подготовил, сел на одноярусную шконку и вмазался. А дозу, видимо, не рассчитал: глаза закатились, он медленно отпал назад на спину, и пена изо рта пошла. Передоз! Мы с Эдиком на суете, что делать-то не знаем, первый раз такое видим. И мусоров не позовёшь. Будим Андрея, а он тоже ни разу не кололся, только нюхал. Всё, думаем, кранты! Отъедет сейчас смотрящий.

Уже проверка утренняя начинается, а Доктор всё в коматозе. На взросле во время проверки на продол не выходили, достаточно было лишь поднять голову со шконки. Дошла очередь и до нашей камеры. Мусор в хату заглянул, посчитал и дальше пошёл. Даже не обратил внимания на Доктора. Думаем, что делать. Но долго ждать не пришлось. Вскоре после проверки Доктор открыл глаза и начал приходить в себя. Кое-как довели до дальняка, где его стошнило. После этого он смог уже передвигаться самостоятельно, но убитый[211] был в хлам! Через каждые два шага залипал, постоянно чесался. Залипание на опиатах выглядит так: наркоман застывает на одном месте и будто засыпает. Это может происходить в любом положении: и стоя, и сидя, и лёжа. При этом у наркомана могут подкашиваться колени, тело отклоняться назад, глаза закатываются, рот обычно открыт. И смешное, и дикое зрелище. Мы Доктора на шконку посадили, чтобы не шастал по хате, а сами спать легли.

В тот день я ждал передачу. Будит меня Эдик, говорит: «Передачка пришла, сам примешь или мы?». Я говорю: «Принимайте!» — голову поднял, крикнул менту фамилию свою и пытаюсь дальше уснуть. Но не получается. На подушке приподнялся, смотрю как дачку принимают. А Доктор, услышав про передачу, пошёл вмазанный помогать. Я ржу, говорю: «Уведите его назад, спалят же сейчас». А он подходит, берёт с кормяка туалетную бумагу, хочет передать Андрею и залипает прямо в руках с ней. Мент спрашивает: «Что это с ним?». Переутомился, говорим, плохо себя чувствует. И смех, и грех.

О том, как я накосячил

Андрея перевели в другую хату, и я встал вместо него на дорогу. В Капотне налаживать дорогу было гораздо проще, нежели на малолетке, так как расстояние между двойными решётками шире, да и сами отверстия в них больше — пролезала рука. На малолетке отверстия были узкие и приходилось мастерить «ружья»: длинные трубки из твёрдого картона, в которые вставляли бумажные воланчики, с привязанным к ним «контролем». Сама дорога была толстой верёвкой, сплетённой из множества ниток, в основном из распущенных свитеров и шерстяных носков. Контролькой называлась втрое сплетённая нитка, с помощью которой настраивали дорогу. Дунули в ружье — воланчик вылетел в тюремный двор. Соседняя хата делала тоже самое. В итоге воланчики должны были зацепиться друг за друга, их подтягивали и так настраивали связь между камерами. Привязав крепко-накрепко к решётке контрольку, малозаметную со стороны, пускали следом дорогу. Днём дорогу убирали, но контроль оставляли, чтобы ночью не настраиваться по новой.

На взросле же было гораздо проще. Я просовывал максимально далеко руку в решётку, раскручивал дорогу с привязанным к ней грузом, кидал и соседняя хата должна была поймать дорогу либо рукой, либо маяком. Маяком называлась Г-образная, скрученная из проволоки конструкция. Проволоку брали в основном с прогулочных двориков, её было достаточно на крыше. Смотрели пока вертухай отошёл от нашего дворика, один зек подсаживал другого и снимал проволоку. С помощью маяка так же принимали коня с верхней хаты. После того, как соседняя хата перетягивала дорогу к себе, следом привязывали контрольку, чтобы утром встать на неё. На взросле, несмотря на всю черноту[212], особо не наглели, и дорогу днём гоняли только по особым случаям.

В хате у нас дорожник отвечал и за мобилы. Он их прятал и доставал. Никто кроме него не имел права залезть в нычку. Ранее мы прятали телефон под отколотую плитку на полу, но мусора во время шмона быстро прознали о этом тайнике, и мы стали прятать мобилы в другое место. С внешней стороны окна, если просунуть руку сквозь решётку, можно было нащупать расщелину в раме, между деревом и кирпичом, в которую пролезал телефон. Я стал прятать мобилы туда. Мусора даже не догадывались об этой нычке, и мы были довольны, что обнаружили такое место для запрета. Но долго радоваться не пришлось. Спустя недели две после успешного хранения там запрета, меня разбудили днём, потому что срочно понадобилась труба. Спал я с самого заезда в хату на втором ярусе шконки, рядом с окном, так что с моей шконки можно было и дорогу гонять и в нычку залезть. Я, сонный, полез за телефоном, нащупал его, начал доставать и… труба, как с пушки, вылетела на улицу. Видимо, пряча телефоны, один из них я запихал так сильно, что создалось внутреннее сопротивление, и он, как с пружины, от одного прикосновения, вылетел во двор. За окном у нас была запретная зона[213], перед ней трава. Куда-то туда труба и улетела.

— Ну всё, п*здец! — говорю я, протягивая Нокию 6230 Доктору и усаживаясь на шконке.

— Что п*здец то? — спрашивает он, — А где общаковый телефон, зачем мне Нокия?

Я рассказал ему ситуацию. Понятное дело, что виноват был я, косяк мой, и нужно было отдавать бабки. Телефон был простенький, хорошо хоть не Нокия улетела. Но он был общаковый и восстановить его надо было. Родителям я звонить не стал, у них и так денег не было особо, стал звонить по старым друзьям, с которыми и не общался, так как они мне не писали. Понятное дело из тех, до кого дозвонился, бабки никто давать не хотел, хотя сумма была маленькая — около тысячи рублей. Доктор посмотрел, посмотрел, на мои безуспешные попытки вымутить деньги, и махнул рукой. Повезло со смотрящим, в другой хате я попал бы конкретно. Но больше я за запретом отказался лазить. Сами пусть теперь прячут.

Каркаде и самогон

Так как в нашей хате «разгонялись» в основном отравой, то я решил по старинке сделать бражку. Готовить брагу научился ещё на малолетке, но попить её там удалось только один раз — мусора часто проводили шмоны, и брага чаще всего отлетала. На взросле, где шмон скорее был редкостью, чем повседневным занятием сотрудников ГУФСИНа, я спокойно приступил к изготовлению опьяняющего напитка. Подождал, пока пайковый хлеб покроется плесенью, затем с помощью сахара сделал из него закваску. О вреде браги, сделанной из заплесневелой закваски, на малолетке особо не задумывались. Сахар в тюрьме, в отличии от колонии, был разрешён, поэтому процесс изготовления закваски проходит намного легче. Когда нет сахара, делают закваску на рандоликах[214], а это трудоёмкий процесс, далеко не всегда оборачивающийся успехом. Закваску поместил в тазик с кипяченной водой и поставил на несколько дней под шконку настаиваться.

В эти дни к нам в хату заехал новый сиделец. Это был крупного телосложения мужчина, ехавший транзитом через наш централ на Серпы. Сидел он уже третий раз, и две предыдущих ходки срывался с СИЗО на дурку. Попадал всегда за разбои. На бедре у него была татуировка в виде крупного дракона, сидевшего на куче золота. Означала она, что носитель сидел за разбойные нападения. Про драконов в тюрьме часто шутят, что тот же петух, только с гребнем во всю спину, но татуировка дракона никакого постыдного значения в криминальной среде не несёт. Например, в советское время, дракон, летающий над замком, означал расхищение государственного имущества.

Несмотря на то, что ехал он на Серпы, неадекватным новый сосед не был. По крайней мере за тот период, когда он сидел с нами, ничего странного замечено за ним не было. Был он из братвы, и рассказывал, что на воле у него всё схвачено, поэтому и едет каждый раз через дурку, где вскоре освобождается, отсиживая за совершенные преступления гораздо меньше положенного. На дурке каждые полгода проходит врачебная комиссия, по результату которой могут выпустить на свободу. Про принудительное лечение рассказывали разное, но часто рассказы сводились к одному: там нещадно закалывают арестанта, превращая его в овощ. Разбойник это подтвердил, но сказал, что если проплачивать, и указа сверху нет, то никакие лекарства давать тебе не будут, всегда можно договориться, что он и делал. На дурке разные сидят: и психи, и братва, и коммерсанты. Рассказывал, что во время прошлого срока на принудиловке[215] видел арестанта, у которого на всём теле была набита форма войск СС. Был тот отрицаловой.

Символика Третьего Рейха очень популярна в местах лишения свободы. Означает она ненависть к власти и берёт корни ещё с военных времён. Тогда в ГУЛАГ попадало много немцев, которые, даже будучи в плену, оставались идейными национал-социалистами и пропагандировали свои взгляды в местах лишения свободы. Помимо немцев было много русских коллаборационистов и политических заключенных, которые так же были пропитаны ненавистью к советской власти. Из этой среды и появились на коже зеков свастики, знаки обозначения войск Вермахта и СС, портреты Гитлера, лозунги НСДАП. Все эти наколки несли один смысл — ненависть к советской власти. После перестройки традиция сохранилась, и носили эти наколки представители разных народов. Я видел грузин, армян со свастиками. На малолетке у нас был чеченец по погонялу Гучи, у него была наколота нарукавная повязка НСДАП. Правда, он пояснял, что у чеченцев по мусульманским обычаям татуировки строго запрещены, поэтому при похоронах партачку срежут с него.

Разбойник наркотики не употреблял, но сразу заинтересовался моим алкопроизводством и поинтересовался нюансами процесса. Узнав, что готовлю брагу из плесневелого хлеба, сказал, что такая закваска годится только для перегонки в самогон. Да и вообще, брага — дрянь, самогон намного чище.

— Где ж взять самогон? — вопросил я.

— А это я тебя сейчас научу, — сказал он, и остался верным своему слову, научил.

Мы взяли уже успевшую забродить бражку, отцедили из неё закваску, оставив в тазу одну жидкость. Тазик с брагой поставили в раковину и положили в него два кипятильника. Взяв шлёмку, проделали по бокам небольшие дырки. Просунув через них контрольку, подвесили её над жидкостью в тазу. В шлёмку положили пару листков чая каркаде и сверху на таз натянули «экран» из полиэтиленового пакета. Экран должен накрывать таз полностью, не пропуская воздух, для этого по краям его обмотали тряпкой. Только лишь шнуры из кипятильника торчали наружу.

Подключив провода в розетку, стали наблюдать процесс круговорота воды в природе. Вся хата столпилась вокруг, так как для всех, кроме разбойника, приготовление самогона было в новинку. Когда брага закипела, стал подниматься пар, который оседал на экране жидкостью, скапливающийся к центру пакета, откуда капли падали прям в шлёмку. Процесс был медленный, но верный и через какое-то время, стало видно, что шлёмка наполнилась уже наполовину. Для покраса и добавляли листки каркаде, чтобы видеть количество готовой жидкости через пакет. Когда шлёмка наполнилась полностью, мы выключили кипятильники и сняли экран, перелив жидкость с тарелки в заранее приготовленную пластмассовую бутылку. Вернув экран на место, продолжили процесс. И так до тех пор, пока не испарилась вся брага. В итоге у нас вышло с таза браги около полутора-двух литров самогона.

До этого я однажды пробовал деревенский самогон. Мутный, как из советских фильмов. Тут же была прозрачная жидкость, по словам разбойника, крепче любой водки. Накрыв «поляну»[216], мы всей хатой присели опробовать свежеизготовленный самогон. Даже наркоманы в тот день не травились и сели прибухнуть. Отпив, я понял, что алкоголя чище я не пил. Градус чувствовался неслабо, но пить было намного легче любой, даже самой дорогой, водки. Опьянение пришло быстро, но голова оставалась свободной. С той поры, попробовав алкоголь собственного производства, стало мне на личном опыте понятно, сколько всего добавляют в продаваемый алкоголь, чтобы гробить людей и нажиться на них. Хоть я и так собирался со временем полностью отказаться от алкоголя, но этот опыт лишь в очередной раз убедил меня, что на свободе нужно полностью отказаться от этой дряни.

Законка

Наступил сентябрь 2007 года. На взросле я сидел уже три месяца и успел привыкнуть к местному ритму жизни. Скучал, конечно, по малолетке и той атмосфере, но на взросле было намного лучше по условиям. После судебного заседания в мае настала тишина, к следователю нас не возили.

С Хаттабом, который тоже сидел на Капотне, мы поддерживали общение, но было уже понятно, что наши пути разошлись. Хаттаб был сиротой и на свободе жил у тётки. Редко ночевал дома, пару раз чуть не попадал в детдом, но убегал оттуда, и родственница принимала его обратно. По наследству после совершеннолетия ему полагалась квартира от матери. Но после того, как он угодил несовершеннолетним в тюрьму, у него начались проблемы. Квартиру захотели отжать мусора. Хаттаб рассказывал, что в тюрьму к нему приезжали, пытались заставить подписать документы. И он спелся с братвой, которая помогла ему с квартирой. Не думаю, что из этого вышло что-то хорошее. Хаттаб всегда симпатизировал преступному миру, у него был дядька-«особик», у которого за спиной было более тридцати лет отсиженного. При этом его дядька не имел ни одной наколки, я его видел как-то, обычный мужичок, усатый, с виду вообще не скажешь, что больше половины жизни провёл за решёткой. Ещё будучи на взросле на пятом централе, Хаттаб увлёкся азартными играми и начал играть на деньги. Однажды чуть не толкнул фуфло, но нашёл вовремя лавэ[217] и вернул долг. Толкнуть фуфло, то есть не отдать игровой долг, считалось одним из самых «стрёмных» тюремных поступков. Была даже такая поговорка: «Фуфло хуже п*дараса». Но даже это Хаттаба не остановило, и он продолжал играть, правда, поумерив пыл. Ещё у меня были подозрения, что Хаттаб начал на взросле травиться. Мы стали часто закусываться на теме его увлечений преступной романтикой, и прежняя крепкая дружба дала пробоину.

Однажды ночью Доктору позвонили на мобильный. Он долго говорил, затем повесил трубку и подозвал меня.

— В общем, я не буду озвучивать на всю хату, — сказал он. — Но твой подельник гонит на тебя. Интриги разводит. И, по-моему, он не совсем трезв. Не знаю, что вы там не поделили, но имей в виду. Я-то вижу, что ты парняга нормальный.

Что именно Хаттаб сказал, я от Доктора не добился, но было ясно, что он пытался настроить хату против меня. Больше подобных звонков не поступало, но соответствующие выводы я сделал и общаться с Саньком перестал.

По телефону от родителей я узнал, что моё дело по второму эпизоду развалилось, и скоро, вероятнее всего, я поеду на лагерь. Мать предлагала написать мне заявление, чтобы я остался на тюрьме в хозбанде. Я ей объяснил, что нехорошо это с точки зрения тюремных законов и портить себе судьбу здесь не собираюсь. Да и работать на ментов не хочу. Она поняла.

Вскоре пришла законка. Меня подозвали к кормяку, и я расписался за то, что приговор вступил в законную силу. Пора собираться на этап!

Собрали на взросле меня от души. Сумка была полна всеми необходимыми этапными принадлежностями. Курёхи[218] было более чем достаточно, чай имелся, мыльно-рыльных принадлежностей навалом. Зимней одежды не было, я не заказывал у родственников, но сейчас стоял только сентябрь, в лагерь доберусь не позже октября, а там уже дадут и телогрейку, и шапку-ушанку. Даже на чёрных зонах, в вольных шмотках ходят редко, в основном в пределах барака, поэтому положняковую робу дадут в любом случае.

Доктор всё шутил: «В Саратов поедешь, в Саратов.». Ему было весело, а мне вот не очень. В Саратовской области были одни из самых красных лагерей в России. Я надеялся попасть в Брянск или Смоленск, там было чёрное положение. Сам Доктор мечтал о Брянске и думал «заказать» себе «командировку» за деньги. Проплатить можно было, но всегда был риск того, что деньги заберут, а отправят в другое место. Но у меня не было ни денег, ни желания играть с судьбой. Куда отправят, туда и отправят. Наконец пришёл долгожданный день и меня заказали со всеми вещами. Пора!

Нежданчик

Покинув централ, ехал в автозеке и гадал в какую область меня этапируют. Больше всего надеялся, что попаду на черный лагерь. Может и правда, после всего, что прошёл, мне повезёт и красной зоны я избегу? Автозек был подозрительно пустой. Вместе со мной из Капотни выехало лишь пару человек, но они были не осужденные, их везли на больничку в Матросске. После их высадки, в автозеке остался я один. Мусора на вопросы не отвечали, и поняв, что конечную остановку у них не выпытать, мне осталось только ждать.

Наконец, автозек затормозил. Раздался звук открывающихся ворот. Я понял, что меня привезли в какую-то тюрьму. Немного странно, но я не был удивлён, допуская, что перед этапом могут перевезти на другой централ транзитом: такое бывает, когда этапников немного. Ладно, осмотримся.

Выйдя из автозека, увидел знакомый двор. Так это же пятый централ! «Точно, — подумал я. — Через него часто едут транзитом!».

Проведя по знакомому коридору старого корпуса меня завели на сборку. Там сидело двое малолеток.

— Привет, шпана! Откуда? — поздоровался я.

Малолеткам оказалось по шестнадцать-семнадцать лет, это были подельники, которые ездили к следаку. Я их не знал, они всего пару месяцев как с воли. Я смотрел на них свысока, конечно, ведь малолетка уже была за спиной, взросляк как никак. Рассказал им про то, что тоже не так давно сидел здесь, описал как круто сидеть на взросле.

Открылась дверь, и старшой вывел всех на продол. Видимо решил за один заход всех отвести. Ну ладно. Поднявшись на второй этаж, я повернул в сторону продола, где располагались камеры старого корпуса.

— Эй, ты куда? — спросил вертухай. — Не туда идёшь.

— Эй — зовут бл*дей, — проворчал я.

Старшой открыл локалку кишки и повёл нас в неё. Я недоумевал. Меня что, на спецы ведут? На спецах сидели либо вор со своей свитой, либо политические. Ни к тем, ни к другим я не относился.

Малолетки недоумённо переглядывались между собой.

— Старшой куда ведёшь-то? — сказал я, когда нас завели на новый корпус, где была малолетка. — Мне вообще-то на взросляк.

— На какой еще тебе взросляк? — ответил вертухай. — Не дорос ещё!

Малолетки загоготали.

— На*бал нас что ли?! — спросил один. — Взросляк он, видите ли.

— Слышь, ты сейчас каждое слово пояснять будешь, а не вывезешь — получу с тебя так, что будешь жить кем стал! — подорвался я на него, он отпрянул.

— Успокоились! — вертухай встал между мной и малолетками.

Мы поднялись на третий этаж корпуса, где находились шестёрки. Остановились перед камерой 609. «Мда, к Левану ведут» — понял я. Дверь камеры открылась, вертухай назвал мою фамилию, и я зашёл в камеру, готовясь снова биться в пресс-хате. Тормоза закрылись за спиной.

Транзит

Левана в камере не было. За дубком сидели незнакомые малолетки и смотрели на меня. На пресс-хату похоже не было, все они были меньше меня по габаритам. «Да, — подумал я, — три месяца прошло, а контингент уже поменялся.»

— Кто будешь? — спросил, сидящий на козлах, как принято на малолетке на корточках, выбритый наголо подросток. Смотрящий за хатой, судя по всему.

Я представился, рассказал, что сидел раньше в соседней хате, но уже три месяца как отсидел на взросле и не понимаю, почему снова оказался тут. Паренёк оказался не смотрящим, а хата теперь стала транзитной. Смотрящего в ней не было, так как надолго здесь никто не оседал, то приедут, то уедут. За малолеткой смотрел уже не Леван, а Кирилл, тот самый, который крутил роман с лепилой.

По малолеткам было видно, что они мне особо не верят, но тут и я бы удивился. Какого хрена, извиняюсь, взросляка сажают к несовершеннолетним. Такого не было с советских времён, когда к малолеткам подсаживали взрослых зеков от администрации, так называемых «паханов». Паханы были красные и навязывали малолеткам режим.

— Давай, садись, пиши курсовую о том, что я заехал, — сказал я, сразу перехватив власть в хате в свои руки. Пока надиктовывал дорожнику текст, раздался цинк в стенку, и соседняя камера 608 подтянула нашего шнифтового на отдушину. Оттуда я услышал знакомый голос.

— А ну слезь, — я рукой подтолкнул шнифтового, тот недоумённо слез с «клюва». Клювом назывался выступ в двери камеры, в котором находились шнифты и кормяк. Такой клюв я наблюдал только на дверях нового корпуса пятого централа, но зато там не было перед тормозами «локалки» как на Капотне. На клюв обычно залезали, чтобы пообщаться через отдушину с соседней хатой. Ещё можно было «заморозить тормоза», когда менты ночью врывались в камеру со шмоном, а дорога не была убрана. Для этого несколько малолеток упирались в клюв, подпирая его так, что менты не могли повернуть ключи в замке, и за это время дорожник должен был спрятать дорогу и все запреты.

Я забрался на клюв и крепко взялся за решётки.

— Oi! — крикнул я в отдушину.

— Сухой, ты чтоли?! — ответил удивлённый голос.

— А кто ж ещё, морда ты лысая!

— Дак ты же на взросле?!

— Вернулся обратно! Хер от меня избавитесь.

— Добро пожаловать, домой! — загоготал Вован. — Сейчас подожди, Фаната подтяну, а то он рвётся тут, — было слышно, что Шульцген спрыгнул с отдушины.

Следом раздался голос Фаната. Я был рад его слышать, так как на связь он не выходил с той поры, как переехал к Левану.

— Есть разговор, — сказал он, обменявшись радостными приветствиями. — Завтра в боксы тебя выдерну через кума.

— А кто кум то сейчас? Контра?

— Да, он.

— Сухоооой! — раздался крик из отдушины со стороны 610. — Братишка!

— Бахарик! И ты здесь! — видимо он услышал наш разговор с отдушины и тоже подтянулся.

Оказалось, Бахарика уже осудили, за своё преступление он получил девять с половиной лет лишения свободы и ждал этапа. Ему на днях исполнилось восемнадцать, и на взросляк он подняться не успел. Ближайший час я провёл на отдушине общаясь с подельниками и тюремными корешами и только потом вернулся к хате. У сокамерников уже вопросов не оставалось, они видели, что я им не наврал и действительно всех здесь знаю и пользуюсь авторитетом. Мне предложили смотреть за хатой, но я отказался, так как меня со дня на день должны были увезти на этап.

Чифирнув и пообщавшись с хатой за дубком, я лёг спать, предупредив, что будить меня не надо, пока не встану сам. Была уже поздняя ночь.

Утром меня будил воспет Степаныч.

— Вставай давай, ты что разлёгся, на продол быстро! В карцер захотел?! — он тряс меня за плечо.

— На х*й пошёл, свинья легавая! Свалил от меня, а то уе*у! — я развернулся в танке лицом к стене и укрылся одеялом.

— Это кто такой? — спросил Степаныч у дежурного. Меня он не признал.

— Да со взросляка вот привезли, на перережим. Может ну его, а? — ответил старшой.

«На перережим…» — вот значит почему я на малолетке. Теперь всё стало на свои места. В приговоре у меня стоял режим воспитательная колония. А так как приговор остался без изменения, то и режим остался прежним. Значит придётся посидеть на малолетке, пока не сменят режим на общий.

Менты вышли. Малолетки в одних трусах — был голый торс — вернулись восторженные в хату.

«Задал ты им!», «Красава!» — раздавались одобрительные возгласы.

— Да на взросляке привык не выходить на проверку, — я поднялся со шконки. Спать уже не хотелось, Степаныч оборвал сон.

Днём меня вызвали налегке. Я вышел на продол, а у соседней камеры остановили парня в красном харике[219]. Когда я был на свободе, красные харики и толстовки Lonsdale, Pit Bull красного цвета носили в основном антифашисты.

— Ты чё, афа?! — грозно пошёл я на него.

— Нет, нет, ты что, я свой! — он попятился назад. — У Шульцгена спроси.

— Спрошу, не сомневайся, — я остановился.

Как потом выяснилось парня звали Кирилл, и сидел он действительно за убийство иммигранта. Его завели в камеру, а взамен вывели оттуда Фаната.

— Здравствуй, братишка! — мы обнялись и похлопали друг друга по плечу. Я заметил, что у Фаната нет переднего зуба и из-за этого он немного шепелявит.

— Ну пойдём, — вертухай провёл нас к боксам и запустил внутрь.

— У вас пятнадцать минут, — сказал дежурный, и пошёл в сторону козлодёрки.

Мы дождались пока шаги удалились и начали разговор. Как выяснилось, Леван очень сильно копал под меня, Змея и Бахарика. Он хотел добиться того, чтобы нас объявили гадами и беспредельщиками, но ни оснований, ни доказательств у него не было. И он решил, что Фанат из всех моих давних сокамерников самое слабое звено и можно на него надавить, чтобы тот сдал нас с потрохами. Пытаясь объявить нас беспредельщиками, Леван сам занялся беспределом. Перетянув Фаната к себе, они начали его морально давить и прессовать. Хотели сделать его шнырём, но ничего у них не вышло. Когда они пытались нападать на него по беспределу, Фанат отбивался, и в один из таких прыжков лишился зуба, но в ответ поставил Левану сотрясение мозга. После этого трогать его побоялись, и осталось только моральное давление. Цель Левана была сломить волю Фаната, чтобы он наговорил на нас небылицы, которые послужили бы основанием спросить с нас. Но надо отдать должное верности Фаната — сломать его не удалось.

Идет этап

В 609 я пробыл недолго. Не более чем через неделю меня заказали со всеми вещами на этап. Выйдя на продол, увидел стоящих с баулами малолеток, которые тоже собирались на зону. Среди них был и Бахарик. Мы поздоровались и нас повели на сборку.

На сборке уже расположились малолетки с копеек, ждущие этапа. Среди них был мегрел[220] Гия Зугдидский. С Гией я был знаком, мы вместе ездили в мае на суд, и про него на малолетке ходило множество легенд. Говорили, что он взросляк без документов, скрывший свой настоящий возраст, что на самом деле ему 24 года, и по жизни он бродяга. Гия действительно выглядел старше семнадцати лет, придерживался старых воровских канонов и часто вступал в рамсы и с блатными, и с сотрудниками. У него не было передних зубов, которые ему выбили мусора, вместо них были вставные фиксы. Гия был небольшого роста и комплекции, но компенсировал это большой силой духа, таких волевых людей я редко встречал. Он был отрицалова и всегда и везде умудрялся разжечь конфликт с сотрудниками ГУФСИН-а. Даже когда мы ездили на суд, он умудрился вывести из себя обычно спокойный конвой, да так, что пока мы стояли на Матросской Тишине и выгружали местных судовых, ему выбили его фиксы. Как говорил сам Гия: «Я везде и при любых обстоятельствах буду мусоров маму еб*ть».

Помимо конфликтов с сотрудниками, Гия всегда топил за справедливость, говорил правду прямо в глаза и умудрялся нарваться на конфликт даже с положенцем пятого централа Владом Казанским. По итогу Влад его выдернул в боксы, где уже ждал со спортсменами из шпаны, и они избили Гию до больнички. Когда я сидел на Капотне, от бродяг с соседней хаты, слышал, что с Влада хотели спросить, были якобы за ним помимо этого косяки, но он вовремя уехал на этап и попал на лагерь куда-то в Саратовскую область.

С Гией мы были в хороших отношениях, поздоровались с ним и присели пообщаться. Этап долго не заставил себя ждать. Нас погрузили в автозек и повезли к вокзалу. На взросле я слышал, что обычно с автозека сразу перепрыгиваешь в Столыпин — так назывался вагон, в котором везут арестантов — но мы остановились у железнодорожных путей.

— По одному выходим, сумку в лапы, свободную руку за голову и бегом! — рявкнул сопровождающий вертухай, открыв локалку в наш отсек.

Снаружи лаяли собаки. Система была такая: один выходит, а следующий в это время встаёт к выходу, готовясь идти следом. Когда первый арестант выпрыгнул из автозека, мы услышали звуки ударов и крики: «Бегом, сука!».

— Походу, маски-шоу встречают, — сказал Гия, — Крепче баулы держите, чтобы не потерять. Не дадут поднять.

Гия выходил передо мной. Когда он выпрыгнул с автозека, я подошёл к выходу, крепко сжимая в руке спортивную сумку. Передо мной открылся вид на происходящее. Столыпин стоял метрах в двадцати от автозека. Чтобы добежать до него, нужно пересечь железнодорожные пути. Слева и справа вдоль маршрута стоял ГУФСИН-овский спецназ в масках, с дубинками наголо. Чуть позади сотрудники с автоматами. У некоторых из рук рвались с поводка скалящие зубы служебные собаки. Гия, выпрыгнув из автозека, получил дубинкой по спине. В ответ он, вместо бега, перешёл на неспешный шаг.

— Я ваш рот еб*л, суки! — пошёл он в развалку под градом ударов дубинками. — Маму вашу еб*л! — говорил он с грузинским выговором.

Спецназ обозлился и начал травить его собаками, но Гия так и дошёл до конца пути пешком.

— Следующий! — рявкнул вертухай, выталкивая меня из автозека.

Мне провоцировать мусоров не хотелось, убрав свободную руку за голову, я крепко сжал сумку и, выпрыгнув из автозека, побежал в сторону Столыпинского вагона.

Слева и справа по мне прилетали удары дубинками, но так как бежал я довольно быстро, некоторые из них промахивались.

Запрыгнув в вагон, пошёл к открытой локалке отсека.

Изнутри Столыпин похож на плацкартный вагон. Напротив входа был туалет, и при заходе нужно повернуть налево в узкий коридор. Слева — зарешеченные окна, справа — локальные двери в отсеки для перевозки заключенных. Отсеков не более десяти, около восьми штук. Внутри отсеков по обе стороны стен располагались нары в три яруса. На втором ярусе можно было откинуть полку, добавив третье спальное место посередине. Всего получалось семь нар. Но забивали отсеки битком, поэтому на каждой полке могло сидеть и по несколько человек. В дорогу дали сухпаёк, аналогичный судовому: быстрозаваримые каши, порции которых хватит на пару ложек. Кипяток в Столыпине давали раз в три часа, в туалет выводили раз в несколько часов. Я сразу занял третий ярус, мне с моим ростом там было удобнее всего, да и через приоткрытую щель окна немного видно волю.

Вскоре наш отсек заполнился, и мы стали ждать отправления. Несмотря на то, что забрали на этап утром, прицепили вагон к поезду только вечером, когда стемнело. Поезд тронулся и пейзаж вокзала за окном сменился полями и деревушками. В такие моменты очень хотелось оказаться по ту сторону решётки и сердце рвалось на свободу. Обычной электричкой до Можайска ехать два часа. Мы добирались часа четыре. Время от времени вагон отцепляли, мы стояли на каких-то полустанках, затем прицепляли к другому поезду.

В отсеке один из малолеток, уже ранее бывший на Можайке[221], рассказывал, что по приезду в город жёстко встречают маски-шоу. Гораздо жёстче, чем нас провожали из Москвы. При выходе из Столыпина нужно сразу садиться на корточки и смотреть в пол. Если поднимешь голову, то есть риск получить прикладом или ногой в лицо. Происходило это ещё по той причине, что в Можайске к автозеку можно пройти только через платформу обычной пассажирской станции.

Вскоре после того, как столыпинский вагон остановился в Можайске, началась выгрузка. Конвой нас сразу предупредил: при выходе на платформу необходимо положить сумку на землю, сесть на корточки, свободную руку убрать за голову и не поднимать лицо.

Открылась дверь, послышался собачий лай. Когда дошла очередь и до меня, я, выпрыгнув из Столыпина, сразу сел на корточки и опустил глаза, мельком заметив, что вокруг стоят маски-шоу с огнестрельным оружием в руках.

— Еб*ла в землю уткнули! — громогласным голосом возвещал один из них. — Вставать только по команде!

Команде последовали все, даже Гия, и на этой платформе никого не били. Каждому из нас одели наручники на руку с сумкой, присоединив второй конец к длинной проволоке.

— Медленно встаём! — раздался тот же громкий бас. — Свободную руку держим за головой, взгляд в пол. Следуем по команде.

Поднявшись, мы выстроились в шеренгу вдоль проволоки и пошли к мосту, ведущему на другую сторону платформы. Исподлобья я смотрел по сторонам, не вертя головой. Людей на платформе почти не было, было ближе к ночи. Перейдя мост, мы вышли на другую платформу, около которой стоял автозек.

По одному с нас снимали наручники и сажали в транспорт. Когда все уселись, мы тронулись. Я думал, что сразу повезут в можайскую колонию для несовершеннолетних. В то время, говорили, она была красной. Положение там менялось время от времени, но зона была показательной, и чаще всего там балом правили сотрудники и актив. Главным активистом, так называемым рогом зоны, был грузин по погонялу Биджо. «Биджо» по-грузински означает «парень», «пацан». Грузины любили в своём лексиконе, обращаясь к кому-то употреблять это слово, так же как армяне слово «ара» с аналогичным значением. Про Биджо говорили, что он очень хитёр. Сам физическими данными не выделялся, официально в активе не состоял, руки ни на кого лично не поднимал, но рулил всем активом на зоне и ломали людей с его подачи. Гия грозился пырнуть его по приезду на лагерь. Для него это был особый враг, так как Биджо тоже был с Грузии.

Наконец мы приехали. Выйдя с автозека, я лицезрел обычный тюремный двор. Привезли нас на централ.

Воровской карман

В Можайске два централа: СИЗО-4 и СИЗО-10, четвёрка и десятка соответственно. На десятке помимо взрослых сидели и малолетки. Привезли нас как раз туда. Как и на других тюрьмах, перед распределением по камерам нас обыскали и завели на сборку. В отличии от Москвы на местных сборках были шконки. Бахарик, зайдя на сборку, первым делом пошёл на дальняк и присел там на корточки. Туалет на сборке не был занавешен, и нам пришлось наблюдать его корчащуюся рожу.

— Ты что, посрать присел? — вопросил я. — До хаты потерпеть не мог?!

— Да подожди ты, — прошипел он так, чтобы остальная хата, не слышала. — Отвлеки всех!

Не задавая лишних вопросов, я встал так, чтобы со стороны хаты его не было видно, понимая, что, видимо, есть какая-то мутка[222], не стесняется же он, в конце концов. Гия, который зашёл на сборку одновременно со мной и слышал наш разговор, быстро сообразил и прикрыл детдомовца с другой стороны, сымитировав разговор со мной. Через минуту усердия и кряхтенья, Бахарик подозвал нас и с ухмылкой продемонстрировал заплавленный[223] мобильный телефон.

— Ёшки-матрёшки, на торпедке что ли вёз? — тихо прошептал я.

— Ага! — довольно улыбался он.

Торпедкой или, как еще говорили на малолетке, воровским карманом называли мужской задний проход. Некоторые индивиды, как тот же Бахарик, проносили там запрет и это не считалось постыдным и никак не понижало его в тюремном статусе. Поэтому малявы передаваемые из тюрьмы в тюрьму (обычно через этапников или судовых) скручивали по-особенному, трубочкой и назывались они тоже торпедками. Торпедки обычно предназначались тем, у кого нет мобильной связи либо опасаясь прослушки. Чаще всего их передавали на другой централ подельникам или женщинам-зечкам, с которыми знакомились во время поездки на суд. В Москве женщины сидели в отдельной тюрьме, из подследственных мужчин там были только бывшие сотрудники, с которыми по понятным причинам связь не держали.

— В хату одну если попадём, дашь шумануть[224] на волю! — сказал я, пока Бахарик распаковывал от целлофана мобилу.

— Конечно, братан, без базара! — он спрятал телефон, и мы вернулись к остальным.

Озвучивать про балалайку[225] всей сборке, а уж тем более пользоваться ей было рискованно. Никогда не знаешь, кто с тобой едет. Из тех, кто был с нами, я знал хорошо только Бахарика, а в Гии сомнений не было, репутация летела впереди него. В хату поднимут, там и разберемся.

Расположившись без матрасов по шконарям, мы стали заниматься тем, чем занимаются зеки большую часть своего срока — общаться.

Гия рассказал, что раньше жил в Грузии, в небольшом городе под Зугдиди, и его по подозрению в краже задержали местные мусора. Криминалом он действительно промышлял, шёл по воровской жизни, но в тот раз на него захотели повесить висяки[226]. Его завели в подвал местного отделения и начали пытать. Применяли всевозможные способы пыток: и подвешивали ласточкой, и делали слоника, надевая противогаз и перекрывая кислород, и просто избивали. Когда терял сознание, обливали холодной водой, приводя в чувства. Пытки продолжались весь день, оставили его в покое только на ночь, пообещав, что с утра им займутся вновь. После рассвета завели в кабинет, и оставили там одного на несколько минут, отлучившись по каким-то делам. Гия понял, что ждать нельзя и сиганул в окно со второго этажа. Бежал он со всех ног, из-за всех оставшихся сил, понимая, что, если его поймают, житья ему больше не будет. Город был небольшой, все друг друга знали, и оставаться там было нельзя. Решил Гия уехать в Россию, где был задержан уже за карманную кражу. Суд приговорил его к одному году лишения свободы.

За разговорами время летело быстро, но в хату нас так и не поднимали. Со сборки обычно поднимают через несколько часов, иногда могли продержать и больше, но уже стояла ночь и, по-видимому, спать предстояло здесь. Положив баулы под голову и накрывшись куртками, мы легли спать.

Можайский транзит

С утра принесли баланду, и мы, голодные, сели за трапезу. После завтрака начали распределять по камерам. Со сборки выводили по несколько человек: Бахарика и Гию увели вместе. Досадно, ведь у Бахарика был телефон. Судя по всему, и сейчас заведут на малолетку, а мобильники там большая редкость.

Наконец, вызвали и меня. Далеко идти не пришлось, отвели в другое крыло корпуса, где располагались транзитные камеры. Открыв дверь самой крайней из них, меня запустили внутрь.

Камера была очень маленькая, всего четыре спальных места. Слева от входа располагался дальняк со слоником. На против входа было единственное окно. Справа от окна, в углу и так небольшой камеры, вдоль стен буквой «Г» стояло две двуярусных шконки. Почти в упор к ним стоял дубок. Козла на дубке были только с одной стороны, а с другой за столом можно было сидеть, не вставая с первого яруса танка. В хате было двое человек: один — малолетка с виду, со взъёрошенными волосами и давно не стриженный, а второй — взросляк, у которого обе кисти руки были в наколках, на всех пальцах были выколоты перстни. На вид ему было года двадцать четыре.

Мы познакомились. У взъерошенного погоняло было Дельфин, а у взросляка — Змей. Дельфин мне был знаком по малолетке пятого централа, когда-то он смотрел за котлом. Я его раньше никогда не видел, но мы как-то общались через стенку прогулочного дворика и через трубу раковины, когда были соседями. Дельфину было семнадцать лет, он поймал законку и ждал этапа на Можайку. Змей же действительно был взросляком — ему было девятнадцать лет, сидел он второй раз и по первой ходке был и на малолетке, и на взросле. По закону он вообще не должен был с Дельфином сидеть в одной камере. Сейчас Змей находился под следствием за разбой.

Освободившись, он ехал ночью на такси, и, слово за слово, начался конфликт с водителем, в ходе которого таксист назвал Змея козлом. А козёл в тюрьме, как вы уже знаете, довольно оскорбительное слово, означающее сотрудничество с администрацией в роли хозобслуги, либо активиста, состоящего в СДП. СДП — секция дисциплины и порядка, самодеятельная организация осужденных, которая с ведома администрации следит за соблюдением режима в колонии. СДП считались самыми ссученными из активистов, именно они ломали этапы, писали докладные на других заключенных, навязывали режим. В общем, после такого оскорбления Змей психанул, достал нож и ударил таксисту в шею. Нож был большой, туристический, с лезвием длиннее ладони. Шею он пробил насквозь. Но таксисту повезло, он чудом выжил. Змей же, забрав из такси все деньги, удалился восвояси. Вскоре был задержан, и преступление квалифицировали как разбой.

Так как до меня сидели они вдвоём, то смотрящего в хате не было, а дорогу гоняли все понемногу. Наша хата была на так называемом острове, в конце коридора. Соседняя камера пустовала, и связь держали конём со взросляками, с хатой сверху. Камера была в полуподвальном помещении, треть окна находилась ниже уровня земли, и днем можно было видеть проходящие мимо ноги сотрудников. Из-за этого в хате стояла постоянная сырость, и я опасался подхватить туберкулёз. Вернёшься после бани, повесишь сушиться полотенце, а оно не сохнет. Сутки проходят — оно всё еще мокрое. На стенах в некоторых углах была плесень. Мусора на жалобы не реагировали, и нам приходилось продолжать дышать в камере заплесневелым воздухом.

Я быстро связался с Бахариком и Гией, найдя их через поисковую и вёл переписку. Трубу Бахарик отказался гнать по дороге, рискуя, что отметут, но сообщил, что через воспитателя малолетки можно затянуть в хату телевизор и игровую приставку «икс бокс» на день.

Следующим утром я попросился на беседу к воспету.

— Да какую же тебе приставку?! — искренне возмущался усатый воспитатель, сидя в кабинете. — У тебя в деле вон сколько взысканий, полоса. А приставку и телевизор мы можем дать только за хорошее поведение.

— Да ладно вам, — говорю. — Мы всё равно транзитом здесь. Режим не шатаем. В камере тухнем полуподвальной. Ремонтировать её вы не хотите, переводить нас тоже. По одному, сами понимаете, с камеры проситься не будем, не ломовые же. Нам хоть какую-то радость дайте. Много не просим.

Воспет подумал, подумал и махнул рукой. В тот же день к нам в камеру принесли приставку и телевизор. Помимо игр на дисках были в том числе и фильмы на DVD, их мы и принялись смотреть, пока есть возможность. Пересмотрели всё, что успели. В игры не играли, так как фильмов было больше. На следующий день приставку с телевизором унесли, и настали снова серые будни.

Прошло больше недели, на этап, видимо, не собирались увозить, и я изнывал от тоски. Карт не было, и сделать их было не из чего. Настольных игр тоже. Большую часть времени мы общались. От нечего делать я ходил по шконкам и распевал дебильные песни, услышанные по MTV, специально выбешивая этим Дельфина. Играл со Змеем в морской бой. Ходил и громким голосом возвещал о том, что грядёт Апокалипсис. Крышу в этом подвале рвало по полной.

Отрицалова из СУСа

Вскоре хата пополнилась новым сидельцем — открылась дверь, и в камеру зашёл бритоголовый плечистый парень. Лицо и голова были в шрамах, на предплечьях красовалось множество глубоких рубцов от бритвенных лезвий. Взгляд его был холодный и недружелюбный.

Погоняло у нового жильца было Сотник, приехал он с Можайского СУСа. СУС на малолетке был больше похож на ПКТ и находился в том же здании, где и камеры ДИЗО — дисциплинарного изолятора.

Он рассказал, что в СУСе они сидели втроём, а в самой зоне сейчас режим. По приезду этапы встречают мусора или активисты и ломают заключенных. Новоприбывших этапников сотрудники заводили на вахту и говорили протереть тряпкой пол. Если этапник отказывался, то его начинали избивать до той поры, пока не согласится. Кого не могли сломать менты, заводили к активистам, и били уже они. Одного парня актив избил до такого состояния, что у него лопнула селезёнка и его пришлось госпитализировать. Кто взял тряпку — тех поднимали в зону. По воровским понятиям они считались непорядочными и не могли идти по воровской жизни. Таким путём сотрудники ГУФСИНа боролись с воровскими понятиями, но по факту лишь ломали волю человека. Ломалось большинство, редко попадались те, чью волю не могли сломить. Обычно для того, чтобы сломать зека было достаточно только сотрудников, активисты ломали самых непокорных.

Сотник был отрицалова, его отец был каким-то криминальным авторитетом и тоже сидел в тюрьме. На Можайку он попал, когда там было черное положение и этапы не «встречали». Потом начали закручивать гайки, Сотник начал расшатывать режим и его закрыли в СУС. В СУСе он неоднократно вскрывал вены, всячески показывая своё неповиновение и презрение режиму. По его словам, активисты его боялись. Да и сам он был далеко не хилым парнем, крепко сложен. Когда они из СУСа шли в баню и видели кого-то из актива, начинали подрываться на них с угрозами порезать, и те щемились подальше, вертухаи еле успевали их удержать. В это, конечно, верилось с трудом.

Но зона была не чисто красной, скорее режимной — Сотник рассказал, что в отрядах было общее, крыша «грелась», были и смотрящие за бараками. Но местная блатота якшалась с активом и уважением у него не пользовалась.

Я вспомнил про Биджо — рога зоны, которого хотел наказать Гия. Сотник подтвердил, что да, грузин рулит всем активом, но обладая природной хитростью, сам никого не трогает, видимо для того, чтобы на взросле с него не спросили за его поступки. Активистами, которые встречали этапы были в основном крепкие парни, от восемнадцати лет до двадцати одного года[227].

Сотник сказал, что недавно на Можайке был побег, несколько арестантов пытались сбежать, и после того как побег предотвратили, активисты их жестоко избили прямо на плацу черенками от лопат, пробив одному голову, и отправив всех в санчасть.

Да уж, ну и в лагерёк мне предстояло ехать.

Сотник мне сразу не понравился. Очень много понтов. Да и неизвестно, что из его слов правда, а что вымысел. Да и был ли он в СУСе? Но, с другой стороны, был бы он в активе, мы бы его погоняло слышали, да и шрамы на руках подтверждали, что он действительно отрицал режим.

На зоне ему исполнилось восемнадцать, и Сотник поднялся на взросляк. У нас пробыл недолго и вскоре уехал на этап.

Ужасы Можайского централа

Сотник уехал, место в камере освободилось, и мы ждали, что вскоре к нам кого-нибудь закинут. Змей предложил разыграть новенького, дескать мы сектанты. Мрачная, сырая, полуподвальная камера к этому располагала. Я поддержал идею, хотелось хоть как-то развлечься, а Дельфин махнул рукой: «Делайте, что хотите!».

Змей нарисовал по углам хаты какие-то оккультные символы, похожие на древнеегипетские. Надо отметить, что Змей любил темы оккультизма, фильмы ужасов и всё связанное с паранормальным. Мы часто общались на мистические темы за дубком.

Вскоре к нам в хату заехал молодой парень. Внешне он был похож на «Ниггера», с которым я сидел на малолетке. Звали новенького Стас, и сидел он за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Гуляя на день города по своему небольшому городку в Московской области, Стас закусился с сотрудником милиции. Случилась драка, и он забил мента насмерть. На момент совершения преступления Стас был несовершеннолетним и получил семь лет лишения свободы. Сейчас ему исполнилось восемнадцать, и он, как и я, ждал этапа на Можайск, на смену режима. На взросляк подняться не успел.

Когда Стас заехал в хату, мы начали его разыгрывать, я ходил по хате и проповедовал что-то про Апокалипсис, Змей строил из себя сектанта, но Стасян был не дурак и нас быстро раскусил.

У Стаса был целый фотоальбом с вольными фотками, я ещё ни у кого столько фотографий не видел, и на больше чем половине фотографий была изображена его девушка. Он показывал её нам, но подписать на память кому-либо фото отказывался. А девушка была та ещё красавица, с аппетитными формами. Интересно, дождалась ли она его? Думаю, вряд ли, среди малолеток я не видел ни одного такого случая.

Как-то мы сидели за дубком и обсуждали со Змеем всякие страшилки из детства. Я рассказывал, как у нас по деревне, где у меня была когда-то дача, ходили байки, про то, как парни собрались в сарае вызывать дьявола. Для этого нарисовали перевёрнутую пентаграмму помадой на зеркале, и в ночь встали с распятием напротив неё. По поверьям, ровно в полночь распятие начнёт дёргаться в руке, будто его кто-то хочет вырвать и если вырвет, то держащий крест умрёт. Чтобы этого не произошло, нужно вовремя стереть помаду. И вот один парнишка якобы так и умер, не успели до конца стереть пентаграмму.

Змея эта история заинтересовала.

— А давай вызовем? — предложил мне он. — Сейчас как раз время около полуночи.

— Не, ты сдурел что ли, грех такими делами заниматься, — я не хотел даже пробовать, хотя понимал, что это лишь деревенские байки.

Змей предложил Дельфину, но он вообще не интересовался нашими затеями. Стас тоже отказался.

— Ну и ладно, вызову один! — Змей махнул рукой и начал мылом чертить пентаграмму на зеркале.

Я забрался на пальму и наблюдал. Змей встал напротив и вытянул руку с деревянным распятием. Ничего не происходило. Постояв так с полчаса, Змей махнул рукой, стёр пентаграмму и ушёл гнать дорогу.

На следующее утро на продоле кипеж. Мусора носятся, дверьми камер хлопают, громко матерятся.

— Что случилось, что за кипеж? — спросили мы на завтраке у баландёра.

— Да мужика с воли закрыли, а он на сборке ночью на простыне повесился, — ответил хозбандит.

Ну и совпадение.

Проходит неделя, может чуть больше. Стоит глубокая ночь, и Дельфин со Стасом спят. Они обычно тусовались днём, мы со Змеем ночью.

Змей сидит за дубком на шконке лицом ко мне, а я напротив на козлах. За спиной у меня тормоза, дальняк и слоник, отгораживающий отхожее место. Вдруг глаза Змея округляются.

— Смотри! — протянул он руку, показывая мне за спину. Вид у него был напуганный.

— Да хорош, Змей, достали твои шуточки! — я подумал, что он снова мутит какой-то розыгрыш.

— Да я тебе отвечаю, смотри быстрее! — по его глазам было видно, что это явно не шутка. Не такой хороший Змей актёр.

Я оборачиваюсь, смотрю себе за спину, а с отдушины над дальняком течёт кровь.

— Что за…? — вырвалось у меня.

Испуга не было. Может грязь или грязная вода, подумал я. Но откуда? В соседней хате никого не было. Подхожу к стене, беру эту кровь на палец. Нюхаю. Да, кровь.

Думаю, может крыса бежала, поранилась.

— А ну, подсади меня! — сказал я Змею и подошёл к слонику.

Он меня подсадил, и я залез на перегородку. А кровь тем временем всё текла.

— Дай лампадку! — он передал самодельную свечу, на которой обычно изготавливали четки.

Я зажёг её и посветил в отдушину. Лучше бы этого не делал. Выход из отдушины был довольно длинный и в конце упирался в перпендикулярный проход. Если бы кровь текла из него, то это можно было бы списать на крысу. Но кровь текла где-то из середины отдушины, не доходя до начала прохода. Текла она из пустого места, где не было вообще ничего.

— А на нах*й, стирай свою дребедень! — показал я на знаки по углам.

Змей стёр их. И кровь остановилась. Вот хотите верьте, хотите нет.

Ни Стас, ни Дельфин нам не поверили с утра. Думали, мы их снова разыгрываем. Только через пару дней мы узнали, что примерно той ночью, когда мы видели кровь, в одной из камер второго этажа, повесился ещё один заключенный. Тоже на простыне.

Надо отметить, что самоубийства в тюрьме большая редкость. Действительно большая редкость. Да, отрицаловы вскрываются, причем вскрываются иногда так, что их еле спасают, но там цель не умертвить себя, а прекратить пресс со стороны сотрудников. Но чтобы зек сводил счёты со своей жизнью… Это скорее исключение. В тюрьме ты очень начинаешь ценить свою жизнь и свободу. Там ты осознаёшь важность этих слов.

Не знаю уж что это было. Совпадение, групповая галлюцинация или заигрывание Змея с оккультизмом, но больше Змей на тему мистики не шутил.

Этап в МВК

Пришло время этапа: с утра меня и Стаса заказали со всеми вещами, дав несколько часов на сборы. Я попросил Змея обрить меня наголо одноразовым станком. Для того, чтобы избежать быстрого затупления, со станка снимали «тормоза», перегородку около лезвия, тем самым делая из безопасной бритвы — опасную. На малолетке брил сокамерников в основном один и тот же человек, который умел управляться со станком, иначе такая процедура сулила множество порезов.

Смыв с бритоголовой макушки остатки волос, я собрал сумку и оделся по «стилю»: голубые джинсы, толстовку «Lonsdale», которую намутил у кого-то по этапу. Понимал, что предстоит ехать в тот ещё козлятник, поэтому приём будет жёсткий.

— Будет возможность, бейте стёкла в окнах, — наставлял нас Дельфин, который сам ещё не был в колонии. — Заворачивайте крупные осколки в футболки и режьте актив. Тогда, может, в СУС уедите.

Я не знал, как вести себя по приезду. Тряпку брать однозначно не хотел. Но вскрывать себе вены не горел желанием. В то же время хотелось сохранить здоровье, блатным становиться не стремился. «Пойду в отказ, а там пусть будет как будет,» — думал я.

Время тянулось очень медленно, адреналин уже подогревал кровь. Наконец, дверь в хату открылась и назвали наши фамилии. Мы попрощались со Змеем и Дельфином и вышли с хаты.

Нас провели в другую часть корпуса и завели на сборку. На ней уже сидели другие этапники.

— Здарова, братан! — я обрадовался, увидев Бахарика.

— Что делать решил? — спросил он у меня.

— В отказ идти, конечно, что ещё! А ты?

— Я тоже, вопрос же решил за себя. Все равно на перережим едем.

Отведя меня в сторону, он сказал, что везёт в жопе заточку, чтобы порезать активистов.

— Ты дурак что ли?! Бить же будут по приезду, все внутренности себе повредишь! — сказал я.

— Я хочу на дальняк отпроситься после шмона и там её достать.

— Ну, смотри! — мы подошли к остальным.

Контингент на этап подготовили, конечно, знатный. Было ясно, что нас специально собрали всех вместе и приём обеспечат жёсткий. Этапа ждали: Шмидт — смотрящий на можайском централе за малолеткой, уже год сидевший на взросле; Стас — мой сокамерник, убивший мента; Бахарик, отсиживающий срок в третий раз; ещё один парняга, пару месяцев отсидевший на взросле, имя его не помню; ну и я — тоже сидевший на взрослом и смотрящий на малолетке за общим корпуса. Все ехали на перережим.

Шмидт был крупным парнем, чуть выше меня, с длинными волосами, сидел уже года три, и после подъёма на взросляк смотрел там за малолеткой. Сидел за убийство, срок ему дали по максимуму — десять лет. Убил он скинхеда, но по бытовым мотивам. Это был его знакомый и у них ночью в парке случился конфликт. Шмидт с другом его избили и воткнули нож в глаз. На взросле Шмидт, ранее не употреблявший наркотики, пристрастился к героину. Первый раз я видел, чтобы человек, ранее не употреблявший наркотики, начал колоться в тюрьме.

Другой парень, тоже успевший посидеть на взросле, особо ничего из себя не представлял, поэтому я даже имени его не запомнил. Родом он был из Воскресенска.

Ожидая этапа, мы подбадривали друг друга и приводили в боевое настроение. Долго ждать не пришлось: двери сборки открылись и нас повели на выход.

Везли в лагерь на автозеке. Ожидание нервировало, и в то же время хотелось, чтобы время тянулось подольше. Но дорога до Можайской воспитательной колонии была близкой.

Автозек остановился и открылась дверь

— По одному выходим, сразу на корточки и гуськом на вахту! — раздался грубый мужской голос с улицы.

Гуськом? Такого я еще во время езды по этапу не встречал. Издевательства начинаются. Первым вышел Бахарик, и с улицы раздались звуки ударов и матерщина.

— Ай, хватит, у меня печень больная! — кричал Бахарик с улицы, но удары не прекращались. Наконец, его крики удалились.

Следом пошёл Воскресенский, затем Шмидт. Звуки ударов и матерщина не прекращались.

В отсеке автозека оставался только я и Стас. Следующая очередь была моя. «Погнали!» — подумал я и пошёл на выход.

Только спрыгнул с воронка, и мне сразу прилетело дубинкой по спине.

— На корточки сел, быстро! — орал голос, разглядеть обладателя его я не успел, так как град ударов не прекращался, но было ясно, что это сотрудники, так как они были в форме. — Гуськом побежал!

Вахта[228] была метрах в двадцати от автозека. Гуськом я никогда ходить не умел и не любил. Я высокого роста, и от такой ходьбы у меня болела спина и колени. Сейчас понимал, что если пойду гуськом, да ещё и под ударами, то рухну через три метра. Пригнулся максимально насколько мог и побежал к вахте.

— Гуськом, сука! — меня рванули за куртку и обрушился град ударов ПР-ами[229], от которых я чуть не упал, но удержался на ногах.

Требование я проигнорировал и максимально быстро побежал пригнувшись к вахте. У входа встречали ещё сотрудники с дубинками. Забежав внутрь, я увидел сидящих лицом к стене на корточках остальных этапников. Руками они держали затылок.

— Баул бросил перед собой, рядом сел, руки за голову, глазки в пол! — последовал удар дубинкой.

Я сел рядом со Шмидтом, который был крайним. Баул поставил перед собой и убрал руки за голову. Вскоре слева от меня присел и Стас.

— Итак, детишки, лагерь это красный, все ваши понятия остались в СИЗО. Вы тут, смотрю, все как на подбор, блатные. Эту дурь из вас тут выбьем. Есть те, кто отказывается от режима содержания? — раздался звучный голос сзади.

— Я отказываюсь! — сказал я.

— Я! — Бахарик.

— Я! — Шмидт.

— Псы еб*ные! — Стас.

Один Воскресенский промолчал.

— Ты че сказал, урод!? — один из сотрудников с размаху ударил Стасу ногой под зад, схватил его за загривок и повёл куда-то.

Бахарика подняли следом и тоже увели. Вскоре он вернулся. Потом пошёл Воскресенский. Вернулся так же быстро. Нас со Шмидтом пока не поднимали. Вскоре привели Стаса. Шмидта увели вместо него. Не было его довольно долго. Время тянулось медленно, руки уже затекли. Наконец, пришёл и Шмидт. Позвали меня.

Я встал и прошёл в кабинет, видимо, для дежурного сотрудника, такие кабинеты на централе мы называли козлодёрками. На полу стояло ведро, в нём лежала тряпка, пол рядом был мокрый. Я понял, что это и есть та самая «тряпка», через которую осуществлялся подъём в зону, и, судя по вымытому полу, наших уже поломали.

— Раздевайся догола, обыск! — сказал сотрудник, который был в этом кабинете.

Я разделся, одежду забрали, даже трусы. Зашёл ещё сотрудник с материалами дела в руках.

— Как фамилия? — спросил он.

Я ответил.

— Бери тряпку, мой пол! — жестом указал он на ведро.

— Не буду! — сказал я, ожидая удара. Но удара не последовало.

— Пошли за мной! — указал он на выход.

— Что, прямо голым? — спросил я.

— Да, прямо так!

Мы вышли из козлодёрки, следом вышел еще один сотрудник. Сотник рассказывал, что если ломают мусора, то бьют прям в козлодёрке. Я понял, что ведут меня к активу.

Мы прошли по узкому коридору и подошли к двери, которая вела в какой-то кабинет. Около входа стоял молодой парень кавказской внешности в арестантской робе. Он смотрел на меня и ухмылялся. «Биджо!» — понял я.

— Давай, давай, проходи, не задерживайся! — подтолкнул меня в спину сотрудник.

Я зашёл внутрь. Дверь вела в небольшой актовый зал, видимо для брифинга сотрудников, со множеством стульев, которые были сдвинуты к стенкам. В кабинете было человек десять рослых, крепких парней в робах. «А вот и бл*ди,» — я начал высматривать по совету Дельфина окна. Но окна были далеко. Активисты окружили меня, с интересом разглядывая.

— Чё, скинхед? — спросил один, самый крупный, указав на руну на моей шее. Кулаки у него были большие, пудовые, видимо внутрь был закачан вазелин.

Вазелин в кулаки часто закачивали активисты на зонах, от этого кулак становился тяжелым, не чувствовал боли и удары наносили еще больше урона.

— Да, скинхед! — с вызовом ответил я.

— От воровского отстранён? — спросил другой, ростом выше меня.

— Нет, не отстранён.

— А что же тряпку не берешь, если ты скинхед, а не блатной? — спросил козёл с вазелином в кулаках. Всё время они ходили вокруг меня, я старался не поворачиваться ни к кому спиной, ожидая удара, но их было много и всё время кто-то оказывался сзади.

— Потому что не собираюсь мусорам полы мыть! — сказал я, и тут же получил удар по затылку. В глазах потемнело, мне нанесли ещё несколько тяжёлых ударов с разных сторон, я упал и несколько человек схватили меня, чтобы не мог отбиваться.

— И полы мыть будешь, и запретку копать, — сказал бл*дина с вазелином, видимо самый главный среди них, помимо Биджо. — А теперь держите его, пацаны!

Меня подняли под руки. Вырваться не получалось, меня крепко держало несколько человек. Я чувствовал себя очень неуютно, будучи полностью голым. Вазелиновый козёл стоял напротив меня.

— Возьмёшь тряпку? — спросил он.

Я отрицательно мотанул головой.

Последовал удар прямо в печень. Всё тело изнутри прожгло болью.

— Возьмёшь?

— Нет!

Снова удар. Вопрос. Отказ. Удар. Вопрос. Отказ. Удар. Я уже потерял счёт ударам. Счёт времени тоже был утерян, но мне казалось, что я тут уже целую вечность. Печень разрывалась от острой боли. Хитрые ублюдки, знают куда бить, методично отбивая внутренние органы. Во время пыток на Петровке не было так больно, хотя там отбивали почки и держали на растяжке. Потерять бы сознание, думал я, но сознание не терял. От следующего удара взвыл уже так, что думал, глаза на лоб вылезут. Понял, что еще один-два удара и прощай печень. На теле уже была большая гематома. В голове за долю секунды пронеслись мысли. Надо оно мне? Кому я что доказываю? Я не блатной, живу и так мужиком, после тряпки так же живут мужиками, чем мне это навредит? Инвалидом освобождаться не хотелось, а сломать меня они были нацелены твёрдо.

— Х*й с вами! — из последних сил выдохнул я. — Возьму я вашу тряпку!

Меня отпустили, я рухнул на пол. Силы покинули меня.

— Молодец, долго держался. — голос долговязого.

— Принеси воды, — голос с грузинским акцентом. Биджо, видимо. Сам он в пытках не участвовал, и видно его не было, но было ясно, что всё происходит с его подачи.

Мне вылили на голову холодную воду с фанки. Кое-как присел. Чувствовал, как пульсирует печень отдавая острой болью. Меня подняли под руки и провели обратно в козлодёрку.

Оставив там, активисты вышли.

— Ну что, теперь готов соблюдать режим содержания? — улыбался сотрудник. Сволочь.

Я молчал. Он поднялся со стула и нахмурился.

— Давай, протирай! — указал он на ведро.

Я взял тряпку, выжал, едва коснулся до пола и тут меня объяла злость. Я швырнул мокрую тряпку на пол.

— Протёр! — злобно рявкнул я.

Сотрудник посмотрел на меня, посмотрел, и… махнул рукой.

— Ладно, иди. Всё равно в руки взял и протёр, — он протянул мне мою одежду.

Одевшись, я вышел обратно на продол, где так же сидели на корточках этапники и присел рядом. Вскоре нам принесли робу и матрасы. В комплект входила сама роба — штаны и вверх, который называли лепнем, а так же телогрейка и шапка-ушанка. Пришёл новый сотрудник, высокий и худой.

— Переодевайтесь! — сказал он. — Вещи личные сдавайте, сумки пока оставляйте. Робу одели, матрас в одну руку, баул в другую и пошли за мной.

Мы одели робу и проследовали на другой выход с вахты. Пройдя через ворота, вышли на плац, спереди было здание карантина, вдали виднелись бараки жилой зоны.

Вертухай открыл локалку карантина и завёл нас внутрь. Локалку закрыл на замок.

— Добро пожаловать в Можайскую воспитательную колонию!

Карантин

Сопровождавший нас высокий и худой сотрудник представился воспитателем карантина. В воспитательной колонии не было начальников отрядов, вместо них были воспитатели, которые, по сути, исполняли ту же функцию, и отличались от начальника отряда только названием. Мы построились у входа в каптёрку карантина, и по одному заходили внутрь, сдавали баулы. Курево тоже забрали, оставив каждому по пачке.

— Сигареты я вам буду выдавать, — сказал воспет.

В карантине была комната для приёма пищи, несколько помещений со шконками, которые назывались кубриками, каптёрка и дальняк с умывальником.

Первое, что меня обрадовало, это то, что там был долгожданный унитаз! Я уже соскучился за полтора года отсидки по «белому другу» и радовался, что теперь в туалет можно ходить по-человечески, не сидя на корточках.

В кубриках были одноярусные шконки, да и сам карантин выглядел прилично — помещение было отремонтировано и напоминало скорее детский лагерь, чем колонию. Только в детских лагерях тебя не встречают по приезду с дубинками и не калечат активисты.

В каптёрке воспет с другим сотрудником ещё раз прошмонали наши личные вещи и у меня отмели плакат Pink, который я уже год возил с собой по тюрьмам и этапам.

— Не положено! — сказал он.

— Да что тут такого? Она же не голая там! — возмущался я.

— Не положено и всё! На воле на женщин полуодетых посмотришь! — сказал, как отрезал. Гандон.

Когда воспет покинул карантин и оставил нас одних, мы собрались в столовке. Нужно было решать, что делать.

— Активисты зайдут, берём стулья и еб*шим! — предложил Бахарик.

Я был солидарен. Ломали нас по одному, но здесь мы были все вместе и, несмотря на то, что большинство из нас было сильно избито, боевой дух ещё не пропал. Другой вопрос, что могут опять начать выдёргивать по одному, и тогда пиши пропало. Но все мы сошлись во мнении, что в карантин мы бл*дей не пустим.

Поговорили о том, как кого ломали.

— Меня мусор увёл когда, — рассказывал Стас. — Заводят на вахту. Там отп*здили за то, что дерзил. Говорят, бери тряпку. Я ногой по ведру как у*бал, вода и разлилась. Меня за шкирку и в актовый зал. Там актив. Вшатали, мама, не горюй. Потом разговаривали, долго. Взял тряпку, короче.

Что все из прибывших взяли тряпку, было и так понятно, так как в ДИЗО не уехал никто.

— Я сразу тряпку взял, — сказал Бахарик. — На дальняк меня не выпустили, а в жопе заточка. Испугался, что повредят органы внутренние.

Шмидта били так же, как и меня. Окружили, свалили и отбивали органы. Держался он тоже довольно долго, да и был крупнее меня.

Воскресенский не «отрицал», поэтому сразу взял тряпку.

Потом принесли обед. Так вкусно я не ел давно. На обед был борщ, вкусная картошка с двумя сосисками, банан и компот. Интересно, кормили ли в самом лагере так же? Хотя, что так кормят на карантине, я был не удивлён, зона же образцово-показательной считалась. На экскурсии сюда возят, проверки регулярно приезжают. А творится такой беспредел.

После обеда пришёл местный кум. Это был плечистый невысокий опер, с наглым взглядом и борзо разговаривающий. Ничем не лучше Гмырина.

— Ну и контингент мне сюда привезли, — говорил он, построив нас на продоле. — Полосы, взыскания, изоляторы. Да вы все в ДИЗО сидеть должны!

Поочерёдно он перечислял наши фамилии и количество дисциплинарных взысканий. Не забывая и про полосы, у кого они имелись. У Шмидта было больше тридцати взысканий, отбытые сроки в карцере и полоса за дезорганизацию дисциплины и порядка. У Бахарика по этой ходке более десяти взысканий. У Стаса и Воскресенского не помню уже, то ли не было, то ли менее пяти. У меня двадцать семь дисциплинарных взысканий и полоса «склонен к насилию по отношению к сотрудникам органов». Трое из пяти с нашего этапа, включая меня, считались злостными нарушителями. По закону, одно взыскание — одна дисциплинарная комиссия, после которой ты можешь уехать в изолятор. Когда я успел набрать более двадцати взысканий? Видимо Гмырин постарался. Хотя на малолетке мы дебоширили по полной, видимо тогда, без нашего участия, взыскания и оформлялись. Особенно, когда мы расшатывали режим, отрицали робу, устраивали кипежи. Порой целыми днями не вылезали из боксов.

— Тут вы х*евертить не будете! — грозился кум. — Кто будет х*евертить, пойдет ко мне в штаб, где я буду х*ярить вас до потери сознания! Уяснили?

Раздались нестройные утвердительные ответы. Кум, по-видимому, был удовлетворён.

— А завтра пойдёте копать запретку, — продолжал он. — Кто отказывается идти, пойдет обратно на вахту. В этой колонии каждый осужденный будет работать. Труд облагораживает!

Закончив речь, он вышел покинул карантин.

— Копать запретку… Совсем мусора ох*ели! — обсуждали мы между собой в кубрике.

— Даже на взросле запретку козы копают! Мы то почему должны?

— Да тут постанова такая. Тряпку взять, запретку копать. По воровской после этого не пойдёшь.

— Да тут кто-то из нас разве идёт по воровской? Почти все убийцы.

— Не идёт, но один х*й, стрёмно запретку копать. Мусорская эта работа.

— А что делать то? Опять к гадью поведут. А там, глядишь, и х*й к жопе подведут. Лучше не рыпаться.

Скоро принесли ужин. Ужин был не менее питательный, чем обед, только вместо банана было яблоко.

По отбою легли спать.

Дезорганизация

— Подъём! — вопль вертухая проник в мой сон.

Еле открыв глаза, я поднялся со шконки. Было холодно, стояло ранее утро, времени, судя по всему, около шести утра.

— Шконки заправляем, умываемся и можете сходить покурить! — нас будил не воспет. Видимо, дежурный сотрудник.

Мы заправили шконки «по-чёрному», накрыв сверху одеялом и пошли кучкой умываться. Вода тёплая, в отличии от централов, где она всегда была холодной, это радовало. Натянув робу, телогрейки и ушанки, мы пошли в локалку карантина курить.

— А я ушаночку поглубже натяну[230]! — напевал Бахарик, сдвинув шапку-ушанку на затылок.

На улице из динамиков играл гимн России. На плацу стояли малолетки с отрядов и делали зарядку. Перед строем ходили активисты, проверяя, чтобы никто не филонил.

— Вот пидерлагерь! — комментировали мы происходящее.

Большинство с интересом на нас поглядывало. Знакомые лица я не видел, но и разглядеть было сложно, в телогрейках и ушанках все на одно лицо.

Покурив, пошли обратно в карантин, хоть были и в телогрейках, но замёрзли.

После завтрака пришёл кум и трое мужчин в гражданском.

— Давайте собирайтесь! На запретку! — скомандовал он.

Мы, нехотя, оделись.

Запретная зона находилась недалеко от карантина. Вертухай, открыв локалку, провёл нас внутрь. После того, как мы прошли туда, мужчины в вольном вручили нам лопаты.

— Давайте, копайте! — сказал один из них, самый толстый мордатый мужик, в джинсовой куртке. — Кто будет филонить, расскажем начальнику оперчасти.

Мы начали копать. Земля на запретке была мягкая и копалась легко. Нужно было сковырнуть лопатой стоптанную мусорами землю и перевернуть её, тем самым разрыхлив. Делалось это для того, чтобы на земле были видны следы.

— Эй, длинный, давай работай! — сказал мне один из «надсмотрщиков».

— «Эй» — зовут бл*дей! — сказал я и бросил лопату.

— Ты чего, оборзел что ли? — «Джинсовка» злобно смотрел на меня. — Куму доложим!

— Да похер мне! Не буду копать и всё. Я сюда не работать приехал, — меня разобрала злость. Почему я должен делать то, что помогает меня охранять? Тем более под чью-то указку.

Остальные, даже Воскресенский, тоже побросали лопаты.

— Сами работайте!

— Ишь, нашли рабов. Х*й вам! — раздавались возгласы.

Во мне с детства был бунтарский дух. В первый класс школы я пришёл открытым жизнерадостным ребёнком, любящим жизнь во всей её красе. В детский сад ходил недолго, только перед школой, поэтому в коллективе особо не социализировался, и думал, что все вокруг такие же добрые и открытые, готовые помочь друг другу.

Но первые дни в школе показали, что это не так. У меня были проблемы с дикцией, и я плохо выговаривал некоторые слова. Понятное дело, что некоторых это смешило, и меня пытались подкалывать, называли американцем. Сначала это сильно меня обижало, но я быстро понял, что мир не такой уж и добрый, как мне казалось, и если дам слабину, то меня сожрут. И во время драк начал давать отпор. Из-за всех сил, несмотря на то, что обидчиков было несколько. И в итоге некоторые бывшие обидчики стали моими друзьями, а некоторые стали меня избегать. Учился в начальной школе на «хорошо» и «отлично», но по поведению начались появляться замечания. Я очень любил веселиться и шутить на уроках, у меня было много нереализованной энергии. К третьему классу был уже довольно хулиганистым ребёнком, и в характеристике для родителей от классного руководителя было сказано: «Стиль общения — стремление к грязноватому, „панковскому“ протесту против порядка, уважение грубой силы и бесшабашного веселья». Я никогда не любил, когда мне указывают, когда мной помыкают, всегда старался быть везде лидером, и как бы мне не было тяжело, моя сущность находила способы начать бунт.

В пятый класс я перешёл в другую школу уже отъявленным хулиганом. Я курил, хотя большинство моих ровесников ещё даже не притронулись к сигарете, я любил драться, любил веселиться на уроках. Мы пришли в новую школу с другом, и, когда к нам подкатили местные «авторитеты» класса, пытаясь показать нам «наше место», мы их быстро осадили.

Были и другие новенькие в классе, среди них был другой хулиган, но его шутки в отличии от моих, были в основном злыми. Если я больше шутил на уроках, кого-нибудь подкалывал или развлекался, то он был задирой и мог кого-то сильно обидеть. Хотя, что уж там утаивать, так порой поступал и я. И вот однажды мы с ним схлестнулись прямо в коридоре школы. И я потерпел поражение. Мне надавали нормально по лицу, вроде даже до слёз, но уже тогда я их никому не показывал. После этого старался не вступать с ним конфликты, но к седьмому классу я уже «забрился»[231] и поднаторел в уличных драках. Вернувшись с летних каникул, он начал меня подзадевать, и я на перемене вывел его в коридор. В этот раз я одержал победу, причём накостыляв ему так, что меня оттаскивали от него. После этого у нас наступило вынужденное перемирие, и мы даже стали приятелями.

К девятому классу мы заслужили репутацию самых отъявленных школьных хулиганов, а меня большинство боялось и считало отморозком. Помню, классе в восьмом, меня доканывал один задиристый старшеклассник. Его многие боялись, и я в том же числе. И вот однажды на «коробке»[232] около школы, он меня доставал при моих друзьях и ударил мне сильно по голени. От боли у меня «упало забрало», и я пришёл в себя избивая его кулаками в кровь. И что, самое смешное, этот грозный старшеклассник даже ни разу не смог мне ответить. Всё! После этого он обходил меня за километр. А я понял, что у страха глаза велики. Каждый смертен.

Мы стояли на запретке, бросив лопаты, и смотрели с вызовом на мусорских. Не знаю уж, кто были эти мужчины, но почему-то мне кажется, что не сотрудники. Это можно было объяснить ещё и тем, что было заметно, что они нас боятся. Скорее всего вольные рабочие, которые и должны были делать эту работу. А мусора её перекидывали на малолеток. Скоты.

Один из них удалился и через некоторое время вернулся с вертухаем. Тот показал нам следовать за ним.

Я думал, что поведут в оперчасть, но нас повели обратно в карантин. По пути туда, я увидел Змея, моего сокамерника с малолетки, подельника Фрица. Он стоял и чинил электропроводку около ворот, ведущих на промзону.

— Змей! — окликнул я.

Змей обернулся и было заметно, что обрадовался. Он сразу узнал меня и помахал мне рукой.

— А ты что не на взросле? — крикнул он.

— Я на перережим!

— А ну хватит трепаться, — рявкнул вертухай, открывая локалку карантина. — Сейчас актив к вам придёт, посмотрим, как будете отказываться работать.

Мы снова собрались в столовой.

— Актив в карантин не пускаем. Иначе нам п*здец! — решили мы. — Берём стулья и отбиваемся.

Через какое-то время, Бахарик, который выходил покурить, позвал нас в локалку. За забором стояло несколько активистов из бл*дей, что встречали наш этап и посматривали на нас.

— Вы что блатуете? — спросили они. — Вам мало было? Сейчас зайдём и повторим.

— Ну заходите. Живыми вы отсюда не выйдете! Мочить вас, бл*дей, будем.

Козлы посмотрели на нас, сотрясли воздух оскорблениями и удалились. В карантин они так и не зашли. Боялись.

Потом пришёл опер.

— Сегодня у меня хорошее настроение, и я вас прощаю! — начал он речь, построив нас на продоле. — Но, если в понедельник хоть одна сволочь откажется работать, по одному буду выдергивать в оперчасть и п*здить. П*здить так, что вы ходить не сможете!

Закончив речь, он ушёл. Надо было что-то думать. От понедельника нас отделяли выходные. Собравшись в столовой, которая стала нам местом для собраний, мы придумали решение.

Когда принесли ужин, мы отказались от него.

— Это ещё почему? — спросил воспет.

— Потому что копать запретку, мы не будем. Пока будете нас туда гонять, жрать мы не будем. И работать тоже!

— Ах так? Ну хорошо. На выходные вы остаётесь без сигарет, — сказал воспет, запер каптёрку на замок и ушёл домой.

Утром следующего дня уже сильно хотелось курить. После утренней проверки, докурив последние сигареты, мы начали думать, что делать. От завтрака отказались по-прежнему.

— Не ссыте, сейчас всё будет, — сказал Бахарик. — Я же и домушником был.

Сделав из скрепки отмычку, он начал возиться с дверью каптёрки. Я, честно говоря, смотрел на это с иронией и думал, что это лишь бравада, но через некоторое время он смог открыть дверь. Я, первым делом, бросился искать плакат Pink, но так его и не нашёл.

Бахарик же забирал сигареты.

— Лучше не наглеть. Возьмём на выходные блок, а дверь я запру, чтобы незаметно было, — предложил он.

Мы согласились. Всё-таки последствия могли быть суровые.

Забрав сигареты, Бахарик принялся возиться с замком, пытаясь закрыть дверь.

— Сейчас, сейчас, ещё немного… — кряхтел он… и тут замок сломался.

— Ну всё, приплыли!

Выходные прошли спокойно, кроме того, что мы продолжали отказываться от приёма пищи, держась на одной лишь воде. Есть хотелось дико, но нужно было стоять на своём. В тюрьме или на зоне вообще нельзя давать заднюю, будет ещё хуже.

В понедельник пришёл воспет и первым делом обнаружил вскрытый замок. Он ничего нам не сказал, осмотрел каптёрку и удалился. Вернулся в карантин уже со старшим опером. Тот держал в руке дубинку.

— Построились вдоль стены на продоле! — рявкнул он.

Мы построились.

— Достали вы меня в конец! Кто взломал каптёрку?

Все молчат.

— Последний раз спрашиваю, кто взломал каптёрку?!

Молчание.

— Если не признаетесь, п*зды получите все!

— Это я! — сказал Шмидт.

— Неправда, это я! — вышел вперёд Бахарик.

— Ну смотрите, сами напросились, — я стоял ближе всех к двери столовой, опер схватил меня за лепень и толкнул внутрь. — А ну, проходи!

Только я зашёл внутрь, мне сразу прилетел удар дубинкой. Хрясь! Ещё один. Удары были тяжелыми, в дубинке явно был внутри металлический стержень. От одного удара я попытался закрыться рукой, и руку так прожгло от боли, что подумал о переломе. Ещё несколько ударов, и я упал на землю. Опер бил не жалея, со всей силы вкладываясь в каждый удар. Всего я насчитал около пятнадцати ударов. После этого, он вывел меня, еле стоящего на ногах, на продол, и у меня зарябило в глазах, я почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Что с тобой? — спросил воспет.

— Плохо, — ответил я и облокотился на стенку.

— Да придуривается! — ответил опер, и в ту же секунду меня стошнило прямо на пол.

Я начал падать, шпана подхватила меня под руки.

Было видно, что воспет напугался.

— А ну быстро отведите его в кубрик, пусть ляжет! — меня оттащили на шконку.

А на продоле тем временем продолжалась экзекуция. Поочерёдно опер заводил каждого в столовую и избивал дубиналом[233].

Через какое-то время всё затихло и вскоре ко мне пришли пацаны.

— Что ты там, живой? — присели они на шконку рядом.

— Да, давление походу, — я перенёс тяжелую черепно-мозговую травму в пятнадцать лет, когда меня сбила машина. Да и потом сотрясения мозга были. Думаю, это и было причиной.

После обеда приехал новый этап, который поместили к нам в карантин. На следующее утро, их повели копать запретку, а мы не пошли. От еды по-прежнему отказывались.

— Ну что же, — сказал кум. — Хорошо, вы добились своего. Можете жрать! На работы вас больше дёргать не будем. Пусть новый этап ходит.

После этого я узнал, что у меня в деле за организацию голодовки появилась вторая полоса — дезорганизация.

Новый этап

Новым этапом приехало человек десять. Ломали их мусора, актив не трогал, видимо, это мы удостоились особой почести. Среди этапников особо запомнились два брата, сидевших за изнасилование, ещё один парень по аналогичной статье, чмырь с наколотой пентаграммой на кисти и долговязый парень, приехавший на зону в моём бомбере.

Про бомбер я узнал от него случайно. Он ехал по этапу без куртки. А стояла уже холодная осень. Оказалось, что мой подельник, Шульцген, тоже ждал этапа уже на Можайском централе, и этот парнишка попал к нему в хату. Шульцген сжалился и подогнал ему чёрный бомбер. А чёрный бомбер когда-то давно, ещё на приговоре, подогнал Шульцгену я.

Новые этапники сразу прониклись к нам уважением и даже побаивались. Они видели, что к нам боятся заходить активисты, мусора с нами тоже особо справиться не могут, да и половина из нас уже успела посидеть на взросле. Для малолеток это волей-неволей создавало авторитет. Некоторые слышали наши погоняла, о которых уже ходили легенды. Большинство из нас в тюрьмах были известны.

Парень с пентаграммой, оказалось, тоже знал Шульцгена. Причём не с тюрьмы, а ещё по воле, они учились в одном ПТУ и иногда вместе тусили. Я сразу докопался до его партака.

— Ты что, сатанист? — с угрозой спросил я, присев рядом с ним на шконку в кубрике.

— Нет, не сатанист, — отвечал он. Парняга был мордатый и коренастый, но в его глазах читался страх.

— А зачем тогда наколол эту х*йню? — показал я на звезду.

— Метал слушал на свободе.

— Я тоже метал слушал. Но х*йню же не колю, — сатанистов я очень не любил. На свободе, до подсидки, неоднократно бил их. Не по уголовке, не калечил, скорее из профилактических целей.

— Вот тебе мойка, давай срезай! — я протянул ему лезвие от бритвы.

— Не буду, ты чего? — Морда отшатнулся. — Я же Шульцгена знаю.

— Да мне плевать, кого ты знаешь, — я дал ему затрещину. — Срезай, а то хуже будет!

Парень смотрел на меня, кусая губы. Поняв, что деваться ему некуда, начал резать, пошла кровь. Когда он срезал треть наколки, мне стало его жаль.

— Всё, хватит с тебя! — я дал ему еще раз подзатыльник. — На свободе чтобы свёл эту хуйню! И мне на глаза в карантине не попадайся.

— Хорошо, хорошо! — благодарно закивал он. Руку мы вымазали ему фукарцином и перебинтовали.

Мерзкий всё же был этот Морда. И делюга у него была какая-то мерзкая. Сразу он мне не понравился. Склизкий такой человек. Не будет хороший человек восхлавлять зло. Может и был я с ним излишне жесток, но это зона, он не в пионерлагерь приехал, да и мы далеко не паиньки были.

В тюрьме уже нет спроса за наколки. За вольные тем более никогда не спрашивали. За тюремные перестали спрашивать после девяностых. Могли спросить только за воровские, которые показывали принадлежность к воровской семье. На взросле каждый третий носил отрицаловские звёзды. Соответствовали им единицы. Но я слышал истории, как один шнырь с малолетки поднялся на взросляк и попал в транзитную хату к суровым уральским арестантам, которые, узнав, что он шнырь, заставили его свести звёзды с колен. Но такие случаи единичны, и были, по сути, беспределом.

То, что сделал я с Мордой, тоже был беспредел, хотя и лайтовый, так как я всё же над ним сжалился. Но я больше мыслил своими вольными понятиями, чем воровскими, и считал, что поступил правильно.

Но больше всего с нового этапа мне не нравились два брата. Да и не только мне, другие тоже сразу восприняли их в штыки. Братья были подельниками и сидели за изнасилование. Вдвоём, под предлогом помощи с уроками, они попали в гости к четырнадцатилетней знакомой.

Подростковый спермотоксикоз ударил им в голову, и они начали к ней приставать. Девочка отбивалась и кричала, но братьев это не останавливало. Они её раздели и начали руками лезть в половые органы. Неизвестно до чего бы дошло, но её родители вернулись домой и вошли в комнату. Девочка была спасена, а два дебила отправились топтать зону.

Сами они тоже были малые, долговязому лет шестнадцать, другому, который был сильно похож на брата лицом, но намного меньше ростом, было пятнадцать. Что для меня было удивительно, так то, что на беспредельной малолетке их не опустили. Даже на взросле насильники сразу отправляются в шерсть, а порой и к обиженным, хоть х*ем и не наказывают. Но и на централе они пробыли недолго, ходили под подпиской о невыезде и на тюрьму поехали из зала суда. За делюгу с них спорили лещем и постановили с ведома взросла, жить шнырями.

То, что они отделались так легко, очень не понравилось Бахарику.

— Я старшего опущу короче, — сказал он нам вечером. — Насильник, да ещё и с внешностью п*дарской, а не п*дор. Не я опущу, так в зоне опустят.

Внешность у старшего правда была девчачья, да ещё и губастый.

— Тормози, это гадство, нельзя так, — сказали мы.

— Да я не по беспределу! Добровольно. Поговорю с ним, он сам начнёт, — сказал Бахарик.

— Младшего только не разводи, — сказал я. — Мне в принципе плевать на этих животных, но он малой совсем.

И начал Бахарик беседовать со старшим по вечерам. То яблоко ему принесёт, то апельсин. Показывает, и говорит, что вот, дескать отдам тебе свою пайку, а ты со мной на дальняк сходи. Тот отнекивался, но не по-мужски, а ломался, скорее, как девочка.

А однажды произошёл странный случай. Сидим мы в столовой, заходит Бахарик, идёт к подоконнику и оборачиваясь, возмущённо заявляет: «А где моя пайка?». Пайкой в тюрьме называлась положенная пайка хлеба. Мы только развели руками, не знаем.

— Скрысили! — орёт Бахарик. — Я тут на подоконнике оставил, специально на потом.

— Ну, давай тумбочки перевернём, — сказал я. — Может этап новый. Не свои то точно.

Собрали вместе всех арестантов карантине в столовке. Не было только насильников, они в это время драили полы.

— Похоже у нас завелась крыса. Грязная, мерзкая крыса, — начал я речь. — Сегодня отсюда, с подоконника, кто-то утянул пайку хлеба, которая принадлежала Бахарику. А пайка, как известно, в тюрьме — святое. Когда мы голодаем, когда жрать нечего, на чём мы живём? На хлебе. Хлеб всему голова. И кто-то позволил себе взять чужое. Если признается сейчас, то бить не будем. Итак, кто это?

Все молчат.

— Тогда, раз никто не виновен, мы сейчас поднимем и осмотрим все тумбочки. Согласны?

Раздались утвердительные голоса. Кто-то даже возмущался: «Конечно, как ты мог подумать?». Сказано — сделано. Но предварительно нужно было опросить всех. Подтянули братьев.

— Хлеб брали отсюда? — я указал на подоконник.

— Нет, не брали, — дружно ответили братья.

Всем скопом мы пошли осматривать тумбочки. Включая наши собственные. В одной из тумбочек кубрика, где спал новый этап, нашлась пайка хлеба.

— Чья тумбочка? — спрашиваю.

— Моя, — выходит вперёд долговязый насильник.

— Ты же ел свою пайку за обедом, я сам видел, — я прекрасно это помнил, потому что мы сразу заметили, как жадно набрасывается он на баланду, это заметил и Бахарик, регулярно предлагавший ему свою пайку в обмен на секс-услуги.

— Ел, — потупил глаза он.

— Так пайку с подоконника чужую, ты взял? — спросил я.

— Я… — еле слышно пробормотал он.

Тут я реально разозлился. Он раздражал меня изначально. Ненавижу насильников, педофилов, педерастов. К Бахарику, который вроде как был натуралом, но пользовался услугами п*доров, я относился тоже не очень хорошо.

— Дай зажигалку! — обратился я к Стасу. Тот протянул мне её.

— Зачем зажигалку? — испуганно спросил долговязый.

— Пожалуйста, не надо! — встрял младший брат.

— А ну отойди, — я рукой отвёл младшего в сторону.

— Ты понимаешь, что совершил крысиный поступок? А за поступки надо отвечать, — спросил я у старшего, мне хотелось услышать осознание вины из его уст.

— Да… — он кивнул, и я, сжав зажигалку в кулаке, сильно ударил его в лицо.

Он упал, из носа пошла кровь, под глазами растянулись синяки. То ли сломал, то ли разбил нос.

Я взял его со Стасом под руки и отвели в умывальник. Он довольно долго умывался там и останавливал кровь.

После этого Бахарик начал усиленней вести свои переговоры. Присоединился к нему и Шмидт.

— Ты понимаешь, что в зоне тебя выебут? — говорили они по вечерам, сидя рядом с ним на шконке. — По беспределу, толпой, тебе будет больно. А тут, со мной, по-хорошему за грев, сходишь на дальняк, в зону поднимешься уже рабочим п*дором, и никто опускать тебя по беспределу там не будет.

В итоге долговязый не выдержал и сдался, согласившись сделать Бахарику минет. Они пошли вместе в туалет, потом с ним же пошёл Шмидт, и, к моему удивлению, Стас.

Через пару дней, новый этап подняли в зону, а нас по-прежнему оставили в карантине. Только теперь наш коллектив пополнился новеньким с того этапа, который так же сидел за изнасилование. Только в отличии от братьев, он был невиновен.

У него была девушка, они встречались, но её родители были против отношений. Узнав, что детишки начали вести половую жизнь, они написали заяву за изнасилование, и парня упекли в тюрьму. Девушка на суде рыдала, говорила, что это было по обоюдному согласию, но суд остался непреклонен. Причём всё это было отражено в материалах дела, которые он нам показывал. На зону он так же приехал на перережим, недавно ему исполнилось восемнадцать.

От нас он получил погоняло Рыжий, за веснушки и волосы, отливающие рыжим оттенком.

После того, как новый этап поднялся в зону, к нам в карантин прибежали опера и воспет.

— Да вы совсем ох*ели! — орал старший опер. — А ну построились!

Мы выстроились в коридоре. Опера назвали фамилии Бахарика и Шмидта, и те вышли вперёд.

— За мной! Отправляетесь в ДИЗО! — рявкнул кум. — Я ещё и дело на вас заведу! За изнасилование!

— А вы, — обратился он к нам, — в зону подниметесь. Я всё сделаю, чтобы вам там жизнь сломать!

Бахарика и Шмидта увели.

После этого к локалке карантина начали подходить местные «блатные».

— Сухой! — орали они мне. — В зону тебя поднимут, тебе п*зда! Как с гада спросим!

— Ты что ли спросишь? Кто ты есть?! — отвечал я. — Вы с козлами в одной упряжке! И ты будешь мне про гадство рассказывать? Да и гадские поступки я не совершал.

— Вы шныря петухом сделали! — говорили они.

— Во-первых, я с ним в половую связь не вступал. Во-вторых, насколько мне известно, с пацанами у него всё было по обоюдному согласию.

— Ты ему нос сломал! А они после этого его изнасиловали!

Вот как оказывается петух всё преподнёс. Надо было ему ещё всечь.

— Нос я ему сломал за крысятничество! Не веришь, поинтересуйся у остальных! Расход! — я ушёл обратно в здание карантина.

С той поры то местные «смотрящие», то козлы, регулярно подходили к локалке и грозились спросить с меня, когда я поднимусь в зону.

Несмотря на то, что один этап уже поднялся в лагерь, у меня всё равно были сомнения, что нас не будут поднимать в зону. Кто знает, что взбредёт в голову сотрудникам? Тем более кум грозился, что нас поднимут в лагерь.

Нервничал ли я? Да, нервничал. Всё же нас осталось двое, Воскресенского и Рыжего я в расчёт не брал.

Без Бахарика и Шмидта в карантине было скучно, мы разбредались по разным углам и каждый думал о своём.

Когда я оставался один, то волнение становилось всё сильнее. Почему нас не вывозят, ведь в карантине полагается сидеть неделю. Мы сидели уже больше двух, почему тогда нас не поднимают в лагерь?

Вскоре приехал новый этап. Я увидел знакомые лица: Гуся и его подельника. Гусь получил девять с половиной лет срока, я даже удивился, думал, что за их жестокие убийства он получит по максимуму — десять.

От Гуся узнал, что следующим этапом в зону по идее должен приехать Шульцген. Я обрадовался, было бы здорово его увидеть.

Но через несколько дней меня, Стаса, Воскресенского и Рыжего, заказали со всеми вещами. На пути к КПП мы увидели Бахарика и Шмидта, их выпустили из ДИЗО. Уголовку за петуха на них не завели. Воссоединившись, мы уезжали с зоны.

В блатной хате

Приехав на Можайск, мы пересеклись на продоле с этапом, который увозили вместо нас на малолетку. Среди этапников был и Шульцген. Мы успели поздороваться и обмолвиться парой слов, но их быстро увели. Вскоре со сборки нас раскидали по разным хатам.

В этот раз какого-либо волнения не было, на взросле я уже сидел и знал, как там обстоит положение вещей.

Зайдя в хату, я поздоровался и представился. Камера была широкой, но не очень большой. Вдоль стен стояло около восьми-десяти шконок, посреди хаты был дубок. Напротив дубка на подставке у тормозов стоял телевизор с DVD-плеером. Я сразу понял, что это или коммерческая, или блатная хата. Кроме меня в камере было человек пять. Смотрел за хатой Александр, бродяга по жизни. Сидел он первый раз, но ещё на свободе был большим авторитетом в преступном мире и шёл по воровской жизни. Помимо нашей хаты, он смотрел за всем корпусом. Я сразу раскидал ему за себя, поставил в курс, что «брал тряпку», но по воровской не иду. Саня поинтересовался, чем я занимался в хате сидя на взросле, я рассказал, что стоял на дороге.

— Будешь тогда и здесь дорогу гонять. Тем более, у нас старый дорожник на днях на этап уехал, — сказал он.

Я первый раз сидел в одной хате с человеком при такой ответственности, и было интересно наблюдать за местной жизнью. На дороге не было скучно, Сане регулярно приходили малявы со всего корпуса, он часто проводил время разговаривая с разными людьми из криминального мира по телефону. Ежедневно по дороге ему загоняли немного самогона. У Сани была традиция, выпить рюмку на ночь. До пьяного состояния он ни разу при мне не напивался.

В хате было несколько трубок, одну сразу дали мне. Звонить можно было сколько угодно, оплачивал всё Саня. По DVD мы смотрели различные фильмы на дисках, часто включали музыку. С музыкой был только один диск, там были нарезаны различные треки, различных жанров. От Юлии Михальчик с её «Питером» до хитов Михаила Круга.

Семейничал с Саней качок с Волоколамска. Он из деревянной палки и канистр с водой соорудил себе штангу и гантели, и каждый день занимался. С ним я тоже быстро нашёл общий язык, и мы стали заниматься вместе.

В хате была «бэха» — самодельная машинка для татуировок. Вот то, о чём я мечтал давно. Но человека, умевшего колоть — не было. Качок говорил, что раньше у них был кольщик, который собственно машинку и сделал, но тоже уехал на этап.

— Так я бью неплохо, — сказал я.

— Неужто? — спросил Саня.

— Ну да, колол и на малолетке, и на взросле. Правда першнёй, машинкой ни разу.

— А мне набьёшь? — услышал наш разговор Качок.

— Контура без проблем. Любые. Тушовку тоже. С тенями опыта нет.

— Ладно, скоро поработаешь.

В камере была книга с эскизами тюремных наколок и их значениями. Подобные книги я видел, но там была написана дикая отсебятина, и большинство таких книг было написано бывшими сотрудниками, которые значения татуировок знают очень поверхностно и порой неверно. В этой книге с самодельной кожаной обложкой большинство значений соответствовало истине.

Я жалел, что в хате не было нормального кольщика, хотелось поправить партаки, набитые на малолетке, и наколоть что-нибудь новое.

Вскоре Качку по дороге пришёл эскиз наколки, которую он хотел набить. Это был качественно нарисованный детализированный эскиз дракона в японском стиле. Было заметно, что трудился художник. В тюрьме в данной стилизации эта наколка ничего не значила — обычное художественное тату. Мне было интересно взяться за эту работу, татуировки такой сложности я ещё не колол.

Ночью мы расположились на шконаре, и я начал работу. Дракон должен был обвивать его ногу, начиная мордой чуть выше щиколотки и заканчивая хвостом у колена. Краской служили черные гелевые чернила, которых в хате было предостаточно. В тюрьме гелевые ручки запрещены, но у Сани было всё, кроме наркотиков, даже наличные деньги. Наркота в хате была под запретом.

Машинка по сравнению с першнёй была непривычно тяжелой, но я быстро приноровился. Эскиз не переводили, я сразу перерисовал его на ногу. Бил не торопясь, чтобы не накосячить, хотя Качок поторапливал, потому что меня могли в любой день увезти на этап. В первый день сделал набросок всего эскиза, чтобы каждый день не рисовать заново, в другой день начал уже чётко пробивать контура. В итоге через несколько дней мы закончили. Я смотрел на свою работу и не мог налюбоваться. Вышло всё ровно и красиво.

Даже Саня, не имеющий ни одной наколки, и со скептицизмом относящийся к этой затее, меня похвалил: «Молодец, Малой! Красава!».

Хотел бы я встретить Новый Год в этой хате, но был только ноябрь, и я понимал, что скорее всего Новый Год буду отмечать на зоне.

В неизвестном направлении

Долго ждать не пришлось, вскоре вечером меня заказали на очередной этап. Куда везут? Неизвестно! Корпусной не знал, а конвой не отвечал.

Этап собрался настолько большой, что мы не помещались на одну сборку. Со мной на сборке были одни взросляки, я не видел ни одного знакомого лица. Где же Шмидт, Стас, Бахарик? Едут ли они тоже или нет, было непонятно. На сборке мы были недолго, и вскоре начали выводить на улицу. Во дворе тюрьмы стояло два автозека, в которые нас начали загружать. Отсеки забили битком, как кильку в бочку. Мне это напомнило суровые поездки зимой из суда на централ: до того, как зеков выгружали на разных централах, автозеки так же набивали битком арестантами из разных судов.

В этот раз было так же холодно, но в дорогу Качок мне подогнал тёплый зимний пуховик как раз по размеру, в котором мне было теплее и уютнее, чем в лагерной телогрейке на карантине.

Автозеки ехали недолго, и скоро нас привезли на станцию. Раздались знакомые крики масок шоу: «Спрыгнул и сразу на корточки, еб*лом смотрим в землю!». Выгружали второй автозек, до нас ещё не дошла очередь. На улице был шум возни, собачий лай и начали раздаваться крики боли и матершина.

— Братва, дай поддержку, бьют по беспределу! — раздался крик с улицы. Видимо, спецназ начал кого-то избивать.

— Что за х*йня?! Старшой, заканчивай беспредел! — многие вскочили с лавок отсека.

Крики о помощи не прекращались, более того, начали кричать уже другие голоса. Со стороны другого автозека раздался грохот: арестанты начали кипеж в поддержку избиваемых заключённых.

— Давай поддержку! — начали орать и в нашем автозеке, мы подорвались с мест и начали раскачивать ЗИЛ в разные стороны, упираясь руками в стенки. У кого не хватало сил, те просто долбили по железным стенкам отсека.

— А ну успокоились! — в нащ грузовик заглянул один из масок-шоу.

— Да пошёл ты на х*й, собака! — рявкнул один из зеков и плюнул в него, но не попал.

«Маска» вылез из автозека, но через минуту вернулся вновь, сжимая что-то в руке. Я почувствовал неладное и сел на своё место, прикрыв водолазкой лицо. В следующую секунду оба отсека залила мощная струя газа. Я сидел рядом с выходом, холодный воздух обдавал из открытой двери, да и лицо закрыл, возможно поэтому мне повезло больше, чем другим. Пострадали сильнее всего те, кто был в середине и конце отсека. Раздался кашель со всех сторон, было впечатление, что половина отсека сейчас выплюнет свои лёгкие. Они начали рваться в нашу сторону, как ополоумевшие, к свежему воздуху, но им было не протиснуться. Кого-то стошнило. В итоге, мусора открыли отсек и по одному начали выводить нас во двор.

— Еб*лом смотрим в землю! — продолжали орать маски-шоу, но уже не так убедительно, они поняли, что перестарались. На платформе уже сидели и кашляли другие зеки, видимо, их тоже залили газом.

Пристегнув к проволоке, нас перевели на другую платформу и загрузили в Столыпин.

Ехали мы всю ночь. В отсеках Столыпина получилось разместиться более свободно, по трое человек на лавку, и я быстро уснул, облокотившись к дальней стенке. За время, проведённое в поездках по этапам и на суды, я научился свободно спать сидя, спать на корточках, спать при шуме и без комфортной кровати. Поэтому уснуть в Столыпине особой проблемы не составляло.

К утру мы приехали. Этап принимал вполне доброжелательный конвой, не лютовавший как в Можайске, да и спецназа не было. Мы спокойно, без конфликтов, уселись в автозек и поехали в неизвестном направлении. Ехали недолго и вскоре остановились во дворе какой-то тюрьмы. Нас, сонных и не выспавшихся, провели на сборку.

Сборка была просторная, без шконок, но со множеством лавок. Лавки стояли не только вдоль стен, как на пятом централе, но и по середине сборки. Места хватало усесться всем.

— На Смоленск приехали! — сказал кто-то из бывалых зеков.

На сборке нас было меньше, чем ехало с Можайска, остальных, видимо, повезли дальше. Здесь я увидел старых знакомых с Можайского карантина. Мы поздоровались и скооперировались отдельно от взросляков. Некоторые время от времени подходили к нам, общались. По нам было заметно, что мы бывшие малолетки, и многим взрослякам было интересно с нами пообщаться, особенно тем, кто сам когда-то сидел на малолетке. Узнавали в нас себя что ли…

Как выяснилось, кипеж на можайской платформе случился из-за того, что одного из арестантов маски-шоу ни за что ударили ботинком в лицо, несмотря на то, что он выполнял указания. Другой арестант стал впрягаться, и его начали избивать дубинками прям на платформе. После чего другие арестанты, включая нас, дали поддержку.

Дверь на сборку время от времени открывалась и называли чью-нибудь фамилию. Тот выходил и минут через пять возвращался.

— Фоткают, — коротко отвечали они на вопросы арестантов.

Дошла очередь и до меня. Выйдя в коридор, меня провели в небольшой кабинет, в котором была установлена камера на штативе. Мусора попросили встать около белой стены.

— Сначала анфас, смотрим в камеру, — сказал сотрудник. Вспышка ослепила глаза.

— Теперь профиль, — я повернулся. — Нет, нет, другой стороной, наколкой на шее к камере.

Сфотографировали. Странно, но просить раздеться и фотографировать другие наколки не стали, лишь спросили о их наличии.

Вернувшись на сборку, я попытался снова уснуть, но сна не было. Время от времени кого-то уводили уже с вещами, и людей на сборке становилось всё меньше. Очередь дошла и до Бахарика, и до Шмидта, а меня всё не вызывали. Скоро всех знакомых увели, я остался всего с парой человек со взросляка. Только начал засыпать, чувствую за плечо дёргают.

— Малой, вставай, твоя же фамилия? — говорит один из этапников, старый лысеватый дед.

В открытую дверь нетерпеливо смотрел вертухай.

Я переспросил фамилию, да, меня. Ну что же, пора посмотреть Смоленский централ.

Смоленск

Смоленский централ находился прямо в центре города. Местная «достопримечательность», так сказать. Хата, в которую меня привели была очень узкая, как пятиместка, в которой я сидел на Капотне, но при этом в ней находилось четырнадцать шконок, а сидело более тридцати человек. В Смоленске, так же, как и на пятом централе и Капотне, был старый и новый корпус. Только в отличии от Москвы, где контингент на взросле распределялся по принципу первоходов и бывалых (но так было далеко не на всех тюрьмах, где-то сидели вперемешку), на Смоленском централе хаты распределялись на «осуждёнки», где сидели лица, уже получившие приговор, и подследственные. При этом не имело значения, вступил приговор в законную силу, или арестант ждёт рассмотрения кассационной жалобы. Осудили — отправился в «осуждёнку». «Осуждёнки» находились на старом корпусе и одновременно служили транзитными камерами. В такую хату я и заехал.

Условия в камере были ужасные. Мало того, что размерами она походила максимум на пятиместку, а толпилось в ней куча народу, так ещё в камере было холодно, сыро, кусали редкие клопы и водились грызуны. Сижу однажды на шконке, а тут, хоп, мышка по кроссовку пробежала, как ни в чём ни бывало. Именно поэтому за всё пребывание на Смоленске, я ни разу не раздевался до трусов и снимал кроссовки только на время сна. Так как шконок на всех не хватало, то спали по очереди, по несколько часов каждый. Места в хате было мало, и кто-то один спал, а двое других сидели на шконке рядом.

Смотрел за хатой старый немногословный зек. Его особо не интересовала жизнь в камере, мы представлялись, он неохотно отвечал на вопросы, интересовался кем живём и забывал про наше существование, сидя сутками в своём «танке» возле окна. В отличии от него, нашим этапом заинтересовался смотрящий за хатным общим. Это был тридцатилетний стремяга, крадун[234], сидел он пятый раз, все ходки были за карманные кражи. Карманник он был умелый, я просил продемонстрировать его мастерство на мне, и он вытащил у меня на ходу из кармана зажигалку и пачку сигарет так, что я даже не заметил. Мы с ним быстро нашли общий язык и постоянно общались. Он рассказал, что в Смоленске чёрные зоны[235], и что, если кто-то из нас попадёт туда, то считай повезло. Ну а дальше по маршруту Брянск, куда так мечтал попасть Доктор, там ещё лучше.

На плече у карманника был набит гусарский эполет, под ключицами отрицаловские звёзды и паук с паутиной на лопатке. Есть миф, что паук с паутиной означает наркозависимость, но это легенда. Буквальное значение тату — неисправим или «крал и буду красть», всё зависит от того образа жизни, которое ведёт человек. Паук с паутиной в виде погона означает: «воровал и буду воровать», но тут подразумевается воровство не в привычном для обывателя смысле. Красть и воровать разные вещи. Воровать — значит идти по воровской жизни. А вот на шее и венах паук с паутиной мог означать наркозависимость. Руки у него были почти без наколок, только на предплечьях красовалось несколько иероглифов на каждой руке. Наколка была юмористической. Интересуется какой-нибудь человек: «Как переводится то?». А он и отвечает: «Х*й любопытным!». Человек начинает возмущаться, а он говорит: «И чего ты бузишь, так и переводится, ты спросил, я ответил». С этой шуткой встрял и я, чуть не подравшись сначала с ним, пока не одуплил[236], что в данном подколе и весь прикол партака. В этом и была вся суть этого человека, всегда он был на движухе, постоянно шутил, общался. Говорил, что и из меня вышел бы хороший карманник, из-за того, что у меня длинные и тонкие пальцы.

Помимо его талантов в карманных кражах, как вскоре выяснилось, он был ещё и шулером. Я сел играть с ним в карты, без интереса, конечно. Играть сели в буру. Он разнёс меня в пух и прах, несколько партий подряд. Выходил из самых проигрышных ситуаций и выкидывал такие комбинации, что я не верил своим глазам.

— Да как? — возмущался я.

— А вот так! — сказал он, улыбаясь золотыми фиксами на зубах и показал ещё четыре туза вне тех, которые были в колоде.

Если бы играли на интерес, понятное дело, он бы не палился, так как за мухлёж строго спрашивают. Но мы играли ради развлечения, вот он и включил шулерские навыки на полную катушку.

От него я и услышал очередную тюремную присказку: «На зубах фиксы, по бокам бриксы[237], по фене ботаю, нигде не работаю!».

Ещё я общался в хате с двумя особиками, каждый из которых отсидел за свою жизнь по двадцать-тридцать лет. Один был вообще без партаков, другой, напротив, весь расписной, только кисти чистые. У него было много наколок советских времён: над наколотым кандалом на руке дракон, летящий над замком, что означает расхищение советской собственности, на груди руны СС — «сохранил совесть».

Было в хате и двое смоленских скинхедов. Один мордатый, стоял на дороге, другой сидел на соседней с моей шконке. Но они сильно меня разочаровали. Оба состояли в ЛДПР и с пеной у рта доказывали мне, что Жириновский — вождь русского национализма. По интеллекту могли быть сравнимы с колхозными дурачками. После этой дискуссии, которая меня сильно развеселила, продолжать диалог с ними не хотелось.

Из Можайска нас заехало в эту хату трое, но все они были мне незнакомы. Из них я общался только с одним пареньком, с которым познакомились ещё на сборке. Он был второходом, ранее сидел на взросле в Ярославской области. Рассказывал, что там настолько чёрные лагеря, что даже локалки[238] выломаны. Мужики живут прямо на промке, устраивая там себе гнёзда. Достать можно всё что угодно. Там он себе наколол на грудь «немку», девушку в ССовской форме, со свастикой на фоне, повёрнутой против часовой стрелки. «Это антифашистская свастика,» — говорил он, от чего я веселился ещё больше, чем даже от скинов, топящих за Жириновского. Везли его в Липецк, по месту жительства. У кого была прописка в регионах, возили сидеть чаще всего по месту жительства, кроме москвичей, которых, в виду малого количества колоний в Московской области[239], возили по всей России.

Помните, я рассказывал, как на Можайске в одной из камер повесился зек? Так вот этот паренёк был его соседом. В камере они сидели вдвоём: суицидник по ночам стоял на дороге, Ярославский тусовался днём. Просыпается он среди ночи сходить на дальняк, смотрит, а на решётке висит его сокамерник, с выпученными глазами. Говорит, так напугался, как никогда в жизни. Орал, что вопли были слышны на весь продол. Прибежали мусора, висельника сняли, а его перевели в другую камеру. Потом дёргали на допросы, но там было ясно, что суицид.

От сырости в камере, у меня начались проблемы с почками. Однажды сплю я, и снится мне водопад. Такая приятная, текущая водичка. И тут, я вырываюсь из сна, и понимаю, что ещё секунда, и дам струю прямо в джинсы. Еле добежал до дальняка. После этого на пальму я спать не ложился, курсовал, что есть проблемы с почками. Но вскоре это прошло. Видимо застудил.

Кормили в Смоленске ещё отвратнее чем в Москве, и я чувствовал, что уже сильно потерял вес.

Пробыл здесь с неделю, и вот, снова пора на этап. Заказали со мной в поездку только можайских, местные смоляне, ждущие этапа, остались в камере. Значит, не в смоленские лагеря везут…

Воронеж

Перед этапом нам выдали сухпаёк. В этот раз, вместо быстрозаваримых каш и супов, каждому дали аж по целой буханке хлеба и по банке кильки в томатном соусе. Таким пайком можно хоть немного, но наесться. В Столыпин загрузили без происшествий, и арестантский вагончик отправился в очередное путешествие по рельсам бескрайних российских железных дорог. Куда везут по-прежнему было неизвестно. Мы попали в отсек с Ярославским, и он говорил, что его то уж точно везут в Липецк, значит нам по пути. В этот раз Столыпин не был забит битком, и мы свободно разместились по два человека на одни нары. Я забрался на третий, самый высокий, ярус и оттуда наблюдал свободу через узкую щель приоткрытого окна.

Говорили, что следующая остановка в Брянске, я надеялся, что там выгрузят и меня. Но нет: когда Столыпин остановился в Брянске, вышло всего пару человек. Вагон выдержал долгую паузу и тронулся вновь. С постоянными остановками, подсоединениям к другим поездам, проходило немало времени. Выехали со Смоленска мы днём, а Брянск проехали уже ночью.

Я хотел справить малую нужду, но сходить в туалет не получилось. На дальняк выводили по одному и дверь туалета закрыть запрещали. Стоишь в раскорячку, с открытой дверью, вагон шатает (во время остановок в туалет не выводили), тебя качает тоже, а сзади рыло вертухайское стоит, уставив автомат в спину. И как тут поссать? Ходить в туалет на сборках и в хате при куче народу, я привык. Но там тебя не шатает из стороны в сторону, когда ты и так от голода постоянного худой, как тростник, да и не стоит никто, не мозолит твою спину взглядом. В общем, каждый раз, когда выводили в туалет, а это происходило где-то раз в четыре часа, я ходил туда безуспешно.

Следующая остановка была в Орле. Там Столыпин пополнился новой партией зеков и малолетками из местной воспитательной колонии, которые поднялись на взросляк. Сразу в вагоне стало шумно, гогот и шутки-прибаутки вчерашних малолеток разбавили сонную атмосферу, царящую в отсеках. Я смотрел на них с интересом, всё же малолетки в разных областях отличались друг от друга. Где-то были хоть какие-то понятия, как у нас, где-то царил полный беспредел и отсебятина. Взросляки неоднократно мне рассказывали, что большинство петухов на взросле были опущены по малолетке.

Утром мы приехали в Липецк. Ярославский оказался прав, и его действительно заказали со всеми вещами. Мы попрощались, но мне уже было особо не до этого: мой мочевой пузырь разрывался. Мусора в туалет не выводили, а когда отводили в последний раз, у меня снова ничего не вышло. Я взял у одного из зеков бутылку и попробовал отлить в неё. Безуспешно. Я уже чуть ли не выл в голос и ждал, когда же наконец будет Воронеж. О том, что высадка именно там, я узнал от бывалых зеков, уже ездивших этим маршрутом. Далее Столыпин не идёт.

После Липецка вагон стал намного свободнее, вылезли в том числе и малолетки, и я лежал на третьем ярусе, стискивая зубы. У меня было впечатление, что скоро глаза вылезут на лоб. Спросил у легавого, когда в туалет.

— Всё уже, никаких дальняков, теперь остановка в Воронеже! — услышал в ответ.

Мне хотелось лезть на стенку. Наконец, к обеду, Столыпин остановился и назвали наши фамилии. Автозек был припаркован прямо напротив выхода с вагона: для посадки нужно было только перепрыгнуть. Успел заметить, что светит яркое солнце, несмотря на то, что стоял конец ноября.

Кто-то из арестантов сказал, что в Воронеже два централа, но транзитники сидят только на одном. Он находится прям в центре города, как и в Смоленске, туда мы и едем.

Зайдя на сборку, я сразу побежал к дальняку. Какое же это было облегчение! Я думал, что у меня подкосятся ноги и потеряю сознание. Ну что же, одной проблемой меньше.

На тюрьме было два корпуса, старый и новый. Транзит располагался на новом, куда нас и подняли со сборки. Хата была большая, даже больше, чем 601 на пятёрке, и абсолютно пустая. Весь наш этап загрузили в неё. С наступлением темноты наладили с местными дорогу. Сбоку камеры пустовали, но этажом выше хата была заселена. Первым делом, мы пустили курсовую, где перечислили каждого из этапников. Вскоре пришла малява от положенца.

— Пацаны! — обратился к нам дорожник, прочитавший маляву. — Местная братва интересуется, есть художники?

— Вот малой неплохо рисует, — показал на меня один из можайских взросляков, с которым я был в хате на Смоленске, где от нечего делать часто рисовал.

— Ну не художник, так, самоучка, — поправил я.

Так в ответной маляве и отписали. После этого пришла малява уже на моё имя. Блатные интересовались, смогу ли я перерисовать рисунок с марочки на тетрадный листок. Перерисовывал я намного лучше, чем рисовал, поэтому в ответ написал, что можно попробовать.

Вскоре на моё имя пришёл груз. В нём была большая, где-то метр на метр марочка, таких красивых я ещё не видел. Вся хата восхитилась ей. Марочка была нарисована в цвете, явно профессиональным художником. На ней была изображена девушка, в милицейской форме, блузка была растёгнута, грудь закрывал бюстгальтер. Она сидела на коленях и колола шприц в вену. Глаза закатились от кайфа. Около ног росли цветы мака, сзади девушки было потрескавшееся надгробие, над которым стояла смерть с косой, держащая девушку за плечо. Действие происходило в пустыне, то тут, то там, лежали черепа. Один череп, в углу, был в милицейской фуражке, которая на девушке как-раз и отсутствовала, а на некоторых других сидели вороны. Наверху была надпись: «Братве Воронежского Централа от Братвы Пятигорского Централа».

В маляве просили перерисовать только отрывок с девушкой и жнецом. Видимо для партака. Авансом загнали несколько пачек хороших сигарет, и обещали остальной грев после сделанной работы. Времени было в обрез, заказать на этап могли со дня на день, поэтому я сразу принялся за работу. Карандашей не было. Были только синие ручки и тетрадные листы в клетку. Ими я и начал рисовать, без права на ошибку. Работа мне так понравилась, что вдохновение сразу подхватило меня, и вскоре я закончил. Но отгонять марочку раньше срока было жаль, поэтому, пока позволяло время, я перерисовал этот отрывок и себе на память. Вышло похуже, конечно, чем на варианте для братвы, но тоже неплохо. Он так до сих пор лежит у меня, уже на свободе, сохранить его я смог. После этого я отогнал марку и экземпляр для блатных обратно и вскоре пришло вознаграждение. Кинув на дубок пару пачек сигарет, что у меня были ещё с Можайска, грев от воронежских убрал в баул. Я не думал, что этап так затянется, и каждая пачка была уже на вес золота, а уж тем более «басявых» по тюремным меркам, импортных сигарет. Сигареты на дубке разлетелись мигом, многие этапники страдали от нехватки курева.

На Воронеже мы были, к счастью, всего пару дней: хата была омерзительным клоповником. Даже в Смоленске не было столько клопов, здесь они облепляли тебя всего и сжирали. Но долго мучаться не пришлось, вскоре нас заказали на этап.

На сборке один из строгачей сказал, что тут мусора лояльные, и у них можно спокойно узнать свою конечную «остановку», то есть область, в которую ты едешь сидеть. Нас вызывали по одному и уводили в автозек. Я волновался: вопрос куда попаду стоял ребром. Говорили, что дальше в этом направлении Саратов, Пенза, Ульяновск и Урал. На Урале и в Саратове была жопа, там были самые красные лагеря в России. Пенза была черная, про Ульяновск непонятно. Говорили, что там есть и черные и режимные лагеря.

Когда назвали мою фамилию, я вознамерился во чтобы ни стало узнать управу, в которую меня повезут. В маленьком окошке за столом сидел вертухай, с моим делом в руках.

— Представьтесь, — сказал он.

Я назвал фамилию, имя, отчество, статью, начало срока, конец срока. За время, проведённое на этапе, данная информация быстро отскакивала от зубов. В Столыпине её постоянно приходится называть при посадке и высадке.

— Проходи, — махнул рукой он.

— А еду-то куда? — спросил я. — Старшой, будь человеком, подскажи.

— Фамилию ещё раз назови, — спросил он, сверился с делом. — А, точно. Да. В Саратов едешь.

«Вот это я попал!» — пронеслось в голове.

ПФРСИ

Ну и прокладку мне замутили мусора. В голове только это и вертелось. Мало им пыток на Петрах, мало времени, проведённом в пресс-хате. Они ещё и зарядили меня в Саратов. Хаттаб сидит в Тамбове, Тито в Тамбове. Шульцген ещё на малолетке. А я… Я в Саратов! Ну спасибо!

Почти все с моего этапа узнали свои управы. Шмидта и Стаса зарядили в Пензу, Бахарика в Ульяновск. Воскресенский не узнал свою управу. А вот Рыжего тоже зарядили в Саратов — брат по несчастью.

С Воронежа нас выезжало намного больше, чем приехало из Смоленска. Воронеж был одной из самых крупных пересыльных тюрем, через которую проходило множество направлений. Там к нам присоединились этапники с других областей, которые тоже ехали в направлении Саратова. Что следующая остановка Саратов, все знали и так. Говорили, что там, при ИК-33 есть ПФРСИ[240], которое использовалось как транзитная тюрьма. На Урал и в Сибирь можно было попасть только через Саратов. В Столыпине царила мрачная атмосфера, мне общаться вообще не хотелось, а другие либо сочувствовали нам, либо сами загонялись от своей участи. Тем более неизвестно ещё какой приём будет в Саратове на транзите.

В мой отсек Столыпина попал старый еврей, который сразу подсел к нам, бывшим малолеткам. Внешность у него была типично семитская, в отличии от европеизированных евреев, таких как он, я видел только в кино. Фамилия у него была Крысса. Он так её и выговаривал, представлявшись, выделяя при этом две буквы «С». Даже говор у него был, как из фильмов про одесских евреев. Крысса был криминальным авторитетом, сидел далеко не первую ходку, в основном за мошенничество. Последний раз отбывал в республике Коми и там смотрел за общим зоны.

Мне его общество не понравилось, и не по причине его этнической принадлежности. Сам по себе мерзкий был человек, неприятный. Есть такой тип людей, который при первом общении вызывает негатив своей энергетикой. Склизкий такой, вертлявый, хитрый. Напоминал какого-то педофила. По другим было заметно, что он им тоже неприятен. «Командировка» Крыссе тоже предстояла в Саратов. Несмотря на прошлые судимости, он получил общий режим, так как уже давно не привлекался к уголовной ответственности.

— А я вот не боюсь, что на красный лагерь еду, — говорил он. — Переконтуюсь через больничку и, затем, на волю, срока у меня мало осталось.

Только нам-то так не получится. Зачем понтуется? Наконец, Крысса устал с нами общаться и уселся спать. Въехав в Саратовскую область, Столыпин сделал остановку в Балашове, где завели крытников.

Крытниками называли тех, кто получил тюремный режим и отбывал часть наказания на «крытой» или «крытке». Тюремный режим можно было получить несколькими способами. Либо пойдя путём отрицаловы: на зоне постоянно попадая в ШИЗО, получить перевод в СУС или ПКТ, и, если нарушение режима содержания будет продолжаться, могли через суд заменить часть срока на тюремный режим, но не более трёх лет. У известного «блатного» шансонье Александра Дюмина есть песня про крытку, где присутствуют такие строки: «Через трёшку снова в лагерь, будет кипеж в корпусах!». Но иногда на крытую можно было попасть и по приговору суда, когда часть срока отбывания наказания назначалась в тюрьме, а часть в колонии. В основном такие срока получали те, кто словил большие срока в девяностых годах, когда за особо тяжкие преступления приговаривали либо к смертной казни, либо давали максимальный срок — пятнадцать лет лишения свободы. После введения моратория на смертную казнь, её заменили пожизненным лишением свободы, а потолок наказания с шансом выйти на свободу повысили до двадцати пяти лет. Поэтому залетевшие в девяностые на пятнашку, иногда получали часть срока на крытой, а оставшийся в колонии общего режима.

На крытых такой же режим содержания, как и в СИЗО: сидишь в четырёх стенах, прогулка длится час. Разве что контингент отличается. В основном крытки переполнены криминальными авторитетами, ворами[241], отрицаловами. Всего таких крытых по России около десятка: воспетый Кругом легендарный Владимирский Централ; крытая в Ельце, которую мы проезжали по дорогое в Воронеж; крытая в Балашове и другие.

Крытники попали в соседний к нам отсек, и я сразу начал с ними общаться через стенку, интересно же. Они рассказали, что действительно, в Саратовской области все лагеря красные, как пожарная машина. Более-менее чёрной была только крытка и туберкулезная зона, которая тоже находилась в Балашове. «Тубонары» всегда и везде были чёрными, так как мусора боятся туберкулёзников и вичевых, и в туб-лагеря даже особо стараются не заходить. Этим людям нечего терять, многие из них ходячие мертвецы. Туберкулёз — «профессиональная» болезнь российского зека, и подхватить её мог любой. А излечить уже никак. Говорили, что он не лечится, а только глушится. Бытует мнение, что помогает собачатина. Крысса рассказывал, что один его знакомый туберкулёзник специально выращивал собак, чтобы потом ими питаться. Не зря говорят, что самое опасное животное — это человек.

Про положение на ПФРСИ никто толком не знал, те, кто ехали с нами этапом, были в Саратовской области только в начале девяностых, но тогда даже Саратовский централ был чёрным. Рассказывали, что там были дороги и общее. Но сейчас, сказали крытники, там людского нет. Каждая камера является пресс-хатой. В хатах не смотрящие, а «паханы» или, как их еще называют, «старшие» — активисты, которые выбивают с других арестантов явки с повинной. Многие из них привезены неофициально с колоний и уже осуждены. Поэтому о общаке и дорогах, даже и речи быть не может. А на ПФРСИ, говорят, нормально. Но крытников, в отличии от нас, везли не на пересылку[242]. Несмотря на большой опыт нахождения в ШИЗО и БУРах[243], они боялись ехать на СИЗО № 1 города Саратова, а транзитом все крытники едут именно через него. Страх они старались скрыть, но его было слышно в голосе. Они говорили, что крытников там встречают особо жёстко, часто подвешивают за ноги и избивают битами, киянками. Киянками на Саратовском централе бьют даже обычных подследственных, бьют ими по жопе так, что человек непроизвольно обсирается. Что же тогда происходит на зонах? Даже представить было страшно.

Через несколько часов после Балашова, Столыпин остановился и началась выгрузка. Дорога из Воронежа до Саратова заняла около суток, в этот раз у меня получилось сходить в туалет, видимо всё же на Смоленске застудил что-то.

Я ожидал, что конвой будет ещё жестче, чем Можайский, но, к моему удивлению, встретили нас нормально, не били, посадили в автозек и даже обращались на «вы». Только, было заметно, некоторые из конвоиров смотрят на нас сочувственно. Или может это так казалось.

Вскоре мы приехали на ПФРСИ. Пеший путь от автозека проходил через саму колонию. Было уже темно, но отбой ещё не наступил. Мы шли по плацу с вещами, и редкие зеки в телогрейках, поглядывали на нас. Я сразу отметил, что кусты все ровно подстрижены, плац убран, на стендах наглядная агитация. Да и сама колония вся такая чистенькая, аккуратненькая, что является одним из признаков режима. Хотя, говорили, что на ИК-33 сейчас ещё более-менее, она скорее режимная, чем красная, в отличии от остальных колоний. Пройдя большой Храм на территории колонии, нас завели в помещение ПФРСИ. У входа было две больших сборки, которые заполнили нашим этапом. Вдоль стен стояли лавки, которые заняли старики и больные, остальные уселись, кто на корточки, кто на баулы. На сборке сидели очень долго. По одному дёргали на шмон, где тщательно обыскивали. На этап нужно собирать баулы так, чтобы потом можно всё было уложить обратно. Обыски проходят регулярно: во время захода в Столыпин, во время приезда на централ или колонию.

Дошла речь и до меня. Разделся догола, поприседал, открыл рот. Параллельно сотрудники перерыли мои вещи, и осмотрели одежду, но ничего не нашли. А у меня был с собой запрет: маленькая «торпедка» с большим списком мобильных номеров различных тюрем и блатных, с которыми я поддерживал общение, сидя на централах и сим-карта, которую мне подогнал смотрящий за корпусом в Можайске. Но я знаю такие места, где небольшой запрет сложно найти, и да, это не «воровской карман», прятал торпедку и симку в одежде. Но теперь я понимал, что моя конечная остановка Саратов, и лучше от запрета избавиться, сим-карта мне явно не понадобится. Решил вместо неё спрятать пару лезвий от бритвы. Когда нас подняли в камеру, я первым делом пошёл на дальняк, где аккуратно, чтобы никто не заметил, сжёг торпедку и смыл сим-карту, предварительно её разломав.

Сама камера была очень большой: потолки были громадными, высотой, наверное, более восьми метров, вдоль стен стояли деревянные сплошные трёхярусные нары, как в ГУЛАГ-е или немецких концлагерях. Окна огромные, находились высоко от пола и так закрыты множеством решёток, что даже капли света не было видно: ни о какой дороге не могло быть и речи. К нашему приезду в камере уже было человек пятьдесят, но места хватало всем. Матрасы лежали на нарах и можно было спать где-хочешь. Я забрался на третий ярус. Расстояние между ярусами довольно большое, и с высока всё хорошо видно. Вон ходит около дубка Крысса, скооперировавшись с другими блатными, вон Бахарик кому-то уже присел на уши. Несколько мужиков спросили у меня, не наркоман ли я.

— А что, выгляжу так плохо? — переспросил я.

— Ну да, худющий, под глазами синяки, — ответили они.

— Да нет, этап так сказался, давно катаюсь.

Ну да, давно, по сути. В сентябре получил законку, с тех пор ни разу не получал передачу, потому что постоянно в разъездах, а на дворе уже декабрь. Себя-то я не видел. Зеркал как таковых в тюрьме нет, а в маленькое зеркальцо над умывальником ничего особо не разглядеть.

Изо дня в день, наш этап, да и сама хата, начали потихоньку редеть. Уехал первый этап в Саратовскую область, в ИК-17 города Пугачёв. Уехал этап в ИК-23. Кого-то увели сюда, на 33-ю. Забрали несколько дрожащих алиментщиков[244], которые отправились на колонию-поселение. Даже там, говорят, была полная жопа. Забрали Стаса и Шмидта, мы душевно попрощались. Бахарик всё переживал, красный Ульяновск или чёрный: в хате все говорили по-разному. В итоге уехал и он. Затем уехал этап в город Энгельс, где располагались ИК-2 строгого режима и ИК-13 общего, куда отправились Крысса и Воскресенский. Про эти две зоны говорили, что они самые лютые в области, находятся через дорогу друг от друга. С моего этапа остался только я и Рыжий. Вскоре со всеми вещами заказали и нас. Дело было вечером, незадолго до отбоя, и мы были удивлены, что этап так поздно. Но оказалось, что переводят в другую хату.

Камер на ПФРСИ было несколько и большинство были такие же большие. Соседняя хата была даже превосходила размером предыдущую. Она была забита почти полностью, в ней сидело около ста человек со всей России, а отдельно от всех держались двое зеков в лагерной робе. Про них сказали, что они отсюда, с Саратовских лагерей, едут на больничку. Арестанты выглядели зашуганными, но с интересом поглядывали на других. По жизни они были работяги. Один был с ИК-17, другой с ИК-10. У них удалось узнать немного больше о местных лагерях, хотя говорили они неохотно.

Выяснилось, что подъем в зону через дальняк и косяк. То есть нужно тряпкой протереть дальняк и одеть на руку красную повязку дневального, зачитав доклад. В зоне стопроцентный актив, каждый числится в секции. Зек с ИК-17 рассказывал, что новоприбывший этап выстраивают напротив карантина перед козлами и избивают толпой. Кто физически сломаться не может, тому подводят х*й к жопе и всё, выбора не остаётся. В зоне сука на суке, ты можешь сидеть, общаться вдвоём с семейником, а на утро об этом будет знать оперчасть. Причём, он будет думать на тебя, а ты на него. Что-то похожее я слышал еще на капотненском централе про Мордовию. Ехали эти зеки на Синт[245], областную тюремную больничку. Там, по их словам, тоже было всё очень плохо, больных зеков избивали и пытали.

В этой хате я общался в основном с Рыжим, с остальными лишь обменивался некоторыми фразами. Вскоре и Рыжего заказали на этап, вместе с частью зеков из нашей камеры. А мою фамилию снова не назвали. Я уже не знал, что и думать. В ПФРСИ находился более недели, при мне уже были этапы на все возможные лагеря общего режима в области, а меня всё так и не заказывали. Ожидание тяжелее всего, оно даёт ложные надежды. Я понимал, что до конца срока на ПФРСИ не останусь, но, с другой стороны радовался, что этап затягивается.

Однажды вечером дверь в хату распахнулась и зашло человек десять дагестанцев, весело и громко общавшихся между собой. Приехал этап с Махачкалы. Я был удивлён, оказывается даже с республик Кавказа возят отбывать наказание здесь. Эти даги не были ни разу за пределами республики, а тут, хоп, и отправили в Саратов. А через пять минут заказывают меня одного со всеми вещами на этап.

— Что за зона-то, старшой? — подбежал к кормяку я, но вопрос остался без ответа.

— Блин, куда меня везут одного?! — задал вслух я, скорее риторический вопрос.

Хата, знающая, что я жду этапа на один из Саратовских лагерей, смотрела на меня сочувственно, видимо думая, что мне предстоит какая-то особая участь.

— В Москва едэшь! — весело сказал один из дагов с сильным акцентом.

— В смысле в Москву? Какую Москву? Я в Саратов жду этапа, — недоумевал я.

— Наш Столыпин далее в Москву едэт. Тэбя на нэго паходу, — ответил он.

В душе появилась надежда. Неужели и правда в Москву. Но тогда почему? «Вдруг новое уголовное дело,» — забралась в голову мрачная мысль. Это было ещё хуже, сидеть-то мне оставалось менее полутора лет.

Собравшись с вещами, я вышел на продол. Везли на этап меня одного, на улице уже было темно. Посадив в пустой автозек, закрыли в стакан. «Спецэтап,» — сразу понял я. В стакане или боксе, возили либо тех, кому нужна изоляция от других зеков, либо спецэтапников. Спецэтап подразумевал, что зек должен быть под особым контролем. Автозек тронулся в неизвестном направлении. На вопросы никто не отвечал.

Я до последнего думал, что возможно везут спецэтапом на зону. Почему нет? На Можайку же нас везли спецэтапом, отобрав самый отъявленный по нарушениям режима контингент. Но мы приехали к Столыпину. Перейдя в поезд, меня передали конвою, который повёл меня мимо закрытых, полных другими зеками отсеков в самый последний, пустой.

— Почему отдельно от всех? — спросил я у конвоира.

— Так положено, — ответил он.

— А куда едем то?

— В Москву! — конвоир удалился.

Москва… Ещё ни разу в жизни я не был так рад этому слову.

Москва

Ехать одному в отдельном отсеке на самом деле было прикольно. Знаешь же, что за тобой по жизни всё ровно и чувствуешь себя особой персоной. Сначала думал развалиться на втором ярусе, откинув центральную полку, но в итоге забрался на третий, посмотреть через приоткрытую щелку окна на вольные просторы. Но так как было темно, ничего не было видно, поэтому я слез вниз. Спать не хотелось, на ПФРСИ я только и делал, что спал. Соседний отсек пустовал, поэтому даже пообщаться было не с кем. Другими арестантами забиты были только первые три отсека, и я сидел далеко от них.

У меня еще оставались собранные на этап сигареты, поэтому я закурил. Мимо проходил в возрасте лет под сорок конвоир. Остановился около локалки и задумчиво посмотрел на меня.

Я, смотря ему в глаза, молча затянулся сигаретой, засветив кисть руки с наколотыми перстнями на пальцах. Надо отметить, что на этапе я брился редко, экономя станки, а на ПФРСИ не брился совсем, и к этому времени у меня отросли усы и бородка, тогда только в форме эспаньолки, даже не соединяясь между собой.

— Такое интеллигентное лицо, — проговорил он. — А руки все в наколках.

— Не мы такие, жизнь такая, — ответил я фразой из «Бумера»[246].

Конвоир с досадой покачал головой и пошёл дальше. Неплохой вроде человек был. Даже что-то совестно мне стало, что ответил я ему так, «по-гопарски». Когда он шёл обратно, я его тормознул.

— Старшой, — подозвал его я к локалке. — Будь человеком, объясни, почему меня в Москву-то везут? И почему отдельно от всех? У меня же конечный путь Саратовская область в деле указана.

— Медкнижку твою в Можайске забыли, — ответил он мне. Как я понял позже, это был начальник конвоя. Все конвоиры отчитывались перед ним и разговаривали только на «вы».

— Ну забыли, ладно, а меня-то зачем вести. Почему не почтой выслать? — не понимал я.

— А им легче человека через всю страну прогнать. Страна у нас такая, бардак сплошной. И никогда это уже, боюсь не изменится, — вздохнул он и ушёл.

«Значит еду в Можайск,» — понял я. Главное, чтобы не опять на зону. Появляться там снова уже не хотелось. Интересно, тем же маршрутом повезут или нет? Я бы с удовольствием снова побывал на пятом централе, правда на малолетку меня уже там явно не посадят. А ещё лучше было бы попасть на Капотню, но это навряд ли.

До Москвы доехали быстро, без остановок. Видимо, Столыпин присоединили к скорому поезду. И, несмотря на дальность почти что в тысячу километров, к обеду Столыпин был уже в Москве.

Автозек заполнили сначала арестантами из других отсеков, а меня последнего посадили в бокс.

— Что в стакане-то? — спросил кто-то из зеков.

— Спецэтап, — коротко ответил я. В стакане было неуютно, тесно, из-за высокого роста колени упирались в дверь, а через небольшие прорези особо ничего не было видно.

Сначала автозек развёз зеков по централам, в итоге в ЗИЛе я снова остался один.

— Старшой, пересади в нормальный отсек, — попросил я. — Не могу уже, колени болят.

— Не положено! — услышал я тот же ответ уже от московского конвоя.

Наконец, мы остановились у централа. Зайдя в знакомое помещение, я понял, что привезли на Капотню. Радости моей не было предела: стояла середина декабря, время близилось к Новому Году, и в Капотне, с её чернющим положением, можно было как следует встретить 2008 год.

Меня завели на маленькую сборку с одной лавкой у стены. Она была мне уже знакома, ранее я здесь бывал. Сильно хотелось есть, а еды у меня с собой не было. В Саратове даже не дали сухой паёк, но я хотя бы успел там поужинать. Здесь обед уже пропустил, но надеялся, что скоро поднимут в хату.

Я примерно понимал в какую хату попаду. На Капотне была лишь одна транзитная хата, на старом корпусе, где я уже сидел, и все транзитники чаще всего сидели в ней. Конечно, как и на пятёрке, в виду нехватки мест, раскидывали и по другим хатам, но редко.

Пришло время ужина, мне дали через кормяк баланду. Я так сильно похудел и изголодался на этапах, что состояние было уже близко к дистрофии.

— Когда в хату-то? — спросил я у продольного, отдавая посуду.

— Когда надо будет! — огрызнулся легавый и закрыл кормяк.

Вскоре на сборку завели мужика лет сорока пяти с большой спортивной сумкой. Мы разговорились. Он был особиком, полжизни провёл в тюрьме и тоже ехал транзитом. По жизни он был красным, о чём сразу и сказал.

— Бугор я, — говорил он. — Но братва меня знает и уважает. Спроси кого хочешь. На зоне обычно работаю бригадиром на промке. Людской ход поддерживаю всегда и мужики мной довольны. Бл*дского и гадского за душой не имею и даже некоторые воры меня знают.

Видимо, из той породы красных, что не козлы, про таких я слышал от бывалых зеков. Это люди, встающие на должность, чтобы приносить пользу другим арестантам и людскому ходу. Хорошо, если не врёт, но врать было бы глупо, в тюрьме всё тайное очень быстро становится явным. Так что видно будет, когда поднимемся в хату.

Настала ночь, а мы так и оставались на сборке.

— Ну дела, — выругался я. — Придётся сидя спать.

— Не гони, малой! — ответил особик. — Сейчас всё будет.

Он достал из сумки два огромных одеяла и плед. Как они у него уместились в бауле, я понять не мог. Вытащив одеяла, у него ещё оставался битком забитый баул, в котором было всё, что нужно для выживания зеку. «Вот особики!» — запасливый народ. Расстелив тёплое одеяло на пол, он достал фаныч и скрутив «факел» сварил нам чифир на огне. Чифирнув, мы легли спать. Пледом укрылись сверху.

Тёплое одеяло вполне заменяло матрас, и, несмотря на холодный пол, спина оставалась в тепле. С утра, нас разбудил грохот кормяка.

— Подъём, — проговорил в кормяк, вертухай. — В хату пора!

Мы встали, собрали вещи и пошли в камеру. Я оказался прав, и завели нас в транзитную хату на старом корпусе.

Камера была большой, мест на двадцать-тридцать, и народу было столько же. Окна в хате были разбиты, и оттуда дул сквозняк. В отличии от других хат на взросле, в которых я сидел, здесь суетились пару мужиков-шнифтовых, которые подбегали время от времени к тормозам и посматривали на продол, открывая проволокой шнифты.

Особик зашёл в хату как домой, его радостно поприветствовали некоторые обитатели камеры. Значит не наврал.

Я представился смотрящему за транзитом, рассказал о себе, отметив, что ранее сидел здесь, в тринадцатой хате, где смотрящим был Доктор.

— О, Доктор! — сказал смотрящий. — Знаю, знаю, сейчас в соседней хате сидит. Иди на кабуру, пообщайся.

Кабура располагалась внизу дальней стены, почти у пола, и была довольно большой, через неё отлично видно собеседника. Чтобы нормально пообщаться, нужно было лечь напротив, но там, предусмотрительно, лежало одеяло.

Цинканув в стенку, я попросил подтянуть к кабуре Доктора. Вскоре он подошёл. Представлял бывший смотрящий моей хаты из себя уже жалкое зрелище. Волосы отросли и были взъерошены, он сильно похудел, превратившись из бывшего спортсмена в типичного торчка, который на вид был уже на шаге от смерти. Доктор узнал меня, я рассказал, что еду в Саратов. «Я же говорил,» — сказал он. Выяснилось, что он получил четырнадцать лет строгого режима, а азербайджанец Эдик, который сидел с нами в тринадцатой хате, — девятнадцать. В девятнадцать лет получил срок идентичный своему возрасту. Оба были еще на централе, ждали рассмотрения кассационной жалобы. Говорили с Доктором мы недолго, сам он очень плотно сидел «на системе», и если попадёт на чёрный лагерь, то явно не выживет до конца срока.

Взяв у смотрящего за транзитом телефон, я позвонил родителям. Они обрадовались, услышав меня, мы не общались уже несколько месяцев и даже не могли писать друг другу письма. Я сказал, что меня везут в Саратов, и там мобильной связи не будет, поэтому общение будем поддерживать только письмами. На свидания я попросил не ездить, очень далеко таскаться за тысячу километров. Мать пыталась возражать, но я убедил её, что мне так будет лучше. Сказал, что как доеду до зоны, напишу письмо и только после этого пусть высылают бандероль с передачей. Объяснил, что в Москве я возможно всего на пару дней, но хотелось бы встретить Новый Год здесь, и такая вероятность есть. Попросил, если есть возможность, сделать мне на следующий день передачу.

Поговорив по телефону, я пошёл за дубок, где меня откармливали всей хатой. Чего только не было: разные виды колбас, сыр, курица-гриль, затянутая через мусоров. Транзитная хата явно не бедствовала, давно я так не питался.

— Это ещё мелочи, — говорил смотрящий, заметив, как я изголодался. — На Новый Год закажем водки, коньяка, отметим, как следует.

Я очень на это надеялся. Смотрящий так же поинтересовался, как я собираюсь двигаться на зоне, зная, что еду на красный лагерь.

— По головам ходить не собираюсь. Скорее всего буду работать, — отвечал я.

— Смотри, — объяснял он мне. — Главное гадские поступки не делай. Даже если станешь красным, помни прогоны от воров. Ими сказано — будучи на должности, делайте людское, не делайте бл*дского и спроса с красных не будет. А кто на таких лагерях был на должности, но гадского и бл*дского не имеет, работягами по жизни считаются.

В актив я вступать не собирался, но о чём идёт речь понимал.

На следующий день родители сделали передачку. Прислали всё, как я и просил: побольше необходимых вещей для этапа. Тёплые носки, однотонные черные футболки — такие можно носить в зоне — чай, сигареты.

В хате я начал учиться играть в длинные нарды. В нарды на взросляке играли почти в каждой хате, где я был, даже на Саратовском ПФРСИ. На малолетке предпочтение отдавали картам, но на взросле нарды пользовались не меньшей популярностью, только на интерес играли гораздо реже. Играть в них я не умел, но почему бы не научиться? Раньше не хотел, потому что игра мне казалась неинтересной, но понаблюдав за игрой у транзитников, я предложил научить и меня.

Первые партии я дико лажал, не понимая особо суть игры. Но зато у меня хорошо получалось выкидывать «куши» — одинаковое значение на «зариках», так в тюрьме называли кубики. Со временем я вникся, понял, как отыгрывать партию лучше и одержал свою первую победу среди ряда поражений.

Я очень ждал Нового Года, потому что на этапе его встречать не хотелось, но моим ожиданиям не суждено было сбыться: через пару дней меня снова заказали на этап.

Тюремный роман

Сценарий повторяется по новой: опять сборка, очередной шмон, погрузка на автозек. С Капотни ехал я один, но, несмотря на это, снова посадили в стакан. Остановились на Матроске, где оба отсека ЗИЛа вплотную утрамбовали арестантами. Было ясно, что едем сразу в Столыпин, на пятёрку заезжать не будем.

— АУЕ! — крикнули мне. — Порядочный?

— Порядочный!

— А что в стакане?

— Спецэтап! — надоело отвечать мне на этот вопрос.

— Куда едешь-то?

— В Саратов!

— Ууу… — раздался удручённый дружный гул с отсеков. — Держись, братка!

— А вы что, куда? — спросил и я. — Знаете?

— Да кто куда! Знаем, да. Этап идёт в Смоленск.

«Ну да, везёт вам,» — думал я. Может мне управу поменяют и тоже в Смоленск? Но нет, надеяться на это не было смысла.

Остановились у вокзала. Открылась дверь, и сквозь глазок в двери стакана, я увидел вдалеке Столыпин и уже знакомый живой коридор из масок-шоу с дубинками наготове. Ну вот, опять.

Сначала выгружали отсеки. Но в этот раз маски работали довольно лениво, изредка шлёпая кого-то дубинкой по заднице. Меня выгрузили последним. Я побежал к автозеку, не получив ни одного удара. Неплохо, ещё в Можайске так же принимали бы. Что едем в Можайск, сомнений не было, медкнижка-то моя там.

— А ну стой, — на входе остановил меня начальник конвоя, сверив фамилию. — Его после шмона в отдельный отсек, по спецу едет, — сказал он одному из подчинённых.

Меня повели по коридору. Первый отсек был забит девушками и женщинами — зечки с шестого централа едут на бабью зону.

— Ух какой молоденький! Красавчик! — раздались женские комплименты сквозь решётку.

Меня завели в отсек к остальным зекам.

Обычно этап забивали битком в пару отсеков, затем выводили, шмонали по одному и уже раскидывали по всем пустым отсекам.

После шмона меня завели во второй от начала вагона отсек, в соседний с зечками. «Вот это повезло!» — обрадовался я. По общению с женским полом я очень истосковался за почти что два года отсидки. Ожидалось, что в отсеке буду ехать я один, но нет, ко мне завели ещё двоих.

— А вас то зачем сюда? — спросил я.

— А мы на Можайск едем. А остальные дальше в Смоленск.

Один зек был долговязый, другой коренастый, с чёрными волосами и густой черной бородой с усами, но славянин.

— На зоне-то побриться придётся, — заметил я. — Что перед этапом не побрился?

— Да знаешь, сколько отращивал? — сказал Бородач. — Где-нибудь на пересылке сбрею.

Мы быстро обменялись первостепенной информацией друг о друге. Кем живем, сколько сидим, ровно ли по жизни. После этого начали общаться с женщинами через стенку.

— Как дела, дамочки? — начали зеки общение.

— Дела у прокурора, а у нас делишки! — кокетливо ответила самая говорливая, по голосу лет тридцати.

— О, какая, — сказал я. — Наблатыканная. Вороваек слушаешь?

— Ещё бы! Хоп мусорок! Не шей мне срок! — запела она песню[247] мелодичным голосом.

Выяснилось, что многие из дам сидели уже не первый раз, и ехали в Можайскую женскую колонию. Зеки с других отсеков искренне завидовали нам. Их выкрики зечки оставляли без внимания, сконцентрировавшись на общении с нами, а конвоиры ругались на них и требовали соблюдать хоть какую-то тишину.

— Представляете, у нас тут молоденькая совсем есть, всего восемнадцать лет, — во время разговора обмолвились зечки.

— О! А у нас Малому тоже восемнадцать, а уже два года сидит, — сказал Бородач.

— Пусть она на третий ярус подтянется, пообщаемся! — крикнул я женщинам, и сам забрался повыше.

Забравшись наверх, я придвинулся лицом поближе к решётке, чтобы девушка лучше меня слышала, а другие особо не подслушивали. С ней на полке была только одна зечка. Выяснилось, что звали молоденькую Викой, и мы были одногодки. Сидела она по «народной»[248] двести двадцать восьмой статье за «спиды»[249] — любила тусоваться на дискотеках. Сроку дали год, до приговора была под подпиской о невыезде. По такой статье это очень маленький срок, светило ей изначально не меньше пяти лет, но помогли родители. И вот так, без тюремного опыта, пробыв на централе всего месяц, Вика отправлялась в колонию. На зону ехать она очень боялась, наслушалась рассказов на централе, и думала, что её, красивую и молодую, может подмять под себя какая-нибудь кобла.

Что она была красивой, девушка не врала. Когда пришло время выходить в туалет, а Столыпин так ещё и не тронулся, мы посмотрели, как выглядят те, с кем общались. И женщины с Викиного отсека, и мои соседи, нас подзадоривали и сватали. Когда она пошла в туалет, дружно закричали: «Смотри, смотри, Сухой, вот невеста идёт!». Из женского отсека вышла милая, среднего роста, красивая девчушка, с убранными в косу золотистыми волосами. Она быстро обернулась на наш отсек, и поняв кто я из троих, выглядывающих в решётку зеков, засмущалась и улыбаясь посмотрела мне в глаза.

— Давай, давай, проходи! — заулыбался и конвоир. — Устроили тут сваты!

После того, как женщин сводили в туалет, попросились и мы, хоть особо и не хотелось.

— Ах, так это тот красавчик! — закричали, увидев меня зечки.

«Да, ничего себе красавчик, блин!» — думал я, — «Худой, выгляжу как наркоман.»

Вернувшись с дальняка, мы продолжили общение на третьем ярусе. Тянулась ночь, но никто не спал. Разве что зеки в других отсеках. Столыпин, что странно, тоже не трогался.

Мне надоело, что зечки, впавшие в романтическое настроение и воспоминания о молодости, нас подслушивают, и я начал писать текст на листке бумаги. Написав маляву, просунул пальцы с бумагой в решётку максимально далеко, чтобы Вика могла её забрать. Она сделала тоже самое и, забрав маляву, случайно коснулась моих пальцев. Меня по всему телу пробила дрожь. Какая нежная у неё была кожа, как мне этого не хватало. Самые лучшие года, семнадцать, восемнадцать лет, когда мои сверстники ходили на свидания, проводили ночи с девушками, я топтал тюрьмы и лагеря. Так досадно стало. Но в эту ночь я был по-настоящему счастлив. Когда она передавала свою маляву обратно, я обхватил её пальцы своими. Она не была против, напротив, нежно погладила их в ответ.

— Какие у тебя длинные тонкие пальцы, — заметив это, промурлыкала самая говорливая из зечек. — Мечта любой женщины… Ну ты понимаешь! — пошло захихикала она, другие зечки подхватили.

Вот обосрала романтику, так обосрала. Неудивительно, они тоже без мужчин давно.

Так мы и сидели с Викой, держа друг друга пальцами всю ночь (вся кисть, к сожалению, в решётку не пролезала), общаясь шёпотом или обмениваясь малявами. Хоть видел я её мельком, но из головы не выходила её улыбка и глаза. А Столыпин всё стоял и не трогался, как будто эта ночь полностью принадлежала нам.

Когда начало рассветать, конвоиры стали вызывать по одному со всеми вещами.

— Что случилось то, старшой? — спросили мы.

— Этап отменили, — нам предстояло ехать обратно на централ.

Меня посадили в автозек к зечкам. Видимо потому, что и шестой централ и Капотня находились в одной стороне, на юго-востоке Москвы. Их разбили по двум отсекам, меня закрыли в стакан. Отсюда уже особо не пообщаться, да и устали мы все. Конвой в ЗИЛе был не такой доброжелательный, как в Столыпине, и стучал мне дубинкой по стакану, когда я пытался сказать что-то в ответ зечкам.

Мы остановились во дворе шестого централа и женщин начали выводить. Вика попрощалась со мной и вышла из автозека. Понятное дело, что уже навряд ли когда её увижу, но я был благодарен за эту ночь. Такой нежности и тепла мне очень не хватало. Пусть через решётку, пусть всего голос и прикосновение пальцев, но в тот момент мне даже этого было достаточно.

Меня привезли на Капотню и закрыли на сборку. Я надеялся, что поднимут в хату, но нет, спать пришлось на скамейке, и я вспоминал этапные запасы особика, жалея, что не заказал в передачке у родителей одеяло. Наступил день, а в хату так и не поднимали. Стало понятно, что на этап поеду прям со сборки. Видимо, мусорам лень писать лишние бумажки, проще человека держать в каменной коробке без окон и кровати, чем лишний раз поднапрячь свои потные ручонки. Хорошо хоть баланду приносили. Вечером снова забрали на этап.

И опять меня в стакан. Опять остановка на Матроске и загрузка автозека уже знакомыми арестантами. Опять пересадка на Столыпин. Но уставшее, поникшее настроение мигом приободрило то, что девчонки снова ехали с нами. А когда нас раскидали по отсекам так же, как вчера, радости не было предела. Я сразу забрался на третий ярус и продолжил общение с Викой. Они хотя бы успели отдохнуть, их поднимали в хату. Зеков с Матроски, кстати тоже. Одного меня морозили на сборке. Кипешнуть надо было.

Вика спросила, когда у меня закончится срок. Я сказал, что меня закрыли пятнадцатого марта, соответственно освобождаюсь я тринадцатого. По закону, освобождают на день раньше. Но 14 марта 2009 года приходилось на субботу, а в субботу на волю не выпускают, поэтому концом срока в деле значилось 13 марта 2009 года. Вика удивилась и обрадовалась, пятнадцатого марта было её день рождение.

— Ничего себе совпадение, — говорила она. — Нас свела сама судьба!

Мы обменялись домашними адресами и договорились писать друг другу письма. С зоны на зону официально писать письма нельзя. Только если являетесь родственниками или мужем с женой, и то нужно получить разрешение от начальника колонии. Мы договорились писать через родителей, чтобы они передавали весточки вместе со своими письмами.

В этот раз Столыпин тронулся. Мы продолжали держаться за пальцы друг друга и обмениваться малявами. Думаю, некоторые сохранившихся её малявы, можно привести, чтобы читатель оценил всю лиричность ситуации. Орфографии и пунктуацию оставляю авторской, это не те вещи, которые можно корректировать.

«За время, проведённое в неволе, я уже многое поняла, хоть и сижу ещё совсем мало. Надеюсь, время быстро пролетит, и всё закончится как страшный сон. И скоро мы с тобой увидимся, и между нами уже не будет стен!

Жаль, что мы не можем пройти этот сложный путь вместе. С тобой мне было бы не страшно! Но ничего… переживём… Ради НАС!

И прошу тебя, зай, постарайся остаться нормальным человеком во всём этом ужасе! Победил здесь не тот, кто больше получил пи…дюлей[250], а тот, кто смог обойти всё это стороной и остаться прежде всего личностью! Так что постарайся это сделать ради меня! Я верю в тебя, зай!

Буду скучать и вспоминать.

С Любовью

Ваша Виктория»

«По-любому всё будет хорошо! И я тебя не разочарую! И поддержка с моей стороны будет 100 %! Надеюсь, это будет взаимно! Точнее я уверена, что это будет так! Так что я счастлива, что в этом мире жестокости, я нашла тебя!

Так что Будем Держаться ВМЕСТЕ!!!

Мой дорогой и любимый Димка!

Твоя Викуля-Ля!»

И вторая:

«Зайчик мой, ты только не забывай обо мне! Пиши мне почаще! Я очень буду ждать!

Нас связала с тобой судьба! Это не просто так! Так что выходи побыстрее, веди себя, по возможности, хорошо[251]! Я очень буду переживать как ты там без меня!

Я безумно буду ждать своё 20-летие, т. к. главным подарком в этот день — будет твоё освобождение!

Буду очень-очень ждать!

Целую

Твоя Вика»

Мне удалось провезти эти малявы через лагерь и сохранить их. Это были самые богатые позитивными эмоциями два дня за всё время заключения.

Но к ночи, наше «свидание» закончилось. Мы приехали в Можайск. Настало время разлуки.

Коммерсант

В этот раз конвой в Можайске не жестил и выгрузка прошла нормально. Возможно, из-за того, что с нами ехали женщины: из мужчин высадили только меня и моих попутчиков с отсека. Женщин выгружали отдельно и сразу увели к другому автозеку, поэтому поглядеть на них особо не вышло. Нас же повезли на уже знакомый мне десятый централ.

В СИЗО развели по разным сборкам, и я оказался один. Чуть позже завели мужчину в очках и с бородой-эспаньолкой: он ездил на суд. Сидел уже не первый раз, на зоне работал в мастерской и делал ножи. На лагерях прикладное искусство очень ценится, и талантливых ремесленников берегут как зеницу ока. При некоторых колониях есть даже музеи с изготовленными зеками нардами, ножами, чётками и прочим ширпотребом.

Он заинтересовался руной у меня на шее, сказав, что изучал их. Это меня удивило, так как большинство зеков в возрасте понятия не имели что это такое, и руну Одал путали даже с карточной мастью бубны, которая в тюрьме имеет не очень хорошее значение. Бубновыми называли либо мусоров, либо сук. Вот и приходилось некоторым неучам объяснять значение рун, но на деле вопросы задавали единицы.

Наш диспут о скандинавской рунописи прервал вертухай, забрав меня в хату.

Камера, в которую меня завели, была небольшой: в ней было три двухярусных шконаря и дубок по центру. Сидело в хате четыре человека: три неприметных русских мужичка и толстый пузатый азербайджанец, который оказался смотрящим за хатой. Звали его Али[252].

Али сидел первый раз и по воле был коммерсантом, далёким от преступного мира. Владел несколькими торговыми точками. В тюрьму попал за мошенничество и небольшие аферы. Как он оказался смотрящим, мне понять было не дано. Понятия он толком не знал, большую часть времени либо жрал, либо проводил на шконке, общаясь по дорогому мобильному телефону. А другие мужички были не о чём и за хатой смотреть явно бы не смогли.

Еды в хате было навалом: Али был при бабле. Так же в хате было три мобильных телефона, два из которых — только появившиеся тогда, дорогие смартфоны. Третий — кнопочный дешёвый телефон без камеры — был на общем пользовании. Смартфонами пользовался только Али.

Мне это сразу не понравилось, и я решил один смартфон отжать. Вывел Али на базар при всей хате и начал ему раскидывать за непорядочную единоличную движуху.

— Где арестантская солидарность? — говорю я. — Ты сидишь при бабле, на дубок уделил какой-то допотопный телефон, который еле звонит, а сам держишь басявую трубку на бауле. Базара ноль, если бы у тебя была одна личная басявая труба, помимо общей трубки, то конечно пользуйся на здоровье. Но две тебе зачем?

— Но я же даю их, если меня кто просит, — пытался оправдаться он.

— Я в хате уже день, и не видел, чтобы кто-то у тебя их просил.

— Ну так они и не просят! — ясно было, что Али, до моего приезда, вёл себя в хате как какой-то пан, и эти мужички его боялись. С моим заездом в камеру положение поменялось.

— Короче, давай мне одну трубу, буду ей пользоваться пока сижу в этой хате. На этап поеду — отдам. Симку буду оплачивать сам. А то придётся поднимать за тебя вопрос, неподобающе смотрящему так себя вести! — поставил я его перед фактом.

Было видно, что Али занервничал, но ответ нужно было дать.

— Да бери, конечно, братан! — он протянул мне смартфон.

Хотелось ответить ему цитатой из фильма «Брат», но зачем развивать конфликт? По Али было заметно, что он доволен тем, что ситуация решилась и рамсить не хочет. Большой, а трусливый. Умным я бы его не назвал.

Такой телефон я держал в руках первый раз. На нём была крутая по тем временам камера, я сразу попросил кого-то из мужиков меня сфоткать. Расселся на пальме напротив решётки, руки упёр в колени, в зубах сигарета. Ну и конечно классика — голый торс в партаках. Ну а что вы хотели? Зеку дали хороший фотик, надо же повы*бываться.

Начал звонить родителям, подруге, которой звонил еще с Капотни. Скинул ей эти фото ММС-кой. Жаль, когда освободился, они у неё не остались, посмотрел бы на них сейчас.

А касательно смелости Али, выделю одну ситуацию, в которой он по поведению мне напомнил Сахо Гардабанского. Как-то сидим за дубком, общаемся, а по телевизору показывают криминальные новости о задержании очередной «банды» скинхедов.

— Ууу, сраные скинхеды! — начал возмущаться Али. — Попался бы мне такой в хату, я бы его своими руками пополам переломал.

— Али! — позвал его я.

— Ух, я бы его под шконку забил бы, шнырём бы у меня жил, ух, сволочи! — не унимался он.

— Али! — я позвал его уже громче.

— Ух, носки бы он мне стирал, полы бы тут драил, показал бы я скинхедам этим… Да что?! — осёкся он.

— Я так-то скинхед, — невинно ухмылялся я.

Али позеленел в лице и потерял дар речи.

— Ну… Ну ты-то нормальный! — наконец, спустя продолжительную паузу, выдавил он.

Вся хата покатилась со смеху. После этого бахвальства Али потерял в хате какой-либо авторитет. Мне предлагали стать смотрящим, но я отказался.

— Я транзитом же еду, могут забрать в любой день. Да и не серчайте вы на Али, научится он, — сказал я примирительно. Какой-либо неприязни к нему я не держал, на самом деле азербайджанец был безобидным, прислушивался ко мне и старался выполнять мои просьбы. Я напутствовал его в управлении хаты, и он стал относиться более доброжелательно к своим сокамерникам.

Были уже двадцатые числа декабря, и я надеялся, что Новый Год встречу здесь. Али грозился накрыть большую «поляну,» чтобы встретить 2008-ой год «от души!». Это «от души!» грезилось мне прекрасным времяпровождением, особенно не хотелось встречать Новый Год в Смоленске, я помнил те узкие переполненные голодные хаты с мышами и клопами, и желанием справить там праздник не горел.

А в хате Али мне нравилось, правда был небольшой казус. После того, как я приехал в камеру, как полагается, пустили курсовую. В тот же день, Али протягивает мне телефон со словами: «Это тебя!». Звонил смотрящий за корпусом Александр, у которого я сидел ещё до первой поездки в Саратов.

— Привет, Малой! — начал он разговор. — Тут такой вопрос возник за тебя. Неприятный довольно. Скажи мне всё как есть, не утаивая, добро? А я вопрос улажу, если это будет возможно. Я-то знаю, что ты пацан нормальный и не верю особо в то, что за тебя сказали.

— Конечно, Саня, что случилось? — я уже начал ломать голову, что за вопрос то. Может Леван с Пятёрки опять интриги плетёт? Я-то нигде вроде не косячил по тюремной жизни. На Пятом централе поднимали вопросы за беспредел, когда Леван там мутил воду, но все они были решены.

— Отзванивались за тебя с Можайской малолетки, из лагеря, когда ты уехал на этап, говорили гадский поступок за тобой. Говорят, вы на Можайке, паренька какого-то опустили насильно, — в тоне Александра слышалась неуверенность, было видно, что ему неприятно вести этот разговор, так как мы сдружились.

— А, вот оно в чём дело! — теперь всё стало на свои места. Теперь интриги плетут ссученные «смотрящие» на режимном лагере. — Так помнишь я рассказывал в хате вам за эту ситуацию? В рот шнырю дали пацаны, по взаимному согласию он п*дором стал. А я так-то с ним сексуальные контакты не имел.

— Так это тот насильник? — видно было, что Саня приободрился, ситуация ему была от меня известна. — Про тебя и не говорят, что ты его вы*б. Говорят, что ты его п*здил, сломал нос, а после этого вы*бли другие. Говорят, что он так сам говорит.

— Интриги это! В нос я ему дал за крысятничество, пайку скрысил он и так-то признался перед всеми. А сосать он у них начал за грев. Вот и всё! — во мне назрело негодование. Выставили всё так, будто там групповое изнасилование было.

— Я тебя понял, Малой! Нормально всё будет. Я вопрос пока затяну на месяцок, а ты на этап к этому времени уедешь. Всё равно ты говоришь, тебя в Саратов повезут. А петух этот к тому времени и освободится, там уже, интриги или не интриги, доказать никто не сможет, — Саня повесил трубку.

Ситуация неприятная случилась, да. Но я знал, что за мной всё ровно, и к никакому «изнасилованию» этой п*дорской «Шурыгиной»[253] я отношения не имел. Саня Али ничего не сказал, поэтому хата была в неведении, что за меня подняли какой-то вопрос. Скрывать я тоже не стал и рассказал им ситуацию.

— А я бы трахнул этого насильника! — загоготал Али. — Насильники должны страдать!

Больше к этой теме не возвращались.

Наступило 27 декабря и меня заказали на этап. В хате мне загрузили полный баул хорошими сигаретами, чаем, мыльно-рыльным и другими нужными для этапа вещами, а Али долго хлопал по спине, гоготал и благодарил за знакомство. Я вырвал на память из журнала «Maxim» рекламный листок с полуобнаженной девушкой, внешне похожей на Вику из Столыпина, и, ещё раз махнув рукой хате, вышел на продол. Досадно было, что Новый Год придётся встречать не здесь, но пора в Смоленск!

Новый год в Смоленске

28 декабря 2007 года я второй раз приехал на Смоленский централ. Медкнижку вернули в дело, и везли теперь вместе со всеми, не спецэтапом. Посадили опять на старый корпус, в хату аналогичной той, в которой был здесь в прошлый раз. Такая же узкая, маленькая, шконок на четырнадцать мест, а зеков в два раза больше, две трети из которых транзитники. Приехали мы в пятницу, в выходные этапа нет, а в ночь с понедельника на вторник наступал Новый год. Было понятно, что следующий этап теперь только после новогодних праздников, а это значило, что торчать этапникам на смоленском централе минимум две недели.

От этого в хате стояло удручённое настроение. Местные были недовольны наплывом транзитников, которые не только на общак не уделяют, но многие и сами просят грева, ведь не у всех был собранный баул, как у меня. Транзит был недоволен условиями, в которых придется сидеть минимум несколько недель, да и на хате были голяки. Я не говорю об отсутствии продуктов с передачек, здесь не было даже рандоликов к чифиру. А на одной баланде, в которой отсутствовали как таковые питательные элементы, далеко не уедешь.

Местные перед нашим приездом успели поставить брагу на последних конфетах, готовясь к Новому году. Хотя бы это радовало, только самогон мог отвлечь от мрачных мыслей.

Наступило тридцать первое декабря. Настроение в хате поднялось, на носу был Новый Год и вечером, после ужина, мы планировали перегнать брагу в самогон. Браги было достаточно и самогона хватило бы на всю хату. Не ужраться, конечно, но по стопке-две точно.

Подходит время к ужину, открываются тормоза и в камеру влетает спецназ ГУФСИН.

— На продол все! Быстро! — рявкают маски-шоу и выводят нас в коридор.

— Дежурный кто? — вопрошает один из сотрудников без маски.

— Дежурных нет, останусь я, — говорит смотрящий.

Нас вывели на прогулочный дворик, где мы ожидали окончания шмона. Было ясно, что брага сейчас отлетит. Хоть тюрьма и чёрная, навряд ли смотрящий сможет договориться. Раз для шмона привлекли маски-шоу, то было понятно, что обыск целенаправленный, дабы лишить зеков какого-либо расслабона на праздник.

Через час нас повели обратно в хату. Смотрящий, удручённо стоял посередине камеры.

— Ну? — спросил кто-то.

— Отмели! — развёл руками тот.

Ну всё. Новый Год точно обломался.

Помню, как встречали 2007 год на малолетке. Заварили чифира, накрыли стол. На дубке было всё — и колбаса, и сыр, и конфеты самые разные. Из печенья и сгущёнки сделали торт. Специально экономили продукты с передачек перед праздником. В 12 ночи весь корпус начал стучать по решеткам и тормозам, орать в окна поздравления, мусора бегали по продолу и требовали угомониться… Весело было!

Сейчас же мы в тишине собрались поближе к дубку, расселись по три-четыре человека на шконку, заварили несколько литров чифира и пускали его по кругу, даже не закусывая рандолами. Вот говорят: как встретишь Новый Год, так и проведёшь. В эту фразу я не верю, но зная, что придётся мне следующий год провести в Саратове, атмосфера вполне соответствовала.

Две недели новогодних праздников пролетели довольно быстро, хоть в хате и нечего было делать. Сел, написал Вике письмо домой. Интересно, как она там? Как её встретили на зоне? Она очень боялась, так как была молодая и красивая, с тюремными порядками особо незнакомая. Написала ли она мне?

После окончания праздников, в первый рабочий день, меня и большую часть транзитников, заказали на очередной этап. Пора ехать в Воронеж.

Воронеж-Саратов

По дороге в Воронеж, к нам в отсек Столыпина попал парняга из республики Беларусь. Родом он был с Минска, сидел за убийство. На предплечье красовалась соответствующая татуировка: смерть с косой. Сидел он в лагере, где вместе сидели и обычные зеки, ранее, как он, отслужившие в армии, и бывшие сотрудники. В России таких лагерей не было, по крайней мере я не слышал. Бывшие сотрудники или, как их сокращённо называли, «Бэ эСы» отбывали наказание на отдельных тюрьмах и зонах в целях безопасности. Дали белорусу восемь лет срока, и ехал он досиживать по ходатайству на Родину, в Омск. На тот момент в Омске были чёрные лагеря, сейчас же, на момент написания этой книги, говорят, там совсем всё плохо.

Приехав в Воронеж, я попал в транзитную хату на первом этаже. Камера находилась в полуподвальном помещении, похожа на хату, где я сидел в Можайске, и была рассадником клопов. В этот раз транзитные камеры были переполнены: как позже выяснилось, на зоне в посёлке Металлострое, муниципальном образовании города Санкт-Петербурга, в октябре случился бунт. Об этом я узнал уже на сборке, отправившись вновь на этап. В транзитной хате я пробыл неделю.

Сборка была переполнена, готовили очень большой этап в направлении ПФРСИ Саратова, и здесь присутствовали самые разношёрстные зеки, от колонии-поселения до особого режима. Особиков было немало, человек десять, все они держались обособленно, некоторые из них были бродяги, с шестнадцатиконечными звёздами на плечах. Один из особиков, узнав, что еду я в Саратов, сочувственно похлопал меня по плечу.

— Сочувствую тебе, Малой! — сказал он. — Хапанёшь там столько, сколько многие за тридцать лет отсидки не хапают. В Саратове сейчас самая жопа на общем режиме, особенно на тринадцатой, наслышаны.

Сам он ехал с зоны особого режима в Кирове, где тоже был красный режим. Он провёл там год, и говорит, что еле выжил. По приезду избивали киянками и черенками, ломали руки и ноги. В самой зоне тоже постоянный пресс и избиения.

С «Металлки», именно так называли колонию общего режима в Петербурге, было около двадцати зеков. Они рассказывали, что Металлка была черной зоной, но власти решили закрутить режим. Сначала начали избивать зеков в ШИЗО и ПКТ, зона дала поддержку и начался бунт. Ввели спецназ, который поголовно начал избивать всех арестантов. Били жёстко, увезли с зоны многих, вывозили с переломанными ребрами, руками и ногами, по этапу скончалось около пятнадцати человек. Говорят, что потом в зону завезли активистов с других лагерей, и она стала красной, как пожарная машина. Сейчас питерцев раскидывали по зонам, и никто конечный пункт не знал. Некоторые полагали, что тоже везут на красные лагеря.

По дороге в Саратов со мной в отсек снова попал белорус, и с Воронежа к нам подсадили солдата, проходившего срочную службу и загремевшего за решётку. Было видно, что солдатик боится нас, на его взгляд, матёрых зеков, и на вопросы он отвечал неуверенно. Но солдат не бывший сотрудник, и спроса с него нет. В тюрьме непорядочными родами деятельности считаются стриптизёры, альфонсы, жигало, официанты, порноактёры и порнодельцы, сутенёры, барыги наркотиков и оружия. С таких могут и спросить, и определить их на то место, какое им положено. Но служивший в армии не может лишь идти по воровской жизни, да и то история знает исключения.

Выяснив, что по жизни у солдата всё ровно, мы его разговорили. Оказалось, что он пошёл в увал[254] и загремел за разбой. В дисбат[255] его отправлять не стали, была бы статья помягче, хотя бы грабёж, тогда может и отделался бы дизелем, но за разбой осудили топтать зону. Один зек с нашего отсека всё подкалывал солдатика.

— Осади ты, — сказал я. — То, что он в армии служил, мусором его не делает, и спроса за это нет.

Зек прекратил подколы. Сам он был взрослым, лет сорока, сидел явно не в первый раз. Я видел его на шмоне, он был весь в отрицаловских партаках: погон СС на плече, «розы ветров». Ехал он, как выяснилось, тоже в Саратов, а ранее три ходки сидел на Украине. Зашла речь, кто как будет двигаться на зоне. Я сразу курсанул, что отрицать не буду, мне здоровье дороже, живу мужиком и буду подниматься в лагерь, тем более был уже на красной малолетке и брал тряпку при подъёме на карантин.

— О, да ты тряпку брал! — сказал Хохол. — Ясно всё с тобой.

— А ты не возьмёшь? — ехидно спросил я.

— Нет, не возьму! Я все свои срока порядочно отсидел.

— Ну, надеюсь, попадём в один лагерь, — заметил я. — Тогда посмотрим.

На этом дискуссия закончилась.

Приехав в Саратов, нас загрузили в автозеки и повезли на уже знакомое мне ПФРСИ. Зайдя внутрь, на шмоне, я увидел знакомое лицо.

— Фил! — обрадовано крикнул я и кинулся к старому другу.

— Сухой! Здарова, братан! — мы обнялись.

— Хорош, базарить! — рявкнул конвоир. — Давайте, на сборку проходите!

Выяснилось, что Фил, уехав на этап из нашей хаты с пятого централа, попал на Икшу. На Икше тогда был режим, но принимали легче, чем на Можайке, и Фил пошёл в отрицалова. Показал мне предплечья в шрамах, где вскрывал, уже будучи под крышей, вены. В зону его не подняли и закрыли в СУС. Сломать так и не смогли. Поднявшись на взросляк, попал одним этапом со мной на ПФРСИ. На Воронеже узнал, что конечная остановка тоже Саратов, было понятно, что привезли ломать. С Филом ехал лысеватый мужичок, толстенький, но крепкий, было заметно, что спорт ему не чужд. Звали его Фёдор, и оказалось, что на воле он работал тренером в тренажерном зале. Фёдор был суетливый, с хитрыми глазёнками, не очень приятный человек, не знаю уж, что Фил нашёл с ним общего, но делать нечего, пришлось держаться вместе.

Через какое-то время, нас повели в хату, с которой я не так давно уезжал в Москву. Зайдя внутрь, я увидел сразу несколько знакомых лиц.

— Гия! Здарова! — пожал я руку подошедшему навстречу мегрелу.

В хате было много бывших малолеток, в том числе и Урал, ранее сидевший с моим подельником Шульгеном. Урала лично я не знал, но был наслышан о нём, нас познакомили. Урал был здоровым крепким парнем, родом, понятное дело, с Урала, при этом он очень красиво пел. Рассказал, что Шульген уже на Можайке, а он сам поднялся с Можайска на взросляк. Поведал Урал и хорошие новости, вышел закон, по которому на малолетке активистам запретили задерживаться до двадцати одного года, и сразу несколько козлов с Можайска, вместе с Уралом и другими, вывезли на взросляк. Один из козлов был бл*диной, что принимал этапы, и на сборке в Можайском централе Урал с другими бывшими малолетками жестоко забил его ногами, разбив всю голову в кровь и забили под шконку. Хотели обоссать, но не стали.

Гию же Можайка отказалась принимать, и он сидел всё это время, пока я катался, на Можайском централе.

Был на сборке и мой бывший сокамерник — качок из хаты бродяги Александра, но он сильно болел, кутался в плед и общаться особо был не настроен.

Я, Фил и Федя заняли второй ярус нар и сидели в основном там. Вымутили у кого-то стос и рубились в буркозла. Вся хата была переполнена, зеков было намного больше, чем когда я уезжал, причём аудитория была самая разнообразная. Много было арестантов из Москвы и области, были арестанты из Казани, из Ростова. Были вывезенные с Металлки питерцы. Галдёж в хате не унимался ни на секунду, ведь зеков было около сотни, если не больше, но это создавало весёлую атмосферу какого-то базара. Конечно, если отбросить то, что мы зеки, развалившиеся на ГУЛАГовских деревянных нарах, многие ожидавшие этапа в экспериментальные красные зоны.

Фёдор говорил, что по приезду в зону, надо «суетиться».

— Денюшки! — потирал руки он. — Денюшки решают всё! Там проплатил, этому проплатил, и не будут убивать так. Суетиться надо!

— Допустим, — спорил я. — Но нет у меня денег. Да даже если бы и были, не хочу я бл*дям этим что-то платить. Суетиться надо, бесспорно, без этого в тюрьме не проживёшь, но платить — это не суетиться. Платить — это прогибаться.

Фил говорил, что будет отрицать. Показал наколотые около ключиц звёзды.

— Надо же соответствовать, раз набил, — говорил он.

— Это верно, я поэтому и не бил. А то сейчас лупят масти отрицаловские все подряд, а потом косяк одевают, — в этом я был с ним согласен, но сразу поставил в курс, что отрицать не буду.

Мы достали по два лезвия из бритв, и я показал ему куда их спрятать, чтобы не нашли при обыске. Раз он собирается отрицать, то они ему точно пригодятся. Впрочем, себе я их убрал тоже, я понимал, что на зоне будет очень тяжко, и, возможно, придётся пустить мойки в ход.

Через неделю пребывания на ПФРСИ я сильно заболел. Вышел к местной лепиле, у меня оказалась температура 39. У врача одно лекарство на всё — анальгин. Выпил, легче не стало. Повели в душ, ощущение было, что упаду в обморок.

После душа, нас начали вызывать по одному из камеры.

— К мусорам на беседу водят, — сказал один из вернувшихся.

Дошла очередь и до меня. Пройдя, чуть дальше, по коридору ПФРСИ, меня завели в кабинет, где сидело два офицера.

— Ну что, кем на зоне жить собираешься? — спросили они у меня.

«Видимо меня сюда, на тридцать третью,» — подумал я. Лучше не дерзить.

— Мужиком. Я не блатной.

— В СДП пойдёшь? — смотрел на меня самый наглый.

— Нет, не пойду.

— Почему не пойдёшь? — не отступал он.

— Не моё это. Работать буду.

Мусор хлопнул ладонью по столу.

— Пойдёшь сука! Как миленький пойдёшь! Захочу, в СДП пойдёшь, захочу, работать будешь! — орал он.

Я развёл руками. Хотелось послать его, внутри нарастал гнев, но я понимал, где нахожусь, и какие могут быть последствия. Избиениями всё могло не ограничится, я был наслышан, что в таких лагерях могли и обоссать, и х*й к жопе подвести.

Меня увели из кабинета.

На следующий день меня, Фила, Гию, Хохла и множество других арестантов с нашей камеры, заказали на этап. По закону, с такой температурой, как у меня, на этап везти нельзя, но я уже понял, что на законы в этой области всем плевать.

Внутри нарастала тревога.

— На какую зону едем, старшой? — спросил кто-то у вертухая.

— На ИК-13.

ИК тринадцать. «Самая красная зона общего режима в России, со всей России везут ломать туда,» — слышались у меня в голове слова особика с Кирова. Я не был удивлён. Но осознание упало тяжким грузом. Пресс-хаты и пытки на петрах были только цветочками. Настоящий срок начинается сейчас.

Добро пожаловать в Энгельс!

Этап собрался удивительно большой. Обычно едут 10–15 человек, а нас было в два-три раза больше, арестантами полностью забили два автозека.

Конвой был спокойный, не грубил и никого не бил. Но несколько грузин с нашего отсека начали дерзить и оскорблять конвоиров. Не знаю зачем, ведь мусора повод не давали, видимо на нервяке, настроившись на то, что их везут ломать.

— Вы псы еб*ные! — говорил один сидевшему напротив локалки менту. — Еб*л я вас, и ваши лагеря красные.

— Пид*расы дырявые! Легавые, сука! — орал другой, и плюнул в конвой. — Еб*л калитку, где ваша семья ходит!

Понятное дело, что ехали все взвинченные, но мне такое отношение к конвою не понравилось. Конвой-то явно не лагерный, их дело маленькое, забрать нас и отвезти. К пыткам они отношения не имеют. Как ни странно, конвой мне в Саратове попадался только дружелюбный и культурный, если сравнивать с московскими и можайскими конвоирами, то вообще небо и земля. Видать, они сами понимают, как нам плохо на лагерях в Поволжье.

Даже в ответ на выпады грузинов, конвоиры не проявляли агрессию, лишь один ухмыльнулся и сказал: «Посмотрел бы я, как в лагере ты запоёшь!».

Ехали недолго. На ПФРСИ говорили, что Саратов и Энгельс, где находиться ИК-13, разделяет длинный мост, саратовская достопримечательность. А сам Энгельс город небольшой. Через дорогу от колонии общего режима стоит ИК-2, колония строгого режима. На строгом, говорили, попроще, полегче, хоть и краснота. Хуже всего на общем и особом.

Когда автозек остановился, я ожидал, что начнут встречать прямо с ЗИЛа, как на Можайске, но нет, все выходили спокойно, криков не было слышно.

Вышел и я, спрыгнув с подножки грузовика на убранный чистенький плац. Оглянувшись, я понял, насколько тут всё плохо. Был уже февраль, по бокам тротуара, где, видимо, был газон, лежали целые кучи снега. Но сам плац был вычищен, ни снежинки. Кто-то на пересылке говорил, что в Саратове снег шапками ловят, чтобы на плац упасть не успел. Видимо, это была не совсем шутка. Бордюры отремонтированы, краске явно не более года, всюду стенды с наглядной агитацией. Справа от плаца, где мы стояли, виднелась белая церковь с синими куполами, позади неё двухэтажное здание с решётками на окнах, скорее всего, ШИЗО и ПКТ. Вроде бы всё спокойно да гладко, но атмосфера удручала. Даже грузины умолкли.

На плацу были мы одни, нас стояло человек пятнадцать. Партию арестантов с другого автозека, где был и Гия, видимо, уже увели. Из нашего строя я знал только Фила и косвенно Хохла, докапывающегося до солдата в Столыпине.

Перед нами стоял офицер и двое сотрудников. Нас построили в линию и провели перекличку.

— Граждане осужденные! — начал речь офицер. — Вы пожаловали в исправительную колонию общего режима номер тринадцать. Колония у нас хорошая, образцово-показательная по всей Саратовской области, да что там области, по всей России! Надеюсь, вам у нас понравится. Добро пожаловать в Энгельс!

После этой искренней, добродушной, но, зная о том, куда нас привезли, саркастической речи, офицер удалился, а сотрудник, махнув рукой, приказал следовать за ним. Если говорят, что колония образцово-показательная, значит в ней всё очень плохо. Под этой характеристикой чаще всего значится пыточная, «экспериментальная» зона, где человека любыми способами превращают в скот, движимый инстинктами, ломая любую волю к собственному мнению. Говорят, что первые такие лагеря появились во времена ГУЛАГа, но они были единичны и даже там не было всё так плохо, как в возрождённых после правления Ельцина красных лагерях. Чекистская власть создала новый вид экспериментальных колоний, по сравнению с которыми даже Гуантанамо[256] отдыхает.

Мы шли по убранному плацу, проходя бараки и здания, огороженные локалками. На плацу не было ни души, кроме нас и вертухая. В локальных участках отрядов других зеков не было видно. Никто не стоял, не курил, не смотрел с любопытством на новоприбывший этап. «Мрак,» — думал я. Вдоль плаца время от времени попадались будки с окнами, на которых было написано три буквы: СДП. О таких постах я слышал на пересылке, в них сидят козлы.

Наконец, мы приблизились к большому зданию, перед которым стояла куча народу, как в форме сотрудников, так и в арестантских телогрейках. По наглым, ухмылявшимся рожам зеков было ясно, что это бл*ди, принимающие этапы. Все они были крупного, спортивного телосложения, большинство высокого роста, некоторые мордатые и весом явно более центнера. На левом рукаве телогрейки у каждого была пришита длинная прямоугольная бирка, судя по всему, «косяк» активиста. Бирки были небольшие, с указательный палец и длиной и толщиной: надпись на них издалека не разглядеть. Бл*дей стояло человек десять, кто-то упирал руки в бока, кто-то переговаривался и посмеивался. Сотрудников было немного: человек пять, двое явно какие-то шишки. Может, и Хозяин[257] зоны среди них.

Нас построили вдоль стены здания.

— Приоткрой дверь в баню, — сказал один из офицеров активисту, стоящему справа от нас, около входа в здание. Тот послушался. Из открытой двери раздались вопли полные нестерпимой боли, как будто человека внутри резали ножом.

— А теперь прикрой, — повторил он, когда мы успели осознать, что внутри явно кому-то очень больно. Вопли затихли. — Отказники если есть, то шаг вперёд! Только десять раз подумайте, прежде чем выйти, вспомните, что вы сейчас слышали.

— Что значит отказники? — тихим, сбивчивым голосом спросил незаметный мужичок, из нашего строя.

— Кто отказывается от режима содержания, дебил! — рявкнул один из красных.

Несколько человек, включая Хохла, сделали шаг вперёд.

— Давай, в баню их! — сказал офицер одному из сотрудников, и вышедших вперёд повели в здание.

Несколько самых здоровых активистов пошло следом. Увидев это, Хохол застопорился.

— Я передумал, передумал, я не так понял, не отказываюсь я! — заголосил он.

Один из козлов дал ему под дых, он согнулся.

— В строй обратно бегом, п*дорша! — рявкнул козёл, и Хохол побежал обратно к нам.

— Есть ещё отказники? — продолжил офицер.

Я краем глаза посмотрел на Фила. В тот раз он не успел выйти, он делал шаг вперёд, но мусора это не заметили, так как он стоял в конце строя. Сейчас же он остался один. Было заметно, что ему тоже страшно, но он пересилил себя, собрался с духом и вышел вперёд.

— Я отказываюсь!

— Ты что, дурачок? — сказал ему офицер. Как выяснилось позже, главный режимник[258] зоны. Он показал жестом на стоящих сзади активистов. — Посмотри на них. Ты в два раза меньше, они же убьют тебя.

Фил был худой, невысокого роста и по сравнению с гадами казался чуть ли не ребёнком в габаритах.

— Мне пох*й! — стоял на своём Фил. — Я лучше на киче сгнию, чем в вашу бл*дскую зону стану подниматься.

— Стоп! Как фамилия? — переспросил второй офицер, который всё это время молча наблюдал за нами.

— Волков! — ответил Фил.

— А, это тот, с Икшанского СУСа. Его пока не надо, — проговорил офицер, обратившись к режимнику. — Ну-ка малец, отойди в сторону.

Было заметно, что Фил удивился. Удивлены были и мы. Он сделал шаг назад и отошёл в сторону от нашего строя. Нас же повели по одному в здание на шмон.

В коридоре бани стояли столы, на которых бесцеремонно обыскивали вещи молодые сотрудники колонии. То тут, то там, ходили обнаженные зеки, в том числе и с другого, первого автозека, досматривали сразу нескольких.

— Давай, баул быстро сюда! — рявкнул мне один из сотрудников. — Раздевайся! Нацист что ли? — сказал он, увидев мои наколки.

Не дождавшись ответа, он начал шмонать баул, в это время другой досматривал мою одежду. «Только бы мойку не нашли,» — думал я. По-видимому, она мне пригодиться. В другом отсеке бани продолжались крики, там явно кого-то били.

— Давай, пошёл брить голову, затем мыться, потом робу выдадут! — рявкнул вертухай, и показал мне в сторону предбанника.

Из личных вещей оставили только трусы, носки и письма.

Сначала завели в парикмахерскую, которая находилась в этом же здании, и там парикмахер, тоже из числа зеков, быстро обрил машинкой голову наголо. После этого я отправился в раздевалку. Зайдя внутрь, увидел знакомое лицо. Это был Рыжий, тот самый оболганный «насильник» с Можайки.

— Рыжий, здарова! — тихо, чтобы никто не услышал, подошёл я к нему. — Что ты тут делаешь?

— Привет! — ответил он так же тихо, было видно, что и он напуган. — Работаю я в бане.

— Ну как тут? Быстрее только, времени мало, — спросил я.

— Первый месяц, пока на карантине, будет ад. Готовься сразу. Самый настоящий ад. Потом уже, как двигаться будешь, — ответил Рыжий и ушёл из предбанника.

«Почему месяц то?» — думал я. В карантине неделю обычно держат.

Я с несколькими зеками с моего этапа прошли в баню, где мы включили в душе, ледяную, как из колодца, воду. Горячей воды не было. При этом у меня шарашила высокая температура и было очень плохо. Но я счёл благоразумным, об этом здесь не упоминать. Зашёл через силу под ледяную воду, которая сразу меня освежила, помылся насколько смог, а из предбанника уже орали мусора: «Быстрее давайте, х*ли так долго?!».

Выйдя обратно, надел казенную майку, свои трусы, робу и телогрейку с ботинками-керзачами. Лезвие осталось при мне. Выходя в коридор бани, я увидел Гию. Его вели под руки два активиста, вся голова у него была в гематомах, размерами с кулак каждая, лицо раздутое и в крови. Глаза так заплыли, что были размером с щелку. И ему оставался месяц до свободы. Я не видел логики, зачем так убивать паренька, которому остался всего месяц срока. Фила не было видно, но и в бане больше никто не кричал.

Нас, человек двадцать, построили во дворе и повели в соседнее здание, в каптёрку. Среди зеков, что шли со мной, знакомым был только Хохол. В каптёрке нам выдали матрас, казенную зубную щетку и принадлежности.

Из каптёрки, повели в карантин. Я помнил предупреждение Рыжего и знал, что ещё даже ничего не началось. Карантин вместо локалки был огорожен высокой белой стеной, снаружи не было видно, что творится внутри. Дверь от забора с громким звуком открылась, её дистанционно разблокировал козёл с поста СДП напротив. Мы прошли внутрь и встали во дворе. Сопровождавший нас вертухай вышел за забор и закрыл за собой дверь. Перед нами, напротив входа в карантин, стояло человек пятнадцать козлов. Из них была половина тех, кто встречал этап у бани. Они стояли, смотрели на нас и улыбались. У некоторых в руках были черенки от лопат. «Понеслась,» — подумал я.

Малый карантин[259]

Нас построили по пятёркам. Один из козлов, высокий брюнет лет тридцати, с надетой на затылок шапкой, сделанной в виде папахи, вышел вперёд.

— Из СИЗО-1 города Саратова есть кто? — спросил он.

Один из осужденных сделал шаг вперёд. Это был невзрачный, ничем не приметный мужичок, ранее я его не видел.

— Сам Саратовский? — спросил у него активист.

— С Балаково[260], — ответил тот.

— В СИЗО до суда ещё сидел?

— Да.

— Отойди в сторону! — козёл показал ему жестом на угол одноэтажного здания карантина.

Мужичок отошёл в указанное место, оказавшись поодаль от козлов и лицом к нам.

— Итак, граждане осужденные, — начал свою речь брюнет, который, несмотря на занимающую должность в самодеятельных организациях, так-то сам был «гражданином осужденным». — Здесь вам не Москва. Здесь вам не Казань, не Ростов. Или откуда вы там ещё приехали? Здесь нет воров, здесь нет блатных, — с каждым предложением он всё больше повышал голос. — Здесь колония не чёрная! Здесь колония красная! И все ваши понятия остаются за пределами этой колонии! Ясно?!

— Да! — раздался в ответ нестройный хор голосов.

— НЕ СЛЫШУ, СУКИ! — проревел активист и ринулся вперёд. Его «коллеги» рванули следом.

Я, помня, как на ПФРСИ местные зеки рассказывали о избиениях вновь прибывшего этапа напротив карантина, сразу понял, что сейчас будет. Я стоял во втором ряду с краю. Когда козлы побежали на нас, помня, как Шульцген хитро обеспечил себе «мягкую посадку» при задержании, упав в снег, где почище, тоже развернулся и упал на землю, закрыв руками голову и прижав ноги к себе. Слева и справа падали другие зеки, были слышны крики и звуки ударов, в том числе и глухие удары черенками. Моя уловка минимизировала ущерб, который мне могли принести в виду моих габаритов (чем человек выше ростом, тем он заметнее) и мне прилетел всего один удар ногой по голове, но так как я её закрыл руками, оказалось вполне терпимо, в драках на улице били и посильнее.

— Встали, собаки! Построились! — раздался крик активистов.

Мы поднимались с земли и вставали по пятёркам. Один дед, приехавший с нами этапом, как позже выяснилось, узбек, вставая с земли заохал.

— Ты чё охаешь, сука! — налетел на него один из козлов, коренастый мордоворот, и ударил его под дых. Когда тот согнулся от боли, вдогонку рубанул по спине локтём.

Дед, несмотря на седину, был довольно крупным и устоял на ногах.

— В пятёрку метнулась, п*дорша! — рявкнул тот же козёл и дал ему пинка под зад.

Старик поспешил занять своё место в строю. Один лишь мужичок, который сидел в Саратовском СИЗО остался нетронутым. Судя по всему, активисты считали, что в СИЗО он и так настрадался, а нас «черноходов[261]», нужно «воспитывать»[262]. Брюнет снова вышел вперёд.

— Я повторю, — сказал он, потирая руки. — Теперь вам понятно?

— Да! — раздался стройный хор голосов. Быть избитым снова никто не хотел.

— Вот, так-то лучше! — сказал брюнет. — Итак, слушаем порядок вашего проживания в карантине. Выполнять все распоряжения активистов! Все передвижения бегом! Курить, когда скажет активист! В сортир, когда скажет активист! Говорить только по команде! Ясно вам?

— Да! — что отвечать нужно синхронно все уже поняли.

— Молодцы! — с виду козёл остался довольным. — А, да. Забыл уточнить. Если хоть один п*дор решит вскрыться, я лично его обоссу. А теперь все в помещение карантина!

Мы выдвинулись в сторону здания.

— Бегом вам сказали, п*доры! — по нам с разных сторон снова посыпались удары.

Все побежали в здание. Зайдя внутрь, я уже не понимал особо, что происходит вокруг. Удары сыпались слева и справа, нужно было бежать вперёд, а спереди тоже стояли козлы, которые не давали ни секунды на размышление, осыпая ударами.

— Бегом, собаки, бегом! — подбадривали они нас криками. — В спалку[263] метнулись, к писарю[264] присели, е*ало вниз опустили, голову не поднимаем!

Забежав в спальню, я увидел спереди активиста на стуле, он сидел с журналом в руках и что-то в нём отмечал. Перед ним на корточках сидел один из моих соэтапников, которого он крыл отборной матершиной, задавал вопросы и время от времени наносил ему удары.

— Следующий! — заорал он, и соэтапник убежал дальше.

Я подбежал к козлу. Это был тот самый мордоворот, что избивал во дворе деда.

— Сел, сука! Фамилия, имя, отчество! — я ответил. — Статья! Начало срока! Конец срока! Е*ало вниз опустил, я сказал! Где учился? Кем работал? Ах, не работал, сука?! — град ударов. — А, ты малолеткой сел?! Не сука, говоришь?! На ещё! — снова удары.

Ответ на каждый вопрос сопровождался ударами, а вопросы задавались быстро, нужно было успеть на них отвечать. Бил он, не щадя, руками, ногами по голове, телу. Я еле успел закрываться. Не ответил — удар. Ответил — тоже удар, только в этот раз может прилетит рукой, а не ногой. Бить в ответ был не вариант, это я понимал. Вскрываться тоже. Я помнил предупреждение козла во дворе, и помнил рассказы на ПФРСИ о тринадцатой колонии. Избиения не самое страшное. Здесь могли опустить за просто так, за косой взгляд или по указу хозяина, то есть начальника колонии. А могли и целенаправленно покалечить, и забить насмерть. Для бл*дей здесь нет ни чести, ни достоинства.

Закончив с ответами на вопросы, я перебежал к другому активисту, который и был писарем. Этот, в отличии от остальных козлов во дворе, был невысокий и худой. Но во дворе был и он.

Выведя мою фамилию белой краской на бирке, он выдал мне иголку и нитки. Второй биркой послужила бумажка с написанной фамилией.

— Встал к шконке и пришивай! Деревянную бирку на телогрейку, бумажную на лепень!

Я встал к пальме и начал шить. Сесть было нельзя, шить приходилось стоя. Рядом носились другие зеки по тому же маршруту. Кто-то уже стоял и шил у соседних шконок.

— Ты что возишься? — подошёл ко мне брюнет, не забыв сопроводить вопрос ударом в печень.

— Пришил! — показал я на лепень.

— Теперь бегом в коридор, построился!

Я вышел из проходняка[265] и нарвался на мордатого.

— Стоять! — встретил он меня ударом в грудь. — Ну-ка сел быстро, е*ало опустил!

Я сел на корточки.

— Все смотрим сюда! — заорал он. Движуха в помещении остановилась, все смотрели на нас. Козёл сел напротив.

Изподлобья я увидел, что на бирке у него написана фамилия Леонтьев.

— Смотри, Дёма, блатной нарисовался! — сказал Леонтьев, обращаясь к брюнету.

— Что там у него? — брюнет подошёл к нам.

Леонтьев схватил меня за руку и указал на мою кисть в наколках.

— Что это за х*йня? — спросил он. — Что, вор?

— Нет, не вор.

— А что тогда? Е*ало опустил, я сказал! — удар по голове. — Шею дал сюда! Знаешь, что такое колыбаха?

— Нет.

— Вот что! — он подтянул мою голову к себе и с размаху ударил кулаком по шее. Боль резко отдала прям в мозг.

— Вооот! — он явно был доволен. — На ещё!

Снова удар. У меня помутнело в глазах, и я почувствовал, как меня объяла ярость. Не сдержавшись, я подорвался вперёд на него, но меня тут же дёрнули назад и осыпался град ударов.

— Люблю, когда вы рыпаетесь! — Леонтьев улыбался, смотря на меня. — Ну давай, ударь меня!

Я хмуро смотрел на него.

— Ударь, ну! — он так же улыбался.

Я не двигался, и так понимая, что это было опрометчиво, но в тот момент ничего не мог с собой поделать, рефлексы.

— Ну вот, ты расстроил меня, — протянул он. — Подержите его!

Брюнет-Дёма и худой взяли меня сзади за плечи. Леонтьев взял табуретку и вдарил мне по голове. Я чуть не упал, в глазах зарябило, но меня держали.

— Вот тебе за партаки твои! — сказал гадёныш и ударил снова.

После избиения нас начали учить правилам заправки кроватей. Местная заправка называлась лыжами. На малолетке мы разделяли белую и чёрную заправку. Белая заправка ещё во времена режима на пятёрке, была во вторник и четверг в дни голого торса, чёрная в остальные. Под белой заправкой подразумевалась накрытая сверху на одеяло вторая простынь. На Можайке в карантине заправка всегда была белой. Здесь же, та заправка казалась «чёрной». Простынь тут должна была быть натянута так, чтобы от неё отскакивал коробок спичек (что сделать почти невозможно). Сверху на простыни лежало сложенное вдвое и по углам одеяло, завёрнутое во вторую натянутую простынь так, что это придавало ей форму лыж. Леонтьев показал медленно один раз, как это сделать, после чего шконки заправлять должны были мы. Во время процесса даже за малейшие ошибки прилетали удары. Кто-то из арестантов во время избиения по запарке назвал активиста старшим, как на централе называют мусоров.

— Какой я тебе старшой, ты пёс е*аный?! — взревел козёл и забил бедолагу ногами.

Когда кое-как, с горем пополам, мы заправили шконки, нам разрешили выйти покурить. Козлы выдали нам по папиросе «Прима», и мы бегом отправились в курилку, которая располагалась во дворе карантина в дальней части у забора.

Закурив, мы молчали. Боялись смотреть друг другу в глаза и не переговаривались. Саратовский держался отдельно. Единственный опущенный тоже. Теперь неизвестно как сложится дальнейшая жизнь на зоне, особенно не зная особо своих временных товарищей. Кто из них сука, кто будущий козёл?

Я думал, что брюнет является завхозом карантина, судя по его речи. Но оказалось не так. После массового избиения во дворе, в карантине остались только работающие здесь активисты. Нас было в два раза больше, но мы не на свободе. Все прекрасно понимали, что если сделаем что-либо сейчас, то последствий не миновать. А здесь может случиться и самое худшее для арестанта. Рисковать и отправиться в гарем не хотел никто. Все хотели освободиться домой живыми и здоровыми.

Мордатого, с фамилией Леонтьев — как смешно это не было бы в другое время и при других обстоятельствах — звали Валерой. Валерий Леонтьев был бригадиром карантина. Ещё был бугор по имени Лёха. Худой активист, что дал бирки, был писарем и ночным дневальным, днём обычно спал, а брюнет-Дёма получил погоняло от своей фамилии Дёмин. Дёмин был председателем СДП карантина и занимал вторую по иерархии должность после завхоза. Сам же завхоз носил погоняло Литр и в карантине почти не появлялся, приходил только спать. Я видел его один раз и то мельком. Это был среднего роста, обычного телосложения арестант в очках. Но несмотря на безопасный внешний вид, про него говорили, что он та ещё гадина. В малом карантине у него было всё налажено, и пропадал он по большей части либо в шестом отряде, либо в штабе у мусоров. Ещё в карантине был невысокий пищёвщик, заведующий пищевой комнатой, в которой питались активисты, но он был безобидный, в избиениях не участвовал и был скорее активистским шнырём. Готовил им чай, еду.

Закон требовал от нас во время пребывания в исправительной колонии соблюдать правила внутреннего распорядка. Но как оказалось позже, соблюдай ты режим, не соблюдай, в карантине тебя бить будут всё равно. За любую провинность, за любое слово и косой взгляд, да и просто так, без причины, для профилактики. Подручными средствами, руками, ногами. Без избиений не проходило и пяти минут.

Не зря говорят, что человек может привыкнуть ко всему. В карантине мы привыкли постоянно получать п*здюлей. Нас там били так, как на воле человек уже через несколько минут после таких избиений оказался бы весь переломан и при смерти. Здесь же организм от стресса и постоянного адреналина как-то адаптировался, и поэтому выживали… Бывали, конечно, и плачевные исходы, но не так часто.

Вскоре Дёма и Валера вышли из здания карантина.

— Построились по пятёркам! — рявкнул Дёма. — Теперь будем учиться маршировать!

Надо заметить, что строевой шаг в колонии отличается от строевого шага в армии. На красных лагерях заставляют маршировать так, чтобы зеку посадить почки. Это незаконно, так как по ПВР, то есть правилам внутреннего распорядка, мы должны передвигаться по пятёркам строем в ногу. Рассказывали, что на Можайке до недавних пор тоже маршировали, но потом, по причине вреда здоровью, марши отменили.

Валера показал нам, как надо маршировать. Нога сгибается под 90 градусов, колено поднимается на уровень груди и из-за всей силы ногу опускают полной пяткой на плац. Сопровождается это соответствующей отмашкой руками. После демонстрации процесса, козлы потребовали повторить марш на месте каждого из нас по очереди. Понятное дело, что с первого раза не вышло ни у кого, за что каждого из нас снабдили отборочными звездюлями. Даже Саратовский выхватил, хоть и не так как остальные.

— Ногу выше, сука! — орали козлы, сопровождая крики ударами. — Подбородок вверх!

У меня не вышло вообще ничего. Поднять колено до уровня груди оказалось не так уж и легко, за годы, проведённые на централе, растяжка ушла в ноль, пятки в коцах[266] от удара о асфальт жгло огнём, спина быстро заболела.

— Ты что, сука?! — орали козлы, нанося удары по голове и телу. — Маршируй, бл*дь, а то черенок в жопу забьём!

Сомнений в реализации их угроз не возникало, поэтому я старался как мог, но выходило всё отвратно, в следствии чего я выхватывал ещё сильнее. Пресс-хата, пытки на Петрах и приём на Можайке казались таким далёким лёгким сном. В пресс-хате хотя бы можно было отмахнуться, не боясь того, что тебя лишат достоинства, а Петры с Можайкой… Ты понимал, что перетерпишь и это закончится. Здесь же тебе тянуть ещё срок.

После индивидуальной проверки выученного урока, нас заставили маршировать всем строем. Теперь ещё нужно было шагом попадать «в ногу» соседу. Время от времени, козлы выдёргивали кого-нибудь из строя, кто, по их мнению, маршировал хуже всех и избивали: валили на землю, пинали ногами.

— В строй обратно бегом! — после экзекуции орали козлы, и избитый должен был занять своё место в пятёрке.

Не знаю сколько мы так маршировали: час-два. Ноги отваливались. Время от времени нас останавливали и заставляли приседать. Кто-то упал, его оттащили в сторону и избили. После этого отправили обратно в строй.

Вскоре пищёвщик вынес поднос, на котором были фанычи с ложкой в каждом.

— А теперь проверим, как вы научились маршировать на деле. Идём в столовую, на ужин. — сказал Дёма и нас вывели на плац.

В этот раз строили по росту, выделив всех высоких в самый правый ряд, я оказался в первом ряду у всех на виду. «Повезло, бл*дь,» — угрюмо подумал я, тут даже не пофилонить. Кружку убрал в карман телогрейки, ложку в карман штанов. «Не потерять бы».

— Строевым шагом! — взревел Валера. — Марш!

Строй двинулся вперёд, чеканя шаг. Постоянно кто-то сбивался, и из-за этого сбивался весь строй. Оказалось, что ритм марша особенно зависел от меня, так как я был в первом ряду справа, и должен задавать темп. А сбивался я постоянно, идти в ногу для меня было сложнее всего.

— Приставили ногу! — орал Валера, после чего меня начинали лупить прям на плацу.

Мимо прошёл сотрудник, взглянув на эту картину ухмыльнулся, а строй по команде крикнул: «ЗДРАВСТВУЙТЕ, ГРАЖДАНИН НАЧАЛЬНИК!». Крик был не очень синхронный, и несколько человек из строя тоже отхватили, пока я вставал обратно в пятёрку.

Останавливались мы так с десяток раз, я не считал. Иногда били много, иногда могли дать пару раз по корпусу. По голове прилетало нередко, губа была уже разбита, хотя я старался закрываться. Удары были тяжёлые, и Валера и Дёма были крупного телосложения и явно регулярно занимались спортом.

Иногда Валера позволял нам расслабиться и давал команду идти без марша, просто в ногу, чеканя при этом шаг. Несмотря на то, что это было редко, такие минуты позволяли хоть немного отдохнуть ногам.

Всё вокруг было как во сне, как в бреду, видимо, сказывалась ещё и высокая температура: мысли путались, голова становилась пустой. Тело адаптировалось к постоянным избиениям, и я чувствовал себя, как забитая собака.

— Приставили ногу! — мы остановились напротив входа в столовую.

Сзади раздавался топот ног: отряды шли на ужин. Но я заметил, что в отличии от нас, хоть там и маршируют, но не так жестко, как в карантине, а проходя мимо нас в столовую, с интересом рассматривают. В зоне жить, значит можно. Главное пройти карантин. Непонятно только было, где вторая часть нашего этапа: Фил, Гия и другие. Карантин-то в зоне один.

— По команде, по одному, начиная с первого ряда, забегаем в столовую и усаживаемся рядом с активистами! — сказал Валера, когда Дёмин зашёл внутрь.

Вскоре Дёма вышел и кивнул ему.

— Первый пошёл! — заорал он, и арестант стоящий слева, побежал внутрь, за ним следующий, дошла очередь и до меня.

Столовая была большой и просторной. Потолки высокие, из динамиков играла музыка. Длинные столы со скамейками по бокам стояли в ряд. Петуха с нашего отряда козлы отвели за дальние столы в углу, где уже сидели зеки с разных отрядов. Напротив этих столов стоял отдельный котёл с едой. «Отлично, хоть посуда здесь не телешованная,» — понял я. Телешованная посуда — смешанная, общая, вне зависимости от «касты» арестанта. Я слышал, такое бывает на красных лагерях, когда не отделяют посуду массы арестантов от обиженных, и все питаются из общего котла. Но хоть здесь лагерь был краснее некуда, активисты, по-видимому, тоже не хотят контачить с обижнёй, поэтому даже тут эта часть арестантских понятий соблюдается.

Мы сели за стол рядом с активистами, и пищевщик разложил поровну еду со стоящей на столе кастрюли по шлёмкам. После чего он налил из чайника каждому чай, напоминавший подкрашенную воду. В карантине до этого пить нам не давали, в туалет не отпускали. Ссать уже хотелось дико, но пить хотелось не меньше. Чая в порции оказалось меньше половины кружки, и жажду утолить он был не способен.

— Времени на приём пищи максимум пять минут! Жрёте, пока не поедят активисты, после чего, дожрали, не дожрали, мне пох*й, жопы поднимаем и выбегаем строиться! — сказал Валера и присел напротив Дёмы.

— А, да. — добавил он. — Увижу, что кто-то не жрёт, тот получит п*зды и накормим в штабе через шланг!

На ужин была капуста, в ней плавали редкие куски плохо выглядящего вонючего сала. За время езды по этапам я изголодался, но, памятуя, что в туалет никого не отпускали, старался есть поменьше, ведь неизвестно, что будет дальше. Но соэтапники лопали вовсю. Хоть в столовой нас не били. Ну почти.

— Подъём! — сказал Валера, поднявшись со скамьи. Не думаю, что прошло даже пять минут. — Строиться во двор бегом!

Одному из соэтапников сказали отнести бочонок со шлёмками. Никто из нас не успел доесть свою порцию. Чай я всё же выпил.

Построившись во дворе, мы пошли маршем обратно в карантин. Продолжались косяки, остановки строя, избиения. Я как будто бы наблюдал всё это со стороны, настолько отрешённым было моё сознание.

После возвращения нас заставили маршировать во дворе порядка несколько часов. Время от времени козлы останавливали строй, чтобы мы не валились с ног, но отдохнуть не давали, избивая всех подряд.

За час до отбоя нас загнали внутрь здания, и выдав по станку отправили бриться под присмотром козлов и мыть ноги. В туалет никому сходить не разрешали. Закончив с процедурами личной гигиены, нас построили в спалке.

— Стоим молча, смирно, смотрим вверх, голову не отпускаем, не болтаем, — сказал Валера. — Увижу, что кто-то опустил глаза, или перешёптывается, жёстко отхерачу. Стоим до отбоя. По сигналу раздеваемся и ложимся спать.

Валера удалился. Время от времени кто-то из козлов заходил, проверял, выполняем ли мы требования. Это был целый час отдыха. Придя с мороза, тело наслаждалось теплом, и начало клонить в сон. Но кемарить было нельзя. В глаза как будто песка насыпали. Стояли и смотрели вверх. Время тянулось нетерпимо медленно, а шея болела.

— Отбой! — заорал наконец козёл, и мы, раздевшись, ринулись на шконки.

Я лёг в кровать, которая показалась нереально мягкой после целого дня избиений и издевательств и моментально вырубился.

Проснувшись среди ночи, я понял, что ещё чуть-чуть и мочевой пузырь не выдержит. Уже было совсем невмоготу. Ночью-то хоть дадут сходить в туалет, надеюсь.

Тихо, чтобы не разбудить козлов, встал со шконки и вышел в коридор. В коридоре встретился ночной.

— Куда? — ударил он меня кулаком в грудь.

— В туалет.

— Х*й с тобой, иди! Только смотри, чтоб не срал. Увижу, что срёшь, п*зда тебе!

«Хорошо, что не съел весь ужин,» — подумал я и пошёл в уборную.

Туалет располагался в помещении умывальни. Там было два унитаза, идти в которые мне запретили, и длинный писсуар. Козёл встал у выхода и наблюдал. Сделав свои дела, я отправился спать дальше. Уснул, как только голова коснулась подушки.

— Подъём, собаки! — крик ворвался в мой сон. Казалось, что не спал вообще.

Бах! — удар ногой прилетел в меня, укрытого одеялом.

— Вставайте, псины, подъём! — орал гадёныщ. — Заправку делаем!

Я вскочил. В спалке творился хаос. Арестанты судорожно натягивали робу и пытались сделать заправку «лыжами». Вокруг носились козлы и били всех подряд руками, ногами, мелькали табуретки.

— Чё встал?! Заправляй шконку! — ко мне подлетел Валера и огрел табуреткой.

Я начал делать долбаную заправку, но у меня никак не выходило, за что меня начали избивать уже двое.

— Бегом в сортир, умывать е*ла, на всё про всё минута времени! Срать кто сядет, вы*бу в жопу! После этого строиться во двор, быстро!

Бросив заправленную кое-как шконку, я побежал в умывальню. Там уже пытались поссать некоторые из зеков, другие умывались. Зубы чистить не было времени, поэтому быстро ополаскивали холодной водой лица, на скорую руку вытирались казёнными полотенцами и бежали одевать коцы и телогрейки.

— Во двор, стадо! Не задерживаемся! — козлы пинками выгоняли нас на улицу.

— Строимся! — Валера схватил черенок от лопаты и гонял нас по двору избивая им всех, кто подвернётся под руку.

Когда мы построились, из динамиков по зоне раздалась музыка и началась зарядка. Только вместо зарядки нас заставляли приседать с выпрыгиваниями и хлопками. «Как ОМОН,» — комментировал Валера. Кто плохо приседал, того избивали.

Когда зарядка закончилась, и музыка стихла, во двор с плаца зашёл Дёмин. Лицо у него было недовольное, видимо, его вызывали куда-то с утра.

— Слушайте меня сюда, — сказал он нам. — Сегодня ночью, в большом карантине, вскрылся осужденный. Скорее всего, он уже п*дор. Предупреждаю вас сразу — если хоть один п*дарас вздумает вскрыть себе вены, сам лично обоссу, а потом забью черенок в жопу. Бросим голого в наручниках в умывальне и нассым на е*ло. Гарантирую вам.

Закончив свою речь, он удалился. Меня мучал вопрос, Фил ли это или нет. Что сейчас с ним? Бугры в это время начали пробивать каждому из нас по очереди «в душу» — бить кулаком в район солнечного сплетения. Иногда били «лося» — такой же удар, только ногой в грудь, в единоборствах известный как фронт-кик. Особенно усердствовал Валера. Нанеся мне несколько ударов, он ухмыльнулся.

— А этот хорошо удар держит, — сказал он, кивнув второму бугру на меня. — Этот и Солдат.

Погоняло Солдат в первый день пребывания в карантине получил один из моих соэтапников. Я помнил его с 33-ей ПФРСИ. Это был невысокий, коренастый парень, с набитыми дельфинами на плече. Татуировка была с воли, в тюрьме дельфины имели не очень хорошее значение, но за вольные тату спроса нет. Приехал он то ли с Можайского, то ли с Егорьевского централа. Своё погоняло получил за службу в армии. В карантине он сразу начал выслуживаться перед активистами, ведя себя как в армейке. Я сразу подумал, что вот он, возможно, как раз будущий козёл.

После завтрака и марша по плацу с сопровождавшимися избиениями, нам разрешили перекурить, после чего начали распределять всех на уборку. Дежурным поставили Саратовского; Солдата, п*дора и ещё пару человек отправили мыть полы в карантине, а мне с остальными выдали снегоуборочные лопаты, лом для колки льда и отправили убирать плац от снега.

Это была бесполезная работа, так как снег всё падал и падал, но козлам было плевать, поэтому проторчали мы на плацу до обеда. Сопровождал нас Лёха, он хоть и бил кого-то время от времени, но с ним, в отличии от Валеры, можно было хоть немного передохнуть от п*здюлей. Валера, как выяснилось, был моим ровесником, тоже поднялся с малолетки и срок у него был около семи лет. Но на вид ему было более двадцати, и он был крупного телосложения, регулярно занимаясь спортом во дворе карантина.

На улице стоял лютый холод, был февраль, а этап наш приехал в февральские морозы. А в Поволжье, недалеко от самой Волги, где находилась колония, морозы ощущались в два раза сильнее, чем в той же Москве. Перчаток у нас не было, и работать пришлось без них. Мне выдали лом и сказали долбить лёд. Вскоре руки окоченели и их пронзила нестерпимая боль. Я сказал об этом активисту, но был избит.

— Долби дальше! — рявкнул он.

После обеда нас загнали во двор, построили и заставляли учить синхронно здороваться с мусорами. Валера делал вид, что он вертухай, заходящий на территорию карантина, Дёмин командовал «Три-четыре», а мы должны были по этой команде кричать со всей глотки: «Здравствуйте, гражданин начальник!». Не знаю, сколько это повторялось раз. Десять-двадцать-сто? Те, кто по мнению активистов плохо кричал — оп*здюлялись. Били и просто так, ради профилактики.

Потом снова выгнали на плац убирать снег. Так и продолжалось до отбоя. Уборка, постройка строем в локалке, марш на месте, постоянные избиения. Два раза в день приходил вертухай и проводил проверку, выкрикивая фамилии и сверяя их по карточкам. Внутрь карантина не пускали, несмотря на мороз. Руки в карманы тем более нельзя было засунуть. Я уже не знал, есть ли у меня температура или нет. Не понимал, что происходит со мной и вокруг. Как какой-то механизм, автоматически старался выполнять то, что требуют козлы и, стоя в строю, молился про себя, надеясь, что с Божьей помощью я преодолею этот ад.

Весной этого года ожидались выборы президента и ходили слухи о амнистии, либо о утверждении закона, по которому день в СИЗО будет считаться за два дня срока. Поэтому в те минуты, когда мы просто стояли смирно в локалке, я мечтал о аминистии. Ведь был уже февраль 2008-го года, а выборы будут 2-го марта. На Можайском СИЗО, сидя в хате у Александра, смотрящего за корпусом, я застал выборы в Госдуму. Некоторые из нашей хаты, кроме блатных, ходили голосовать, но я не пошёл, так как был осужденный. Голосовать может только подследственный. Осужденный не имеет права голоса, у тебя нет прав, есть только обязанности.

Но амнистии не произошло. А закон, по которому день в СИЗО стал считаться за полтора дня в колонии, приняли только в 2018 году.

Исправляет ли кого-то тюрьма? Не думаю. Чёрные лагеря развращают, хоть и лишают свободы, но не лишают доступа к порокам. Но там хотя бы можно жить. Красные лагеря уничтожают тебя как личность. Сохранить после карантина, те качества, которыми я обладал, мне помогла Воля. А может и Бог. А скорее всего, всё вместе. Я сумел остаться личностью и не превратиться в скот, который гоняют на забой. Но за это в карантине я выхватывал больше всего. Не любят козлы заметных людей. Ой, как не любят.

За час до отбоя снова загнали в спалку. В туалет я уже приучил себя ходить по ночам. Ночной больше не бил, лишь лениво поглядывал, не хожу ли я «по большому».

На следующий день повторилось всё тоже самое. Опять подъём под крики и избиения, снова прилетело табуреткой, опять выгнали во двор и там били черенками.

После завтрака в локалку выбежал разъярённый Валера и, выдернув из строя высокого татарина, приехавшего нашим этапом с Казани, увёл его в карантин. Минут через десять они вернулись, татарин был сильно избит. Взглянув на строй, Валера увидел меня и его затрясло.

— Сука! — он заржал в голос. — Я перепутал!

— Что перепутал? — во двор вышел и Дёма.

— Мы не того отп*здили! — Валера указал на меня. — Вот же он. Смотри как похожи.

Татарин действительно был чуть ниже меня ростом, молодой и кареглазый. Отдалённые сходства может и были, а с опухшими от избиений лицами и побритыми наголо головами разве разберёшь?

Активисты поржали, но избивать меня не стали, ограничившись парой ударов. Утомились видать. Оказалось, Валере не понравилась моя заправка, и он решил меня проучить. Но под руку подвернулся татарин, и оторвались на нём.

После обеда нас начали учить докладу дежурного. Каждый заходил в карантин, вставал на место дневального и должен был зачитать доклад, одев на руку красную повязку с надписью «Дежурный». В докладе нужно было назвать количество спальных мест, количество осужденных, отсутствие жалоб и предложений и представиться. Доклад нужно зачитывать быстро и без запинки. За малейшую запинку били. Косяк[267] на руку одели все, даже Хохол.

В этот раз меня отправили не на плац, а убираться в карантине. Выдав тряпку, отправили протирать в спалке пыль. Там я увидел ночного без робы и футболки. Он, хоть и молодой, не более двадцати пяти лет на вид, весь был забит тюремными наколками, большинство из которых воровские и отрицаловские. Звёзды под ключицами, немка на плече, эполеты, паутины. Бывший блатной, видать, мразь переобувшаяся. А потом снова сядет, и будет пальцы гнуть, что под крышей сидел. Но в тюрьме правда рано или поздно всплывает наружу. И гадьё, попадая на черные лагеря, находит там свою участь. А для таких бл*дей участь одна — нож. Самое лёгкое, чем они отделываются, — жёсткие избиения, спрос как с гада и жизнь на положении обиженного. Но по понятиям цена за бл*дские поступки — жизнь.

Карантинная бл*два любила слушать Дюмина, Вороваек и прочий блатняк, даже не смущаясь тем, что там про таких как они поют: «активисты-фетишисты все под нары попадут». Видимо, немало среди них было переобутых. Тот же Дёмин был, вроде как, с Питера.

На четвёртый день, во время марша в столовую на ужин, обосрался Хохол. В прямом смысле, нагадил прям в штаны, вывалив говно через штанину на плац. Заметили это в столовой, так как от него сильно воняло дерьмом. На вопрос активистов, кто насрал, он признался. Вернувшись со столовой в карантин, его отправили подмываться, после чего жёстко избили. Мне даже было его немного жаль, несмотря на все понты в Столыпине. А ведь я его предупреждал, красный лагерь — не шутки.

За час до отбоя нас снова завели в спалку. Меня, из строя, вызвали активисты. Это не сулило ничего хорошего. Я прошёл в умывальник, где меня ждал Валера, Дёма и второй бугор.

— Садись на корточки! — сказал Валера и сел напротив меня.

— Тут с воли за тебя маякнули[268], — начал он. — Что ты своей девушке в пилотку нырял.

Я сразу понял, что меня берут на понт. Потому что ничем подобным я не занимался, а девушки, которые у меня были на свободе, со мной связь в тюрьме не поддерживали.

— Не было такого! — отрезал я.

Сверху нанесли сильный удар по затылку, потемнело в глазах, я упал на плитку умывальни, после чего меня начали избивать все присутствующие активисты. Били размеренно, по разным частям тела и органам, не давая подняться с пола.

— Давай, признавайся! — приговаривал Валера, вместе с остальными нанося удары.

Я лежал на полу, а сверху наносили удары ногами по голове. Сил подняться уже не осталось, я ждал, когда выключусь, но, как назло, оставался в сознании. Валера наступил мне керзачами на голову и ногой прижимал лицом к холодной плитке пола.

— Давай, признавайся! Тебе же лучше будет, мы тогда прекратим, — приговаривал он.

Меня так не били даже в пресс-хате. Тут меня долго и размеренно забивали ногами и руками, не боясь сломать что-то или пробить голову. Избиение растягивали, чтобы я мог прочувствовать каждый удар. Но автоматически определять себя признанием, пусть и ложным, в «гарем»[269], я не собирался.

Били долго, полчаса точно. После чего несколько рук взяли меня за шкирку и приподняв, посадили жопой на пол. Я уже ничего не соображал, даже не мог поднять головы.

— Не хочет ломаться. Доставай х*й, короче, — услышал я голос Валеры.

«Ну, п*здец,» — проскочила мысль в голове, но сил не было даже что-то сказать, не то, что пошевелиться.

По голове чем-то провели, после чего Валера присел напротив.

— Ну всё, гасанули мы тебя. Надо было признаваться, когда предлагал.

— В смысле гасанули? — я не хотел верить в то, что говорили козлы.

— В прямом. Х*ем я провёл по тебе.

Внутри всё оборвалось. Мысли судорожно начали мелькать в голове. Теперь терять нечего. Добавят срока или не добавят, убьют или не убьют — плевать! Ночью я возьму табуретку и начну валить этих бл*дей, когда они будут спать. Но жить опущенным я не собираюсь.

— У тебя есть два варианта, — продолжал Валера. — Первый, это ты едешь с утра к п*дорам за столы и живешь соответственно. А второй, мы умалчиваем то, что здесь произошло, и ты стучишь нам на свой карантин. Рассказываешь то, о чём они говорят между собой, может, кто планирует побег, что говорят про нас. Всю информацию. Да и бить тебя мы будем немного меньше. Совсем не можем прекратить, сам понимаешь, все поймут сразу, что ты стучишь.

Теперь я понял, зачем они брали меня на понт про оральные утехи с девушкой и пытались выбить признание. Признайся я в этом, они предложили бы мне стучать в обмен на молчание. Ведь многие согласились бы, лишь бы сохранить в глазах других достоинство. Ещё один изощрённый способ делать из слабовольных зеков стукачей. Но я стукачом не был никогда. Не того они выбрали.

— Делайте что хотите, но стучать я не буду, — холодно ответил я.

— Тогда все узнают, что ты опущенный, — сказал Валера.

— Я сам не буду скрывать от своего карантина, что вы сделали.

Валера ударил меня наотмашь кулаком в лицо, я снова упал на пол. Поднявшись обратно, я увидел, что он тянет мне руку.

— Пожми её, — сказал он.

Я недоумённо смотрел на него. В неволе пожать руку опущенному, значит самому стать опущенным. Зачем он осознанно предлагает мне это? Или здесь очередной подвох?

— Зачем? — спросил я. — Ты же знаешь, что загасишься.

— Пожми я сказал! — рявкнул он. — А то въ*бу снова, ты и так вон еле сидишь.

Я протянул ему руку, и он крепко её сжал.

— Молодец! — сказал он, хлопнув меня по плечу. — Иди к остальным. Это палец был, не х*й.

Я не верил своим ушам. Посмотрев на других активистов, понял, что Валера говорит правду. Странное у ублюдка чувство справедливости. Помню, шмонали они наши вещи, нашли фотку моей сестры.

— Это кто? — спросил Дёмин. — Тёлка твоя?

— Сестра! — хмуро ответил я.

— А, ну ладно, — отдал он фотку. А ведь могли меня просто избить и забрать на свои нужды.

Далее мне помогли подняться и отвели обратно в спалку. Все стояли, глядя вперёд перед собой, лишь один дед сочувственно взглянул на моё опухшее, избитое лицо. Стоять я уже не мог, и мне разрешили присесть на шконку. Не более чем через пять минут наступил отбой.

На пятый день, стоя после завтрака во дворе в строю, один парнишка стал проситься у Дёмы в сортир. Дёма ему отказывал, порой нанося в ответ на просьбу удары. В итоге паренёк нассал прямо в штаны. Козлы это заметили, отп*здили его, и оставили стоять на морозе, не дав сменить мокрые трусы со штанами.

На шестой день вечером после проверки в карантин пришёл сотрудник, и нас построили в коридоре.

— Сейчас будем проверять, как вы отказались от воровских традиций, — сказал он.

Началась процедура того самого подъёма в зону, про который я слышал — через тряпку и косяк. Из строя по очереди выходили зеки, зачитывали с красной повязкой на руке доклад сотруднику, после чего шли и протирали тряпкой дальняк. Я оказался последний в строю, и ждал своей очереди. Косяк-то ладно, я уже одевал. А вот дальняк протирать как-то не хотелось. Вариантов не было, но я не знал, как себя поведу. Унитаз мыть зеку не зазорно, если в хате нет обиженного или шерсти. Зазорнее напротив держать камеру и себя в грязи. Но никто из зеков мыть дальняк не стремился, и за уже отбытый срок я, как и большинство других, это не делали. А вертухай явно куда-то спешил, торопил активистов, те торопили и били зеков, а те старались быстрее выполнять предъявленные требования.

Когда дошла очередь до меня, я надел косяк и начал зачитывать доклад.

— Быстрее, быстрее давай! — торопил вертухай. Затем взглянул на часы и сказал, — Ай, повязку одел и ладно. Я побежал, нет времени!

И ушёл из карантина.

— Давай, в строй побежал, быстро! — вдарил мне Дёма, а я радовался. Хоть дальняк мыть не погнали.

Седьмой день прошёл обычно, без происшествий. Как всегда, весь день держали на морозе, били, заставляли маршировать и убирать плац. На восьмой день, нас построили во дворе.

— А сегодня вы покидаете наше уютное общество! — начал толкать речь Дёма. — Поздравляю, сегодня вы отправляетесь в большой карантин! Будете вести себя хорошо, через дней десять подниметесь в зону. Будете вести себя плохо, ну не серчайте, в большом карантине вы можете быть очень долго.

Мы взяли матрасы, сидоры[270], и нас вывели на плац. Было ясно, что это ещё не конец.

Фил

Изложенные в данной главе обстоятельства, я узнал в полной мере уже на свободе, встретившись с Филом по ту сторону забора. До этого, в зоне, я слышал лишь общие факты, но подробности выяснил непосредственно от участника тех событий.

Выйдя из строя около бани, Фил думал, что его сейчас, как и остальных, поведут ломать. Но, к удивлению, мусора сказали отойти в сторону. По закону у него было ещё полгода СУСа, и он решил, что раз так, то его сразу закроют туда. Но сомнения оставались, ведь лагерь красный, должны пытаться сломать, так как он отрицает.

Зайдя на шмон, Фил разделся. Сотрудник, проводивший обыск, увидел звёзды под ключицами и позвал бл*дей.

— Накажите его за партаки, — кивнул он на Фила.

Его завели в баню, где ломали остальных «отказников» и избили за наколки, в конце бросив с силой об пол. Но пытать не стали, ограничились избиением.

После обыска его и остальных, кто не попал по распределению с нами, повели сразу в большой карантин, так как малый оказался переполнен.

В большом карантине Фила весь день били вместе с остальными этапниками, маршировать он не хотел, выполнять указания активистов тоже. Осознанной ломкой никто не занимался, видимо решили отложить это на потом, так как нужно было «воспитывать» два десятка вновь прибывших зеков, и в первый день ограничились постоянными избиениями, которые получают все в карантине на этой зоне.

Ночью его положили спать в проходняк активистов. Один козёл оказался под Филом, другие на соседних шконках.

— Не дай Бог, вскроешься, — предупредили они перед отбоем.

С десяти вечера, когда начинался отбой, и до часу ночи Фил лежал, боясь сомкнуть глаз, чтобы не уснуть. К часу все передвижения в отряде затихли, и он достал две припрятанные мойки. Ещё около часа он молился за грех малодушия, понимая, что вскрываться надо конкретно, так, что выжить шансов может и не остаться. На Икше он вскрывался по-обычному, резав на руках вены, этого оказывалось достаточно. Здесь же такое не прокатит, тут нужно вскрывать центряк[271] и конкретно. К двум часам он собрался с силами, сжал две мойки и рубанул в двух местах центряк и шею. Кровь из рук брызнула фонтаном во все стороны — вверх, на пол, на спящих активистов. Вырубился Фил моментально — последнее, что помнил, звон упавших об пол лезвий.

Пришёл в себя он в санчасти на следующий день. В зоне я узнал от других, что, когда он вскрылся, активисты, попавшие под кровавую струю, моментально проснулись, началась паника, так как видели, что вскрылся он конкретно и может отъехать в мир иной. Завернув в окровавленное одеяло, несколько человек бегом понесли его в санчасть.

В санчасти Фила зашили и положили под капельницу. Под ней он лежал сутки, за это время к нему приходили общаться некоторые зеки из жилой зоны, не бл*ди. Через пару дней, его, кое-как зашитого, и ещё не выздоровевшего, повели в режимку[272]. В режимке была клетка для пыток. На Фила надели наручники и приковали его к верхним прутьям клетки, так, что ноги у него не доставали до пола. Пришли мусора и начали его избивать, уже пытаясь сломать. Через какое-то время Фил понял, что терпеть избиения уже не может, и заорал, что сожрал ежей — соединённые крестообразно гвоздики в хлебном мякише, о которых я писал, упоминая мастырки. Мусора остановились и недоверчиво переглянулись.

— Смотри, сейчас поведем тебя на рентген, и если всё чисто, то вы*бут тебя. В прямом смысле! — сказал один из них.

— А что с ним возиться, — зашёл старший опер, по фамилии Айдинов, один из тех, кто принимал этап у бани. — Сейчас п*дора приведу, х*ем ему по булкам проведёт.

Айдинов стянул с Фила штаны и вышел вместе с остальными мусорами, оставив висеть с голой жопой. Тут Фил испугался уже конкретно. Он висел в наручниках, и не мог даже натянуть себе штаны. В кабинет в это время пришёл убираться один из зеков.

— Дружище, — обратился к нему Фил. — Будь человеком, натяни штаны.

Тот выполнил его просьбу.

А в это время, в кабинете начальника колонии, с Хозяином вёл переговоры один из арестантов СУСа, известный Саратовский ОПГшник[273]. Весть о Филе разнеслась по зоне, как только он вскрылся. Говорили, что приехал малой с малолетки, вскрыл вены, чуть не отъехал и сейчас его пытают, хотя по закону он должен отправиться на строгие условия содержания, так как свой срок там не досидел.

— Начальник, будь человеком, — говорил ОПГшник Хозяину. — Он же малой совсем, по закону ему и так полагается СУС, он в зону даже подниматься не будет, что вы его мучаете-то.

Начальник колонии подумал, подумал, и решил сжалиться над Филом. Не успел режимник привести петуха, как Фила, по распоряжению Хозяина, вывели из клетки и перевели в СУС. Так Фил оказался чуть ли не единственным порядочным по воровским понятиям арестантом на зоне, который избежал участи был сломленным, коли не физически, так через х*й.

Большой карантин

Нас привели к огороженному локалкой бараку. На входе значилось: «6-ой отряд». Это и был, так называемый, большой карантин. Шестой отряд служил следующим этапом подъёма в лагерь после малого карантина. В малом карантине держали неделю. В большом могли продержать и более года. Особенно задерживались местные — с них выбивали явки с повинной. Говорили, что саратовские мусора ставили перед активистами шестого отряда «план по явкам». Те должны были ежемесячно выбить с арестантов определённое количество явок. По части из них заводили новые уголовные дела, часть использовалась, чтобы заставить арестанта стучать, говоря в оперчасти, что в случае отказа на него заведут новое уголовное дело. Также в большой карантин могли перевести из зоны тех, кто начинал нарушать режим или впал в немилость активистам, уже будучи в колонии.

Нас завели внутрь барака и провели в комнату отдыха на обыск. На входе значилась аббревиатура «КВР» — комната воспитательной работы. Сидоры с вещами активисты унесли в каптёрку. Во время обыска, раздеваясь, обосрались сразу двое — Солдат и ещё один из арестантов.

— Вы что, сука, животные! — рявкнули местные козлы и повели их в умывальню отмывать дерьмо.

Цвет местных краснопузых не сильно отличался от малого карантина, людское в них так же отсутствовало. Запомнились мне Андрей Рахманкин, высокий крепкий парень, года на три старше меня, родом с Магадана и носящий соответствующее погоняло; председатель СДП отряда по погонялу Семён, ростом, который был тоже не ниже меня, и бугор по фамилии Ручихин. Эти лютовали больше всех. Остальные, а их было немало, особо не запомнились.

Правила содержания в большом карантине, мало чем отличались от малого. Били ненамного меньше. Но только если в малом карантине нас было около пятнадцати человек, то здесь был полный отряд, чуть меньше сотни арестантов. Но и активистов было больше. Передвижения всё так же совершались бегом, но здесь можно было, хоть и через избиения, хотя бы отпроситься в туалет поссать, а ночью свободно сходить и «по-большому». А этого очень ждали многие из нас, неделю не ходившие в туалет. Кто смог сдержаться, конечно.

После шмона и размещения матрасов на спальных местах, нас выгнали во двор к остальному отряду. Публика была совершенно разношёрстная, помимо прибывшего с нами этапа, не попавшего в малый карантин, здесь были и другие зеки, некоторые находились в шестом отряде уже более года. У одного из зеков была рука в гипсе, сказали, что ему сломали руку местные козлы. В курилке получилось немного поговорить, хотя разговаривать на какие-либо темы было опасно, я уже понял, что в этом лагере «сука на суке и сукой погоняет» — везде стукачи.

Скоро во двор вышел Гия с ВИЧевым парнем, который так же приехал с нами этапом. Их обоих «убивали» по приезду в лагерь, и сейчас они ждали отправки в ШИЗО. Гии до свободы оставался всего месяц. Позитив, который обычно сопутствовал ему, исчез, он кивнул мне и угостил сигаретой, обмолвившись, пока никто не заметил, что Фил вскрылся в первую ночь. Ни ВИЧевой, которому и так нечего было терять, ни Гия, которому оставался месяц до свободы, вместе с отрядом не передвигались, в столовую не ходили, лишь сидели избитые целыми днями в КВР с разрешения активистов и особо не высовывались. Но буквально через день-два, после моего подъёма в шестой отряд, их перевели в ШИЗО.

В шестом отряде нас так же большую часть времени держали на улице. Кого-то гоняли на уборку в барак, кого-то отправляли убирать плац, а кто-то оставался стоять смирно в локалке. В первый же день я впал в немилость к активистам.

По пути в столовую меня, из-за роста, опять поставили в первые ряды строя, а маршировал я по-прежнему плохо, несмотря на то, что в малом карантине меня постоянно за это жёстко и долго били. И здесь я снова сбился с темпа. Подлетев ко мне сбоку, Магадан исподтишка рубанул мне кулаком в челюсть, отчего я сразу упал на плац. Кое-как меня подняли, нокдаун как минимум, челюсть сильно болела и больно было шевелить ей.

Пищевщик, в отличии от малого карантина, здесь пользовался тем, что был в одной лодке с козлами. Сам же он ничего не представлял из себя, был низкорослый и худой. Часто, когда весь отряд стоял в локалке, он прохаживался вдоль строя и орал: «Вы все говно!». Особое внимание он так же обращал на меня, а когда я ему огрызался в ответ, бежал стучать активистам, за что меня дополнительно избивали.

За неделю пребывания в ИК-13, я понял, что это голодная зона, несмотря на то, что считалась образцово-показательной по всей области. Кормили тут в основном одной капустой, вперемешку с редкими шмотками сала с местного огорода, где был свинарник. Изредка давали плохо проваренные каши, которыми, даже если съешь весь бачок с баландой, не наешься.

Во время пребывания в большом карантине, я понял, как сильно хочу есть. Несмотря на то, что я и так питался плохо последние полгода, катавшись по этапам, и привык обходиться одной буханкой хлеба в день, здесь я чувствовал такой голод, который сводил с ума. Стоя в строю на проверке, которая длилась в среднем час, я мечтал о том, что как освобожусь, выйду и сразу куплю тортик «Прага». По ночам мне снилась еда. Один из снов я помню до сих пор. Мне приснились деревянные нары на саратовском ПФРСИ, на третьем ярусе которых стояли коробки с лапшой «Роллтон». И я карабкался вверх на эти нары, открывал лапшу, ел её всухомятку, и во сне она была нереально вкусной. Через несколько дней пребывания в большом карантине, мало осознавая, что делаю, с голода съел тюбик казённой пасты. От голода страдал не я один, многие из арестантов выглядели как узники Освенцима на военных фото в последний год войны — скелеты, обтянутые кожей.

Пить хотелось не меньше, в сортир отпускали редко, ходить нормально туда получалось с утра по подъёму, вместе со всем отрядом, а попить из-под крана просто не дали бы. Губы все потрескались от нехватки влаги, в горле постоянно было сухо. Того количества жидкости, которую я получал в столовой, кардинально не хватало.

В первую же ночь, я отправился в туалет, дабы сходить по большому. На продоле меня остановил ночной.

— Ты стукач говорят? — сказал он мне.

— Нет, — опять берут на понт, меня это уже достало.

— Выходит, Валера п*здит? — ухмыльнулся ночной.

Двоякая ситуация, и видимо какой-то подвох. Сказать, что Валера п*здит, наверняка тогда меня ожидает встреча с Дёмой, Валерой и остальными, которые иногда заглядывали в шестой отряд. А сказать, что не врёт, значит обозначить себя стукачом, а сделать из меня его им не удалось.

— Я не знаю, что он говорил, может ты его не так понял, или перепутал меня, но я не стукач, — попытался съехать я.

— Я тебе задал вопрос конкретный, отвечай да или нет. П*здит Валера или нет? — ночной переменился в лице, теперь он представлял явную угрозу. Тем более ночной здесь, в отличии от малого карантина, был довольно крупный.

— Да, п*здит! — пусть будет, что будет. Тем более я очень хотел в туалет, а повторить участь некоторых моих обосравшихся соэтапников, не хотелось.

К моему удивлению, ночной кивнул и пошёл дальше. Я успешно сходил на дальняк, а весь следующий день ожидал какого-то дополнительного разговора на эту тему, но его не было.

На второй день пребывания в большом карантине нас, поднявшихся с малого, построили на продоле барака и начали заводить по одному в дальний конец отряда, откуда затем раздавались крики. Было понятно, что бьют, но непонятно, за что.

Дошла очередь и до меня. Пройдя туда, я увидел Семёна и Магадана. Магадан сидел на стуле.

— На корточки упал! — показал он перед собой.

— Какая статья? — спросил Семён.

— 162 часть вторая, — озвучил я.

— Что, телефон отжал? — ударил меня Семён.

— Нет, я ничего не отжимал, — ответил я.

— Давай короче, пиши явку с повинной, где в Москве совершал ещё подобные эпизоды, у кого отжимал телефоны, всё подробно рассказывай. Тогда уйдёшь целым к отряду. — сказал, наклонившись ко мне, Магадан. — А не будет хоть одной явки, будет тебе плохо.

— Я ничего ни у кого не отжимал, и подобным не занимался, — сказал я. То, что сижу по скин-теме, они явно не знали, и знать им не надо было, тогда ещё более усерднее начали бы выбивать какие-либо эпизоды, а мне хватило этого на Петрах.

После моего ответа, меня начали забивать ногами. Били долго, но потом обмолвившись: «Хер с ним, он всё равно с Москвы», отпустили. А вот с местных выбивали явки регулярно и долго. Бывало, когда отряд стоял в локалке, из строя вызывали кого-то из местных.

— На явки, — раздавался шёпот в строю.

Местный потом выходил избитый, либо не выходил вообще, если был не в состоянии. Кто-то выходил быстро и вполне целый, было ясно, что явку он написал. Говорят, что практикуется такое ещё в СИЗО-1 города Саратова, поэтому многим из них не привыкать.

Опущенных в шестом отряде было немало, и здесь у них был отдельный унитаз, отдельная раковина и отдельный проходняк в спалке: всё как полагается, активистам, видимо, самим не в кайф полоскаться с опущенными.

Издевательства над человеческой личностью в шестом отряде продолжались. Активисты постоянно называли нас собаками, животными, могли ходить перед строем и называть всех п*дорами. Били тоже постоянно, но, так как народу в отряде больше, то в общем проценте, по сравнению с малым карантином, где были сосредоточенны только на нас, казалось, что бьют меньше.

Помимо столовой, стали ежедневно водить в клуб. В клубе был большой актовый зал, в котором собирались все отряды, кроме СУСа и девятого ВИЧевого отряда. Ежедневно там проводились лекции, которые читали дежурные сотрудники на небольшой трибуне для выступлений, по выходным проводились театральные представления и музыкальные выступления. В шесть утра, как и другие отряды, стали выводить на плац на зарядку. Если кто филонил, того потом жестоко избивали внутри локалки, а порой и прямо на плацу.

Перед любым выводом отряда на плац, нас строили в локалке. Затем, по сигналу активистов, каждый ряд по очереди бегом выбегал из двери локалки, которую дистанционно открывал козёл с поста СДП напротив отряда, и выстраивались на плацу. Бл*дям не нравилось время, в которое мы укладывались, и они часто заставляли повторять эту процедуру по пять-шесть раз. А порой и ради профилактики.

Регулярно выстраивали весь отряд в локалке и заставляли синхронно кричать: «Здравствуйте, гражданин начальник!». Кричать нужно было со всей глотки. Часто, мы слышали аналогичные крики с ИК-2 строгого режима, которая, как говорили, находилась через дорогу от нашей колонии.

Постоянно, как и в малом карантине, заставляли маршировать на месте в локалке. Ещё была популярна команда «бег на месте».

Когда я поднялся в большой карантин, у меня сильно загнили руки. Пальцы на руках и ногах я отморозил так, что с больших пальцев слезли ногти. В шестом отряде, так же, как и в малом карантине, меня гоняли на плац, убирать снег. Из-за того, что загнили руки, я не мог нормально держать в руках лопату, за что меня регулярно били. Но потом, увидев, что руки гниют так, что работать ими нереально, стали оставлять в отряде на уборку, отправляя протирать пыль в спалке. Тавтология, но протирать в карантине пыль — самая «непыльная» работа. Стоишь спокойно, вытираешь пыль со шконок. Мне везло — из-за гниющих рук мне дали тряпку. Других заставляли вытирать собственными руками.

Во время уборки козлы любили издеваться над арестантами. Одних заставляли вытирать руками пыль, других сажали в начале коридора барака и те должны были по команде, гусиным шагом, бежать в другой конец коридора, собирая руками катушки грязи и пыли с пола. Последнего, кто бежал медленнее всех, избивали активисты. Потом они выливали на пол несколько вёдер воды и так же, с одного конца в другой, зеки должны были гнать воду уже тряпками наперегонки, жопой кверху. Так что мне ещё сильно повезло, потому что эти издевательства меня миновали, хоть руки теперь и мёрзнут от малейшего холода.

Впрочем, не всё время отряд держали на улице, как в малом карантине. Иногда, особенно после обеда, нас на час загоняли в КВР, где разрешали сидеть на рядах деревянных стульев. Так было всего несколько раз, но это время считалось самым спокойным. Минус был в том, что с мороза, да и после обеда, начинало клонить в сон. А если это заметят активисты, то мало того, что тебя изобьют, ещё и весь отряд выгонят на улицу. Один раз я так чуть не подвёл остальных, даже не заметил, как вырубился сидя. Но меня толкнул сосед, и зашипел: «Ты чего, сейчас всех на улицу из-за тебя погонят!» — и я кое-как раскрыл глаза. Такая же ситуация творилась и на ежедневных лекциях в клубе, и нередко многие из нас огребали потом в отряде, за то, что козлам показалось, что мы прикрыли глаза.

Из-за того, что у меня загнили руки, меня стали ежедневно водить в санчасть. Туда сопровождали отрядные бугры, в основном Ручихин. Мы подходили к двери локалки, он нажимал на кнопку, козлы с поста СДП открывали дверь. Выйдя на плац, подходили к посту, и бугор показывал козлу, выписанный на нас пропуск. Пропуск нужно было показывать у каждого поста, мимо которого мы проходили, а они стояли по всему периметру колонии. В каждой козлодёрке сидело где-то по два члена СДП. Вход на территорию санчасти так же был огорожен локалкой, на территории которой находилось одноэтажное здание. Внутри за зарешечённым окном сидела медсестра. Чуть дальше был проход в палаты для больных. Мазали руки зелёнкой. Я объяснил лепиле, что фукорцин помог бы намного быстрее, но его у них не было.

Один раз, стоя во дворе санчасти и ожидая бугра, который задержался внутри с кем-то переговорить, я увидел Крыссу, который вышел покурить.

— О, привет! — поздоровался он со мной.

Я стрельнул у него сигарету. Выяснилось, что он, как и хотел, съехал на санчасть и всё это время там так и лежал. А до свободы ему оставалась неделя. Скользкий был тип, хитрый.

День на третий, Ручихин повёл меня в штаб, откатать отпечатки пальцев. Зайдя внутрь, мы прошли в какой-то кабинет, где был сотрудник. Руки у меня уже сильно гнили, и когда мне начали вымазывать их в чернилах, было дико больно, я не мог никак нормально приложить пальцы к бумаге. Наблюдая процесс, и Ручихин, и сотрудник, разъярились и начали меня избивать, насильно прикладывая пальцы к бумаге. Затем, прийдя в отряд, бугор пожаловался остальным активистам, и меня отвели в каптёрку, где избили.

Маршировать нормально я так и не хотел, за что постоянно выхватывал. От лагерного марша болели колени, почки. И при первой же возможности, я старался филонить. Козлов это достало, и день на четвёртый, вечером после ужина всех построили в локалке, а меня вывели перед строем.

— Вот эта вот псина, — из барака вышел Семён, держа в руках черенок от лопаты, — не хочет нормально маршировать. Придётся его наказать прилюдно, чтобы каждый из вас видел, что будет с теми, кто будет филонить!

Бугры схватили меня, чтобы не мог вырваться, а Семён подошёл сзади и с размаху ударил меня черенком по жопе. Задницу ожгло резкой болью, ноги подкосились, но бугры меня удержали.

— Это не всё! — сказал Семён. — В наказание, ты получишь десять ударов черенком!

Отряд стоял и неподвижно смотрел на меня. Ещё удар. И ещё. Бил Семён со всей силы, не жалея ни меня, ни черенок. От местных, я слышал, что на СИЗО-1 в Саратове, любят бить так же киянкой, что человек потом обсирается в штаны. Хорошо, что накануне ночью, я ходил в туалет.

Семён всё бил и бил. Я уже потерял счёт ударам, а ноги меня не держали. Снова удар и раздался хруст. Черенок сломался!

— Ладно, хватит с тебя, несите его в спалку! — Семён выбросил на землю остаток черенка и пошёл в отряд. Кто-то из арестантов по команде бугра побежал убирать обломки, а меня потащили в отряд, где положили на шконку до отбоя. Сидеть нормально на заднице я не мог ещё долго.

Время от времени в карантин приходили активисты с других отрядов. Нас выстраивали во дворе, и они выбирали арестантов на «выявление». В малом карантине во время опроса спрашивали про таланты, хобби, профессию. Все данные записывали. И исходя из этого, уже было известно, кого отправлять на выявление в промзону, кого в клуб, кого на ширпотреб и художку. У меня никакого профессионального образования не было, рисовал я любительски и козлам это не озвучивал, школу к тому времени бросил, имея за спиной лишь девять классов образования. Поэтому меня, вместе с другими, кого не выбрали на выявление, оставляли в отряде. Считалось, что выявленцам повезло. С утра их забирали на выявление, возвращались в карантин они только к вечеру. Их, конечно, били, но доставалось им в любом случае меньше, чем нам. Говорили, что нам ещё фартануло, что не так давно отменили «распорку». На распорку водили таких, как мы, без профильного образования, разнорабочими на промзону. При этом, чаще всего они там не работали, а постоянно мыли цех и подвергались избиениям. Явки выбивали тоже в основном там, это сейчас процесс перенесли в отряд.

Было выявление и в СДП. Однажды нас построили во дворе, туда зашёл здоровый мордатый активист с косяком на руке, на котором было написано «председатель СДП колонии». Этого козла я помнил, он был один из тех, кто ломал этап в бане. Один из самых здоровых. Поэтому я не удивился, что он оказался главным председателем секции дисциплины и порядка. Он окинул строй взглядом, и молча указал пальцем на несколько человек. Бугры их вывели со строя, и он увёл их. Выбирал он не по телосложению: брал и рослых, и мелких, шустрых. Говорили, что отказаться от работы в СДП нельзя. Кто отказывался, тех Шалай (погоняло председателя, от фамилии Шалаев) заводил в штаб СДП, и там забивал вплоть до того, что мог опустить. Поэтому таких не было. Когда он выбирал из нашего строя потенциальных козлов, я молился, чтобы это оказался не я. В СДП мне не хотелось, по головам ходить я не собирался, стучать на арестантов тоже. Меня, к счастью, данная участь миновала, видимо, я был так сильно избит, так как на меня что в малом, что в большом карантине, обращали больше всего внимания, что он не увидел во мне сучий потенциал.

Но, с другой стороны, те, кто попадают на выявление, быстрее всего поднимаются в зону. И как же я был рад, когда на седьмой или восьмой день пребывания в шестом отряде, вечером нас построили в локалке и среди фамилий, которых называл мусор, на перевод, оказалась и моя. Самый ад был на карантине. А в зоне-то как-нибудь выкрутимся.

Пятый отряд

Когда поднимали[274] с карантина, на улице уже стемнело. Меня перевели в пятый отряд, который считался рабочим. В нём жили рабочие промки[275] и огородники.

В локалке меня встретил председатель СДП отряда, смуглый крепкий чернобровый и обритый наголо парень по погонялу Цыган. Он повёл меня на экскурсию по бараку, показывая, где что находиться.

— Вот здесь п*дорский умывальник, здесь п*дорский дальняк, их не трогай. Всеми остальными можешь пользоваться, они людские. Здесь комната КВР, здесь пищёвка, — показывал он отряд.

Сдав сидр с вещами в каптёрку и положив матрац на пальму, куда указал Цыган, меня вызвали к завхозу.

Завхоз сидел за столом в тускло освещённой каптёрке. Это был взрослый, лет сорока, чеченец по имени Умар, срок у него был пятнадцать лет, который заканчивался в следующем[276] году. Где-то половину срока он провёл на тюремном режиме в крытке, после чего по приговору досиживал в колонии общего режима. Когда меня завели внутрь, он жестом показал бугру выйти.

— Проблем от тебя не будет? — спросил он у меня.

— Нет, не будет, — обратно в шестой отряд я однозначно не хотел.

— Ты из Москвы? — видимо он про меня уже многое знал.

— Да, из Москвы.

— Родные есть?

— Есть.

— Загнать сможешь стройматериалы, краску, на ремонт барака? — спросил он у меня. — Есть возможность?

— Нет, нету. Они у меня старенькие, на передачки еле хватает денег, даже ездить навряд ли сюда будут, — по большей части это была правда, лишних денег у родителей точно не было, но даже если бы были, мне не хотелось просить у них средства для материальной помощи колонии.

— Ладно иди, — я был удивлён, что этим всё ограничилось, но вопросов задавать не стал и вышел из каптёрки.

Про денежные вымогательства в колонии я слышал. Говорили, что с каждого арестанта завхозы вымогают деньги на благоустройства отряда. Выбивали деньги редко, хотя бывало и такое. Чаще создавали зеку с помощью отрядных активистов такие условия, что он сам начинал платить. Так же можно было договориться, ежемесячно выплачивать мусорам или активу определённую сумму и жить в отряде автономно, не подвергаясь какому-либо прессу со стороны актива. Как это делалось точно, я не знал, да и денег таких у меня не было: суммы там были немаленькие. Вот, что знакомый Фила, тот самый качок с ПФРСИ, подразумевал под «вертеться». Он то явно хотел забашлять красным на лапу. Мне такое было не по нраву. Нужно вертеться самому, оставшись при этом личностью, не покупая себе свободу, а вырывая её из чужих лап.

Первый делом в отряде я прильнул к раковине и начал пить воду. Минут, наверное, пять, не мог оторваться от крана, пытаясь напиться холодной водой. Заболеть я не боялся, на карантине, несмотря на постоянное нахождение на морозе и регулярные избиения, я выздоровел, хоть и приехал с температурой тридцать девять.

— Что, только что с карантина? — спросил у меня один из местных зеков, зашедший в умывальник.

— Да, — кивнул я.

— Смотри, так много воды за раз нельзя, плохо будет. Организм отвык! — сказал он и вышел.

Потом, пока было время, я сел писать письма. Написал родителям, предупредив, что я здесь, написал Вике. Её адрес и малявы я сумел провезти с остальными письмами через карантин. Письма шмонали, но не так тщательно, тем более у меня за почти что два года, скопилось много весточек от родных.

В колонии были развиты самодеятельные организации осужденных. Каждый, кто поднялся в зону, по документам числился в какой-либо секции. Среди них были:

Уже знакомая мне СДП — секция дисциплины и порядка.

Самая бл*дская секция в зоне. Это единственная секция, членов которой на лагере называли козлами. Все члены СДП были действующими активистами, а не фиктивной массовкой, как в других секциях. Рядовые члены СДП не обязательно отличались спортивным телосложением. Были среди них и малорослые, но шустрые зеки. Они в основном ходили по отрядам и секторам колонии и вынюхивали всяческие нарушения режима содержания, отмечая это в докладных. Докладные затем отправлялись в оперчасть, и нарушивший ПВР арестант, мог отправиться в ШИЗО либо режимку для профилактических п*здюлей. Писали козлы докладные на любую мелочь — вышел в тапках в локалку, не застёгнутая верхняя пуговица на лепне, закрыл глаза на лекции в клубе — вся информация окажется у кума на столе. Козлов все ненавидели и презирали. Козлы покрепче сидели на постах, контролируя пропускной режим в колонии. Так просто выйти из локалки нельзя было даже бугру — необходимо выписать пропуск. Свои пропуска имели только члены СКК[277], это единственные, кто имел «зелёный ход»[278] по зоне. В каждом отряде был свой председатель СДП. Он отвечал за соблюдение осужденными режима, водил отряд в клуб и столовую. Отдельных арестантов с отряда в санчасть, на учёбу или на отметку в режимку водили бригадиры. Над всеми членами СДП и отрядными председателями стоял председатель СДП колонии по погонялу Шалай. Это был здоровый, массивный активист со свиной рожей, который досиживал десятку срока. Сидел он с малолетки, выхватив по максимуму за убийство и изнасилование. Говорили, что это самая конченная бл*дина на зоне, руки у него были по локоть в крови, переломал он и опустил множество людей. Стал он активистом ещё при начальнике колонии Зорине, а именно Зорин сделал эту зону «образцово-показательной», а на деле пыточной. Именно Зорин заложил здесь всю систему, которую застал и я. В 2004 году его перевели в СИЗО-1 города Саратова, поставив перед ним конкретную задачу — сломать централ. Он взял с лагеря самых отъявленных бл*дей и уехал с ними на ещё чёрное тогда СИЗО, где через две недели на проверке стали петь гимн Советского Союза[279]. Сделал на СИЗО-1 пресс-хаты, где каждой камерой управляет «старший» или «пахан» — активист и ставленник от администрации, выбивающий явки с повинной и пытающий других зеков. Зорин уехал, а система осталась, так как у Саратовской управы ГУФСИНа была конкретная задача — искоренить в области воровские традиции, чем они успешно и занялись, помимо этого искоренив у большинства зеков и человечность.

СД — секция досуга.

Вторая по значимости и численности секция. Отвечала за досуг осужденных, все культурно-массовые мероприятия и наглядную агитацию в зоне. В каждом отряде был председатель СД, а над ними стоял председатель секции досуга колонии.

СФСР — секция физкультуры и спортивного развития.

Совместно с СД проводили регулярные спортивные мероприятия, обычно по выходным. В основном, это был сбор желающих из числа осужденных на спортплощадке или в клубе (в зависимости от сезона), где те занимались гиревым спортом и силовым троеборьем. Такие мероприятия были добровольными и нехватки в арестантах на них не было.

СПБ — секция противопожарной безопасности или в простонародье пожарники.

Ходили по отрядам, проверяли состояние противопожарной безопасности, розеток. Так же, как и СДП, имели свой штаб и своего председателя, которого никогда не было видно.

СП — секция производства.

Здесь числились многие работники промзоны, секция скорее фиктивная, производством управляли нарядчики.

СОПО — секция общественно-профессионального образования.

Её члены работали в ПТУ, библиотеке, занимались соблюдением регулярной посещаемости общеобразовательных учреждений в колонии. Учёба была обязательной для тех, кто не закончил школу и не имел какого-либо специального образования.

СПЗ — секция профилактики заболеваний.

В неё входили отрядные пищёвщики. Отвечали за сохранность продуктов в пищевых комнатах, уборку и санитарию. Чаще всего они были в отрядах и каптёрщиками.

СПП — секция психологической помощи.

Секции по факту не существовало, председателей у неё не было, члены секции были фиктивными.

Объединял секции совет коллектива колонии или СКК. В него входили председатели всех крупных колонических секций (СДП, СД, СФСР, СПБ), старшие дневальные отрядов, старший нарядчик и председатели СКО — совета коллектива отряда. Главным в СКК, или как их называли на малолетке, рогом зоны, был председатель Совета Коллектива Колонии.

Главным в отряде был старший дневальный, то есть завхоз. Ему полностью подчинялись отрядные активисты, и от него полностью зависела жизнь в отряде. После завхоза шёл председатель СКО, ему подчинялись председатели отрядных секций. В пятом отряде это был невысокий обритый наголо коренастый парнишка по погонялу Варлам. Следующим по значимости шёл председатель СДП отряда, а уже потом бригадиры, то есть бугры. При председателе СД отряда был ещё и писарь, который занимался наглядной агитацией в отряде и вёл журналы. Шнырил завхозу и отвечал за пищкомнату отрядный пищёвщик.

Принадлежность к секции отмечалась небольшим деревянным треугольником с аббревиатурой соответствующей организации, нашитом на рукаве робы. Состоять в какой-либо секции должен был каждый, кто поднялся в зону. У председателей секций и бригадиров вместо треугольников на рукаве были длинные бирки в форме узкого прямоугольника, с надписью должности.

На следующий день ко мне подошёл СКОшник с журналом в руках.

— Выбирай, в какую секцию тебя впишем, — сказал он.

— Обязательно? — спросил я.

— Да, обязательно, если не хочешь обратно в карантин. Ты же в курсе, — ответил он.

— Ну давай СД, — аббревиатура мне импонировала, напоминала одну старую организацию ныне не существующего государства, да и не козлиная-то секция.

— Хорошо, — он мне протянул журнал, где я должен был расписаться напротив своей фамилии. Я черканул закорючку, отличную от моей подписи. Надеюсь, никто не будет проверять.

Стоящих на должностях активистов или пользующихся авторитетом в лагере зеков можно было отличить от других осужденных по внешнему виду. Несмотря на то, что лагерь был красный и вольные шмотки были запрещены, здесь разрешалась одежда, в основном сшитая на местной швейке, и отличающаяся от общепринятой робы с полосками. Ещё на карантине я обратил внимание, что козлы гоняют в чёрных рубашках, с нашитыми на них бирками, чёрных фесках[280]— «немках» и брюках. В пятом отряде в подобных шмотках гоняли только активисты, и пара зеков, которые постоянно сидели в комнате КВР с активистами. Обычные мужики, трудящиеся на промке и огороде, в основном были в стандартной робе. В отряде встретил я и дагестанцев, которых мельком видел на ПФРСИ, когда меня по второму кругу повезли в Можайск за медицинской картой. Даги меня узнали и поздоровались, работали они на огороде.

Исправительная колония номер тринадцать делилась на сектора. Было три зоны: жилая, промышленная и административная. На промзоне располагались производственные цеха и огород. В жилой зоне, помимо бараков, карантина и СУСа, был уже упомянутый клуб; рабочий сектор в жилзоне, в который входила ширпотребка, швейка и художка; баня с парикмахерской; учебное здание, в котором было ПТУ, библиотека и школа; церковь; штаб старшего нарядчика; штаб СДП и СПБ. В административной зоне располагался штаб и здание, в котором находилось ШИЗО и ПКТ.

Пятый отряд считался рабочим, располагался по соседству с третьим, инвалидным, отрядом. В девятом отряде жили ВИЧевые, одиннадцатым отрядом считался СУС — два отряда, где ещё было более-менее нормальное положение. В первом отряде жили трудяги с рабочего сектора в жилзоне, в четвёртом клубники[281] и некоторые колонические[282] активисты. Седьмой отряд считался козлиным, там жили члены СДП — их не расселяли по другим отрядам, чтобы они могли в полной мере выполнять свою сучью работу, не боясь расправы от других арестантов. Ну а про шестой отряд Вы уже знаете — это пыточный отряд и большой карантин.

В зоне работала балльная система. Отряд, лучше всех выполнивший норму по производству, не допустивший каких-либо нарушений, вовремя меняющий наглядную агитацию и не имеющий претензий со стороны СДП и администрации по итогам месяца и квартала, выходил на первое место и получал некоторые послабления. Можно было в выходные ложиться на час позже отбоя, выдавали игровую приставку, разрешались дополнительные просмотры развлекательных передач по телевизору. Поэтому активисты почти каждого отряда рвали жопу, чтобы оказаться первыми.

Наглядная агитация в отряде процветала. На продоле на стенках висели стенгазеты, карикатуры, мотивирующие плакаты. Отвечал за это председатель СД отряда, который как занимался этим сам, так и напрягал писаря и других творческих личностей, если такие вдруг находились в отряде.

Целый день на входе в отряд сидел дежурный дневальный, с красной повязкой «Дежурный» на рукаве, которые мы одевали в малом карантине. Он должен был зачитывать доклад вошедшим сотрудникам и следить за чистотой в умывальне[283] и дальняке. Дежурили все по графику, кроме активистов на должностях.

В комнате КВР отряда постоянно тёрся какой-либо мелкий и шустрый зек, поглядывая в окна. Завидя, что в отряд идёт кто-то посторонний, будь то член СДП, сотрудник или какой-нибудь другой активист, он бежал к отрядным активистам или завхозу и предупреждал об этом. Это называлось «стоять на глазах». Напоминало шнифтовых в тюрьме. Хоть зона и красная, но даже активисты между собой не особо ладили, и хоть общались, но не доверяли друг другу. А козлам не доверял вообще никто, они строчили докладные на всех подряд. Принцип «разделяй и властвуй» был реализован тут в полной мере.

Были в отряде «полосники». Хоть я и имел две полосы, которые я сам лично видел на своём деле, но бирка у меня оставалась чёрной. Видимо, наш этап был настолько большим, что особо не уделяли внимание нашим делам. У полосников же были бирки разного цвета:

Красный — склонен к побегу, их водили каждый час бугры отмечаться в штаб.

Такие были в каждом отряде, и полосы получили в основном благодаря неосторожным фразам, которые стали достоянием оперативного отдела. Красную бирку можно было получить даже за невинную шутку.

Белый — склонен к суициду.

Попадали туда те, кто имел рубцы на руках. У меня был небольшой шрам, похожий на порез на руке, но он был не от того, что я вскрывался, а то ли от кошки, ещё с воли, то ли от глума на малолетке. Я уже не помню. Долго же меня били козлы на малом карантине по приезду, спрашивая вскрывался ли я, хотя там было видно, что шрам явно не от того, что я вскрывал вены. Но в итоге оставили в покое с этим вопросом.

Жёлтый — склонен к насилию и нападению на сотрудников.

Таких почти не было. Я мог получить жёлтую бирку из-за полос в деле, но меня это миновало.

Ещё вроде как была голубая бирка, которая означала активного гомосексуалиста, но таких бирок на осужденных я не встречал.

В баню по распорядку водили раз в неделю, там же можно было постирать вещи. До подъёма в зону, я успел сходить в баню на карантине, но там было всё довольно сумбурно. Активисты пошли мыться под душевые лейки, которые были размещены отдельно, а остальные зеки мылись, набирая горячей воды в таз с множества кранов и обливаясь ей. В этих же тазах и стирали вещи. В этом отряде поход в баню не сильно отличался, разве что можно было не бояться, что тебя ни за что изобьют. Тут актив и их приближенные заняли немногочисленные лейки, а все остальные плескались тазиками.

Ежедневно вечером, перед отбоем, в отряде строилась очередь к пищёвщику, который выдавал станки. После бритья, нужно было сдать станок обратно, который он убирал в специальный кармашек под твоей фамилией. Не бриться было нельзя — нарушение ПВР — даже мусульмане ходили с выбритыми лицами.

В комнате КВР стоял телевизор и множество деревянных откидных стульев, скрепленных по три. В личное время, которого по распорядку было немного, можно было присесть в КВР посмотреть кино или телепередачу, которую ставили активисты, или почитать — у стен стояли шкафы с немногочисленными книгами. Но дремать было нельзя, можно было нарваться на профилактические п*здюля от актива.

На второй день меня позвал в каптёрку пищевщик — высокий (выше меня) узбек, с широкой челюстью, как у Валуева. Ещё по приезду в зону мне попались штаны от робы не по размеру, и постоянно спадали с меня, отчего приходилось придерживать их рукой. Это создавало мне сложности в карантине, за что меня дополнительно били активисты, а решать эту проблему не собирались.

— На, возьми. А то у тебя штаны спадают. У нас размер почти один, — протянул он мне чёрные брюки с ремнём.

Брюки были хорошие, тёплые, с подкладкой. Намного теплее штанов от робы. Но в зоне ничего не бывает даром.

— Нет, не надо, благодарю, — ответил я.

— Да бери. Мне они не нужны, а тебе пригодятся. Взамен ничего не попрошу, — заверил узбек. Свидетелями разговора был завхоз и сидевший с ними в каптёрке старый грузин. Хоть зона и красная, но слово есть слово, и я забрал штаны.

В тот же день ко мне подошёл бугор.

— Тебя в локалку зовут, иди выйди, — сказал он.

Я пошёл с плохим предчувствием. Кто меня здесь может звать?

Выйдя во двор, я увидел, как через локалку с соседнего третьего отряда жестом позвал подойти к забору высокий парень. С виду он выглядел здоровым, хотя отряд был для инвалидов, а один глаз у него был постоянно прищурен.

Я подошёл и поздоровался.

— Ну здарова, земляк! — сказал он мне, ухмыльнувшись.

— Земляк? — непонимающе переспросил я.

— Ну да. Я с Карачарово сам, — ответил парень.

Карачарово — соседний район, рядом с тем, на котором я вырос. С нашим районом их разделяла многолетняя вражда и заброшенная железная дорога. Это тот самый район, откуда был Борода, и вот я встречаю в неволе уже второго земляка оттуда.

Звали земляка Александром, и погоняло у него было Саня Москва. Он был на десять лет меня старше и сидел за разбой, дали семь лет строгого режима. Отсидев на строгом в этой же области на ИК-10, он написал заявление на перережим[284], и его перевели на общий. Переехав с ИК-10 в ИК-13, он часто говорил, что лучше бы остался на десятке. «Такой п*дерлагерь!» — отзывался он о тринадцатой колонии. Работал он в ТБУ[285], имел свой кабинет в клубе и собирал с зеков заявления на оформление паспорта после освобождения. У многих были утеряны либо просрочены паспорта, и им необходимо было оформить новые. Этим он и занимался, ведя учёт в журнале и передавая заявы какой-то девушке в штабе. Косяка на телогрейке у него не было, и одет он был не плохо, не хуже, чем активисты.

Саня передал мне пачку сигарет. Я сначала почувствовал подвох, думая, что ему что-то надо от меня, но Москва сразу располагал к себе, да и, почувствовав, что я далеко не дурак, объяснил, что впервые за почти что семь лет отсиженного видит земляка, не просто с Москвы, а почти с одного района. Да и тем более только с малолетки, таких более старшие земляки обычно подтягивают к себе.

Москва предупредил меня про то, что председатель СКО отряда Варлам, является сухарём, и чтобы я от него ничего не брал. Оказывается, в этой зоне была следующая практика: п*дор мог жить в массе, среди мужиков, при этом большинство это знали, и с ним не полоскались[286], но вслух это не озвучивали, так как п*дор либо был полезным стукачом, либо платил хорошие деньги. При этом он мог сидеть и жрать с мужиками в столовой за одним столом, из общей посуды, и никто против этого возмутиться не мог, так как его самого бы обоссали. Называли между собой таких п*дорасов сухарями и старались их избегать. Варлам был одним из них. Видимо, когда меня били в малом карантине, пытаясь заставить, чтобы я стучал, могли и меня опустить и сделать таким же сухарём, если бы я согласился. Хорошо, что мой характер спас меня в тот раз.

Так же Москва сказал, что поговорит с Умаром, чтобы ко мне особо в отряде не цеплялись козлы, но отметил, что я должен уметь вертеться и стоять на своём сам.

— Опустить тебя никто не опустит. Я поговорю, меня в зоне знают и уважают. Но отх*ячить тебя могут, хотя я мог бы и этот вопрос решить. Но ты должен показать, что у тебя стойкий характер, ведь не зря мы земляки. Стой на своём, зарабатывай авторитет. Не выноси посуду с общего стола, если прикажут козлы, пусть это делают их шнырята и всякие чуханы. Можешь даже дать в е*ало активисту в ответ, главное знай меру — не лезь на завхоза и СДПшников.

Я сначала не верил, что мне так повезло, но было видно, что Саня не врёт и действительно на зоне в авторитете. Мы попрощались, и я пошёл в отряд.

Мужики в поле пашут

В понедельник мне предстоял первый выход на промзону. После завтрака Цыган построил всех работяг на плацу и повёл в сторону административной зоны. Около штаба, на пятаке, где не так давно нас выгружали этапом, мы построились по пятёркам. Рядом на плацу стояли зеки из других отрядов, ожидающие вывода на работу. Со стороны клуба играл оркестр.

Около штаба были здоровые ворота. Шла перекличка. Когда сотрудник называл фамилию, зек проходил к воротам, где его обыскивали и выводили на промку. Я узнал, что по разнарядке буду работать разнорабочим, а это значило, что меня будут кидать на самую разнообразную, в том числе и грязную, работу. На промке хорошо было тем, кто имел какую-либо профессию по требующимся специальностям. Сварщики, слесаря — там они чувствовали себя вольготно. Но специального образования у меня не было, даже школу к тому времени я не закончил, поэтому попал к разнорабочим, которых тоже было немало.

Отвечал за всю трудовую деятельность на промзоне старший нарядчик, который сидел в своём штабе в жилзоне, в котором располагалась и радиорубка. Да, в зоне было и своё радио, где местный ведущий, из числа зеков, регулярно зачитывал лекции и новости, анекдоты и гороскопы, а по утрам запускал во время зарядки музыку. От имени старшего нарядчика всем заправляли на промке нарядчики. Их было несколько человек и у них были свои кабинеты в цехах. А за выполнением поставленных нарядчиками перед арестантами задач следили бугры — бригадиры из числа отрядных активистов.

Нас провели к какому-то зданию, где выдали рабочую робу, в которую я переоделся. От обычной она отличалась только цветом. Бугор распределил меня и других разнорабочих с нашего отряда на работы. Я попал на наряд по разгрузке какого-то грузовика, заполненного расходными материалами. С моего отряда сюда попал я один, но там уже было человека четыре из других отрядов. Кузов грузовика был заполнен разнообразным хламом, в основном это были различные железяки, об некоторые из которых можно было порезать руки.

Мы залезли в кузов и стали разгружать грузовик, выбрасывая хлам на землю. Смысл этой работы я так и не понял, но она была мне не по нраву. Работать руками я не люблю, предпочитая интеллектуальный труд физическому, поэтому я стал искать способ от работы филонить. Бугор оставил нас одних, и я делал работу максимально медленно, стараясь особо не напрягаться.

— Давай, работай, ты что не работаешь?! — зашипел на меня один из зеков. — Сказали же работать.

— За собой следи, — ответил я. — За мной смотреть не надо.

— Работай, говорю, — зашипел он ещё сильнее. — Плохо же будет!

Зек был какой-то заморыш, мелкий, с мерзким крысиным лицом. Стоит и шипит на меня. А сам есть никто и зовут никак. Мне хватает нападок постоянных со стороны активистов, а тут какой-то хрен с горы будет мне что-то высказывать.

— На х*й иди, дура! — рявкнул я на него. — Голову набью тебе сейчас, отвяжись от меня. Ты бугор что ли?! Нет? Ну так е*ало завали!

Слова выбирать не хотелось, я находился далеко не на черной зоне, где нужно было следить за своим лексиконом, а козлы в карантине нас как только не крыли. Все молчали, боясь быть вы*банными или покалеченными. Я один раз сказал в ответ, что я не собака, меня потом били минут пятнадцать, и как псину вытащили за шкирку во двор, пригрозив, что в следующий раз обоссут. Какие уж тут понты?

Курить работающим в цехах зекам разрешалось раз в два часа. Здесь же, так как я был не под надзором актива, можно было курить, когда захочешь, правда сигарет особо не было. К обеду пришёл бугор и повёл в столовую.

Оказалось, что на промке есть своя столовая, и довольно неплохая. Конечно, поменьше, чем в жилке, потолки были ниже, но столов тоже было немало. Казалось, что здесь можно разместить всю зону. Кормили на промке чуть лучше, чем в жилке, видимо, администрация всё же немного ценила труд, да ещё и давали чеснок в придачу, чтобы зеки не болели. Из работяг самые здоровые по телосложению были огородники. Они ежедневно таскали на спине тяжёлые грузы, и хорошо питались прямо на огороде, вне столовой, за счёт этого набирая неплохую массу.

Я хотел начать качаться в лагере, но пока не разобрался, где это возможно. Ежедневно из-под лестницы отряда во двор вытаскивали железки активисты и качались прям в локалке, несмотря на стоящие морозы. Так же во дворе был турник и брусья. Говорили, что летом за клубом во дворе открывается официальная качалка под открытым небом, но попасть в неё сложно, да и ходит туда в основном один актив.

После обеда отправили опять на разгрузку. Тот зек, что пытался шипеть, молчал и злобно поглядывал на меня, а вечером, в конце рабочего дня, бугор повёл меня не переодеваться, а в комнату к нарядчикам.

Там сидели нерусские мужики с моего отряда, которые обычно тёрлись с активом и завхозом, и стояли активисты.

— И чего ты не работаешь? — спросил у меня грузин.

— Я работаю. Руки до конца не зажили, — попытался съехать я.

— Я же знаю, как всё было, — ответил мне грузин, и активисты начали меня бить: сбили с ног и отпинали.

— Чтобы работал, понял? — спросил грузин.

Я промолчал. Меня пнули ещё несколько раз, и бугор повёл в раздевалку. В соседнем с раздевалкой помещении, находился душ, куда я с радостью залез. Здесь были лейки, и сама баня напоминала баню в СИЗО. Все мылись под лейками, и вода была теплая.

Переодевшись, нас повели в жилую зону, на выходе в которую опять обыскивали сотрудники.

Вечером в отряде со мной завёл беседу какой-то старый дед, то ли казах, то ли узбек. Я видел его до этого в промзоне. Узнав, что я из Москвы, он угостил меня сигаретами.

— На зоне вместе надо держаться, — сказал он, прикурив мне в локалке. — Одному тут не выжить.

— Спасибо, но я как-нибудь один продержусь. С тобой семейничать точно не буду, — ответил я и увидел, как меня подзывает через локалку Саня Москва.

Подойдя к забору, мы поздоровались.

— Что за хрен? — спросил он, кивнув на работягу.

— Да без понятия. Трудяга какой-то.

— А что хотел?

— Спросил откуда я, угостил сигаретами, сказал, что вместе держаться надо.

— Да это чайки е*аные! — сказал Москва. — Приспособленцы. Вынюхивают кому передачи загоняют, особенно тех, кто со столицы, налетают потом, в доверие втираются, лишь бы кишку набить. Животные.

— Да я так и подумал, — ответил я.

— Что, как на промке? — спросил Санёк.

— Да никак. Не очень. Не люблю физический труд, — развёл руками я. То, как меня отп*здили в нарядке, решил не говорить.

— Может придумаем что-нибудь потом, — сказал он.

Мы попрощались, и он дал мне пачку Примы.

— Извини, сейчас получше нет, на зоне с сигаретами вечно напряг, — пояснил он.

Оказалось, Саня был прав. По всей зоне, действительно часто наступал полнейший «голяк», когда сигарет почти не было, и порой работяги не могли найти себе даже Приму. Красных, это, разумеется, не касалось, активисты всегда были в достатке. Шалай так вообще жил в шоколаде.

С Москвой мы каждый вечер встречались во дворе, и он подгонял мне сигареты. Если у него были нормальные, с фильтром, то угощал и ими. Но стабильно давал пачку Примы, кроме тех моментов, когда и у него наступал голяк. Но такое было редко. После таких встреч с Москвой в отряде налетали, как Саня и предупреждал, чайки, стреляя сигареты, но я им отказывал.

Про доё*ки отрядного актива он тоже оказался прав. Во время одного из завтраков, бугор, сидящий за моим столом, сказал мне вынести посуду. Я отказался.

— Бачок отнеси, я сказал! Ты что, оглох?! — Рявкнул он на всю столовую. Соседние столы затихли. Краем глаза я заметил, что эту сцену увидел и Москва, и поглядывал на нас.

— Тебе надо, ты и неси, — ответил я максимально твёрдо.

Активист покраснел как помидор, послал другого зека отнести бачок, а мне дал понять: «в отряде поговорим».

Вечером после промзоны меня завели в умывальник. Там стояли отрядные бугры. СКОшника и Цыгана не было.

— Ты че, сука! — сказал тот самый, что угрожал мне в столовой и ударил кулаком в живот.

Я согнулся, и меня сбили с ног.

— Ну что, будешь относить бачки? — нагнулся надо мной бугор.

— На х*й иди! — выдохнул я.

Снова удары. В умывальню заглянул Цыган.

— Всё, хватит с него, — сказал он буграм, и они ушли.

Я встал с пола.

— Ты это, слушай бугров, — сказал мне козёл. — Я понимаю, что ты Санька знаешь, но ох*евать тоже не надо.

Я промолчал.

На следующее утро, мне снова приказали нести бачок. Я опять отказался.

Думал, что вечером экзекуция повторится, но, как ни странно, меня трогать не стали. И больше бачки не требовали выносить.

Но на промзоне продолжались проблемы. Иногда попадалась нормальная работа, когда я помогал рабочим в цехах. Чаще всего отправляли держать железные подставки под стулья, пока второй зек спиливал заусенцы болгаркой. Иногда помощь требовалась сварщикам. Тут я не филонил, да и работа была не пыльная. В тёплом цеху, таскать ничего не надо. Но иногда снова гнали на тяжелые работы, после которых, из-за моего отлынивания, меня ждала беседа с нарядчиками.

Бунт

14 марта 2008 года, перед отбоем, в отряде начался кипеж. Активисты носились по отряду, зеки переговаривались между собой.

— Говорят, бунт начался, маски-шоу у входа в зону! — проговорил один из зеков, пробегавший мимо.

«Давно пора!» — подумал я. Нужно выяснить поподробнее, что случилось и от этого планировать план действий.

— Что произошло? — спросил я у другого зека, который зашёл в отряд с улицы.

— Да хрен его знает, непонятно! ВИЧевые, говорят, взбунтовались, — ответил он.

— Успокойтесь все! — по проходняку шёл Цыган. — Сейчас решается вопрос, будут заводить спецназ в зону или нет. Если заведут, нам всем п*здец, вы же знаете, они не разбирают.

— А что случилось то? — спросил кто-то у него.

— ВИЧевые с активистами карантина сцепились, уже всё успокоилось, — ответил он.

Маски-шоу так и не завели, все легли спать.

На следующий день, я узнал примерно, что произошло. Приехал новый этап. Принимали его как обычно — жёстко. Восьмой ВИЧевой отряд выломал локалку, и они ворвались в шестой отряд, где начали избивать активистов. Причина — неизвестна. Но вроде как случился рамс актива с кем-то из ВИЧевых, вплоть до того, что его избили. Драка продолжилась и в санчасти, где Магадану бросили лавку на голову и прыгали ещё сверху ногами. Досталось и прибывшим на помощь активистам карантина. Но больше всех пострадал Магадан, которого увезли на Синт — областную тюремную больницу.

Половину ВИЧевых, участвовавших в бунте, сразу вывезли с лагеря, часть из них попала на тридцать третью зону.

Утром во время завтрака я увидел Валеру Леонтьева, который привёл малый карантин в столовую. У него красовался фингал под глазом. Это порадовало, но досталось ему мало, он бил зеков намного хуже. Дёмин пришёл без видимых повреждений.

После бунта в зоне произошли некоторые послабления и пошла небольшая разморозка[287]. На карантине актив хоть и бил зеков, но уже не так жестоко, да и по самим отрядам поползла оттепель и надежда. Лагерь оставался красным, но процесс был запущен.

Строевой смотр

Весной отряд начали готовить к строевому смотру. Строевой смотр символизировал начало перехода от зимней формы одежды к летней и наоборот. Проводился соответственно весной и осенью. Проходит так: все отряды, кроме СУСа, маршируют по плацу под лагерный духовой оркестр и распевают армейские песни от «Катюши» до «Россия любимая моя». «Россию» я знал наизусть, благодаря творчеству одной российской скинхед-группы, и это единственная песня из строевого репертуара, которая меня порадовала.

Ежедневно все отряды выводили на плац, и мы, маршируя, проходили круг по зоне, распевая песни. На плац выводили всех, вне зависимости от того «блатной[288]» или не блатной. Длилась подготовка к строевому смотру около двух недель.

В это время к нам в отряд заехал парнишка из Москвы, с которым мы начали общаться. Москвичей в зоне было мало, а земляки обычно держались друг за друга. Сам он был невысокий, лупоглазый и губастый, работал на огороде. Общаться я бы с ним не стал, но оказалось, что на воле он был футбольным хулиганом и знал моего подельника Шульцгена. С ним семейничал какой-то неприметный обритый наголо паренёк из Мордовии, который работал с ним на огороде.

Мы стали общаться втроём, я делился с ним сигаретами, обсуждали, когда нам загонят передачки. Первую передачку должны были прислать мне, потом по плану москвичу. Планировали растянуть так, чтобы сэкономить до следующей посылки.

И тут меня как-то в отряде, подтягивают к себе дагестанцы. Те самые даги, с Махачкалы, с которыми я виделся мельком на ПФРСИ.

— Малой, слушай, есть разговор к тебе, — сказал самый старый из них, мы с ним пару раз обменивались в отряде фразами, и регулярно здоровались. Они знали, что я сидел по скиновской теме, но никаких претензий у них не было, напротив, они заявляли, что многие их земляки, живущие в Москве, являются беглыми преступниками из Дагестана, а некоторые скрываются от кровной мести.

— Что такое? — спросил я, поздоровавшись.

— Мы заметили, что ты с тем парнягой общаешься, — указал он на копавшегося в своей тумбочке москвича.

— Ну да, по воле общие знакомые были. А что? — поинтересовался я.

— Ты парняга нормальный, поэтому мы посчитали правильным поставить тебя в курс, несмотря на риск. Сухарь этот губастый! На огороде у завхоза х*й сосёт. П*дор он, короче. А на общем положении живёт, потому что стучит видимо. Не зашкварься, смотри.

Меня разобрала ярость. Сомнений в словах дагестанцев не было, им незачем было мне врать, тем более они были вполне спокойные и позитивные, держались всегда вместе и какой-то вражды к другим за ними замечено не было. Но дать понять п*дарасу, что я в курсе кто он, значило подставить их, а этого я не хотел. Все русские огородники прекрасно знали, что я с ним общаюсь, и хоть один бы предупредил, хотя с некоторыми из них мы здоровались. И только даги поступили по-людски.

Я пошёл к своей тумбочке.

— Пойдём покурим? — спросил у меня губошлёп.

Я ничего ему не ответил, даже не взглянул в его сторону, полностью проигнорировав. Он видел, как я общался с дагами, и, видать, всё понял. Больше он ко мне не обращался. Вскоре мне зашла передачка, и я поделился только с Петровым, передав ему грев через локалку. Отрядный актив, разумеется, выпросил долю и для завхоза, это была стандартная практика, а часть передачки, во время выдачи её мне, без спроса забрали козлы для Шалая. Было понятно, на каких харчах он так отожрался.

Пришло время строевого смотра. Мы, задрав головы, и чеканя шаг, шли по плацу, распевая военные песни. Недалеко от клуба стояли активисты с повязками «СКК» на рукаве. Один из них махнул рукой, и Цыган остановил строй. Идущий впереди отряд прошёл мимо оркестра, игравшего на крыльце клуба, и активист снова дал отмашку.

— Шагом! Марш! — скомандовал Цыган, и отряд двинулся вперёд.

Пройдя круг по колонии, строевой смотр завершился, а мы сдали зимнюю форму одежды, сняв телогрейки, а ушанки заменив на форменные кепки. Шла весна, мне оставалось сидеть уже чуть меньше года, а это радовало.

Перевод

Где-то в мае меня зарядили на промзоне в наряд на огород. Видимо, нарядчики решили таким образом надо мной отыграться, так как я не хотел работать. Если разнорабочего отправляли на огород, значит он в чём-то сильно провинился, ибо это была самая грязная работа из всех, на которые меня посылали. С виду задача была несложной: нужно было собирать капусту. На практике же всё было гораздо хуже. Прошли дожди, и погода стояла отвратительная. Капуста лежала в грязи, на грядках была сильная слякоть. Но в этот раз хоть перчатки дали.

Вернувшись вечером в раздевалку, я был весь в грязи, с ног до головы. Хорошо хоть на промке был душ, который можно было принимать каждый день. Но на этом моё терпение лопнуло.

Возвратившись в отряд, я подтянул Саню к локалке.

— Помнишь, ты намекал, что возможно получится перетянуть меня в клуб? — сказал я. — Сейчас есть варик[289]? На промке больше работать я не могу. Это вилы.

— Ладно, потерпи ещё маленько, попробую что-нибудь придумать, — сказал Москва.

Через пару дней меня вывели на работу в клуб: Москва устроил меня туда художником. Должность была фиктивной, так как по факту художник там был. Всё, что от меня требовалось, это выходить на работу и всё.

Зайдя в клуб, он познакомил меня с местным контингентом. В клубе было большое фойе, украшенное статуями и театральными масками на стене. В фойе были две большие двери в зал, а влево уходил коридор. По левую часть этого коридора располагались три двери в кабинеты (кабинет СКК, посередине мусульманская молельня и в конце ТБУ), в самом конце коридора дверь в туалет, а справа от неё выход на сцену.

В СКК сидели завхоз клуба, председатель СКК, секретарь СКК — ушастый казах, по фамилии Ботов, председатель СФСР колонии и председатель СД колонии — татарин по имени Роман. В мусульманской молельне был свой завхоз, и туда приходили в положенное время некоторые из лагерных мусульман. В ТБУ работали Саня Москва, его помощник по фамилии Баландин, которому предстояло скорое освобождение, и секретарь СД колонии по погонялу Плаха. И Плаха, и Баландин носили очки. Часто в ТБУ заходил попить чаю местный художественный руководитель, молдаванин по фамилии Мунтяну. Мунтяну был очень талантливый музыкант, не знал ни одной ноты, но при этом владел множеством музыкальных инструментов и мог подобрать любую мелодию на слух. Он писал фонограммы на синтезаторе, отменно играл на гитаре, хорошо пел (особенно фанател от Лепса, у них похожие голоса), умел играть на баяне, да и не знал я инструмента, который он не смог бы освоить. При этом был глуповат, часто тупил, и его постоянно по этому поводу подкалывали и подтрунивали, приговаривая, что он «дерево», особенно отличался в этом дневальный клуба Семён. Сидел Мунтяну за изнасилование, но утверждал, что его оклеветали. Его рассказ походил на реальность, тем более потерпевшая даже в материалах дела фигурировала как неоднократно вступавшая с ним в половую связь девушка. На воле он жил в Москве и работал на стройке. Встречался с женщиной, с которой регулярно спал. Думая, что раз он строитель, то хорошо зарабатывает, она начала его шантажировать. Дескать, гони бабки, а то заяву напишу. Он не поверил и послал её. А она пошла и написала. Молдаванина взяли и укатали на семь лет.

Дневальный Семён сидел на тот момент уже около четырнадцати лет из пятнадцати срока. В отличии от других «тяжеловесов» (а их в зоне было немало, севших в девяностых на пятнашку), большинство из которых заработали на лагере авторитет либо устроились на высокие должности, Семён уже много лет носился дневальным клуба, не обладая ни крепким телосложением, ни волей духа. Мобильные телефоны он не видел отродясь и сильно потерял связь с реальностью, с современным миром. Я всё думал, как же он будет вливаться в вольную жизнь, когда освободится, и вольётся ли, вопрос. Сидел он за убийство. Говорили, что скинул свою девушку с пятнадцатого этажа. Потом спустился, поднял труп обратно и скинул ещё раз.

Была в клубе и цирковая студия, руководил которой высокий лысоватый верзила по фамилии Лобань. Лобань мне не нравился, какой-то колхозник-переросток, растягивающий слова. Шнырил ему другой циркач, по погонялу Дзарах. Циркачи часто выступали в клубных представлениях, устраивали акробатические трюки, жонглировали гирями.

Звукорежиссёром или звуковиком в клубе был Вербовой, он рассказывал, что его двоюродный брат из Москвы проходит по делу «Белых волков»[290]. Вербовой тоже часто заходил в ТБУ и общался с Москвой.

Одним из клубных артистов был парень по погонялу Сильвер, от фамилии Силивёрстов. Сильвер часто выступал на сцене, писал похабные стишки, да и вообще любил повеселиться. С ним общался местный художник, высокий парнишка по погонялу Поляна, от фамилии Полянцев.

Председатель СД колонии Роман тоже был талантлив, ставил и вёл все клубные мероприятия, писал сценарии к КВН, сочинял какой-то рэпчик и зачитывал его под написанные собственные миксы.

На сцене клуба была и качалка. Там тренировались Москва, Баландин, Роман, циркачи и колонический актив. По вечерам приходили потягать железо некоторые из завхозов и активистов. СДПшники качались в своём штабе, как и активисты карантина, которые занимались прямо на месте работы.

В клубе тоже был свой распорядок. С утра, после завтрака, нас выводили на работу. Клубники жили в четвёртом отряде, меня приводил бугор с пятого. Сначала проводилась уборка. Циркачи и клубники убирали сцену, зал, мы убирали кабинеты, протирая пыль. Затем на сцене тренировались циркачи, музыканты занимались творчеством, я же сидел в ТБУ и бездельничал. Либо общался с кем-нибудь, либо рисовал. Чай пили по множество кружек в день. Часто играли с Москвой в нарды. Иногда он давал мне свои рабочие журналы и просил в чём-либо помочь, например, расчертить там таблицы, но это было редко. В клубе мне сделали красивую бирку на робу, которую нарисовал Поляна, с фамилией, выведенной готическим шрифтом. Увидев эту бирку, один из поволжских немцев, здоровый блондин, который был в цирковой студии гиревиком, спросил: «Ты что, тоже немец что ли?», не разобрав сначала фамилию, так как из-за шрифта она издалека напоминала немецкую. После этого, он меня по этой немецкой фамилии так и называл.

К Москве на выявление стали выводить Матвея, русского парня из Татарстана, сидевшего за разбой. Матвей был из Тетюш, небольшого города в республике, где состоял в какой-то местной ОПГ. На свободе его ждала жена и ребёнок, которые регулярно ездили к нему на длительные свидания. В ТБУ он должен был заменить Баландина, который прошёл комиссию на УДО и ждал десять суток до освобождения.

К Сане Москве в ТБУ часто заходили кореша из его отряда. Заходил парень по погонялу Чекодан, хромающий на одну ногу и ходящий с тростью, часто в клуб заходил и завхоз третьего отряда, где жил Москва, по погонялу Пашка-Пятнашка. Срок у него был, что понятно из погремухи, пятнадцать лет, сидел он ещё с девяностых годов. Выяснилось, что Воскресенский, который был со мной на Можайке в карантине, попал в отряд к Пашке-Пятнашке, и тот взял над ним «шефство», так же как Москва надо мной, так как Воскресенский был земляком Паши. Они однажды зашли вместе в клуб. Воскресенский был приодет в хорошую робу, выглядел откормленным, показал на груди иконы, которые ему набили в художке, да и вообще «блатовал». Ага, помню я, как он вёл себя на Можайке в карантине, когда все, кроме него, отрицали. А здесь блатует. Но подрывать его авторитет перед земляком я не стал. Пусть живёт как знает, главное, что по головам он не ходил. Да и сам Пашка, хоть и был завхозом, в отряде никого не щемил и бл*дских с гадскими поступков за душой не имел, по-крайней мере, я такого не знаю.

Да, кстати, вы не ослышались. Лагерь хоть и был красный, краснее некуда, но запреты были и там. Татуировки били в художке только особым личностям. В основном высокодолжностным активистам и «блатным», у которых на зоне был свой блат. Да и то, только в том случае, если кольщик были уверен, что его не всучат. У Москвы тоже имелись наколки, сделанные в лагере: на плече паутина с пауком в виде погона, на груди свастика, с надписью над ней «РОКЗИСМ»[291], на одном колене роза ветров[292], на спине «СЖИКЖВР»[293] готическим шрифтом. Некоторые из них ему делал самодельной машинкой Вербовой. Поговаривали, что были и мобильные телефоны, но всего пару штук на весь лагерь, и один из них у Шалая. Но у Шалая он был с разрешения администрации. Однажды я видел, как Шалай шёл по плацу в наушниках и громко говорил с кем-то в микрофон на них. Так я в первый раз увидел мобильную гарнитуру. Самыми свежими на тот момент гаджетами снабжала администрация своего цепного пса.

Вскоре в колонии начались массовые переводы. С пятого отряда, где я жил, заказали со всеми вещами меня, одного бугра и огородников. Я знал, что меня скорее всего переведут в четвёртый отряд, а вот огородники, узнав, что поедут в седьмой, к козлам, приуныли. Это был тот самый отряд, где жил Шалай, а завхозом там был редкостная бл*дина, здоровый азербайджанец Алиев. Я пожелал дагестанцам удачи, помня, как они спасли меня и пошёл с бугром к новому отряду.

На входе в локалку я встретил Матвея. Его тоже переводили в четвёртый. Мы поздоровались.

У барака нас встретил председатель СДП отряда, здоровый крепкий парень, который повёл показывать отряд. Внутри отряд не сильно отличался от пятого, так же находился на втором этаже, и в лагере считался «блатным». Здесь жили председатели колонических секций, для которых закон (в данном случае режим) не писан, немногочисленные мусульмане, включая завхоза молельни, клубники и проплачивающие себе комфортное проживание арестанты. Последних было немного, это были крепкие парни, общались они с активистами или жили сами по себе, на работы их не гоняли, в столовую ходили в конце строя вместе с больными, активистами и завхозом без марша, а спать ложились позже отбоя. Завхозом в отряде был армянин Акопян, который говорил, собирая отряд в КВР: «Делайте в отряде, что хотите, но особо не ох*евайте, чтобы у меня из-за вас не было проблем. ПВР соблюдайте, а лишнего вам крутить никто ничего не будет». Бригадирами были Балабанов, который переехал со мной с пятого отряда — относительно нормальный бугор, никогда особо мужиков не щемил, да и вообще эта должность ему не подходила, он больше ныл, чем требовал; Саня Малой[294] — похожий на деревенского дурачка высокий глуповатый увалень, тоже бывший малолетка, и наркоман по погонялу Укол. Последний пытался как-то напрягать мужиков, но его никто, кроме конченных чуханов, всерьёз не воспринимал. Надо отметить, что я не особо удивился, узнав, что каптёрщиком в отряде является Смирнов, тот самый мой соэтапник, получивший в карантине погоняло Солдат. Ведь я так и знал, что подастся он в актив. Козлиная сущность сразу была в нём видна. Но, видать, до серьёзной должности, он не дотягивал и стал каптёрщиком, а по совместительству, как и в других отрядах, пищёвщиком.

Внутри нашей зоны общего режима была ещё одна зона — воспитательная колония, то есть малолетка. Доступа на нашу зону они не имели, но с окон четвёртого отряда было видно локалку одного из их отрядов. Когда они толпились в локалке, и если у нас было открыто окно, то кто-то из них обязательно старался стрельнуть у нас сигареты. У них тоже была краснота, порой было видно, как активисты кому-нибудь дают нагоняй.

В отряде я продолжал жить волком, ни с кем не семейничая, но всё больше стал общаться с Матвеем, так как в клубе мы вместе проводили много времени. Ещё в отряде оказался панк по воле, саратовский антифашист Тайвань. Он сразу просёк кто я, и мы, как ни странно, начали с ним общаться. Он был наполовину казах, как таковым антифашистом не был, скорее из числа тех субкультурщиков, которые подвергались нападениям со стороны скинхедов и начали давать им отпор. Сидел по 111-ой статье, за то, что пырнул отвёрткой скина.

— Да и скином его назвать, — говорил Тайвань. — Язык не поворачивается, лох какой-то, который много понтовался и допонтовался в итоге.

Слушал Тайвань различный панк-рок, большинство групп из которых слушал и я, при этом любил даже некоторые песни Коловрата. Приехал в зону как раз во время бунта, и рассказывал, как их с малого карантина Леонтьев погнал в санчасть, чтобы отбить активистов от ВИЧевых, объясняя это тем, что там «плохие ребята, которых нужно избить». Когда они пришли в санчасть, то поняли, что бьют-то, собственно, активистов и Леонтьева не послушали. За что, конечно, потом поплатились, но им повезло, что приехали в день бунта, прессовали их уже меньше. Под следствием Тайвань был на СИЗО-1 Саратова, и рассказывал, что там любили за провинности бить киянкой по жопе так, что люди срались в штаны. Так что своего пресса он тоже не избежал. Работал Тайвань в клубе бас-гитаристом.

Вечером, когда поднялся в отряд, я пошёл в умывальник, где разделся по пояс, чтобы ополоснуть торс.

— Ты что, скинхед? — спросил с акцентом, увидев наколку у меня на груди, стоящий в это время в умывальнике высокий крепкий парень. Несмотря на русые волосы, белую кожу и голубые глаза, он носил фамилию Джабраилов.

— Да, скинхед, — ответил я. Не хотелось что-то разжёвывать и объяснять, проще порой ответить напрямую.

— Красавчик! — сказал он и пожал мне руку.

Оказалось, что Джабраилов был чистокровным чеченцем, носил погоняло Чех, тесно общался с Умаром и ещё одним чеченцем-тяжеловесом[295]. Чех был чеченским националистом, уважал Гитлера и сам был родом из Чечни, откуда этапом его в Саратов и привезли. Вообще чеченцы держались на тюрьмах и лагерях обособленно. Для многих из них неважно, красный их земляк или чёрный, главное, что чеченец, не имеющий порочащих честь вайнаха поступков за душой. Землячество у них было развито сильнее любых других народов и стояли они друг за друга горой. От других кавказцев они так же держались обособленно, не вступая в мусульманские объединения.

Вместе с нами в четвёртый отряд перевели множество мусульман. Так как в Энгельс привозили ломать людей со всей России, то кавказцев и выходцев с ближней Азии становилось всё больше, и многие из них предпочитали объединяться вокруг лагерной мусульманской молельни. Завхозом в молельне был старый мудрый мусульманин, который часто собирал вокруг себя единоверцев и вёл с ними проникновенные беседы. Всё больше и больше мусульман с разных отрядов стали собираться по выходным в молельне и, видимо, администрация, увидела в этом угрозу для режима, решив собрать их всех в одном месте. И этим местом стал четвёртый отряд. Так сформировался в нашей колонии первый джамаат во главе с завхозом молельни. До этого я не встречал джамааты в тюрьмах, если сейчас мусульманские объединения в лагерях, выступающие против чёрных и красных — частое явление, то в те года это было нечто новым, ранее невиданным. В основном в джамаате были азербайджанцы, турки и выходцы с ближней Азии — узбеки и таджики. Дагестанцев там почти не было, вайнахов не было ни одного. В отряде мусульман собралось немало, около десятка, и со временем становилось всё больше. Всех, кто вступал в джамаат, администрация переводила к нам в отряд. Стояли они все друг за друга, и активисты их старались не трогать.

Так же наш отряд пополнили расформированным девятым отрядом. ВИЧевых, согласно новому закону, перевели на общее положение, а так как они были неприспособлены к режиму, по причине того, что большинству из них было нечего терять, их перевели в четвёртый отряд, чтобы они не создавали проблем. ВИЧевые тоже держались отдельно, уже привыкшие к своему коллективу. Ещё на централе я узнал, что от ВИЧевых можно заразиться только через кровь либо половой акт, поэтому каких-либо предрассудков по отношению к ним не было. Живут и живут. Многие среди них были бывшими наркоманами, но были и крепкие, здоровые парни, не употреблявшие наркотики, несмотря на болезнь, выглядящие бодрыми и здоровыми. Таких было несколько человек, и как выяснилось, они были ВИЧ-носителями, сама болезнь им никакого вреда не приносила.

С пятого отряда вместе со мной переехал и один из обиженных. Это был странный человек, он ни с кем не разговаривал, только мычал, и вёл себя как психически больной аутист. Свой срок сидел он давно, мог во дворе копаться в мусорке, подбирать бычки, активисты его постоянно били и гоняли убираться, при этом он часто огрызался на них и не слушался. Вечно грязный, немытый, не стиранный, все его избегали, даже другие опущенные. Обиженные в отрядах держались отдельно, жили в отдельном проходняке, и был среди них свой главпетух, который распределял обязанности по уборке и другим делам. Многие из них были опущены по малолетке, кого-то опустили на зоне. В отличии от малолетки, на взросле редко пользовались услугами петухов, и в основном занимались этим неженатые пересидки со сроками по пятнадцать лет. А этот обиженный держался от остальных отдельно. Говорили, что он был сыном какого-то авторитета, сам являлся ярым отрицаловой, его не могли сломать физически и опустили, отбив при этом голову, ещё когда хозяином зоны был Зорин. После этого у него съехала крыша. Так это было или нет, никто точно не знал. Но похоже было на правду.

Переобулся

Клубников бугры особо не любили, считая, что те живут особо вольготно: на работу уходят утром, приходят вечером, незадолго до отбоя. Козлы в клуб не заходили, хотя штаб СДП был в соседнем здании. Это было табу, и Шалай об этом знал, но закрывал на это глаза, из-за того, что в клубе находился кабинет Совета Коллектива Колонии. Конечно, на ежедневные мероприятия, дежурные козлы заходили в клуб, но дальше фойе и зала их не пускали. А если какой-нибудь новенький козёл осмелился заглянуть в клуб вне мероприятий, или во время них заглянул в коридор, ведущий к кабинетам, то в лучшем случае его оттуда гнали отборным матом, а иной раз могли и избить, если подвернётся под руку завхозу клуба, Москве, Лобаню или колоническим активистам. Поэтому от режима клубники особо не страдали, если их кто мог гонять, то только внутри клуба, а своих там особо не гнобили, только если за дело. Поэтому председатель СДП отряда и бугры всячески старались клубникам досадить. Если днём в отряде убирались немногочисленные чуханы, обиженные и мужики, по каким-то причинам не выходившие на работы, то вечером, перед отбоем, на уборку гнали кого-нибудь из клуба. Во время приёма пищи также старались отправлять выносить посуду клубников. Однажды эта участь коснулась и меня.

Во время обеда до меня докопались бугры с посудой. Я ответил отказом. Вечером, после того, как вернулся из клуба в отряд, ко мне подошли бригадиры.

— Сегодня ты на уборке, — сказал переросток Малой.

— Нет, я не буду убираться, — ответил я спокойно.

— Почему это не будешь? — огрызнулся он.

— Есть кому убирать.

— Ты что, воруешь? В шестой отряд захотел? — на повышенных тонах сказал переросток.

— Мы все здесь живем, представляешь, что будет, если все перестанут убираться? — подключился к нему Балабанов своим канючищим голосом.

— Я за всех не говорил и не говорю, — ответил я. — Говорю только за себя. Зачем ты мне говоришь про всех, если ты сам полы не моешь?

— Потому что я активист! — покраснел Балабанов.

— А я клубник, — ответил я. — И я тоже работаю. Убираются пусть те, кто в отряде постоянно находится.

На самом деле я понимал, что в любом другом отряде меня уже забили бы в пол. Понимал, что и здесь такое может случиться, тем более председатель СДП выглядел довольно опасно. Но помня наставления Москвы, за свою честь я не боялся, а физическую боль терпел уже неоднократно. Карантин сломал меня только тем, что там реально грозились обоссать. Да и были в зоне такие зеки, кто отрицал и был за это опущен, так что были это не пустые угрозы. А достоинство и честь у арестанта — самое дорогое, что есть в этих стенах.

Но бить меня не стали. Проводили в каптёрку к завхозу.

— Вот ворует! — сказал переросток. — Полы мыть не хочет!

— А ну выйдите! — сказал Акопян активистам. Те послушались.

— И что ты не убираешься? — спросил он у меня.

— Смотри. Ты прекрасно знаешь, что в отряде есть черти, которые регулярно моют барак, — ответил я. — Ты знаешь, что здесь есть так же и петухи. Недостатка в рабочей силе нет. Почему я должен приходить в отряд и идти драить полы только потому, что это захотел бугор? Ты же вроде справедливый парень, не зря молва такая ходит, и не просто так тебя многие красные не любят. Так что ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.

— Я понял тебя, — сказал завхоз. — Но смотри, не ох*евай. Дежурство когда по графику будет, дежурь, и режим не шатай, не подставляй меня и отряд.

— Да без проблем, я живу себе и живу, никого не трогаю.

— Хорошо. Выйдешь, крикни мне бугра. Любого, — сказал Акопян, и я так и сделал.

Больше меня на уборку не запрягали. Но к другим клубникам продолжали цепляться, правда, не ко всем. Были те, кто шёл и убирался, а тот же Матвей, например, шёл в отказ. Но к нему особо не цеплялись, не знаю уж по каким причинам. Косяка в виде треугольника на рукаве он не носил, и строем ходил в задних рядах. Может тоже «качал» за себя, тем более он был довольно крепкий. А может и платил, я не спрашивал.

В пятом отряде я не дежурил. После переезда в четвёртый по графику мое дежурство выпадало несколько раз. Это были отвратные и скучные дни. Идти в клуб нельзя, нужно было до ужина сидеть на тумбочке с красной повязкой на руке и ждать мусоров. Повязку в этом отряде разрешалось снимать, но, когда какой-нибудь шнырь, стоящий на глазах, предупредит, что в отряд идёт козёл или мусор, нужно было косяк надевать. Дежурный обязан был мыть полы в умывальнике. Чтобы не убираться, я давал шнырю или п*дарасу сигарет, и они делали это за меня. Активисты в четвертом отряде ничего против не имели, главное, чтобы было чисто.

А тем временем в клубе, секретарь СД Плаха прошёл комиссию на УДО. Оставалось десять дней до его свободы, а у него не было замены.

— А чем занимается секретарь секции досуга? — как-то спросил у него я. Неоднократно видел, что он постоянно сидит и что-то пишет.

— Журналы заполняю. А что? — ответил Плаха.

— А научи меня. Давай вместо тебя встану, — неожиданно для самого себя предложил ему я.

Москва удивлённо посмотрел на меня. Странно видеть, что человек добровольно рвётся в актив, когда у него всё в лагере на мази. Да и я сам не ожидал. Но меня мучала мысль о том, что до свободы меньше года, а время тянется всё медленнее. Сидеть и ждать освобождения, играя в нарды и рисуя, было невыносимо тяжко, и хотелось занять себя какой-нибудь работой. Руками работать я не хотел, а тут подвернулась должность, причём высокая и не бл*дская, хоть и красная. Секретарь СД был правой рукой председателя СД колонии и считался выше по должности председателей отрядов. А секция досуга была второй по численности и важности секцией в колонии после СДП. При этом никаких бл*дских-гадских поступков ни колонический председатель, ни его секретарь не совершали. В отрядах председатели СД были разные и вели себя по-разному. Где-то мужиков, конечно, и щемили, заставляя их против своей воли идти на сцену, но делалось это с подачи отрядного председателя, колонический председатель Роман ничего подобного не совершал и крови арестантов на руках не имел.

— А пишешь-то ты грамотно? И почерк хороший? — спросил Плаха.

Я показал ему свой тюремный заковыристый почерк.

— Красиво, но не пойдёт! — сказал он. — Нужно писать печатными. Но раз умеешь писать так, то и печатными научишься. Вот у тебя есть время, занимайся этим до моего освобождения, а я с Романом поговорю.

Он мне показывал журналы секции досуга, в которых подробно описывалась вся деятельность колонии. Ежеквартальные заседания Совета Коллектива Колонии, культурно-массовые мероприятия, концерты, лекции — всё подробно записывалось. Но была здесь и своя хитрость. Большинство мероприятий записывалось по шаблону из старых журналов более ранних годов. Менялись только названия, действующие лица, ну и делались собственные поправки в зависимости от характера проведённых мероприятий. Ежеквартальные заседания СКК по факту вообще не проводились, тут нужно было проявить изобретательность и придумать собственные тексты речей. Либо, на крайняк, откопать какие-нибудь древние заседания и переписать их, меняя лишь действующих лиц. Особенно интересно было читать журналы 2002–2003–2004 годов. Было видно, как менялись председатели, кто был активистом, что обсуждали. Хотя кто знает, может и их переписывали. Но хозяином в зоне тогда был Зорин, о котором я рассказывал, а при нём в лагере было ещё тяжелее. На проверку журналы в любое время могли взять сотрудники, а подписывал их заместитель начальника колонии по воспитательной работе. В зоне им был Сорокин — вредный, дотошный и наглый мусор.

Сначала печатный почерк у меня выходил не очень аккуратный, и мне самому не нравился. В журналах у предыдущих секретарей он был красивый, размашистый. И что странно, одинаковый по стилю написания, хотя было заметно, что писали в разное время разные секретари и председатели. Стало ясно, что это и есть тот самый второй стиль тюремного почерка, про который я ранее слышал. Я начал копировать его, и потихоньку, но всё лучше и лучше у меня начало получаться.

Когда мы проводили Плаху, а провожали его масштабно, с чифиром и конфетами, я нашил себе на рубашку длинный косяк секретаря. Бирка была сделана красиво и аккуратно, значилось на ней: «Секретарь СД колонии». Шмотки у меня уже тогда были «блатные», спасибо Москве, который мне их подогнал. Я ходил в синей рубашке или лепне, с резинкой внизу, напоминавшем куртку CWU, только из лёгкого материала; феску, сделанную под «немку», с вышитой паутиной и пауком внутри; брюки. Только коцы оставались форменные.

Ощущение, что теперь я активист, было странным. Всего два года назад я смотрел за общим корпуса в тюрьме, шатал режим на пятёрке. А теперь с косяком… Но в то же время я понимал, что, кто поднялся в зону и так числятся в секциях, да и помнил прогон от Воров, где было сказано, что те, кто сидел в нашей управе[296] и был красным, но при этом не имеет за душой гадского и бл*дского, живут мужиками и спроса с них нет.

С Романом мы почти не контактировали, я занимался тем, что ежедневно писал что-то в журналах, ну и раз в неделю мы иногда выходили на обход по зоне. Заходили в разные отряды, где он должен был просматривать качество наглядной агитации, часто Роман уходил в каптёрку, где общался с завхозами. Такие обходы полагалось проводить еженедельно, но брал меня на них он далеко не всегда.

Плюсов от того, что я встал на должность было немного, но они были. Теперь я мог ложиться спать в восемь часов, а не десять, как полагалось по режиму, что, собственно, я и делал, начав наконец высыпаться, ну и освобождался от дежурств и всех видов хозработ.

Питаться стал более-менее нормально. Зона, как я уже говорил, была голодная. На счёт в ларёк можно было положить денег, и потом заказать себе еды или сигарет, но выбор там был небольшой, да и у ларька постоянно выстраивались козлы, отжимая у мужиков «процент» для Шалая. Ларёк здесь действительно был ларьком, в который можно было в определённое время сходить. Назвал свою фамилию, выбрал, что хочешь, и если есть деньги на счету, то тебе пробивали покупку. Выбор был очень маленький, часто не было даже чая и сигарет, зато было в достатке печенье. Однажды в ларёк завезли мороженое, и мы сразу взяли в клуб несколько коробок. Мороженое я не ел со свободы. Объелись до отвала, угостили ещё клубников, и тех знакомых завхозов или активистов, кто к нам заходил. Были среди них и нормальные ребята, особенно Пашка-Пятнашка.

Козлы у ларька постоянно щемили народ. Обычно туда приходили самые наглые, помню одного, высокого и с отрицаловскими звёздами под ключицами, которые было видно сквозь его, сделанную по заказу на швейке, чёрную рубашку. Набиты звёзды, а сам козёл и гадёныш. При мне он отобрал у мужика коробку печенья для себя, оставив ему лишь чай. На нас они наезжать боялись, да и видели у меня косяк на рукаве, но всё же требовали: «Для Шалая!». Пришлось немного, но уделять. Правда Москвы тогда рядом не было, при нём, возможно, и побоялись бы. Хотя Москву все в зоне и уважали, но Шалай был исключением. Шалая все ненавидели, боялись и друзей у него не было даже среди других бл*дин. Не говоря уже о Людях, которые остались в этом гадюшнике. Однажды Москва пришёл в клуб с синяком под глазом.

— Что случилось? — удивлённо спросил я у него.

— С Шалаем кое-что не поделили, — вкратце ответил он мне, и я понял, что лучше не допытываться.

Для Шалая не было никаких авторитетов, он никого не боялся и был опьянён своей безнаказанностью. Он досиживал десять лет, и почти весь этот срок ломал и опускал людей. Человеческое в нём отсутствовало.

Если передачка попадала в отряд, то за долей для Шалая всегда приходил козёл. И попробуй откажи, кто бы ты не был. Поведут в штаб СДП. Списки тех, кто получал передачки у них были, доступ в отряды тоже. Долю — Шалаю, долю — завхозу, и трети передачи уже нет. Иногда меньше, у кого-то и больше.

А Тайвань в это время перевёлся из клуба работать в КДС[297]. Поэтому у нас был свой человек на выдаче передач. Когда кому-нибудь из кабинета ТБУ приходил кабанчик, Тайвань отзванивался в клуб, и мы были в курсе. Быстро шли несколько человек к штабу, отводил нас Семён, у которого был пропуск и который за это получал свою пачку сигарет, забирали передачку раньше положенного времени и до того, как об этом пронюхают козлы и быстро несли её обратно в клуб, а не в отряд. А в клуб, как я уже говорил, козлы зайти боялись. Шалай, как ни странно, за это нас не прессовал. А вот козлы получали по полной, спрашивал он с них за такую неосмотрительность. Ну и поделом им.

Болезни

Однажды, ложась по отбою спать, я почувствовал, что на выбритом наголо затылке мешается какой-то прыщ. Задел его рукой, он вроде сразу вылез. Я уснул. С утра просыпаюсь, а у меня выросла вторая голова — затылок опух настолько, что не пошевелить даже шеей, приходилось держать голову только прямо и, чтобы посмотреть по сторонам, поворачиваться всем телом. Голова дико болела, и по ощущениям была высокая температура. Утреннюю проверку я еле отстоял.

Прийдя в клуб, пошли с Москвой и Вербовым в душевую кабину, где я разделся по пояс и сел на корточки. Москва начал аккуратно выдавливать мне гной. Но он шёл еле-еле, вперемешку с кровью и полностью выходить не хотел.

— Иди в санчасть! — сказал Москва.

В санчасти мне поставили вердикт — нужно стационарное лечение. Я забрал с отряда необходимые вещи, и бугор отвёл меня. В кубрике санчасти, куда меня положили, было около десяти шконок, народу было пару человек, и я лёг в дальний танк у стены.

— Давай, иди мой полы! — зашёл в палату лысый коренастый дневальный санчасти, сам русский, но родом с Казахстана.

«Сука, и здесь красные дое*ываются,» — подумал я, хотя сам на тот момент уже был красным.

— Ты что, косяк на руке не видишь? Не буду ничего мыть, — ответил я ему, отталкиваясь от правил внутреннего распорядка.

Козёл молча вышел и вскоре вернулся с завхозом санчасти.

— Ты что, ох*ел?! Иди мой полы! — сказал завхоз.

— Не буду, я освобожден от 106-ой, — ответил я.

Козы налетели на меня, я успел садануть только дневальному в скулу и быстро оказался на полу — они были намного крепче меня.

Били меня долго, несмотря на больную, раздувшуюся голову.

— Мой полы! — орал завхоз.

— На х*й иди! — орал я в ответ.

— Хватит! Вы что?! Ему лежать надо! — выглянула в коридор врачиха, которая дала мне по прибытию в санчасть антибиотики.

Только после этого козлы оттащили меня и оставили на полу в палате. Я перебрался на шконку.

Пробыл я в санчасти ещё несколько дней. Мне давали какие-то невнятные антибиотики, которые чудом остались от предыдущего пациента[298] и однажды, проснувшись после дневного сна, я ощутил, что подушка вся в крови и гное, а в голове непривычно легко. Ощупав затылок, я понял, что опухоль спала, а вся мерзкая смесь, копившаяся внутри, вытекла. На следующий день меня выписали.

В клубе меня радостно поприветствовали новые кореша, но про избиение в санчасти рассказывать не стал. Я и так знал, что в санчасти свои правила, там закрытая территория, как и малый карантин, впутывать в это Москву не хотел, он и так много для меня делал. Помимо помощи, он ещё учил меня жизни, а ему, несмотря на мой характер, я это позволял, так как Москва был мудр, справедлив и заменял мне в лагере отца со своими жизненными советами, в общем, был как старший брат. У Москвы на свободе было два младших брата — мои ровесники. Порой он учил меня, порой ругал за косяки, порой поощрял, но никогда в беде не оставлял.

Вернувшись в отряд, я обнаружил, что пропали мои вещи. Накануне, перед тем, как я лёг в санчасть, мы ходили в баню, где я постирал свои шмотки: сшитый на швейке лепень и рубашку. Вещи повесил в сушилке в локалке. Так как в санчасть меня клали экстренно, то ушёл туда в казённом лепне и обычных штанах, не сняв вещи с бельевой верёвки. Думал, может шмотки в каптёрке, но нет, их не было и там. Никто ничего не знал. Сучья и крысиная зона. Кто-то скрысил, а кто-то, по-любому, был в курсе и молчал. Но ни на ком с отряда я свои вещи не видел. Видимо загнали кому-то на промку.

Пока лежал в санчасти, к нам в отряд с пятого перевели узбека-пищёвщика. Выйдя в локалку, он увидел меня.

— Говорят, ты уже при греве, друзьями обзавёлся, есть что пожрать у тебя. Подогрей, а? — сказал он, закуривая, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Нет возможности, — ответил я. Лишнего у меня ничего не было, да и тон мне его не нравился. Если бы по-хорошему попросил, я бы может что и подогнал.

— Как нет возможности? — повысил голос он. — Я тебе штаны вообще-то подогнал!

— Подогнал и что? — ответил я, тоже на повышенном тоне. — Я у тебя несколько раз переспрашивал, ты сказал, что за них ничего не требуешь. Сказал при людях. Так что иди отдыхай!

— Ах ты…! Да я тебя…! — он стал сотрясать воздух руками, от возмущения не договаривая фразы до конца, и убежал в отряд.

Через несколько минут вышел бугор и позвал меня к завхозу.

В каптёрке сидел Акопян и стоял узбек.

— Вот он! — указал он на меня.

— Ну что в этот раз случилось? — спросил у меня армянин. — Рассказывай.

Я ему обрисовал всю ситуацию, после чего Акопян рассудил, что я прав. Я ушел с каптёрки, так и оставив узбека ни с чем.

Сам узбек стал новым каптёрщиком. Смирнов стал бригадиром, а Малой, который был бугром, стал председателем СДП отряда, так как бывший председатель ждал освобождения по УДО. Видать, узбек думал, подгоняя мне штаны, что, если я московский, то можно меня доить. Но не тут-то было.

Когда я сидел на малолетке, по ней ходила эпидемия чесотки. Когда был в пресс-хате, там чесоткой болели все, кроме меня. Переехав в камеру 608, заболел и я. Ужасная болезнь. Начинается от почёсываний и пузырьков между пальцев и быстро покрывает всё тело. Просыпаешься во сне от того, что руками дербанишь пузо. Попросившись к лепиле на проверке и показав симптомы, она обрызгала меня из какого-то спрея, который быстро и успешно излечил недуг.

Заболев же чесоткой на лагере в Энгельсе, я с ностальгией вспоминал тот спрей. Где её подцепил, до сих пор не знаю, но, видимо, в бане. Чесотка, как и туберкулёз, — профессиональная болезнь зека.

На зоне никаких спреев не было, бугор водил меня в санчасть, где давали какой-то раствор, который нужно было выливать на себя, и который слабовато помогал. Вскоре и эта напасть прошла.

Но, видимо, болячкам, вызванным нехваткой витаминов и условиями жизни, был не конец.

Однажды на голени правой ноги у меня появился небольшой прыщик. Помня свой затылок, я трогать его не стал. Не помогло. На следующий день проснулся с дикой болью, одеяло было в крови, и я обнаружил, что на месте прыща в ноге уже целая воронка, идущая прямо до кости. С неё сочилась кровь и гной. Стоять я не мог, ходить нормально тоже. Бугры под руки оттащили меня в санчасть, где лепила посмотрел рану и помазал её мазью вишневского, выписав освобождение от строя и проверок.

На проверке я сидел в локалке на скамейке, в столовую плёлся сзади строя, опираясь на кого-либо.

Москва, осмотрев мою рану, спросил телефон моих родителей.

— Зачем? — спросил я.

— Надо так, — кратко ответил он, и я не стал вдаваться в подробности.

Мазь Вишневского не помогала, а ноге становилась всё хуже. Сквозь рану было видно кость. На осмотре в санчасти, врач начал поговаривать, что меня нужно везти на Синт, и возможно потребуется ампутация конечности. От этого меня бросило в холод. На Синте и так было очень плохо. Но ещё страшнее было потерять ногу.

Говорили, что на Синте как на СИЗО-1. Рулят там бл*ди, которые ломают прибывших, вне зависимости от их положения на зоне. Наша зона считалась самой худшей в области, рассказывали, что когда на Синту другим арестантам, говоришь, что ты с ИК-13, у них округляются глаза, потому что репутация нашей колонии летела впереди неё, несмотря на то, что вся область была красная, кроме тубонара и крытой.

Но до этапа не дошло. Меня вызвали в штаб, где я расписался за лекарства, которые прислали мне родители. Это были витамины, шприцы и антибиотики. Всё это передали в санчасть, где мне начали ежедневно прокалывать уколы антибиотика и витаминов. Нога начала потихоньку заживать, и вскоре воронка затянулась, оставив на ноге глубокую ямку и шрам, который имеется до сих пор. Не знаю уж, что это было, возможно, стафилококковый сепсис, возможно, нечто иное, но, если бы не Саня Москва, неизвестно, как бы всё закончилось. Он позвонил моим родителям и продиктовал им необходимый перечень лекарств, который они экстренно и выслали из столицы.

— У тебя труба что ли есть? — спросил я у него, когда мы остались вдвоём в кабинете ТБУ.

— Тише, — сказал он. — Ты же знаешь, тут и у стен есть уши.

Это была правда. Зона была сучьей, и тут каждый второй был кумовским.

Вскоре он позвал меня в мусульманскую молельню.

— Зачем мне туда? — спросил я, не понимая. Да и Москва не был мусульманином.

— Проходи быстрее, увидишь! — сказал он, и я зашёл внутрь.

Молельня была небольшой, на полу лежали ковры, стены исписаны различной арабской вязью, окна занавешены. В молельне были её завхоз и несколько мусульман, делающих намаз. Мы сняли обувь и по коврам прошли в угол, где Москва дал мне мобильный телефон.

— На, позвони родителям, скажи, что вылечился, — сказал он.

Я молча головой показал на мусульман, дескать: «Не стуканут ли?».

— Нет, эти нет, — ответил он.

Я начал звонить. Завхоз молельни и, по совместительству, глава джамаата смотрел на нас, а стоящие на коленях мусульмане, так и не меняли позы, продолжая читать молитвы.

— Алло, — сняла трубку мама.

Я так был рад её слышать. На свидания я ездить запретил, ещё когда был проездом на Капотне, зная, что везут меня в Саратов, за тысячу километров от дома, а мобильных в зоне не было. Легальными таксофонами я не пользовался. Во-первых, достаточно дорогой тариф и нужно заморачиваться с оформлением карты, во-вторых, я не люблю, когда меня прослушивают. Времени на разговор было немного, труба видимо была не Москвы, он её с кем-то делил, да и звонить с мобилы в этой зоне очень большой риск, поэтому я рассказал, что со мной всё в порядке, болезнь ушла, поблагодарил за лекарства, спросил всё ли у них нормально и попрощался.

Выходил я из молельни в приподнятом настроении, всё-таки разговор с родителями сильно бодрит.

Побег

Однажды ночью весь отряд подняли бригадиры и выгнали в локалку строиться. Никто не понимал, что случилось, да и сами активисты мало что соображали. По плацу носились мусора, матерились, затем зашёл сонный дежурный и начал нас пересчитывать.

Оказалось, что в зоне случилась попытка побега.

Два козла, дежуря этой ночью на посту СДП, решили попробовать сбежать. Залезли на крышу козлодёрки, спрыгнули с неё на запретку и начали её пересекать. Неудачливые беглецы были замечены с вышки, и вертухаи стали стрелять в воздух. Один козёл, как услышал выстрелы, сел на жопу прямо на запретке и от страха наделал в штаны, другого, более смелого, на следующей полосе догнала собака.

Полосу «склонен к побегу» в зоне можно получить только за одни разговоры об этом. За реальную попытку светит уголовный срок. Говорили, что за побег накидывают три года. Пересчитав все отряды посреди ночи, мусора нас завели обратно в барак. А беглецов с утра увезли на СИЗО-1 в Саратов за добавкой к сроку.

Побег имел свои последствия. На только начавшей размораживаться после бунта зоне закрутили гайки. Молва о побеге вышла за пределы колонии. В лагере ввели особое положение. Регулярно стали приезжать проверки из Саратовской управы и Москвы. На время таких проверок нас загоняли в локальные участки, где мы могли часами стоять в строю, ожидая, пока по плацу пройдёт очередная шишка из ГУФСИНа. Иногда нас даже не выводили на работу, потому что ожидалась серьёзная проверка, и весь день приходилось торчать в отряде. Мусора начали проводить чаще шмоны. Нагрянули даже в клуб, перевернув его кверху дном. Но на чердак забраться так и не смогли. Туда вела очень хилая лестница, и опытные циркачи могли лазить за реквизитом, но мусорам это так и не удалось. Перешитую робу из-за проверок стали запрещать даже активистам. Завхозы переоделись в обычную казённую робу с полосками. Я об этом особо не жалел, учитывая, что пока был в санчасти, неизвестный м*дак украл мои лепни.

Но небольшие последствия разморозки всё же ощущались. Всё больше сухарей уехали куда им полагается — в обижню. А сухарей таких по зоне было немало, около десятка, включая того московского петуха-околофутбольщика. Он жил с другими огородниками в соседнем седьмом отряде, и как-то я увидел, что вот уже идёт с петухами. Тоже рассухарили.

Сухари заслужили такую участь, ибо почти все были стукачи. Но как-то к нам в четвёртый отряд поднялся парнишка с СУСа. Двигался он нормально, активисты его не трогали, никто не гнобил, и общался он с другими вполне на равных. Но при этом ни с кем не полоскался и жил отдельно и от обиженных, и от массы. В столовую не ходил, ел только в пищкомнате отряда, куда привёз из СУСа свой стол. Поговаривали, что он был отрицаловой, которого не смогли сломать физически и обоссали. С «гаремом» он по-прежнему считал недостойным для себя иметь что-то общее, но и в массу не лез. Видимо, надеялся когда-либо решить за себя вопрос. Правда практика показывает, что это невозможно. Вот такая вот участь. Но парень он был неплохой, и многие с ним общались, избегая только полоскания.

Козлы-беглецы через несколько месяцев всплыли в шестом отряде, возвратившись из СИЗО с новым сроком. Вернулись уже опущенными. Неудивительно. Даже по понятиям, в чёрной тюрьме или лагере, побег совершать нельзя, не взяв предварительно одобрения у положенца. Так как побег может сильно повредить положению на зоне. После бунта или побега зоны быстро перекрашивались из черного в красное. А красных лагерей по России-матушке становилось всё больше. А тут яркий пример, как побег даже с красный зоны может повредить местной жизни. На СИЗО-1 иная участь их и не ждала, кроме как стать опущенными.

Ноно Серж Эрман

Однажды пошёл по зоне слух — в лагерь приехал настоящий негр! Да не абы какой, а иностранец. Москвичи-то, которых было немного в колонии, негров видели в лучшем случае всего пару раз в жизни[299], что уж тогда говорить о местных и арестантах с других регионов.

Председатель СД колонии Роман сразу загорелся идеей перетянуть его в клуб.

— Можно же на концерты его выпускать, пусть рэп читает! — говорил он.

Когда негр поднялся с малого карантина в шестой отряд, Роман взял его на выявление в клуб.

Негра звали Ноно Серж Эрман. Роста он был невысокого, и было ему почти сорок лет, хотя выглядел он максимум на двадцать пять. Родом Серж был из Камеруна и имел соответствующее гражданство. Жить безвылазно в бывшей европейской колонии ему надоело, и он решил отправиться путешествовать по миру туристом, благо, возможности для этого бывшие колонизаторы ему предоставили. Серж сначала поехал во Францию — французский был его вторым родным языком. Затем проехал через всю Европу и добрался до России. В России он пробыл две недели и уже собирался улететь обратно на Родину в Африку, но загремел за решётку. Ему вменялось мошенничество. Причём и подельник, и потерпевший были неграми. Два негра обманули негра! Подробностей уж не знаю, но загремел Ноно на тюрьму в Сочи, откуда, после суда, был этапирован в Энгельс. Срок у него был два года, а на Родине его ждали жена и дочь, тоже камерунцы.

Русского языка Ноно не знал вообще, при этом свободно владев французским, английским и родным — камерунским. В Сочи он почти не изъяснялся, так как носителей иностранных языков, помимо армянского, там почти не было, поэтому Серж сидел и, в основном, слушал. В Энгельс он приехал, не произнеся ни одного слова по-русски. Первые слова на русском языке он произнёс только в клубе.

Выведя Ноно на выявление, Роман провёл его на сцену. Все работники клуба, включая меня, из любопытства скопились в зале, где царил полумрак, чтобы посмотреть на диковинку. На Серже была одета тёмная казённая роба, занавес на сцене тоже был тёмный, а сам камерунец был чёрнющий, как уголь. Выйдя на сцену, он попросту слился с царившим вокруг полумраком, лишь одни глаза блестели, да зубы. Выглядело это так комично, что многие из нас начали посмеиваться. Серж понял, что смеются над ним, и, окинув себя и фон сзади взглядом, осознал причину. После чего промолвил свои первые слова на русском языке, улыбаясь белоснежными зубами.

— Е*ать мой х*й! — сказал он, с характерным африканским акцентом, не переставая улыбаться.

Мы покатились в ещё больший хохот.

Вскоре Роман перетянул Сержа к нам в четвёртый отряд, и начал плотно заниматься его творческой самодеятельностью. В основном Ноно разучивал песни всяких зарубежных негритянских рэп-исполнителей, типа фифти-цента[300], и выступал с данным репертуаром на концертах клуба. «Читал» он так себе, но саратовской публике и этого достаточно, и зеки и администрация были в восторге. Активисты Ноно тоже не трогали, даже на карантине, так как он был иностранцем и мог разразиться международный скандал. В четвёртом отряде Ноно быстро сдружился с Романом, начал с ним семейничать, да и другие относились к нему как к редкой зверюшке, и с ним здоровались даже самые отъявленные негодяи. В том числе и Шалай при встрече улыбался Сержу и жал ему руку.

— Шалай, мой друг! — радостно говорил Ноно.

Когда Ноно перевели в отряд, завхоз решил его разыграть и подселил ко мне в проходняк, на соседнюю шконку. В тот же день, я, вернувшись с работы и умывшись на ночь в умывальнике, отправился по пояс голый к своей шконке, где Ноно как раз раскладывал вещи в нашу тумбочку. Серж увидев наколки у меня на груди, отшатнулся.

— Ааа, скинхэд! — со смешным акцентом и выпученными глазами воскликнул он.

Стоящие вокруг зеки заугарали. Но с Ноно у меня конфликтов не было. Он был иностранцем, в России был туристом, нашим соотечественникам ничего плохого не делал. По Родине очень скучал и ждал освобождения, чтобы вернуться в Африку. За что мне было питать к нему какую-то неприязнь? Напротив, я иногда подтягивал своё знание английского языка, общаясь с ним в клубе по-английски. Русский он знал очень плохо, понимал в основном русский матерный и феню.

От многочисленного внимания и всевозможных поблажек, Серж расслабился. Он мог дерзануть отрядным активистам, в столовую шёл в конце строя, часто даже не в ногу, иногда носил робу нараспашку, руки засунув в карманы, а феску поворачивал вбок, видимо, ощущая себя крутым афроамериканским гангстером. Стали у него случаться конфликты и с другими клубниками: до перевода Тайваня на КДС Ноно умудрился закуситься даже с ним.

Как-то в клубе Серж заметил, что Тайвань убрал в карман конфету. Камерунец решил пошутить и подкравшись сзади, вытащил её из кармана, быстро размотал фантик и съел. Тайвань просто офигел от такой наглости и начал объяснять Сержу, что так не делают, так поступают только крысы, а крыса хуже педераста. На саму конфету ему было плевать, но от поступка африканца он был шокирован. А Серж всё подшучивал, не понимая всю серьёзность разговора, и даже согласился в том, что он и крыса, и педераст. Но потом до него дошло, что Тайвань не шутит, и Серж посерьёзнел. А вечером, в отряде, Серж подкараулил Тайваня у туалета и напал сзади. Но быстро подоспели другие арестанты и разняли их.

Да и в общем, многие стали замечать, что Серж попросту говоря ох*ел. Принял доброту за слабость, как говорится.

А в то время, как я уже говорил, из-за попытки побега, к нам часто приезжали проверки. И ожидалась одна из таких крупных московских проверок, о которой заранее предупредили всех завхозов и сотрудников. А завхозы, соответственно, предупредили нас.

— Никаких перешитых роб, пуговицы доверху застёгнуты, ходим строем, как полагается. Все без исключения, Ноно, особенно тебя это касается! — говорил Акопян, собрав отряд в КВР. — Не подводите меня, вы и так знаете, как у нас в отряде хорошо живётся, по сравнению с тем же первым или седьмым.

И вот настал день проверки. Мы шли в столовую, даже самые «блатные» и активисты, обычно идущие в конце строя, шли маршем. Перед столовой стояли все высшие чины колонии из рядов администрации, а рядом с ними шишки из Москвы. Ну и конечно же, Шалай с парой козлов поздоровее.

— Ноно, встань в строй, быстро! — прошипел кто-то сзади.

Оказывается Серж, проигнорировав предупреждения Акопяна, выбился из строя, и шёл сзади с больными в развалочку. Верхняя пуговица растёгнута, феска набекрень. Когда наш отряд проходил мимо сотрудников, ему сделали замечание, на которое он ответил что-то невнятное, засунув руки в карманы. Старший режимник побагровел от такой наглости и бросил злобный взгляд на Шалая.

Шалай долго думать не стал.

— Ах ты сука нигерская! — взревел он и, несмотря на присутствующих шишек из московского ГУФСИНа, нанёс Сержу мощный удар своим пудовым кулаком прям в лицо, от которого камерунец сразу упал на плац.

— А ну встать, п*дарас! — заорал Шалай басом, поднял за шкирку Ноно, нанёс ещё несколько сильных ударов и пинками погнал его к локалке шестого отряда, который находился рядом со столовой. Лицо у Сержа было разбито и уже опухло.

Проверка и сотрудники молча взирали на это, но было видно, что они удовлетворены.

Ноно перевели в шестой отряд на исправление, на работу на время пребывания в большом карантине он выходить перестал, и было видно, что его там гоняют вместе со всеми зеками наравне, уже не делая никаких поблажек.

Вернулся он к нам в отряд только через несколько месяцев, покорный и смирный. Да и расслабляться ему больше не давали, у всех, кроме Романа, пропал к нему интерес, а Шалай с ним даже больше не здоровался. Да и Ноно теперь сторонился его с опаской.

А ведь сам хуже сделал, жил до этого в зоне лучше, чем большая часть зеков. Взял и всё себе испортил. Не плюй в колодец, из которого пьёшь.

Как я бросал курить

Подъём в лагере начинался в шесть утра. Бугры вставали немного загодя, умывались и затем будили отряд громкими криками: «Подъём!». Зеки вставали, шли в туалет, где мочились, стоя в ряд, в длинный писсуар, напоминавший поилку для лошадей. Затем шли в умывальню, где чистили зубы. После чего выходили во двор, быстро курили натощак перед зарядкой. На зарядку отряд выводили на плац, где под музыку (совершенно различную, от зажигательной электроники и попсы до пауэр-метал группы Ария) делали упражнения. Затем шли на завтрак в столовую, после которого был развод на работу.

В одно такое утро я встал, быстро умылся и, выйдя в локальный участок, закурил. Выкурив сигарету, пошёл на плац и понял, что сейчас потеряю сознание. У меня зарябило в глазах, и я присел на корточки. Головокружение быстро прошло, но я твёрдо решил бросить курить, так как причиной были явно сигареты.

Курил я много лет, начав ещё в раннем детстве. Пытался бросить неоднократно, но не получалось. На свободе срывался, закуривая под алкоголь, а в тюрьме курить бросить ещё сложнее, так как постоянно на нервяке, да и окружение поголовно курящее. На централе я слышал про некие спорт-хаты, где сидят одни спортики и курят либо в форточку, либо на прогулке, но в обычных хатах дым стоял коромыслом и днём, и ночью.

Я прекрасно понимал, что сигареты — моя слабость и порок, а пороки человеческие, в том числе и свои, я не любил и презирал. И в тот день, 19 июля 2008 года, я твёрдо решил бросить эту вредную привычку. Но мне нужна была жёсткая мотивация помимо одного желания стать лучше. И тут в голову закралась идея.

В ТБУ мы постоянно играли в нарды. С Москвой, с Матвеем, иногда с кем-то из других клубников. Играли без интереса, то есть ни на что. Матвей, как и Москва, регулярно качался на сцене клуба. В ТБУ даже были соответствующие книги: «Новая энциклопедия бодибилдинга» Арнольда Шварценеггера и «Думай!» МакРоберта Стюарта. И Матвей неоднократно говорил о том, что неплохо было бы бросить курить, поправить здоровье, да и кач пойдёт лучше. Я дождался момента, когда мы сели с ним играть партейку в нарды.

— А давай на интерес? — предложил я.

— Ты чего это? — ухмыльнулся он. — В ШИЗО захотел[301]?

— Да какое ШИЗО, ты угарел что ли? Не на деньги! — начал объяснять я. — Давай так. Кто проиграет, тот до освобождения не курит. Вообще. А на воле уже не имеет значения. У тебя мотивация — спорт, у меня — мировоззрение. Оба хотим бросить курить. Вот давай решим этот вопрос. Сам ведь знаешь, фуфло хуже п*дараса, так что, кто проиграет, бросит однозначно.

Матвей задумался. Сидеть ему было ещё около пяти лет. А мне около восьми месяцев. Ставки не очень равносильны, но предложение сильное.

— А, давай! — махнул рукой он.

Мы сели и разложили фишки. В нарды к тому времени я стал играть неплохо, и часто выигрывал у своих оппонентов. Но план мой состоял в том, чтобы в этот раз проиграть. Тогда уже пути назад не будет. Но сделать это надо было так, чтобы Матвей не спалил, что я ему поддаюсь.

К середине игры наши шансы выровнялись, и я начал думать, что, несмотря на мои попытки, я всё же выйду вперёд, но Матвею несказанно повезло, и он выкинул подряд несколько кушей[302], перекрыв моим фишкам проход. Игра продолжалась недолго.

— Марс[303]! — торжествующе вскочил со стула Матвей.

Я разыграл досаду, но внутри ликовал. Теперь хочешь, не хочешь, придётся бросить курить. Раздал остаток своих сигарет, чтобы снизить риск искушения, и начал ждать ломки.

Я понимал, что процесс будет проходить болезненно, но насколько, не знал. Я обожал курить после еды, и после ужина во рту начала ощущаться неприятная мягкость, которую хотелось погасить сигаретой. Но было уже поздно! Игра есть игра, а фуфло толкнуть — значит сломать себе тюремную жизнь. О том, что я бросаю курить, на следующий день знал уже не только весь отряд, но и все знакомые с зоны. Некоторые пытались поддразнивать меня, но их быстро осаживали, а большинство всё же поддерживало меня, но не все верили, что смогу.

Физическая ломка длилась три последующих дня. Уже на следующий день начала сильно болеть голова, ощущалась слабость, неприязнь к окружающим звукам, людям. Вокруг всё раздражало, курить хотелось невыносимо, я старался не находиться подолгу в локалке, где регулярно кто-то курил. Особенно сильно тянуло курить после еды. Через три дня мучений стало легче. Курить тянуло по-прежнему сильно, но физическая зависимость отпустила, нападая только временами, в основном осталась только психологическая.

После недели избавления от пагубной привычки, Москва позвал меня на разговор наедине.

— Ты же бил партаки? — спросил он.

— Ну да. И першнёй и бэхой, — ответил я.

— Сможешь моему хорошему знакомому партак набить? Паутину с пауком, как у меня, на плече, — он показал свою наколку, но я её и так помнил.

— А бэха-то есть? И не стуканёт знакомый-то? — уточнил я.

— Нет, не стуканёт. Мне Вербовой бил, но он же освободился. Ну что, возьмёшься? За грев, разумеется. Ну понятно, что не сигарет! — засмеялся он.

— Ну давай! — я согласился. Бить наколки я любил и скучал по этому занятию.

После обеда, он повёл меня в баню, где была парикмахерская. Зайдя внутрь, мы поздоровались с местным завхозом, по совместительству старшим парикмахером. Я его знал, потому что Москва отправлял меня к нему как-то на стрижку. Правда «пацанская» стрижка мне не понравилась, после чего я по старинке обрил голову наголо, чем расстроил земляка.

— Вот ему и надо бить, — сказал Москва и дал мне бэху.

Москва ушёл, а завхоз занавесил окна и запер дверь.

— За сколько управимся? — спросил он.

— Не знаю, посмотрим. Сначала контур пробьём.

Тут зазвонил телефон. По объектам колонии стояли стационарные телефоны, по которым можно было позвонить в другой отряд или штаб. Звонили из штаба, завхоза куда-то вызывали.

— Посиди здесь! — сказал он. — Я тебя запру, приду в течении получаса, к мусорам сходить надо. На пока, покури. Бери сколько хочешь, — И он, выходя, положил передо мной пачку Винстона лёгкого.

Winston синий… Как же я любил их на свободе. Наверное, любимая марка сигарет. У меня рядом с домом был табачный ларёк, где продавали сигареты по оптовым ценам. В магазине Winston стоил около двадцати рублей, в ларьке всего шестнадцать.

На зоне то такие сигареты считались очень басявыми. Самыми ходовыми сигаретами была «Ява Золотая» красная. Она считалась и валютой, и достаточно статусными сигаретами. Так как на зоне всегда была проблема с курёхой, то часто в ходу была Прима и другие дешёвые сигареты. А зарубежные марки, типа Винстоуна, Честерфилда или Мальборо, считались престижными сигаретами, которые курили единицы.

Что я бросаю курить, завхоз, конечно же, не знал. Жил он в другом отряде, и со мной был знаком только косвенно.

Я сидел и смотрел на эту пачку. Прекрасно понимал, что если сейчас покурю, то никто не узнает. Сидеть мне здесь еще около получаса минимум, потом неизвестно, сколько ещё будем бить наколку. Запах за это время выветрится.

Так говорило Искушение, плотно засев на одном плече.

Но на соседнем плече сидела моя Совесть. Которая говорила мне, что, поступив так, я предам в первую очередь себя. Свой характер, свои цели, свою волю. Ведь даже находясь в заключении, можно оставаться свободным духом. А никотин, да и любые другие зависимости, заковывают человека в кандалы.

И я сдержался.

Когда завхоз вернулся, пачка сигарет осталась нетронутой.

— А ты чего не курил-то? — спросил он. — Не стесняйся!

— Да я бросил, — ответил я, ликуя в душе, что справился с этим соблазном.

Наколку мы так и не набили. Бэха была из старой советской электробритвы и оказалась намного тяжелее, чем та, которой я уже пользовался, и, проведя небольшую лёгкую линию, я остановился, так как не хотел запартачить человеку плечо.

— Ты чего? — спросил завхоз.

— Не выйдет ничего. Руки трясутся, то ли не бил давно, то ли из-за того, что курить бросаю. Уж не обессудь.

Мы попрощались, и я пошёл в отряд. Претензий ни с его стороны, ни со стороны Москвы ко мне не было. Хотя мне самому было неприятно, что подписался, а затем подвёл человека. Но зато прошёл испытание. Уж не знаю, посланное мне специально или случайное совпадение обстоятельств.

Я бы выделил процесс избавления от никотиновой зависимости в три этапа. Первый длится три дня — физическая зависимость. Второй — первая неделя, физическая зависимость вспыхивает временами, и очень сильна психологическая тяга. Третий — первый месяц, сильная психологическая зависимость. Смог продержаться первый месяц, считай, бросил курить. Далее закуривают только по собственной глупости.

С того времени я так и не курю. После освобождения, выпив пива, попробовал сделать пару затяжек, игровой долг-то я выполнил, уже можно было, но почувствовал от сигареты только отвращение. Сломал её и больше не сделал ни затяжки. От алкоголя отказался полностью через четыре месяца после освобождения, и с тех пор не употребляю это дерьмо даже по праздникам. Здоровый человек обладает всеми возможностями для саморазвития и совершенствования себя и физически, и духовно. Глупо пренебрегать всеми позитивными возможностями Божественного Творения и осознанно разрушать свой организм. Эти слабости я победил и желаю всем того же. Прежде, чем оправдывать свою никчёмность и слабость, когда вы оправдываете свои пороки и лень бросить вредные привычки, вспомните меня, бросившего это дерьмо, находясь в аду на Земле под названием ФБУ ИК-13 города Энгельса Саратовской области.

Проводы Сани Москвы

Москва прошёл комиссию на УДО и оставил до освобождения менее ста дней. С лагеря регулярно кто-то уходил на условно-досрочное освобождение, но большие срока оставляли редко. Бл*дей по УДО вообще почти не отпускали, они администрации были нужны, чаще уходили мужики и активисты без крови на руках. Желавший подать на условно-досрочное освобождение сначала писал ходатайство, которое отдавал председателю СКО. Все ходатайства на УДО проходили через СКК, куда их приносил СКОшник секретарю. Подобным способом в колонии получали и письма: сначала они приходили в СКК, а оттуда уже выдавались председателям совета коллектива отряда. Заявление на УДО секретарь СКК передавал в штаб, и если администрация колонии одобряла прошение, то назначалась дата комиссии. Комиссия проходила в штабе, куда приезжали сотрудники юстиции. На комиссии рассматривали характеристики о заключённом от администрации колонии, включая количество взысканий и нарушений режима, и говорил сам осужденный, обосновывая то, почему именно он заслужил возможность выйди на свободу досрочно. Если комиссия удовлетворяла ходатайство, то осужденному давалось десять дней до освобождения. За эти десять дней должны отсутствовать факты нарушения режима, да и само ходатайство мог обжаловать прокурор. Я сам лично видел ситуацию, когда один арестант прошёл комиссию на УДО, ходил радостный по зоне, готовясь к освобождению, но загремел в ШИЗО. И всё, на свободу досрочно не ушёл.

Но такие случаи были редки. Обычно на комиссию шли только с одобрения администрации, да и вообще, освобождавшимся на волю на зоне была «скачуха»[304]. Даже мужикам, если им оставалось менее десяти дней до воли, разрешалось спать до утренней проверки, ходить в конце строя, лежать в дневное время и давалось освобождение от любых видов работ. К п*дорам, лохам и совсем конченным чуханам обычно данное правило не применялось. Но любой среднестатический зек последние десять дней отдыхал. По желанию, конечно.

Москва не спал целыми днями в отряде, а продолжал ходить к нам в клуб.

— А что спать-то? — говорил он. — В движухе и время быстрее летит.

На освобождение в ширпотребке ему сделали красивые деревянные нарды, расписанные гравюрами с древнерусскими богатырями. В эти нарды мы сыграли всего пару игр, «распробовав» их, и он отложил их до воли.

Десять дней прошли без происшествий и пришёл день проводов.

На проводы клубников с лагеря обычно заваривали две трёхлитровых банки чифира, насыпали конфет и созывали весь клуб.

В этот раз народу было гораздо больше, пришли различные уважаемые арестанты со всей зоны, и рядовые клубники, которые не общались с Москвой, выпив по пару глотков чифира, растворились в коридоре, чтобы не мешать остальным.

— Ну что, Матвей, теперь Можай остаётся за тобой! — объявил Москва, оставив мне нового «наставника», но это была шутка, так как к этому времени на зоне я уже отлично обжился, хоть ни с кем из отряда и не семейничал.

В лагере ко мне прилипло новое погоняло — Можайка или Можай, по названию колонии, из которой я прибыл. В зоне большинство погонял шло от фамилии, так как фамилия всегда на виду, на бирке, либо от места проживания или предыдущей колонии, если такая была. Москва получил своё погоняло, когда в зоне он был почти единственным зеком из Москвы, был в лагере и Магадан, известный бл*дина, которого я упоминал, был когда-то и другой Магадан, который написал Михаилу Кругу одноименную песню, и считался знаменитым зеком колонии. Помимо поэта Магадана, в данной колонии ранее сидел и, ныне покойный, Эдуард Лимонов, лидер запрещённой национал-большевистской партии. Дневальный клуба Семён много про него рассказывал, они были в одном отряде. О Лимонове, кстати, ходят слухи, что он сидел петухом, за описание межрасовых гомосексуальных похождений в романе «Это я — Эдичка», но нет, заверяю, что это далеко не так. Сам Лимонов за себя «раскидал», и пояснял, что многое в романе несёт художественный вымысел, провокацию, вызов обществу, в том числе и эти строки. И жил в мужицкой массе.

Провожали Москву утром. По звонку[305] зеки освобождались в десять утра, по УДО после обеда. Чифир быстро закончился, и заварили ещё. Я к тому времени уже начал бросать и чифирить, поняв, что от этого у меня сильно испортились зубы.

Наконец, пришло время освобождения УДОшников. От души попрощавшись, и обменявшись адресами, мы вышли с Москвой на плац. Светило яркое летнее солнце, и мы пошли в сторону штаба. Провожать разрешалось всего нескольким людям, и я был одним из них. Вынести нарды мусора ему не дали. Зайдя в штаб, Москва махнул рукой на прощание и ушёл на свободу.

Теперь я на зоне остался сам по себе, без «протектората», и могло случится всё, что угодно. Но меня это не пугало, я уже крепко встал на ноги после карантина. А взлетать высоко я не хотел — падать больно. Но взлететь пришлось.

Строевой смотр II

Я стою на плацу и смотрю на марширующие отряды. Чеканящие шаг арестанты, с задранной вверх головой, маршируют, выкрикивая армейские песни. Справа от меня, метрах в ста, играет лагерный оркестр. Идёт осенний строевой смотр.

Я стою, убрав руки за спину, и наблюдаю за приближавшимся строем. Я отожествляю себя с исторически известным политическим деятелем, наблюдавшим марширующие колонны своих соратников на шестом съезде партии. И как у него — на левом рукаве у меня красная повязка. Только, вместо гамматического креста, написаны на ней три буквы: «СКК».

Вот первый отряд прошёл мимо, подходит следующий. Я молча поднимаю руку вверх, и председатель СДП отряда орёт: «Приставили ногу!». Отряд останавливается. СДПшник выжидающе смотрит на меня.

Я жду, пока идущий впереди отряд поравняется с оркестром и затем, также не произнося ни слова, машу рукой.

— Шагом! Марш! — команда дана и отряд, жёстко чеканя шаг, выдвигается вперёд.

Когда все десять отрядов прошли по кругу и вернулись в бараки, я, закончив контроль строевого смотра, возвращаюсь в клуб, где снимаю с рукава красную повязку. Под ней у меня всё так же пришита бирка активиста. Только надпись на ней сменилась. Уже несколько месяцев, как я стал председателем СД колонии.

Повышение

Вскоре после освобождения Сани Москвы, председатель секции досуга колонии Роман загремел в ШИЗО, спалившись с мобильным телефоном.

Заместитель по воспитательной работе Сорокин сразу примчался в клуб.

— Всё! Теперь ты председатель! — сказал он мне.

— Я? Да я не хочу, зачем мне это? — ответил я. — Выйдет с ШИЗО, пусть продолжает работу, а я пока возьму на контроль всё.

— Ты что, не понимаешь? — он посмотрел на меня, как на дурака. — Я сам не в восторге, но теперь, побывав в ШИЗО, Роман не может занимать эту должность. Ты его работу знаешь, уже вник, вот и занимайся. Выбора у тебя нет. Ну разве что только в шестой отряд уехать.

Сорокин ушёл. Да… Поставил он меня, конечно, перед неприятным фактом. Потерять всё, что уже есть в зоне и уехать в карантин, где до сих пор творился беспредел, хоть и не такой жёсткий, как раньше? Нет, этого я не хотел точно. Председатель, так председатель. Тем более моя должность не обязывала встречать этапы и ломать других людей. Да и честно сказать, организаторская и руководящая деятельность всегда была мне интересна. Почему бы и нет?

Из ТБУ я перебрался в кабинет СКК, где занял бывший стол Романа. В столе оказалось множество пустых блокнотов, тетрадок, которые я сразу взял в собственное пользование, помимо них лежали несколько новеньких председательских «косяков». Я взял оба: один пришил на робу, второй оставил для телогрейки. Вскоре мне сделали персональный пропуск, и теперь я имел зелёный ход по всей зоне. Я мог в любое время заходить в какой угодно отряд и любую часть колонии, куда есть доступ заключённым. Козлы на постах сначала докапывались, чтобы я показывал им пропуск, но потом привыкли, стали узнавать в лицо и больше не спрашивали его.

Баня на зоне, как и в тюрьме, полагалась раз в неделю. Имея свой пропуск, я стал ходить туда каждый день. С утра, вместо зарядки, шёл в клуб, где никого кроме меня не было. В ТБУ был магнитофон, где Матвей постоянно слушал шансон на аудиокассетах. Москва больше предпочитал электронный хардкор, а под настроение мог включить и метал, но, когда он освободился, в ТБУ играл один и тот же блатняк. Приходя утром вместо зарядки, я включал Slayer или металлику и занимался спортом, отжимаясь от пола и подтягиваясь на турнике за сценой. До этого я занимался только в локалке, где так же стоял турник. После тренировки шёл с отрядом в столовую, и возвращался на работу.

В ТБУ я появлялся регулярно, но уже в свободное время. С новой должностью работы было немало. Секретаря у меня пока не было, поэтому помимо своих новых обязанностей, я продолжал заполнять журналы. По понедельникам нужно было совершать обход. Я брал с собой председателя СФСР колонии молдаванина Викола, мы одевали красные повязки СКК на рукава и шли по баракам. В отрядах я проверял своевременно оформленную наглядную агитацию и делал для себя пометки.

Некоторым отрядам было плевать на балльную систему, и они, хоть и оформляли стенды, но без особого энтузиазма. Но были отряды, которые гнались за итоговым первым местом. Одним из таких отрядов был первый, где председатель СДП отряда взвалил на себя так же обязанности СКОшника, гоняя отрядных активистов, чтобы те выполняли всё на высшем уровне. Козёл он был редкостный, постоянно во время обходов спрашивал у меня, есть ли косяки со стороны их отряда, и было видно, что даже отрядные активисты его боятся. Председатель СД первого отряда ходил ко мне в СКК каждый день и постоянно старался выслужиться. Так как в первом отряде жили те, кто работал в жилке, включая художников, я регулярно запрягал их председателя делать различные оформления стендов на территории колонии. Например, на 23 февраля 2009-го года, они на заказ нарисовали мне огромный плакат на стенд у клуба, где ВДВ-шник с автоматом Калашникова в руках бьёт ногой ваххабита с гранатой. Снизу была подпись: «С Днём Защитника Отечества!». На самом деле оригинал рисунка был другой, изначально мне его рисовали на заказ, и хранился он в уменьшенном варианте у меня в клубе на память. Вместо ВДВшника там был скинхед. За свою работу и своевременное качественное оформление стендов первый отряд стабильно выходил по баллам на первое место. Из-за этого у меня случались небольшие конфликты с активистами моего отряда, которые считали, что, если я живу в их бараке, то и отряд, значит, должен был быть на первом месте. Но я считал, что несправедливо сдвигать с заслуженно лидирующего места тех, кто его заработал честным трудом. В том числе (зная бл*дей их отряда) потом и кровью. Поэтому выставлять баллы «по блату» мне не позволяла совесть. В клуб приходили и СКОшники других отрядов, которые пытались меня задобрить различным гревом, но я был неподкупен. Хотят на первое место — пусть делают свою работу. Раз пошли в активисты, то пусть жизнь мёдом не кажется, а то некоторые из них надели косяк, чтобы зад был в тепле.

Встав на должность, я понимал, что у меня теперь есть все возможности по урегулированию режима на зоне. Учитывая, что моя секция была второй по влиятельности в колонии после СДП, я мог как закрутить гайки, так и ослабить. Гадиной я не был никогда, и прекрасно помнил, как меня промотал режим, поэтому решил использовать все возможности для разморозки лагеря. Первым делом я созвал всех отрядных председателей секции досуга и поставил их в курс, что выгонять мужиков на сцену против их воли отныне запрещено. Предупредил, что тех активистов, кто посмеет это сделать, я буду заводить за сцену клуба и бить грифом от штанги.

— Выгоняйте чуханов, выгоняйте петухов! — строго говорил я. — Если мужик сам захотел выступить, то пожалуйста. Но если узнаю, что кто-то через пресс выгнал мужика выступать, заведу за сцену и так отх*ячу, что будете выползать оттуда!

До меня в зоне такое практиковалось: так как каждые выходные проходили всевозможные клубные мероприятия, некоторые отрядные председатели СД частенько заставляли выходить на сцену мужиков из массы. Те с неохотой, боясь избиения в отряде, подчинялись. Я этот беспредел пресёк разом. Меня все услышали, и больше такого замечено не было.

Затем, со временем укрепившись в должности, я переговорил с Сорокиным и договорился, что ежедневные лекции в клубе нужно заменить просмотрами познавательных видеоматериалов в отрядах. Дело в том, что каждый день в клуб сгоняли все отряды, приходил дежурный вертухай и читал лекцию, которую я ему давал. Лекции были одни и те же, и зеки, которые находились в колонии давно, знали их наизусть. Да и слушал лекции мало кто, мусора читали их обычно невыразительно, бубня себе что-то под нос, а зеки еле сдерживались, чтобы не уснуть. Лекции были в основном на социальные и исторические темы, а также о профилактике преступлений и вреде наркотиков. Все файлы с лекциями хранились в коробке в кабинете СКК и были распечатаны на листках А4. Один раз читал лекцию даже я. Мусор, который должен был читать лекцию, охрип и попросил меня сделать это за него. Я сказал, что он будет мне должен, и вышел за трибуну. Лекцию я выбрал о Третьем Рейхе, благо такая уже была. Предварительно отредактировав её, я читал её с трибуны и было видно, что некоторым зекам стало интересно. Я хотя бы, в отличии от мусоров, старался читать для них, а не для себя.

Сорокин моё предложение сначала не принимал, но мы нашли компромисс и оставили две лекции в неделю вместо пяти. Затем начальник отряда СУСа загнал мне диски с лекциями профессора Жданова о вреде алкоголя, и я начал крутить их по отрядам во время видеопросмотра. Это помогло мне убедить Сорокина, что у нас новые видеоматериалы, которые действительно будут полезны зекам, а эффективность лекций совершенно нулевая, и он согласился. В итоге лекции отменили вообще, а просмотр соблюдался не везде. Например, в нашем четвёртом отряде Акопян на видеопросмотры сгонял отряд в КВР, но включал какой-нибудь фильм. Только в том случае если зек, стоящий на глазах, спалит козла или мусора с обходом, тогда переключали на видеопросмотр. А козлы в такое время ходили часто, вынюхивая нарушения режима.

Размораживать режим я начал и в отношении клубных мероприятий. К концу своего срока я добился того, что отряды ходили в клуб только на концерты, а концерты проходили не чаще раза в две-три недели. Так что пусть меня хоть одна собака упрекнёт в том, что я был активистом. Будучи на должности, я сделал по разморозке этой бл*дской зоны столько, сколько не сделали многие «чёрные»[306].

Вскоре я взял себе и секретаря, им стал земляк Матвея с Татарстана, русский паренёк из Набережных Челнов. С появлением собственного секретаря у меня освободилось ещё больше времени: в клубе работа была и так налажена, подгонять клубников нужно было редко, и я по большей части либо занимался своими делами в СКК, либо тусил в ТБУ или гулял по зоне, ходя к знакомым в другие отряды. Например, часто заходил в третий отряд к Пашке-Пятнашке, мы с ним общались ещё по моей дружбе с Саней Москвой. В третьем отряде была благостная атмосфера, далеко не хуже, чем в четвёртом, и было видно, что Паша режим там не крутит.

Заходил я во время еженедельного обхода и в СУС, где сидел мой кореш Фил. СУС выглядел как малый карантин, находился так же в одноэтажном здании, огороженном не локалкой, а высоким забором, только спальное место внутри было отделено решёткой-дверью. Туда меня не пускали, но мусора открывали эту локалку, и Фил выходил пообщаться ко мне. На должности у меня появилась возможность греть его через начальника отряда СУСа, который был нормальным молодым ментом, презирал беспредел, что творится в колонии, и часто заходил к нам в СКК пообщаться. Я регулярно передавал через него для Фила сигареты, так как на красной зоне греть крышу на свой страх и риск могли только активисты на высоких должностях. Будучи сам на должности, я понял фразу, которую говорил мне ещё на Капотне особик-бугор, о том, что не каждый красный козёл, и многие красные приносят пользы гораздо больше, чем блатные.

Находясь в заключении, я много читал. На должности я стал читать ещё больше. В зоне было много хороших книг, в одном только СКК была собственная небольшая библиотека. Книги по философии, психологии, политологии, социологии — всего было достаточно. Художественную литературу я в колонии почти не читал, мне было достаточно её ещё на централе во время литературного голода, в зоне исключение составил разве только «Парфюмер» Патрика Зюскинда. Но научную литературу читал запоем, конспектируя и делая пометки в своих тетрадях для записей. Были и автобиографические книги, у кого-то из арестантов я взял почитать «В плену у мертвецов» Эдуарда Лимонова. До этого я был знаком с его работами лишь отрывочно, но с этой книгой захотел ознакомиться, так как в ней шла речь о его тюремном заключении, в том числе и о нашей колонии. И хотя Лимонов сидел ещё при Зорине, многие факты о творящемся здесь беспределе были опущены. У клубного певца по погонялу Цыган[307] я взял почитать книгу «Тень холокоста», которая состояла из материалов 2-го международного симпозиума «Уроки холокоста и современная Россия». Книга была написана евреями для евреев, и в ней я увидел много занимательного материала, опровергающего официальную историографию, но упоминать их здесь не буду, данная моя работа не политическая.

Сам писал тоже немало. Ещё на централах я писал рассказы, незаконченные романы, в основном в мистическом жанре, ужасы. Однажды даже показал рукопись редактору одного издательства, который присел в тюрьму то ли за мошенничество, то ли за взятки, и он отметил талант. Вердикт редактора сильно мотивировал писать дальше. Я личность очень разносторонняя, увлекающаяся различным творчеством. Но все интересы не охватить, и после освобождения я решил делать упор именно на литературную деятельность, мечтая поступить в МГУ на факультет журналистики. Но ЕГЭ по литературе, который был обязательным для данной специальности, показался мне совершенно идиотским, и я решил сдавать историю и обществознание, чтобы поступить на политолога.

То, что писалось на централе, к сожалению, не сохранилось. Несколько раз, я психовал и уничтожал целые тетради с готовыми рукописями. Сейчас я очень сильно об этом жалею, и рад, что на свободе есть Word и облачные сервисы. В лагере я возобновил писательскую деятельность. Тренировал навык, записывая в клубе по утрам свои сны, а сны мне часто снились реалистичные, яркие, в том числе и кошмары, из которых я черпал вдохновение. Писал в клубе политическую и две художественных работы.

Так как я был юридически подкован и легко впитывал новую информацию, параллельно грамотно формулируя тексты, ещё на централе ко мне стали обращаться за написанием кассационных жалоб, разумеется, за какой-нибудь подгон[308]. Иногда, если дело было мне интересно, а у обвиняемого не было, как говорится, за душой ни гроша, я писал на энтузиазме. В зоне я продолжил этим заниматься, только чаще приходилось писать ходатайства на условно-досрочное освобождение, так как здесь люди уже тянули срок после вступления приговора в законную силу. Недостатка в желающих не было, в кабинет СКК часто заходили арестанты с просьбой написать ходатайство, особенно во время мероприятий, когда можно было свободно попасть к нам в кабинет. Брал за работу я немного, но, когда бросил курить, сигареты стал брать только «басявые», чтобы самому за них что-нибудь себе вымутить. Чаще брал конфеты или что-нибудь к чаю.

Однажды, когда до свободы оставалось от силы месяца три-четыре, решил сам написать на УДО. Другим пишу, а я чем хуже? Я понимал, что в эту зону меня «запрокладили» мусора, за то, что не смогли меня сломать ещё в тюрьме, и навряд ли мне дадут уйти по УДО, но почему бы не попробовать? Особых надежд я не питал. Написал ходатайство, отдал его секретарю СКК. На следующий день прибегает Сорокин, весь в мыле.

— Ты что, сдурел?! — орёт заместитель начальника колонии по воспитательной работе.

— Тише, тише, — ответил я. — Вы что кричите?

— Я что кричу? — он весь покраснел, и я боялся, как бы Сорокин не лопнул, прямо в кабинете. — Ты что творишь?!

— И что же я творю? — я не понимал о чём идёт речь.

— Вот что ты творишь! — он швырнул передо мной на стол моё ходатайство на условно-досрочное освобождение. — Какое тебе УДО? Ты своё дело видел?! У тебя более двадцати взысканий, полосы, дезорганизация, отказ от участия в самодеятельных организациях[309], злостные нарушения режима содержания! Ты вообще должен быть в СУСе, а активистом тем более не можешь быть! Не говоря уже об УДО.

— А почему я тогда не в СУСе? — задал логичный вопрос я.

— Недоглядели! — махнул рукой он. — Забирай свою кляузу, и больше таких выкидонов не делай. Заменить тебя некем, и организатор ты хороший. Администрация и так закрыла глаза на твоё личное дело. Но если об этом узнают за пределами колонии, — он многозначительно промолчал. — Головы нам не сносить! Не подводи меня!

Недоглядели… Закрыли бы с этапа в СУС, как Фила, не пришлось бы страдать так долго в карантине, и косяки эти одевать. Фил, правда, вскрылся, но шестой отряд не малый карантин, хоть и ненамного лучше. И один день — не четырнадцать. Перетерпел бы. Но что же теперь жалеть? Что сделано, то сделано. Но было ясно одно — УДО мне не светило. Но расстроился я несильно, от слова совсем. На УДО я не рассчитывал, иметь хвост в виде условки не хотелось, проще было досидеть свой срок до звонка, тем более в зоне у меня уже всё было налажено. Но попробовать стоило.

Неукротимые

После случая с Ноно, наш завхоз Акопян отправился в ШИЗО. Администрация и так под него давно копала, регулярно кто-то стучал на завхоза в оперчасть, и мусора были в курсе, что у нас в отряде живётся лучше, чем в других. Но «притянуть» его и сместить с должности было не за что: когда сотрудники или козлы заходили в отряд, повода докопаться им не давали. Но расхлябанное поведение Сержа взорвало терпение администрации и армянина упекли на пятнадцать суток под крышу.

Первым принёс новость дневальный клуба Семён.

— А знаете, кто у нас новый завхоз? — ехидно спросил он, забежав в ТБУ.

— Ну и кто же? — переспросили мы.

— Шалай! — Семён многозначительно протянул палец вверх, а мы ему сначала даже не поверили.

Но вернувшись вечером в отряд, сразу заметили необычную тишину. Все арестанты ходили настороженные, боясь лишний раз громко чихнуть, и даже отрядные активисты заметно нервничали. Вскоре показался и сам Шалай: пройдя по коридору в каптёрку, он вызвал туда активистов. От его массивной, более чем стокилограммовой туши, все расступались в стороны.

Вскоре бугры и отрядный козёл собрали нас в КВР. Пришёл и Шалай.

— Меня поставили к вам в отряд, потому что, как говорит администрация колонии, вы ох*ели! — начал он. — Нигер уже в шестом отряде, армянин в СИЗО, и завхоз теперь у вас я. Увижу, кто будет ох*евать ещё, — разобью голову!

Закончив эту небольшую речь, он вышел. Председателем СДП колонии вместо него стал активист карантина Дёмин, а сидеть Шалаю до конца срока оставалось около месяца, и нам нужно было лишь продержаться это время. Как ни странно, в отряде Шалай не лютовал, видимо, уже был озабочен приближавшимся освобождением, но надо отметить, что и «ох*евать» никто себе не позволял. Все опасались последствий, которые это могло повлечь: Шалая злить никто не рискнул.

Когда настало время освобождения, Шалай весь день ходил по плацу. По звонку освобождались утром, около десяти часов, но администрация боялась, что Шалая встретят и отомстят за всю боль, что он причинил другим арестантам. Выпустили на волю его только около пяти часов вечера, да и то не через главный вход. Говорили, что его вывез на машине кто-то из мусоров.

А вместо него завхозом к нам поставили Умара, который когда-то был завхозом в пятом отряде, где я недолго жил. С того времени много, что поменялось. Умар стал старшим нарядчиком, а параллельно администрация поставила его к нам старшим дневальным. Появлялся он в отряде из-за работы только по вечерам, но и его многие опасались. Члены джамаата пытались начать с ним общаться, так как он тоже был мусульманином, но поддержки не нашли. Зато с Умаром близко общался его земляк — Чех. В отряде Умар, как и в пятом, не лютовал, но, как всегда, был строг и требователен. Отрядные активисты этим воспользовались и решили таким способом укротить клубников, которые не хотели убираться в отряде по вечерам и дежурить. Когда бывший бугор Балабанов, ушедший работать в клуб к циркачам, отказался вечером убираться, Солдат, который стал председателем СДП отряда пожаловался Умару, и тот вызвал отказника к себе на беседу. Не знаю уж, о чём шла речь, но после неё Балабан пошёл убираться. Видимо, из личной неприязни (надо отметить, что взаимной) Солдат решил попробовать притянуть к уборке и меня, за что был послан на три буквы. Завизжав, как собачонка, он побежал к Умару. Вскоре меня позвали в каптёрку. За столом сидел Умар, рядом стоял довольный Солдат и бугор.

— А, помню тебя по пятому отряду, — увидев меня, сказал Умар. — А ты чего это в отказники заделался? Живёшь в отряде вместе со всеми. Значит надо убираться, как и все.

— Я по режиму освобождён от всех видов хозяйственных работ, — спокойно ответил я.

— Освобождён? Это ещё почему? — переспросил завхоз.

Я молча показал ему косяк на руке. Занимаясь организацией работы промзоны, Умар не знал всех колонических активистов в лицо.

— Вы что, берега перепутали?! — рявкнул Умар на отрядных активистов. — Ещё раз увижу, что активиста ко мне приведёте, вы пожалеете об этом очень сильно! А ты свободен, — он кивнул мне на выход.

Чтобы за Умаром были гадские или бл*дские поступки, я не слышал. Решал он проблемы по-другому, в основном за счёт своего характера и авторитета.

Укротить наш отряд было непросто. Ведь в нём жили колонические активисты, которые вообще не скованы режимом; ВИЧевые, которым плевать на режим, они и так здоровьем приговорены к смерти; клубники, которые в отряд приходят только ночевать, ну и исламский джамаат, члены которого не давали друг друга в обиду. Видимо, для администрации работа Умара не принесла необходимые плоды по укрощению нашего отряда, и к нам решили поставить нового завхоза — бывшего старшего дневального санчасти. Того самого, что избивал меня вместе со своим активистом, когда я был на лечении. Он решил сразу закрутить нам гайки. Собрав весь отряд в КВР, он вошёл внутрь и начал речь.

— Итак, теперь у вас лафа закончилась! — начал он, надвинув шапку на затылок. — В отряде теперь режим. И сейчас каждый по одному пойдёт ко мне в каптёрку знакомиться! — он многозначительно покачал телом, размяв мышцы.

Один азербайджанец из джамаата, сидя в первом ряду, что-то зашептал соседу, отчего тот негромко засмеялся. Завхоз сразу обратил на это внимание.

— Вот ты и пойдёшь первым! Давай в каптёрку! Быстро! — рявкнул он.

— Вот это ты зря. Мы же тебе говорили, — сказал один из бугров, прекрасно понимая, какие последствия могут быть после наезда на одного из членов джамаата.

Мусульмане, как по команде сорвались со своих мест и кинулись на завхоза. Мы ринулись за ними, посмотреть, что будет дальше. Завхоз выбежал в спальную секцию, но был сбит с ног. Мусульмане, в основном азербайджанцы, которые были самыми крупными в джамаате, накинулись на завхоза и начали забивать его ногами.

— Всё, хватит с него, хватит! — мы оттащили их от него, пока они не забили его насмерть.

Завхоз лежал на полу и стонал от боли. Активисты отнесли его в санчасть, где он был этапирован на Синт. Мусульмане сломали ему рёбра и пробили голову. Парочка из них грузанулась[310] за это и уехала в ШИЗО.

На следующий день Акопяна, уже давно вернувшегося из ШИЗО, где он отсидел несколько сроков по пятнадцать суток, вызвали в штаб. Вернувшись, он собрал отряд в КВР и объявил, что снова стал завхозом. Живём, как жили, особо нос не высовываем и его не подставляем. Нас всех это устраивало.

Семейка

Что в пятом отряде, что в четвёртом, я жил волком, ни с кем не семейничая. Но после освобождения Сани Москвы, мы начали тесней общаться с Матвеем и так вышло, что в итоге стали семейничать. Затем в нашу семейку подтянулся и художественный руководитель клуба, молдованин Мунтяну, а позже ростовчанин Алёшин. С Ростова клубников было двое: он и паренёк по погонялу Гриц. Сначала они общались между собой, но позже Алёшин подтянулся к нам. Он был моим ровесником, и мы быстро сдружились, начав вместе тренироваться в локальном участке отряда по вечерам перед ужином. Подтянул его к нам в семейку Матвей, увидев, что Алёшину загоняют неплохой грев. Да, на зоне практиковалось и такое, но надо отметить, что отношение к Алёшину было на равных, в отличии от моего секретаря из Татарстана. Его Матвей так же подтянул к нам, сначала действительно заинтересовавшись им, дескать земляк, но потом разочаровался в характере этого парнишки, и в нашей семейке он ежедневно занимался готовкой пищи и слова особого не имел.

Позже мы стала питаться ещё и с бывшим председателем секции досуга Романом, так как с ним сдружился Матвей. Они вместе качались за сценой и постоянно общались. Но семейничал Роман со старым дедом из отряда, и наши семейки иногда вместе питались.

Роман подогнал мне постер из журнала Maxim с эротической фотографией Дарьи Сагаловой, от которой я тащился ещё на Капотне по дегенеративному сериалу «Счастливы вместе!». Конечно, отобранный мусорами плакат Pink он не заменил, но всё же я был доволен.

Появился регулярный доступ и к мобильному телефону. Трубок на зоне было всего несколько, и одна из них была у нас. Звонить мы ходили в кабинет Сорокина, вход в который располагался в ТБУ, а ключи от него у нас были. Оттуда можно было звонить, не опасаясь того, что тебя спалят. На глазах в клубе всё время стоял Семён, а когда мы ходили звонить, ставили кого-нибудь «на шухер» ещё и в ТБУ.

Но были и осечки. Однажды, Семён проморгал целую делегацию, во главе с новым старшим режимником, которые нагрянули нежданно прям в кабинет ТБУ. Я в это время сидел и рубился в нарды с Матвеем, Мунтяну и ещё несколько человек чифирили, играла музыка. И тут в кабинет входит режимник и с ним еще куча шишек из администрации. Новый режимник был внушительных размеров и напоминал Малыша с пятого централа. Ростом он был тоже около 210 сантиметров, и габаритами, наверное, даже превосходил Малыша, в виду возраста. Рассказывали, что он любитель избить зеков в режимке, и удар у него был очень тяжёлый. А тут он заявляется к нам в кабинет и застаёт нас в таком виде.

Он гневно окинул нас взглядом и отправил убирать плац. Активисты, не активисты — возражать никто не стал. Отделались, впрочем, мы легко. Для вида помели плац не более десяти минут и затем слиняли обратно в клуб. Но Семён, конечно, потом по шапке получил.

Общался я и с Тайванем. После КДС он снова вернулся в клуб. Его неплохо грели с воли и присылали письма поддержки даже из-за границы. Я был удивлён, учитывая, что мне никто не писал, поддержка «Узников Совести», как нас называют в националистических кругах, была в те года несильно развита, а село в тюрьмы в 2005–2006 годах очень много радикальных националистов. Загоняли ему с воли и диски с музыкой, которые мы ставили в клубе. Это был и панк-рок, типа «Exploited» и «Оргазм Нострадамуса», и всяческий симфо-метал, типа «Nightwish», и даже «Коловрат». Загоняли и антифашистские группы: например, «Ничего Хорошего», про которых мне Тайвань говорил, что они аполитичные скинхеды. «Ничего Хорошего» мне понравились, особенно песня «Родное Гетто», но долго в клубе они не играли, остальная публика обычно просила сменить их на что-нибудь нейтральное. Зато «Оргазм Нострадамуса» играл регулярно, и даже нашёл симпатию у некоторых других зеков, типа Сильвера.

В СКК тоже произошли изменения. Секретарь Ботов освободился, вместо него секретарём стал один бывший наркоман, который ранее был в СДП. Бывший — потому что в зоне отраву достать было негде. Председатель СКК и завхоз клуба тоже сменились, на эти должности встали двое мужчин в возрасте, досиживающие по пятнадцать лет срока. Новый завхоз сразу же затеял ремонт, и клубники были недовольны тем, что, приходя на работу, им приходится заниматься ремонтом вместо обычной творческой деятельности.

К секретарю СКК часто заходил наш новый отрядный бугор, который тоже был наркоманом со стажем. Когда его привезли в колонию и повели брать кровь, то не смогли найти ни одной вены, которую можно было проколоть. Настолько он себе их сжёг.

Примерно в тот же период по зоне пошла эпидемия туберкулёза. То одного увезут на Синт на проверку, то другого. Не зря говорят, что туберкулёз — профессиональная болезнь арестанта. Нас постоянно из-за этого гоняли делать флюорографию. Только за 2008 год я сделал флюорографию около пяти раз. Но, слава Богу, обошлось.

Новый год в лагере

В отличии от прошлого нового 2008 года, встреча 2009 должна была пройти грандиозно по лагерным меркам. Алкоголя, конечно, не было, но пир в отряде планировался на славу. В КВР сдвинули столы из пищевки, отдельно поставив стол для обиженных, и началась подготовка к празднику. В нашей семейке мы заранее отложили припасы на праздник и теперь сварганили торт из печенья и сгущенки и множество различных тюремных блюд из позволенного режимом ассортимента.

В клубе тоже планировался целый ряд культурно-массовых мероприятий. СФСР провели предновогодние соревнования по силовому троеборью, а 31-го декабря прошли новогодние представления и концерт.

Помимо концертов, на сцене часто ставили различные пьесы, спектакли, в которых участвовали актёры из клуба. В одном театральном представлении, которое предназначалось для тюремного конкурса всероссийского масштаба, участвовал и я. Победители конкурса проходили в финал, и тогда им предстояло ставить спектакль на совершенно другой сцене, поговаривали, что даже на свободе. Разумеется, под конвоем. Сценка была трагическая, о сыне-алкоголике и убитой горем матери. Сына-алкоголика играл я. Сыграл неплохо, учитывая, что в моей роли, кроме изображения себя пьяного в нулину, слов почти не было. Но, видать, наш посыл приезжие театральные критики не оценили, и нашу зечью «труппу» никуда не позвали.

Ещё среди заключённых проводился конкурс песни осужденных, назывался «Калина Красная». Туда мечтал попасть и Мунтяну, и Цыган, но всё время их разворачивали по надуманным причинам. А это был повод сменить обстановку, ведь финалисты конкурса ехали на главный концерт в другую область.

Ну а на Новый год по плану стоял вечерний обход отрядов, с Дед Морозом и Снегуркой. На новогодний праздник режим давал послабления, и отбой переносился с десяти вечера на час ночи, а подъём ко времени утренней проверки. В девять часов вечера председатель СКК, председатель СД колонии, Дед Мороз, Снегурка и пара артистов из клуба должны были обойти все отряды. Артисты поздравляют — активисты (в данном случае я и рог зоны[311]) контролируют. Дед Морозом предназначалось быть Поляне, он уже не первый год был в этой роли. А где же взять Снегурочку в мужской колонии, спросите вы? Правильно, среди п*дарасов!

Только встал вопрос: какого именно п*дора брать? Опущенных и гашенных в зоне было навалом, в столовой у них было аж несколько столов. Был там, кстати, даже один педофил, старый дед. Видать из-за возраста и выжил в зоне. П*доров с отряда брать не вариант, нужен был какой-нибудь смазливый обиженный, которого можно загримировать под девушку, а отрядные п*доры все были сплошь кривые, да косые. И тут Сильвер вспомнил про «рабочего», то есть вступающего в гомосексуальную связь, педераста с пятого отряда, который был очень даже смазлив на внешность. Уж откуда у Сильвера были такие познания в зоновских п*дарасах, я не знаю и знать не хочу, но на роль Снегурки тот подходил отлично. Заслали делегацию из клуба на переговоры с завхозом пятого отряда, чтобы тот выделил нам на вечер своего обиженного. Вскоре делегация вернулась с этим гомосеком.

П*дор был действительно смазливый — молодой невысокий парнишка с женоподобными чертами лица. Ему дали пачку сигарет и отправили за сцену гримироваться. Мы сидели и ждали результата в ТБУ. Вскоре Сильвер радостно приоткрыл дверь.

— Встречайте! — объявил он, и с приглашающим жестом, распахнул дверь на распашку.

В ТБУ зашёл преобразившийся гомосек. Ему накрасили губы, глаза, одели парик и наряд снегурки. Загримировали так, что внешне он не сильно отличался от девушки, даже не особо страшной. Клубные художники постарались на славу.

— Ух, какой! — радостно заурчал старый завхоз клуба, досиживающий пятнадцать лет срока. — Вечером, Алёнка[312], со мной пойдёшь!

Вскоре одели свои костюмы Поляна и остальные артисты, и пришла администрация сделать общую фотографию у ёлки, поставленной в зале клуба. После этого мы выдвинулись на обход.

Везде в отрядах нас встречали позитивно: Поляна шутил и раздавал конфеты, зеки подкалывали Снегурку, которая (-ый) стыдливо пряталась за нашими спинами. Только в шестом отряде, как и всегда, несмотря даже на то, что зона понемногу размораживалась, царила общая угнетающая атмосфера. Зеков построили вдоль коридора, они стояли с опущенными головами и только по команде активистов подняли глаза на нас. Конфеты, понятное дело, забрали себе отрядные козлы.

Закончив обход, мы вернулись в клуб, откуда пошли уже к себе в отряд. Ну а Снегурку увёл за сцену завхоз клуба, как и обещал. Старый извращенец.

Новый год встречали очень позитивно. Я помнил, каким был прошлый Новый год на Смоленском централе: на голяках, даже без конфет к чифиру. Сейчас же мы наелись до отвала вместе с семейниками и Романом и смотрели новогодние передачи по телевизору. Если бы не память о том, что мы находимся в колонии, то всё застолье походило бы на большой праздник у кого-то в гостях. Только с довольно большим количеством гостей, учитывая, что в отряде около сотни человек. Если верить в поговорку, что как встретишь Новый год, так его и проведёшь, то следующий год обещал быть отличным, тем более, что в наступающем году меня уже ждала Свобода.

Максюта

Регулярно УФСИН по Саратовской области проводил между колониями спортивные мероприятия. В 2008 году футбольная команда нашего лагеря ездила в ИК-33 играть с местными арестантами. Одним из футболистов, представляющих нашу колонию, был клубник Сильвер, и он рассказал, что видел на карантине 33-ей зоны Магадана, того самого активиста шестого отряда, у которого во время бунта прыгали на голове ВИЧевые. Со слов Сильвера, тот выглядел, как дурачок и не разговаривал. Тогда я подумал, что, видать, голову ему отбили знатно.

Но также колонию посещали и гости. Одним из таких гостей был Саратовский силач, стронгмен[313], Вячеслав Максюта. Один из бывших арестантов нашей колонии, занимавшийся силовым экстримом, после освобождения убедил Максюту посетить нашу зону, дать зекам показательное представление.

Реквизит привезли загодя утром прямо в клуб, оставив всё в фойе. Это были два бетонных «чемодана», по сто килограмм каждый и длинное «бревно», весом в сто пятьдесят килограмм. Матвей, выйдя в фойе, попробовал поднять чемоданы, ему это удалось, но сдвинуться с ними с места он уже не смог. А стронгмены, судя по всему, помимо того, что поднимали, ещё и передвигались с ними. В кои-то веки выступление в клубе интересно будет посмотреть.

Днём началось представление. Все отряды собрали в зале, пришла многочисленная администрация, включая начальника колонии, и репортёры. Я встал в зале у дверей, наблюдая, чтобы всё проходило гладко, но, когда все уселись и представление началось, переместился к Матвею и семейникам на кресла в зале.

Максюта и его компания, включая нашего бывшего арестанта, которого я помнил ещё в лагерной робе, сначала носили чемоданы по кругу. Затем поднимали бревно на грудь и выжимали по несколько раз. Продемонстрировав свои атлетические умения, Максюта взял микрофон и пригласил арестантов на сцену — себя показать.

Желающих было немало: с места встали в основном мужики покрепче из пятого отряда, работающие на промзоне, а также огородники из седьмого. Кто-то сумел оторвать чемоданы от земли и даже пройтись с ними несколько шагов, кто-то смог выжать по разу бревно от груди. А радости-то сколько было на лицах! Но сильнее всех отличился лагерный главп*дор, как его все называли. В каждом отряде у обиженных был свой старший, который отвечал за всю обижню отряда, а этот петух по статусу среди обиженных был старше их всех. Он работал дневальным ПТУ, регулярно качался, имел внушительные объёмы мускулатуры и был грозой местных прогульщиков, позволяя себе избивать даже мужиков. Поговаривали, что у него «любовь» с завхозом ПТУ — тот его е*ёт и при этом ест с ним наедине за одним столом. Правда это или нет, никто точно не знал, но отношения между ними были как минимум дружеские, и другие арестанты контактов с завхозом ПТУ избегали. Да и сам завхоз был нелюдим, целыми днями просиживал в ПТУ и питался там же.

Учиться в зоне полагалось всем, у кого не было среднего и средне-специального образования. Меня тоже записали в ПТУ, так как я имел за спиной всего девять классов школы, бросив учёбу на первом курсе колледжа, ещё за год до того, как сел. Определили на сварщика. Но ПТУ я почти не посещал, будучи на должности, и мне никто ни слова не говорил. Но если обычный мужик вдруг вздумал прогулять учёбу, то он мог и огрести в подсобке ПТУ от главп*дора. Поэтому посещаемость в ПТУ была на высоком уровне, даже клубники туда ходили.

На сцене главпетух и с чемоданами походил, и выжал несколько раз бревно от груди, за что репортёры у него даже взяли интервью, назвав самым сильным человеком колонии.

Но на самом деле, самые сильные люди колонии были колонические активисты, завхозы, бл*ди и козлы, которые хоть и регулярно качались в свободное время, но сидели в зале и не высовывались. То ли лица свои светить на камеру не хотели, то ли стеснялись. Матвея мы тоже подбивали выйти на сцену, но он всё отмахивался, дескать: «Я клоун что ли?».

Вскоре представление закончилось, зеки разошлись по отрядам, и в колонии снова наступили серые будни. А свобода становилась всё ближе и ближе…

Сто дней

Сто дней до звонка. Сто дней до свободы. Когда на календаре наступила дата, минующая этот рубеж, время потянулось невыносимо медленно, а мне начало вскруживать голову от мыслей о воле.

В колонии и так всё время на взводе. Конечно, не так сильно, как в тюремной камере, будучи в четырёх стенах, но, хоть теперь и видишь небо над головой, забор с колючей проволокой ощутимо давит. А когда понимаешь, что до свободы совсем близко, чувства обостряются, и ты становишься похож на пороховую бочку, у которой подожгли фитиль.

Конфликты в лагере, а тем более красном, где отсутствуют какие-либо арестантские законы, не редкость. Был случай, когда в соседнем седьмом отряде, один огородник в пищкомнате пырнул ножом другого. Да, в пищкомнате есть ножи. Но эти ножи специальные, тупые. Ими хлеб-то отрезать нереально. Находятся они под постоянным наблюдением каптёра. Но ярость огородника была настолько сильна, что он умудрился одним ударом тупого ножа пробить другому не только кожу, но и вогнать его внутрь по рукоятку. Говорят, конфликт случился из-за личного[314]. Раненный выжил, уголовное дело заводить не стали, и так колония была избалованна вниманием управы. Пырнувшего отправили в ШИЗО, а раненного увезли на Синт.

Однажды к нам в клуб зашёл козёл. Вне культурно-массовых мероприятий. Мы с тогда сидели с кем-то и общались в фойе. Козёл, видать, был новенький, решил проявить себя и заглянул в клуб что-нибудь вынюхать.

— Ты чего сюда зашёл? — подошёл к нему руководитель цирковой студии Лобань.

— А вам-то что? — козёл начал огрызаться. — Обход делаю!

Зря он это сказал. Кулак Лобаня незамедлительно влетел козлу в лицо, от чего тот брыкнулся на пол клуба. Больше в клуб ни он, ни другие козлы не заходили. Председатель СДП колонии никак на это не отреагировал, с ним была договорённость, ведь в клубе находилось СКК.

Будучи ещё обычным мужиком, я вступал в редкие стычки с активистами, отстаивая свои права и чувствуя за собой поддержку земляка. Когда мне осталось сидеть менее ста дней, я был на таких нервах, что потерял вообще какие-либо тормоза.

В первый раз, в клуб зашёл бывший каптёр шестого отряда. Он прошёл комиссию на УДО и освобождался на днях. Он зашёл к нам прямо в зал, где я сидел на стульях и слушал музыку. Что он забыл в клубе? Не знаю. Но на меня он подействовал, как красная тряпка на быка. Это был тот самый наглый м*дак, который внешне из себя ничего не представлял, но, пользуясь своей должностью, ходил вдоль строя и орал на нас: «Вы все говно!». Меня он пытался всё время подзадеть, а когда я огрызался в ответ, бежал и стучал активистам, за что меня дополнительно избивали. И тут он заходит в клуб, в котором я проводил больше времени, чем в отряде, и ещё ехидно посмеивается. Мне было наплевать, что буквально на следующий день он увидит свободу. Я сорвался с места и набросился на него, сбив с ног.

— Хватит, пожалуйста, не надо! Извини! — визжала эта мразь, когда я его лежащего бил сверху ногами.

Но я вовремя остановился, не хватало еще покалечить этого дебила. С клуба он вышел, прихрамывая, с разбитым лицом. Мне ничего за это не сделали, даже никуда не вызвали.

Во второй раз я шёл после бани в отряд с председателем СФСР колонии Виколом отнести полотенца и мыльно-рыльные принадлежности. На входе в барак один из отрядных мужиков, обычно драющий в отряде полы, видать, был в хорошем расположении духа или в себя поверил, но решил вдруг нам указывать, что делать. И этот идиот не придумал ничего умнее, чем перегородить дорогу в отряд.

— Дай пройти! — сказал ему я.

— Нельзя, там уборка идёт! — ответил он. — Смирнов приказал!

— Смирнов твой мне не указ! — уже со злостью ответил я. — А ну, дай пройти!

А дурачок встал и стоит. Я его оттолкнул, но у меня из руки упал пакет с мыльно-рыльным, оборвалась ручка. Я наклонился собрать умывальные принадлежности, и тут мне прилетает удар в затылок. Я поворачиваюсь, а этот дебил стоит и смотрит на меня с вызовом. Видимо, покровительство от председателя СДП отряда в голову ударило.

Ну я отдал свой пакет Виколу и давай глушить наглеца прямо на крыльце. Загнал его в барак под лестницу и там ещё нанёс несколько хороших ударов, после чего он взвыл: «Сдаюсь, хватит!». Хватит, так хватит, не я драку затеял. Поднялся я в отряд, занёс свои вещи и ушёл в клуб. Вечером прихожу в барак, а на меня в раздевалке накидывается Солдат и в нежданку бьёт двоечку в лицо. Ещё один «храбрец», даже с ног не сбил. Я ему в ответ рубанул ногой в живот и кулаком в скулу. В раздевалку залетели мусульмане с джамаата и встали между нами.

— Он из-за тебя в ШИЗО уехал! — орёт Смирнов. — Кто теперь полы мыть будет?

— Ты и мой, м*дила! — ору я в ответ. — Ты на кого прыгаешь, утырок? Забыл, как в карантине бл*дям шнырил, козлина?!

Еле растащили нас. А дебил тот, действительно уехал в ШИЗО на пятнадцать суток. Оказывается, козлы увидели драку с поста СДП, стоящего напротив отряда, и написали докладную. В штаб вызвали зачинщика, но не меня. Видать из-за того, что я был активист, а может и потому, что увидели, кто затеял драку. И закрыли его под крышу. А ведь откинется на волю, скорее всего будет на лавке с пивом сидеть и блатовать: «Да вот, я на зоне сидел, активистов бил, под крышу за это закрыли». Умора.

В третий раз драка произошла в клубе. Я решил научиться играть на акустической гитаре, и художественный руководитель клуба Мунтяну подкинул мне аккордов и дал базовые знания. Ежедневно я садился в фойе клуба и мурыжил гитару, выучивая песню «Дед» Александра Зари. Песня была посвящена покойному вору Васе Коржу, который был предан старым воровским канонам и жил, не отклоняясь от воровских традиций. Эта песня была у нас на аудиокассетах в ТБУ и была одной из немногого блатняка, что мне нравился. Старый воровской мир имеет очень мало общего с современным, и тогда он держался на идеалистах, жертвующих всем ради общего арестантского блага. А идеалистам я всегда симпатизировал, именно в таких людях сильна добродетель самопожертвования.

И вот сижу я однажды, наигрываю мелодию, а в фойе вышел Викол, которому, видимо, стало скучно. Он сел на лавку рядом и начал меня отвлекать. Я раз сделал замечание, два. Он продолжает провоцировать. Я отложил гитару в сторону, поднялся с лавки и вдарил ему с ноги, отчего он свалился на пол. Подлетели клубники и разняли нас. С Виколом мы потом помирились, он извинился. Работали всё же вместе, обходы тоже делали вместе и сидели в кабинете за соседними столами, ссоры были ни к чему.

В четвёртый раз в драке с моим участием снова были замешаны козлы. Как я уже говорил, у меня был свой пропуск, по которому я свободно перемещался по зоне. На постах СДП показывал его только поначалу, вскоре козлы меня стали узнавать в лицо, и я ходил по плацу, не задерживаясь. И вот однажды, выйдя из локалки отряда, я, как обычно не подходя к посту, двинулся в сторону клуба.

— Эй ты! Куда пошёл?! — раздался крик в спину.

Я обернулся. С поста высунулся козёл и орёт мне. Лицо было незнакомое, видимо, новенький. Я пошёл в их сторону, узнать, собственно, почему сей рогатое существо позволяет себе со мной так разговаривать.

— Ты чё, ох*ел? — заявляет мне козёл, когда я подошёл к посту. — Пропуск твой где? Ты чего один шастаешь?

А у меня внутри ежедневно огонь прям горит. Домой хочется. Свобода уже близко. Мыслями я уже там, на воле. А тут какая-то козлина меня на нервяк выводит. Я понимаю, что у меня вот-вот упадёт забрало. Но за последнее время и так было много драк с моим участием. Нужно сдержаться.

— Ты ничего не перепутал? — пытаюсь уладить конфликт я. — Давай, я сейчас иду дальше своей дорогой, и забываю твою неучтивость. Тебе же лучше будет.

— Да слышь, ты кто вообще такой?! — заявляет мне козлина с гопарским выговором. — А ну поднимайся сюда, я тебе сейчас дам неучтивость!

Ну всё. Сам напросился — нужно проучить.

Я поднимаюсь по лестнице на пост СДП, козёл открывает дверь и получает ногой удар прямо в грудь.

— Ой! — изумлённо вскрикнул он, упав на жопу.

Второй козёл подрывается с места. Рядом со входом стоял деревянный стул. Я схватил этот стул и рубанул им второго козла. Напомнило прям драку в бильярдной по юности.

— Вы что бл*дины, совсем попутали?! — ору я, нанося обоим удары. — Ещё раз, суки, до*бётесь до меня, от жизни ох*еете!

— Мы Дёмину всё скажем! — орал один из них.

— Да говори, кому хочешь! — Я кинул в него стул и вышел с поста. Меня аж трясло от злости.

На следующий день в клуб зашёл председатель СДП колонии Дёмин. Я его ненавидел ещё со времён малого карантина, но тут уже ничего не поделаешь, приходится как-то контактировать по возникшим вопросам.

— Ко мне тут козлы с вашего поста подходили. Жаловались на тебя, — сказал он.

— И что? — спокойно ответил я.

— Ну я с ними поговорил, больше они активистам проблем создавать не будут, — ухмыльнулся Дёма и ушёл.

Возвращаясь в отряд, я увидел на лице козлов свежие синяки. Они угрюмо смотрели на меня, но не говорили ни слова. Да уж. Хоть и Дёмин, и я, являлись активистами, только разница между нами была очень большая.

Был у нас в клубе гитарист по погонялу Сысой. Крепкий мужик в возрасте, между тридцатью и сорока годами. Неплохо играл на электрогитаре. Часто заходил к нам в ТБУ попить чаю, и общались с ним нормально. Но в пятый раз драка произошла с ним.

Мы шли с отрядом в столовую на завтрак. Я подколол Сысоя в строю, не помню уже как, но шутка была довольно безобидная. И тут мне сзади прилетает удар кулаком в ухо.

— А ну разошлись! — орёт Солдат, ведущий строй, Сысой ретировался обратно на своё место.

Завтракал я в прескверном настроении, не люблю, когда атака на меня остаётся безнаказанной.

После завтрака придя в клуб, я заварил чай в ТБУ и начал думать, что делать. То ли позвать его сейчас и дать в рожу, то ли ждать продолжения конфликта. Да и семейники уже интересовались, что буду делать. Но Сысой сам решил мою дилемму.

— Дима, выйди в коридор, — позвал меня Сысой, заглянув в кабинет.

Уж не знаю, что он хотел, мириться или продолжить конфликт, но выйдя в коридор, я сразу ударил его кулаком в лицо. Завязалась драка, выбежали циркачи.

— А ну разошлись! Хватит! — подбежал Лобань и растащил нас.

Я успел нанести Сысою нормально ударов, а мне прилетел только один, но сильный и прямо в глаз, отчего тот сразу опух и вылез большой синяк. Я ушёл в СКК. Лобань зашёл ко мне и спросил, что стряслось, я рассказал. После обеда Сысой зашёл ко мне и извинился, сказал, что встал не с той ноги. Но с тех пор до моего освобождения, мы с ним не общались и избегали друг друга.

Получил от меня и художник клуба, Поляна. Последний, с кем у меня случился конфликт за эти сто дней до освобождения. Я сидел в ТБУ и слушал «Металлику», развалившись в кресле. Кайфовал от прослушивания любимых риффов, «метла» вообще первая группа, которую я начал слушать ещё в далёком детстве. Услышал в гостях по радио, лет в шесть. Там был парнишка на пару лет постарше, я у него спросил, что это за крутая музыка. Он и сказал: «Группа Metallica!». Я подошёл к своему отцу.

— Папа, папа, купи мне Metallica! — попросил его я.

Отец мой сам любитель тяжёлого рока, я с детства рос на Deep Purple, Led Zeppelin, Uriah Heep, Slade, Black Sabbath, Alice Cooper. Поэтому в 7 лет у меня появилась аудиокассета группы Metallica, пиратская версия альбома Load. Позже я уже приобрёл все предыдущие альбомы, но Load был первой их кассетой. А в ТБУ был именно Load, и я сидел и наслаждался музыкой, в редкие минуты, когда в кабинете никого не было, и не играл уже надоевший шансон. А тут заходит Поляна и начинает клоунадничать, отвлекая меня.

— Поляна, выйди, не мешай, я отдыхаю, — сказал я ему спокойно.

Он продолжает.

— Поляна, ещё раз говорю, выйди, а то будут последствия, — второе предупреждение.

Он не успокаивается. Я встал и ударил его кулаком в лицо. Не сильно, но ощутимо. Скорее предупредительно. Поляна опешил, на глазах показались слёзы, и он молча вышел из кабинета. До освобождения мы тоже не общались. Жаль мне его не было, я предупреждал.

Когда до свободы остался месяц, я, вместо отдыха, напротив углубился в работу. Время стало тянуться ещё медленее, и я прекрасно помнил, как жаловались на это мужики, отсыпаясь целыми днями и шастая сонными по отряду, ожидая дня своего освобождения. Такая участь мне не импонировала, и я ещё больше времени проводил в клубе. Рисовал, играл на гитаре, писал книги, работал — делал всё, лишь бы не тратить время впустую. И время шло не так уж и медленно.

Буквально за две недели до моего освобождения в зону заехал вор Зура Кутаисский. Настоящий «вор в законе», грузин. В зону его, понятное дело, поднимать не стали, но и не ломали тоже, закрыли в ШИЗО. По лагерю уже вовсю шла разморозка режима, и вор начал вести переговоры с хозяином зоны. И тут за пару дней до моего освобождения по отрядам пошёл прогон от вора, суть которого состояла в том, что он прощает всех бл*дей и гадов лагеря, при условии, что они примут воровские порядки. Их репутация очищается, в зоне должно появиться общее и смотрящие. И чтобы вы думали? Все вчерашние бл*ди, кто опускал и ломал других арестантов, стали больше всех мурчать[315]. Завхозы стали называть себя смотрящими за бараками, козлы, встречающие этапы, братвой. Даже Валера Леонтьев, одна из самых конченных бл*дей карантина, начал ходить и говорить что-то за воровское. Правда в саму зону, он, как и раньше, особо не выходил, боялся, ведь бл*дей карантина даже в самом лагере не любили. А мы в шоке наблюдали, как вчерашние бл*ди, по 120 кг весом, у которых руки фигурально по локоть в крови, становятся смотрящими за бараками. По воровским законам для бл*ди только одно предназначение — на нож. Нигде и никогда я раннее не слышал, чтобы человека, встречавшего этапы, простили. И тут, на тебе. Что вышло из этого, узнаете несколько позже. А сейчас, мы дошли до самой важной главы в этом автобиографическом романе.

Звонок

— Вставай, скинхед! Вставай! — 13 марта 2009 года меня вырвал из сна бодрый крик с сильным французским акцентом.

Я открыл глаза и поднял голову. Рядом стоял Ноно и улыбаясь белоснежными зубами, тряс меня за ногу.

— Вставай! Домой пора! — повторил он.

— Да встаю, встаю. Не мороси! — я присел на шконке и оглянулся.

В отличие от любого другого дня, в бараке была тишина, зеки не копошились вокруг, делая заправку. Сегодня я решил поспать до утренней проверки. Сегодня я должен освободиться.

Встречать меня собирался отец, мать я попросил остаться в Москве, так как дорога неблизкая. Вместе с соседом они поехали посменно на машине в Энгельс, где остановились на ночь в местной гостинице, сделав мне накануне передачку. В ней мне передали вещи на освобождение: джинсы, куртку и кроссовки, а также чай и конфеты для прощального чифира.

За неделю до освобождения меня вызвали в штаб, где сфотографировали на «волчий билет». Волчьим билетом называлась справка об освобождении. Для фотографии мне выдали черный костюм и белую рубашку с галстуком. Получилось довольно нелепо, но меня это не волновало.

Утренняя проверка тянулась мучительно медленно, до освобождения оставались считанные часы и мыслями я был уже за забором. Я сел пятнадцатого марта 2006 года, и тогда на улице стояли аномальные морозы. Сейчас, спустя три года, на улице было тепло, дул мягкий ветерок и светило солнце. Прекрасная погода, чтобы выйти на свободу.

После проверки я отправился в баню, дабы принять душ и сменить надоедливую арестантскую робу на вольную одежду. Пропуск я уже сдал, да и косяк с робы снял. Козлы меня признавали и пропуск не спрашивали, но на ближайшем посту к бане оказался новый козёл, который видимо, решил проявить инициативу.

— Эй, ты куда это один прёшь? — заорал он с поста СДП.

— На х*й пошёл, козлина! — я вытянул вверх средний палец, послав его незамысловатым буржуйским жестом в далёкие края.

Козёл раскрыл рот, но рыпаться не стал, молча провожая меня взглядом. Ну и хорошо, этот день я портить не намерен.

В раздевалке бани переодевался Акопян, тоже решивший после проверки принять душ.

— Ну что, домой сегодня? — спросил он у меня.

— Ага! — ответил я утвердительно.

— Ну давай, удачи, фашист! Не заезжай больше! — попрощался он, а я пошёл в душ.

Смыв с себя тюремный негатив и переодевшись в вольное, я отнёс робу в общую по лагерю каптёрку, где попил чаю со знакомым каптёром под игравший из магнитофона «Мальчишник».

— В клуб-то зайдёшь чифирнуть на прощание? — спросил я.

— Если получится, сам знаешь, работы много, — пожал плечами он. — В любом случае, удачи тебе! Держи нос по ветру!

Сдав казённое имущество, я отправился в клуб. Было уже девять часов утра, а к десяти мне надо быть в штабе. В голове вертелись строки из песни Александра Дюмина «Мусорок»:

«Дай пройти, лейтенант,

Ухожу я домой,

Ой, опусти автомат,

Мне сегодня домой.

Опусти автомат,

Мне сегодня домой».

В клубе меня уже ждала толпа. Семейники заварили трёхлитровые банки чифира, на столе лежали конфеты. Сам я чифирить не стал, пусть пьют остальные зеки, им ещё сидеть. Помимо клубников и семейников, провожать меня пришли многие знакомые из зоны. Был и Пашка-Пятнашка, и некоторые члены СКК. Секретарь СКК обещал мне подогнать на освобождение перекидные чётки с пауками, но на ширпотребке не успели их доделать. Но художники из местной художки нарисовали мне на память рисунки, которые мне принёс председатель СД первого отряда.

Провожать меня пришли даже некоторые члены джамаата, лидер которых к нам часто заходил в ТБУ.

— Ты только их на свободе больше не бей! — шутя, сказал Матвей, поднимая чифир за моё освобождение.

Завхоз мусульманской молельни, который знал, за что я сижу, засмеялся, а несколько членов джамаата непонимающе переглянулись между собой. Видимо, любители чифирнуть на халяву, не знают даже, кого пришли провожать на свободу.

— Ну всё, пора! — попрощавшись со всеми, я взял пакет, в который уместились все мои пожитки, и пошёл в сторону штаба.

Около четвёртого отряда со мной поравнялся Умар, ещё один чеченец и Чех.

— Что, тоже на свободу? — спросил Умар.

Я кивнул. Оказывается, Умар и второй чеченец освобождались со мной в один день, оба отсидев по пятнадцать лет за раз. Возможно, они были подельниками, не знаю. А Чех пошёл их провожать. На свободе Умара встречала жена, которая ждала его весь срок и пятнадцатилетний сын — когда Умар сел, его жена была беременна. Он заметно волновался, хоть и пытался это скрыть, потому что сына видел только на фотографиях, они приехали встречать его с Чечни. Меня поразила верность, с которой его ждала жена, этническая чеченка. Среди моих знакомых зеков, жена ждала только Матвея, регулярно приезжая к нему на длительные свидания. От других обычно уходили.

В штабе нас начали обыскивать. Казалось бы, что искать, мы же на свободу выходим. Одним из шмонавших был начальник отряда СУСа, через которого я передавал сигареты Филу. Мы с ним были в хороших отношениях.

— Дим, а что шмонать-то? — спросил у него я (мы тёзки). — Уходим же домой.

— Порядок такой, — пожал плечами он. — Мало ли, что вы отсюда вывезите.

Проводившие обыск сотрудники, начали даже перелистывать кучу тетрадок с моими рукописями, которые я вывозил на свободу. Из одной выпал рисунок, нарисованный мне на память художником из первого отряда. На нём красовался тот самый скин, бьющий ботинком террориста, который на большой версии плаката был перерисован под ВДВшника на двадцать третье февраля.

— А это что за экстремизм? — спросил один из мусоров.

Чеченцы отвлеклись и посмотрели на листок.

— Начальник, отдай ему! — сказал Чех. — Где там экстремизм?

— Ты что не видишь? — сказал ему сотрудник. — Вот скинхед. Вот мусульманин. Он бьёт его ногой.

— Нет там экстремизма! — ответил Чех. — Видишь, террориста он бьёт ногой, а не мирного мусульманина.

Я был удивлён, что Чех так впрягся за этот рисунок, хотя помнил, что в наших небольших дискуссиях, он положительно отзывался о моей позиции.

Отшмонали у меня и тетрадь с политической рукописью.

— Ты понимаешь, что это статья?! — наедине сказал мне начальник СУСа, возглавлявший обыск.

— Да ладно тебе, нет там ничего такого, отдай, — ответил я.

— Да не могу я! — с досадой ответил он. — Другие же видели. Сдадут меня.

— И куда она пойдет? — спросил я.

— Да себе оставлю. Дома почитаю, — мы вернулись к остальным.

Освобождавшись, я сделал свой последний вклад по уничтожению сложившегося порядка в колонии, касаемо моей секции — не оставил наследника. Официально председателем СД становился мой секретарь, но я его не обучил вообще ничему. Журналы ему давал редко, на обходы не брал, суть работы не разъяснял целенаправленно. Да и умом он особо не блистал. Мне хотелось, чтобы как минимум в этой сфере возникли проблемы. Хотя я сделал и так не мало путём переговоров с администрацией.

После обыска мы прошли в штаб, где нам выдали волчьи билеты и деньги на освобождение в кассе. Дали пособие по безработице — 720 рублей и сумму билета на поезд до Москвы. Хорошо хоть меня встречали. А у кого ни двора, ни кола? Живи, как хочешь, на эти копейки? Даже комнату не снять. Вот так некоторые и попадают снова в тюрьму. От безысходности.

Открылись ворота, и мы вышли. У выхода стояла женщина и паренёк, видимо, жена и сын Умара, а чуть дальше мой отец, которого я не видел с той поры, как сидел в Москве. Я был поражён, обнаружив, что он поседел за это время. Не зря говорят, что родители отбывают свой срок вместе с детьми. Мы обнялись, обменялись парой слов и пошли к машине. Хотя в зоне я и так видел солнце и небо, но тут, за забором, всё казалось совершенно другим. Я чувствовал себя счастливым.

И снова в голове завертелись строчки из песни Дюмина:

«У высокой стены

Мы стоим много лет.

Дай пройти, мусорок,

Увидать белый свет».

Машина тронулась, и мы поехали домой.

Эпилог

Наконец, я оказался по другую сторону забора. Прошло три года, но тяжким грузом они легли на плечи моей молодости. Когда я освободился, мне было всего двадцать лет, но я чувствовал тогда, да и чувствую сейчас, что, повзрослев в тюрьме, повидав то, что многие не видели за всю свою жизнь, я получил несравненный жизненный опыт, который сильно изменил и закалил меня как личность.

В юные года время тянется медленно, в тюрьме же оно тянется вдвойне медленнее, ощущаясь как значительный жизненный этап.

Тебе, Читатель, наверное, будет интересно, что же случилось с другими героями данного романа? Поэтому не буду заставлять тебя ждать.

1) Саня «Хаттаб»

Один из моих подельников и лучший, каким я его считал до того, как нас посадили, друг, уехал отбывать наказание в Тамбовскую область. Из-за того, что помимо нашей делюги у него был ещё и грабёж, он получил самый большой срок из всех нас — три с половиной года лишения свободы.

Положение в Тамбовской управе на лагерях было чёрное, и после того, как я освободился, он начал звонить мне на волю, просить перевести деньги, под предлогом того, что проигрался в карты. Не знаю, правда это или нет, но поговаривали, что в лагере он начал ещё и колоться, а я прекрасно помнил подставу, которую он пытался мне учинить, когда были на централе в Капотне. Поэтому я не перевёл ему ни копейки. Вскоре звонки прекратились.

Уже на свободе, где-то через полгода после моего освобождения, я его случайно встретил у себя на районе, и, хотя мы проходили мимо друг друга, но даже не пожали руки.

Ещё через несколько лет я ранним субботним утром ехал на учёбу в университет. В троллейбусе я услышал перепалку на задней плошадке. Какой-то молодой поддатый наглец начал рамсить с прилично одетым мужичком.

— Ты чё, попутал что ли? Я тебя сейчас ушатаю! — голос казался знакомым.

Выйдя на остановке у метро, я понял, что не ошибся. Навстречу мне шёл Хаттаб. Вид у него был довольно потрёпанный, одежда грязная, напоминал он бомжа или наркомана. Он поднял глаза на меня, ухмыльнулся, видимо, узнав, и снова прошёл мимо. Да и я не хотел с ним даже здороваться. Это был последний раз, когда я его видел, больше никто про него ничего не слышал. Не знаю даже, жив ли он.

2) Вова «Шульцген»

Второй мой подельник и друг, Шульцген, освободился на свободу на неделю раньше меня, несмотря на то, что из статей у него было ещё и убийство по неосторожности. Вышел он по УДО, просидев весь срок на малолетке и оставив до конца срока две недели. На свободе мы продолжали общаться, но Вова забухал. Когда я полностью отказался от алкоголя, то перестал бывать в компаниях, где могли выпить, и мы стали меньше общаться.

Шульцген, выпив, любил чудить. Однажды, забухав на девятое мая, он пропал из дома, и никто не знал где он несколько дней. Объявился он вдрызг пьяный, разъезжая по району на велосипеде. Оказалось, он, упившись, отправился спать в парк Кусково. Выспавшись на лавке и опохмелившись, шёл домой, а навстречу ему ехал гастарбайтер на велосипеде. С криком: «С Днём Победы, сука!», Шульцген подлетел к нему, ударил в голову, схватил велосипед и уехал. Удар был тяжелый, Вова ещё на зоне закачал в кулак вазелин, и гастарбайтер вырубился. Но потом опознал Шульцгена по велосипеду, так как жил в том же доме, и они договорились, чтобы он не писал на него заявление.

В другой раз, напившись на день воздушно-десантных войск, Шульцген схватил два здоровых ножа, разделся по пояс и бегал по району за кавказцами с криками: «За ВДВ!». Ему повезло, что кавказцы бегали быстрее, и он никого так и не порезал. Так что пить ему было нельзя.

Вова встречался и жил с девушкой, которая была заражена ВИЧ-инфекцией от своего бывшего парня-наркомана, да и сама употребляла наркотики. В итоге употреблять отраву стал и он.

После этого Шульцген стал всячески меня избегать, на улице носил длинные рукава, а, несмотря на то, что до меня доходили многочисленные слухи, факт употребления наркотиков он отрицал. Не пробыв на свободе и года, он снова загремел в тюрьму, но уже за грабёж и кражу. Вместе со своей девушкой он вырвал сумку у дагестанки в магазине, а в другой раз залез на территорию какого-то офиса и вытащил вместе с подельниками оттуда компьютеры.

Когда Шульцген сидел второй раз, на свободе скончалась его мать, которая не выдержала очередной разлуки с единственным сыном. По второй ходке Вова заболел туберкулёзом и был переведён с красного лагеря во Владимирской области на чёрный тубонар. Из нового лагеря он мне звонил, клялся, что завязал с отравой, завязал с бухлом, выйдет и возьмётся за ум, займётся спортом. Хотя я на тот момент с ним уже не общался, так как не хотел иметь ничего общего с наркоманами, но решил дать ему шанс.

В 2014 году он освободился. В два часа ночи мне раздался звонок на мобильный.

— Братан, — раздался заплетающийся голос из трубки. — Приезжай ко мне, помощь нужна. За то время, когда я сидел, сестра сдала каким-то м*дакам хату, нужно их отсюда выбить.

Ситуация была явно неадекватная, учитывая, его пьяный тон. Позвонил бы он трезвый, я приехал бы без проблем, помог бы решить ему вопрос мирно, но он снова нарушил своё слово, нажравшись. И, зная его характер, я был уверен, что по синьке он снова начал чудить, и ничем хорошим это кончиться не могло. Я ему отказал. Не считаю, что я его тогда как-то предал, он знал, что, позвонив мне пьяным, он нарвётся только на агрессию. Да и, как выяснилось позже, ситуация действительно была преувеличена.

Вскоре выяснилось, что он снова начал колоться, и, не прошло и полугода, как он, уже в третий раз, загремел в тюрьму за покупку героина.

В тюрьме он снова мне писал в социальные сети, каялся, что завязал, но я ему уже не верил. Сидя на зоне, он нашёл себе заочницу, которая после освобождения встретила его у ворот, и они вместе поехали к нему домой. Выйдя на свободу, он продолжил бухать и колоться уже вместе с новой сожительницей, сдавал комнату в своей квартире и жил на вырученные деньги.

На улице мы сталкивались несколько раз. Один раз я шёл с работы, а он вместе с заочницей шёл мне на встречу. Завидя меня метрах в десяти, он резко схватил её за руку и перешёл дорогу в неположенном месте, думая, что я не замечу. Но я заметил. Одет он был, несмотря на жару, в куртку с длинным рукавом. В другой раз мы с ним столкнулись прямо на наземном переходе и, поздоровавшись, пошли своими путями. Вскоре он сел опять.

Однажды он стоял пьяный у себя во дворе с бейсбольной битой в руках. Было лето, и одет Вова был в футболку. Проходящий мимо мужик, как выяснилось, тоже сидевший, увидел у него на руке тюремные наколки и поприветствовал его фразой: «Жизнь ворам!»[316]. За это Шульцген избил его битой, сломав руку и рёбра. В другой раз, снова напившись, он ворвался с битой в супермаркет «Пятёрочка», где разгромил прилавок и напугал продавщицу из Дагестана. За эти два преступления его объявили в розыск, но не могли нигде найти, дома его было не застать.

10 сентября 2017 года Шульцген решил проявить гражданскую сознательность и явиться на выборы, где и был задержан сотрудниками полиции. Суд избрал меру преступления в виде заключения под стражу, и Вова отправился в тюрьму в четвёртый раз. Не прошло и пары недель, как из Бутырки позвонили его отцу: «Приезжайте, опознавайте». Шульцген скончался. Официальной причиной смерти была сердечная недостаточность, но на опознании отцу Вовы даже не показали тело сына, опознавал он по одежде.

Похороны состоялись в начале октября, хоронили в закрытом гробу. На отпевание гроб открыли, но тело было завёрнуто в чёрный пакет. На опознании сотрудники обосновывали это тем, что тело долго лежало в тюремной больнице вне морга и испортилось. Но у всех родственников, да и у меня, большие сомнения, что скончался Вова из-за инфаркта.

Сначала думали, что скончался он «на кумарах»[317], начавшихся, когда посадили в тюрьму, тогда сердце действительно может не выдержать, но потом, узнав, что он успел посидеть на Бутырке, эта версия отпала сама собой. Бутырка — одна из самых наркоманских тюрем в Москве. Там его местные сидельцы раскумарили бы.

По другой версии, ходил слух, что у него был конфликт с дагестанцами из-за того, что продавщица в «Пятерочке» была из Дагестана, но распускал этот слух местный сидевший алкаш, и веры ему нет. Тем более на чёрной тюрьме не допускают убийств, это гадство и беспредел по понятиям.

Третьей, и более правдоподобной версией, было то, что его так избили при задержании, что организм не выдержал, и он скончался.

Что бы там ни было, но правды теперь не узнать. А Шульцгена больше нет в этом мире. Прожил он двадцать семь лет, и с пятнадцати лет почти безвылазно сидел в тюрьмах, пробыв на свободе после первого срока в общей сложности не более двух лет.

3) Денис «Тито»

Подельник Шульцгена, Тито, отсидел всего год, в Тамбовской области. После освобождения он завёл семью и ребёнка. После развода, примкнул к секте так называемых «родноверов», которых даже современные неоязычники между собой называют «долбославами». Называет себя Доброславом (почему не Дураком, непонятно, тоже вполне популярное славянское имя было) и открещивается от Православия, несмотря на то, что на плече у него наколка, изображающая Христа. Я таких людей никогда не понимал, и не пойму, впрочем, судить его только Богу. Для меня он останется предателем и контактов с ним я никаких не имею.

4) Змей

Змей в итоге отсидел два с половиной года за хулиганство и, освободившись, вернулся в науку и спорт. Закончил факультет информационных технологий и систем управления, тренирует детей айкидо, издал бизнес-книгу. Общаться на свободе мы, к сожалению, перестали, поругавшись из-за чепухи, но кто знает? Может ещё пересекутся дороги судьбы.

5) Фриц

Подельника Змея, Фрица, оправдали в итоге по убийству, и он уже давно на свободе. Сменил фамилию, имеет успешную работу, женился, развёлся, всё как у людей.

6) Фил

Когда я освобождался, мы договорились с Филом связаться на свободе, как он выйдет. Ему давали два с половиной года лишения свободы, но так как он сел позже меня, то освободиться должен был летом 2009 года.

Пришло лето, а Фил на связь не выходит. Я уже начал думать, что может случилось что, как осенью он объявился. Мы встретились, и Фил рассказал, что не объявился раньше, потому что после освобождения снова начал колоться и ему было стыдно передо мной. Ещё до того, как он сел, будучи малолеткой, он пробовал наркотики. Уже на воле, он рассказал, что, будучи в Энгельском СУСе, во время разморозки лагеря, они тоже однажды умудрились затянуть героин. Выйдя на свободу, встретил старого знакомого, который предложил ему отраву, и он не устоял. Но понял, что пора завязывать, и когда очистился, вышел со мной на связь.

Но долго держаться чистым он не смог. Время от времени он срывался вновь и вновь, потом объявлялся по новой, постоянно меняя сим-карты. Чуть не плакал, говорил, что хочет бросить, держался год чистым, потом срывался снова. Я его сильно гнобил за это, но, в отличии от Шульцгена, продолжал с ним общаться и поддерживать его, понимая, что он хочет завязать.

Однажды он смог держаться чистым довольно долго, но затем у него умерла бабушка, которая заменяла ему родную мать, и Фил сорвался снова. Перекумарившись, он, как многие бывшие героинщики, забухал. Потом закодировался и от алкоголя. Мне говорил, что чист полностью, не пьёт, и, наконец, справился с этим недугом.

Умудрялся Фил попадать в самые разные передряги. Самой забавной была история, когда он шёл по Репинскому скверу и увидел толпу глухонемой молодёжи. Фил был с того района, жил на Пятницкой в центре Москвы, и с детства у них были конфликты с глухонемой шпаной. Те его узнали, и начали показывать ему средние пальцы. Он подошёл к ним, и толпа глухонемых накинулась на него. Фил бежал от них до ближайшего магазина, но драка продолжилась и там. Одному он, защищаясь, умудрился прорезать ножом куртку, но лезвие было не большое, и глухонемого не задело. Избили они его так, что сломали рёбра и челюсть. «Били и мычали,» — рассказывал Фил.

В начале 2016 года, когда я уже думал, что Фил полностью чист, он мне рассказал, что у него почти отказала нога, и ходит он сильно хромая, с палкой. Мне он сказал, что упал на коньках, но позже выяснилось, что словил передозировку, последствиями которой стала хромота. В ночь со второго на третье мая 2016 года, сотрудники полиции обнаружили Фила одном из подъездов Карачаровского района города Москвы. Он был уже мёртв. Причиной смерти стала очередная передозировка наркотиками. Оказывается, Фил, в тайне от меня, ездил на соседний ко мне район в наркопритон на квартиру к некоему Павлу Архангельскому, где и скончался. Другие наркоманы бесцеременно вытолкнули тело в подъезд и ретировались. У Фила осталась маленькая дочь, у которой, Слава Богу, всё хорошо со здоровьем. А наркопритон, насколько мне известно, функционирует до сих пор, хотя сотрудники полиции прекрасно об этом знают от местных жителей.

Прожил Фил двадцать шесть лет.

Не смогли сломать его красные лагеря, но сломала наркота. Вечная ему память.

7) Саня «Москва»

С Саньком я встретился вскоре после освобождения. Сейчас он уже женат, имеет двух чудесных детей, работу. Общаемся и дружим мы до сих пор, регулярно видимся.

После освобождения попадал и он в передряги. Однажды, возвращаясь поздним вечером домой, во дворе своего дома он сделал замечание кавказцам, которые слушали громко музыку и шумели, предупредив, что у него спит ребёнок дома. Кавказцы в ответ послали его на три буквы. Москва, со своим горячим нравом, такого оскорбления не стерпел и полетел в бой. Но кавказцев было трое, и они его избили так, что он попал в реанимацию. В итоге лишился селезёнки.

Продолжает общаться он и с Пашкой-Пятнашкой, который так же уже давно на свободе, занимается ремонтом и пытается влиться в жизнь после пятнадцати лет заключения. Удаётся это ему тяжело, был момент, Пашка забухал, но сейчас вроде закодировался.

8) Вика

В Энгельсе я ещё написал пару писем Вике, но ответа так и не было. Причин могло быть много, так как она тоже находилась в лагере, поэтому я старался не забивать себе этим голову.

Освободившись, я начал искать её в социальных сетях. Поиск по фамилии и имени не давал нужного результата, но тогда Вконтакте была такая функция, как поиск по адресу проживания. Я, уже отчаявшись, вбил её имя, год рождения и улицу, где она проживает. Выдало какую-то девушку, похожую зрительно на неё. Тоже блондинка, но, честно говоря, я особо не помнил, как выглядела Вика, ведь видел я её всего несколько раз в Столыпине, да и то мельком. Написал наугад. И чудо! Эта девушка оказалась не нужной мне Викторией, но её бывшей одноклассницей, которая согласилась скинуть мне актуальную страницу. Я не верил своему счастью, ведь я уже думал, что никак не найду её, а заявляться по адресу, как снег на голову, я бы не стал.

Вика была удивлена и обрадована, что я её нашёл, мы сразу же договорились о встрече. Я только недавно освободился и очень сильно волновался перед встречей, боясь, что она не придёт. Но она пришла.

Оказывается, мои письма до неё не доходили, так как её родители не хотели, чтобы она имела что-то общее с воспоминаниями о зоне, и выкидывали их, не отдавая дочери. А мой адрес и малявы у неё отшмонали по приезду в Можайскую женскую колонию.

На зоне у неё сложилось всё хорошо, она зря волновалась. Её, как красивую и движняковую, сразу подтянули к себе лагерные «мурки»[318] и не давали в обиду. А срок у неё был небольшой — один год.

К сожалению, всё вышло не так, как я хотел. Я слишком сильно переволновался, и по дурости своей выпил во время встречи ещё несколько бутылок пива, отчего захмелел и начал нести всякую чушь. Этим явно её отпугнул, и ограничилось всё тем, что мы сидели в её машине и держались за руки. Она сказала, что благодарна мне за поддержку, которую я ей дал, и всё, что она писала мне в малявах было правдой, но на тот момент времени, и у нас ничего не выйдет. А я всё не выпускал из головы мысль, что не может так всё быть, не верил своим ушам, ведь по всем событиям как сложилось наше знакомство, как я чудом её нашёл уже на свободе, выходило так, что она моя судьба. Не могло же быть по-другому. Но наши дороги разошлись. Один из воздушных замков, который я построил, находясь на зоне, разрушился.

Вика не вернулась к наркотикам, на свободе занялась спортом, является выступающей спортсменкой по «фитнес-бикини», работает персональным тренером. Я искренне рад за неё.

9) Борода

Борода с малолетки уехал в колонию для несовершеннолетних преступников под Брянском, откуда и освободился по УДО. На свободе начал работать дальнобойщиком, как и мечтал. Но умудрился закуситься на парковке с коллегой, пригрозив в сердцах убить его, а тот пошёл и написал заявление. И уехал Борода в Рязанские лагеря за угрозу убийством. Освободившись и погуляв немного на свободе, он попал уже в третий раз за решётку. После третьего срока, насколько мне известно, находится в розыске за очередное преступление. Где он сейчас и что с ним, никто не знает.

10) Слон

Слон, отсидев, стал работать патологоанатомом. Из движения он, как и многие, кто упоминаются в этой книге, ушёл, и сейчас его судьба неизвестна.

11) Гусь

Гусь отмотал полный срок, все девять с половиной лет, которые получил за свои убийства. На зоне он заболел туберкулёзом в открытой форме, и сейчас, на свободе, проходит курс лечения.

Как Вы помните, Гусь в детстве был парализованным и поставила на ноги его некая целительница. В Православии считается, что целительство «бабушками» идёт от бесов и несёт после исцеления пагубные последствия и для тела, и для души. Как сложилась бы жизнь Гуся, если его родители не обратились бы за помощью к целительнице? Убил бы он кого-нибудь и заболел потом открытой формой туберкулёза или нет? Вот пища для размышления.

12) Бахарик

Бахарик отсидел весь срок в Ульяновске, уже вышел на свободу, но видеться с ним, честно, нет желания. Не думаю, что человек с его характером, по сути, выросший в тюрьме, который на одной только малолетке умудрился сесть три раза, подлежит исправлению. Хотя кто его знает? Может, и у него сложится всё хорошо.

13) Кирилл Л.

Помните парнишку, до которого я докопался на продоле малолетки из-за красного харика? Когда я уже был на свободе, он как-то нашёл меня в социальных сетях, и мы начали общаться. Сейчас он уже на свободе, работает юристом и открыл свою адвокатскую контору. Пожелаем ему удачи.

14) Тайвань

Тайвань тоже давно на свободе, перебрался из Саратова в Москву, женился, всякой чепухой типа антифашизма больше не занимается, имеет свой бизнес.

15) Алёшин

Алёшин после освобождения подался к баптистам. Не знаю, что его сподвигло, в лагерь к нам как-то приезжали баптисты, уже когда я был председателем СД колонии. Я с ними провёл беседу и на их же доводах «вогнал их в дуба»[319]. Теперь Алёшин вместе с баптистами ездит на разные мероприятия, поёт, и, поговаривают, не брезгует запрещёнными веществами. Но насчёт последнего, не знаю, правда это или нет.

16) Матвей

Матвей вернулся в родные Тетюши. Супруга его дождалась, и теперь он растит уже двоих детей. С криминалом вроде как, завязал.

17) Роман (бывший председатель СД колонии)

Роман на свободе продолжил заниматься тем, чем занимался и на зоне — вести развлекательные мероприятия. Работает он в Энгельсе и Саратове, ведёт корпоративы, свадьбы, банкеты, читает рэп, фотографирует, снимает клипы — в общем, нашёл себя.

18) Семён

Дневальный клуба Семён вышёл по УДО, оставив полгода из пятнадцати лет срока. Не стоит забывать, что Семён, хоть и был тяжеловесом по сроку, но на зоне авторитета не имел, и поэтому даже не знал, как выглядит мобильный телефон. Свобода его так поразила, что он забухал, не сумев влиться в вольную жизнь, и забыл в первый же месяц отметиться в комиссии[320], за что его и отправили на оставшийся срок обратно на зону. Вернулся Семён в уже ему родную ИК-13, где и досидел остаток срока.

19) Махо

Шульцген, сидя по второй ходке, встретил на лагере во Владимире Махо, одного из грузин, пытавшего меня в пресс-хате. Тот толкнул фуфло, не отдав карточный долг и сломился в БМ. На зоне его объявили фуфлыжником и ломовым. Видать, справедливость всё же существует.

20) Андрей «Магадан» Рахманкин

Одна из бл*дин шестого отряда, тот самый, который неслабо получил от ВИЧевых во время бунта, объявился в Питере, вместе с двумя другими активистами карантина Ручихиным и Дёминым. Занимается ремонтом, женился и выглядит вполне здоровым, видать, Сильвер наврал про то, что Магадан остался дурачком. Ну и ладно, по ситуации с Махо видно, что жизнь таких нелюдей наказывает.

21) Валерий Леонтьев

Другая бл*дь карантина — Леонтьев, освободившись, бежал из родного Саратова в столицу Мордовии, Саранск, боясь возмездия за свои поступки. Дальнейшая его судьба неизвестна.

22) Шалай

От Сани «Москвы» я узнал, что Шалай долго на свободе не пробыл и загремел на новый срок, где опять начал лютовать, снова став активистом. «Москва» общался с бывшими саратовскими сидельцами, и они сообщили ему эту информацию. Не так давно от даты написания этой книги, до нас дошёл слух, что Шалая после второго срока всё-таки нашли и убили. Правда это или нет, не узнать. Но если правда, то я не удивлён, ведь сколько крови было на его руках.

23) Исправительная колония № 13 города Энгельса

После моего освобождения зона значительно разморозилась. Появились мобильные телефоны, у некоторых даже по несколько штук. Появился общак, наркотики. Но вскоре об этом узнали в управе. Где это видано, чтобы в самой красной области России, на образцово-показательном пыточном лагере, легенды о котором ходят далеко за пределами управы, поломали режим. Начальника колонии быстро уволили, поставили нового, а гайки закрутили. Вчерашние бл*ди из смотрящих за бараками вернулись в актив и начали снова встречать этапы, а режим стал хуже прежнего. В ШИЗО снова стали загонять ежедневно спецназ, избивая отбывающих под крышей наказание, пытки возобновились. В 2012 году там случилась очередная смерть — от пыток скончался осужденный Артём Сотников. Но в этот раз на несчастный случай[321] списать не удалось, мать Артёма подняла шумиху, вызвав общественный резонанс, начальника колонии снова сменили, а некоторых из сотрудников посадили. Только виновны ли они в его смерти? Или всё же вина лежала на активистах? Кто знает. На моей памяти, мусора делали всё руками козлов, и те выполняли за них всю работу, вплоть до их служебной. Может, за эти года что поменялось, а может, и нет. Но потом зону расформировали, и из колонии общего режима она стала колонией особого режима. Насколько мне известно, красная она до сих пор, как и вся Саратовская область.

Постскриптум

Вот и подошёл к концу мой рассказ, который даже несколько превысил ожидаемые объёмы. Ну, надеюсь, вы не скучали. А что, собственно, стало со мной?

После освобождения я так и не закурил, а от алкоголя отказался полностью спустя несколько месяцев после того, как глотнул вольного воздуха. Не пью даже по праздникам, принципиально. Алкоголь — человеческая слабость, а со своими слабостями и пороками нужно бороться. Не для того нам дано наше тело, разум и дух, чтобы разрушать их.

Закончив вечернюю школу, я поступил в университет на факультет истории, политологии и права, который закончил с отличием по направлению политологии. Для сдачи всех экзаменов мне хватило знаний, который я получил путём самообразования, в том числе и в местах лишения свободы, ни к одному экзамену я не готовился. В магистратуру не пошёл, потому что не видел бюджетных вариантов, а платить за учёбу не хочу принципиально, но если подвернётся бюджет, то, возможно, и продолжу учиться.

На свободе, хоть сидел я и не так много, первое время я был ошарашен. За эти три года[322] всё очень сильно поменялось. Молодёжь стала одеваться, как «полупокеры», так мы называли метросексуальный стиль одежды в тюрьме, технологии значительно продвинулись. Мобильные телефоны стали оплачиваться через терминал, а когда я сел в тюрьму, их оплачивали через карточки, которые покупали в ларьках. СМСкой нужно было отправить код на определённый номер. Первое время я вообще не хотел подходить к этим терминалам, боясь сделать что-то не так, но потом привык.

В Движении тоже всё поменялось, как от внешнего вида, так и до мировоззренческого. Скинхедов не осталось, все, кого не пересажали, переоделись на «кежуал». От солидарности не осталось и следа, все стали грызться между друг другом, начиная от религии, заканчивая идеологическими вопросами. Раньше каждый соратник был друг другу брат, на улицах здоровались даже с незнакомыми, а теперь с прищуром глядели, а не шафка[323] ли ты? Да и вообще, движение стало умирать, репрессии и массовые аресты 2005–2007 годов сделали своё дело.

Оставила тюрьма свои последствия и на моём здоровье. Помимо отнятого прессом и пытками физического здоровья, я получил ещё букетом и аллергию, переросшую в астму, а также проблемы с желудком.

После освобождения часто снилась зона и тюрьма. Снилась долго, да бывает снится и до сих пор. Но с годами такие сны становятся всё реже и реже. Но срок не забыть никогда. Особенно срок, проведённый на красном лагере. Можно освободиться из зоны, но зона останется в тебе навсегда. Свой свояка видит издалека, и на свободе сразу можешь определить сидел человек или нет, даже если выглядит он далеко от привычного образа зека. Манеры, повадки, речь. Везде есть свой отпечаток. Мышление человека кардинальным образом меняется, особенно если человек далеко не глупый и в тюрьме занимал не последнее место. Люди, прошедшие лагеря, армию, войну, всегда будут отличаться от других «вольных» людей. И это не изменить, тюрьма оставляет свой отпечаток на психике человека.

Жалею ли я о том, что попал в тюрьму? Однозначно нет. Это был необходимый этап в моей жизни, избежав которого, неизвестно, что со мной стало бы. Я был далеко не самым лучшим человеком и был зависим от алкоголя, который превращал меня в зверя. Так что да, тюрьма повлияла на меня в том числе и с положительной стороны.

Встревал я после освобождения и в передряги, не уголовно-наказуемые, но не менее интересные.

Но об этом, Читатель, уже в другой раз…

С Искр. Ув. и Бр. t к тебе,

Дмитрий «Сухой» Великорусов.

2019 г.

Словарь тюремного жаргона

В данном словаре перечислена далеко не вся «феня», а лишь та, которая встречается в данной книге, для облегчения прочтения и понимания написанного.

Актив — самодеятельные организации осужденных.

Активист — зек, состоящий в самодеятельной организации осужденных.

АУЕ — арестантское уркаганское единство.

Балалайка — мобильный телефон.

Баланда — казённая тюремная еда.

Басявый — качественный, хороший.

Баул — челночная сумка. Часто так называют и спортивные сумки.

Баян — шприц, либо батарея.

БД — большая дорога, вид дороги через две и более камеры.

Беда — статья уголовного кодекса.

Бекусы — бельевые вши.

Беспредел — поступки совершённые против арестантской воли и людского.

Бивень — глуповатый, косячный арестант.

Блатные — живущие по воровским понятиям.

Близкий — друг.

Бл*дь — идущий против воровского.

БМ — безопасное место, одиночная камера на зоне, куда могут посадить при угрозе жизни.

Бокс — помещение для одного человека, площадью метр на метр. В боксе держат заключённых за пределами камеры, во время ожидания каких-либо действий.

Братва — приближённые к смотрящему.

Братва централа — люди, находящиеся при ответственности высокого ранга на централе.

Брикса — девушка.

Бродяга — криминальный авторитет, живущий по воровским понятиям и заслуживший это имя. Бродягу могут короновать в вора.

Бугор — бригадир.

Бурлявчик — анилингус.

Бэха — машинка для татуировок.

Взросляк — совершеннолетний.

Висяки — Нераскрытые уголовные дела.

Вичевой — ВИЧ-инфицированный.

Вмазаться, вмазать — уколоться, уколоть шприцом с наркотиком.

Волчий билет — справка об освобождении.

Вор, жулик, урка — вор «в законе», высшая ступень криминальной иерархии.

Воровать — идти по воровской жизни.

Воронок — милицейский автомобиль для перевозки заключённых.

Воспет — воспитатель.

Вскрыться — порезать вены.

Вшатать — избить.

Выставить — ограбить.

Въехать в дуба — невозможность продолжить диалог в свою пользу.

Гад, негодяй — идущий против людского.

Гашеный, загаситься — иметь контакт с человеком, живущим на положении обиженного. Покурить после него, поесть с одной тарелки, поздороваться за руку.

Глушаки — трусы.

Головняки — переживания.

Греть — осуществить передачу насущного и других необходимых вещей.

Грузануться — взять что-либо под свою ответственность

Дальняк, дальний, долина — туалет.

Движуха — воровской ход.

Делюга — уголовное дело.

ДИЗО — дисциплинарный изолятор. Карцер для несовершеннолетних преступников.

Довести — объяснить.

Дорога — связь между камерами.

Дубинало — дубинка.

Дубок — стол. Выложить на дубок — выложить на общее. Собрать дубок — собрать собрание в камере.

Жить волком — жить и питаться отдельно от всех, вне общего и ни с кем не семейничать.

Законка — постановление о вступлении приговора в законную силу.

Закрутить гайки — ужесточить режим.

Запарики — лапша быстрого приготовления.

Заплавленный — запакованный в целлофан.

Запрет — запрещённый режимом содержания предмет.

Запретка — запретная зона и забор, огораживающий места лишения свободы.

Зарики — кубики.

Затирать — привирать.

Зашкварное — позорное, то, что переведёт арестанта в касту опущенных.

Звонок — конец срока.

Зелёный — новоприбывший арестант, первый раз попавший в места лишения свободы.

Зелёный ход — Доступ без ограничений почти во все сектора колонии.

ИВС — изолятор временного содержания.

Икша — воспитательная колония в посёлке Икша, Московская область.

Интриган — распускающий слухи.

Кабан — передача.

Кабура — дырка в стене для связи с соседней камерой. Одна из видов дороги.

Кайф — наркотики.

Картинка — эпизод уголовной статьи.

Касатка — кассационная жалоба.

КДС — комната длительных свиданий.

Кипеж — бунт.

Кича — карцер.

Кишка — мешочек для «дороги», в который кладут груз.

Клейстер — липкий материал, сделанный из хлебного мякиша.

Клюв — выступ в двери камеры, в котором находились шнифты и кормяк.

Ковырло — веник.

Козёл — заключённый, сотрудничающий с администрацией. Хозобслуга или активист СДП.

Козла — скамья. С ударением на «о».

Козлодёрка — будка дежурного на этаже либо пост СДП.

Конь — вид дороги между этажами либо напиток из кофеина, чифира и сгущённого молока.

Кореш — член семейки.

Кормяк — окошко, через которое дают баланду.

Косяк — проступок, красная повязка или опознавательный элемент на робе активиста.

Котёл, общак, общее — самоорганизованный фонд арестантской взаимопомощи.

Кофеин — крепкий напиток из кофе. Аналог чифира.

Коцать — открыть.

Коцы — керзовые казённые ботинки.

Крадун — человек, живущий кражами и регулярно уделяющий процент с них на воровское общее.

Красное — «мусорское».

Крестовый — славянский авторитет.

Крытка — место заключения с тюремным режимом отбывания наказания.

Крытник — арестант, получивший тюремный режим.

Крыша — условия, в которых держат нарушителей режима (ПКТ, СУС, ШИЗО).

Кум — опер.

Кумары — наркотическая ломка.

Купец — крепкий чай. Более лёгкий аналог чифира.

Курёха — сигареты.

Курсануть — поставить в известность.

Курсовая — информационное сообщение о новоприбывших арестантах в тюрьму.

Ноги — вид дороги через коррумпированного сотрудника.

Лавэ, элвэ — деньги

Лайтово — легко.

Ласточка — положение для перемещения подозреваемого/осужденного, при котором руки в наручниках заломлены до упора вверх, а лицо опущено взглядом в землю.

Лепила — врач.

Литряк — литровая эмалированная кружка.

Локалка — дверь-решётка. Вход в локальный участок барака.

М-ка — малолетка.

Маски-шоу, маски — спецназ.

Мастырка — умышленное членовредительство, с целью уехать на больницу.

Махновщина — сокрытие и попустительство беспредела.

Машка — матрац.

Маякнуть — сообщить.

Можайка — воспитательная колония в посёлке имени Дзержинского, Московская область, Можайский район.

Мойка — лезвие от бритвы.

Мужик — работяга.

Мурки — женщины, придерживающиеся воровских понятий. Чаще всего являются жёнами блатных

Мурчать — колотить понты, отталкиваясь от воровских понятий.

Мутка — замысел.

Мыльно-рыльное — средства гигиены.

Нужда, насущное — продукты первой необходимости (чай, сигареты).

Нычка — место, где прячут запрет либо дырка слива у отхожего места.

Обиженные — лишившиеся достоинства: изнасилованные, гомосексуалисты, гашеные.

Обижня — камера, где сидят обиженные.

Обращение — письменное обращение положенца либо смотрящего к арестантам.

Объебон — материалы предварительного следствия, выдаваемые на руки подследственному.

Особик — арестант особого режима.

Остров — одиночная шконка около двери в камеру.

Отдыхать — спать.

Отжать — отобрать.

Отлетать — изъятие запрета сотрудниками администрации.

Отрава — наркотики.

Пайка — положенная порция хлеба.

Пальма — второй ярус шконки.

Партак — наколка.

Первоход — первый раз попавший в места лишения свободы.

Перевал — вид дороги через коридор.

Перекумариться — слезть с наркотической ломки.

Першня — средство для ручного нанесения татуировки.

Пахан — зек-активист от администрации в СИЗО, прессующий других арестантов.

Пересылка — то же, что и ПФРСИ.

Петры — ИВС на Петровке 38.

Пещера — полка в тюремном столе.

ПЖ — пожизненное.

Пика — проделанная дырочка в двери камеры либо заточка.

Пиковый — выходец с Кавказа.

ПКТ — помещение камерного типа. Ранее назывался БУР — барак усиленного режима.

Подельники — лица обвиняемые по одному уголовному делу.

Подрезать — украсть, позаимствовать.

Подтянуться — выйти на контакт.

Подход — коронация.

Положенец — криминальный авторитет, поставленный ворами.

Положняк — либо положенное, либо установка, порядки.

Полосатый — особый режим.

Поляна — стол с закусками.

Посёлок — колония-поселение.

Поставиться — то же, что и «вмазаться».

ПР — усиленный вариант милицейской дубинки с металлической вставкой. Читается как «ПЭ-ЭР».

Приземлить или закрыть — посадить.

Признанный — арестант, признанный судом невменяемым.

Приколоть — либо синоним «предъявить», либо «рассказать что-нибудь занимательное».

Принудиловка — принудительное лечение.

Прогон — обращение от воров к арестантам.

Продлёнка — судебное заседание по продлению срока ареста. Проводится каждые два месяца.

Продол — тюремный коридор.

Продольный — дежурный на этаже сотрудник.

Промка — промышленная зона.

Промокашка — человек, позволяющий тренироваться на себе татуировщику.

Прописка — проверка на характер в тюрьме для несовершеннолетних преступников. Вопросы, загадки, игры.

Проходняк — проход между койками.

Порожняк — пустое, не имеющее смысла.

ПФРСИ — помещение функционирующее в режиме следственного изолятора.

Пятак — площадь перед входом в камеру.

Рабочий — педераст, предоставляющий сексуальные услуги.

Рамс — конфликт, спор.

Разморозка (арестанта) — прийти в себя после ареста.

Разморозка (тюрьмы или колонии) — смягчение режима содержания.

Рандолики — конфеты-леденцы.

Раскидать — объяснить.

Расклад — подробное изложение ситуации.

Раскрутка — действия, направленные на достижение признания в новых уголовных делах.

Расписной — имеющий множество тюремных наколок.

Растяжка — стандартная поза для обыска, при которой подозреваемый или осужденный стоит лицом к стене, растянув ноги и руки выше ширины плеч.

Расход — конец разговора.

Режимка — помещение отдела безопасности колонии

Режимник — начальник отдела безопасности колонии

Решка — решётка.

Роба — форменная одежда заключённых.

Сеанс — сходить на сеанс означает заняться актом онанизма.

Семейка — объединение заключённых по общим целям, либо интересам с целью совместного проживания в местах лишения свободы. Семейка вместе питается, общается и держится друг за друга.

Серпы — Центр им. В. П. Сербского.

Сборка — помещение временного содержания, в которой держат арестантов перед этапом либо подъёмом в камеру.

СД — секция досуга.

СДП — секция дисциплины и порядка.

Сидеть на системе — быть зависимым от наркотика.

Сидор — сумка с личными вещами. То же, что и баул.

Скачуха — послабление.

СКК — совет коллектива колонии.

СКО — совет коллектива отряда.

Сланец — резиновый тапок-шлёпок.

Слоник — перегородка у туалета.

Смотрящий — несущий ответственность перед воровским миром.

Сознанка/пойти в сознанку — признать себя виновным в совершении преступления.

Спалка — спальная секция отряда

Ссучество — донос сотрудникам ГУФСИНа или правоохранительным органам.

Старшой — дежурный сотрудник. Так же используется как обращение к рядовым сотрудникам ГУФСИНа. К сотрудникам на высоких должностях, обращаются «начальник»

Стос — карты.

Стремяга — стремившийся к имени вора.

Сука — стукач.

СУС — строгие условия содержания.

Сухариться — скрывать.

СФСР — секция физкультуры и спортивного развития.

Сходка — воровское собрание для решения возникших вопросов.

Сходняк — воровское собрание с целью коронации.

Танк — занавешенная двухярусная койка.

Тачковка — письменный учёт чего-либо (общака, важного груза на дороге).

ТВ — настенный шкафчик.

Терпила — потерпевший по материалам уголовного дела.

Тормоза — дверь в камеру.

Торпедка — анус либо малява, отправляемая за пределы тюрьмы.

Транзит — арестант, который едет через данную тюрьму проездом.

Тяжеловес — осужденный на срок заключения более пятнадцати лет.

Убитый — в состоянии сильного наркотического опьянения.

УДО — условно-досрочное освобождение.

Упало забрало — выйти из себя.

Фаныч или кругаль — казённая алюминиевая кружка.

Феня — уголовный сленг.

Феска — головной убор арестанта, форменная кепка.

Фиксы — металлические коронки на зубах.

Фуфло, фуфлыжник — не отдавший карточный долг.

Фраер — вольный человек. Случайно залётный в тюрьму арестант, далёкий от воровского.

Хабдыч — оральная ласка пальцев на ноге.

Хата — камера.

Ходка — срок отбытый в местах лишения свободы.

Хозбанда, зёмики, земагоры — осужденные, добровольно оставшиеся отбывать срок на СИЗО в хозяйственной обслуге.

Хозяин — начальник исправительного учреждения.

Централ — центральная тюрьма.

Центряк — цефалическая вена на локтевом сгибе.

Цинк — сигнал.

Цинкануть — подать сигнал либо сообщить, позвонить.

Цифры — телефонный номер.

Чайный пакетик — мужские яички.

Чёрное — воровское.

Чушка — несоблюдающий личную гигиену.

Шарить — знать.

ШИЗО — штрафной изолятор. Карцер.

Шконка — тюремная кровать.

Шлёмка — казённая алюминиевая тарелка.

Шнырь — шестёрка, арестант выполняющий поручения другого, включая стирку, готовку и т. п.

Шнифтовой — стоящий на шнифтах.

Шнифты — глазок в двери камеры.

Шмон — обыск.

Шумануть — позвонить.

Шушарить — подслушивать.

Язык — тюремная полка в стене.

Примечания

1

Стандартная поза для обыска, при которой подозреваемый/осужденный стоит лицом к стене, растянув ноги и руки выше ширины плеч

2

Отдел внутренних дел

3

Лица, обвиняемые по одному уголовному делу

4

Положение для перемещения подозреваемого/осужденного, при котором руки в наручниках заломлены до упора вверх, а лицо опущено взглядом в землю

5

Подробное изложение ситуации

6

Признать себя виновным в совершении преступления

7

Куртки модели MA-1

8

Колледж, бывший техникум

9

«Прыжок» в жаргоне скинхедов и футбольных хулиганов означает нападение

10

Потерпевшему, по материалам уголовного дела

11

Конфликт, спор

12

Подследственным можно только деревянные кресты

13

Управление по борьбе с организованной преступностью

14

Уголовного кодекса

15

Изолятор временного содержания

16

Тюремная кровать

17

Имеющих множество тюремных наколок

18

Ст.111 ч.2, п. «д» УК РФ

19

«Старшие», «старшаки» — более взрослые подростки, либо мужчины, которые были среди подростков при авторитете и решали все возникающие вопросы

20

Аргументами или говном в сленге футбольных хулиганов и скинхедов называются подручные средства, используемые при драке

21

Партаком называется либо тюремная наколка, либо криво набитая татуировка. В данном контексте именно наколка

22

Милицейский автомобиль для перевозки заключённых

23

Помещение для одного человека, площадью метр на метр. В боксе держат заключённых за пределами камеры, во время ожидания каких-либо действий

24

Тюремную дорогу именно налаживают. Наладить дорогу — установить связь между камерами

25

Уголовный сленг

26

С ударением на «о»

27

Легко

28

Металлические коронки на зубах

29

Казённую тюремную еду

30

Переживаниях

31

Разбойное нападение

32

Посадить

33

Колонии-поселения

34

Первый раз попавшие в места лишения свободы

35

Осужденные на срок заключения более пятнадцати лет.

36

Форменная одежда заключённых

37

Срок отбытый в местах лишения свободы

38

СИЗО 77/5. Централом называются центральные тюрьмы

39

Это не грамматическая ошибка. На фене часто говорят не «в зону», не «в тюрьму», а «на зону», «на тюрьму» Особенности диалекта криминальной речи

40

Федеральная служба исполнения наказаний

41

СИЗО 77/6 г. Москвы, где под следствием сидят женщины и бывшие сотрудники правоохранительных органов

42

Дисциплинарный изолятор, карцер, ничем не отличавшийся от ШИЗО (штрафного изолятора) у взрослых

43

Челночная сумка. Часто так называют и спортивные сумки

44

Камеры

45

Матрац

46

Продолом называется на жаргоне тюремный коридор. Продольным — дежурный на этаже сотрудник.

47

Позорного, того, что переведёт арестанта в касту опущенных

48

В тюрьме у слова «нычка» есть два значения. Первый — место, где прячут запрет (используется в данном контексте). Второй — дырка слива у отхожего места

49

Зеки, состоящие в самодеятельных организациях осужденных

50

Живущие по воровским понятиям

51

Совершеннолетний

52

Тут так же отсутствует грамматическая ошибка. В тюрьме чаще говорят «за», а не «про». «Поинтересовался за жизнь», «спросил за него». Имеется в виду более глубокий смысл, подразумевающий разъяснения, а не простой интерес

53

В тюрьме нет такого понятия как «Вор в законе». Вор в законе называется не иначе как вором, либо уркой, либо жуликом.

54

Прийти в себя после ареста

55

Дверь в камеру

56

С ударением на букву «и»

57

Проделанная дырочка в двери камеры

58

Открывают

59

Проступок

60

Запрещённого режимом содержания предмета

61

Сигнал

62

Баян — либо шприц, либо батарея. В данном контексте — батарея

63

Крепко сплетённой, почти незаметной верёвочке, которая позволяла постоянно быть на контроле, то есть держать в нужное время дорогу

64

Крючком, который часто делался из рабицы, нарванной на прогулочном дворике

65

Окошко, через которое дают баланду

66

Запретная зона и забор, огораживающий места лишения свободы

67

Крема для бритья, станки, мыло, шампуни и прочие средства гигиены

68

Жить и питаться отдельно от всех, вне общего и ни с кем не семейничать

69

Передача

70

Кофеин — аналог чифира из кофе

71

Трусах

72

Тоже самое, что и стукачество, то есть донос сотрудникам ГУФСИНа или правоохранительным органам

73

В данном контексте имеется в виду «крыша» — ШИЗО, ПКТ

74

От нем. Frei — свободный, то есть вольный

75

Условно-досрочное освобождение

76

Дежурный сотрудник. Так же используется как обращение к рядовым сотрудникам ГУФСИНа. К сотрудникам на высоких должностях, обращаются «начальник»

77

Воровскому ходу

78

Из этих отделов позже был сформирован ЦПЭ — Центр противодействия экстремизму

79

Шмон — обыск (кримин. жарг.). Этимология слова восходит к слову «шмонэ», что в переводе с Иврита означает «восемь». Именно в восемь часов в Одесских тюрьмах в Российской Империи был обыск

80

Уголовное дело

81

Ограбив

82

Восьмиконечная наколка «розы ветров»

83

Действия, направленные на достижение признания в новых уголовных делах

84

Заточенную ложку легко можно использовать вместо заточки

85

Несовершеннолетним преступникам не дают более десяти лет лишения свободы

86

Статья за убийство в УК РФ

87

Подельникам по закону, до вступления приговора в законную силу, нельзя сидеть в одной камере

88

Пропеллером на сленге скинхедов называют свастичный символ

89

Вышел на контакт

90

На тюрьме, вместо приветствия часто используется аббревиатура АУЕ (Арестантское Уркаганское Единство). Америка использовал выражение Oi! — из английского диалекта Cockney, выходцев из рабочих окраин Лондона

91

Расход в тюрьме означает конец разговора.

92

Как уже упоминалось, котёл — общее корпуса или тюрьмы. Та камера была котловой, где хранилось общее нового корпуса

93

Веника

94

Сокрытие и попустительство беспредела

95

«С нами Бог!»

96

Шнырь — шестёрка, арестант выполняющий поручения другого, включая стирку, готовку и т. п.

97

Тоже что и передача

98

Если рассматривать их поступки с точки зрения воровских понятий, они были именно гадскими, так как шли против людского и их цель была сломать жизнь арестанту

99

Изъятие запрета сотрудниками администрации

100

Подслушиваю

101

Выставить перед другими тем, кем я не являюсь

102

Отобранный

103

Ст.111 УК РФ — причинение тяжкого вреда здоровью; ст.105 УК РФ — убийство

104

Ст.228 УК РФ напрямую связана с хранением и сбытом наркотических средств

105

То же, что и погоняло

106

Площадь перед входом в камеру

107

Лапша быстрого приготовления, в основном фирмы «Роллтон»

108

Настояться

109

Пайкой называют положенную порцию хлеба

110

Судебное заседание по продлению срока ареста. Проводится каждые два месяца

111

Жил на положении, соответствующем его поступкам

112

Сейчас и в дальнейшем, истории о преступлениях рассказываю со слов лиц их совершивших. Происходило ли это так на самом деле — мне неведомо

113

Арестантам, которые в данной тюрьме проездом

114

Решётку

115

Липкий материал, сделанный из хлебного мякиша

116

Кубики

117

Здесь и дальше пишу примерное количество, так как точно уже не помню

118

Около двух метров

119

Арестант, признанный судом невменяемым

120

Скрыли

121

Избили

122

Камера, где сидят обиженные

123

Ужесточение режима

124

Люди, находящиеся при ответственности высокого ранга на централе. К ним относится положенец, смотрящие за корпусом, транзитом, игрой, кичей, котлом и т. п.

125

Насколько мне известно, уже после того, как я освободился, минимальный срок по ней сократили

126

Сдал

127

Пожизненное

128

Сейчас, в связи с реновацией, ситуация меняется

129

Экстремизм

130

Дверь-решётка

131

Синоним спроса

132

Разбойное нападение, совершённое группой лиц

133

Козыряя воровскими понятиями

134

Соблюдая внешний вид скинхедов.

135

Причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц

136

Друзьями

137

Заняться онанизмом

138

Невозможность продолжить диалог в свою пользу

139

Бросить на полы — определить на уборку пола

140

По образу жизни в тюрьме

141

Если телевизора в хате не было

142

Воспитателей

143

Заболеваний, передающихся половым путём

144

Либо положенное, либо установку, порядки. В данном контексте имеются в виду порядки в камере

145

Украсть, позаимствовать

146

Наркотиками

147

Поставил в известность

148

Самодеятельные организации осужденных

149

Не причинял вред другим арестантам

150

Резиновый тапок-шлёпок.

151

В данном контексте имеется в виду железный настенный шкафчик, в котором хранили продукты питания. Он, как и телевизор, назывался «ТВ»

152

Человек, позволяющий тренироваться на себе татуировщику

153

Сокращённо от Clockwork Times

154

Casual — стиль одежды

155

Статья уголовного кодекса

156

Болел, «хулиганил»

157

Ultras — скинхед и футбольных фанат в одном лице

158

Малолетке

159

Ц. с подчёркиванием — Централ соответственно

160

Искренним арестантским уважением и братским теплом

161

Самый тяжёлый грех среди женщин-заключённых, равносилен педофилам в мужской тюрьме

162

Толстовка с капюшоном

163

В те года были распространены компьютерные клубы, где можно было арендовать компьютер на сутки, чем часто пользовалась молодёжь. В клубе они и ели, и спали

164

Пустая, не имеющая смысла

165

Привирать

166

Второй ярус шконки

167

Вышел из себя

168

Который в Ростовской области

169

Разбирающиеся. Шарить — знать

170

В данном контексте синоним — «предъявить». Может ещё использоваться в значении «рассказать что-нибудь занимательное».

171

В данном контексте — объяснить

172

Объяснял

173

На тюремном жаргоне «стос» означает карты, а не старинную карточную игру 19-го века.

174

Лезвие от бритвы

175

Порезать вены

176

Полка в тюремном столе

177

В тюрьме порядочные арестанты называют друг друга братьями. Близкие друзья — родными.

178

Кассационная жалоба

179

В значении «жадный, скупой».

180

А он как раз подумал, что в значении этническом, что добавляло ситуации комичности.

181

Врач

182

Спецназ

183

В данном контексте — сообщить, позвонить

184

СССР

185

Так назывались группировки/банды скинхедов

186

Не блатовали

187

Одетым как скинхед

188

Принятое у националистов рукопожатие «по вене»

189

Сделанной на свободе

190

Так в тюрьме называют наркотики

191

Амфетамин

192

Ныне ФСКН — Федеральная служба по контролю за оборотом наркотиков

193

Кумары — наркотическая ломка

194

Арестант особого режима

195

Глупостью

196

Телефонный номер

197

Срока примерные

198

Не спал

199

Литровая эмалированная кружка

200

Сейчас, насколько мне известно, в некоторых перечисленных областях положение изменилось, и балом править стали активисты

201

Обязательство работать

202

В тюремном значении

203

Машинка для татуировок

204

Эпизодов уголовной статьи

205

ВИЧ-инфицированные

206

Кололись

207

Помимо употребления «по вене», опиаты так же и нюхают. Но редко, так как наркоманам дозы в итоге становиться мало, и они переходят на иглу

208

То же, что и вмазать

209

Быть зависимым от наркотика

210

Слез с наркотической ломки

211

В состоянии сильного наркотического опьянения

212

Имеется в виду чёрное (воровское) положение

213

Огороженная территория с песком и вышками перед тюремным забором.

214

Конфеты-леденцы

215

Принудительное лечение

216

Стол с закусками

217

Ещё говорят «элвэ» — деньги

218

Сигарет

219

Куртка модели «Харрингтон»

220

Мегрелы — субэтническая группа грузинского народа

221

Можайская воспитательная колония

222

Замысел

223

Запакованный в целлофан

224

Позвонить

225

Мобильный телефон

226

Нераскрытые уголовные дела

227

В те года активистам в воспитательной колонии законодательно можно было находиться до 21 года

228

КПП- командно-пропускной пункт

229

Усиленный вариант милицейской дубинки с металлической вставкой. Читается как «ПЭ-ЭР»

230

Слова из песни Геннадия Жарова — «Ушаночка».

231

Стал скинхедом (субкультурный сленг)

232

Небольшая площадка для игр с мячом

233

Дубинка

234

Человек, живущий кражами и регулярно уделяющий процент с них на воровское общее

235

Актуально на 2007 год. За более чем десять лет, положение на множестве лагерях, описанных в этой книге, поменялось

236

Понял

237

Девушки

238

В данном случае вход в локальный участок барака

239

В Московской области только одна колония общего режима под Коломной. Попасть туда считалось счастливой случайностью.

240

Помещение функционирующее в режиме следственного изолятора

241

В данном контексте имеются в виду воры «в законе».

242

Так называют ПФРСИ

243

Ныне ПКТ

244

Отбывали наказание за неуплату алиментов

245

Печально известная ОТБ-1 Саратова

246

Российский фильм 2003 года

247

Текст из песни группы «Воровайки» — «Хоп, мусорок»

248

Очень большой процент заключённых сидит по 228

249

Амфетамин

250

В маляве написано именно так, с точками. Я ей рассказывал, что на красный лагерь еду

251

Эх, наивные женщины…

252

Точное имя не помню, могу ошибаться

253

Изнасилование Дианы Шурыгиной — событие, вызвавшее общественный резонанс. Утверждается, что преступления не было, и осужденный за изнасилование Сергей Семёнов был оболган. Сама Диана всем своим поведением только подтверждала эту версию.

254

Увольнительную

255

Дисциплинарный батальон

256

Тюрьма на военной базе США для военнопленных. Знаменита своими пытками

257

Начальник исправительного учреждения

258

Начальник отдела безопасности колонии

259

Дальнейшие несколько глав про карантин, было сложно писать. Тяжело вспоминать, вытаскивая из памяти подробности всего того ада, что там творился, и сейчас я прекрасно понимаю Юрия Карлаша, который в своей книге «Мир, который рядом», рассказывая о нашей колонии, в которой он сидел на несколько лет раньше меня, опустил многие подробности. Я же постараюсь вспомнить многое, что мозг, дабы сберечь мою психику, отправил в самые дальные закаулки памяти и изложить это на бумаге. Ведь такие лагеря существуют до сих пор, там так же страдают уже осужденные за свои преступления арестанты. Да и всё больше и больше колоний становятся «красными». Поэтому, пусть люди знают, что творится по ту сторону забора

260

Город в Саратовской области

261

Чёрный ход — воровской ход. Нас нередко называли черноходами, потому что мы приехали с «чёрных» областей

262

Такое исключение относилось только к нашему этапу. Обычные этапы с местными встречали так же

263

Спальная секция отряда, в данном случае карантина

264

Заключённый-активист, который работает писарем в отряде

265

Проход между койками

266

Керзовых казённых ботинках

267

В данном контексте — повязку

268

Сообщили

269

К обиженным

270

Сумка с личными вещами. То же, что и баул

271

Цефалическая вена на локтевом сгибе

272

Помещение отдела безопасности колонии

273

Член организованной преступной группировки

274

Переводили в отряд

275

Промышленной зоны

276

2009

277

Совет коллектива колонии

278

Доступ без ограничений почти во все сектора колонии

279

И это в РФ, в 2004 году

280

Головной убор арестанта, форменная кепка

281

Работающие в клубе, ударение на «У»

282

Председатели секций колонии.

283

Помещение с умывальниками

284

Первоход по отбытии трети наказания на строгом режиме может перевестись на общий

285

Труд, быт, устройство

286

Не курили после него, не ели с ним и прочее, то есть не совершали действий, после которых они считались бы загашенными.

287

Процесс по ослаблению режима

288

Блатных в красной зоне не было, в данном контексте имеются в виду те, кто жил в отряде вольготно, либо проплачивая деньги, либо будучи приближенным к активистам

289

Вариант

290

Группировка неонацистского движения NS/WP, которая в 2007–2008 годах совершала серию нападений

291

«Россия облита кровью зеков и слезами матерей»

292

«Преклоню колено только перед Матерью и Богом»

293

«Смерть ж*дам и коммунистам, жизнь ворам-рецидивистам!»

294

Не помню точное имя. Пусть будет так

295

В данном контексте — большой срок заключения

296

Имеется в виду Саратовская область

297

Комната длительных свиданий

298

В санчасти нет лекарств, только несколько таблеток и мазь Вишневского. Бывает, что кому-то из арестантов с воли передают лекарства, и они остаются, как в этом случае

299

В то время это было действительно так, это сейчас их видишь каждый день

300

Популярный в то время рэп-исполнитель 50 cent

301

За азартные игры на красной зоне было легко уехать в изолятор. Как я уже говорил, там даже «у стен есть уши»

302

Парное значение на кубиках

303

Один из вариантов победы в игре «длинные нарды»

304

Послабление

305

По концу срока

306

Имеются в виду те, кто придерживается воровских понятий

307

Надо отметить что в местах лишения свободы многие этнические цыгане носят погоняло Цыган и большинство из них поют

308

Подношение, тоже самое, что и грев, гревчик

309

Под самодеятельными организациями подразумевались активисты

310

Взять что-либо под свою ответственность

311

Председатель СКК

312

Так было погоняло у опущенного в пятом отряде

313

Силовой вид спорта, силовая атлетика

314

Под личным арестанта, обычно подразумевается его семья

315

В данном контексте, колотить понты, отталкиваясь от воровских понятий

316

Лозунг преступного мира

317

Ломка от наркотической зависимости

318

Женщины, придерживающиеся воровских понятий. Чаще всего являются жёнами блатных

319

Победил в дискуссии

320

Условно осужденным необходимо ежемесячно отмечаться

321

Сначала официальной версией смерти было падение с лестницы

322

2006–2009

323

Антифашист

Content

Дмитрий Великорусов
Юность в кандалах

Пролог

Арест

ИВС

Раскрутка

Возвращение на централ

Отрицала, крысы и баланда

Приговор

Подъём на взросляк

О том, как я накосячил

ПФРСИ

Малый карантин

Ноно Серж Эрман

Эпилог

Постскриптум

Словарь тюремного жаргона

Примечания