Сергей Лебедев

Титан

© C. Лебедев, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Предисловие

Я помню последние годы советской империи. Помню, хотя и был ребенком, стихийное и повсеместное, внезапное, как извержение вулкана, явление мистических настроений.

Ощущение близящегося конца эпохи всегда пробуждает к жизни мистику. Но Советский Союз был государством атеистическим, построенным на доктрине материализма. Советская идеология – во всяком случае, на словах – предполагала рациональный взгляд на мир, и единственным призраком, допустимым в ее координатах, был “призрак коммунизма”, о котором заявили в XIX веке Маркс и Энгельс.

И тем удивительнее, как быстро явился другой, потусторонний мир, представляющий собой “изнанку” советского сознания; темный чулан, где сохранилось все вытесненное, выброшенное, вычеркнутое из жизни и памяти за семьдесят лет коммунистического правления. Новый мистический фольклор возникал буквально на глазах, из самого воздуха эпохи.

Говорили о недобрых местах, об аномальных зонах, где нарушены физические законы. О странных существах, о барабашках, что живут в домах, в квартирах и преследуют непонравившихся им жильцов, стучат, шумят, меняют местами предметы. О детях, которые рождаются с характерными родимыми пятнами на теле – если их предки были расстреляны.

Сознание людей искало образов, искало языка для описания трагедии – и прибегало к мистическим аллюзиям, которые делают зловещее прошлое реальным – и одновременно отчуждают его, делают объектом иного мира, иной реальности.

Что ж, призраки действительно не рождаются сами по себе. Их порождает молчащая совесть. Двоение моральной оптики. Они реальны настолько, насколько реальны вытесненные знания о преступлениях и отказ от принятия настоящей ответственности. Они – искаженный, претворенный в мистических образах голос ушедших. Голос непрошеных свидетелей.

Фактически все время своего существования советское государство уничтожало людей – и уничтожало всякую память об уничтоженных. При этом в архивах государственной безопасности до сих пор хранятся миллионы архивно-следственных дел. Миллионы выдуманных обвинений. Миллионы лживых допросов, построенных по единому художественному канону: от отрицания к признанию несуществующей вины.

Эти дела, этот метатекст со своими стандартными сюжетами и жанрами – может быть, главное и страшное российское произведение XX века. Свидетельство зла, остающееся непрочитанным.

Судья Желудков

Судья Желудко́в приехал на дачу в пятницу вечером, сразу после затянувшегося заседания.

Пробки в городе, пробки на выезде, пробки на шоссе. Красное марево стоп-сигналов. Мелкий косой дождик, заливающий в форточку, когда куришь. Трасса, по которой он ездил еще ребенком, рядом с отцом, на переднем сиденье, знакомая каждым поворотом, каждой туманной низиной. Полос теперь две в каждую сторону, а местами и три, вместо светофоров – бетонные петли развязок, вместо лесов – угловатые башни многоэтажек, новые районы. Но это его дорога, накатанная, наезженная. Сколько мыслей передумано на скорости, сколько схем и комбинаций составлено! Но сейчас, когда важнейший, годами отшлифованный план почти осуществился, дорога вдруг выкинула неприятный фортель: его машину с судейскими номерами, с пропуском-вездеходом на лобовом стекле остановил дорожный полицейский.

Новичок, салажонок, не разобрался. Напарник отругал младшего, подобострастно извинился перед Желудковым, пожелал доброго пути. Но осадочек остался. И судья разозлился, представил, что через месяц-другой у него будет служебная BMW с мигалкой, и тогда никакая сволочь не посмеет… А ведь надо записать фамилию и завтра позвонить его начальству, подумал Желудков. Как он там представился? Музин? Кузин? Зюзин? Фамилия не вспоминалась, словно оставшийся на посту сержант чувствовал попытки судьи и всеми силами старался увернуться. Желудков так и не вспомнил и потому приехал раздраженный.

Вечер был ранний, стылый. Сразу захотелось в баньку, в парную, на горячий липовый полок. Желудков пораздумывал пару секунд – и с сожалением отказал себе. Завтра ведь будут гости. Особые гости. Андрей Порфирьевич не любит, когда баня сырая со вчерашнего.

Конечно, он уже мог бы поступить как хочет. Одобрение его кандидатуры состоялось. Он сегодня выполнил свою часть сделки, вынес нужное решение, отказ в рассмотрении дела по существу. Но Желудков привык перестраховываться и не спешить.

Багажник машины был полон еды и спиртного. Желудков выучил вкусы всех четверых гостей и помнил нюансы, например, что Андрей Порфирьевич любит оливки исключительно испанские, зеленые, фаршированные острым перцем, – и знал, что все четверо, будучи выше его по положению, не сочтут его предусмотрительность за попытку выслужиться, встать на задние лапки. Потому и ценят, что он ничего не упускает.

“Заместитель председателя Верховного суда”, – произнес Желудков вслух, смакуя слова – здесь, на даче, никто не услышит, не увидит его самолюбования. Вопрос решен. Завтра его назначение обмоют, утвердят звоном рюмок, отпразднуют между ведомствами, Матицын из Генеральной прокуратуры, Воронов из Федеральной службы безопасности, Головко – из Военной Коллегии, Лаппо – первый заместитель председателя Верховного суда, наследник, преемник, это уже известно… Все они учились на юридическом. Лаппо – на три курса старше. Приятельствовали, разошлись. А потом вновь встретились три года назад – из-за того дела, в котором Желудков сегодня поставил точку.

Желудков заприметил это дело загодя, задолго до того, как оно поступило в Верховный суд, поднялось на апелляциях из судов низших инстанций. Он имел своих людей на земле, в некоторых областных и городских судах, сообщавших ему о перспективных процессах. Внимательно читал газеты, присматривался, приценивался.

Свое судейское влияние он скопил именно так – умея уклониться от дел бесперспективных, лавируя, маневрируя, чтобы перехватить дела, на которых растут. Дела не обязательно денежные, скорее даже наоборот: мошну не набьешь, борзых щенков от сторон процесса не получишь. Но, если сделал все верно, тебя не забудут. Только такие дела и ведут на самый верх.

Нынешнее дело Желудков взял на карандаш, прочитав статью в федеральной газете. Речь шла всего-то о районном суде, об отказе в эксгумации и анализе ДНК. Глубокая провинция, местные сюжеты. Но он тут же оценил, кто запрашивал вскрытие. Кто, собственно, и когда был убит. Понял, какие силы в игре: органы безопасности, дипломаты, Администрация Президента. Догадался, что дело наверняка дойдет до Верховного суда, истцы не остановятся. И кандидатуру судьи наверняка будут согласовывать с ФСБ.

Он мысленно взвесил дело. Прокрутил все обстоятельства в голове. И осознал: если дело попадет на рассмотрение лично ему, то, с учетом всех предыдущих заслуг, оно обязательно принесет кресло Заместителя Председателя.

Дело еще только буксовало в судах нижних инстанций, а Желудков уже готовился. Поговорил с кем надо, чтобы точно знать, куда дуют политические ветры. Подмаслил одних. Подбросил пару-тройку размышлений другим. Третьим дал понять, что он-то как раз не хотел бы получить это дело, слишком оно опасное, на таких карьеры ломаются. Четвертым вежливо напомнил про давние обязательства. И в итоге дело само приплыло ему в руки, легло на судейский стол десятками томов. Пост Заместителя ему гарантирован, на это намекнули и Воронов, и Лаппо; важно только все сделать точно.

А вот с точностью пришлось повозиться. За три года большая политика менялась троекратно. И трижды Желудков был вынужден целиком перекраивать судейскую линию.

Сначала склонялись к компромиссному варианту, к частичному признанию ответственности Советского Союза, к тому, чтобы квалифицировать как “убийство по предварительному сговору” и сослаться на истекшие сроки давности. То есть отфутболить – но мягко.

Потом, после юбилейной речи чужого президента, потребовалось ужесточение: полный отказ от ответственности, но обставленный все-таки дипломатично.

А третья, уже после размещения американских войск, директива была – ответить асимметрично, “харкнуть им в рожу”, как сказал Лаппо. И именно Желудков придумал, как соблюсти хотя бы минимальную видимость юридической процедуры – и нанести тяжелейшее оскорбление.

За три года Желудков привык к тому, что у него по делу проходят тысячи потерпевших. И все они много лет как мертвы. Расстреляны НКВД за три дня в пригородном сосновом лесу. Иногда он даже испытывал неофициальный, ненужный интерес к ним, к чужим мертвецам, чужим офицерам, превратившимся в смерти в одно целое, в человечий пласт; оставившим после себя архивные залежи: приказы о передислокации лагерей, поэшелонные списки, расстрельные списки…

Желудков знал, что судья должен ограждать, охранять себя. И от обвиняемых, и от потерпевших. Не ради справедливости, торжества права, нет. Смешно даже думать такое. Ради себя самого.

Судейские – узкая каста. Закрытый круг со своими понятиями, историей, фольклором, знаниями, что не выходят наружу, не рассказываются чужим… Прокуроры, полиция, госбезопасность, Администрация Президента – они знают многое, отдают негласные приказы судьям, согласовывают сроки наказаний и думают наивно, что варятся в том же самом соку.

Но приговаривает-то все-таки судья! И у судей свое разумение, тайное искусство, какого не найти ни в одной книжке. Одно и то же и для правого приговора, и для неправого. Судья пишет чужую судьбу. И судья должен уметь закрыться от отдачи. Этому не учат на юридическом факультете. Это приходит даже не с опытом, а с мудростью.

Желудков умел выносить решение, не вкладывая душевных сил. Приговаривать – как бы не приговаривая лично. За него судили судейский стол, тома законодательства в шкафах, черная чугунная статуэтка каслинского литья, служащая пресс-папье: прицеливающийся с колена солдат в папахе, с шинельной скаткой через плечо; судили графитовый карандаш, которым он правил черновики, само огромное здание суда, его люстры, лестницы, коридоры; хрустальная помутнелая пепельница, и, самое главное, – мантия.

Иные, молодежь, недоумки, меняли мантии чуть ли не каждый год, заказывали новые, лучшего материала, уносили домой, вешали в одном шкафу с обычной, мирной, повседневной одеждой – простофили, что с них взять! Мантия Желудкова висела в его рабочем кабинете в специальном шкафчике, отдельно от уличной одежды. Уходя домой, он запирал ее на ключ и говорил тихо:

– До свиданья, господин судья.

И он никогда, никогда до нынешнего странного дела не позволял потерпевшим забраться к себе в голову. А эти, хотя Желудков и был настороже, все-таки пробрались. Набились в черепушку, как в вагон столичного метро в час пик.

Он бы сдюжил против нескольких десятков. Может быть, против сотни. Но против тысяч… Его победила сила больших чисел. А он, раззява, прошляпил, не догадался заранее, что в загробных делах количество тоже имеет значение, и какое!

Их же вроде бы нет, офицеров чужой страны, взятых в плен в тридцать девятом году на давней короткой войне и расстрелянных по приказу Вождя. И какая разница, скольких нет: одного или многих тысяч? Нет ведь и нет. Нет – слово резкое, конечное. Но, получается, они как бы и есть: у Желудкова в мыслях.

Один только раз заглянул в лагерные личные дела. Уточнить нужно было один вопрос, имеющий процессуальное значение. Всего десяток дел просмотрел, анкетные данные почитал, любопытно же стало, фотокарточки поизучал, лица как лица, про некоторых и не скажешь, что поляки, иностранцы, значит…

И стало ему сниться, что входит он в зал судебных заседаний, выносить приговор по их делу, садится в кресло свое знакомое, поднимает глаза в зал, где сидит уже публика: журналисты, дипломаты, родственники, агентура подсадная, – и видит, что сидят на стульях мертвецы в мундирах своих истлевших, в фуражках помятых. Молча сидят. Ожидают, что он, судья, скажет.

Желудков не испугался. Не поплыл. Не пошел к врачам: донесут Лаппо или Воронову, и его выведут из дела и спровадят в отставку по состоянию здоровья. Он научился спать, приняв таблетки, без сновидений. И вынес финальный отказ в рассмотрении дела.

Потомки расстрелянных офицеров хотели, чтобы убитые были официально реабилитированы.

Отказать можно было по-разному. И он, имея от Лаппо указание “харкнуть”, припомнил покойникам свои беспокойные сны. Придрался к процессуальным тонкостям, к статусу граждан несуществующего уже довоенного государства, к отсутствию полномочий у иностранных представителей. И вынес нарочно перемудренное, запутанное решение, из которого в сухом остатке следовало, что обратиться с заявлением о реабилитации могли бы только сами потерпевшие.

– А как нагрянут к тебе покойнички, – отсмеявшись, пошутил Лаппо, когда Желудков еще до заседания прочитал ему проект. – Не боишься?

– Они заявление не смогут написать, – назидательно сказал Желудков. – Они же мертвые.

Лаппо хохотнул еще раз и поставил визу на проекте.

Ну и физиономии были у родственничков в зале, когда посольские переводчики растолковали им решение суда! Проняло! Дух вышибло вон! Ни вякнут, ни пискнут. За таблетками в карманы, в сумочки тянутся, лицо руками закрывают.

Что ж, свое законное с них Желудков получил. Мзду взял этими всхлипами, за сны дурацкие рассчитался.

И только седовласая старуха, мумия, просидевшая все заседание в кресле-каталке, посматривавшая по сторонам с беспокойной, опасливой грацией синицы, вскочила, затрясла сухими кулачонками и закричала на ихнем языке.

Желудков позволил ей выкричаться. Не звать же приставов, еще хуже выйдет. Он смотрел на нее, не пряча взгляд, показывая, что не боится, что различает строгость закона и уязвимость чувств, и способен чувства уважать. Ему казалось, что он узнает ее. Время, умертвившее плоть, проявило в ее лице черты отца, кавалерийского офицера, что, единственный из пленных того лагеря, бросился на исполнителей.

Ей же лет сто, подумал Желудков. Он подсознательно опасался долгожителей. Зачем она прожила так долго? Чтобы что?

Желудков прислушался. Его ударило вибрирующим, многоголосым женским криком, будто кричали разом все те женщины, которыми старуха когда-то была.

Желудков понял.

Старуха, сука драная, заранее знала, что приехала в суд – умереть. Думала уйти по благодати, узнав, что реабилитация состоится. А сейчас она превратила силу своей смерти в проклятие.

Холодный пот побежал по спине под мантией. И Желудков подметил отстраненно, что слишком он обильно потел на этом процессе. Аж мантия начала расползаться, ветшать, словно на нее перешла порча с истлевшей одежды расстрелянных, с кальсон их и рубах. А старуха запрокинулась, сползла спиной с кресла-каталки и выдала напоследок такой звучище – будто завыло раненое животное.

Желудков велел помощнику вызвать скорую. И со скорбным достоинством попросил журналистов и посетителей покинуть место непредвиденной трагедии. Пообещал, что на следующей неделе суд сделает специальное заявление. Фотокоры успели щелкнуть всего пару кадров.

Он сделал как надо. У любого другого все пошло бы наперекосяк, случился бы скандал, пресса и телевизионщики, шакалята, порезвились бы. А он их переиграл: подсадные агенты вовремя сориентировались, окружили, заслонили мертвую. Не зря же он столько раз подсадных гонял, инструктировал на случай ЧП, репетиции проводил.

Желудков видел, что Воронов, одетый в штатское, кивает ему из дальнего угла одобрительно, показывает взглядом: молодец, умно́. А Желудкову стало вдруг тоскливо, словно не просто подгадила ему старуха, а нажала в его теле какую-то тайную кнопочку, вроде тех неприметных точек, куда восточные лекари втыкают свои иглы, у Лаппо как раз был один, мастер, чудотворец, и Лаппо обещал дать после назначения телефончик, там клиентура особая, избранная… Нажала – и запустила отсчет времени. Отсчет погибели.

Желудков нехотя перенес продукты в дом, распихал как придется в холодильнике. Он был голоден. Но при этом жевать, глотать, орудовать ножом и вилкой, чувствовать во рту вкус не хотелось. Он стоял у открытой дверцы, рассеянно разглядывая харчи, бревнышки колбас, многогранники сыров, освещенные желтым, масляным, пещерным светом лампочки холодильника.

Это был отблеск юношеских лет Желудкова, когда отец наконец-то выжал, выцыганил себе место юрисконсульта в международном отделе ЦК. По сравнению с начальственной должностью в издательстве “Юридическая литература” – вроде бы понижение. А на самом деле – повышение в номенклатурной табели.

Отец, худой, бодрый, вовсе не заправский едок, не ценитель обильной кухни, стал до отказа набивать холодильник лаковыми сервелатами, золотыми, похожими на слитки, брусками первосортного масла, баночками икры, балыками, половинками и четвертинками сырных голов. Это были его трофеи, его поздняя удача. И он хотел, чтобы сын поглощал ее, наедался до отвала, заряжаясь успехом, благом, довольством. А Желудков не мог это, отцовское, есть. Хотя в гостях, за чужими столами, бесстыдно сметал деликатесы. Ему казалось, что у отцовских продуктов неправильный вкус. Не икра, не колбаса, а какой-то целлофан, будто они были муляжами, а не элитной жратвой из спецраспределителя.

Вот так и стоял молодой Желудков однажды вечером у холодильника, выискивая что-нибудь простецкое, вроде рыхлого, слюнявого творожка из обычного гастронома. Зазвонил домашний телефон, и мать, уверенная, что это отец звонит предупредить, что задерживается, взяла трубку. Он почти не помнил ее криков и рыданий. Зато прекрасно помнил, как взял упругую, с поросячьим хвостиком, сардельку и стал жевать ее вместе с веревочкой, потом откусил от сырного клина с овальными дырочками… Он глотал, запоздало принимая отцовское причастие, но не чувствуя вкуса вообще. Даже целлофанового.

Мать так никогда и не поверила в самоубийство, о котором толковала милиция. Но выдумала, ведо́мая защитным инстинктом вдовы, несчастный случай. Жуткое в своей простоте стечение обстоятельств: слишком низкие балконные перила в той, неясно чьей, квартире, отцовское плохое зрение… Юрочка забыл надеть очки, говорила она. Ты же знаешь, какой он без очков. Слепенький, как малыш.

Мать легко отбросила внешние обстоятельства: армейские танки на улицах столицы, неслучившийся переворот, серые лица заговорщиков в телевизоре, ликующие толпы на площадях.

А Желудков все понял. И поразился собственной бесстрастности, вынужденному уважению к правилам большой игры, в которой отец был одной из многих фигур, внезапно, в один день ставших ненужными, слишком много знающими.

Он, выходило, сам навлек свою гибель, добившись перевода в юрисконсульты. Колбаса, икра, балык, бастурма – ему скормили, выдали его смерть по частям, задатком, в долгую рассрочку, а теперь пришло время вернуть долг разом.

Да, мысль о мести была. Он легко отмел ее, объяснив себе, что надо подождать, когда все уляжется. Может, еще будет надлежащее расследование, справедливость – дело долгое…

А потом в институте к нему подошел начальник первого отдела Митрадзе, сухой и нелюбезный обычно старик, чопорно выразил соболезнования. Спросил, не хочет ли Желудков взять академический отпуск: ректорат, учитывая обстоятельства, пойдет навстречу. И Желудков понял, что система жива, хотя государство и рушится. Она устоит, она даже извиняется, и отец выкупил ему будущее. Он может взбрыкнуть, поддаться стихийному чувству, но тогда невольная жертва отца будет напрасна.

– Спасибо, – ответил он Митрадзе, – но я останусь. Учеба отвлекает. Да и отец… Он очень хотел, чтобы я стал юристом. Судьей, – и почувствовал по краткому, будто поплавок дернуло, кивку, что он угадал с ответом, положил в десяточку.

Желудков захлопнул холодильник, вышел на открытую веранду. Под ногами зашуршали свитки дубовых листьев, потянуло по радикулитной спине ледяным лесным ветерком. Он был слишком свеж, этот ветерок, словно в округе больше никто не жил.

Желудков оглядел темные соседские дома. И ощутил, что знакомая с детства местность преображается. Истоптанные дачниками редкие леса, малые лужки, жалкие пруды, неглубокие ложбины, перелески, слабые ручьи, невеликие поля – будто разрослись, сомкнулись, ночь вдохнула в них нечто дремучее, грозное, дикое. Желудков торопливо закурил – и услышал, что где-то неподалеку, не понять где, у него ли, у соседей, – скулит собака.

Ветер унялся.

Собака заскулила громче, а потом начала подвывать. Не выть, а именно подвывать, словно от нестерпимого ужаса, напрудив лужу, забившись в закут, в щель за сараем, дрожа мелкой дрожью.

Этот ночной голос воющей псины показался Желудкову опасно близким к человеческому.

– Сука, – сказал он вслух. – Сука.

И это слово, как пароль, отомкнуло дверь памяти.

Сука. Так не воет кобель. Только сука, мерзавка. Это ее сучье опростанное нутро, где было потомство, дает эту гадкую ноту. От живота, от чрева, от дойного брюха, сочащегося кровавым молоком, от тварной муки рождения – сука, сука!

…Да, в ту весну под старым домом ощенилась приблудная дворняга. Приехали на дачу поздно, когда она уже обустроила логово и принесла помет; соседи нажаловались, что собака раскопала у них грядки и проделала лаз под забором.

Отец с матерью решили, что нужно лезть под дом.

Но отец, обычно деловитый, скоропалительный, всех поторапливающий, испытывающий удовольствие от собственной, как он говорил, маневренности, – он проворно, с ловкостью карманного воришки, перенимал, тащил из разговоров, статей, энциклопедий эти военные словечки: глиссада, абордаж, фланг, создавая себе ауру мужественности, – почему-то не спешил.

Долго переодевался в рабочее. Принюхивался, не пахнет ли одежда мышами. Менял выдохшиеся за зиму батарейки в фонаре. Обстоятельно чистил закисшие контакты.

И Желудков, которому только-только исполнилось четырнадцать, вдруг понял, что отец боится. Брезгует и боится. Он умеет только подстегивать, пришпоривать других. А тут не знает, как себя вести. Бродячая псина, жалкое существо, имеет над отцом прямую власть.

Отец послал бы за Мироном, рукастым дачным сторожем, которого всегда звали, если нужно было, скажем, похоронить кошку, вычистить выгребную яму. Но Мирон лежал в больнице – допился зимой. И отец злился и на него тоже, но в первую очередь – на ту щенную суку, которая нарочно выбрала их дом, словно зная уязвимость хозяина.

Желудков испытал тогда острое мстительное чувство. Он увидел, что роли переменились: собака вынуждает отца действовать, а отец мнется, не решается. Именно в это состояние – раздерганности, неспособности к поступку – отец любил загонять своих жертв, фехтуя иронией. И Желудков был благодарен дворняге за отместку. И благодарен вдвойне, поскольку он впервые ощутил себя способным предсказывать ситуацию и управлять взрослыми.

Он смотрел, как отец стелет на землю взятый с веранды половичок, укладывается на нем основательно, словно он сапер, готовящийся разминировать здание, и осторожно лезет меж столбиков фундамента, вытягивает вперед руку с фонарем. Он знал, что сейчас произойдет.

Сука напала молча, едва не цапнула за руку. Отец выкатился вбок, чуть переигрывая, будто изображал раненого солдата в кино. Невидимая во тьме псина зашлась злющим, надсадным лаем, и Желудков чувствовал, что отец рад этой злобе. Она давала отсрочку: нельзя же соваться туда, где беснуется эта тварь! Едва клыками кисть не прохватила!

Мать прибежала с зеленкой, стала мазать кожу, на которой не было ни царапинки. И Желудков увидел, что они играют дуэтом, играют естественно, почти без сознательного намерения, и так двигаются по жизни, выручая друг друга…

За обедом отец бравировал, шутил про собаку Баскервилей. Говорил, что сука, наверное, скоро уйдет. И уведет щенков. Может, даже к следующим выходным. Не будет же она вечно сидеть под домом? А Желудков представлял, что в понедельник и вторник отец как бы забудет про псину. В среду весело скажет, что она, наверное, уже сбежала. В четверг и пятницу будет хмуриться, нервничать, ругать правление дачного товарищества – почему допустили, что плодятся бродячие животные? Костерить соседей, выбрасывающих кости в компост. Толковать, что надо бы вызвать службу отлова бездомных собак, наверняка же есть какая-то служба!

А потом, в следующие выходные, помается, поерничает и вдруг намекнет: может, ты, сынок, поможешь родителям?

Когда они приехали через неделю, открыли дверь, затопали по половицам, из-под дома не донеслось ни звука. Отец сказал с деланым довольством:

– Победа, товарищи!

– Надо бы потом проверить, – как бы простодушно ответил сын, ощущая хитрую, хищную радость: от ловкости лицемерия, от точности этого “потом”, которое вроде бы давало отцу отсрочку, а на самом деле отравляло ему день. Отец скривился, махнул рукой: мол, успеется. Сам Желудков чувствовал, что щенки здесь, хоть и не слышал их.

Они с отцом вынесли в сад ковры: выбить пыль после зимы. И, словно привлеченная ритмичными хлопками, из-под соседского забора вылезла сука. Побежала, прихрамывая, прячась за кустами, к дому. Отец ее не замечал, она бежала у него за спиной.

Желудков видел ее будто по частям: то одно бросалось в глаза, то другое. Розовый, голый, покрытый гноящимися, сочащимися сукровицей трещинами бок: видно, плеснули кипятком. Обрубленный хвост. Сломанная и криво сросшаяся левая задняя лапа. Обметанные серной коростой глаза. Косой шрам через башку. Репьи и колтуны в остатках грязной шерсти. И – огромное, раздутое, волочащееся по земле, отмеченное красным клеймом ожога, кровящее брюхо. Брюхо с тугими, оттопыренными, как мизинчик, сосцами.

Псина была отвратительна. И Желудков с тайным предвкушением представил, как опешит отец, когда увидит ее на свету.

В их закрытом дачном кооперативе, где живут уважаемые люди, руководящие работники издательства “Юридическая литература”, которые заводят себе приличных, вежливых собак, у которых есть порода, имя и даже ветеринарный паспорт, – и вдруг это чудовище, ублюдок, мерзость! “Почему она не пошла в рабочий поселок у железнодорожной станции, где живут такие же уродливые людишки? Почему явилась именно к нам?” – будет думать отец.

Желудков почувствовал возбуждение, словно в теле аукнулись ритмичные шлепки выбивалки по ковру, разбудив плотские чувства, спавшие всю зиму. Перед глазами у него стояло розовое с красным раздутое вымя, полное молоком.

И он подумал с удивлением: а ведь ее, страшилище, кто-то трахал. Какой-нибудь калека, уродец ей под стать. Или, наоборот, какой-нибудь чинненький, ухоженный домашний кобель, вроде стиляги-ризеншнауцера Мики с шестнадцатого участка. Он представил чистюлю, пижончика Мику с этой – и возбудился еще больше. Он бы их свел, ох, свел, лишь бы увидеть это вживую!

Сука протиснулась в лаз. Под домом запищали щенки. Отец услышал, опустил выбивалку. Сделал вид, что не расслышал и пытается разобраться, не почудилось ли ему.

– Я придумал, что нужно делать, папа, – сказал Желудков. – Надо дождаться, когда собака уйдет за едой. И отнести щенков куда-нибудь далеко в лес. В корзине. Та, высокая, что для опят, подойдет.

Отец посмотрел на него изумленно, подыскивая и не находя верный иронический финт. А Желудков добавил:

– Я все сделаю сам, папа. Вам с мамой не нужно волноваться.

Родители в тот день немного растерялись и почти залебезили. Повторяли:

– Отнести в лес, да, отнести в лес…

И чем больше повторяли, тем яснее становилось, что это на самом деле означает: отнести в лес.

Конечно, отец и мать не могли сказать впрямую, что щенков нужно убить, иначе сука найдет их по запаху и перетаскает за шкирку обратно под дом. Они оба думали, что сын, мальчишка, и в самом деле предлагает просто бросить щенков где-нибудь вдалеке. И не решались дать подсказку, к примеру, упомянуть как бы невзначай, что в деревнях щенков и котят топят, не миндальничают.

Желудкову было приятно чувствовать их наивность. Он-то все уже решил: и где, и как.

Сука ушла за пропитанием утром в воскресенье. Наверное, сообразила, что приехавшие из города на выходные обедают и ужинают городскими привезенными продуктами и выбрасывают вечером объедки в компостные ямы. Желудкову нравилось, что он видит теперь эти закономерности и умеет использовать их.

Он помедлил, чтобы собака отошла подальше. Набросил телогрейку, взял фонарь, корзину и полез под дом. Отец и мать встали поодаль, чтобы загородить собаке дорогу, если та вздумает вернуться. Но он понимал, что ничего-то они не успеют, не рискнут даже, хотя мать взяла грабли, а отец – совковую лопату на длинной ручке.

Под домом было сухо и чисто. Желудков-то нарисовал себе в воображении загаженный закут, мерзких, под стать мамаше, грязных и злобных щенков. А щенки были чистенькие, миленькие, вылизанные; шебуршились в тряпье, натащенном с участков. Крупные, глазастые, приветливые. Живые.

От неожиданности он чуть было не струсил. Он ведь рассчитывал на несмышленых, которые вообще не поймут, что с ними делают. Разве что пискнут недоуменно. А вдруг эти смекнут, куда он их несет? Начнут визжать, царапаться? Четверть пути-то идти по дачам…

Желудков тихо рассмеялся. Пузатая плетеная корзина с узким горлом, которую он положил на бок, чтобы было удобнее запихивать щенков, своими плетеными обводами была похожа на охваченную ребрами утробу. Щенки, только недавно вышедшие из живота матери в жизнь, снова оказывались – его волей – в тесном животе корзины.

Это было забавно.

– Ты уж отнеси только подальше, – сказал напутственно отец, так, словно он сам был готов все сделать, а сын буквально выпросил у него право разобраться со щенками.

– Да-да, подальше, – присоединилась мать. – Собаки, они чуткие. Найдет еще.

– Не найдет, – уверенно ответил Желудков, испытывая физическое, схожее с удовлетворением аппетита, удовольствие от того, как легко дается ему прочтение настоящего смысла разговора.

“Подальше, – повторил он про себя. – Подальше!”

Он поднял корзину и пошел, не оборачиваясь, к калитке.

Улица поселка была пустынна. Год за годом Желудков катался тут на велосипеде, играл в прятки с друзьями, а теперь шел будто чужой, нездешний. Он понимал, как странно выглядит в это весеннее утро с большой корзиной, какие достают с чердака по осени, когда в лесах высыпают обильными гуртинами опята. С такими не ходят на рынок. В таких не носят мусор. Любой, кто его увидит, удивится и спросит по дачному обычаю: куда, мол, и за чем послали?

Он пытался придумать на ходу ловкий ответ – и не мог.

Шел и смотрел, как дачники развешивают белье, моют машины, копают грядки. Но никто не обращал на него внимания. И Желудков понял, что напрасно опасается: его намерение делает его невидимым.

Он вышел за околицу, где сосновый редкий лесок, а за ним железная дорога. Миновал лесок, поглядел с тоской на зарастающее кострище и выложенные квадратом куски шпал: тут они с друзьями пекли картошку и пили портвейн в прошлом году, когда родители оставили его на даче одного на неделю. И решительно полез на крутой, заросший иван-чаем, сыплющий щербатой щебенкой откос железной дороги.

Это была боковая ветка, отстойник для товарняков. Желудков поставил корзину, утер пот. Щенки шевелились внутри, но не тявкали.

Он посмотрел с откоса назад, на пройденный путь, на торчащую вдали за деревьями крышу дома. Наконец-то он был один. Блестящие линии рельс замкнули Желудкова между собой, стали как перила, как направляющие. Он чуял растревоженный поездами воздух, тяготу провисших проводов, вертикальное бдение столбов. Светофор вдали, мерцавший красным, переключился на зеленый, словно приглашая идти. Скоро поезд будет, подумал Желудков и поднял корзину.

Шпалы на этой второстепенной ветке лежали вразнобой, идти по ним было неудобно, и ходили обычно сбоку, по гравию. Но Желудков поймал рваный ритм, зашагал и с удовлетворением вспомнил, как просто, естественно он нашел место.

Это был затянутый ряской, заваленный корягами прудик меж двух сходящихся клином железнодорожных веток, с третьей стороны запертый подболоченным лесом.

Всем прудам в скупой на воду округе люди дали имена: Липовка, Глубокий, Семихатка. Только этот никак не назывался. Слишком маленький, грязный, никому не нужный. Никто не ловил там рыбу, не купался, не устраивал посиделок на берегу.

Безымянный прудик пришел ему на ум еще в будни. Крутые откосы, непроходимое болото, густая темная ряска на воде, притопленные коряги – все ожило в воображении, наполнилось смыслом, будто оно для этого и было создано, ожидало жертвы, прикидываясь вонючей бессмысленной лужей. Желудков тогда подумал, что озерцо и в самом деле может хранить на дне кровавую улику, выброшенную из окна поезда, или давний труп.

Желудков шагал. Прогалина пруда уже виднелась справа, за изгибающейся дугой насыпи. Он шел, как бы проверяя свои чувства, забавляясь мыслью, что несет щенков – и ничего особенного не испытывает. Отец мучился бы, и не от жалости к щенкам, а от вечной, скрываемой за иронией неуверенности, что правильно, что нет. А он и в самом деле ничего не чувствует. Нормуль, как говорили в их дачной компании.

Пруд, открывшийся с откоса, был именно таким, каким он увидел его в воображении. Затянутый чешуйчатой, блестящей ряской провал. Казалось, он существовал прежде железных дорог, и ему когда-то молились предки, кидали в ряску тела и туши…

Он спустился змейкой, оглянулся: откос скрыл его, теперь его могли увидеть только со второй железнодорожной ветки, но там стоял товарный состав: обляпанные мазутом, похожие на сардельки цистерны.

Тина в пруду казалась столь густой, что ему пришло в голову: а что, если щенки не потонут? Застрянут и будут барахтаться? Он нашел камень, бросил навесом. Камень булькнул, ряска разошлась, зачернело, заблестело око воды.

Желудков откинул крышку корзинки. Он думал, что щенки уставятся на него испуганно. Ждал этого испуга, чтобы в нем отразилась его власть над ними. А щенки уткнулись друг другу в бок мордочками и спали, убаюканные покачиванием корзины.

Взбешенный, уязвленный, он схватил одного, швырнул, не глядя, подальше в пруд. За ним второго, третьего, четвертого, пятого, слушая, как чавкает, расступаясь, ряска. Повернулся, ожидая увидеть лишь пять затягивающихся окошек в тине.

А щенки плыли. Барахтались, загребая лапами, и стремились к берегу. Каждый плыл наособицу, будто они понимали, что берег завален сухостоем, купами спиленных кустов, и, если они доплывут одновременно, Желудков застрянет в завалах, не успеет поймать всех.

Желудков заметался – влево, вправо. Упал, разодрав штанину, поранив колено. Под руками была остроугольная, тяжеловесная щебенка, и он схватил каменюку, швырнул в самого расторопного щенка с белым пятном на носу.

Он вообще-то был плох в том, что требовало меткости. Сила была, сноровка и ловкость были, но не складывались в точность попадания. Футбол, стрельба в тире, рогатка: ему всегда казалось, что он прицелился верно, а выходило – в молоко.

Но тут, когда иной промазал бы от спешки, Желудков попал. Камень ударил щенка в лоб, точно в белое пятнышко, как в центр мишени. Щенок ушел под воду, будто притяжение дна, трясины наконец пересилило. А Желудков, выбирая камни потяжелее, принялся за других. Конечно, с первого раза он больше не попадал. Но попадал вторым, третьим камнем. Щенки тонули один за другим, с той же неестественной легкостью, с которой исчезают, запрокидываясь, бегущие мишени в тире, все эти жестяные, поклеванные пульками лоси, олени, зайцы, кабаны.

Щенки уже сгинули, а он все швырял, ожесточаясь, чтобы добить под водой, чтобы точно не всплыли, будто выстреливал длинную пулеметную ленту. Позади, на насыпи, загудел, предупреждая о себе, втискивая сочлененное тяжкое тело в поворот, товарняк. Вагоны застучали, загрохотали на стыках, как тот же пулемет. Мощь, тяга нагруженного поезда передались Желудкову, и он молотил камнями по воде, будто хотел растормошить, разбудить спящую сном десятилетий трясину, чтобы она наверняка приняла его жертву.

Товарняк притормозил, гуднул еще раз, поворачивая с боковой ветки на главную магистраль. И в изменившихся тактах последних вагонов Желудков разобрал стальной, удалой смех: будто пляшут, веселятся кузнечные молоты, бьющие в наковальню. Молоты лупили по его голове, и он тоже засмеялся этим металлическим смехом, не мог остановиться, хохотал, подпрыгивал, глядя на дырявую ряску, изрешеченную камнями – как одежда пулями.

– Отнес в дальний лес, – сказал он отцу и матери, возвратившись и поставив на стол во дворе пустую корзину. – Тот, у шоссе.

– Ну, молоток! – ответил отец в привычной манере, но без обычного напора, как-то даже рассеянно. – Жалко, конечно. Но что поделаешь. Жизнь.

Желудков тщательно вымыл руки, глядя на них, такие невинные под струей воды, с аккуратно подстриженными ногтями, и притворно удивляясь: они ли только что бросали камни? Намазал зеленкой ссадину на коленке. Отец и мать ничего не спрашивали. Они, конечно, все поняли. И им было не по себе.

Корзина так весь день и простояла на столе.

Ночью он спал на втором этаже. Постель, хотя одеяло и прожарили на солнце, еще отдавала зимней стынью. Ныло, продергивало ушибленное колено. Желудков проснулся за полночь, выбрался через слуховое окно на крышу веранды. Обычно он покуривал там, пряча затушенные окурки под рубероид, а потом уносил их тайком. Но в ту ночь курить ему не хотелось.

Он мальчишески надеялся получить какой-то знак, подтверждающий содеянное, что-то вроде оценки в школьном дневнике. Он жалел теперь, что ничего не рассказал родителям, молчание лишило его чего-то важного, ради чего все это затевалось. Признания? Награды?

В саду внизу мелькнула тень. Сука пришла. Встала на задние лапы, обнюхивая корзину.

Желудков, притаившийся у края крыши, был благодарен ей, что она явилась, ставя точку. Псина, словно уловив его присутствие, попятилась, исчезла в кустах, ушла с участка – и оттуда, из-за забора, завыла, омерзительно, громко, с икотными подвываниями, так, что, казалось, слышно на всех участках.

Внизу, на веранде, вспыхнул свет. Зажглось окно у соседей. Желудков не знал, куда ему деться. Эта дрянь обманула его, она должна была уйти тихо, она не имела права, мразь! Он ее найдет завтра, найдет и приманит, прихватив из-за сарая тяжелый пруток арматуры.

Но наутро псины как не бывало. Желудков больше никогда не встречал ее в округе.

…Судья схватился покрепче за перила веранды. В груди болело, как от удара колуном; валидола нужно, холодок под язык.

“Просто псина, – сказал он, успокаивая себя. – Просто псина. Может, ее сбило на дороге машиной и она приползла сюда. Тут три участка от шоссе”.

Собака не выла больше. Но он чуял, что она тут, смотрит из кустов. И ему стало смешно от злости и унижения; он зарыдал-захохотал, и смех подбрасывал его вверх, как когда-то, во младенчестве, подкидывал над головой отец, так, что на миг темнело в глазах и замирало от восторга сердце. Выше, выше, выше, к осеннему пустому небу, к леденящим звездам – пока не стало совсем темно.

Антонов огонь

Ее принес Батицкому Витька Полуян по кличке Полупьян. Витька давно не пил, хворый желудок, но прозвищу соответствовал: всегда будто под хмельком шулерского обаяния. Полупьян был жучок, шустрик, доставала, перебивающийся с третьего на десятое, но Батицкий его выделял и привечал. Полупьян не впаривал туфту, не шаромыжничал, и порой Батицкого посещало странное ощущение, что мелкий, задиристый, копеечный Витька – велик величием блаженных странников и юродивых.

В их темном, потаенном деле превыше всего ценилась удача. Они пытались приманить, заклясть ее. Добыть, как добывают огонь трением, ощупывая, оглаживая попавшие в чуткие руки старые вещи. Охотились за клеймами, гербами и именами, диковинами и раритетами, за исключениями, существующими в единственном числе, в которых – как считал Батицкий – исчерпывает себя, переходя в монструозность, в бесплодие, художественная традиция.

У Полупьяна же, недоучившегося художника, был легкий и точный дар находить вещи, являющие мгновенное, раннее совершенство стиля, еще не сознающее себя, предшествующее зрелости. Такие предметы не привлекают обычных коллекционеров, падких лишь на узнаваемые, расхожие формы. Но сам Батицкий, не Батицкий-антиквар, а Батицкий-художник и впоследствии историк дизайна, – любил именно такие предметы, лаконичные и спокойные, выражающие дух времени в его становлении.

И Полупьян, не-пьяный Полупьян, умеющий наново прошерстить уже, казалось бы, вытоптанные, выбитые места, завсегдатай стремных блошинок вроде той, что у станции “Рабочий поселок”, где раскладывают товар на газетах, постеленных на земле, и торгуют негодными водопроводными кранами, жестянками из-под монпансье, пожелтевшими пластмассовыми висюльками для люстр, связками заржавелых, отвыкших от скважины, одичавших ключей, латунными пузатенькими мыльницами с вытисненной на крышке девочкой с прыгалками, резиновыми рассохшимися ботиками, однозубыми консервными открывашками, остатками чьих-то ничтожных неблагополучий, – Полупьян дважды поднимал ему оттуда, с мусорного дна, истинные перлы.

Да. Та фарфоровая тарелка с росписью Эля Лисицкого и чеканный серебряный кувшинчик эпохи хорезмшахов, работа домонгольских времен. Полупьян приносил их изгвазданными, умученными, чуть ли не в крови и блевотине. Но вся эта дрянь и патина сходили легко, и вещи оказывались нетронуты: без скола или царапины. Наверное, именно поэтому Батицкий, заплатив Полупьяну верную цену, их придержал: будто признал их гордость и целомудрие.

Сам Батицкий имел, так сказать, иммунитет к коллекционированию. Потакая страстям и страстишкам других, он оставался хладен к чужим фетишам, втайне презирая животную перистальтику накопления и поглощения, имея дух продавца, наслаждающегося лишь движением предметов и денег, игрой цен. Но тарелка и кувшинчик и не составляли коллекции. Они были изможденные путники, попросившие приюта, и азартный Батицкий, загребущий Батицкий так никогда и не выставил их на витрину.

Это было внове. Они будто гостевали у него, оставаясь независимыми. И Батицкий изучал, прикасаясь мысленно, явственные грани их отчуждения. Не признаваясь себе самому, он дал им время, долгое время неорганических веществ, не знающих распада плоти, стареющих столетиями и столетиями же возрастающих в цене: чтобы они привыкли, забыли мытарства, отпустили череду прежних владельцев – и отдались ему истинной связью обладающего и обладаемого.

Кувшинчик и тарелка, готовый натюрморт. Nature morte. Он вообще-то привык к вещам, живущим дольше человека, а как иначе в его-то профессии? Но именно они заставили его остро ощутить возраст. Течение проходящей жизни. Тщету преуспеяния. Благодетельность утрат. И он, упрямый, стал подсознательно искать к ним нечто третье, отсутствующее пока в натюрморте, предмет иной породы, способный дать жизни вдохновение, смысл и тайну.

А потом Полупьян явился снова. Он долго пропадал, заняв у Батицкого крупные деньги. И Батицкий уж думал, что Полупьян не вернется. Убит Полупьян, ибо он мог, рисковый дуралей, взять этот пресс налички на ту же блошинку у “Рабочего”. Еще когда отсчитывал Батицкий евро, мелькнула мысль, что многовато просит Полупьян. И не то чтоб жалко, нет. Просто каждому человеку установлен предел, сумма, выше которой ему на руки получать нельзя, иначе амба, превышена отметка, и начинаются фокусы мироздания, а потом следователи голову ломают – как так оно все случилось? А Полупьян просил выше своего лимита, много выше, и на секундочку убийцей почувствовал себя Батицкий, но интерес был сильней: а вдруг справится? Вдруг все-таки что-то приволочет?

И Полупьян возвернулся. Только был он теперь и в самом деле пьян. Глаза – темным перламутром отливают, таким, что у жемчугов-перестарков бывает, прежде чем в прах рассыплются. И прочел в них Батицкий, что был Полупьян бит, был и обманут, порохом опалило, лезвием обмахнуло, – а все ж вернулся с добычей, откупорил чью-то захоронку, сундучишко, ларь, ушел живым из гнилых коридорцев, из черных домишек, и стоит теперь шальной, денег не вернет, но что-то в отплату предложит, что-то он вынес, выцыганил у судьбы, славный Полупьянушка, Полупьянчик, скорохват!

Полупьян не присел даже. Рукой во внутренний карман куртки юркнул ловко, как трюкач, Батицкий едва уследил, дернулся, так блатные за нож или пистолет хватаются; а Полупьян уже положил что-то на стол и руку убрал.

Визитница.

Визитница лежит на столе. Слоновая кость. Резьба. Два цвета всего: белый – кость, охряно-красный – узоры.

Белый – это снег, решил Батицкий. В правом нижнем углу растут красного цвета деревья, восточная порода, волнистый ствол, на ветвях зонтичные сростки листьев. Под ним стоит человек в красном халате, японец или китаец, с косичкой, и смотрит в эту белизну, будто вышел на край людского мира, а там, дальше, сугубое царство стихий. Одиночеством безрадостным веет. Немного странная композиция для визитницы, для светского аксессуара.

Батицкий видел, что вещь старая, настоящая. Но не стоит она и половины того, что одолжено Полупьяну. И понимал, что примет и не возразит, не заикнется о торге, ибо се есть дар; троица.

Полупьян после того от дел отошел, подался чуть ли не в богомазы; досталось, верно, парню, думал Батицкий и радовался невзначай, что, вот, досталось, а не досталось бы, может, Полупьян и не принес бы визитницу, или, будучи с барышом, себе оставил бы; а бит был Полупьян, бит и устрашен, и потому с долгом решил наверняка расплатиться.

Визитницу Батицкий отвез показать коллеге. Петр Петрович Головцов был высший арбитр, знаток предметов обихода: вееров и табакерок, флакончиков для нюхательных солей, щипчиков для сигар, портсигаров, карманных часов, спичечниц, столовых приборов, охотничьих пороховниц, чернильниц, фляжек, запонок. Неодушевленных слуг богатства и этикета. Слов ныне утраченного языка вещей, которым разговаривали дворянство и купечество.

Головцов славился специфическим складом ума, и речения его бывали туманны, как пророчества пифии. Сам древность, ископаемое, весь в крапинах, он тщательно осмотрел визитницу, протер замшичкой, постучал ногтем по боковине, взял лупу и долго рассматривал рисунок: худого старика в халате или кимоно (Батицкий только там понял, что это именно старик), изогнутые влево-вправо, маятником, красные деревья с острыми зонтичными листьями, снежную пелену. И сказал с ласковой грустью:

– Это визитница для визиток, Антоша.

Батицкий слушал.

– Для визиток, хм, – рассеянно проговорил Головцов. – Только не для своих. Для чужих, – закончил он с судейской определенностью.

Батицкий не понимал.

– Ее не носили с собой. – Головцов чуть подвинул визитницу, чтобы линии ее стали параллельны краям стола, и да, вдруг стало видно: она предназначена именно лежать.

– Визитница не для визитов. – Головцов указал пальцем за дверь, в коридор. – Визитница для визитеров.

– Это редкость? – не выдержал Батицкий.

– Можно сказать и так. – Головцов еще раз подвинул визитницу пальцем, подыскивая ей точное место около письменного прибора серого мрамора и бронзового подножья лампы. – Полученные визитки ведь редко хранили. Что они такое? Мимолетности, подёнки. Знак несостоявшегося. Замена персоны, нанесшей визит, но не заставшей хозяев. Тут своя метафизика, мон шер, особенная тонкость: визитка есть тень, символ присутствия, но кратковременный, был – и нет. Такие вещи не берегли, они должны были уходить, прежние люди хорошо это чувствовали, у них вообще был слух к скрытой повседневности, к грамматике бытия изумительный…

Головцов поднял глаза на Батицкого, и Батицкий смутился, словно Головцов упрекнул его в том, что он не усмотрел, не понял в визитнице некую существенную черточку…

– Однако можно представить, – лекторски сказал Головцов, – что некто, из тщеславия например, решил оставленные у него дома визитки собирать. Не все, конечно, иначе альбомы бы понадобились. Избранные. Ценнейшие. Карточная колода, где тузы, короли, сильные мира сего. Или дружеский круг, память о первых знакомствах, визитах, переросших в дружбу, в связи перекрестные. Тогда бы он заказал себе вот такую, побольше, пообстоятельней…

Батицкого неприятно поразило, что Головцов говорит так, будто знаком с его визитницей, и знакомство это давнее, нарушающее некоторым образом его, Батицкого, нераздельное право владения. И Головцов, будто подтверждая подозрения Батицкого, спросил:

– А ты ее, с позволения спросить, для себя приобрел или… – словно речь шла о женщине, о куртизанке.

– Клиент передал на оценку, – тут же ответил Батицкий. Если бы он ответил, что визитница принадлежит ему, Головцов начал бы его обхаживать. А так лишь кивнул, понимаю, мол, увы…

По дороге в магазин Батицкий думал о визитнице. Смешно, но ему показалось, будто она флиртовала с Головцовым, рассказала старику то, что не рассказывала ему. Ты что ж, ревнуешь? – спросил он себя. Привязался? Прилип?

На следующий день он выставил ее на особенное, верное местечко в витрине; что ни поставь – уходит. Он и опасался своей нарождающейся привязанности, ненужной для бизнеса: одну полюбишь, затем другую, чем торговать будешь? И хотел проверить ее преданность, поиграть с ценой и удачей: уйдет – значит, такой фарт.

Но визитница, даром что на выверенном, намоленном, так сказать, месте, – не продавалась. Ее как бы и не видели. А если видели – то не выбирали.

Батицкий как бы невзначай подвел к ней пару избранных клиентов, денежных, но со вкусом и разумением: Капариди, владельца типографии, и Малосолова, короля сусального золота, подрядчика Патриархии. Но оба обошли ее взглядом.

Такое бывает, если вещь роком отмечена. Ею убивали, или за нее убивали. Люди опытные, пусть и не профессионалы, чувствуют это и избегают инстинктивно.

Но визитница-то! Смирная, простая! Какой в ней рок?

А лежит так, будто кто-то ее забыл, будто есть у нее до сих пор хозяин, и он ее отыщет, выкупит.

Батицкий, опамятовавшись, убрал ее с витрины, положил к кувшину и тарелке, отметив с удивлением, что визитница как бы вынудила его поместить ее в привычное ей общество, светский круг, к вещам своего, так сказать, ранга.

Занимаясь торговыми делами, обихаживая клиентов, Батицкий подмечал, что думает о ней. О той среде, в которой она изначально обращалась. Дом, выезд, лакеи. Сонм исчезнувших уже из быта вещей и вещиц. Особые люди, приставленные к ним ухаживать, заботиться. И вот – всего этого нет. Того мира нет. А она есть.

Мысль не бог весть какая, но… Батицкий не верил в память вещей. Да что там не верил, знал наверняка, что ничего они не помнят. Если кто говорит, что помнят, – это байки, ерундистика. Вещи охотно меняют хозяев, даже если уведены насильственно, обманно: украдены, нечестно выменяны.

Но знал и другое. Есть вещи, которые не надо покупать. И продавать не надо. Лучше просто сделать вид, что не заметил их. И все.

Таких вещей очень немного. Они совсем не обязательно могут похвастаться особой ценностью. Они – как первые светлые умы, явившиеся среди темных неандертальцев и кроманьонцев, восходящие натуры, рисовавшие оленей и охотников на стенах пещер. Те, кто имеет собственную судьбу. И в нее не стоит вмешиваться, ее оспаривать. Она не рок, не проклятие, это другое. Она – самость.

Кувшин и тарелка, кстати, к числу таких вещей не принадлежали. У них был несомненный дар уцелевать, сохраняться, но он вовсе не равен судьбе. А вот визитница… Батицкий никак не мог уловить ее суть. Вслушивался. Присматривался. И все сильнее хотел обладать ей, узнать ее прошлое, ее секреты.

И обладать не так, как коллекционеры, имея абсолютные права, но сохраняя вещи в статусе отчужденных фетишей, а глубинно, интимно, чтобы обладание не ощущалось как обладание, чтобы исчезла грань между телом и вещью, чувством и материей. Чтобы отчуждение сменилось взаимностью, чтобы визитница ему доверила свое минувшее. Втюрился, как пацан, коллегам расскажи, чего доброго, на смех поднимут! И, главное, почему? Зачем?

Батицкий ведь не любил то прошлое страны, откуда приходили к нему вещи. Дверь туда держал закрытой. Там разбой, мародерство, конфискации при обысках. Не за чем это в голове держать. Не за чем знать, что именно с бывшими хозяевами случилось. Какая и кем цена за вещь плачена.

Его-то семья с тем временем и без потерь, и без подлостей разочлась. Он был простец, селедкин сын – мать и вправду торговала бочковой селедкой в рыбном магазине на Бауманской, провоняла ядреным тузлуком, скопила липкие рублики, хотела и его за прилавок пристроить. Но школьный учитель рисования, правильный старик Мусин, уломал матушку не перечить, отдать в художественное, и как уломал: картину подарил. Наклеил на деревяшку газету “Труд”, залил лаком. А поверх селедку лакомую нарисовал, хлеба ноздреватую горбушку, водки стопку и лучка матовый завиток: так и хочется опрокинуть и закусить. Улестил, значит, материнское сердце.

Чурался Батицкий того прошлого – а к визитнице тянулся. Может, именно потому, что ничего она не хотела рассказывать и ничего от него не ждала, замкнулась, как раковина.

Однажды, выпив лишку, Батицкий решил, что визитницу можно приручить, если использовать ее по назначению. Сложить в нее, к примеру, собственные визитки. Или, по наставлению знатока Головцова, чужие. Наполнить ее новыми именами, населить новыми людьми.

Он решительно снял ее с полки, открыл… и осекся. Визитница, легкая, послушная, была в его руке: положи свою карточку, и все. Но Батицкий чувствовал, что она, как бы это сказать… занята. Или, вернее, не совсем пуста.

Батицкий поднес ее к свету, с пьяной придирчивостью заглянул внутрь. Нехорошо стало, мутно, словно близился обморок.

Охолонул. Закурил. Стал как бы наново смотреть на визитницу. И его профессиональный, четкий глазомер засбоил. Батицкий ясно видел малый предмет. И ясно чувствовал в нем великий объем, словно визитница могла вместить – и вмещала – некое помещение, залу, а, может быть, даже дом.

Или – она была домом.

Домом тех, кого нет. Склепом.

Батицкий коснулся ее рефлекторно – и отдернул руку. Ему показалось, что визитница окорябала, оцарапала палец. Гладкая, полированная, а оцарапала. Осмотрел: чисто, гладко. Вспомнил истории об отравленных шкатулках, табакерках, из которых выскакивает на пружине ядовитое стальное жало.

И испытал сильнейший, резкий, как удар, испуг пред визитницей. Воображаемый укус смерти запустил в жилы мнимый жар, стрекающее пламя отравы. Батицкий понимал, что визитница шутит с ним покойницкие шутки. Но одновременно ему казалось, что он и взаправду умирает, чернеет, выгорает изнутри, уколовшись о сокрытую иглу. И это выморочное умирание, призрачный пламень, сухо, жестоко жгущий плоть, вдруг на мгновение отдали его тело кому-то другому, кто мучился так и так умирал, опаляемый мертвящим зноем испорченной крови.

Батицкий был теперь и он, и не он. С тем, незнаемым, у него было общее: визитница, будто комната, куда можно войти с двух сторон. И Батицкий теперь знал, соприкасаясь, кто был тот: дворянин, присяжный поверенный, стяжатель связей, основатель дружб и приятельств, творец знакомств, устроитель дел и судеб, связывающий всех со всеми, бонвиван, дирижер, посредник, душа общества, советчик, конфидент, любимчик…

И визитница, странная, как бы отчужденная, нарочито чудна́я, была его талисманом, его домом удачи. Он собрал их всех в нее, создал сообщество, содружество, круг. И Батицкий уловил, как улавливают дуновение воздуха от закрывшейся двери, – что эта же общность, свычка друг с другом их потом и погубили.

Следователи НКВД шли по тем же связям; родство, общие интересы, близость в компании… Они были как мишени в тире: приготовленные, выстроенные для стрельбы. А он, успевший сообразить, что происходит, спрятаться на самое дно, – до поры до времени уцелел.

Се есть последняя вещь, понял Батицкий. То, что у него осталось от себя самого. Батицкий увидел все им проданное, снесенное в торгсины: портсигары, запонки, часы, столовые приборы, офицерский бинокль, парадные шпоры, пенсне, золингенскую бритву – вещи, составляющие человека, и одновременно вещи эпохи, в которых эпоха умирает окончательно, изжив себя самоё.

Только визитница осталась. Никто не хотел брать. Не серебро, не золото. Отдать лишь за бесценок. Новым, красным, людям нужны часы и портсигары. Они постоянно сверяются со временем и много курят; а визитки – где те визиты? НКВД теперь наносит визиты.

…И чует Батицкий, что лежит он, охваченный смертным жаром, на смрадном тощем тюфяке. Это Сетунь, какая-то Сетунь, что такое Сетунь, окраина Москвы, что ли, Сетунь, Сетунь, кругом картофельные склады, и ночь прорастает картофельными белыми глазка́ми, сочится гноем, как сладким крахмалом. Мокрый валенок в осеннюю распутицу натер ногу, по ноге ползет гангрена, жари́т, не подняться, а второй сторож, Корней, обтирает мокрой тряпицей пылающий лоб, приговаривает:

– Антонов огонь вошел, антонов огонь в тебе, вошел, значит, пекёт, от-то пекёт, – и так странно слышать этот крестьянский разумный говор, эту глупость, потому что антонов огонь приходит от ржаного зерна, пораженного спорыньей, а его терзает гангрена, и кажется, что ошибка Корнея ведет смерть по ложному следу.

Но смерть недалече, ее не обманет неграмотность Корнея, она-то точно знает, что она такое и в каком виде пришла. Корней честен, он не возьмет ни валенки, ни полушубок, но визитницу возьмет, спрятанную под тюфяком. Он давно на нее смотрит. Давно хочет. А зачем, не знает сам. Просто хочет, и все, как бы в награду за невольные долгие труды санитара, за тряпицу эту мокрую на раскаленном, пышущем лбу…

И знает Батицкий, что спалит Корней карточки, опасные имена на них и фамилии, бросит в печку, и хочется ему смеяться от Корнеевой глупости: карточки что, картон, буквы, пусть горят, а визитница укроет, сбережет их всех, кому нет больше другого места на земле.

Обелиск

Покровское кладбище было когда-то на окраине, а теперь Город размахнулся, и оно оказалось в середине. С севера, со стороны центра, к нему примыкали улицы бывших купеческих особняков, с юго-востока – деревянные барачные дома тридцатых, с юго-запада – панельные многоэтажки семидесятых и восьмидесятых. Три облика, три возраста Города, что не поспевал за собственным ростом, за спешным строительством военных заводов, оборонных исследовательских институтов, и потому жители его всегда теснились: как в жизни, так и в смерти.

Кладбище считалось престижным: просто так не попасть. Но на нем были еще и особые привилегированные участки. Скажем, прозванный в народе Генеральским семнадцатый, где хоронили только от генерал-майора и выше, а уж полковники и подполковники ложились в землю как кому повезет. Или двадцать третий Конструкторский, где покоились ракетчики, разработчики систем залпового огня, зенитчики, баллистики, создатели подводных лодок и радаров, – о, Город взрастил, вывел к славе и орденам много засекреченных умов! К двадцать третьему примыкал почему-то четвертый, называемый Университетским, или Профессорским: последнее пристанище знаменитых преподавателей, что учили тех самых конструкторов.

Военные. Ученые. Профессура. Три главные касты Города, что обитали при жизни в номенклатурных домах, делали покупки в закрытых магазинах – и по смерти тоже держались вместе.

Армейцы уважали широкие, полированные могильные плиты, выбитые в камне портреты по пояс: чтобы было как следует видно мундир, ряды орденов и медалей, чтобы взгляд был мудрый, уверенный, как положено полководцу.

Научники же предпочитали скульптуру. Каменный постамент, а на нем бронзовая голова, и непременно с открытым большим лбом, чтобы показать масштаб интеллекта. Бронзовые эти головы соревновались друг с другом, какая значительней, чей лоб выпуклее, продолжая и в посмертии соперничество научных институтов и школ; злые языки поговаривали, что многие бошки можно было б поменять местами и никто бы не заметил: и скульпторы привыкли ваять по шаблону, и сами здешние ньютоны были людьми сходной породы – разум их мог постигать вещи немыслимой сложности, но это не усложняло их лиц, остающихся простецкими, не выражающими отдельности обладателя.

Работный, заводской, низовой народ хоронили, конечно, не в центре, а за новой городской чертой, в овражистой, бросовой земле, вдоль высокого берега, откуда виднеется лесная даль Заречья, даль лагерных лесоповалов, виляющих узкоколеек, заброшенных староверческих скитов и коричневых, как чай, быстрых лесных рек, текущих меж болотных торфяников и светлых песчаных откосов.

Но все остальные, промежуточные, и достигшие кой-чего в табели о рангах, и чинами, должностями не обремененные, – все стремились на Покровское.

Конечно, тут амбиции, тщеславие. Но еще – то суеверное чувство пожившего, знающего свой град горожанина, которое берется от почвы и само подсказывает: где в городе лежать спокойней, надежней, вроде как под охраной духа места.

Потому на Покровском иногда случались удивительные сближения и рокировки. Те, кто на этом свете никак не мог оказаться соседями, здесь укладывались рядом или даже менялись ролями; на кладбище был свой блат, свои ходы, вроде так же устроенные, как в остальной жизни, в учреждениях, магазинах, конторах, но все ж немного по-другому. Тут все иначе весило: положение, связи, деньги, будто на особый, загробный счет пересчитывалось.

Собственно, дедушка и бабушка Косоротовы так и получили участок. Дедушка, зубной врач, специалист по сложным каналам, вылечил кладбищенского гравера Мушина, мастера надписей, постоянно мучавшегося зубами: от пыли каменной, наверное. А гравер в благодарность поспособствовал, чтобы Косоротовым по случаю смерти дедова брата выделили клочок земли, угловой, меж двух тропок.

– Будем лежать как на плацкартной полке, – шпыняла бабушка деда. – У всех на виду! А ты еще и денег заплатил! И земли тут нет совсем, песок да щебень. В такое и лечь стыдно!

Но дед бабушкины нападки перетерпел и сделал так, как Мушин, имевший участок рядом, подучил его. Месяц за месяцем незаметно привозил в хозяйственной сумке на колесиках землю, накопанную во дворе дома. И подсыпал на дорожку, отнимая у нее сантиметр за сантиметром, травкой засаживал. А когда через два года их кусок земли расширился, стал двуспальным, как пошучивал дед, соорудили ограду. Словно она всегда тут стояла.

Косоротов, мальчишка, почувствовал тогда, что получил важный урок. Дед не спешил, не жадничал, не пытался заграбастать пятнадцать сантиметров в один присест: кладбищенские сторожа или соседи донесли бы в администрацию. А теперь все видят, что участок явно залез на дорожку, но это происходило так медленно, что никто уже не станет скандалить, наоборот, посмотрят с одобрением и завистью: молодцы, устроились, не постеснялись. Так и нужно.

Родителям дедова операция была не по нутру. Они всё боялись, что явятся из администрации с рулеткой, замерят, заставят ломать ограду: позору не оберешься. И страдальчески, не веря, слушали объяснения старика Мушина.

– Вы поймите, Александра Петровна, – говорил Мушин матери. – Это ж не преступление, не воровство! Прирезали, так сказать, немного землицы. Так разве ж это землица была, тьфу, шлак кладбищенский! Никто вам ничего не скажет. Вы ж без нахрапа, с пониманием. Тут и взятки не нужно.

Мать внутренне вздрагивала от слов “преступление” и “взятка”, лишь дополнительно убеждаясь, что Мушин вовлек ее доверчивого отца во что-то грязное.

А Косоротов изучал Мушина и деда, видя, что есть между ними общее, чего нет ни в бабушке, ни в родителях. Оба ловкие, точные, один зубной врач, другой гравер. Оба сверлят, с твердым дело имеют. Утихомиривают, снимают боль – один пломбами, другой надгробиями. И ловкость, точность их не просто профессиональный навык. Они жизнь чуют, где в ней слабина, где годный материал, а где худой, видят, что можно от нее взять. Потому Мушин и дал деду совет – тому, кто сам умен, кто сможет верно воспользоваться.

Сам же Косоротов рос силачом. Совсем не в отца и не в деда. У матери вроде в предках был то ли ломовик, то ли грузчик на мучной пристани, городская знаменитость, что побеждал всех ярмарочных борцов, городских и заезжих.

– Эк расперло-то, – приговаривала неодобрительно бабушка, – такого прокорми!

Он учился в школе олимпийского резерва, вольная борьба, – родители отдали. Выступал уже на первенстве области. И знал, что можно многое взять от жизни голой силой. Его побаивались старшие ребята во дворе, с ним стал вежлив несдержанный прежде отец, да что там, любой взрослый смирнел, уступал дорогу.

Косоротов чувствовал, что это лишь начало, силы еще прибудет, даже без тренировок, без пота и железа. Она избрала его тело домом. И позволяет нехотя использовать себя на ковре. Но явилась она вовсе не для борьбы. А будто наоборот: отдохнуть, отстояться после того, как она кому-то принадлежала, кто тратил ее направо и налево, взнуздал, сплавил со своей личностью, заставил питать волю. Она выбрала именно его, Косоротова, потому что он был, в сущности, добродушен и не ретив, не любил споров и соревнований. Сила дарила его умом, достаточным, чтобы он никогда не злоупотреблял ей; умом скорее предохраняющим, чем пытливым.

Косоротов подслушал однажды, как два школьных тренера обсуждали его. Один, помоложе, Маевский, сказал, что Косоротов ленится и нужно его приструнить, приучить к технике и дисциплине, а то, мол, закопает талант в землю. А второй, Рыкунов, пожилой уже, взявший когда-то союзное серебро, ответил задумчиво:

– Да не будет он борцом.

– Характер нужно воспитывать, – настаивал Маевский.

– Да не в характере дело, – сказал Рыкунов. – Не его это сила. В нем, а не его. Видел я такое однажды. Был у нас в армии самородок, танк мог перевернуть. Бороться, барахтаться – пожалуйста, хоть взвод изваляет. Но уже на окружном уровне его положили на лопатки. Почему? Потому что соперник опытный был, вызверился, не по-спортивному взялся, а на жизнь и смерть. Тут у самородка будто предохранитель перегорел. Сама его сила себя же и погасила.

– Ну, это ерунда какая-то, любишь ты психологию развести на ровном месте, – усмехнулся Маевский. – Впрочем, ты его тренируешь. Тебе виднее.

Но остальные взрослые этой подоплеки не знали. Видели фигуру, мускулы. Глядели уважительно, даже подобострастно порой.

Все, кроме деда и Мушина.

Дед всегда звал его с собой на кладбище прибраться, вымести сор и листву. А прибирался он регулярно, с нетерпимостью врача к нечистоте. Потом они шли в мастерскую к Мушину у кладбищенской стены, и дед говорил:

– Погуляй немного, Костик. Мы с Петром Васильевичем поговорим.

И Косоротов отправлялся бродить среди прямоугольных глыб, сваленных у мастерской. Слоистого мрамора, сизо-серого, как просоленное сало. Черного лабрадорита, мерцающего на сломе сине-зелеными “глазка́ми”. Мясного, налитого багровым шокшинского песчаника. Мушин его и научил определять породы.

Он мог бы сдвинуть любую из глыб. Но все равно дед и Мушин смотрели на него иронично, как на задиристого щенка.

Он делал вид, что просто прогуливается, как велено. А сам наблюдал издали за стариками.

Мушин был старше деда, лет под восемьдесят. Лицо прятал в густой седой бороде, придававшей ему потешный вид Деда Мороза. Но тело у него было еще крепкое, сухопарое, хоть руки и в артритных наростах, в соляных выпуклостях. А глаза… Глаза резчика, привыкшие измерять и размечать, выводить закаленной сталью резца линию в неподатливом камне.

Мушин был знаменит. Все хотели, чтоб именно он делал монумент, но он брал заказы с разбором, не гонясь уже за деньгой; сам выбирал породу, форму и, если заказчик не соглашался, отказывался от работы, передавал помощникам. Славились его памятники еще и тем, что стоят идеально, не клонятся с годами, хотя почва-то по склонам кладбищенского холма песчаная, ненадежная. Словно и сквозь камень умеет чуять Мушин, и сквозь землю.

И Косоротову казалось, что Мушин видит: сила Косоротова – ему чужая. Видит и знает, как так может случиться. И дед знает.

А еще у Мушина была внучка, Полина. Лет на семь младше Косоротова. Совсем девчонка. Мушин – родители у нее в разводе, что ли – иногда брал ее с собой в мастерскую. Старик просил тогда Косоротова поиграть с ней в прятки среди глыб. И Косоротов, сам не зная почему, хитрил, подсматривал краем глаза, как она, светловолосая малявка в платьице из взрослой, украшенной розовыми и фиолетовыми маргаритками материи – наверное, мать купила себе на платье ткани с запасом, – ловко скачет промеж камней. А камни бугрятся естественными сколами, дикой силищей – отколотые от коренной породы взрывами, оглушенные, угрюмые, хранящие суровую, грубую стать недр. И Косоротову хотелось защитить ее от зловещих булыганов, разбуженных людьми, от их шершавых боков, готовых сдавить и раздробить.

Дед умер первым. И Мушин поставил ему памятник, оговоренный, как оказалось, давным-давно. Строгая плита белого мрамора, черными буквами имя, фамилия, годы жизни, а ниже простая подпись: врач. Иные-то заказывали скошенные грани, золоченые буквы, городили черт-те что. А для деда Мушин расстарался и шрифт подобрал редкий, но не выпендрежный.

Там, у памятника, Косоротов простил Мушину их с дедом союз, в котором ему не было места. Обнял старика, ибо видел: лучше б никто не сделал. С достоинством получилось. По-мужски.

Польщенный Мушин сказал тихо, чтобы другие не слышали:

– Спасибо, Костя, дорогой. – И, отстранившись, глядя уже в глаза, добавил: – Рядом с дедом твоим лежать будем. Ты уж, если что, присмотри за нами.

Косоротов ответил беспечно и благодарно:

– Присмотрю. Слово даю.

И старик вдруг церемонно поцеловал его в лоб сухими, твердыми губами. А Косоротову показалось, что это он прижался горячим лбом к выступу холодной скалы.

Бабушку хоронили без Косоротова – он в то время служил на Севере.

Он вообще не должен был попасть в обычные войска. Его ждала спортивная рота в Москве, Центральный спортивный клуб армии, соревнования, призы, медали, полувольный режим, столичные девчонки, а потом – льготный прием в институт физкультуры, на тренерский факультет. Все уже было обговорено, и с городского сборного пункта его наутро должен был забрать покупатель, столичный подполковник Кубиков.

Косоротов явился на сборный пункт накануне, устроился в углу, закемарил. Там его и просквозило.

Когда Кубиков приехал, он валялся в медсанчасти с сильнейшей зубной болью. Не помогли ни таблетка, ни укол.

Так, бывало, с дедом случалось. Зубной кудесник, он был и зубной страдалец. В юности работал вольнонаемным врачом на Севере и застудил зубные нервы. Если у него болело – тело ходило ходуном, пот катил градом, а лицо совершенно переставало ему подчиняться, превращалось в галерею жутких и чуждых масок, слепков страдания. И сам дед становился вдруг чужим, мычал, матерился – такого мата Косоротов и в армии-то потом не слышал, – и только бабушка ходила в ту комнату, где он лежал, носила пахучее травяное полоскание.

Кубиков его, естественно, не взял. Кому нужен ненадежный борец? А боль к вечеру утихла. И его, одуревшего, измученного, прихватил флотский офицер, флот-то три года, не два, калачом не заманишь, и увез с другими бедолагами в учебку на Север, в глухие безлесные сопки, на базу арктических сторожевиков.

Они ходили в долгие рейсы, до самой кромки нетающих льдов, до синих ледяных пиков Новой Земли; вдоль гранитных берегов Баренцева и Белого морей. Когда в часть пришла телеграмма из дома, сторожевик был в дальнем походе.

По возвращении Косоротов получил десять суток отпуска, приехал – и увидел только бабушкино имя на белом камне, выписанное все тем же строгим шрифтом.

На соседнем, мушинском, участке было не прибрано. Он подмел нападавшие зимой ветки, полил ландыши и зашел на обратном пути в камнерезную мастерскую. Второй мастер сказал ему, что Мушин уж несколько месяцев как в больнице.

В плацкарте по пути обратно в часть, слушая разговор пожилых попутчиц о том, сколько лет можно хранить закатанные в маринаде дачные помидоры, он почуял вдруг, что уже не увидит Мушина, когда вернется через год со службы. И он задумался, не рассуждая, зачем, в сущности, задумывается: а какой у Мушина будет памятник? Старик ведь наверняка все продумал, оставил эскиз, чертеж, а может, и сам камень выбрал, подготовил, обтесал.

В однообразные дни службы, в повторяющиеся часы вахт мысль о памятнике помогала бодрствовать. Косоротов примерял к личности Мушина разные формы обелисков и породы камня. Тут была интрига головоломки, странная притягательность задачи с подвохом. Мушин не раз говорил: наше ремесло особое, иное надгробие больше о человеке расскажет, чем в книгах написано и друзья знают. И Косоротов размышлял: а сам-то Мушин как поступит? Откроет о себе что-то после смерти через памятник? Или, наоборот, скроет?

В одну штормовую ночь черные валы били корабль в правую скулу, а он стоял рулевым, удерживая курс. Задыхалась изношенная машина в трюме, ослабли лопасти винта, набор корпуса. И люди, и металл уже сдались. Только его сила удерживала корабль в целости, все его заклепки и швы, болты, гайки, клапана. Это он, Косоротов, принимал на себя удары моря, бортовую качку, и море ярилось, словно зная, что сторожевик уже должен пойти на дно, и не понимая, почему кораблик держится на плаву. А Косоротов не вовлекался в схватку с морем. Замер неколебимо, как глыба. Окаменел чувствами. Корабль кренился влево-вправо, елозили вещи, падали матросы. А Косоротов стоял, и стихия ничего не могла поделать и отступилась в конце концов, отпустила сторожевик, спрятавшийся наконец от ветра за гористый остров.

Тогда, в затишье бухты, Косоротов и понял вдруг, какой памятник задумал себе Мушин, мастер камня. Форма, сорт камня – это все второстепенно, не в них ответ.

Тот памятник, что простоит вечность.

Когда он приехал на кладбище, памятник уже стоял.

Черный, как полярная ночь. Четырехгранный. Вырастающий из земли, как штык. Заканчивающийся затупленной четырехгранной пирамидкой навершия.

Памятник был высок и стоял строго вертикально. Два метра, не меньше, прикинул на глазок Косоротов. Столько не дозволялось и генерал-лейтенантам. Одинокий, как штырь солнечных часов. Мощный, как твердозубый, закаленный кернер каменотеса. Он отвергал, презирал другие памятники, другие могилы, будто он один-единственный был настоящим среди фальшивок, среди посредственных, проходных смертей.

Мушин принизил остальных мертвецов, включая деда. Тут было не спокойное совершенство мастерства, а высокомерный, даже глумливый вызов живым и мертвым.

И Косоротов почуял, что его тревожит это новое соседство. Если бы он мог, он бы забрал отсюда деда и бабушку, перезахоронил где-нибудь подальше, откуда не виден этот черный штык. Он впервые подумал: а что, в сущности, дед знал о Мушине? Где они познакомились? Ведь это случилось задолго до того, как гравер помог ему получить участок. Но когда? Как?

Он пошел прогуляться, навестить могилы дальних родственников. А когда вернулся, издали, с пригорка, заметил две женские фигуры у мушинского обелиска. Полина и ее мать заперли оградку, постояли, глядя на памятник, и пошли прочь по тропке. Обе были в праздничных цветных платьях, они, наверное, завернули на кладбище лишь на несколько минут, по дороге куда-то. Но Косоротову показалось, что в их движениях нет скорби, нет траура; они будто даже радуются свободе, которую означает для них обелиск Мушина.

Он вернулся обратно к могилам. И своим калиброванным чувством равновесия, чувством борца и моряка, ощутил: что-то изменилось. Вроде бы мушинский памятник, полчаса назад стоявший ровно, утратил идеальную вертикаль.

Пусть самую малость, но накренился.

Он обежал взглядом округу, сравнивая, сверяя линии.

Нет. Почудилось.

В спорт Косоротов не вернулся. Поздно уже, годы упущены.

Прежние товарищи по секции носили кожаные куртки, собирались в ресторане “Речник” на дальнем дебаркадере. Присылали гонцов, звали в бригаду. Он бы, может, и согласился бы. Дрался бы на пустырях и в подворотнях с боксерами и каратистами за право брать мзду с ларечников. Но он-то знал, что сила не позволит. А если он пойдет поперек ее воли, то случится нелепость, какие бывают иногда на ковре, когда ярый спортсмен, проводя прием, калечит сам себя или получает вывих, растяжение, мелочь, в сущности, но эта мелочь запирает его мощь в обездвиженном теле.

Прежний тренер, Рыкунов, опасаясь, что Косоротова приберут к рукам бандиты, предложил ему поработать в цирке, выйти на замену заболевшему атлету.

Косоротов рассмеялся, да и деньги-то были невеликие. Но потом решил попробовать на один вечер. Цирк был старый. Несвежие опилки и песок пахли конской мочой. Но на арене его сила воспряла благодарно и благодатно. Он бросал и ловил гири, поднимал платформу с ассистентами, и заезженные, приевшиеся эти трюки вдруг тоже ожили, пробудили скучающие ряды, просветлили воздух под куполом простейшей магией победы плоти над неодушевленной тяжестью.

Косоротову было легко и радостно. Он видел теперь скрытое благородство старинных цирковых номеров. Он ни с кем не сражался, ни на кого не нападал. Но все же побеждал нечто темное, что люди принесли в цирк с улиц, где вершили власть кулака его бывшие товарищи по борцовской секции.

Так он остался в цирке. Энергия его выступлений передалась другим: резвее побежали пони, ловчее закручивали фигуры воздушные гимнасты, жонглер перестал ронять булавы, факир исправно испускал огонь, и даже клоуны Дудя и Дум, жалкие астенические пропойцы, стали временами смешны и остроумны. Их начали приглашать на гастроли, иной раз и в Европу. Там, в Германии, и случилась беда.

Местный антрепренер, хитрец и жучило, пообещал директору жирный контракт, на полгода, не меньше, двадцать городов, но при одном условии: что вечер будет заканчиваться схваткой. Косоротов против местного борца.

Антрепренер, хоть сам и метр с кепкой, понимал в борьбе, распознал силу Косоротова и надеялся, что открыл звезду, которая будет собирать залы, даже кличку ему придумал соответствующую: Красный Дикарь. Косоротов думал отказаться; но весь цирк, и люди, и звери, ждали, что он скажет “да”, – тогда можно будет заработать на годы вперед, а то ведь семьи, долги, здоровье, у цирковых свои болячки…

И Косоротов пошел – ради хорошего дела. Положил на лопатки местного через две минуты. Вот только чужак ему щиколотку успел раздробить. И вышел Косоротов из немецкой больницы безденежным хромцом, изувеченный сустав заставлял его косолапить: куда там на арену!

Он был на товарной базе грузчиком, таскал мешки с сахаром и мукой. Поработал забойщиком на городской бойне. А прижился на Покровском кладбище, в могильщиках.

В ту зиму стояли лютые морозы, землю выстудило, могилы не копали, а выдалбливали ломами, заколачивали их “марьей ивановной”, тяжеленной кувалдой на длинной ручке. И Косоротов работал за четверых, а покойников было очень много в ту зиму, словно пришло время целому возрасту, целому поколению уходить.

У центрального входа на кладбище уже давно возникла аллея памятников его бывшим дружкам. Ряды плит, где стояли они в рост, изображенные со своими машинами, в пиджаках и цепочках на шее. Выжившие, обрюзгшие да пострелянные, собирались в дни поминок, пили водку, не узнавая его в рабочей телогрейке.

Косоротов знал теперь кладбище, как агроном знает свое поле: где какая почва, какой у нее характер. Ведал кладбищенские темные секреты – как крадут участки, как подхоранивают без официальных бумаг или прячут в старых могилах трупы убитых, как воруют бронзовые головы академиков и конструкторов, чтобы сдать в скупку металла. Но чем больше узнавал, тем сильнее чувствовал, что есть и другие тайны, тайны самого кладбища, которые не для людей.

И мушинский монумент был тому лучшим свидетельством.

По весне, когда просыпается от зимней скованности земля, когда гуляют в ней воды, многие памятники пошаливали, наклонялись, особенно если стояли на плохонькой, подсыпной почве, или над водяной жилой, или снизу оплетали их, толкали корнями старые дерева. Но корни можно было обрубить, дерево спилить, почву – укрепить, памятник – посадить на фундамент понадежней, на бетонную широкую плашку.

Мушинский же был поставлен на крепком кореннике. А все ж не стоял он, а танцевал. Кренился во все стороны. Словно надсмехался над усопшим Мушиным, над мастерством его, пропавшим втуне.

Кладбищенские рабочие переделывали опалубку, поднимали монумент домкратом, подкладывали рельсы. Приезжали строители со стороны, обмеривали, простукивали, щупали бурами землю, сулили особые марки цемента, выравнивали, обещали, что простоит сто лет, – а стоял он до следующей весны.

Разные доктора терзали в те годы косоротовский увечный сустав, просвечивали, облучали, клали припарки, мази, резали – а он не исцелялся. Так они соединились для него, сустав и памятник, которые невозможно вправить.

Удивительно, но катавасия с памятником никаких суеверий у рабочих кладбищенских не породила. Шатается и шатается, так нам же и лучше, дармовой заработок. Да и кто такой тот Мушин, чтоб пришла ему от мертвых напасть? Гравер, трудяга. Зла никому не делал. А тут, на кладбище, если знать, такие люди лежат – расстрельщики, мясники. И ничего, стоят их обелиски, не шатаются. Значит, это просто случайная шутка природы, уродство безобидное. Бывает.

Косоротов и сам не мог вообразить, отчего Мушину выпала такая доля. Но видел, как памятник муторно ворочается, тянет силы, тянет деньги, нарывает, как не долеченный зуб в десне. Полине давно советовали просто его снести и поставить новый, полегче, или крест металлический.

А Полина – упорствовала. Хотя два мужа ее, похожих друг на друга крепыша-бычка, новоявленных богатея, ушли от нее, умаялись с неспящим памятником бодаться. Священник прыскал святой водой, Нюшка, юрода, приблуда кладбищенская, когтила себе лицо, кропила черный камень кровью, ан не помогло. И Полина звала другого батюшку, другую юроду, других рабочих. А к нему, Косоротову, соседу, к могильщику, не обращалась.

Ее упорство было под стать той земляной силе, что колебала монумент. Люди видели тяготу, заботу, привычное безобразие. И никто не признавал, что Полина уже давным-давно должна была сломаться, забросить этот чертов памятник. А она не ломалась. Ни терпением это не объяснить было, ни любовью родственной. Ничем.

Однажды у Косоротова заболел зуб. Не так, как на призывном пункте, конечно, – просто треснула семерка. Он обычно ходил к дедову ученику, старичку уже, что принимал в подвальчике, в кабинете за дешевой парикмахерской, где прихорашивали черные густые бороды восточного рыночного люда. Старичок работал деликатнейше, как ювелир, и Косоротов только ему доверял свои чувствительные зубы. Но вот он пришел, а парикмахерша сказала, что врач умер.

Он отправился в поликлинику неподалеку. Рабочие кололи отбойными молотками асфальт, и его охватил страх из детства. Он понял, как на самом деле боялся деда, блестящих, звонких инструментов его, и, открывая пред дедом натужно рот, будто вверял ему всю свою жизнь, обнажал уязвимое нутро.

В поликлинике его послали с острой болью к дежурному врачу. Это была Полина.

Даже потом, когда они жили любовниками, не было момента интимней и страшнее, чем тот прием. Она была плохой врач, кровавый, как говорят хирурги. Заморозка взялась неважно, и она измучила Косоротова, высверливая зуб, касаясь его напружиненного тела своей маленькой грудью, и он метался между болью и желанием, а потом Полина сняла маску и поцеловала его в неживые от наркоза, бесчувственные губы.

Обелиск его слушался. Почти. Косоротов обуздывал его, вправлял, утрамбовывал землю, и черный камень стоял ровно – четыре, пять месяцев, полгода. А потом накренялся. Не так сильно, как прежде, но все ж заметно, и Косоротов опять вправлял его. Они были теперь связаны, он и камень, его сила утихомиривала монумент, а сила диабаза – иссушала самого силача.

Он уже не спрашивал у Полины, зачем так нужно. Стал как тягловый вол, работящий и усмиренный, покорный ярму.

Наступил день, когда он уже не смог поставить черный камень на место. Граненый булыган стоял, отклонившись, и отбрасывал длинную густую тень, а у Косоротова было так темно от бесполезной натуги в глазах.

– Я не могу больше, – сказал он дома Полине.

– А ты смоги! – ответила Полина.

Он вышел в прихожую и стал одеваться. Полина наблюдала за ним бестревожно: не верила, что он может уйти, отпускала проветриться и передумать.

Косоротов спустился во двор и решил пойти к себе домой. Была светлая лунная ночь, тихая, будто в детстве, когда из редких ночных машин еще не доносилась музыка. Он зашагал, хромая, и вдруг понял, что действительно не может больше; сильный, он бессилен. Проклятый камень выпьет его досуха. И есть только один способ спастись.

На кладбище он открыл ключом мастерскую и, не зажигая свет, нашел в полумраке отполированную рукавицами рукоятку кувалды “марьи ивановны”.

Он шел привычными дорожками, подхватив кувалду под самый боек. На кладбище никого не было в этот час. Даже кладбищенские сварливые псы мирно спали за оградой, в лопухах.

И все же он впервые чувствовал, что тут кто-то есть.

Мертвецы – те, кого он сам хоронил, кому копал могилы. Покойники минувших десятилетий, чьи имена выбиты на могильных плитах. И покойники давешних лет, забытые, неучтенные, выброшенные из круга памяти; те, в чьи могилы уже схоронили других людей, кто выдавлен, исключен, обокраден.

Черный обелиск, который он еще вчера не мог поправить, стоял идеально ровно.

Но Косоротов, соединяясь теперь с той силой, что ворочала и шатала памятник, ударил наотмашь “марьей ивановной” по черной громаде. И камень заныл, застонал, звук полетел по кладбищу, вспугивая птиц, отзываясь в надгробиях и оградах, стряхивая, как ржавчину, как коросту, молчание металла и молчание камня.

Он колотил, оставляя на черной полированной глади сахарные отпечатки ударов. Любой камень уже лопнул бы, разлетелся осколками, но обелиск стоял, и Косоротов призвал всю свою не-свою силу, и она явилась, в первый раз – вся.

Черный камень принимал удары, не поддаваясь. Но трескалась земля вокруг, шатались, роняя сучья, деревья, валились другие памятники, корчащаяся почва гнула гармошками ограды. Проседали зимние могилы, и кости выходили из песка.

И, чтобы остановить его, кладбище в страхе заговорило сотнями голосов. Говорили камни и трещины в них, стены склепов и древесные корни, песок, вода и цветы; природа, хранящая мертвых, и мертвые, ставшие частью природы.

Сквозь черную породу обелиска, ставшую прозрачно-дымчатой, он видел юного Мушина, едва вышедшего из поры ученичества, видел, что делал он год за годом: воровал памятники. О, сколько их осталось тогда без присмотра, после сгинувших семей, после бежавших, расстрелянных, погибших, – и Мушин счищал граверным инструментом имена, наново полировал камень и выбивал новые; воруя у мертвых, забирая единственное и последнее.

Сквозь черную породу обелиска, ставшую прозрачно-дымчатой, он видел молодого деда, зубного врача, пользующего лагерных начальников в дальних северных поселках, у них ведь тоже болят зубы, и скупающего у охраны зубное золото мертвых в обмен на спирт.

Обелиск снова стал черным. Косоротов чувствовал, что, еще один удар, – и мушинский монумент рассыплется, обратится дресвой.

И он поднял “марью ивановну”, занес – и всадил кувалду что было мочи в землю меж могил.

И сила ушла, стекла в нее, вернулась откуда пришла. А он зашагал прочь, чувствуя, как шевелится земля под ногами, и качнулся за спиной черный мушинский обелиск, качнулся светло-серый дедов, и не успокоятся уже никогда.

Бармас

Калюжный был сосед по даче. Да как сказать сосед – через участок. Мареев с ранних лет выделял его среди взрослых, хотя в детстве старик Калюжный с ним едва ли и словом обмолвился. Он вообще не замечал детей. Другие мужчины, бывало, брали мальчишек ловить раков в заиленном, заросшем осокой и хвощами пруду, или черпать в нем же старым, чиненым бреднем мелких окушков. Не считали зазорным похвалить новый велосипед или погонять с пацанвой мяч на дальней лесной поляне, где росли друг напротив друга две пары берез, готовые ворота, вот только одни были на полметра шире, и потому защищающей их команде прощалось по давнему уговору дачных поколений больше фолов, чем соперникам.

Их, простецких, свойских, снисходительных старших, Мареев помнил, но расплывчато и скопом. Калюжного же, чуравшегося младших, – отъединенно и ясно. Особенно же запечатлелись в памяти два случая, которые Мареев и во взрослом возрасте не мог до конца объяснить. Чертовщина не чертовщина. Волшебство не волшебство. Проступает что-то, как водяной знак на купюре. Ни доброе, ни злое. Иное, чего в обычных людях нет.

Ребенком оно его привораживало. Взрослого – теребило, подгрызало, заставляя сожалеть о разумной, основательной жизни мастера и профессионала, которую он выбрал. Ведь если я был способен распознать это в Калюжном, думал он, значит, я и сам был причастен, ведь другие-то ни черта не замечали. И что, спрашивал он себя, что? Ты чокнутый, ты думаешь о какой-то ерунде, о миражах, мало ли что тебе в детстве примерещилось, психиатр ржать будет.

И все же глубоко внутри, культяпками отнявшихся способностей, он чувствовал: нет, не выдумка, не блажь.

То, что он помнит, – истинно.

В те давние годы на дачах обходились без мусорных контейнеров. Был только дощатый короб около сторожки и выезда на шоссе, впритык к гудящей трансформаторной будке с шахматными фигурками изоляторов на ржавых рожках.

Трава и объедки шли в компостные кучи. Ветки, падалица, выкорчеванные кусты – в старые окопы в лесу. Выбрасывали-то вообще мало. Изношенную одежду пускали на тряпки. Тряпки истирали до клочков. Стеклянные банки берегли для варений и солений. Хранили в сараях железячки и дощечки, какие-нибудь совсем непонятные штуковины – всяко ж вещь, пусть и неведомая, полежит, опамятуется, расскажет, кто она и зачем.

Но мусор все ж заводился. Рассыпалась стародавняя мебель. Билась усталая посуда. Дожди и вьюги дырявили рубероид. Дряхлел, крошился поросший лишайником шифер. Копились консервные банки, дырявые сумки. Вылинявшие, встопорщенные, как подбитая ворона, зонты с деревянными ручками. Лопнувшие резиновые сапоги, на которых уже не держится заплата. Распустившиеся, разъехавшиеся корзины. Дырявые бидоны, прогрызенные ржой сквозь облупившуюся эмаль. Рябые змеиные шкурки истершихся велосипедных шин. Распадающиеся по швам дедовы пальто тяжелого, негнущегося сукна. Осколки оконных стекол. Натрудившиеся лопаты и грабли с лопнувшими полотнами и тулейками. Прохудившиеся, страдающие старческим недержанием водопроводные шланги. Продранные, исхоженные мухами тряпичные плафоны. Ломкий, выжелтелый старый целлофан парников. Протертые на сгибах обесцветившиеся клеенки. Древние лари, рассохшиеся кадки, проржавевшие бочки.

Мусор заводился, и глава семейства нагружал в выходной день тачку, вез к сторожке, останавливаясь перекурить со знакомыми, и сваливал рухлядь в помойку, в короб.

Год за годом куча увеличивалась, превращаясь в гору. Мусор спекался, слеживался, будто ерзал ночами, стараясь сцепиться, стакнуться покрепче, паз в паз. Дощатые борта треснули, расселись, мусор перебрался через них и за несколько лет скрыл целиком.

Мальчик Мареев почему-то очень внимательно относился к мусорной горе.

Она высилась у сторожки, у всех на виду, на пути из города или в город, как знак рубежа. Каждая дачная семья что-то прибавила к ней, и гора росла как их общее прошлое, изнанка дачной жизни, вывернутая тут, выставленная на всеобщее обозрение, кисло и гадко пахнущая, привлекающая покрытых репьями бродячих собак.

Весной, в первый приезд на дачу, Мареев примечал какую-нибудь вещь, выброшенную только что, скажем, железную спинку кровати или бочку. И наблюдал за лето, как ее проглатывает, накрывает разрастающаяся гора: к осени уже ни кусочка не торчит снаружи.

Марееву казалось, что, попав в гору, вещи не умирают, а меняются, становятся ее частью, забывая о своем былом предназначении инструмента, сосуда, мебели, но мстительно помня беззаветную службу предавшим их людям.

В поздние летние сумерки, после десяти, родители, прежде чем увести его в дом и запереть калитку, отпускали иногда прокатиться в последний раз – до сторожки.

Он медленно подъезжал к горе, кажущейся во тьме единым существом, состоящим из отверженности и обиды. Он останавливался, держа ногу на педали. И ему чудилось, что гора поднимется сейчас на ножках стульев и столов, протянет руки – шланги, руки – трубы, руки – грабли, вырвет из-под ног велосипед… Он уносился прочь, глотая бодрящие холодки ночи, шепотки листьев, чувствуя, как смотрит вослед, вздыхает разочарованно, поблескивает бутылочными донышками, россыпью зеленоватых ночных глаз, Гора.

Марееву было двенадцать, когда на внеочередном собрании постановили помойку вычистить. Накануне прикатила неожиданно новенькая санинспекторша и выкатила предписание: мусор убрать в две недели, иначе товариществу штраф в пятьдесят шесть рублей. Поцапались, помозговали, назначили следующую субботу для субботника, для мужчин явка обязательна, договорились за две десятки с деревенским Савкой, у которого самосвал, на два рейса до большой поселковой свалки в дальнем карьере; дорого взял, жмот, а больше просить некого.

Отец, конечно, сказал Марееву, что на субботник его не возьмет. Грязное это дело, опасное. Битого стекла уйма, железа с острыми краями, покалечиться раз плюнуть, да еще инфекцию подхватить. Мареев заранее знал, что отец так скажет. Но предчувствовал, что запрет отменится, что он увидит, как потечет обратный отсчет времени, как явятся из недр Горы вещи, которые он отмечал когда-то взглядом, вскроется ее брюхо, отлетит сумрачный дух.

День был солнечный, но не очень жаркий, в самый раз для такого дела. Отец пришел с городской электрички, переоделся в брезентовые брюки и куртку, обул кирзовые сапоги, взял двойные рукавицы, тряпицу, если понадобится прикрыть рот и нос от пыли и смрада, аптечку с пластырем и йодом. Мареев напросился проводить его на велосипеде до сторожки. Нарочно надел только шорты и футболку, чтобы отец не думал, что он хочет остаться. Но дома приготовил свое рабочее. Мареев подметил уже, что с электричек идет мало народу, больше должно быть, и в основном женщины, несут набитые сумки, тянут тележки, переговариваются, – а мужских голосов не слышно.

Сбор был назначен на десять. Они оказались у сторожки в девять сорок девять. Отец всегда являлся на субботники заранее, это давало условное право организовывать и командовать или, во всяком случае, самому выбирать участок работ.

Никого не было. Отец посмотрел на часы, сказал нарочито уверенно:

– Ну все. Поезжай. Сейчас соберутся.

Мареев уже понимал, что никто не соберется. Он умел, пролетая тут и там на велосипеде, ухватить сказанное у колодцев, в очереди у поселкового магазина.

Председательшу недолюбливали. На ее место метил электрик Портнов, у которого половина товарищества ходила в должниках: кому провод оборвавшийся бесплатно починит, кому розетку поменяет. Вот Портнов и подговорил проволынить, чтобы боком председательше вышло. Только честняга-отец мог этого не замечать: вместе же решали на собрании, голосовали…

Мареев медленно катил к дому. И вдруг понял, что и отец все знает. Но это ниже его достоинства – не явиться, раз был уговор. И он будет стоять там, как последний солдат разбежавшегося войска, не решаясь уйти – стыдно, и не умея плюнуть на остальных и взяться за дело одному: договаривались вместе – значит, только вместе.

Мареев крутанул педали, домчался, бросил велосипед у калитки, переоделся и понесся обратно к помойке.

Там стоял понурый отец, нелепый в своей тщательно подобранной рабочей одежде. И Калюжный, которого уж точно никто не ждал. Он и на собрания-то не ходил. Маленький, крепкий, одетый в широкие залатанные брюки и байковую грязную рубаху, в клоунские какие-то галоши, заросший седым козлиным волосом. Он что-то говорил отцу, балагуря, будто они были приятели и собутыльники, а отец морозился, не зная, как отвязаться, пережидал, надеясь, что Калюжный перебесится и уйдет.

– А вот и Миша приехал, – сказал Калюжный ласково, словно это он так все устроил. – Нас уже трое. Давайте начинать. К обеду авось управимся.

Отец скорбно оглядел спекшуюся гору, связанную странной, насмешливой силой, что повелевает мусором, заставляет его сцепляться между собой самым неудобным для разбора способом. Гору в полтора человеческих роста высотой. Втроем они могли бы в лучшем случае надкусить ее бок, и потом над ними потешались бы все непришедшие, надсмехался бы Савка-шофер.

Отец еще хотел возразить, урезонить, а Калюжный по-обезьяньи ловко вскарабкался, не потеряв болтающихся галош, на самый верх горы. Отец страдальчески отвернулся. И не видел, как Калюжный, утвердившись на вершине, чуть подпрыгнул, топнул калошами в макушку мусорной громады, хлопнул в ладоши. И Макеев, похолодев в жаркий день, ощутил, как расселась, расцепилась внутри гора, как оставила ее скрепляющая вещь с вещью сила, про которую говорят: прикипело, не оторвешь. Она больше не была горой, стала нестрашной кучей. И даже, казалось, присела, убавилась в объеме.

Калюжный швырнул вниз старое велосипедное колесо. Блеснули на солнце спицы, закрутился обод, прыснул солнечными зайчиками. И отец вздрогнул, будто осалил его Калюжный, как-то неуверенно поднял колесо, посмотрел, узнавая и не узнавая, что это за предмет, положил на дорогу и шагнул к куче…

Никогда – ни до, ни после – Мареев не видел, чтобы трудное дело делалось так легко, словно оно делает само себя. А они трое – лишь передатчики, проводники.

В одиннадцать приехал Савка, подогнал задом самосвал. И, чего с ним отродясь не бывало – шофер же, белая кость, да и деревенский к тому же, не его ж мусор, дачников, – сам себе удивляясь, взялся помогать, разошелся, рукава гимнастерки закатал.

Потом тетка Мотылиха, что у сторожки жила, тоже деревенская, но дачи так землю раскроили и дом ее охватили, что стала она вроде дачная, враждовавшая с дачниками всю жизнь как раз из-за этой помойки, что ей под окна подсунули, вынесла из погреба бутылку свежего, постреливающего кваса и стаканы, налила всем четверым.

А там и другие прибились, кто проходил мимо. С участков подтянулись, будто примагнитило. Взялись споро – и к обеду закончили, выскребли черную подошву горы совковыми лопатами, засыпали чистым песком. Никто не поранился, не оцарапался, не порвал ни одежды, ни рукавиц.

Мужчины загуторили, послали гонца в магазин за пивом. И забылось, что никто не хотел помойку разбирать. Что начал все нелюдимый Калюжный.

Мареев присмотрелся – а Калюжного и нет, будто и не приходил он вовсе. Даже отец, обычно неуступчивый, по-аптекарски скрупулезный при дележке славы, почета, наград, сплоховал, не заметил, пива холодного опростал поллитровку, – набили ведро бутылками, опустили в колодезную стынь. И только дома, за обедом, вдруг сказал рассеянно и смущенно:

– Калюжного-то забыли уважить, растяпы.

А Марееву ночью снился ловкий, поседелый, как мудрая обезьяна, старик. Притоп его дивный, прихлоп – раз, и рассупонилась, распустилась изнутри мусорная гора.

Он хотел уметь так же.

С той поры он стал присматриваться к Калюжному. Прислушиваться к разговорам старших, если упоминалось его имя.

Был Калюжный инженером. Никто, впрочем, не понимал, какой точно специальности: что-то со строительством связанное, с котлованами, с фундаментами. А может, с бурением или с укладкой подземных кабелей. С землей, значит. Жена его умерла, а дочь-аптекарша, старая дева, на дачу не ездит. Мареев втайне обрадовался, узнав, что нет у Калюжного ни друзей, ни детей; значит, можно попробовать попасть в ученики, в наследники.

Участок Калюжный содержал в порядке. Только овощей не растил, даже картошки или свежей зелени на летний стол. Всю свою землю засадил раскидистыми яблонями, вроде бы потому, что солнце опасно для его кожи. Но Мареев чуял, что древесная тень не кожу стариковскую укрывает. Что-то другое. Что не на поверхности.

Однажды поздней осенью они с отцом приехали закрывать дом на зиму. Все боялись воров, заколачивали окна, прятали ценные вещи в подполы, хотя на их участках никогда не воровали, не то что у соседей за лесом, там каждую весну три-четыре дачи находили вскрытыми, крупа да консервы вынесены.

Но отец в середине дня сильно затемпературил. Мареев уговорил его вернуться в город: мелкие дела он сам доделает и возвратится вечерней электричкой.

Управился Мареев к половине пятого, к сумеркам. А электричка уходила в семь двенадцать. Выпил чаю, похрустел сушкой. Прошелся по скрипучим половицам замершего дома. И вдруг понял, что рядом, через участок, стоит такой же опустелый, осиротевший до весны дом – дом Калюжного.

Мареев вышел через заднюю калитку в лес. Все соседские дачи пустовали, только издали тянуло печным дымком, кто-то собирался еще ночевать. Раздвинул пожухлую крапиву, перебрался через канаву к забору Калюжного.

Конечно, Марееву не впервой было лазить на чужие участки. Таскали клубнику, яблоки, всегда можно сказать, что, мол, играли, мяч залетел, ищем. Но то летом, когда листва густая, спрятаться есть где. И сами садоводы понимают, зачем малолетки залезли.

А вот так, осенью, когда ветви голы, урожай собран… Мареев смутился. Границы участка теперь значили что-то другое. Да и что скажешь, если кто-то заметит? Какой такой мяч придумаешь?

Он стал себя отговаривать: ну зачем лезть-то? Внутрь построек подсмотреть не получится, окна ставнями закрыты. И понял, что хочет просто ступить на землю участка. Ее почувствовать.

Мареев протиснулся под забором. Прошел осторожно мимо кухни к дому. Никто его не видел, только ныла вдали усталая цепь пилы. Но ему все же казалось, что кто-то смотрит. Он оглядел дом и кухню, яблони, туалет, поленницу. И ощутил странное касание; будто он разбудил землю, схваченную уже ночными заморозками, и земля не отпускает подошвы, втягивает в себя.

Он рванулся прочь, и ему казалось, что он выдирает ноги, а почва хватает, тащит ледяными ладонями.

Приехав вечером домой, он свалился с жесточайшей температурой. Мать, конечно, решила, что он заразился от отца. Но Мареев-то знал, что́ его выстудило: текучий хлад чужой земли.

Зимой он решил, что все это проверка, экзамен. Ему нравилось, что тайна не дается просто так, защищает себя, заставляет разум и чувства изощряться, бодрствовать, вводит его в следующий возраст. Ему и учиться стало легче, будто тайна помогала ему, давала способности справляться с жизнью, и отец с матерью стали легче, доверительней относиться, видя, как он успевает в школе, – взялся наконец-то за ум, говорили они друг другу, думая, что он не слышит.

Бабушка сильно сдала за зиму, но на дачу летом просилась. Еще год назад Мареева бы с ней на даче не поселили. А теперь, посовещавшись, решили: можно. Повзрослел, глупостей, дай бог, не наделает.

А сверстников, товарищей по играм, разослали в первую смену по пионерским лагерям, старикам не оставили. Наступила жара, и бабушка лежала в своей комнате, задернув тяжелые занавески, обживаясь в нездоровье, в тягости тела, выходя только утром и вечером в сад и на кухню готовить; Мареев впервые в жизни остался наедине с долгим летним временем.

У него всегда была страсть подглядывать. Тяга к полуприкрытым дверям, замочным скважинам. Малышом он любил воображать, как живут под снегом мыши, – входы в их норки ему показывал отец на прогулках в парке. Его манили бинокли, подзорные трубы, телескопы, микроскопы, фотоаппараты, лупы, очки, любые оптические приборы, играющие с пространством. Теперь же эта тяга преобразилась в способность наблюдения, умение распознавать то, что вроде бы на виду, но на самом деле не то, чем кажется.

Мареев научился видеть дачи как единое целое. Подмечать привычки взрослых, держать в памяти день каждого из соседей: развесить белье, пойти за водой, полить огурцы, отправиться в магазин. Женщины, мужчины – все были предсказуемы. Только Калюжный, оказалось, умеет быть незаметным. Возникать и пропадать на участке, будто раздвигает пространство или пользуется подземными ходами.

Потом Мареев заметил, что старик играет в эту игру и далеко за пределами дач. Может обнаружиться, например, на станции в длиннющей, обалдевшей от жары очереди за яйцами, да еще в самой ее середке, куда злющие поселковые тетки никого просто так не впустят: не уговоришь, не разжалобишь. А Мареев, посланный бабушкой купить яиц, десять минут назад проезжал на велосипеде мимо его участка и вроде бы видел Калюжного в саду, тельняшка его мелькала. Но безусловных доказательств чуда Мареев не находил; тельняшка могла и на веревке сушиться, спутал.

Явилась небывалая засуха. Листья деревьев омертвели, и редкий продых воздуха рождал лишь слюдяной шелест.

Сады еще зеленели, влагу из водопровода всю разбирали на полив, напор в шлангах появлялся лишь поздно ночью. Издалека, от больших лесов, потянуло дымом пожаров, небо помутнело, солнце садилось в сизую дымку. Мужчины, прикуривая, суеверно плевали на затухающую спичку.

В понедельник, когда взрослые уехали в город на работу, полыхнуло на широком пустыре за околицей дач, куда железнодорожники весной свалили груды ольшаника, вырубленного при очистке путей.

Горела пока только трава. Но поднявшийся ветер гнал змеящуюся полоску огня к высохшим веткам ольшаника. Если бы они занялись, пламя набрало бы силу, перекинулось на сады и дачи.

Звонили из сторожки пожарным – все машины в разгоне. Пробовали набирать воду из кранов, носить ведрами, но куда там! Краны только плевались или пускали, как младенец, желтоватую слабую струйку. Собрались в основном женщины, подростки, пытались сбить пламя хворостиной, закидать землей с лопаты, и все вразнобой, неумело. А пламя будто чувствовало бестолковщину, кидалось злей, поспешало, целило искрами в глаза, цепляло за рукава, дурманило дымом.

В пересохшем рту Мареева стало кисло от страха. Он ясно подумал, что пора бежать домой, уводить бабушку в сторону шоссе. Вот-вот перебегающие огоньки, которым хватило бы одного точного залпа из брандспойта, дотянутся до ольшаника, встанут огненной стеной, потянутся языками к домам…

Тут и выскочил откуда-то сбоку Калюжный, бесстрашный и боевитый, как бывают боевиты яростные маленькие зверьки: ласки, хори, куницы. Он бежал, нацепив на каждую руку по десятку ведер, и ведра ухали, громыхали, прогоняя оторопь, призывая огонь отступить.

Калюжный вроде ничего не говорил, только руками махал, – но толпа ожила, словно у нее возник общий разум. Люди задвигались, выстраиваясь в длинную и потому редкую цепочку к деревенскому пожарному пруду, давно полувысохшему, заросшему ряской и загаженному гусями. Конечно, о нем вспомнили и раньше. Но казалось, что он слишком далеко, не натаскаешься. И воды там, особенно в засуху, только на дне. Да и не вода это, а гнилая жижа.

Но и цепочка вытянулась как надо, и воды хватило. Залили, загасили, когда ольшаник стал уже заниматься. Разбрелись, угоревшие, смотрят друг на друга – откуда сноровка-то взялась?

А Калюжного и нет уже. И ведер нет. И никто о нем вроде не помнит, не говорит – как здорово, мол, управился. Мареев, потный, обалдевший, приглядывается, прикидывает – и понимает, что кто-то другой, отец например, тоже мог бы сообразить, что и как нужно делать. Мог бы народ организовать. Ан нет, чего-то бы да не хватило: секунд, метров, лишней пары рук, последнего ведра воды. Не сдержали бы пламя.

Откуда-то брал, вынимал Калюжный, как фокусник, эти необходимые секунды и литры. Возникал то тут, то там, замыкая собой опасно растянувшуюся цепочку водоносов. Плескал на огонь метко, экономно, предугадывая, куда рванется пламя.

Ночью зарокотала гроза. Ударился, разбился водяным пластом о крышу ливень. А Марееву в полусне чудилось, что это Калюжный ходит по небу. Громыхает ведрами, скликает тучи на дойку.

На следующий год Мареев уже не наблюдал за Калюжным. С первых же дней лето наполнилось мельканием девичьих ног, коленок, локтей, будто толкающих его на расстоянии. Он пропадал на пруду, колесил по дорожкам товарищества, высматривая, где они собираются, куда идут гулять, и лишь изредка, проезжая мимо участка Калюжного, недоумевал: неужели он действительно следил сутки напролет за скучным стариканом? Теперь ему казалось, что как раз это отречение и есть настоящее взросление.

Потом он окончил школу и поступил на строительный, не видя в том ничьей направляющей руки. Выпустился, стал пропадать в командировках по северам, ставить дома и промышленные здания на коварные тамошние грунты, воевать с вечной мерзлотой, крушащей стены и фундаменты. Все реже появлялся на даче: только помочь родителям, привезти-увезти. Однако ж, словно от близости к земле, от каждодневных размышлений о ней, о ее плывучем, темном характере, что ставит иногда в тупик строителей, Мареев в краткие свои визиты стал снова замечать Калюжного.

Тот жил ныне круглый год на даче: дочь нашла запоздалого мужа, вытеснила отца из городской квартиры. А у дачников деньги появились, строиться стали чаще. И Калюжный, хоть и старик, стал первый землекоп, копал что угодно – канавы, колодцы, выгребные ямы, выемки под бетонную заливку. Ловко, споро, словно всю жизнь учился мастерству лопаты, хотя дело это не наживное, за год не выучишь. Мускулистый был, крепкий, дряхлость трудами согнал. Вдовы дачные, что мужей своих после шестидесяти схоронили, чуть ли не охоту на него устроили, ведь непьющий же, некурящий, работник денежный. Но Калюжный дамочек отшил. Добрый десяток на него обиду затаил, стали мстить, сплетничать, что, мол, нечист на руку, вещички тибрит, пока копает, или может инструмент хозяйский зажилить, – хотя Калюжный всегда со своим инструментом приходил. Но разве переспоришь? Так Калюжный свою клиентуру потерял, да и новые появились землекопы, что брали дешевле, восточные люди, приезжие.

Участок его теперь дичал, захламлялся, пошли в дикий рост оставшиеся без ухода яблони, ветшали дом и кухня. А Калюжный, по-прежнему бодрый, разъезжал на тарахтящем мотороллере с прицепом, тащил домой со свалок рухлядь, диваны, телевизоры. Возил тачками глину в овражек в лесу, копал, значит, что-то.

И снова казалось Марееву, что лишь он один замечает странные занятия отвергнутого старика. Он бы тоже не обращал внимания, если б не память детства, не та картинка: взобрался Калюжный на мусорную гору, топ, хлоп – и разомкнулась связь вещей.

В нынешнее лето Марееву предложили пятилетний контракт в Африке. Немецкая контора, строительство ГЭС, проектирование вскрышных работ. Другие деньги. Другая жизнь. Сложные там почвы, илистые, напитанные рекой, но, если он справится, можно переезжать в Германию, войти в инженерную элиту, что нарасхват на всем шарике.

Здешние дела устроились быстрее, чем Мареев ожидал. И он поехал на пару-тройку дней на дачу: привести в порядок, пока родители отдыхают в Средиземноморье по путевке, заказанной еще зимой, до открывшейся вакансии. В общем-то, он мог этого не делать. Дачу содержали хорошо, денег он не жалел. Правда, привязанности к ней он не испытывал. Мала она была ему, тесна – и страшна неизменным укладом, силой взаимного притяжения вещей, переживших свой век, не используемых по назначению, но сохраняемых отцом и матерью ради неизменности их жизней.

Мареев говорил себе, что нужно все еще раз проверить: из Африки не налетаешься. Родители стали тревожные, ждут, что Мареев выкажет заботу. Они бы, конечно, предпочли, чтобы он не уезжал, завел здесь семью, родил детей…

Но, уже подъезжая к даче, он подумал: едет-то на самом деле затем, чтобы увидеть старика Калюжного и попрощаться с ним. Мысль была нелепа и потому точна нездешней, высшей точностью.

Калюжный был на даче, но в саду не показывался. Вечером загоралось окно в доме и гасло к полуночи. Хворает, что ли? Однажды Мареев встал рано утром, не спалось, и заметил с веранды, что свет-то у Калюжного еще горит. Тоже проснулся? Или свет вообще не выключался с вечера?

Он почему-то сразу представил, как старик лежит там, полуживой, не в силах дотянуться до выключателя, и надеется, что кто-то обратит внимание, догадается, почему свет не погашен. Конечно, скорее всего, старик просто заснул и забыл про горящую лампочку. Дождь моросит, погода дремотная, серая.

Но все же Мареев надел непромокаемую куртку и пошел проверить. Калитка у Калюжного была не заперта, и он спросил громко:

– Добрый день! Есть кто дома?

Голос рассеялся, впитанный моросью. Мареев открыл калитку и пошел по дорожке к кухне. Он вспомнил, как много лет назад здешняя почва схватила его за ступни, ужалила холодом. Но земля оставалась спокойной, будто долгий дождь усыпил ее.

И выдуманное наполовину намерение помочь старику вдруг обнаружило истинную суть. Он пришел вызнать, выпытать тайну. Ему больше не жить здесь, и незачем соблюдать приличия.

Мареев поднялся по ступенькам в кухню. Свет в кухне не горел, ему незачем было туда идти, если он явился спасать Калюжного. Это уже походило на обыск. Но Мареев отворил дверь и включил фонарик.

Кухня у Калюжного была огромная, пять на пять, целый второй дом. Раньше Мареев, глядя со стороны, удивлялся: зачем старику столько места? Что он там готовит, что ест один среди пустоты?

Но кухня оказалась забита под потолок. Ее заполняли спинки кроватей, тазы, кастрюли, бочки, оконные рамы, трубы, остовы велосипедов, грабли, вилы, жестяные лейки, короба, корзины, ульи, сита, доски, стулья; мусор. Мареев узнал прохудившийся, шелушащийся ржавчиной титан, что он сам вывез в мусорный контейнер два года назад. Тут были вещи с каждого участка, от каждой семьи. Та давняя мусорная Гора, собранная наново, словно тогда они явились вторгнуться в истинный дом Калюжного и он сам разобрал свое укрывище, чтобы потом восстановить его тут.

Это его силой и сцеплялись вещи в Горе, догадался Мареев. Поэтому он и мог так легко распустить ее: топ да хлоп. Он жил там, у сторожки, вторым, незримым сторожем, охранял участки, потому что они были – его, с каждого он взял пошлину рухлядью, к каждому имел ключик. И пожар примчался гасить, чтобы вотчина, которую он взялся беречь, не пострадала. Потому и не обворовывали наши дачи никогда, подумал Мареев: Калюжный стерег. Сила его стерегла, даже когда он сам в город уезжал зимовать.

Мареев закрыл дверь кухни. Он был уверен, что сейчас никакой силы здесь нет. Ни в земле, ни в вещах, которыми набита кухня. С Калюжным что-то случилось. И он не сумеет охранить свою тайну.

Мареев ступил на крыльцо дома – ступеньки грязные, старик обтирал глину с подошв, – и потянул за дверную ручку. Дверь приоткрылась.

– Есть кто? – спросил он.

Тишина.

Он ожидал, что внутри будет тот же хлам. Но нет: просторно, мебели немного. И тут уже несколько лет, не меньше, не живут. Не спят на кровати, не садятся на стулья, не трогают вещей; пыль выдавала это безусловно. Будто Калюжный умер и дом стоит без хозяина.

Мареев прошелся по комнатам. Охватил дом объемным взглядом инженера. Вспомнил глину на ступеньках. Сдвинул в сторону ногой вытертый половик – и различил швы люка.

Дачники в домах подвалов не делали. Только неглубокие подполы в кухнях. Мелькнула и погасла мысль про маньяков. В дачном детстве ходили толки про одного, по кличке Удав, что имел ямину под гаражом и заманивал мальчишек помочь ремонтировать машину.

Но Мареев, строитель, видал худые места, знавал недобрые дома. Тут было иначе.

На столе, под газетами, лежал крюк из металлического прутка. Мареев подцепил люк за проушину, поднял медленно, стараясь, чтобы не скрипнули петли.

Снизу пахнуло землей, спертым, выдышанным воздухом. И еще каким-то запахом, ни человечьим, ни звериным. Запах был не уличный, не лесной, а все ж и не домашний, хотя Мареев встречал его. Встречал в старых домах, назначенных под снос, откуда съехали жильцы, и осталась только разруха, голые стены, вырванные батареи, вопиющая пустота на месте обжитого.

Вниз вела земляная лестница. Мареев осветил ступеньки фонариком телефона: нет ли следов крови? Нет, чисто.

Он протиснулся в лаз и стал спускаться. Ему стало душно и смешно, он увидел себя со стороны, и мороки рассеялись. Господи, подумал он, да старик же чокнулся! Зубрил ведь, поди, в молодости наставления по гражданской обороне. Вот ядерная война и догнала, каждый день по телику про ракеты НАТО твердят. Это просто любительский бункер. Там, внизу, наверное, нары, ружье, харчи. Глупый бункер без вытяжной вентиляции, в котором не просидишь и двух суток. Калюжный-то, инженерный человек, должен был бы понимать. А раз не понимает, значит, точно тронулся умом.

Это ясное объяснение успокоило Мареева. Он спустился в подземную комнатушку. Так и есть: бетонированные стены обставлены самодельными стеллажами, на них трехлитровки с крупами, макаронами, мукой, сахаром. На дощатом столике горит керосинка. Что ж электричество-то не провел? Думает, что после апокалипсиса электростанции вырубятся? Приготовился, значит?

Потолок низкий, Марееву нужно нагибаться, будто дети себе землянку выкопали. В дальнем, темном углу сетчатая кровать, на ней куча тряпья, ватников, одеял.

Он приподнял эту слежавшуюся ветошь. В продавленном углублении, как в ямке или норке, свернувшись, лежал и еле слышно дышал Калюжный, уменьшившийся, будто потратившийся, пока копал; заросший седым курчавым волосом, грязный, какой-то не людской, что ли, ставший как крот, чье тело создано для подземных узостей. От него и пахло тем запахом, напомнившим Марееву заброшенные дома.

Мареев взял слабую руку старика. Разглядел ногти Калюжного, желтые, каменные, заострившиеся. Пульс едва прощупывался. Но Калюжный вдруг очнулся, вскинулся, намертво перехватил его правую руку и прижал к ладонь к ладони внутренней стороной, расчерченной линиями судьбы.

Мареев не мог вырваться, а ладони становились одно, прикипали друг к другу, и чужие линии судьбы переходили к нему. Впечатывались, обжигая, в плоть.

Он провалился в чужую-уже-не-чужую память. В подвальную квартиру, где в грязные окна под потолком, залепленные листьями, видны только ноги прохожих. И ты живешь в подземелье, проходящие мимо трамваи гонят земляные волны, сотрясающие посуду в шкафу. А через дорогу – стародавнее кладбище, и ты на одной глубине с гробами, в близком соседстве с мертвецами.

В квартире был малый чуланчик, отгороженный запертой на замок самодельной дверцей. Мать хранила там старые вещи, убранные с глаз долой, вещи как бы неправильные и даже опасные, вынужденные скрываться. Хотя ничего страшного в них не было. Пыльная кушетка. Резная этажерка. Иностранный велосипед с никелированной улиткой звонка. Кожаные кавалерийские сапоги с зубчатыми колесиками шпор. Напольные часы с длинным, блестящим языком замершего маятника, с тонкими, нервными стрелками, остановившимися на тридцати трех минутах седьмого. Блестящие бачки для кипячения медицинских инструментов. Помятая слуховая трубка. Перетянутые бечевкой кипы журналов на чужом языке. Оленьи рога. Изящные, оленьей же тонконогой породы, стулья без сидений и спинок.

Мать строго-настрого запрещала ходить без нее в чуланчик. Рассказывать другим детям и даже взрослым о вещах, которые там хранятся. Ты спрашивал почему, а она злилась и повышала голос: потому что так нужно! Потому что я тебя прошу! И лицо ее становилось мучительно-некрасивым.

Но ты-то хотел играть с этим сокровищами, хотел хвастаться ими перед друзьями, особенно – взрослым велосипедом с хрустальным фонариком впереди и красным сигнальным огоньком на заднем крыле; научился отыскивать ключ от замочка. И тогда мать, мастерица сказок, доверила тебе величайший секрет: в чуланчике живет Бармас. Это его вещи. Он хозяин подвала, где вы живете. Сварливый, вредный старичок, он может вас выгнать, чуланчик – его комната, куда он не пускает чужих, а в особенности – детей. Он очень не любит детей, шумных, непослушных, которые лезут куда не надо.

Ты поверил в Бармаса – раз и навсегда. Но ты был тоже сочинитель, фантазер, сын своей матери. Этого она не учла.

Ты перекроил образ по-своему. Бармас стал в твоем воображении существом из многочисленного тайного народца, что живет под городом, роет ходы между подвалами, всюду бывает и все – снизу – видит; из сурового народца, небезучастного к людям, охраняющего тех, кто им по нраву, взимающего плату старыми вещами.

Мать горбилась, слепла над корректурами, брала все больше ночной работы на дом; ты чувствовал, как она боится, боится допустить ошибку, боится не успеть, боится поздних ночных шагов в парадном, боится всего на свете.

И ты, как бы готовя убежище, вообразил, что в чулане у Бармаса, стоит Бармасу только приказать, могут появиться уютные кровати, разнообразные припасы, кульки круп, сладкие головы сахара, бочонки сельди в тузлуке, коробки конфет. Он может укрыть вас там, если придет беда. А потом сделать так, чтобы дверцу нельзя было найти снаружи.

Однажды, когда мать ушла в ночную смену в типографию, а на улице поднялся великий ветер, загрохотали на крышах оторванные листы железа, ты пробрался с керосинкой в чулан и тихо попросил, ища защиты:

– Бармас, покажись!

Тут что-то шелохнулось в темноте под кушеткой. Конечно, это была крыса, но именно этого движения тебе и хватило, чтобы уверовать: Бармас отозвался.

В следующие дни ты стал отщипывать, укрывать с ужина корочку, песчинки сахарные, кусочек печенья. В этом не было логики: зачем Бармасу твои крохи, если у него есть бесчисленные припасы? Но ты чувствовал, что так нужно. Это жертва. Бармас поймет.

Подношения съедала крыса. А ты верил – это Бармас забирает. И охраняет. Тебя, маму. Весь дом. Даже вредного дворника Чубака и его кусачую собаку Маруську. Охраняет – и держит для вас двоих место в чулане на самый крайний случай. Блюдет свою сторону уговора.

А потом началась война. Скоро остановились трамваи, больше не толкали они землю, не шевелили кирпичи. В подвальном окне то и дело стучали по булыжнику солдатские сапоги, потом пошли ноги в ботинках и обмотках, а там и окно завесили наглухо: мас-ки-ров-ка.

Ты больше не ходил в школу. А вот мать на работу ходила; но почти ничего, кроме усталости, домой не приносила. Ты по-прежнему таил крошки со стола, относил в чулан, но вера твоя стала озлобленной. Ты не раз просил Бармаса впустить вас, накормить; но Бармас не отвечал. Мать жаловалась скупо, что и многие взрослые перестали друг другу помогать. Это делало Бармаса совсем настоящим. Выходило, что мать-то была права: Бармас и в самом деле паскудный старикашка, раз он сидит в подземелье, пухнет на харчах.

И вдруг ты догадался: припасы его – краденые. У людей краденые. А значит, отобрать их нужно. И вора наказать.

Конечно, ты не сразу веру переменил. Надеялся временами, что вернется прежний Бармас. Он просто ушел, нет его в чулане, война же, война и его народец испугала: бомбы аж до подвалов достают.

Уже не было и крошек. Но ты все ходил в чулан, чтобы показать: помню, появится еда – так тут же принесу.

А в город пришла зима, завалило улицы, из дома еле выйдешь. Раньше бы дворник, Чубак, откопал. Но пропала сперва дворникова сука Маруська, а потом и сам он сгинул куда-то. Снег у окна не таял, навалился, грозя выдавить стекло, рухнуть в комнату. А мать стала вещами из чуланчика печку топить.

Тогда ты, наверное, и решился. Поворот совершался в тебе медленно. Тогда вообще все совершалось медленно, как бы сквозь встречный лютый ветер.

Сперва ты выбрал нож. Раньше нож резал мясо и овощи, а нынче мать неловко щепила им лучину. Ломала капустной сечкой пол в чуланчике и щепила.

Теперь там была дыра, в чуланчике-то. Дыра вниз, в подземелье, куда сбежал, наверное, Бармас.

Однажды мать ушла. Через оледеневший город к лучшей подруге. У той отец был врач, военный хирург, с большим пайком.

Ты, ослабевший, стал будто в полусне обыскивать комнату, вынюхивать съедобное. И в коробочке, где лежали бочоночки лото, карты и игральные кости, нашел кубик сахара. Когда-то давно, когда сахар еще был на свете, ты зачем-то украл и раскрасил этот кубик, нарисовал на его боках черные точки: единица, двойка, тройка, четверка, пятерка, шестерка. Нарисовал и спрятал в лотошнице.

Ты запихнул его в рот и стал грызть, но сахар не поддавался, его ж щипцами колют. И тут какой-то неприятный голос в голове, похожий на голос дворника Чубака, любившего поучить ребят постарше блатным ухваткам, сказал:

– Тю, лопух! Ты сахарочек-то в чулане у самой дырки положи. А сам рядом жди. Придет твой Бармас. Никуда не денется. У них там тоже голодно.

И, когда что-то небольшое, шустрое шевельнулось в провале, ты ударил ножом. Бармас рванулся, прыгнул на тебя, и ты отшвырнул его, тыкал ножом, попадая в пол, в землю, в живое и липкое, шерстистое и слабое, но кусачее. Бармас пытался уползти, скрыться в своем подземелье, но ты схватил его тельце и шваркнул о край дыры, об острые обломанные доски.

И, замерев, ощутил, что Бармаса больше нет. Есть только жуткая пустота в том месте, которое он занимал в твоем сердце.

Утром вернулась мать – с банкой сухого молока; с банкой будущего, которого хватит до весны.

Она разделала, сварила мертвую крысу – и похвалила тебя за храбрость.

Ты ел крысятину, и тебе казалось, что пустота в сердце заполняется чем-то тревожным и скверным, словно убитый старичок, обернувшийся по смерти пасюком, смеется над тобой.

…Мареев, давясь и кашляя, выдернул руку из бесчувственной, холодной руки Калюжного.

Он чувствовал странный, как будто что-то там режется, зуд под ногтями.

Ему хотелось копать.

Амбар

Амбар стоял далеко в холмах, у поворота полузаросшей дороги, что вела раньше в соседнюю деревню, – в давнюю войну ее избы разобрали советские саперы на бревна для гатей в болотах. К амбару сходились клиньями три поля. Тощая, не дающая комьев, не липнущая к железу лемеха, сквозящая мелким светлым песком земелька, каждую весну выталкивающая на поверхность камни: с куриное яйцо, с кузнецов кулак, с человечью голову, с поросенка… Причудливо окатанные древним ледником, омытые дождями от пыли валуны, багровые кварциты, розовые, с желтой искрой слюды, граниты казались – ибо имели форму, сродственную овощам, – плодами здешней нерадостной почвы, вздутыми желваками обильного каменного мяса, что идет на стол болотной и лесной нежити, костяным великанам, живущим в холмах.

На высоком, по колено, фундаменте из полевых валунов, поросших лишаем, перечеркнутых белыми сальными прострочками кварцевых жил, и стоял амбар. Его сложили из темного, будто перекаленного в печи и начавшего обугливаться, кирпича, кирпича привозного, никому тут не известного сорта, поуже и покороче обычного. Кладка была выверена, выровнена с таким пугающим избытком точности, что казалось: да уж амбар ли это? Люди ли его строили?

Простой прямоугольник стен. Двускатная, крытая ржавеющим железом крыша. Но предельная строгость кладки дала идеальные углы, и это идеальное, ненужное тут, в скудном и нищем краю холмов и болот, резало глаз. И чем дольше случайный прохожий всматривался, тем сильнее хотелось ему зажмуриться, развидеть амбар, словно в геометрической точности линий проступала недобрая бодрствующая сила.

Амбар, казалось, слишком велик. Что ни сажай, не найдется такого растения, такого плода, овоща или зерна, чтобы жатвы с трех ближних, лоскутных полей хватило заполнить его хотя бы на треть. Поэтому мнилось, что не для будничного урожая он построен, а для некоего празднества плодородия, для неведомого растительного племени, для чудесных семян, что родят втрое, вчетверо обильнее обычных.

Амбар был длинный, вытянутый по оси долины. В закатные часы, когда медвяные солнечные лучи подсвечивали его из-за седловины холма, он еще вырастал и вытягивался. А окрестные реденькие, крапчатые леса, пологие невыразительные холмы, мшаные охряные плеши болот, наоборот, сникали, приседали, съеживались. И тогда – на минуты – казалось, что в амбар, как в ларец, можно сложить, аккуратно разобрав на части, вынув детали из гнезд и пазов, всю окрестность. И только сам амбар, огромный снаружи и беспредельный внутри, останется висеть в пустоте, даже не шелохнувшись, не ощутив веса вмещенного.

Досужие знатоки, бродяги, прохожий люд, сличали клейма на кирпичах и толковали, что, мол, строили-то немцы. Давняя, дореволюционная постройка, сахарную свеклу думали растить, нарезав и раскорчевав еще полей. Но толки эти не приклеивались к амбару, не складывались в простодушную родословную.

Птицы не вили на нем гнезд. Жук-древоточец не селился в стропилах. И только пугливые, верткие, стремительные косули приходили ранним утром, когда фундамент покрывался каплями росы, слизывать соль, выступавшую белесым кристаллическим налетом на цементных швах меж валунами, – и исчезали, уносились, прикрывшись тенями и туманом, к ближним перелескам.

На деревянных воротах амбара, окованных полосами ноздреватого, хранящего отпечатки кузнечного молота, железа, висел в широких проушинах тяжкий, как бычье сердце, вороненый замок.

Замок был, видно, из оружейной стали, по оружейным лекалам выточен; состоял в близком родстве с умными и точными механизмами войны; пах – и запах не выветривался с годами – винтовочной смазкой. Замок был тоже велик, со скворечник или кукольный дом, и, казалось, в нем может жить ключник, дух и страж амбара.

Ключа же не было ни у кого.

И никто никогда его не видел.

Все местные жители знали или были уверены, что в амбаре пусто, – а чему там быть-то? Но замок, сложнейший, как часы, очевидный и грозный, как гербовая печать, свидетельствовал, что в амбаре что-то есть, сто́ящее такой охраны.

Всякому зданию в округе была работа. Всякая рига, хлев, сарай, дом, комната или подвал чему-то служили. Но амбар у дальних холмов был исключен из оборота крестьянских дел. Он просто стоял, заброшенный, хотя не ветшающий, ненужный, неудобный, слишком большой для малых местных починов. Бывало, какой-нибудь новичок, назначенец, горячая голова, предлагал разобрать его на кирпич, или устроить там отделение колхозной фермы, прорубить окна, протянуть электричество, починить дорогу. Но потом откладывал, забывал за рутиной и тягомотиной, становился здешним, угрюмым, снулым – или уезжал в другой район, рассказывая там собутыльникам о странной диковине. Бывало, случайная комиссия, залетная проверка, натыкалась на амбар, велела открыть. Узнав, что ключа нет, сыпала налево и направо бестолковым матерком, грозила людям, небу, холмам, требовала привезти слесаря, срезать замок горелкой. Но пока искали, пока везли, запал пришельцев иссякал, сменяясь тугодумной усталостью, и они, посмурнев, уезжали.

Тутошние же амбар не считали своим, словно он стоял за незримой чертой обжитого, связанного нитями обладания и наследования. Увидев, вспоминали о нем наново, ощущали, вздрогнув, его стать, норов – и забывали до следующего раза. Дети, свободные от безмолвных договоров старших, могли бы увлечься его загадкой. Но дети редко рождались в том краю, словно случился там скрытый разлад меж женским и мужским. А кто являлся на свет, являлся уже – с младенчества – взрослым, овеянным дымной, горькой скукой жизни.

Но однажды, в странный год, когда в августе местность наводнили зайцы, крупные серые зайцы, объевшие всякий злак, неделями шнырявшие в кустах, будто не слыша грома охотничьих ружей, не пугаясь смертей промеж своего племени, – у колхозной незамужней бухгалтерши Анны родился мальчик. Отец был нездешний; прошлой осенью Анна ездила на курсы в областной центр, там и забеременела. К этому без осуждения отнеслись, дела взрослые. Бухгалтершей Анна была наилучшей, второй такой не найти, в колхоз на отшибе не заманить, да и тридцать пять лет ей, потом уж поздно будет.

Анна была белобрысой, веснушчатой, рыхловатой, но крупной в кости; плоть от плоти скудных холмов и полей, где пасутся рыжие, в белых облачных пятнах, неприхотливые коровы. Медленная, спокойная, считала она цифры, и все у нее всегда сходилось, словно через бухгалтерию, через счет вещам, деньгам, людям она исподволь подправляла жизнь края, сводила нужные концы с концами.

А вот мальчишка, Иван, родился у нее другой, не в материну, не в местную породу. С детства без солнца загорелый, черноволосый, бодрый. Из люльки сам вылез, из дома сам выполз, раньше года на ноги встал, раньше двух за забор домашний вышел… И проснулась вдруг в соседях деревенских настороженная заинтересованность, чувство сквознячка. Стали к нему старшие, давние, присматриваться как бы невзначай, в разговорах упоминать вроде бы случайно, без похвалы или неодобрения, – но рождая этим повторением, трением слов некое недоброе электричество, копящийся заряд.

Потом, в третий год, выяснилось: мальчишка не говорит. И говорить не будет, сообщил приезжий доктор, можно даже не стараться, операции не помогут, и психотерапия не поможет, дело в гортани, нет там одной важной мышцы.

Деревенские на словах Анне посочувствовали. А сами вроде как приободрились: злорадное промелькнуло и погасло, ушло в песок.

Лет до восьми жил Ваня всеобщим приглядом. Мать на работе, в конторе, а он гуляет по деревне, бывает, в огороды, в дома заходит. Тихий, вежливый, но упорный, как муравей. Кто ему радовался слегка, кто ради Анны терпел: важный она была человек, могла придержать выплату, а могла и надбавить рублишек.

Но потом стали замечать, что ходит он чаще всего в одни и те же дома. И смотрит там на одни и те же вещи.

Просто стоит, минуту, две – и смотрит.

На темно-синий эмалированный двухлитровый бидон.

На сломанные часы с кукушкой.

На пепельницу зеленого бутылочного стекла.

На лейку жестяную.

На абажур бордового бархата, молью проеденный и штопанный не раз.

На кнут, редкой, звонкой кожи кнут, что висит, свернутый кольцом, на гвоздике.

На лопату, самую обычную лопату, прислоненную к стене сарая.

На фарфоровую фигурку балерины с отколотым краем взбитой пачки.

На рулетку тряпичную, что лежит на полке.

На тяжелое, душное пальто темно-зеленого довоенного сукна.

На ножницы широкие, портняжные.

На швейную машинку ножную.

На керосиновую лампу.

На флюгерок резной – жестяного петушка на крыше.

На термометр длинный, стеклянный, с ярко-красной жилкой, на окне.

На пыльный гобеленчик с оленями.

На зеркальце настольное.

На кочергу кованую, закопченную.

На стул с резной спинкой.

На картинку на стене, репродукция в копеечной рамке, “Утро в сосновом лесу”.

Не сразу заметили это, ибо Ваня умел ускользать, исчезать для времени и внимания. Но однажды у старика Маркела, у сторожа колхозного, пошли под Ваниным взглядом те самые часы с кукушкой, что стояли уж десятилетия как.

Маркел был Анне дальняя родня, дядя двоюродный или троюродный. Ничтожный человек и нижайший вроде бы, всеми помыкаемый: Маркел то, Маркел сё, Маркел принеси, Маркел найди. Но все будто знали, что Маркел согласился играть эту роль и играет в свое удовольствие, но может прекратить в любой момент. Потому никто и не пенял ему, что поручения на самом деле не исполняются, никуда Маркел не идет, ничего не ищет. Спит допоздна, за полдень, днем мается, мастерит в сарае на верстаке какие-то безделицы, фигурки, что ли, из дерева и металла или блесны точит для рыбалки. А к вечеру достает бушлат свой черный, чистит винтовку, заправляет отборным керосином фонарь “летучая мышь”. Выкуривает папироску на крыльце, когда сумерки сменяет темень, и уходит до утра – мелькает во мгле его яркая желтая лампа на задах ферм и коровников, на ближних пажитях, у межевых камней, у колодцев, у водяной мельницы на ручье, около Черного овражка, куда сваливают падаль и мусор, около пруда, на перекрестках полевых дорог – и у дальнего полевого амбара тоже.

Широко шагает Маркел, версты и версты проходит за долгую ночь. Не болеет, не хворает. Солнце ли, снегопад стеной, дождь проливной осенний – выходит сторож с фонарем, с винтовкой военной, отгоняет ночное зло.

Кто помоложе, те удивляются: а что, собственно, охраняет Маркел? Чего в деревне красть-то? И, главное, кто красть станет? Пуста округа, одни порожние километры. Ни воров нет, ни шаек бандитских. Только старые военные окопы да братские могилы под скромными посеребренными пирамидками. Но подрастают чуть, начинают чуять жизнь по-взрослому и понимают однажды: нужное дело делает Маркел, всем во благо, и смотрят из окон домов на мелькающий в ночи желтый фонарь с двойным чувством благодарности и опаски: благодарности к Маркелу, что встал обороной вокруг деревни, и опаски, – потому что Маркел ночной знает что-то, о чем дневной не расскажет.

Маркел и пришел к Анне вечером на разговор, накануне службы. Бушлат ремнем перепоясан, винтовка за плечом, на голове фуражка без кокарды. Высокий, выше любого в деревне, сухой, пахнущий лаком столярным. И впервые Анна, будто очнувшись, подумала, что не похож Маркел на других деревенских, особая в нем порода, которая будто бы сыну ее, Ивану, ближе, и отцу его мимолетному, о котором она почти ничего не помнила, поскольку пьяна была изрядно и весела.

– Здравствуй, Анна, – сказал Маркел и мнительно поправил фуражку, сдвинул на миллиметр, добиваясь одному ему ведомой и необходимой точности.

– Здравствуй, дядя Маркел. – Анна уже слышала от соседок, что под Ваниным взглядом пошли Маркеловы древние часы, и хотела защитить сына, сказать сторожу, что, мол, пусть будет благодарен, два часовых мастера починять не взялись, а тут ни денег, ни хлопот не нужно, сам собой механизм заработал. Но Маркел еще раз поправил фуражку, приподнял ее чуть и посмотрел на Анну пристально. Анна вздрогнула и ощутила все долго ею от самой себя таимое: что Иван – не ее сын, ибо нет в нем ничего, ни кровинки, от матери, и она это чует. Все в нем от отца, секундного, случайного. А может, и не от одного лишь отца, а от всего рассеянного отцовского племени, от всех его родов и поколений, от всех его ветвей живых, а тем паче мертвых. От праха и пепла сын рожден, от ветра ночного в пустошах. А ей он не родной и родным не будет.

И потому сказала Анна:

– Приболел Ваня. Жар у него. Лихорадка, чудится всякое. Он неделю дома побудет, на печи полежит.

Пожевал тонкие, бескровные губы Маркел, висок пальцем поразминал и сказал:

– Добро.

С того дня Ваня редко гулял по деревне и в чужие дома не заходил. Был у Анны большой сад, три десятка дряхлых яблонь, подпорками обставленных, проволокой стянутых, – того гляди, разломятся: нутро сгнило, муравьи там живут. Кроны дикие, как грива нечесаная, яблоки мелкие, все в парше. В саду он и обосновался, сарайчик выстроил из рухляди, инструменты где-то в траве нашел. Стал с яблонь щеткой медной гнилую кору счищать, ножовкой ветки ненужные, только соки из ствола тянущие, опиливать. И к концу осени вдруг просветлел, продышался старый сад.

А весной – взорвался цветением. Окутался в одно утро бело-розовым: не кисеей, не туманом, а густыми, непроглядными облаками с ровной, округлой, будто художником выписанной, кромкой.

Неясное, беглое смущение навел расцветший наново сад на сельчан. Словно и живописная прелесть, и возрождение деревьев, и обещание плодов будили вовсе не то, что должны были. Красота – но было в этой красоте что-то тревожное. Слишком душисто, слишком ярко – а за этим будто бы и не живо; будто намекает на что-то.

Потому и ходили по своим будничным делам теперь так, чтобы сада не видеть. Не толковали о нем впрямую, не упоминали, ждали втайне скорых заморозков, чтобы цвет холодом побило, чтобы почернели, скукожились, опали лепестки. Но не пришли обычные холода в том мае, хоть прежде являлись каждый год. Тогда стали окольные разговоры вести, мол, бывает и так, что вся могутная сила в цвет уходит: цветенье пышное, на загляденье, завязи схватываются – а не вызревают потом яблоки, так и остаются зелеными карликами, уродцами.

Смотрели исподтишка, мерили самые дальнозоркие: зреют ли яблоки-то? Пузатеют? Наливаются? И по всему выходило, что вроде правы знатоки: уснули в июне яблочки на ветках, как замерший младенчик в утробе матери.

Не растут.

И как-то легче всем от этого стало, веселее, будто испугались не пойми чего, какой-то выходки шутовской, за настоящую угрозу ее приняли. И стали ходить прежней дорогой, на сад поглядывать с усмешечкой, показывать друг другу, большой и указательный пальцы разведя на два сантиметра: вот такусенькие-то яблочки, мол!

И не растут.

В июле, в первых числах, случилась буря. Места-то ветреные. Воздушные реки текут меж холмов, редко-редко бывает день, чтобы колосья в поле стояли тихо и ветви не качались. Всегда есть флюгеру забота, белью стираному прохлажденье и отрада. И на ночь не стихает, дует, дует, тени, что Маркелов фонарь отбрасывает, колеблет, оживляет. Уроженцы здешние, в другие края попав, непривычно себя чувствуют: воздух там медленный, загустелый, ты выдохнул – другой вдохнул, словно из одной миски едите. То ли дело на родине, папиросу если в кулаке не спрятал, ветер сам ее в секунду скурит, спалит, только искры и полетели!

Но тот ураган был особенный. Обычно ж тучи неделю собираются, бродят, заквашиваются в небе, как в чане. А тут – небо под вечер посерело, потом потемнело, словно выгибает, продавливает его что-то с той, верхней, стороны. Забегали, барахло собирая, скотину загоняя, ставни закрывая, проверяя запоры, засели по домам, даже Маркел в сторожу не вышел. Стиснуло тишиной, аж уши заболели, рамы хрустнули, и давило, давило, у кого-то из младших носом кровь пошла, кошка мертвыми котятами окотилась, лампочка в пустой комнате лопнула, икона смоляной слезой заплакала…

И рвануло, ударило уже в ночь. Ветер понесся, как с горы, ревущий на сто голосов: крики и стоны, молитвы, рыданье и плач. И летел ветер, вжимал дома в землю, проницал навылет бревна стен, выдувал прочь спертый дух, наполнял комнаты, шкафы, подполы, комоды, короба, подушки, банки, только в лампочки и градусники проникнуть не мог; ярче, быстрее горели свечи, сдувало, уносило пыль лет, и звякали, брякали, отзывались вещи.

Снаружи была тьма кромешная. Деревенские вслушивались: не падают ли яблони старого сада? Не ломаются ли трухлявые стволы? И всем казалось, что раздается треск деревьев, и терпеть ураган было легче, будто послан он сокрушить сад, а мы, мол, ни при чем, не по нашу душу ненастье.

Сад же наутро стоял невредим. Но лютый ночной ветер его будто освежил, переменил прическу. Сад был тот и вроде не тот, как будто он за ночь подрос, нащупал корнями свежую водяную жилу и напился вдосталь, приосанился.

И яблоки – вроде те же, каменные, зеленые, горох, – а кажется, стали больше, чем вчера.

Голоса из ветра их разбудили, что ли, совлекли ступор, засонье – в июле яблоки выстрелили ростом, нагнали размер и вес, зарумянились нежно. Сад огрузнел под тяжестью плодов. А деревенские начали обсуждать будто невзначай, что стволы-то гнилые. Труха внутри, значит. И ветви гнилые, сердцевина порченая. Скоро ломаться начнут, какие рогатки не подставляй. И сам себя яблочный урожай погубит.

Ветки потрескивали, гнулись ниже и ниже – но ни одна не сломалась. Мальчик Ваня и в самом деле рогатки в лесу рубил топориком, расставлял их умно, с верным упором и наклоном, – но чувствовали самые чуткие, и старик Маркел в особенности, что не в умении тут дело. Столько яблок уродилось, такой вес на ветви давит, что и подпорки не помогут. Должны, должны не выдержать, переломиться, всегда слабина найдется… Но – не ломаются, будто что-то их держит кроме подпорок.

На весу держит.

Стал Маркел днями присматриваться. Вот ходит Ванька, траву косит. Трава изрядно в рост идет, будто и ей от яблонь силы перепадает. Раскладывает скошенную траву вокруг стволов, чтоб прела и удобряла. Таскает с колодца воду, поит деревья: буднично и скучно, равнодушно, как другие деревенские.

Но, если вглядеться, как умеет один Маркел, не зря же он сторож, зрячий среди слепых, – видно, что ходит Ванька чуть присев, прогнувшись: словно тяжесть давит на плечи, и носит он ее, эту тяжесть, с собой. Ветви застыли, не шелохнутся, яблоки зреют, тяжелеют. Мальчишка держит их, приняв на себя тяготу всех дерев, – и сам растет, растет быстрее, чем растут ребятишки от летней работы, от солнечных летних дней; мальчишеское выветривается, приходит взрослое. И чует Маркел, что не справился он, сторож. Десятилетия ходил дозором, городил невидимую ограду вокруг деревни, а все ж тень прокралась. И что с ней теперь делать? Как выкорчевать?

Яблоки в Аннином саду созрели в одну ночь августа, все разом: еще вчера подоспевшие, а сегодня – спелые. Но странная, небывалая это была спелость. Яблоки окрасились в гамму камней на полях, от багрового до розового; так засветились, словно в восковой, блестящей их оболочке не мякоть белая, сахарная была заключена, а плоть, кровью напитанное мясо.

И стали падать.

За день упали почти все, мягко ткнулись в сухую солому, что набросал мальчик.

А наутро начали гнить.

И гнили не как яблоки, забродив, покоричневев, покрывшись плесенью: дух стоял, будто на бойне. Мухи слетелись, как на всамделишную убоину, а вот кабаны, зайцы, птица домашняя, все, кто на падалицу падок, сада сторонились. Собака соседская, дворняжка цепная, в конуру забилась и скулила тихонечко.

А мальчишка старую, ржавую, со скрипучим колесом, тачку взял – и принялся яблоки вывозить. И не куда-нибудь в компост или в Черный овражек, куда садовый мусор сваливают. А через поле, мимо амбара, к Моховому болоту. Деревенские туда не шастали, а зачем, трясина, марь, пустошь дурная, ни ягод, ни грибов. Пучат газы утробу болотную, выходят со стоном, с бульканьем. Только сам Маркел захаживал иногда, стоял на топком бережку, смотрел рассеянно на кочки и ржавь, на радужные железистые разводы на черной торфяной воде. И уходил.

А теперь мальчишка взялся яблоки не-яблоки гниющие в трясину сваливать. Порывался Маркел его приструнить, заставить в овражек возить, но все ж крепился; не по нутру ему было, что мальчишка делает, но чуял он, что так надо, пусть возит, пусть болото кормит, один раз уже мясцом кормленое, пусть, пусть…

В два дня вывез все Ваня. И поник, затих, пропал в опустевшем саду, в конурке своей. Но Маркела не проведешь; знал он уже, куда Ванятку теперь потянет. Знал и ждал.

Так и вышло. Стал мальчишка тайком из деревни уходить, бродил один. И все чаще оказывался близко к амбару, что стоял в заголенных, заветренных после пахоты полях, как пустой сундук.

Странно, сладко было Маркелу видеть, как мальчишка шлёндрает, сам не понимая, что за силы его ведут, властвуют уже над ним. Мается, плетется, выписывает кругаля, ковыряет мыском камни в бороздах, ест позднюю, лиловую, кислую сливу в посадках, глазеет на косуль, несущихся, подбрасывая белый задок, жует задумчиво мелкий шиповник, алеющий крапинами, как кровяная взвесь от выстрела в упор; следит за парой ястребов, кружащих над полем, – и притягивается, притягивается к почернелому амбару.

Сперва Маркел хотел мальчишку остановить, упредить, как того требовала выучка сторожа. А потом сменил мнение: пускай идет, пускай коснется замка, пускай ощутит, что оно такое…

И увлекся Маркел, замирало у него встрепенувшееся, сбросившее годы сердце. Стал он брать с собой старую, вытертую фляжечку с первачом, прикладываться, разгоняя кровь, подпитывая внутренний жар. Срединные дни осени стояли, вороны во множестве обсели поля, на дороге к амбару, там, где черепашьим панцирем проступала старая гладкая брусчатка, колотили они крепкими клювами каштаны, и другие каштаны лежали раздавленные колесами грузовиков, напоминая ему, как тут же, на этой брусчатке, валялись когда-то пуговицы, мундштуки, монетки, стекла очков, раздавленные ногами…

И Маркел упивался переплетением прошлого и настоящего, подобным игре света и тени в вянущей листве. Он не знал твердо, что, собственно, случится, когда мальчик тронет замок, – и был абсолютно уверен, что в этот миг амбар покажет норов, прищемит нос нахалу, вмажет так, что клочки полетят… Все чаще ему мнилось, что узнаёт он мальчишку. Тот, конечно, чуть повыше был, поскладней, но так это не важно, одно племя, одно семя. Значит, ожил, вернулся, постреленок, живчик, – приговаривал Маркел и суеверно поглаживал покорное, гладкое ложе винтовки.

И вот коснулся Иван замка наконец. Маркел думал, убьет на месте, – а ни-че-го. Стоит, пруток железный поднял, стал в скважине замочной ковырять.

И почуял Маркел, что есть на мальчишке защита, почуял, а уж не мог остановиться в злобе и разочаровании, что амбар сам себя не оборонил. Старые, от амбаровых щедрот доставшиеся солдатские сапоги – сносу нет, только подметки меняй, – сами зашагали, повели ноги караульной походочкой, понесло Маркела вслед за сапогами, и закричал он:

– Стой, стервец! Стой, сучий потрох, стой!

По дороге в деревню стукнул Маркел мальчишку пару раз. Не собирался вроде, а пришлось, для порядку, для острастки, с ними иначе нельзя, с шустриками этими. А у того возьми да пойди носом кровь. Почти случайно ведь нос задел-то, не хотел, да и если б хотел, кто ж знал, что нос такой слабый, как у девчонки… В светлой бязевой рубахе мальчишка был, кровь ее залила ярко и каплет, не останавливается. Волочет Маркел мальчишку за вихры черные, и хорошеет ему, чудо как хорошеет, ибо выполнил он общую службу сторожевую, не позволил вокруг амбара шнырять. А теперь может взыскать и свое, личное, Маркелово.

В колхозе как раз сход был, обсуждали водокачку, трату общественной воды на частные нужды, на полив огородов и питье скотине. Уже раздухарились спорщики, сцепились – кто имеет коров и кто не имеет, кто сколько картошки сажает, траты-то на всех одинаково распределяются, Анна расходы считает, говорит, мол, инструкция ведомственная такая, и сделать ничего нельзя. Гам, ор, сбоку уже к драке готовятся, присматривают штакетины покрепче.

А тут Маркел мальчишку приволок. И стихло все, будто люди заранее догадывались, что произошло у амбара и произойдет здесь, на пустыре у правления; ждали этого момента всю жизнь, готовились, не готовясь, но смутно помня, что есть роль.

Маркел подвел его к Анне, ничего не объясняя встречным, и сказал, подтолкнув мальчишку в спину:

– Забирай. Завтра в город повезем. В интернат.

И Анна забрала, обняла, ничего не спрашивая, будто тоже зная, что так суждено.

Ночью же в домах, хоть и был ясный, свежий поздний сентябрь, стало как-то душно, курно, словно рано задвинули заслонку и нахлебались угару. Во тьме просыпались вещи: темно-синий эмалированный двухлитровый бидон, сломанные часы с кукушкой, пепельница зеленого бутылочного стекла, жестяная лейка, абажур бордового бархата, кнут, что висит, свернутый кольцом, на гвоздике, лопата, прислоненная к стене сарая, фарфоровая фигурка балерины с отколотым краем взбитой пачки, тряпичная рулетка, пальто темно-зеленого довоенного сукна, портняжные ножницы, швейная машинка, керосиновая лампа, резной флюгер, длинный градусник, пыльный гобеленчик с оленями, настольное зеркальце, кованая кочерга…

Вещи, не двигаясь, исторгали звуки своего труда и существования: звоны, скрипы, щелчки, шорохи. И люди, разбуженные духотой, слушали, наливаясь страхом и злобой, ибо чувствовали безошибочно, какие именно вещи звучат, откуда взятые, от кого доставшиеся.

Утром же шофер, отупевший от бессонницы, потерявший сметку, долго не мог завести грузовик. А когда подъехал наконец к дому Анны, там уже собралась вся деревня. Стояли молча, почти не двигаясь, изнуренные ночным бодрствованием. Но за вялостью, за снулыми осанками чувствовалась решимость зверя.

Анна сама вывела сына. Маркел ждал у кабины, единственный со свежей головой, с ясным, недобрым, долгим взглядом. Но вот, когда до сторожа оставалось два шага, мальчишка вывернулся, шустрый, как заяц, ускользнул от Маркеловой руки и помчался по дороге за деревню, мимо опешивших сельчан.

– Лови-и-и-и-и! – выкрикнул, надрывая легкие, Маркел.

Пихнул шофера:

– Разворачивай! – И парням, мужикам, кто поживей: – В кузов давай, в кузов! Ходу!

И вдруг толпа задвигалась, распадаясь, и вновь собралась в движении. Мужчины, кто поместился, в грузовике, подростки и женщины побойчей – бегом, понеслись за мальчишкой, будто затем и собрались заранее, будто выгоняли с кислым, трусливым потом свои ночные опаски. Лови! – полетело вперед. – Лови, лови!

Грузовик нагнал мальчишку в минуты. Десяток метров еще, и быть ему раздавленным. Но он свернул в поле, понесся, легконогий, по свежей пахоте наискосок к амбару. Грузовик вильнул тоже, но застрял в кювете. Мужики попрыгали из кузова, побежали вслед, но пашня-то то недавняя, за ноги хватает цепко; приотстали. А Маркел шофера выкинул из кабины, сам за руль сел, сдал задом ловко и в обход, по дороге буквой Г, подъехал к амбару аккурат за мальчишкой. Тут и мужики подоспели, угрюмые, озлобленные погоней; взгляд к бороздам тянется, и лежат в бороздах камни-голыши, плугом вывернутые, красные и багровые, такие гладкие, такие удобные, сами в руку просятся… Один как бы невзначай голыш поднял, подкинул, вес проверяя, перехватил половчей, а за ним второй, третий, четвертый, пятый… Позади женщины и ребятня галдят, набегают через поле, а дорогу Маркел грузовиком перегородил.

Мальчишка дождался, пока взрослые поближе не подойдут, встал спиной к ним, лицом к амбарным воротам – и развел створки взглядом. Лопнула дужка замка, выпал он из проушин, долгое эхо полетело в холмах, взмыли вдали птицы, что в посадках кормились, порскнул через поле пестрый кабаний табунчик; мужики камни выронили.

Хлынул в амбар ясный, горчащий йодом осенний свет.

Внутри было пусто.

Хоть шаром покати.

Но поежились все от той пустоты.

Почуяли, что не пуста она.

Вопиет об утратах, о потерях; о тех, кого нет и не будет больше.

А Маркел обмер. Вспоминал, впервые за десятилетия, как намучился он с этими пустотками. Войдешь в дом, и сразу видно, что кто-то тут был, жил: пустотка. Ни мебелью ее не закрыть, ни ковром завесить. Слово это он тогда и придумал: пустотка. Научился, как их выкорчевывать, чтобы жизнь поверх смыкалась, затягивала, заращивала заподлицо. Не клещами, не топором, не железом, не солью, только руками живыми, сильными; тянешь, сдавливаешь – и сюда, в амбар, несешь, а куда ж еще, тут им, пустоткам, самое место, здесь и начало, здесь и конец, отсюда они произошли…

Потому и не помнят, не знают ничего другие, младшие, что он труд свой на общее благо совершил. Затем и нужен амбар такой большой.

И не видит уже Маркел, как стоят, потупившись в смятении, деревенские и глаза прячут. А видит других, другой человечьей породы, смуглых, чернявых, что стояли тут, согнанные со всей округи, и так же избегали на ворота амбара смотреть.

И кажется ему сном, небывальщиной вся последующая жизнь. А правдой – лишь тот день, когда приехала в деревню запыленная легковушка иностранная и чужой офицер спросил, говорит ли тут кто по-немецки. Он и отозвался, побывал же юнцом, солдатиком в плену в империалистическую, вот и шпрехал слегка. Отозвался, думая, что спросит офицер про дорогу, не впервой, и за указание, если повезет, папироской расплатится. А когда тот стал про коровники и амбары расспрашивать, вообще решил, что тыловик это, интендант, что зерно и скот реквизируют, перевозят, перегоняют, и указал охотно: есть, мол, за деревней большой амбар, пустует, ваши же, немцы, под свеклу сахарную строили…

Он, Маркел, и сторожил в ту ночь. Так приказал тот офицер. Винтовку ему дали, из советских брошенных, бушлат, фонарь. Догадывался он, что утром будет, потому как по-ихнему, по-немецки, понимал. И ходил вдоль стен, фонарем себе подсвечивая, стараясь не слушать, что там в амбаре деется, кто там стонет, кто плачет; остро чувствуя холодный ветер, росу, свою жизнь, в которой будут еще годы, десятилетия, только отстоять, отходить, отбыть эту ночь, долгую ночь конца сентября.

Что ж, жизнь действительно вышла долгой; дольше многих. А могла бы там и кончиться, офицер его строго предупредил, – если б сбежал тот мальчишка смышленый, что в окошко вентиляционное выбрался, в узкий круглый продух над воротами; да вывалился неудачно, ногу подшиб, по стонам в поле его Маркел и нашел, как зайчишку подраненного.

– Где ты там, жидочек-желудо́чек, жидочек-желу́дочек; жиденок-жеребенок, жиденок-животенок, где ты, – шепчет Маркел, вспоминая, как шарился по темному полю с фонарем, – желудо́чек вострый, крепкий, лаковый, лакомый, маковый, таковой-разэтакий, жиганенок, жаворонок, жестяной человечек с пяти крылечек, жареный, пареный, на припеке вяленый, съест тебя немец, колбаса да перец, съест тебя, желудо́к…

И кажется ему, что он снова там, в осеннем поле непаханом, под вострыми синими звездами, волочет прихныкивающего мальчишку за загривок к амбару; ворот ему не открыть, ключ-то у офицера немецкого, и мальчишка будет ждать утра снаружи, под его присмотром, так и недолго до утра-то, вон уже небо светлеет на востоке… Потом уведут автоматчики пленный люд к Моховому болоту, к трясине – тоже он, Маркел, указал, где сподручнее расстрел вершить; и мальчишку уведут по дороге той мощеной, где вороны любят каштаны расклевывать, и останется там вроде сор, шелуха человечья, пуговицы эти, лоскуты, мундштуки раздавленные… А ключ от амбара офицер немецкий ему отдаст. Просто протянет и отдаст. Вроде как в награду или на хранение. Ну а он чего, он возьмет и доделает за немчурой, чего те не доделали, самый дух того племени выкорчует, вещи их, что немцы не забрали, сельчанам раздаст, а дух – дух в амбар, замок на ворота, а ключ в болото Моховое.

И не видит Маркел, что разошлись уж, отступились односельчане, и мальчишка сбежал. А сам он не беглеца в поле ночном ищет, приговаривая, вышептывая “жиденок-жеребенок”, а пришел к Моховой трясине и лезет в самую топь: вода по грудь, и скоро зальется черная смрадная жижа в рот.

…Под вечер принес племянник Маркела, Маркел-меньшой, из дядиного дома фонарь, бушлат, винтовку. Посмотрел ровно на соседей, на сельчан, что собрались у правления, судили-рядили опасливо, и сказал спокойно:

– Идите, люди, по домам. Я посторожу.

Мертвым сном спала деревня в ту ночь. А наутро нашли у крайнего плетня мальчишку. Без сознания.

Одеревенелый, полегчалый. Вроде он, а вроде не он: выцветший, бледный, белотелый, русый теперь, как все они, здешние. Не говорит, как и раньше, – так и хорошо, что не говорит.

Старый сад вымерз на корню в ту зиму, спилили его по весне на дрова, сожгли в печах. По весне же Маркел-меньшой из города новый замок привез для амбара, крепче прежнего, иностранной работы, тридцать шесть рублей по чеку магазинному. Жуткие деньжищи.

Й

Цок, цок, цок.

Пальцы соседки по экспрессу ICE клацают по клавишам.

Цок.

Цок, цок. Цок, цок, цок, цок.

Цок-цок.

Цок-цок-цок.

Цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок цок цок-цок.

Цок-цок.

Цок.

Иванов привычно засунул в уши беруши, вкрутил в ушные раковины податливый пластик, загородился приглушающей звуки вспененной мякотью.

А все ж доносится, хотя не так резко. Звонкое ц почти исчезло. Осталось лишь плоское ёканье нажимаемых клавиш.

Поезд поздний. Вагон почти пустой. Он мог бы просто отсесть подальше. Но он упустил момент первого возмущения, спонтанной реакции, который он упускает всегда. И сидит теперь, злобится впустую, мучительно ощущая в себе пассивное, выжидательное, аморфное, что у него вместо той твердой мышцы характера, что порождает ясные и однозначные поступки других людей.

Цоканье – у дамочки длинные твердые коготки – ударяет по суставам, по тайной, спящей акупунктуре тела. И тело оказывается разъято, как бывает разделено чертами мела, разложено на члены бездыханное предложение, выписанное на школьной коричневой доске.

На экране у нее таблицы, графики. Бизнес-презентация. И слова она наверняка набивает самые избитые, затертые, прибыль-убыль, дебет-кредит, проценты, финансы. Словечки траченые, прямо скажем, замызганные, всякий их знает.

Но это не слова простукивают его тело, расчленяют и парализуют. А сам звук рождающихся букв, вот эти звуковые чешуечки, отпечаточки: цок, цок.

Это ритм, шифр детства.

Он лежал в колыбели, бессловесный, еще не совсем здешний, ищущий первых связей с миром. А в соседней комнате бабушка дни напролет – а иногда и в ночь, если выпадала срочная работа, – стучала на печатной машинке.

То звонко, то глухо. Бегло или медленно. Скорописью, ниспадающими фортепьянными пассажами. Звучащие оттиски букв наполняли воздух, как зудящая мошкара – бабушка держала окна запертыми, чтобы сквозняк не разметал листы, – и он, младенец, дышал, насыщался ими. Тугие рычажки с литерами твердо ударяли по бумаге. И обстукивали его, простукивали. Про-пе-ча-ты-ва-ли.

Начались ранние красные сыпи. Перебегающие, играющие в прятки – то тут явятся, то там – диатезы. Думали, что от пыли или пуха тополиного. От паров близлежащих градирен, смрадов клейстерного завода. От вездесущих тараканов. От яиц.

А то были натертости, припухлости – от букв. То бабушка его – по нему – печатала и перепечатывала, будто он был – текст, который снова и снова правит редактор. Диатезы, сыпи – да, от букв. От граненых жалящих литер. От самого темпа и энергии печатания, ибо набирала и правила она не статеечки какие-нибудь, не диссертации по рублю пучок – документы, где жизнь и смерть решались.

Так он и вышел в жизнь, вырос весь переписанный, переиначенный: существо с десятком личин и начатков. Расшатанный, колеблющийся, а потому имеющий странный дар, открывавшийся постепенно.

Дар к имитации.

Он был больше чем просто пародист.

Он не повторял, а заимствовал, крал.

Крал чужую речь.

Начиналось все невинно. Факультет филологии: он ведь пошел по стопам бабушки, заслуженного профессора. Студенческие капустники, театральная студия, где любили эзоповы игры со словом, скетчи, постановки с намеками на запрещенные книги. И, конечно, пародии, подъелдыкивание, понятные лишь своим интеллигентские шпилечки классикам соцреализма и марксизма.

Там он расцвел. Стал штатным факультетским шутником: розыгрыш за розыгрышем. Свидания от чужого имени назначал из телефона-автомата. Оценки просил исправить, представившись кем-нибудь из ректората. Однажды даже субботник отменил – голосом замдекана. А уж самодеятельность, капустники эти, торжественные вечера к годовщинам, юбилеям, где под конец вечера можно протащить что-нибудь пикантное, с антисоветским душком, и партийный надзиратель снисходительно закроет глаза, чуть улыбнется даже, мол, все понимаю, молодежь, пар нужно выпустить, только не зарывайтесь…

Лениным был на сцене. Дзержинским был. Марксом. Даже Рейганом. А уж за кулисами после спектакля, в компашке пьяной, – и Сталиным, и Мао Цзэдуном, и Гитлером, и Брежневым – ухохочешься! Девчонки так и млели. Одна попросила в постели сказать, как Ален Делон. А ему что, он не гордый. Он и в самом деле по голосу Ален Делон, не отличить, кто настоящий… Уже личный репертуар собирался, квартирники начались, клубы полуподпольные, гонорарчики, знакомства.

А потом его пригласили в университете зайти к заместителю декана по общим вопросам. Он знал, что непростой это чин, одной ногой в университете, другой в Комитете. Но пошел без мандража, звали-то новую постановку студенческого театра обсудить, которую в университетской газете отметили. Он был уверен, что те, другие, когда на расправу, вызовы как-то иначе делаются. А его просто остановил комсомольский секретарь курса в коридоре – зайди, мол, к Федянину, когда будет минута, похвалить тебя хочет…

Но там, у Федянина в кабинете, все его шуточки по-новому подверстались и сложились: статья семидесятая Уголовного кодекса. Антисоветская агитация и пропаганда. Особенно тот случай, когда он в циничной форме глумился над выступлением товарища Генерального секретаря на съезде партии. В худшем случае – суд и срок. В лучшем – исключение из вуза и призыв в армию. Направят в действующие войска. В Афганистан.

– Ты же родился в советской, в уважаемой семье, – сказал ему с деланным сожалением толстомясый, закабанелый Федянин. – И до чего докатился?

Он хотел ответить: “Ни у кого я не рождался. Меня бабушка зачала на печатной машинке”. Но промолчал.

– Только ради твоей бабушки, – сказал Федянин, – я попробую тебе помочь. Но и ты должен помочь. Понимаешь меня? Хорошо понимаешь?

Он кивнул. Теперь он понимал. Хорошо понимал.

С Федяниным он больше не встречался и в кабинет к нему не ходил. Товарищам сказал, что получил втык за неудачный номер к годовщине Октябрьской революции.

– Больше нужно советского содержания. Больше! – произнес он голосом Федянина.

Все смеялись.

Встречались они с оперативником на конспиративной квартире в жилом доме. Курирующий офицер, майор Демянин, Федянин-Демянин, тут была рифма, некий звоночек, – сперва расспросил его подробно, спокойно: как шутковали, как пародировали, кто участвовал, кто организовывал, кто смеялся, кто нет. Не бойся, мол, не тушуйся, все между нами, уже по служебному. И почему-то важно было Демянину определить: профессиональная это была пародия или так, любительщина? Как артистическое выступление это квалифицировать или как самодеятельность?

Ну, он ему и выдал Генерального секретаря.

Демянин еле сдержался, чтоб не засмеяться. Показал взглядом, что нахальство оценил. И спросил:

– А меня можешь? Генерального ты сто раз по телевизору слышал. Было время отрепетировать.

Иванов ему и ответил:

– А меня можешь? Генерального ты сто раз по телевизору слышал. Было время отрепетировать.

Демянин аж вздрогнул. Побледнел, покраснел, выдохнул и попросил вежливо:

– А еще раз можешь? Например: чертополох чрезвычайно разросся в черном чреве червя чернильной чумы.

Сразу видно, что человек тоже филологический заканчивал. И талант к слову имеет.

– А еще раз можешь? Например: чертополох чрезвычайно разросся в черном чреве червя чернильной чумы, – ответил Иванов и продолжил демянинским голосом: – От имени Комитета государственной безопасности объявляю вам, товарищ Иванов, благодарность.

Обмяк Демянин. Худо майору.

Страшно это, чудовищно – встретить абсолютного дублера. Как об зеркало с размаху до крови треснуться.

Это его, Иванова, тайная ставка в этой игре. И чуял он, что обработали майора буквы-молоточки, простучали по перепонкам, суставам, косточкам и связкам, и майор обращен, покорен, хоть и не знает этого.

…А вскоре он набирал номер, что написал ему на бумажке Демянин, из телефона-автомата на Покровке. Дело знакомое: еще недавно он звонил так в шутку первой красавице курса, представляясь влюбленным растяпой Костиком. Голос Костика он знал. Новый голос, которым предстояло сказать несколько слов, Демянин прокрутил ему в хорошей магнитофонной записи. И выдал завернутую в вощеную бумагу колбаску двухкопеечных, чистеньких, голеньких, только что с Монетного двора. Иванов улыбнулся этой ничтожной бухгалтерской серьезности – и дешевизне человеческих судеб. Две копейки – коробок спичек. Две копейки – пачка анальгина. Две копейки – пулька в тире. Две копейки – почтовый конверт. Две копейки проглатывает телефон-автомат, щелк, гудок, гудок, гудок, гудок, потом спокойный голос:

– Алло.

Иванов говорит своим-чужим:

– Привет! Приходи в восемь. Приноси, что договаривались. До вечера.

И кладет трубку.

Именно так, “что договаривались”, не совсем грамматически точно. Две копеечки фраза. У него осталось еще сорок девять монеток.

Потом его возили в институт за городом, записывали на магнитофоны, заставляли, повторяя чужие голоса, говорить громко и глухо, шепотом и полушепотом, стонать, выть, рыдать, кричать, заикаться. Тут и выяснилось, что все он может воссоздать – кроме пения. Петь чужим голосом он не может. Связки не тянут.

Там же его изучали графологи, мастера поддельных почерков, маэстро начертаний, специалисты смыслов и интонаций, – чья работа имитировать не только почерк, но речевой лад, языковой портрет. Они-то и выявили второй его дар: письменный.

И сошлись в битве теоретиков: что первично, что вторично – звук или буква. Он молчал, притворившись невежей, хотя знал про себя, что буква первична, буквы вколотила в него бабушка, буквы, буквы, буквы, буквами он был одержим.

А звук – в его случае – вторичен. Хотя исторически звук был раньше знака.

Так началась новая жизнь.

Официально он, по примеру бабушки, поступил в аспирантуру и корпел на факультете, писал диссертацию. Но порой его приглашали – сказать несколько отрепетированных слов в трубку. Или написать абзац-другой на выбранном техниками, драматургически уместном для запланированной мизансцены листе бумаги.

Листы менялись: то разлинованный из блокнота, то газетный обрывок, то бланк какой-нибудь. Слова менялись: исповеди, обвинения, признания, предсмертные прощания. Он разворачивал линии судеб, менял биографии – и чувствовал свою гармоничную невиновность, натуральное алиби.

Если жизнь устроена так, что в ней возможен он, кудесник, уничтожающий оригинал как явление, то, значит, возможен и другой тот человек, который сам, по своей воле, сказал или написал бы нужные Комитету слова. Если нет подлинника, то нет и истины. И вины за подлог тоже нет, так как нет подлога. Есть только изначальная, внеморальная, природная власть дара, который – дарован, а значит, имеет естественное право себя воплощать.

Цок, цок, цок – соседка спешит, колошматит, лупасит. В ушах наушники, попсовая белиберда, наверное, современный компотик звуков, бумс-бумс-бумс.

Такая музычка не опасна.

А то ведь бывает: посреди концерта, в метельном движении музыки, вдруг прозвучит контрапунктом один какой-нибудь грустный молоточек, единственный раз за всю симфонию, – и среди согласного, переплетенного струения нот вдруг слышится Иванову удар рычажка печатной машинки, краткий вскрик рождающейся буквы, в котором ее бытие еще едино, не располовинено на графику и фонетику, и прохватывает, пронзает Иванова сладкий разряд, в котором наказание и ласка слились в один укол.

Цок, цок.

Пластмассовые клавиши компьютера.

Их звук – щекотка, корябанье, игра на притупленных нервах.

И раскладка у нее латиница, qwerty. Чужие буквы рождаются. Ему не подвластные. Его дар существует только в родном языке. А иностранные, будто надсмехаясь, ему не даются, не заучиваются, не пишутся. Даже алфавиты в голове не держатся.

Се поводок его и клеймо. Он данник русского языка и потому обречен служить власти русского слова – а через нее и русской власти.

Здесь, в чужой стране, в чужом языке, его дар быстро слабеет, глохнет, если его не подпитывать.

В первые годы он, так сказать, побирушничал. Ходил ужинать в эмигрантские рестораны, в “Калинки” эти, “Москвы” и “Эрмитажи”, начитывался меню, наслушивался речи земляков. Покупал продукты в русских магазинах, медленно перебирал товары, считывал состав с этикеток: мясо говяжье, жир, соль, вода, перец, лавровый лист, лук, консервант номер такой-то; сканировал ушами скороговорки продавцов: Маня, Ваня, пробей, принеси; забредал в библиотеки, в скудные отделы русской литературы, где детективы в помятых обложках и пара-тройка томов Толстого с Достоевским; в лавки букинистов, где может встретиться эмигрантское издание двадцатых годов. Или – пристраивался к русской экскурсии, к людскому рою, перехватывал простодушные “глянь”, “фигасе”, “да ладно”, дегустировал шершавые провинциальные говорки, в которых нет-нет да блеснет драгоценность, чистый золотой самородок языка, грубый и поэтичный, низкий и животворный.

Присаживался с ними по соседству в туристических ресторанчиках, смаковал под пиво кряканье и уханье, отрыжки, первобытные и родные звуки кормежки.

А все ж не нажористо. Так, перекусить. Вышел бы на московскую улицу, глотнул бы ее голосов – и сыт, и пьян. Да где ж та хлебосольная Москва? Москва его сюда и послала. Здесь ему жить. Здесь приказы получать и дела вершить.

Открыл он, как наесться, напитаться вдоволь, почти случайно. А оказалось – то, что доктор прописал.

Да, доктор прописал, домашний врач, церемонный старикан, старикан-истукан, болван, челюсть-положи-в-стакан.

– На воды, – сказал герр Остермайер, – вам бы на воды съездить, знаете, общеукрепляющее воздействие, успокоение, сон нормализуется, тактильные эффекты…

Иванов чуть не рассмеялся в голос. На воды! Привет, Тургенев и Достоевский, привет, девятнадцатый век, привет, русские в Европе! Ну уж нет! Я что ему, литературный персонаж, что ли?

А дома – нервически передумал. И поехал, как проклятый, в этот Баден-Баден за триста километров – отмокать.

Он ведь никогда воду не любил. Любил камень.

И в самом деле, бассейны его не впечатлили. Вода плюх да плюх, течет, булькает, омывает – и что?

Пожухлые отели. Ревматичные швейцары. Престарелые болонки на поводках у престарелых болонок человечьей породы. Позеленевшие мраморные маски в сырых гротах, чьи изъязвленные кальциевыми наростами уста извергают не вулканический страстный кипяток, а лишь тепленькую, чуть парящую водицу. Скука. В десятках дорогущих золотых часов на витринах торговых улиц тикает одинаковое, пустое, бездарное время отживающих свое богачей.

Но, как бы вопреки тихости и благополучному унынию, – по телу бежали порой русские плотоядные мурашки, набухшие в луковках кожных волосков пузырьки ужаса, которым дышит изнутри русский организм. Их-то бабушка и пробуждала в нем, печатая на машинке. На коже высыпала ярчайшая, болезненная сыпь, как в детстве от молотящих рубчатых литер.

Он сначала думал, что подхватил какой-то грибок, склизкую заразу, и поспешил к дерматологу. Но остановился на мосту через речку, ну и имечко, Оос, – услышал русскую компанию, устроившую пикник на берегу, машинально потянулся послушать, подкрепиться… И осознал, что дар его заряжен и силен, как бывало только в России.

Потом он разгадал секрет, прочел ландшафт. Узнал, что тут вся местность от Карлсруэ до Базеля – так называемый Верхнерейнский Graben, редчайший в Центральной Европе шрам, отпечаток не затухшей с древних времен Земли тектонической активности. О, как его ударило это слово Graben, граб-гроб-груб, и немецкое, и русское одновременно.

Он, почитав геологические статьи, представил этот Верхнерейнский грабен в разрезе: шов, скрытый разлом, зона хаотических сжатий и напряжений земной коры. Скальные основания Германии и Франции отталкиваются друг от друга по линии Рейна, порождая тектоническую дрожь, каменную трескотню, шум и смятение горных пород. Отсюда и берутся геотермальные источники, горячие, соленые воды, что под давлением поднимаются вверх по трещинам и изливаются на поверхность: избытки, излишки с жаркой дьяволовой кухни глубин. И русские писатели, вампиры, чуткие как раз к разрывам реальности, к безднам под непрочным покровом бытия, чувствовали скрытую механику этого места – и тянулись к ней.

Здешняя вода, перенасыщенная солью, густая, как бульон, кормит и поит город, изливаясь в термах. Лукавая стихия воды претворяется в постоянную игру с судьбой, в перемигиванье карт и вращение рулетки, похожей на колесо водяной мельницы. А под землей, под фундаментами игорных домов, крутятся шестерни тектоники, вспыхивают и угасают импульсы, порожденные растяжением земной коры. И вода несет в себе наверх, в бассейны и купальни, эхо нижнего мира, жаркие голоса преисподней, стуки подземных молотов…

Ими и питается русский язык.

Соседка прекратила печатать. Слышны теперь только приглушенные стуки колес. У нее маска на лице, белая, с пимпочкой клапана. Она похожа на ученого в лаборатории (теперь все похожи на ученых или на грабителей банков). Маска создает ощущение тайны и опасности. Да, именно эта смесь, тайна и опасность. Она всегда витала над бабушкиным столом с печатной машинкой.

Другие дети хотели животных, кота или собаку. А Иванов хотел ее, печатную машинку, механическое существо.

Его притягивала прорезь на ее красной металлической поверхности, открывающая вид в темное, чуть пахнущее графитом смазки, лоно, где сведены венчиком стальные тычинки рычажков с припаянными литерами. Имеющий лишь слабое представление о тайнах пола, он, однако, безошибочно определял это как бутон, место соития, опыления. Цвет же самой машинки был алый, легкомысленный, тревожный, как у губной помады; и это лишь усугубляло соблазн прорези.

Когда никого не было дома, Иванов снимал с югославской машинки нахлобученный бабушкой серый тканевый колпак, превращавший ее, красотку, в уродливый оплывший гриб без ножки. Гладил углы и поверхности. Касался пальцами клавиш. Нажимал их, осторожно подводя рычажок с литерой к самой бумаге.

Он никак не мог понять, почему буквы на клавиатуре стоят не по алфавиту, А, Б, В, Г, Д… Почему они перепутаны, перемешаны? Это шифр? Он никогда не видел других печатных машинок и думал, что у них-то клавиатура наверняка нормальная, согласная с азбукой. А у бабушки, у профессора, редактора, наверное, какая-то особенная машинка для особенного письма.

Он видел пару раз, что тексты из нее выходят на самом обычном языке – но обычный ли он? Или в них есть двойное дно, код, тайное послание? Не зря же, когда бабушка работает, она частенько запирает дверь и запрещает к ней входить?

Алфавит начинался с А, буквы заурядной, простодушной, траченой бесчисленными восклицаниями. Клавиатура машинки – с Й.

Й – что это за буква? Вроде и не буква, а недоразумение. Икотный звучок. Всхлип, будто кого-то придавило.

Но бабушкина машинка, красная, как кровь, как кремлевские звезды, как флаг страны, доказывала: Й – главная буква, таинственная и непостижимая; похожая на человека в головном уборе.

Осознав это, он стал подмечать, что Й как бы качает ему головой в диктантах и учебниках, на магазинных вывесках – Комиссионный, Овощной, Спортивный; в объявлениях на столбах, на газетных стендах, плакатах, расписаниях. Мелькает, следует за ним в толпе, в метро фигурой в шляпе. Да, в серой шляпе, в которую превращается та безымянная черточка над И.

Опасности от преследователя он не ощущал. Но чуял крепнущую меж ними связь. Человек-Й стал словно частью его самого, и он хотел отобразить его на бумаге, не написать от руки, а именно напечатать, отстучать клавишами.

Но бабушка запрещала ему даже касаться машинки, словно она драгоценный музыкальный инструмент.

И если бы машинка принадлежала кому-то другому, матери, отцу, он бы уж давно решился. Но машинка была – бабушкина. А ее вещи считались неприкосновенными, таков был домашний закон.

Бабушка высилась, как гора. Тучность ее была не мягкая тучность тортов, вздутая – перин; а тяжкая тучность сплюснутых известняков, горных слоистых складок.

Казалось, что, встав резко, она может пошатнуть дом. Всюду ей было тесно, всякая одежда была ей мала. Такие толстые люди в его книжках с картинками всегда были плохими: попы, капиталисты, лопающиеся от обжорства и алчности.

Но бабушка ела мало и скромно. Все постное, безвкусное, разваренное. Ее тело-гора росло не от еды, а так, как растут древесная чага или опухоль; словно из себя самого.

А лицо ее этому телу не принадлежало. Будто от другого человека взято. Миниатюрная голова: призрачные поседевшие волосы, забранные в элегантный пучок. Тонкая, проступающая хрупким фарфором под кожей кость черепа. Заостренные, как у птиц, черты. Голова эфирного, невесомого существа, способного порхать, обратиться сильфидой, летать, будто нет ни веса, ни тяготения.

И бабушка, тяжеловоз, любила балет. Ходила в театр или смотрела трансляции по телевизору. А он подглядывал. В эти минуты происходило странное. В ней будто пробуждалось истинное, юное, прежнее тело, заточенное в мясной горе. И оно билось, повторяя фигуры танца, колыхало телесные упругие залежи.

Иванов боялся ее. Она говорила, почти не раскрывая рта, вышептывая слова, вылепливая их одними губами. Но, случалось, забывалась – и обнажала железные зубы. Он чуял, как близки, схожи, этот рот с рядами тусклых стальных коронок – и темная прорезь машинки, где сходятся полумесяцем в ухмылку рычажки с литерами.

Сколько раз отец просил ее сменить коронки на золотые или заказать вставную челюсть с искусственными зубами, гладкими, белыми, фасонистыми! Но бабушка, любившая моды, помаду, прически, украшения, отказывалась наотрез. Улыбалась некрасиво, будто ощеривалась, выставляла стальные зубы напоказ с какой-то непонятной гордостью, словно они, вставные, были тем не менее самой важной, драгоценной, сверхъестественной частью ее организма. И отец, сконфузившись, отступался. Он же, Иванов, чувствовал, что в бабушкиных зубах есть волчья сила прикуса, чем-то сродственная кусающей, выбивающей в бумаге вмятинку буквы механической силе печатной машинки.

Снова цок и цок. Редкими очередями, короткими последовательностями. Соседка правит написанный текст, это ясно.

Думает, что, если никто не видит экрана ее компьютера, ее письмо остается тайной. Живи, дыши в маску, милое существо. Иванов не станет читать на слух твои писульки.

Уже скоро вокзал, а перед вокзалом – мост через Рейн. Пауза. Великий пробел.

У тебя, дитятко, нет железных зубов, и ты печатаешь простые буквы, каких мириады. Ты выйдешь на вокзале, спустишься в U-Bahn или возьмешь такси. Никто не последует за тобой, не просквозит тенью, не мелькнет в толпе серой шляпой Й. Да благословит тебя Господь незнанием, девочка.

Вот уже мост, и надвигается слева рогатым сгустком мглы громада собора. Он не виден во тьме декабрьской ночи, но Иванов видит и ощущает его всегда. Два пика его башен царят над городом. Два острых конуса, воткнутые в небеса, отвердевшая лава инферно, как те вулканические сталагмиты, “черные курильщики”, что растут, извергаясь, из тектонических разломов на дне океанов.

О, тут весь город проткнут насквозь; готические шпили растут из его плодоносной приречной почвы, как когтистые хвосты подземных спящих драконов.

Собор – каменная губка. Он чернеет, впитывает туманы и дождь. Он построен, чтобы внутри дышало неизреченное величие Слова. Но Слово проникло в его каменные поры, проницало аркбутаны и контрфорсы, и он возвышается над городом, как гигантская буква: Н или И.

Иванов знает, что это И. С его балкона как раз видно самую верхушку, две оси без поперечной черточки.

Но она, конечно, там. Она подразумевается.

Химеры тонко кричат в ночь голосами известняка. И потому ночами по городу ходят табунки букв. Стучат их подкованные металлом башмачки по древним мостовым. Лихо будет, если встретить их банду, – намнут бока, пересчитают ребра. Очнешься – а ты уж не ты, жизнь переписана, и другое имя в паспорте, и другое лицо в пляшущем отражении витрины.

Но Иванов их не боится. Его охраняет Й, что приехал с ним с родины. Й – самая русская буква, самый русский звук, что-то сдавленное в горле, не родившийся, сгинувший, проглоченный стон; Й.

Й научился черпать силу от фигуры собора, освоился, заматерел и ходит, ходит за Ивановым по городу. Фатум языка. Некто в шляпе. Й. Он. Мужского рода.

Иванов любит гулять вдоль Рейна. Большие реки рождают культуры. Дарят им первых богов, нашептывают первые буквы их языков. Ему хорошо здесь, у стремительной воды, хотя он не любит ни стихов Гейне, ни Das Rheingold[1].

Он приходит сюда наблюдать. Рейнские длинные, как немецкие составные слова, баржи идут вниз и вверх по реке. Везут гравий, зерно, металлолом, песок. А некоторые, с самой низкой осадкой, с черными бортами, – везут буквы.

Он узнал этот секрет Европы почти случайно. Снимал месяц уединенный домик в Альпах. Составлял по приказу Демянина, давно уже генерал-майора, предсмертную записку и отрепетированные по фразам планы двух телефонных звонков, которые объект якобы должен сделать, прежде чем ее написать и покончить с собой.

Объект жил в особняке в деревне неподалеку. Иванов видел его несколько раз в ресторане на площади. Беглый русский банкир спрятался тут и писал книгу воспоминаний. А Иванов медленно, в скупых деталях, писал его смерть.

Записку будут читать графологи и лингвисты. Анализировать почерк, обороты речи. Подделку непременно выведут на чистую воду.

Но он гарантирует подлинность.

Что сгенерировала программа симуляции голосов, распознает и разоблачит другая программа.

Но он гарантирует подлинность.

Там, в Альпах, он писал утром и вечером, а днем уходил в горы. Гулял по ущельям, заросшим темным ельником, дышал хладом сошедшего снега. Й, вечный спутник, не донимал его тут, Иванов встречал его только на улицах Женевы, куда трижды ездил встречаться с куратором. О, женевские улицы, торные пути русских революционеров и русских шпиков! На них Й был в своей среде, двоился, троился: косой человечишко в серой шляпе.

И все же Иванов чуял, что и в безлюдье он не один. Проносятся по склонам косули, ухают филины, кружат над распадками орлы. Но есть еще кто-то. В самих скалах, в корнях гор.

Он вслушивался, прикладывая ухо к трещинам, и слышал, как похрустывает каменная плоть, отмерзая после зимы. А за этим – другой звук, потаенный, дальний, глухой. Будто часто стучит кто-то. Как рудокоп молоточком, простукивая породу. Или наборщица-машинистка.

А потом, заплутав под вечер и решив выбираться по ручью, он нашел пещеру. Тяжелый скальный лоб нависал над ручьем, а под ним, окруженный охристыми высыпками, темнел ее зев.

Он вошел, не зажигая света, чувствуя, что се первый дом человека, еще не умевшего строить хижины. Тут, в утробной тьме, рождалась речь, чертили руки кремневыми осколками на известняках первые знаки. Он прижался к размягчившейся от вод весенних глинистой стенке пещеры, словно хотел развоплотиться, вернуться бездыханной глиной во чрево земли, – и различил сквозь подгорную тьму, как работают в старых штреках угрюмые, бессловесные коротышки-кобольды. Они откалывают камень и вытесывают буквы, те старые буквы ныне упраздненных шрифтов, которыми Германия возвещала свою волю Европе, которыми печатались приказы о расстрелах евреев и сертификаты расовой чистоты восемь десятилетий назад.

Се копи, где добывается первичная руда языка. Источник его власти. Но теми буквами уже не пишут, ибо в паучьих их чертах сквозит свастика, и тех значений слов, для которых они были созданы, не имеют в виду. Новые, eco-friendly, буквы делают из переработанного пластика на фабрике под Бонном.

Но, поскольку новые слова не тождественны старым, никто не может произнести прежнее заклятье, отпереть подгорные ворота и освободить кобольдов от службы. Тут, в подземельях Альп, старый язык еще производится, ибо он умирает дольше людского века, а кобольдам неведома история. Врата открываются, как ниппель, в одну сторону, и кобольды выдают на-гора то единственное, что умеют производить.

Потому баржи тайной службы везут по Рейну опасные эти буквы и топят их в Северном море, выкладывая на дне загородки, искусственные рифы, помогающие укротить шторма.

Засыпая в тот вечер в домике, он слушал ветер, кобольдовы тихие перестуки в корнях гор, и размышлял: а как все это устроено у нас, в России? Ведь наверняка сгинули еще в Гражданскую войну старики-лешие и их заповедные леса, где тесали они прежние, царские буквы, яти и еры, из липы и дуба.

А новые, подумал он, – из чего они? И сам себе ответил: из металла. Из черного чугуна. Стоит где-нибудь на Урале построенный в тридцатых годах завод, что ни по одному ведомству не числится. И тяжкий пресс штампует там сам собой эти буквы нового века, нового большевицкого алфавита.

И вдруг Иванов вспомнил университетские свои уроки. Вспомнил, что Й, хоть и существовал в дореволюционном алфавите, как бы не пользовался полными правами буквы. Жил там на птичьих правах. Приживалом. Его не включали в азбуку. То признавали, то отменяли. Его притесняли полноправные родственники: и десятеричное, i, и осьмеричное, и; ижица, произошедшая от ипсилона.

Но в 1918 году красная реформа орфографии упразднила i и ижицу, смела их, как пережитки прошлого, как попов, капиталистов и кулаков. И для Й освободилось место! Й прописался тут же в учебных пособиях, захватил, так сказать, первую жилплощадь. А в 1934 году официально вошел в состав алфавита.

Да, сказал про себя Иванов, вот как оно-то на самом деле, буковка! Ты ведь точь-в-точь как моя бабушка, девочка из простонародья, ухватившая свой шанс! Буковка, мурашка, ты воспользовался моментом и сорвал куш! Если б не революция, ты бы все отирался на третьих ролях, не было б тебе работы ни в газетах, ни в книгах.

Но ты нашелся, не струхнул, комиссарское семя! И вот уже к 1934-му ты Советская Буква, ты, можно сказать, бессмертен! Всякий должен тебя выучить, и ни один текстишко теперь без тебя не обойдется, извольте-подвиньтесь.

Да, тридцать четвертый год, подумал Иванов. Вовремя. Канун, так сказать. Будто только тебя и ждали, чтобы начать арестовывать, писать протоколы допросов и расстрельные приговоры. Как же прежде-то следователи и тюремщики без тебя справлялись, Й?

Да и кем ты стал, Й? Ты ведь теперь обрезанное, как и сама память, эхо века, эхо всех криков боли и ужаса, всех предсмертных воплей и рыданий. То, что осталось от чекистских и следовательских Эй, от арестантских Ай и Ой, осознало себя и бродит неприкаянное.

Дома Иванов ужинает и садится на балконе с бокалом вина и сигаретой. Вдали, за крышами города – спасибо, что тут не строят небоскребов, – в светлом лунном небе высятся спаренные башни собора. Он ждет, когда луна окажется ровно над башнями. В этот миг для него совмещаются настоящее и прошлое.

В квартире детства из окна были видны две заводские трубы. И луна точно так же, бывало, зависала над ними, образуя фигуру I*I, захватывающий дух проем, залитый серебряным сиянием. Это сияние гипнотизировало его, придавало тревожную решительность, и однажды, когда вечером никого не было дома, он прошел по дорожке лунного света в комнату бабушки, снял колпак с печатной машинки, сел на краешек ее широкого кресла, коснулся взглядом посеребренной, матовой белизны листа, ощутил слаженную готовность механизма и ударил без запинки по крайней клавише:

Й

Буква? Человек?

Буквочеловек?

ЙЙ

ЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

Очередь?

Строй людей?

Кто они, эти люди?

Ритм печатания складывался в марш, и они, букволюди, шли, пока он печатал, жили и дышали, пока он печатал, и важно было печатать, выводить

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

линию их жизней и судеб, их шагающие ряды

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

ЙЙЙЙЙЙЙЙЙ

Лист кончился. Он заправил второй, затем и третий, четвертый, выбивая строку за строкой.

От слишком сильного удара клавиша “Й” слетела с крепежа. Проскакала по столу, покатилась по полу – и замерла где-то.

Будто сбежала.

Сперва Иванов думал, что легко ее найдет. Делов-то – свет включить!

Но клавиша исчезла. Он обшаривал пол по квадратам паркета, высвечивал фонариком дальние пыльные углы. Бесполезно.

Й ушел, ускакал, часы тикали к восьми. Он спрятал к себе под матрас испорченные листы, сдвинул печатную ленту, чтобы не было видно выбитого на ней Й, поправил кресло, надел колпак на машинку. Он совершенно забыл об экстазе печатания, о человекобуквах. Лишь надеялся жалко, что бабушка подумает: кнопка отвалилась сама. И знал, что лжет сам себе. Ее не обманешь.

Через день, когда отца и матери не было дома, бабушка выпорола его, взяв отцовский армейский ремень. Она била без усердия, но тяжелый ремень сам вершил свое дело, охлестывал ягодицы, и Иванову было не по себе, что к его жопе, грязному месту, прикасается пятиконечная звезда, выбитая на пряжке.

Бабушка ничего не сказала родителям. А беглая кнопка так и не нашлась.

Через много лет, будучи аспирантом и уже сведя знакомство с майором Демяниным, уже зная свой дар, он вошел в ее комнату, чтобы собрать бумаги и книги, которые она попросила привезти в больницу; едва оправившись после сердечного приступа, она вопреки указаниям врачей рвалась работать.

“Папка в правом углу стола, ее возьми обязательно, – сказала она по телефону. – Там самое важное, срочная редактура”.

Она не сомневалась, что он не станет открывать папку. Но он уже был другой человек, выучивший уроки Демянина. Иванов слышал аккуратные разговоры на кафедре. Помнил, как замдекана сказал ему: “ради твоей бабушки…”

Бабушка, бабушка, а почему у тебя железные зубы?

Он распустил тесемочки на картонной папке, затянутые хитрым двойным узелком. Внутри была тоненькая стопка листов. Он взял первый сверху.

Он и до сих пор его помнит. Память-то на буквы идеальная.

ОБРАЗЕЦ

Система (название)

пишущей машинки: “Москва” № 37645

Название учреждения: Опытно-экспериментальный

завод сантехизделий

Адрес: г. Лентварис,

ул. Чарно, 15.

Клавиатура через ленту

§ № – / «:, _ %?!

й ц у к е н г ш щ з х ъ

ф ы в а п р о л д ж э)

я ч с м и т ь б ю ё

+ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 0 =

Й Ц У К Е Н Г Ш Щ З Х Ъ

Ф Ы В А П Р О Л Д Ж Э)

Я Ч С М И Т Ь Б Ю Ё

Клавиатура без ленты

§ № – / «:, _ %?!

й ц у к е н г ш щ з х ъ

ф ы в а п р о л д ж э)

я ч с м и т ь б ю ё

+ 1 2 3 4 5 6 7 8 9 0 =

Й Ц У К Е Н Г Ш Щ З Х Ъ

Ф Ы В А П Р О Л Д Ж Э)

Я Ч С М И Т Ь Б Ю Ё

Литовская Советская Социалистическая Республика – одна из Прибалтийских республик, входящая в многонациональную семью нашей Родины. Долгий исторический путь прошел литовский народ в борьбе за свободу, равенство и независимость. Многие завоеватели, немецко-фашистские оккупанты пытались изменить историческое развитие литовского народа, навязать ему свою волю и порядки. В настоящее время в Лит. ССР рядом с литовцами проживают латыши, эстонцы, армяне и другие представители народов СССР. Благодаря мудрой ленинской национальной политике, которую проводит коммунистическая партия Советского Союза, все народы нашей страны живут дружной, сплоченной семьей.

НАШЕ ВРЕМЯ БОГАТО ВАЖНЫМИ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИМИ И ПОЛИТИЧЕСКИМИ СОБЫТИЯМИ: БОРЬБА НАРОДОВ ЗА МИР, ЗА НАЦИОНАЛЬНОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ, СОЦИАЛЬНЫЕ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ В РАЗВИВАЮЩИХСЯ СТРАНАХ И РАЗВИТИЕ КОНТАКТОВ В СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ СОДРУЖЕСТВЕ, НЕУКЛОННО ВОЗРАСТАЮЩИЙ ОБМЕН КУЛЬТУРНЫМИ ЦЕННОСТЯМИ МЕЖДУ НАРОДАМИ И ПОЯВЛЕНИЕ НОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ – СОВЕТСКОГО НАРОДА – ВСЕ ЭТО С НЕОБХОДИМОСТЬЮ ВОВЛЕКАЕТ ВО ВЗАИМНОЕ ОБЩЕНИЕ МИЛЛИОНЫ ЛЮДЕЙ РАЗНЫХ НАЦИЙ.

Образец снят “____” ____________ 1988 г.

Взял другие листы.

Эстонская Советская Социалистическая Республика…

Азербайджанская Советская Социалистическая Республика…

Молдавская Советская Социалистическая Республика…

Что за чушь? Что за бу-бу-бу, борьба народов за мир?

И тут он понял, что именно она сочиняла.

Шаблон для снятия отпечатков шрифта печатных машинок. Он знал, что комитетчики это делают. Но никогда не задумывался, каков алгоритм.

Он представил тысячи машинок, повторяющих под диктовку Комитета государственной безопасности бабушкин, доктора филологических наук, текст.

Сначала – разминка, простой перебор клавиш.

Потом урок. Диктант.

Мало, значит, просто снять оттиск! Нужно, чтобы каждая машинка повторила мантру, заклинание. Не какой-нибудь случайный набор слов отстукала, а вот это: БОРЬБА НАРОДОВ ЗА МИР…

Абсурдно. Иррационально. И потому восхитительно.

Се есть власть языка.

Он погладил подушечкой пальца новую клавишу Й. И впервые почувствовал их с бабушкой прямое родство. Родство не в смысле близости, схожести. Родство как проклятие.

Она работает на них. И он тоже работает на них.

Она была первой, и это как бы извиняло его, превращало его контакт с Комитетом на четверть или на треть в фарс, в семейную комедию положений, давало ему индульгенцию рецидива, наследственности, какой-то даже неизбежности.

Но он-то чувствовал, что дело – в буквах.

В этом ускользнувшем Й, что есть ключ к их тайне.

Это они, буквы, вершат их судьбу. Буквы, которым бабушка всю жизнь преданно служила.

Она умирала в той же комнате, у той же машинки, стоявшей в изголовье. Она давно уже, годы и годы, болела. Болезнь постепенно съела тучность ее тела; на смертном одре она была девочкой, зашитой в бурдюк оплывшей кожи.

Она уходила и уносила тайну с собой.

Дыхание ее, прерывистое, сиплое, вдруг выровнялось. Только пальцы, тонкие, беглые пальцы машинистки, всё не успокаивались, подрагивали, будто всё еще печатали что-то.

– Бреве, бреве, бреве, – прошептала она. Будто пароль, пропуск на тот свет.

Так она и ушла, с этим “бреве” на устах.

Закрывая ей глаза, он думал: может быть, браво? Ослышался? Нет, звук еще стоял в ушах: бреве.

Не вызывая пока милицию и “скорую”, он кружил по комнате, ища хоть какое-то послание, знак, след, хотя и был уверен, что бабушка не унизится до пошлости посмертных записок. Она могла лишь сказать. Но не сказала.

Он трогал машинально ее очки, таблетки, ингалятор, последние ее ближайшие вещи.

И вдруг заметил примелькавшееся, позабытое: накрытую колпаком печатную машинку, молчавшую уже много лет.

Он снял колпак, сел и положил пальцы на клавиши, закрыв глаза.

И она, наперсница, служанка, заговорила.

Он чувствовал тонкое, муравьиное покалывание в чутких подушечках пальцев. Машинка умирала вслед за хозяйкой, становясь просто вещью, металлом, и рычажки забились, задергались в агонии под его пальцами, выстучали на бумаге сквозь высохшую печатную ленту призрачные, теневые буквы:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

Он всмотрелся в них, будто обозревал их с высоты, и различил, что буквы сложены из женских и мужских тел, облаченных в белые майки, трусы, трико, составленных друг с другом, как черточки ребуса.

Из тел гимнастов, что застыли и стоят, сцепившись в напряжении всех мускулов, на бугристой брусчатке Красной площади.

Он видел их как Верховный Зритель, находящийся на Мавзолее. Это ему, Верховному, они жертвовали молодые тела, становясь сакральной здравицей.

Рокочут приливы марша. Движутся колонны парада.

А фраза – стоит, и нет уже тел, есть только буквы:

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ

И все-таки он различает, угадывает острым зрением одно, самое маленькое, изогнутое полумесяцем тело: черточку над Й. Типографский знак бреве. Помнит его по наборной кассе подпольной типографии.

Девочка – перышко.

Девочка – лепесток.

Это он, Верховный, спас ее, хотя и не отдавал такого приказа.

Спас потому, что он не любит опечаток. И это все очень хорошо знают. Он научил.

Ее, девочку-бреве, уже взяли. Уже выбили зубы на допросе, выпытывая о троцкистском студенческом кружке. Но тут-то и выяснилось, что нет замены. Нет второй бреве, дублера, которая тоже отрепетировала бы все как положено. Есть другие гимнастки, но их на вытянутых руках нужное время не удержать.

И выходит, слово СОВЕТСКИЙ – будет без черточки над И.

Тогда кто-то смышленый там, внизу, приказал ее, девочку-бреве, освободить. А следователя, наоборот, посадить. И вот она лежит в высоте на мужских руках, сглатывая кровь.

Она – и вправду бреве. Точно такая, как нужно.

Он доволен.

Он смотрит в будущее и видит: всех их, людей-букв, не станет. Сгорят, как спички. А девочка-бреве уцелеет, единственная. Потому что другие не могут до конца превратиться в буквы.

А она, страждущая, – может. Она – сугубый знак.

Она сумела.

И он вознаградит.

Подарит ей долгую жизнь и верное служение.

Иванов отнял пальцы от клавиш, но было уже поздно.

Он, не желая того, узнал все, что было отпечатано ими.

Лингвистические экспертизы антисоветских документов.

Лингвистические разборы анонимок, листовок, перехваченных почтовым контролем писем.

Все бабушкины труды.

Он сидит на балконе, слыша, как шурудится в ветвях неугомонная белка, – не спят они, что ли, ночью?

Луна ушла, и декабрьская тьма скрыла собор. На улицах ни звука, только протарахтит мопед припозднившегося доставщика пиццы.

Позади, в комнате, стоит на особом, только ей принадлежащем, столе красная печатная машинка.

Он подойдет, ударит легко пальцем по клавише, и на белейшей бумаге появится:

Й

Ныне ночь светла

Вечернее светлое небо распахнулось, вывернулось, распростерло змеящиеся коридоры, занавеси небывалого света, лимонного, фиолетового, травяно-зеленого, аквамаринового: призрачней радуги, странней, иллюзорней, чем мираж.

Будто иной мир пролился, просквозил в наш, завис в нем, сохраняя форму и медленно растворяясь: диковинные воздушные молоки, жемчужные покровы, одушевленные туманы с той стороны неба, колонии облачных кораллов.

Сияющие покровы тяжелели, мутнели, соединяясь со здешним веществом, прорастая в нем; зачатие и рождение одновременно, мучительное сопряжение миров, от которого возникает в нашем никому не принадлежащая, как бы безродная материя призрачности, которую ищут безвидные и бесплотные призраки и духи, чтобы облечь себя в нее.

Небо выгнулось, приникнув к скудным почвам Севера: пустынным серым побережьям ледовитых морей, лимонно-желтым от ягеля холмистым тундрам, зеленым лиственничным сопкам. Сияние сошло с высот – в землю, камень и воду, в плоть дерев.

В тех краях горят во множестве желтые газовые факелы, исходящие из высоких труб, бессмысленно освещают полярный день и полярную ночь: так выжигают попутный газ при добыче нефти.

И тысячи факелов одновременно почти угасли – и наново вспыхнули, только пламя их было цвета сияния.

Замерли рабочие на качалках и на буровых, слыша, как колотится, молотится под землей давление, рвется наверх шайтан, который сорвет все вентили и аварийные запоры; и земля отворилась.

Рыдала тундра всеми ручьями, и плакали безропотные северные олени, и бежали пастухи к правнучкам и правнукам прежних шаманов, дабы узнать, что за духи исходят из земли.

Радиостанции Севморпути ловили в эфире чьи-то блуждающие голоса, сотни голосов на разных языках, скользящие по всем диапазонам; второй помощник на мостике ледокола, что вел караван мимо острова Неупокоева, увидел стаю странных птиц прямо по курсу, что летели не клином, а чередой.

Горняки, что спустились в клетях в ночную смену в шахты, слышали, как трещит крепь в дальних заброшенных забоях, сыплются камни с потолка, а потом – странный такой звук, будто шуга на реке; идет кто-то сквозь толщи.

Рыбаки на сейнере, что шел от Новой Земли, зацепили тралом какую-то штуковину на дне; и тяжелое, и живое, оно потащило корабль с курса, и бывалый боцман скомандовал сбросить трал.

Астрономы в Памирских горах, выше облаков, видели звездный дождь, которого не должно было быть, он не значился в справочниках, и тем не менее на Севере и Востоке летели с небес звезды, чиркая, как фосфорные головки.

Плакали и кровоточили в ту ночь иконы, сами собой загорались поминальные свечи; в концертных залах рождалась и исчезала перелетная буря музыки, которую никто из живущих не писал, музыки нерожденной. На вокзалах слышали отзвучавшие давным-давно паровозные гудки; на дальних полустанках, у шлагбаумов в поле, видели странные, не значащиеся в расписании, поезда, будто по дальним депо собрали всю рухлядь, списанные вагоны, какие уже не выпускают на линию; в метрополитенах, особенно в тех, что старые, заложенные в тридцатые годы, запоздалым пассажирам казалось, что пустые платформы, где лишь уборщики протирают полы, на самом деле полны народу, как в час пик; там тесно, там дышат, шепчут, кашляют, плачут, кашляют, плачут, обсуждают, как проехать, удивляются новым веткам и станциям; в туннелях за окнами виделись фигуры, проходящие поперек движения, и пассажиры трезвели, спешили выйти на случайной станции, подышать воздухом.

Но и в воздухе городов носились те же шепоты, будто говорят друг с другом памятники, и чудилось, что полны бульвары, что горит призрачным, ледяным, северным светом иллюминация.

Кремль

…Генерал-лейтенант Бурмистров, комендант Кремля, решил ночевать в служебном кабинете: рано утром репетиция парада. Конечно, можно было б и дома поспать, тут недалеко. Но он особенно любил Кремль ночной, безлюдный, когда лишь дежурная смена на постах. Ушли туристы. Уехали чиновники. Уехал президент. Остался лишь сам Кремль. Священный дом власти. Местобожество, которому единственно и служит Бурмистров.

Он прогулялся вдоль приречной стены, слушая, как проступают сквозь утихающие шумы города шепоты переговаривающихся крепостных башен. С Москвы-реки тянуло холодом, хотя прогноз и обещал теплую ночь. Генерал продрог и никак не мог потом уснуть. Вспомнил вдруг невпопад, как в молодости ненавидел Кремль. Его отправили служить в кремлевский особый полк. Шагистика, зимние часы в карауле у Вечного огня, когда проходит вечность, прежде чем тебя сменят, проклятая ледяная вечность, а перед тобой – свободные люди, влюбленные парочки, что пришли в Александровский сад, и от них пахнет домашней едой, духами, сигаретами, шампанским…

А потом, накануне демобилизации, его пригласили на беседу и предложили поступать в училище. Конечно, он согласился. Да и нельзя было отказаться. Он надеялся, что будущая служба занесет его куда-нибудь подальше от Кремля, зубрил языки…

Но Бурмистров не попал в разведку. Стал контрразведчиком, Второе главное управление. И лишь однажды отправился за рубеж, в Египет, где советские специалисты строили Асуанскую плотину и еще сотни промышленных объектов.

Официально КГБ там не работал, разумеется. Туда даже газету “Правда” нельзя было привозить. Его коллеги в строительных организациях, в геологических партиях назывались “заместитель руководителя контракта по общим вопросам”. А он считался ответственным за досуг трудящихся и потому имел посольское прикрытие по линии культуры.

Там, в Египте, он и переменился. “Советским друзьям” щедро показывали древние храмы и некрополи, гробницы и каменоломни. Одним было любопытно, экзотика. Другие дурели от скуки, жары и пыли – чтоб этим фараонам пусто было! А Бурмистров, чистокровный русак, ни разу ни восточный человек, вдруг ощутил что-то… родное. Чужое, но близкое. Ни черта не понимал в иероглифах, мумиях, статуях, но бегло запоминал имена божеств и правителей, смотрел на саркофаги и пирамиды – и чуял их мертвую жизнь, загробную власть, такие знакомые ему, бывшему кремлевскому часовому.

В конце концов, на Красной площади тоже стоит каменная пирамида, говорил себе Бурмистров. И мумия лежит. Ты ж ее сам охранял, стоял в карауле у дверей Мавзолея.

Дома у генерала хранился целый ящик слайдов. Порой он запирался в кабинете, включал диапроектор, пахнущий озоном и пылью, подгорающей на раскаленной линзе: будто пустыней пахнет. И переносился туда – где царили Осирис и красноносый Гор, вытесанный из гранита, где лежал в золотом саркофаге золотой юный Тутанхамон; где всякую стену покрывали иероглифы.

Когда он уезжал из Египта, его арабский визави, действовавший как неприметный чиновник министерства культуры, такой же контрразведчик под прикрытием (тренировали его еще беглые нацисты), предложил съездить в Долину Царей. Бурмистров согласился и получил одобрение на встречную вербовку. Но, вопреки предположениям, Фарук не стал пытаться его вербовать. Просто привез на свежий, два месяца как начатый, раскоп. Основную камеру гробницы грабители опустошили еще в древности. А вот боковые уцелели нетронутыми, и теперь египетские археологи осторожно извлекали на поверхность ритуальных животных усопшего сановника – забальзамированных котов, собак, лошадей, кобр и даже нильского крокодила.

Забинтованные в серую грубую мешковину, звери были похожи на жутких кукол, способных пробудиться, стоит лишь развязать узел, размотать бинты…

Фарук был изящно любезен. Объяснял и показывал, как и положено министерскому якобы чиновнику. Но Бурмистрова не покидало ощущение странности происходящего.

Для светских людей, сторонников Насера, египетские древности были важным, но все же вторичным символом египетского национализма. Для многочисленных мусульман – языческой мерзостью, сором пред лицом Аллаха, Бога истинного.

А Фарук – имя-то какое, имя свергнутого короля! – говорил о гробнице и покойном сановнике так, будто был египтянином несуществующего Египта, страны, в которой линия сменяющихся Царств не прервалась и по сей день. Бурмистров подумал, что это может быть вербовочным заходом, но сам же и усмехнулся – чушь, зачем такие сложности?

И все же он чувствовал, что его вербуют. Однако делает это не Фарук. Контрразведчик лишь привел его – но к кому? К духу мертвого сановника? К оборванным феллахам, копающим землю? К археологу доктору Касему, профессионалу, полиглоту и выпускнику Сорбонны? К само́й этой жестокой и сухой земле?

Там же, у гробницы, Фарук сделал прощальный подарок. Пошептался с Касемом и принес что-то, скрыв в кулаке.

– Это вам на память о Египте, – сказал Фарук. – Нашли только что. Боги вас любят.

Египтянин раскрыл ладонь.

На ней лежал бронзовый скарабей с позолоченными крылышками и бирюзовыми бусинами глаз. Его не мыли водой, только обмахнули кисточкой, и он был в пыли вечности.

Бурмистров знал: это наверняка провокация.

Египетские древности запрещены к вывозу. Хотя, конечно – уж он-то был осведомлен – большие люди и отправляют в Москву кое-что интересное.

В аэропорту в Каире его и его багаж обыщут. Найдут жука. И начнется попытка вербовки. Только бред это все. Вербовать надо тихо, а советские всегда улетают группой, все у всех на виду, будет скандал…

Он подумал, что Фарук работает уж совсем топорно, для галочки. Только это не вязалось с тем умным Фаруком, которого Бурмистров хорошенько изучил за три года.

Нет. Фарук не играет. Это действительно подарок. Но не случайный. Есть какой-то план, какое-то двойное дно…

Бурмистров хотел вежливо и как бы простодушно отказаться: мол, запрет и закон одни для всех. Но вдруг представил, как вьюжной, ледяной зимой в Москве посадит скарабея на ладонь и вспомнит ослепительное египетское солнце… скарабеи появляются из мертвой плоти… скарабеи катят солнце к утру… Хепри имя его…

Бурмистров встряхнул головой, отгоняя наваждение. И понял, что уже держит скарабея на ладони. Бронзовый жук царапал острыми ножками кожу: протяни обратно дарителю – вцепится до крови. Бурмистров увидел вдруг, какой он красивый, этот древний жук. У него, офицера КГБ, не было ничего своего, разве что рубашки и брюки в кожаном чемодане. Государство дало ему китель, пистолет, квартиру, а он принес присягу, отдал себя. Но теперь у него будет жук, его скарабей, единственная по-настоящему личная вещь; сокровище.

– Пойдемте в тень, – сказал Фарук. – Печет.

С этими словами Бурмистров, уже привыкший к жаре, осознал наконец, как душно в долине, как жарят, пышут текучим зноем ее склоны, как мутится от солнца голова. И убрал скарабея в карман рубашки.

Они выпили чая в тени, в палатке археологов, Бурмистров умылся, освежился, Фарук отвез его в Каир. Жук в дороге будто исчез, затишился в кармане, и Бурмистров вспомнил о нем, лишь собирая чемоданы. Запихнуть под подкладку? Оставить здесь? Выбросить? Передарить кому-то – мол, сувенир, безделушка?

Бурмистров почти уж решился выкинуть. Даже место придумал где – в саду культурного центра, там скарабей исчезнет в зелени, будто вернется к земле, из которой явился. Но не смог. Не от жадности, нет. От страха, что жук пропадет – и он, Бурмистров, так и останется прежним, ничтожным, майоришкой останется, а вот со скарабеем… Он не мог себе объяснить, что случится, если он заберет жука, его разум требовал выбросить, выбросить немедленно, – но все же Бурмистров завернул скарабея в папиросную бумагу и положил во внутренний карман пиджака.

Никто не остановил его в аэропорту Каира. Наоборот, было чувство, что Фарук где-то рядом – прикрывает, обеспечивает коридор.

А через несколько дней по возвращении его вызвали к заместителю Председателя, куратору контрразведки.

Он хотел рискнуть и попроситься в разведку. Обратно в Египет. Но, едва увидев лицо начальства, понял, что его судьба решена.

– Есть мнение перевести вас, товарищ Бурмистров, в Девятую службу. И назначить помощником коменданта Мавзолея.

Это было так внезапно, что Бурмистров подумал: а ведь это жук сделал.

Так он вернулся в Кремль, от которого мечтал убежать; высшая точность жизни.

И он полюбил Кремль. Научился уважать его власть и силу. Или, точнее, скарабей научил Бурмистрова. Внутри него существовал теперь другой человек: тот, что служил не властителям страны, их сменилось четверо на его веку, а самому Кремлю.

Этому другому были открыты нездешние чувства: слух и зрение скарабея.

Бронзовый жук, что всегда лежал в левом кармане кителя, передавал ему вздохи и шепоты древних стен, свары призраков.

Были ночи, когда он чувствовал, что стены сдвигаются, сжимают ему ребра, ломают кости, и просыпался в кислом, мерзком поту.

Были ночи, когда он парил над Кремлем, будто искра над костром, и видел, что старая крепость есть огонь, великое ненасытимое пламя жертвенника, вздымающее вверх красные языки башен; шел по коридорам и чуял, как близко здесь инобытие: чуть надави – и проступят, как черный грибок на обоях, разводы сырости на потолке, седая изморозь ужаса, пятна крови на ковровых дорожках. В эти мгновения у него начинало зудеть под ногтями, будто под них загоняли незримые ледяные иглы, и сам собой случался юношеский, курсантский стояк, член оттопыривал форменные брюки с кантом.

Только в одно место Бурмистров никогда не брал жука: в Мавзолей. Скарабей не намекал, не подталкивал; просто ждал, как умеют ждать древности. И потому Бурмистров чуял, что делать этого нельзя. Он отчетливо видел в воображении, как внутри Мавзолея скарабей выскальзывает из кармана, сбегает по ноге на пол, и Бурмистров, утративший вдруг ловкость, не может поймать его; а жук бежит к саркофагу, взбирается на постамент и непостижимым образом оказывается внутри, за бронестеклом. Взбирается на лоб Ильича, замирает – и протискивается в рот мумии. А Бурмистров стоит, пораженный, окаменевший, мумия лежит как прежде, но что-то уже произошло, гадкое и необратимое, и ничего нельзя поделать.

В первый раз пережив видение, Бурмистров отлучил себя от скарабея – или скарабея от себя. Оставил дома на полке. Но выдержал всего три дня. Ему мучительно не хватало того запредельного слуха, той сверхъестественной связи с Кремлем, что дарил талисман. Он понимал, что однажды скарабей потребует оплаты. Но успокаивал себя все тем же: бронзовый жук умеет ждать. Ждал же он в гробнице тысячи лет! Техники по его личной просьбе проверили скарабея: чистый металл, никаких особых устройств.

Было только одно теперь, чего Бурмистров не любил в Кремле. Новогодние елки. Не любил, и все тут. Две недели нервов. Десятки представлений.

Маленькие негодяи съезжались со всей страны с октябрятскими путевками. Дворец Съездов, стеклянная коробка, чужеродный кристалл; ради него снесли старые здания, исконный Кремль… Подарки, десятки тысяч подарков, сотни тысяч конфет… Один и тот же идиотский Кощей, что крадет Снегурочку, уволакивает ее во тьму: генерал смотрел и репетиции, и представление, как того требовали инструкции.

И каждый год кому-то из детей становилось дурно. Родители думали, что это от переживаний, от восторга, от зимней духоты Дворца. Но Бурмистров-то знал: это были другие обмороки. Малолетние мерзавцы видели. То, что никто не имел права видеть. Кремль в его истинном обличье. Лики. Духи.

На этот случай у Дворца дежурила специальная “скорая”, 11-й отдел Военно-медицинского управления. Родителям объясняли, что проявилось опасное психическое заболевание, ребенок нуждается в срочной госпитализации. Что было дальше, Бурмистрова не волновало. Не его компетенция.

Он давно уже понимал, что будет служить комендантом до самой смерти. Такова воля Кремля. Такова его преданность.

Но сегодня вечером, гуляя вдоль башен, он впервые, будто невзначай, подумал об отставке.

Об отставке! Не-мы-сли-мо!

Еще вчера он разъярился бы на себя. А нынче ему представилось, что он мог бы снять Кремль с себя – как парадный, тяжелый от наград мундир. Снять – и уйти секретным подземным ходом на другую сторону Москвы-реки.

Переодеться в специальной подвальной комнате. Накинуть серый поношенный плащ из оперативного гардероба, взять неприметный чемоданчик, с какими ездят командированные (деньги, оружие, комплект документов), – и явиться наружу, на свет, другим человеком, Валерием, к примеру, Тимофеевым.

Поднять руку и поймать удачно такси. Взглянуть в последний раз на Кремль за рекой. Сказать устало, чтобы шофер вез к Трем вокзалам. И шофер попадется какой нужно, не агент, не доверенное лицо, просто водила, есть еще и такие в таксопарках, не всех же коллеги завербовали, не всех…

Но вдруг лицо пригрезившегося водителя показалось ему знакомым. Будто с давней розыскной фотокарточки.

Бурмистров узнал.

Был там, в Египте, один еврейчик. Смышленый парень, толковый геолог. Но чуял Бурмистров: что-то с ним не так. Слишком уж он был деятельный.

Завербовал тогда Бурмистров человечка, русака, тоже геолога. И агент скоро сообщил ему: неладно дело. Искала та партия какие-то там полезные пласты. И еврейчик, хитрец, смухлевал с буровыми пробами, подправил чуток чертежи, и выходило на бумаге, что уходят те пласты к Суэцкому заливу, а значит, и партии нужно в ту сторону двигаться, разведывать. Задумал, видно, уйти в Землю Обетованную. А что – при должной сноровке могло и получиться. Ах да, Михаил его звали. Переписался из Моисея.

Бурмистров мог Михаила-Моисея профилактировать. Вызвать на беседу и вышвырнуть в Союз за изменнические намерения. Пусть там судят и разбираются.

Но захотелось ему взять чудака при попытке к бегству, доказать самый факт намерений. И потому позволили еврейчику почти что к берегу подобраться. А там нескладушка вышла. Утек он от опекунов. А фараонова солдатня, сукины дети, устроили в потемках переполох и ухлопали беглеца.

Никогда, считай, Бурмистров Михаила-Моисея этого не вспоминал. А тут вспомнил. И показалось, что скарабей царапнулся под сердцем.

Бурмистров будто нехотя потянулся к карману. Удивительно, в который раз подумал он, карман ведь должен топорщиться. Мундир туго сидит, он погрузнел… Ан нет, не топорщится, словно жук там становится плоским, что ли, меняет форму…

Эта мысль не понравилась генералу. Он придержал руку. Вспомнил еще раз жар Долины Царей. Хитреца Фарука. Непроницаемого, овеянного вечностью Касема. Ах да, это ведь было всего три месяца спустя, как косорукие пограничники застрелили Михаила-Моисея. Странно. Он никогда не ставил два эти события рядом.

Ах вот оно как, подумал Бурмистров, вот оно…

Рука сама двинулась, вытащила скарабея, положила на стол. Ярко-бирюзовые глаза жука светились изнутри; голубой с оттенком зелени. Генерал отдернул руку. Скарабей шустро засеменил по столу, сбежал по ножке на пол, юркнул под шкаф.

Бурмистров ошеломленно выдохнул и вдохнул. Воздух показался ему очистившимся, свежим, ледяным, как бывает, когда зимой откроешь настежь балконную дверь в прокуренной квартире.

Он почуял, как забеспокоились, зашептались имперские реликвии в Грановитой палате: сростки золота и драгоценных камней, сгустки силы, власти и рока.

Прежде Бурмистров лишь несколько раз слышал их тишайшие, сумеречные шелесты, когда умирали владыки страны.

Но на сей раз реликвии заныли, застонали. Бурмистров ощутил, как умирают, потухают алмазы, рубины, сапфиры. Блекнет жемчуг и распадается припой металлов. Драгоценные камни трескаются, лопаются, из них вытекает смрадная желчь, осадок властительной алчности, копившейся столетия.

Скарабей исчез. Но Бурмистров удлинившимся зрением видел, как жук спускается по щелям в старых стенах в подвальный лабиринт под Кремлем, и он уйдет еще ниже, ниже этого мира, на пути мертвых, которые не знают границ.

Скарабей спасался.

Генерал бросился на балкон. Кремлевские во́роны, ворчуны, молчальники, кружились над башнями – и улетали прочь, вверх по течению Москвы-реки; к истоку.

Звезды!

Звезды на башнях!

Рубиновые прежде, они светили теперь зеленым и синим, лимонным, фиолетовым; нездешним.

И пустынное небо ночи будто зажглось от них; вспыхнуло распускающимися завязями северного сияния, арками, коридорами, наливающимися силой рубцами.

Ухнуло, сверкнуло – и Бурмистров увидел сквозь кирпичную рыжую, ражую плоть Кремля истинный скелет его: вместо величественных башен – лагерные вышки, вместо стен – поросшие металлическим тернием нити колючей проволоки.

Небо мгновенно вспухло грозой, диким смешеньем стихий. По Кремлю ударили шрапнелью ливень и град, зазвенели окна, дрогнули крыши. Капли и ледышки обратились колючим снегом, вьюжные накатывающие клубы качнули стены, колокольню Ивана Великого, с которой донесся глухой, потрясенный звон.

Просквозили, распороли пространство, осветив весь город, зеленые и синие молнии.

Пронеслись смерчи, срывающие кровлю с крыш; будто духи воздуха обретали железные крылья.

Бурмистров не чуял вокруг ни единой живой души. Все попрятались. Все сбежали. Снялись посты, и пусты караулки.

Только он и Кремль.

Последние стражи.

И старая, сросшаяся с корнями земли, закоснелая крепость стоит.

Он еще успел ощутить надежду.

А затем на черную, омытую дождем, перенявшую блики небес брусчатку Красной площади ступили люди. Полупрозрачные, как завихрения тумана.

Бурмистров увидел, что они несут в руках, и вздрогнул от этой непостижимой детали: шишки. Огромные, растопырившие чешуйки, шишки. Пылающие, будто в жерле самовара, зеленым чистым пламенем.

Мгновение – и ходоки внутри и снаружи Кремля, с речной стороны, в Александровском саду.

Мгновение – и явились у стен, соборов, башен.

Мгновение – и, припав на колено, опустили шишки в землю, будто сажают саженцы.

Бурмистров замотал головой. Он понял, кто пришел. Те, кто никогда и никак не могли вернуться.

Покойники с лагерных таежных делянок. Заключенные, что валили, чистили от веток, пилили и сплавляли стволы. Кто был послан Вождем одолеть великий хвойный Лес севера и сгинул, став его частью, вселившись в корни и кроны, обретя новую жизнь в ветвях и иглах.

Он метнулся в кабинет, пал на колени, моля, чтобы кремлевские стены, корона красного застывшего огня, одолели зеленую мощь леса. И вдруг заметил, что в комнате пахнет… листвой.

Свежей листвой.

Полумертвая, сонная пальма, что дремала в кадке, вытянулась до потолка. Выбросила острые саженные листья. Кадка треснула, корни расползлись по полу. Схватили, оплели щиколотки Бурмистрова.

Пальма… Там были пальмы, против воли вспомнил он. Египетские пограничники привезли тело Михаила-Моисея на заставу, и пальмы шелестели во тьме, гневаясь, свет прожекторов отражался на кромках листьев, как на гранях мечей…

Бурмистров рванулся, чувствуя, как снаружи древесная сила одолевает кирпич и камень Кремля.

Но корни держали цепко. И в спину ударило, проросло зеленое лезвие пальмового листа, дотянулось до сердца.

Он уже не увидел, как сквозь брусчатку пробились сияющие, заостренные ростки. Как ветки и корни пронзили камень, сплетаясь в сеть, завязывая живые узлы. Как старый Кремль был сокрушен, и только сверкнули во прахе слабыми отсветами вложенные в него порабощенные таланты мастеров, радующихся – в посмертии – избавлению их детища.

Лубянка

Полковник Шевкунов, комендант Лубянки, задержался в ту ночь на службе. Собственно, он не хотел задерживаться. Наоборот, думал уйти пораньше. Жена на неделю уехала к родителям в Мурманск. Коллеги звали в выходные махнуть на охоту, обещали кабанчика, но отказался. Ему нужно было побыть одному. Подумать. Марина вернется через неделю, и нужно будет ей-что-то-сказать.

Марина уверена, что у него любовница. Вбила себе в голову, что не на работе он пропадает. Я, говорит, чую, что есть около тебя баба какая-то. Ну и что ей объяснишь? Как докажешь, что нет никого, кроме старухи-Лубянки? Клясться будешь?

Она ведь напишет в партком, тоскливо подумал полковник. В своей учительской, звонкой манере. Шевкунов не сомневался, что начальство даст письму ход. Он на хорошем счету. У него нет завистников, работенка-то черная, неблагодарная. Но и заступников нет. А Лубянка… Она не защитит. Она любит, когда свои жрут своих.

Надо посидеть. Подумать.

Но дела сцепились одно с другим и не отпустили Шевкунова. Дела, дела… Гнилой дом. Он это знал. Вслух не говорил, но знал. Снаружи Лубянка выглядела великолепно, фасад ее восхищал и подавлял. А вот внутри… Гнилой дом. Балки, перекрытия, трубы – все прогнившее. Никогда не знаешь, что сломается в следующий раз. Ремонтировали, меняли, использовали новейшие материалы, а все равно – будто заплатки на трупе.

Даже в мелочах: вчера смазали дверные петли – назавтра опять скрипят. Лампочки перегорают втрое, втрое чаще, чем в соседнем здании. Но этого никто не замечает, притерпелись. Только он, Шевкунов. Он же строительный заканчивал, понимает как-никак.

Шевкунов писал наверх, что старое здание нужно целиком перестраивать. Или даже сносить и возводить заново, а не просто фасады ремонтировать. Оно и так уже дважды, а то и трижды съело стоимость сноса и новой постройки.

Ему, разумеется, отвечали: “средства в приоритетном порядке направляются на строительство Главного вычислительного центра”. Да, на эту дуру напротив, через улицу Кирова.

Но Шевкунов чувствовал, что начальники его просто не слышат. Не видят, что написано в его докладных, будто строчки расплываются у них перед глазами. Не чуют, в каком доме работают.

И вот сейчас, собрался уходить – так опять прорвало канализацию. И не где-нибудь в закутке, а прямо над залом коллегий. Коричневое мерзкое пятно на потолке расползлось.

Очередная коллегия была назначена на понедельник. Шевкунов представлял, как скажет ему в сердцах кто-нибудь из первых замов: ну и дерьмо же вы нам подложили, товарищ Шевкунов! Разгребайте! Отмывайте!

Сначала вроде воняло не сильно. Но теперь амбре расползлось по этажу – кто ж так смрадно гадит? Пахло говном, а потом потянуло гнилью, душком разложения – откуда? Крысы передохли, что ли? И, главное, сантехники никак не могли найти, откуда заливает. Говённая загадка! И ведь будут посмеиваться, черти, особенно эти заносчивые гондоны из Первого главного:

“У нас где-то утечка”.

Да будь оно все проклято! Погань! Сука!

Он осекся. Прикусил язык. Да, в редкие моменты ярости он называл Лубянку сукой. Старой блядью. И знал, что она слышит и помнит.

Сука. Дрянь. Прихорашивающаяся старуха, схоронившая многих мужей, наркомов и председателей. Живучая мразь, паучиха! Ох, прорвало, тебя тоже прорвало, Шевкунов, потекло изнутри…

Он опамятовался. Огляделся. Чего-то не хватает. Что-то пропало в кабинете.

Он спешно оглядел привычную обстановку. Шкафы, сейф, стол, лампу, стулья. Все вроде на месте. Почудится же! Шевкунов подошел к окну, окинул взглядом площадь. Машин нет. Прохожих нет. Куда-то все делись. Гроза, что ли, собирается?

И статуи тоже нет.

Он проморгался. Не помогло.

Железного Феликса, рыцаря революции, первого хозяина Лубянки, не было на постаменте.

Шевкунов отскочил от окна. Чур-чура! Совсем заработался, зарапортовался; двинулся умом от предстоящего разговора с Мариной.

Полковник осторожно выглянул в окно, надеясь, что статуя появится.

Но ее не было.

Бог Лубянки, ее предстоятель, пропал.

Увезли?

Украли?

Плановый ремонт? Забыли предупредить?

Шевкунов очень, очень захотел домой.

Я сейчас уйду, сказал он себе. Выход-то на Фуркасовский переулок, площади оттуда не видно. Пройдусь пешком до “Кировской”. Метро еще открыто. И вернусь завтра. Спать. Спать. Вернусь, и Феликс будет на постаменте. Обязательно будет. И протечку починим.

Он хотел плюнуть на печать и опломбировать сейф. Но во рту пересохло. Ни капли слюны. Шевкунов хлебнул из графина – и его стошнило на пол.

Вода была как из гадкой лужи. Тот же запах, что у протечки. Запах разложения.

На столе зазвонил телефон. Заморгала красная лампочка.

Меня тут нет. Я ушел. Меня тут нет.

Это охрана звонит.

Лампочка мигает на линии охраны.

Шевкунов взял трубку.

– Алло, – сказал он не по-уставному, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Товарищ полковник? – спросили там, не узнавая.

– Что там у вас? – Шевкунов сглотнул. Проклятый голос. Пропадает, будто он простудился.

– Сработка сигнализации, товарищ полковник. В кабинете товарища Председателя. Докладывает капитан Викентьев.

У Шевкунова отлегло от сердца.

Две недели как поставили новую систему. И чуть ли не каждую ночь ложные сработки. Электроника шутки шутит. Опять ее, Лубянки, выкрутасы.

– Запись в журнале сделали? – голос вернулся.

– Так точно, – ответил Викентьев.

– Вызывайте дежурных техников и ответственных из ЦНИИСТа, – мстительно сказал Шевкунов. Он не любил умненьких этих разработчиков, слепо веривших в свою машинерию и ничего не понимавших про старые здания. – Пусть исправляют.

И добавил:

– Я сам сейчас поднимусь. Проконтролирую.

– Вас понял, товарищ полковник, – слишком уж вольно ответил Викентьев и отключился.

Шевкунов аккуратно положил трубку. Красная лампочка погасла.

Зачем он так сказал? Почему не отправил наверх наряд из дежурки? Почему? Что с ним происходит?

Шевкунов ощущал, что у него есть объяснение. Но оно еще не срослось, не оформилось. Зовущее чувство вело его туда, наверх. Это как-то связано с Феликсом, подумал Шевкунов.

Полковник поспешил к лифту. Я же только посмотрю, подумал он. И почувствовал себя мальчишкой: они жили в коммуналке, и последнюю комнату в конце коридора занимала Ирка, Ирка-Творожок, пышнотелая торговка из молочного ряда на рынке, к которой ночами ходили рыночные мужики, и тогда из ее комнаты доносились лакомые, хмельные всхлипы, а Шевкунов, сопля, подслушивал, искал щелочку…

Лифт резко остановился. Эти лубянские лифты вообще не церемонились. Как конвоиры. Шевкунов вышел на этаж, еще находясь наполовину там, в памяти, сделал машинально несколько шагов…

В коридоре тянуло скверным табаком. Табаком из детства. Дверь в кабинет Председателя была приоткрыта. И из нее падал наискосок луч желтого света.

Шевкунов должен был прыгнуть назад в лифт, поднимать тревогу, чтобы примчался вооруженный наряд, чтобы перекрыли выходы, пригнали на площадь машины с оперативниками.

Но Шевкунов испытывал странную, будто от голода, слабость. Ощущал интуицией строителя, чуткого к нарушениям конструкции, что тревожные звонки не зазвонят, телефоны не ответят. Это не авария, не диверсия. Что-то другое. Неизведанное.

Держась стены, он медленно пошел к приоткрытой двери. Прямой угрозы он не чуял. Успокоился. Мысленно обратился к зданию: “Это твои штучки, да? Опять твои штучки? Никак не уймешься, старуха? Ты дождешься! Нет, ты дождешься!”

Он представил, что старый дом окружает строительная техника, здоровенный, ржавый металлический шар на цепи ударяет в фасад, и хладнокровно отметил, будто зарубку поставил, – как же он ненавидит Лубянку, ибо старая тварь пьет его силы ежедневно, пьет, как алкоголичка…

“Но почему же ты идешь на цыпочках? – спросил он сам себя. – Чего ты боишься? Ее? Так ты знаешь ее характер”.

“Того, что в кабинете”, – ответил он сам себе.

На всем этаже стояла абсолютная тишина. Но это была тишина присутствия, засады.

Он должен был повернуть назад. Но приоткрытая дверь притягивала, засасывала, словно он был лишь воздушным призраком, подвластным сквознякам.

Шевкунов заглянул.

В белом мраморном камине горел огонь, багровый, пышущий, и языки его выхлестывали наружу. Светилась всего одна лампа, тусклым желтым светом. И огромная карта СССР на стене, обычно закрытая шторами, светилась тоже – сиреневые, голубые, зеленые блики гуляли по ней, будто карта отражала что-то, происходящее в стране – или в небесах над страной.

Может быть, Председатель приехал? – подумал Шевкунов невпопад. – А охрана перепутала?

Инстинктивно он закрыл правый глаз. Посмотрел одним левым.

И он увидел.

Все они были там. Стояли у стола.

Умершие своей смертью и казненные. Канувшие в безвестность. Возведенные в герои. Сброшенные в опалу. Почитаемые и вычеркнутые из энциклопедий. Все мертвые хозяева Лубянки. Все ее смертные любовники.

Бронзовый, сошедший с постамента, Дзержинский.

Прилепившийся к нему, как тень от памятника, Менжинский в сверкающих круглых очках.

Смутный, исхудалый, посерелый Ягода.

Изящный, но опустошенный, переживший сам себя в камере Агранов.

Седой, переломанный, похожий на деревянную куклу на веревочках, Ежов.

Мясистый, бритый наголо, похожий на очеловеченную свинью, Фриновский.

Белолицый, лысеющий, с тонкими чувственными губами, в штатском свитере, в разбитом пенсне, – Берия.

Меркулов с тяжелыми брылями.

Пухлощекий, славный мальчик Абакумов.

Располовиненный электричкой, кое-как держащийся вместе опальный Круглов.

Толстогубый, ушастый Игнатьев, ответственный за “дело врачей”, сосланный куда-то в татарскую глушь.

Бледный, недвижный, еще пораженный своей недавней смертью Андропов.

Двенадцать.

Двенадцать кого?

Шевкунов отступил на шаг.

И услышал, что коридор уже не пуст.

За всеми дверями слышны голоса. Напряженные. Тревожные. Испуганные.

Шевкунов чуял тембр, тон этого страха. Угадал его на слух. Он сам однажды так боялся.

Он ведь из низов сюда попал. Из строительного управления МГБ. Начинал, командуя зэками на стройплощадке. Дом они строили, жилье для сотрудников в одном северном городе.

Заключенные неплохо справлялись: опытные. Вот только нашелся один, Шмель его звали, – баламут.

Были у Шевкунова осведомители, многое он знал. Только про Шмеля ничего не рассказывали толком или липу толкали. А Шмель шебуршил по мелочи, то известку кому-то загонит, то водки раздобудет, – грехи мелкие, известные. На такое принято закрывать глаза, если хочешь, чтобы зэки вкалывали.

Но чуял Шевкунов, что больших бед можно от этого ловкача дождаться. И однажды застал его с дружками врасплох в недостроенном здании. Собрались зэки вокруг Шмеля, расселись на корточках: наверное, чифирь станут варить или анашу раздобыли. Ан нет – погутарили, вроде спорят, а потом достал Шмель ложку, обычную ложку алюминиевую. Положил на ладонь. Перевернул руку.

А ложка-то не падает.

Висит!

Шевкунов разных зоновских фокусов насмотрелся, такие факиры попадались, куда там Госцирку.

Но тут ему стало страшно. Всего-то: ложка прилипла к ладони Шмеля, как приклеенная. Трюк, ловкость рук. Но страх еще сильней оттого, что он сам точно чует: нет, не трюк. Чует – и беспомощен. Угадка ему дана, а защита – нет.

Потом он, конечно, успокоился. Стыдно стало. Решил Шевкунов, что Шмель банду сбивает на побег. Видел, как это делается: заморочит отребью головы, наплетет небылиц, и пойдут за ним в огонь и в воду, на карабины охраны.

Вызвал он тогда Шмеля. Тот явился хмурый да скользкий, но приветствовал с почтением.

Хотел Шевкунов сделать вид, что знает про готовящийся побег, что донесли уже, а сорвался, как салажонок, рубанул, словно черт за язык дернул:

– Что там за фокусы с ложкой, Шмелев? Эстрадный артист нашелся! Может, ты еще гадать умеешь?

Шмель медленно поднял голову: в глазах презрение, которое зэкам спускать нельзя. Шевкунов кулак стиснул, но руку не смог поднять, а лицо Шмеля посерело, постарело, и сказал Шмель нехотя, словно кто-то вынуждал его говорить, словно не мог он не ответить Шевкунову, ибо таков закон:

– Зеленый ты, капитан. Лубянка по тебе плачет. Лоб лубяной. Столб соляной. Дом…

И отключился. Уронил голову на стол.

А Шевкунов, наоборот – напрягся, закаменел, аж мышцы болят, словно укол ему какой-то сделали, – а потом тоже обмяк, и слова Шмеля отдалились, умолкли.

Шмеля Шевкунов почел за благо на лесоповал отправить. А ему, когда строительство закончили, когда приняла дом комиссия, предложили перевод в Москву. И екнуло тогда сердце: вроде как накаркал Шмель. Но взял себя Шевкунов в руки, да и Марина, жена, отказаться не позволила бы, всегда о столице мечтала.

А вот теперь вернулись те слова Шмеля, наново прозвучали в ушах. И попятился Шевкунов, понял, что нужно уходить, тихо уходить, иначе услышат те, кто в кабинетах. Вспомнил он, о чем говорить не принято: как свои своих, чекисты – чекистов, тут мучили смертно. А потом другие – тех, ранешних мучителей.

Вспомнил – и осознал, что выдал себя. Этой самой мыслью выдал. Повернулся и побежал. Только дорожка ковровая, гадина, вдруг навстречу ему поползла, украла шаги. И навалились сзади, руки ловким хватом вывернули, зашептали в ухо:

– Попался, блядво!

И хотел он крикнуть властно – отпустите! – а лишь пискнул слабо и глупо:

– Да свой я!

– Пошел, сука! – загоготали за спиной.

Исчезли с кителя погоны. Пропало удостоверение в кармане. Тело болит, болит нестерпимо, набухает давними синяками. Рот беззубый шепелявит, шамкает искалеченные звуки, раньше бывшие именем. Волокут его вниз по бессчетным лестницам, и слышит он регот за спиной: шпион, шпион, шпион, и хочет он скорее туда, в самый низ, в бездну, ибо там все кончится.

Но не кончилось. Бросили в камеру, закрыли дверь. И, когда посыпались песок и камни с потолка, когда здание пошатнулось до самых корней, он вскочил, не помня себя, уперся руками в низкий потолок, спасая себя – Ее, любимую и проклятую, и держал, держал, пока верхняя сила не превозмогла и камни не пали ему на голову.

Ближняя дача Сталина

Подполковник Тищенко, комендант объекта “Ближняя дача”, заканчивал вечерний обход. Ему, собственно, не вменялось это в обязанность. Есть начальник охраны – он и обязан посты проверить. Но Тищенко знал, что так нужно. Так требуется. Он служил здесь двенадцатый год. И кое-что понимал про это место, чего не найти в инструкциях. О чем не скажут вслух даже старожилы.

Тищенко-то сразу уловил, что у Дачи есть свой характер. Их, офицеров и прапорщиков, отбирал сюда отдел кадров, и весьма пристрастный отдел кадров. Характеристики, анкеты, послужные списки – все должно было быть на высоте.

Но все же решала – Дача. Кто ей не нравился, того старый дом выживал, кого – медленно, кого – скоро. У него, у дома, было весьма недоброе чувство юмора.

Кинолог прапорщик Нефедьев, прежде убежденный трезвенник, спился и вылетел со службы – собственные же псы покусали.

Капитан Малофеев, начфин, пунктуальнейший человек, забыл в такси портфель с секретной платежной ведомостью. И ладно, заработал бы выговор, – но именно в это такси сел следующим пассажиром установленный сотрудник посольской резидентуры Франции.

Майор Пожигайло, завхоз, выпускник Энергетического института. Трудяга, боготворивший Дачу, добывавший краску, цемент, стекла, мебель (даже в их ведомстве не все было ладно со снабжением, чего уж), – получил удар током, когда включил новенький чайник у себя в каморочке. Паралич, жизнь овоща.

Лейтенант Кириллова, старшая над горничными. Генеральская дочка, между прочим. Пухленькая, а красотка. Одевалась – шик. Тищенко к ней подкатил было, да не вышло, не ее калибра он был ухажер. Разбилась насмерть в машине, аккурат у “Праги”, на правительственной трассе, что связывает Кремль и Дачу, с каким-то фарцовщиком. Даже ее отец не смог дело замять.

Или – совсем недавно, три месяца тому назад. Старший лейтенант Андреев, атлет, рост 189, динамовец, вице-чемпион Девятки по троеборью, мастер спорта по самбо, да и стрелок, каких поискать. Хотел утихомирить в метро какого-то пьяного сморчка, бродягу, как потом выяснилось, высланного за сто первый километр. Не блатного, не приблатненного даже. И словил перочинный нож в артерию, истек кровью на “Партизанской”, скорая не успела.

После Кирилловой, кстати, Тищенко и понял, что не только в Даче тут дело. Любил он ее, девицу беспутную, потому и почувствовал. Он сам был деревенский, из глухого угла, путь наверх выгрыз, в педагогический институт поступил после пограничной службы, там и пригласили в органы. Но помнил он свой лесной угол дремучий, детство голодное помнил – много было брошенных деревень в округе, и шарили они с ребятами по пустым домам, баловались. Разная там нежить шутковала, жуть нагоняла, но место свое знала и силу невеликую. Годную лишь, чтобы пацанят пужать.

Не в Даче было дело.

В Хозяине.

В Хозяине, который тут умер.

Его это была манера. Его хватка.

Его власть.

Они побоялись разрушить его дачу, думал Тищенко. Вынесли его из Мавзолея, сняли статуи, высекли на Съезде, переписали учебники – он же учился на преподавателя истории, он знал, – но Дачу, любимую Дачу, не тронули.

Оставили будто на всякий случай, если он явится и потребует места, ночлега, крова. Сколько под Москвой номенклатурных дач, хватит на полк, на дивизию! Так нет, сохранили эту, где Хозяин ушел навсегда, отдал им власть.

Но Хозяин не ушел.

Годы Тищенко втайне размышлял: каков принцип? Кого он принимает и кого отвергает? Вычислял, строил гипотезы. Цвет волос учитывал, черты лица, возраст, пол, национальность…

А потом догадался. И с этой догадкой окончательно принял мысль, что Хозяин – здесь.

Не было принципа. Была только чистая власть. Прихоть. Импульс. Сиюминутное желание. Он больше не мог править всеми. И, может быть, это был не он, а лишь часть его. Осколок. Остаток. Заточенный. Привязанный – не к телу, к могиле, а к месту смерти. И ждущий чего-то.

Могли ли они, Хрущев и другие, знать? Догадываться? Они, материалисты, циники? Или просто чувствовали – чутьем псов, не забывших плеть? Инстинктом? Тищенко думал, что чувствовали.

Так-то он и понял про порядки. Про настоящие здешние порядки. Если чувствуешь, что Дача, что Хозяин так хочет – исполняй. Не ты заводил – не тебе менять.

Поэтому он и делал вечерний обход, осматривал забор, прожекторы, колючку. Потом проверял пожарные гидранты, рукава, огнетушители. Он перенял уже страхи дома, боявшегося огня, непотушенной сигареты, молнии, тления, жучков-древоточцев. Бросил курить. Да, тут вообще никто не курил. Здоровое место.

В самом доме ничего очевидно сверхъестественного не было. Хозяин так не унижался. Никаких тебе странных шорохов или полночных скрипов половиц. Силуэтов в конце коридора. Меняющих место вещей. Нет. Даже в день смерти.

Только изредка он выказывал свое присутствие, свою жестокую приметливость к мелочам. Однажды Тищенко увидел, что кто-то из новичков-солдат привесил на голый куст сирени птичью кормушку из молочной картонки: март был лютый, деревья в дачном лесу потрескивали от мороза. На Даче никогда не прикармливали птиц, и Тищенко хотел сказать, чтобы кормушку убрали, не будет же он сам ее срывать, но запамятовал. А наутро приехал на службу и обомлел. Пушистый, мягчайший снег под сиренью был усыпан мертвыми окоченелыми снегирями, мазками красного на белом.

Порой – редко, редко – Тищенко получал сигналы, безъязыкие приказы сделать что-то: например, вымести палую листву с главной аллеи или повторно начистить мастикой полы, распилить на дрова поваленную ветром березу.

Лишь раз в год, в декабре, в канун дня рождения Хозяина, Тищенко чувствовал, что Дача будто готовится к чему-то; ожидаются важные гости, как раньше.

Приходят ночи, темнейшие из темнейших, когда небо закрывают облака и Земли не достигает свет ни единой звезды. Дуют тревожные, безблагодатные ветры, ветры бродяг и бездомных, ветры пустошей. И власть Хозяина будто становится шире Дачи.

Тищенко в эти дни острее всего чувствовал, что Хозяин не ушел из мира. Его еще много на дорогах Земли, в домах ее.

Вот он идет, усталый старик-пастух, с гор, поднимает руку, остановится грузовик, и улыбнется он карточке своей на ветровом треснутом стекле.

Шагает он по лесовозной дороге, пожилой веселый охотник, поднимет руку – и подсадит его, ругнет начальство вороватое водила, сын ссыльных, скажет, мол, при Сталине-то порядок был, – и улыбнется он, подмигнет с пониманием.

Вот ждет он поезда на платформе железнодорожной, разговорится с попутчиками, а напротив трубу фабричную сносят, ломают, да не справляется кран, и бросит кто-нибудь, – о, как при Сталине строили, не то что нынче, и кивнет он согласно, предложит собеседнику со всем уважением папиросу.

И все эти словечки, знаки сложит он в копилку, великую копилку, что наполнять – не наполнить, да и он не из пугливых. Много его идет по дорогам, в случайных домах ночует, с людьми переговаривается. Многие ждут его обратно, многие жертвуют Отцу народов на здравие, не зная, что жертвуют – ему, думают, что в воздух говорят слова свои, в воду проточную бросают проклятия, в землю закапывают вражду. Но он все, что его, найдет, заберет, уловит, из потока вытащит, из земли выкопает.

Потому и нет его на Даче, думал с тоской Тищенко, что занят он, идет своими путями, и лишь малая часть его оставлена тут на страже. А в декабре он – они – собираются. Совещаются. Толкуют о делах. И расходятся. Но однажды Хозяин весь вернется. С полной копилкой, с тяжелой торбой вернется, собрав весь должный урожай людской. А до той поры он, Тищенко, должен хранить дом его.

Подполковник давно бы ушел со службы, нашел способ, – но чуял, что Хозяин не отпустит. Хозяин знает все его мысли и намерения. Уже поздно бежать. Но Хозяин и защитит от блажи вышестоящих. Он выбрал его за сиротство, за деревенскую обстоятельность, и Тищенко, выходит, оправдал доверие. Ему будет награда, когда Хозяин придет назад.

Тищенко закончил обход.

Время ехать домой.

И вдруг вскричало, заголосило в голове: слов не разобрать, один рев, словно вода в речном пороге. Так же гудела, мычала, вопила на печи его парализованная полубезумная бабка Феня, когда хотела пить – или думала, что за дверью стоят они, страшные они, что пришли отбирать иконы и зерно.

Тищенко вслушался и различил дробящееся, скрежещущее З: запереть ворота двери запереть закрыть ставни караулы в ружье з-з-закрыть з-з-з-запереть з-з-з-закрыть з-з-з-запереть.

Он догадался, что тот, кто лежал здесь парализованный, так и остался прикован спазмом, параличом к Даче. И он-место боится теперь, как могут бояться только недвижные паралитики. Догадался – и испугался, что он наверняка прочел его догадку. Не простит.

Тищенко поднял глаза на небо.

С севера шла гроза.

Блеснула вдали над Октябрьским полем молния. Ветвистая, многозубая.

Свет ее отразился к югу от Дачи, в речной долине, где по вечерам сырость и туман. Блеснул в прудах и остался там, погасая: будто сигнальные ракеты дотлевают.

Тищенко вгляделся.

Что-то там задвигалось. Что-то знакомое, давнее, позабытое.

…В далеком детстве Тищенко видел шаровую молнию. Они, пацанва, шарили в заброшенной деревне, искали под углами трухлявых срубов закладные монеты. Бывало, и царские рубли серебряные попадались. А вот раз не нашлось ни одной, как назло, хотя деревня-то была не бедная, домины здоровенные, кулацкая, значит… И раздухарился Сенька Мотыль, их предводитель.

Нашел Сенька дрын и пошел крушить гнилье: заборы, журавель колодезный, двери, ставни, баньку старую развалил… И хотел Тищенко крикнуть: не надо, оставь, пойдем, смеркается уже, но куда ему атамана урезонить! А другие рады, тоже руки потянули, кто кол поднял, кто камень…

Тут-то оно и явилось. Выплыло из-за высокого черного овина на отшибе. Желтое, фиолетовое, голубое, лимонное, переливающееся. Ветерок зашелестел по травам, хотя деревья остались недвижны, и потянуло грозой. Все закаменели, а страшное око приблизилось к Мотылю – и будто посмотрело ему в глаза. А потом отступило, уплыло обратно за овин.

Мотыль стал дурачком. А школьный учитель, Петрмихалыч, въедливый старик, объяснил им на уроке, что это была шаровая молния: известное науке явление. Тищенко слушал и думал с тоской, что Петрмихалыч, хоть и учился в институте, а все ж дурак, ибо так и не понял, что произошло в деревне, и лезет со своей наукой… Оно отпустило их. Но только на первый раз.

И вот Тищенко увидел вспышки в долине Сетуни, где железнодорожный перегон Киевская-Сортировочная – Матвеевская. Это провода искрят на железной дороге, подумал он. И сам себе не поверил. У сполохов был тот цвет: голубое с лимонным, с желтым. И ему никогда не нравилась Сетунь: грязная, ржавая, крутобокая, с древними оплывшими курганами по берегам.

Он развернулся и пошел в свой кабинет, стараясь не сорваться на бег. Снял трубку особого, лубянского телефона, древнего аппарата, который помнил еще охранников Хозяина. И обомлел.

В трубке была тишина. Только, казалось, подвывает, посвистывает ветер.

Тищенко метнулся к окну.

Они двигались от Сетуни: десятки, сотни пылающих шаров. Тищенко обострившимся чувством понимал, что каждый есть – существо. Не вставай у них на пути – не тронут. Как тогда.

Но подполковник должен, обязан был встать.

Он дал присягу, не государству, не партии – Хозяину. Именно сейчас он окончательно ощутил существование этой присяги: Хозяин потянул за нее, как за поводок, требуя очнуться и действовать, спасать Дачу, будить охрану, включить прожектора, спустить собак, раскатывать пожарные шланги…

Тищенко потянулся к селектору. Но вспомнил, как хотел остановить Сеньку Мотыля, как боязно было ему в той безлюдной деревне, и как ясно – однажды в жизни – чуял он, что плохое дело они затеяли, не нужно тут шурудить, искать монеты. Даже пить воду из колодца не стоит.

Бочком-бочком отошел он от селектора, улизнул во двор.

Огненные шары были уже у ближайших деревьев.

Се погибель Хозяина и смерть Дачи, осознал Тищенко. Вышел их срок.

Но не то думал Хозяин.

Будто пространство зевнуло, и явились посреди двора Усы. Великие Усы, такие, что улицу могли бы перегородить. И дунули, и рявкнули, да только без толку: все ближе страшные светляки.

И услышал Тищенко безмолвный крик Хозяина: что ж вы, рабы Мои, лагерная пыль! Забыли ярость Мою и ласку Мою? Слово острое и плеть? Смиритесь, рабы, щепки из-под топора Моего! Служите Мне, и вознесу вас из лагерной пыли, из дорожной грязи, из смрада шахтного, лесоповала болотного!

Пал на колени Тищенко и хотел служить Ему, рвал пистолет из кобуры. Да зацепилась застежка, не пускала.

Передний шар стрельнул голубой молнией – и сажей осыпались Усы, развеялись черным дымком.

Тищенко почуял, что гибнут по всей Земле ипостаси Хозяина, перехожие крепкие старики, собиратели понимающих улыбок, старьевщики стылых чувств, жадные и страшные нищие. Они привыкли, что ночь принадлежит им. Но ныне ночь светла, и живые молнии ищут их, нагоняют, обращают в тяжкий пепел, жгут их тяжелые короба, полные добычи смрадных чувств, только остаются по обочинам пятна копоти. Хозяин умирает во множестве своем. И не Хозяин он больше, не владетель, а пустое имя на ветру.

Дача вспыхнула синим огнем. Стонут бревна сруба, завивается, прогорает кровельное железо, лопнули стекла, а все ж Дача стоит, как не может стоять в огне сухое дерево, поддается медленно, горит да не выгорает, терпит…

Было светло как днем, и Тищенко увидел посреди двора один-единственный, рыжий от табака, свирепый волос великих Усов.

И он, как проклятый, потянулся поднять, сберечь, сохранить как святыню; услышал шепот – мол, посади тот волос в горшок с человечьим салом, и пойдет он в рост, даст побеги, а там и Усы вернутся… Потянулся – ударило его тяжкое, сверкающее, ударило насмерть, безжалостно и безболезненно; и в тот же миг пламя, зеленое, желтое, голубое, сокрушило Дачу.

В ту ночь не было на Земле ни времени, ни расстояний. Живые спали, крепко спали. И видели, кто ярче, кто слабее, один и тот же сон.

Будто мертвые Севера встали из расстрельных рвов, нетленные, темные, безгласные, забытые, – и идут в страну живых, идут к деревням и городам, их слышат ночные дороги, чуют деревья и звери, видят ночные птицы; и поднимается ветер, странный ветер, дующий назад, в прошлое, в край утрат.

Титан

Именно здесь, на углу пустынной площади, у красно-белого костела, в детстве меня посещало одно особенное чувство.

Ты идешь из школы. Глазеешь от скуки по сторонам. И внезапно понимаешь, что тебе нельзя, никак нельзя ступить в след прохожего, что шагает впереди.

Он совершенно обычный, этот прохожий. Серое мешковатое пальто, черные широкие брюки, черный обшарпанный портфель, откуда торчит батон белого хлеба. Ни страха, ни опаски он не вызывает. А ступить – нельзя. Дело не в нем самом.

Опасное прицепилось к нему, малое и неприметное, вроде блохи. И оно, как блоха, умеет перескакивать с человека на человека. Только сглупи, только попади подошвой в чужой след.

Я тут же сворачивал во дворы, и дурное чувство отпускало. День снова катился по накатанной. Мои шаги отражались слякотным эхом в подворотнях, пересчитывали каменные ступени подъезда. И все же в сердце оставалось тонкое, как отзвук клавиш отцовского пианино, ощущение: ты не попался.

Кому? Или, может быть, чему? Я не знал.

В отрочестве странная способность угасла, будто я перестал нуждаться в ее защите, изгладилась из памяти вместе с другими причудами и фантазиями младости.

Я вспомнил о ней лишь в двадцать пять лет. Когда меня впервые вызвали повесткой в Дом, что стоял на той площади, как раз напротив красно-белого костела. В детстве я его не примечал и не боялся. Знал, что где-то в городе есть недобрый Дом, где исчезают люди, но думал на другое здание совсем в другой стороне, за рекой. А в двадцать пять я уже был хорошо осведомлен.

Там, на площади, все и повторилось: случайный прохожий, внезапный страх, притяжение чужих невидимых следов. Мизансцена будто символически повторяла то, что произошло в моей жизни: я действительно, так сказать, попал в чужой след, в притяжение судьбы другого человека, – именно поэтому меня и пригласили в Дом на площади.

Возвратившийся ребяческий страх усугубил мой новый, взрослый страх. Мне почудилось, что я с ранних лет был, выходит, обречен злу и лишь чудом избег его силков. А теперь уже поздно сворачивать во дворы, прятаться и увертываться. Отсрочек больше не будет, и надо, увы, нести себя этому злу в пасть. Другого выхода нет.

И я бы пришел в Дом таким, заранее покорным, готовым сдаться. Идти-то оставалось шагов двести, не больше. Но здоровенная белая чайка, из тех, что залетают в город с дальнего моря, сидят, глупо-значительные, на колокольне закрытого, превращенного в склад костела, облегчилась, взлетая с урны, плеснула мне в лицо жидкой желтой дрисни, склеившей волосы и затекшей за воротник.

Меня вырвало. Не столько от смрада, сколько от неожиданности и от того замешанного на мнительности ужаса, в который ввергают неуверенных в себе и потому подчеркнуто приверженных чистоте и порядку людей мерзкие шуточки жизни.

Но, утеревшись кое-как носовым платком, я сел на скамейку и рассмеялся. Там, куда я шел, меня должны были макнуть лицом в дерьмо – и вот пожалуйста. Как же я, измаранный и вонючий, хохотал!

Таким, обгаженным, я и явился к ним. Не тушуясь, протянул в бюро пропусков листок повестки с желтой противной каплей. Встретили меня брезгливо, отвели умыться, посочувствовали казенно: мол, бывает, – а сами еле смех сдерживали, потеха же! И все их отработанные приемчики, перепасы, вдруг стали потешными и безвредными. Они не могли настроиться, они уже предвкушали, как расскажут сослуживцам – представляешь, вызвали одного типчика, так на него птица насрала считай что у самых дверей, – и так и не сумели правильно меня обработать. А второго шанса я им уже не дал.

Теперь я снова хожу в тот Дом.

В кабинете, где меня допрашивали, ныне подсобные помещения архива. А стены те же, неровные и бугристые, с потеками и наплывами. Тогда мне мерещилось, что это людские муки отложились, запечатлелись в штукатурке. Сейчас я вижу, что это просто плохая работа. Мучить людей они научились, а вот штукатурить стены – нет.

Из читального зала на втором этаже видны площадь, красно-белый костел, скамейка, рядом с которой меня обгадила чайка. Окна коридора выходят в замкнутый дворик бывшей внутренней тюрьмы, в желтый квадратный колодец.

Он вовсе не выглядит зловещим, этот дворик. Он теперь часть музея. И туристы входят в решетчатую клетку для прогулок, пытаясь – во всяком случае, по мысли устроителей музея, – примерить на себя отчаяние узников.

Я, увы, не верю в эту благонамеренную педагогику, хотя и признаю за ней право на существование. По моему опыту, к настоящей встрече со злом нельзя подготовиться, натренироваться. Она всегда застает врасплох. И чудо, истинное чудо, как раз и состоит в том, что находится тот, кто сперва так же растерян, как все остальные, кто сверстник своих сверстников, брат братьев или сестра сестер, – но на этом человеке зло не оставит печати, сколько бы оно ни тщилось.

Это, как вы понимаете, не я.

Да, я возвратился в Город, где я не был четырнадцать лет. Наше жилье здесь давно продано. Я долго выбирал, где остановиться, листал Booking и Airbnb, но каждый адрес вызывал невольные воспоминания. А мне хотелось найти отстраненное, как бы выгороженное место, временный дом для пришельца.

Но Город своенравно показывал, что таких мест нет. И вдруг, когда я обновил страничку поиска, выскочила эта квартира. Название улицы я не распознал, Липовая и Липовая. Посмотрел на Google maps, далеко ли будет ходить в архив. И по карте, по расположению, узнал ее. В мое время она называлась улица Коммунаров.

Дом?

Дом двадцать один.

Тот самый.

Я всмотрелся в фотографии квартиры. Все было другое. Фиолетовые стены. Розовый потолок. Надутые, как силиконовые губы, белые кожаные кресла. Будто кто-то, ретивый, как ребенок, которому впервые попали в руки цветные фломастеры, пытался закрасить прошлое этих комнат. Но я их узнал по виду из окна кухни: кирпичная труба котельной со ржавыми скобами лесенки торчит ровно в центре рамы.

Дом двадцать один, квартира четырнадцать.

Тут жил и умер тот, ради кого я приехал в архив. Я старался не думать об этой квартире. Не собирался даже проходить по той улице. Хотел быть беспристрастным. Но кто-то отменил бронь, и квартира сама позвала меня: приходи.

Тот, кто умер в ней, не оставил законных наследников. После похорон меня вызвали к нотариусу и в присутствии двух офицеров в штатском зачитали последнюю волю покойного: все свое имущество и труды он завещал мне.

В тот миг я чуть было его не проклял. Потому что он – буквально – проклял меня.

Госбезопасность прекрасно знала, что у него были давние друзья. Были единомышленники. Почему же не им? Почему – молодому человеку, с которым он едва знаком?

В их власти было отменить завещание юридически. Скрыть его, уничтожить. Но они предпочли разыграть оперативную комбинацию. Во-первых, они были вынуждены, – время уже не то, прежнее, – следовать некоторым правилам. А во-вторых – непредвиденность завещания указывала на тайну. На связь, которую они упустили.

И они вцепились в меня.

Привезли, после оглашения завещания, в его квартиру; тогда-то я и был в ней первый и единственный раз.

В квартире шел обыск. Они не стеснялись, конечно. Наверное, я должен был спросить про ордер. Но я был слишком зол на него, на непрошеного дарителя. Зол и испуган. Просидел шесть часов на кухне, уйти мне не позволили: вещи-то как бы уже мои.

Потом, поздним вечером, они подогнали тентованный грузовик и вывезли всю обстановку.

– Сугубая формальность, – вдруг по-отечески сказал мне руководивший обыском офицер. – Квартиру-то мы опечатываем. Она теперь принадлежит государству. А вещи у нас пока полежат на складе. У вас, мы знаем, стесненные жилищные условия. Вы определитесь, где будете хранить. И мы все по описи передадим.

Удивительно, но я и вправду поверил, что это формальность. Обыск-то завершен. Ничего не найдено. Пусть у них и полежат, думал я. Мне вывозить некуда. Да и незачем.

Однако уже через неделю мне позвонил домой давешний офицер и вкрадчиво спросил:

– Что же вы свое имущество не забираете? У нас тут, знаете ли, не камера хранения. Нехорошо.

– Так грузовик нужен, не могу найти, – попытался я отпереться.

– Ну, с транспортом мы вам поможем, – деловито сообщил офицер. – Завтра за вами зайдет машина.

Меня привезли на ведомственную автобазу. Я даже успокоился; где ж им еще хранить нежданную утварь? Успокоился и расслабился. Договорился накануне, что вещи отправятся в пустующий сельский дом одного приятеля.

Тут меня и поймали. Просто ввели в ангар и включили – с секундным опозданием – яркий свет.

Вещи были тут. Они были расставлены, повторяя порядок квартиры, только масштаб увеличился. Рядом с каждым предметом мебели аккуратно разложили его содержимое.

И все было распорото. Распилено. Разрезано. Выпотрошено и вывернуто наизнанку. Я представил, как их привезли сюда, разложили по чертежу, пронумеровали, сфотографировали. Достали ножи, ножовки, ножницы, молотки, фомки. Начали расчленять на лоскуты одежду, разбирать и простукивать мебель. Взрезать продавленную мякоть кресел и диванов. Раздирать книжные переплеты: Конан Дойль ли под обложкой Конан Дойля?

Мне стало дурно. До этого я не представлял до конца, насколько им важно знать: написал он все-таки что-нибудь или нет? И я понял, что в квартире сейчас обдирают обои, снимают полы, разламывают отбойными молотками стены.

А потом – примутся за наследника. Меня и привезли сюда показать, что меня ждет. И я бы отдал, отдал им его рукопись. Если бы она у меня была.

И, чтобы показать, что я все понимаю, что я чист пред ними, я сказал:

– Скажите, пожалуйста, а как заявить об отказе от наследства в пользу государства?

Можно сказать, что я отрекся.

Да. Можно так сказать.

Они все равно следили за мной. Теперь я знаю, что это называется ДОН, дело оперативного наблюдения. Оно ведется три года и продлевается, если нужно. Мое не продлили. Думаю, за три года даже они, недоверчивые, убедились, что я не знаю никакого тайника в пригородном лесу, где лежали бы его рукописи, загодя вынесенные из дома.

Они прекрасно знали, что рукописей нет. Сами сделали все, чтобы слова не легли на бумагу. И они же верили, что можно чудом написать текст у них под носом. Написать и спрятать.

Что ж. В конце концов они оказались правы.

Мой ДОН не сохранился. Я был мелкой сошкой. Срок хранения истек, и его уничтожили. Есть только запись в журнале регистрации ДОУ, дел оперативного учета, даты открытия, закрытия и уничтожения.

У моего дарителя было дело другого типа. Не ДОН, а ДОР: дело оперативной разработки.

Тридцать четыре тома. Ровно по триста страниц в каждом.

С писательской точки зрения – целое собрание сочинений.

Эти тома я и читаю в архиве.

У него есть имя, но я буду называть его так, как впервые услышал от отца: Титан. Для отца эта кличка, имечко-меж-своими, звучала иронически. Во всяком случае в годы молодости: они были почти ровесники. Для меня это было полноценное имя: патетический пароль – знак разочарования – символ веры.

Примечательно, что и они, оккупанты, соглядатаи, вопреки собственным инструкциям насчет конспирации дали ему оперативный псевдоним Титан, будто признавая невозможность скрыть его личность.

Конечно, это была просто лень.

А получилось, что признание.

Отец был композитор. Автор двух симфоний, которые никогда и никем не исполнялись, и танго “Королек”, довоенной слащавой мелодийки, в которой, однако, жил сладкий и вкрадчивый ужас, дрожание лимонного желе, готовящегося быть съеденным.

Титана, племянника члена парламента, популярного поэта и писателя, арестовали сразу же в сороковом, когда в нашу страну вошли советские войска.

Отца не тронули.

И он видел, как чужие офицеры танцуют с их дамами под его музыку…

Потом “Королька” танцевали нацистские офицеры.

А потом снова советские.

Музыка – шлюха, говорил отец.

Кажется, он был рад, когда “Королька” запретили как “буржуазное извращение”.

Отец мог погибнуть в войну, мог быть арестован после – а умер своей смертью в шестьдесят третьем.

Он был учителем в музыкальной школе. Приходя вечером после занятий домой, шел в ванную и долго чистил уши. Ему казалось, что он глохнет, ибо он разучивал с учениками громогласные марши победителей.

Я не осуждал его за эти марши. Но сверстникам о его трудах не рассказывал. В моем институте уже сложился тайный кружок. Ничего подпольного мы не делали. Ничего совсем уж крамольного не говорили. Но собирались, листали старые, довоенные книги и чувствовали, что однажды совершим нечто. Это “нечто”, размытое, отдаленное, грандиозное, гипнотизировало нас.

Имя Титана, запретное в печати, было нашим маяком. Книг его мы не читали. Даже фотографий его не видели. Война уничтожила библиотеки. Многое сожгли в печах ради тепла. А что не сожгли – скрупулезно изъяли новые, новыми властями назначенные, библиотекари. Мы, собственно, не могли толком узнать, о чем он писал; сгинули и газеты тех лет, и литературные журналы, а взрослые либо молчали, либо говорили общие фразы. И это лишь распаляло желание, ведь каждый ждал встретить в его тексте что-то свое.

Мы пересказывали друг другу слухи, что он умер в советском лагере на далеком Севере. Недоступность книг Титана окружала их романтическим ореолом, превращала в знамя и символ сопротивления. А его страшная судьба – наделяла пророческим значением.

Мы искали. Заводили знакомства среди букинистов. Пытались втереться в доверие к владельцам уцелевших частных библиотек. Напрасно. Единственный его роман, “Лето с Августиной”, и сборники стихов оставались неуловимы. Нам, мелюзге, не верили, ведь за книгу Титана можно было получить срок.

Отец догадывался о наших собраниях и розысках, хотя я-то был уверен, что я хороший конспиратор. И однажды, ветреным весенним вечером, когда за окном гудели, ныли провода, отец позвал меня к себе в комнату, в закуток с обитыми ватой стенами, треть которого занимало пианино. Тут он давал уроки на дому, тут же сочинял. Раскрытые нотные листы на пианино отражались в окне, ноты выступили на нем, как черная изморозь, тайные знаки судьбы.

Думаю, отец опасался, что мы, глупцы, наткнемся в наших поисках на осведомителя и он продаст нам книгу Титана, а на следующий день нагрянут с обысками. Но это лишь подчеркивает смелость поступка.

– Это тебе, – сказал он, снимая с полки потрепанный том “Уроки фортепьяно” с клавишами на обложке.

Отец никогда не пытался учить меня музыке. Слух не передался. И я насторожился.

– Открой, – мягко сказал отец.

Я открыл.

Распахнул обложку, пролистнул форзац.

И на титуле прочел:

Лето с Августиной

1939

В ту же ночь я начал читать.

Мы думали о Титане как о бойце. Пророке сопротивления. Тайном герое, генерале, предводителе. Нас не смущало название романа, нам мнилось, что Августина, наверное, соратница, связница, подпольщица. Лето – значит, время зеленых лесов, время войны и борьбы, которые он, наверное, предсказал.

А он оказался лириком, певцом чувств и чувственной повседневности.

Конечно, я был ошеломлен.

Мне чудилось, что случился обман, подлог, отец всучил мне ненастоящую книгу! Не может же быть, чтобы Титана арестовали, умучали, вычеркнули из списков живых – вот за это! За безделицу! За безобидный любовный настой!

Я-то ждал, что пройду посвящение, найду в книге Титана рецепт того жертвенного “нечто”, которое все мы желали совершить, и стану апостолом общего дела. А вместо этого читал, превозмогая сложные орнаменты грамматики, роман о безответной любви.

Раз пять или шесть я бросал чтение. И возвращался как бы ненароком, не желая признавать, что текст захватывает меня все больше и больше.

Нет, дело не в романтических чувствах, хотя возраст был подходящий и я был влюблен в К., учившуюся на курс старше и входившую в наш кружок. Казалось бы, “Лето с Августиной” должно было подпитывать, возгонять влюбленность. Но нет.

Роман о любви был на самом деле не о любви.

Он был – о времени. О будущем, которое уже здесь, хотя мы его еще не замечаем.

В тексте, который Титан писал с тридцать пятого по тридцать восьмой, страшное военное грядущее уже начало случаться. Его гонцы и агенты уже были среди людей. Уже стартовал незримый, эфирный катаклизм, разрыв связей, рост червоточин. Уже легли на лица тени смерти и печати скорби, клейма будущих погибелей, предательств, спасений.

И некий невозможный фотограф заснял это невозможным фотоаппаратом ясновидца.

Сейчас я понимаю, что арестовали Титана не за роман. Роман вообще никто из новых властей не читал. У них просто были списки всех мало-мальски заметных лиц, составленные при помощи наших коммунистов. И книги его изымали и уничтожали не потому, что считали их особенно опасными. Это было наказание.

Но тогда я думал, что Титан навлек гнев именно глубиной своего гения. Я хотел объяснить это друзьям, перебирал аргументы, но так и не смог признаться, что у меня есть “Лето с Августиной”. Я боялся их непонимания и пренебрежения. Их разочарования.

И вышло так, что роман отделил меня от товарищей и сблизил с Титаном, которого я полагал мертвым. Наверное, такова и была дальняя, прозорливая цель отца: обезопасить меня, пресечь или ослабить опасные знакомства, унять пыл юности.

Что ж, ход был хорош. Отец ошибся только в одном, как и все мы: он верил, что Титана нет в живых.

А Титан вернулся.

Я случайно встретил его в день возвращения, не подозревая, что это, собственно, встреча, не зная его лица.

О, у меня был нюх на возвратившихся. В те годы в лесах уже давно не стреляли. Красные флаги вывешивали в ночь накануне праздничных дней, и их почти не срывали. С Севера начали являться по одному уцелевшие узники. Советы могли бы оставить их умирать там, в тайге и тундре, но позволили снова ступить на родную землю, чтобы они покорились и приняли неизбежное. И чтобы мы, молодые, увидели их капитуляцию.

Я скоро научился отличать их, как бы вслепую бредущих по давно покинутым тротуарам. Обмятых, обтесанных лагерем, как не бывают обтесаны здешние. Оторванных и не могущих прирасти обратно, снова стать частью толпы. Их отличали худоба и сжатость, приземленность, свойственные северным растениям. Они всегда выбирали освещенную сторону улицы, инстинктивно держались солнца и тепла. Однако все же они казались мне выше нас ростом. Словно это мы, а не они, измельчали, пока они были там.

Но в тот день у вокзала я приметил необычного человека. Ни тутошний, ни возвратившийся. Ни старик, ни пожилой; возраст как бы оставался за скобками.

Он был мал. Конечно, не карлик. Но очевидно, вопиюще маленький человек: мало-каши-ел. Взрослый мальчишка, недоросль, ходячее недоразумение, едва в окошко кассы дотянется. Любой улыбнется, подумает: чур-чура, слава богу, что я не такой, бывают же недоделки у природы!

Маленький человек стоял у фонарного столба и крошил голубям белый хлеб. Я даже не обратил внимания на его одежду и черты лица, такой забавной мне показалась торжественность, с которой он разламывал хлеб и бросал птицам. Да тут гигантское самомнение, подумал я, тут целый наполеончик. И все же маленькое его тело почему-то вызывало беспрекословное уважение, будто… будто был он дирижер пред махиной оркестра, цирковой артист пред живой громадой льва; укротитель, продолжил я, да, укротитель, всегда кажущийся слабым незначительным пред лицом того, что он укрощает.

Я прошел мимо, поставив на маленьком человеке свою мысленную метку начинающего писателя, присваивающего людей и вещи, вписав его в свою коллекцию типажей, – и ни секунды не подумав, что однажды могу получить метку в ответ.

Я не помню, каким именно образом я узнал, что Титан вернулся из лагеря. Это были ничейные шепотки, голоса сквозняков, перестуки дверей: он жив, он тут…

Весь Город, град опустошительных ветров, столица убывших навсегда, словно просыпался, ожидая чуда торжества жизни.

И каждый, кому сообщали, мгновенно преисполнялся уверенности, что, раз Титан жив, – он обязательно напишет книгу о лагерных годах, скажет за всю нашу несчастную страну, потерявшую стольких сыновей и дочерей.

О, он обязательно напишет, толковали и непримиримые, и даже конформисты. Он ради этого выжил! Это его поддерживало! Спасло! Святое дело, долг! Призвание! Раз уж он прошел через ад, дайте только время, он создаст, он сумеет! Это будет голос свободы! Эта книга нас снова соберет вместе! Эта книга! О, эта книга!

И я ждал. И я верил. Верил, может быть, сильнее прочих, ибо читал “Лето с Августиной” и понимал, на что способен его талант, его проницательный взгляд.

Конечно, никто из передающих слухи с самим Титаном не говорил. Никто не мог указать на человека, что встречался с ним и передает сведения из первых уст. Но тем жарче разгорались споры: будет ли книга романом? Автобиографическим повествованием? Или, может быть, горестной эпической поэмой? Сочинил ли Титан ее в уме, находясь в лагере, от первой до последней строки? Или набросал сюжет на случайных и драгоценных листах бумаги, спасенных при обысках?

Многие верили, что величие книги само по себе убережет Титана от повторного ареста. Времена другие, говорили меж своих. Уже не убьют. В лагерь не бросят. Напечатать, конечно, не позволят, но… – тут собеседник подмигивал, что найдутся, мол, верные люди, у кого есть дома печатные машинки, найдутся и те, кто имеет доступ в типографии…

Эти благоглупости меня отталкивали. Глупцы! Капустные головы! Что они понимают в трудах прозаика! Ждут книгу через год! Конечно же, ждать придется несколько лет, не меньше. Наверняка он уже повидался с уцелевшими друзьями и работает, нашел комнатку в чьем-нибудь дружественном доме, знакомые раздобыли для него хорошую бумагу и карандаши.

Где-то на периферии этого воображаемого мирка маячил и я сам. Вот меня посылают к Титану с поручением – выдумывать, кто и с каким, я не утруждался. Железный старик принимает меня нелюбезно, ибо мое появление вынуждает его оторваться от рукописи, но, узнав, что я читал “Лето с Августиной”, меняет гнев на милость, позволяет прочесть страницу из новой книги. И я догадываюсь, что в будущем сам попаду на ее страницы: юный друг главного героя, младой Эккерман[2], символ преемственности поколений, тот, кому стареющий певец вручит свою лиру, когда придет срок ухода…

Время шло. Слухи о грядущей книге ослабли. Стали говорить, что здоровье Титана подорвано лагерями и ему нужно пожить год-другой в покое у доброго хозяина на побережье, у моря, но подальше от новых гостиниц, от шума нежеланных, но неизбежных чужаков-туристов. Другие утверждали, что текст почти написан, Титан не спал ночей, и зрение подвело, нужно выждать, пока исцелятся зрительные нервы.

Но уже слышались нотки раннего разочарования, назидательной трезвости. А чего вы, мол, хотели? Старый, больной, измученный человек. Он уже вовсе не тот прежний Титан, талант и забияка. Уже явились первые скептики: да не будет он вообще ничего писать. Раз выпустили, значит, он дал слово не браться за перо.

Не в силах выносить эту гнусность, я всякий раз бросался защищать Титана. И, наверное, в глазах многих сделался кем-то вроде его пажа или оруженосца. Люди думали, что мы с Титаном знакомы, что нас свел мой отец, который в прежней жизни был вхож в артистический круг Титана.

Я, конечно, понимал, что отец никогда не отправится к Титану сам и ни за что нас не познакомит. Испугается за семью. И я стал сам искать встречи. Я был глуп и настойчив, я читал “Лето с Августиной” и знал, что Титан – мой писатель, а я его читатель, мы связаны словом и судьбой, и я хочу у него учиться.

Я лез с расспросами, вымогал обещания, и не сразу заметил, что определенные люди, старики из бывших, стали меня избегать, играть в прятки: занят, нет дома, только что ушел, сейчас говорит по телефону, междугородний звонок… Дальний знакомец отца, переплетчик-надомник и букинист, тот, кто, как я догадывался, и упрятал “Лето с Августиной” в обложку учебника фортепьяно, прямой и честный старик, попросил меня больше не приходить к нему.

Я смотрел на него, не понимая, в чем дело. Клиентов я, что ли, отпугиваю? А он смотрел в ответ, как смотрят на чужого.

И только тогда я, остолоп, догадался, кем они все меня считают. Осведомителем, получившим задание подобраться к Титану.

Я задохнулся от возмущения, хотел закричать: да как вы смеете! Но испугался, что поступлю неправильно, то есть так, как поступил бы всамделишный разоблаченный осведомитель: начал бы оскорбленно вопить, что он честняга. И я не закричал, стал подбирать верные, искренние слова. А старик понял мою растерянность по-своему. И закрыл дверь.

В те же дни заболел отец. Простудился на похоронах товарища. Уши заложило гнойными отеками. Он оглох и лежал, беспокойный, в жару в своем обитом ватой кабинетике. Ненаписанная, несыгранная музыка сотрясала его тело, дрожью, дробью отзываясь в каждом суставе, биясь в мускулах. А потом она закончилась.

На похороны пришли многие. Но старики так же вежливо и непреклонно сторонились меня. И мне казалось, что отец узнал об их подозрениях, не вынес этого.

Не зная, как доказать ему, ушедшему, что я обвинен напрасно, я решился на жертву. Пусть он видит, что я отказываюсь от намерения найти Титана. Я снял с полки “Лето с Августиной” в фальшивой обложке и вышел на улицу.

Дома я думал, что выброшу книгу в мусор или швырну в реку с моста. Но на улице мне казалось, что всюду внимательные глаза. Только брось, сделай странный жест – и шпики вытащат книгу из бака, достанут из воды. Я бродил в нерешительности по городу, с каждым шагом все больше опасаясь, что моя прогулка может показаться подозрительной сама по себе. Надо же: сын усопшего отца слоняется без цели по улицам! Наверное, нашел в вещах покойника что-то крамольное и хочет избавиться, ищет место и возможность.

Господи, это была всего лишь небольшая книга, триста страниц на тонкой бумаге. Но какой же тяжелой и огромной она мне казалась! Кинь в урну – будет заметно. Засунь в трещину старых стен – не влезет. Брось в кусты – повиснет в ветвях. Разорви, раскидай по листку – листки подхватит, понесет ветер. Сожги – задымит, привлечет внимание.

И я, устыженный, наново пережил смерть отца, уязвимость его тела в сравнении с нетленной бумажной плотью. Отнес “Августину” домой, уже не преследуемый воображаемыми шпиками.

Дома я открыл ее, чтобы прочитать пару страниц в память об отце, почтить смелость его подарка. И понял, что читаю какой-то совершенно новый текст. То, что раньше казалось фоном, деталями, предстало в новизне значения.

Теперь это была книга об отце. Об отцах. О старших, еще не знающих, что скоро оккупация и война извергнут их из старшинства, превратят из детей своих родителей и внуков своих дедов – в пасынков истории.

Титан пришел проведать могилу отца в Духов день, когда на любом кладбище полно народу и даже многочисленные ищейки не могут уследить за каждой беседой.

Я, впрочем, тогда еще не умел замечать шпиков. Видел только маленького человека, моего случайного знакомца с вокзала, что стоит у отцовской могилы и держит в руках букет нарциссов. Заслышав мои шаги, он обернулся.

У меня всегда было сыновнее, вторичное лицо, очевидный знак: се отпрыск своего отца. Я всегда мечтал обособиться, стереть это клеймо повторения, но в тот день оно выступило как самоочевидный пароль.

Он первым протянул мне руку и любезно представился, назвав имя и фамилию Титана.

Никогда не виденный Титан был для меня громада, глыба. А мне протянул руку человек-воробушек с младенчески чистым лицом. Я смутился, а он посмотрел на меня с доброжелательным весельем: мол, понимаю, и сам бы растерялся. Но именно в этом легком, простом взгляде я почуял скрытые до поры свет и мощь, будто оживший смысл Духова дня, отблеск огненных языков, сошедших в Иерусалиме на апостолов.

И я опустился пред ним на колени. Пред высшим духом, живущим в теле подростка. Я вспомнил, как он кормил голубей, раздавая птицам свой первый хлеб в родном городе, и возмечтал, что тоже буду есть иной хлеб из его рук, из рук учителя. Иного смысла нашей нечаянной встрече я подобрать не мог.

Титан рассмеялся и сказал:

– Ну вставайте, вставайте. Будет. Отцу лучше поклонитесь.

И он напел первые такты “Королька”, узнаваемые, слащавые, неуместные на кладбище. Я вздрогнул, зная, как отец мучался, что его помнят лишь как автора “Королька” и просят сыграть, написать что-нибудь на память, ибо знакомые были уверены, что отец невероятно горд “Корольком”, танго, которое знают все в республике и ресторанные лабухи до сих пор исполняют, изменив немного аранжировку, в бывший день независимости страны.

Титан отбил такты пальцами по могильной ограде и сказал:

– В то последнее лето “Королек” был моим мучением. Его играли решительно все и повсюду. В любой дружеской компании. В любом кафе. И выбросить его из головы было невозможно. Словно ваш отец специально так сочинил, чтобы мелодия крутилась в сознании. Не музыка, а мусорное трюкачество. Ох, как же я злился! Как негодовал на вашего отца! Я ведь знал, что он большой композитор.

Но годы спустя, в Дальлаге… В третью лагерную зиму голод разрушил мою память. Она съела сама себя. Ведь и памяти нужна энергия, чтобы существовать, хотя в обычной жизни мы этого не замечаем. И в лагере память становится каннибалом. Чтобы помнить одно, нужно забыть другое. Затем второе, третье… Я уже не помнил, где я и что я.

И вдруг я услышал нечто знакомое. Мотивчик. Такой привязчивый. Такой назойливый. Пробравшийся в голову глубже, чем я мог предположить. Это Маргарин, помощник бригадира – в бараке было много наших, – напел мотивчик “Королька”. Только у него нашелся бы задор.

И эти ноты, две-три ноты, мотив… Я, несуществующий, ничтожный, его узнал. “Королек” оживил отмершие связи, возвратил ушедшие образы… Каждый миг того последнего лета был отмечен, проникнут этими нотами. А в том лете, когда я дописал роман, сошлась, отразилась вся моя жизнь. И благодаря “Корольку” я всю ее получил обратно. Расшифровал, восстановил из трех нот. Так что я, в каком-то смысле, есть теперь творение вашего отца.

Титан посмотрел на меня, потом на отцовскую могильную плиту. Кивнул мне еле заметно. Я решил тогда, что это обещание встречи.

Сейчас я знаю точно: нас срисовали на кладбище. Это все есть в ДОРе Титана. Отчет “наружки” о контакте. Специальный квиток с заданием установить мою личность. Данные установки: мой адрес, имя-фамилия-отчество. На обороте, в графе “компрометирующие данные”, строчка про отца: бывший член контрреволюционной партии.

Следующая бумага: указание официально вызвать на профилактическую беседу. Отчет о беседе, без упоминания чаячьего дерьма. Постеснялись. Вел себя с оперативными работником не до конца искренне, пытался убедить, что встреча на кладбище была случайной, что Титан просто пришел навестить могилу его отца.

Резолюция: открыть дело оперативного наблюдения, присвоить оперативный псевдоним “Мотылек”.

Королек – Мотылек; рифма.

Я не утерпел, дома рассказал матери о разговоре с Титаном. Я хотел, чтобы она, всю жизнь убеждавшая отца, что его музыка еще дождется больших залов, получила эту весточку благодати.

Она слушала молча и отстраненно, словно я говорил вообще не об отце, не о музыке, а о каких-то мальчишеских выходках. И я догадался, что она считает Титана одним из тех людей, что всю жизнь сбивали отца с пути, не позволили ему стать как некоторые другие композиторы, сочинявшие сюиты и симфонии о мирной трудовой жизни и зреющих урожаях, чтобы иметь возможность со второго раза на третий услышать из оркестровой ямы и сугубо свое, безыдейное.

Они спорили об этом при жизни отца. Но отец умел улестить ее, убедить, что можно и без компромиссов, без уловок, нужно только подождать, еще чуть-чуть подождать… И вот теперь, после его смерти, она искала виновных. Виновный нашелся.

Через четыре дня я взялся искать на отцовской полке “Уроки фортепьяно”. Книги не было. Мать в выходные уезжала на дачу к подруге. Везла сумку со снедью. В ней, вероятно, уехала “Августина”. До дачи был километр по лесной тропе от автобусной остановки. Где-то там она ее и закопала. Зная мать, я понимал, что она никогда не скажет где.

А на пятый день она принесла мне вынутую из почтового ящика повестку.

Просто положила передо мной на стол и ушла, ничего не сказав. Потом было чаячье дерьмо.

После нашей встречи на кладбище Титан прожил еще полтора десятилетия.

В первые годы я ждал, что Титан подаст знак, ибо я страстно хотел учиться слову – чтобы написать роман о нем самом и об отце, и о нас, последующих, безъязыких. Я не понимал, что лишь прячусь за идеей необходимого наставничества и ученичества; откладываю то, что могу открыть и сделать лишь сам.

А Титан ведет себя как самый проницательный учитель: не берет меня в ученики.

Толки о его новой книге продолжались, менялись лишь формулировки. Сгинули первые неистовые ожидания. Явились степенные рассуждения, что большое дело требует времени, ноша тяжела, нужно все как следует обдумать, такие книги пишутся раз в столетие… Ушла вера в скорое чудо, осталась горькая надежда, которая сама не знает, надежда ли она еще или уже пустой призрак.

Некоторые из прежних властителей дум начали тогда публиковаться в советских журналах и газетах. О, их обхаживали аккуратно, не заставляли отрекаться и клеймить. Достаточно было просто напечататься, выдать рассказик о красотах родной природы. Без Маркса, Ленина и коммунизма. Но – в их, оккупантов, журнале, в их газете, в подлом соседстве с агитками. Иные читатели искали в этих текстах двойное дно, эзопов язык, тайнопись сопротивления. Но, увы, это были стыдливые флаги капитуляции.

Однажды сподобился и Титан. Ему дали целый подвал: дерзай! И он написал о сельских праздниках, как раз то, что они любили, нейтральное, похвальное для национальных традиций, подчеркивающее значимость крестьянского труда.

Я не хотел брать газету в руки. Не верил, что Титан мог так поступить. Наверняка статью сочинил кто-то другой, а его подпись просто подставили без его ведома, случались и такие финты. Люди же толпились у киосков, покупали, вчитывались, но не слышно было ни восклицаний, ни насмешек…

Да, это несомненно был его слог. Его текст. Статья о сельских праздниках, ничего больше. Но каждое слово в ней кричало о другом. “Стог”. “Дом”. “Рига”. “Колодец” – свидетельствовали о сожженных стогах, опустевших домах, амбарах, ставших местами казней, колодцах, откуда никто уже не зачерпнет воды. Нечто выше совершенства и искусства: безмолвный глас ушедших.

Тот номер газеты в столице республики раскупили за часы. А потом власти – неслыханное дело – изъяли остатки тиража в районных центрах и библиотеках и больше никогда не приглашали Титана печататься.

Однако его не подцензурные тексты никогда не появлялись и в самиздате. А потом стало известно, что власти дали Титану квартиру, ту самую, в писательском доме на улице Коммунаров, где я живу сейчас. И он ее принял.

Что же он мог предложить взамен? Только не писать. Конечно, люди говорили, что это только уловка, в конце концов, он совсем не молод, нужно собственное жилье, а книгу он напишет, обязательно напишет… и уже сами над собой ерничали.

Квартира убедила меня: ничего Титан не создаст. Он сломался и смирился. Стал как мой отец: обрывки, наброски, вечные клочки симфоний, недоделки…

Когда пришла весть, что у Титана деменция, мне было страшно осознавать, что мир его памяти, воссозданный из трех отцовских нот, снова, и на этот раз окончательно, распадается. Но я был скор на суд: это за квартиру. За предательство.

За деменцией последовал год комы.

Я так и не понял тогда, кто же, собственно, организовывал похороны Титана, нанимал катафалк, договаривался о месте на старом городском кладбище, где был похоронен и отец. Я вообще тогда не обращал сначала внимания на людей. Смотрел на окоченелый, белый лоб Титана, я думал, что хоронят тут не его, а ненаписанную книгу, заточенную, как в тюрьме, в его пораженном деменцией мозгу.

О ней, о неслучившемся чуде, которое могло бы осветить, всколыхнуть и мою жизнь, я сожалел больше, чем о нем.

Теперь благодаря ДОР я знаю, что это они помогли все устроить. Получить место и катафалк. Они, переодетые в штатское, составляли четверть собравшейся на похороны толпы. Шли за гробом, прогуливались по дальним дорожкам. Это был их триумф.

Конечно, они опасались эксцессов, стихийных протестов на похоронах, потому и согнали столько оперативников: десятки на одного маленького человека, лежавшего в гробу.

Но, изучая ДОР, я не могу отделаться от мысли, что они явились убедиться, что Титан и в самом деле умер и книга никогда не будет написана. Проводить жертву, что десятилетиями обеспечивала их работой, званиями, наградами, спецпайками к празднику, придавала значительность и смысл их службе.

Когда государственный нотариус в присутствии двух офицеров в штатском читал мне завещание Титана, я отрекся от него во второй раз; от того, кто не пожелал стать моим учителем при жизни и оставил мне это абсурдное, опасное, бессмысленное наследство по смерти.

Теперь я, конечно, понимаю, почему он выбрал в душеприказчики меня, сына своего отца. Человека мягкого, уклончивого, избегающего. Зачем оставил на мне странную эту отметину наследования. Рубец стыда.

Чтобы я пришел – потом. В том свободном “потом”, которое он предчувствовал. В которое я тогда бы ни за что не поверил.

Пришел и прочел его книгу.

Его текст.

Его роман.

Уже месяцы я читаю ДОР. Том за томом. Другие дела переводят сейчас на микрофильмы, но дело Титана слишком велико. Его, в виде исключения, выдают мне на руки.

Дело отражает его жизнь неделю за неделей. И я пытаюсь уловить момент, когда он окончательно понял, что они ни за что не дадут ему написать книгу.

Когда пропал первый черновик? Когда сломалась вторая по счету печатная машинка? Когда подвыпившие молодчики избили его вечером в подъезде, искалечив пальцы? Когда старый друг, такой же сиделец, стал заводить разговоры – мол, лучше не рисковать, лучше поостеречься? Когда целиком выгорела – пожарные сказали, короткое замыкание, – комната и превратился в пепел еще один черновик?

Я не могу угадать. Я лишь понимаю, что, когда Титан принял у них квартиру на улице Коммунаров, мое нынешнее жилье, подачку, золотую клетку, оборудованную стационарными подслушивающими устройствами, он уже точно решил, как – единственно возможным образом – он напишет свой роман.

Они стали – бумагой.

Он стал – пером.

Ушами прослушки, глазами агентов он писал свой великий и странный текст, историю для никого. Они же, слухачи, соглядатаи, – записывали, ибо не могли не. Из своей старческой жизни, из горьких дней он сотворил дышащую духом глину.

Он ходил в магазин, работал, звонил по телефону – но рука Господня водила им. И в отчетах службы наружного наблюдения, расшифровках перехваченных разговоров, записках почтового контроля об изъятых письмах, справках о “мероприятиях ВН”, составленных прослушивавшими и просматривавшими его квартиру, записях его бесед с друзьями и диалогов с самим собой, планах агентурно-оперативной работы, донесениях агентов и отчетах о встречах с ними – тайно рождался текст, раздробленный и цельный.

Они, подсылы, доглядчики, были глупы. Не понимали, что он сочиняет, творит – ими же самими, их пальцами, их бумагой и печатными машинками, их тренированными глазами и ушами. Они лишь исполняли приказы, следовали своему ремеслу. Они сами записали свои злодейства, мелкие и большие, свои каверзы и подлости. И сами же сохранили их в оперативном архиве, ибо считали, что работа выполнена образцово и может научить других.

Потом он год лежал в параличе. А они продолжали прослушивать его жилье, присылали агентов проверить: а правда ли паралич? Или он хитрит? Они искали книгу, они бесовским чутьем знали, что он ее пишет. И не видели ее у себя под носом.

Он умер. А они дописывали его текст. Довершали концовку. Тщательно собирали слухи: не говорят ли, мол, что убит? Отправляли агентов сеять семена посмертного унижения: Титан никогда и не был настоящим писателем, ничего не смог, оказался пустоцветом.

Он умер. А они записали его повесть о боли и смерти, о дальних северных лагерях. И я, пустышка, пустоцвет, невыучившийся ученик, пла́чу, когда читаю знакомые слова:

…И вдруг я услышал нечто знакомое. Мотивчик. Такой привязчивый. Такой назойливый. Пробравшийся в голову глубже, чем я мог бы предположить. Это Маргарин, помощник бригадира – в бараке было много наших, – напел мотивчик “Королька”.

Бу-у-у

Сторожевая будка Касатонова стояла посреди степи, изрытой оплывшими карстовыми воронками. Касатонову нравилось: будто война тут была, садила издали артиллерия. Война тут действительно пронеслась в сорок втором, но заметных следов не оставила. Прошли колонной немецкие танки, пыль меловую подняли, и все. Больше ничего тут не случалось от начала времен. Если б не воронки, глазу вообще зацепиться не за что. Кроме будки и семафора, конечно.

Ненадежны известняки, покрытые степными травами. Просачиваются, подтачивают их дождевые воды. Потому насыпь может провалиться или сползти набок, тогда и рельсы искривятся, стрелку заклинит. Значит, нужен присмотр. Человечий внимательный глаз нужен.

С иной стрелки пост уж давно бы сняли. Приедет в срок на зачуханной, черным маслом перепачканной ремонтной дрезине бригада, смажет механизм, отрегулирует автоматику – и хорош. Смотрителя в город, на пенсию, кроссворды разгадывать.

Но тут, у Касатонова, стрелка была особая.

Стрелка часа “Ч”.

Раскроют в подземных бункерах многозвездные генералы особые пакеты или что у них там положено открывать, Касатонову-то не сообщают, и загудят по всей стране, по всем казармам ревуны военной тревоги. Выдвинутся армии в районы сосредоточения, уходя от удара ракет противника. Тогда-то его, Касатонова, стрелка, соединяющая одноколейку с магистральной колеей, и должна примкнуть остряки к рельсам магистрали. Примкнуть наверняка, без права на отказ. Через нее пойдут груженные танками и бронетранспортерами эшелоны.

Далеко тут до городов. Даже до станиц далеко. Бесплодное всхолмье, даже суслика не встретишь, не нравится им тут что-то, мерзавцам: мел, что ли, не тот. Только изредка вдалеке, на пределе зрения, пролетит в пеленах раскаленного воздуха косуля. Но из карабина не попасть, оптический прицел нужен.

Далеко, глухо. Потому и определен сюда на жилье Касатонов, человек умелый и проверенный. Он и ремонтник, и обходчик, и часовой. Будка – теплушка бывшая, снятая с осей. Пост № 4367СТР.

Вода – в цистерне, водолейку притаскивает тепловозик маневровый раз в месяц, он же и харчи привозит. А зимой – снег топи. Его тут, снега, мало не бывает.

Пытался Касатонов сажать картоху, так не растет. Да и невместно, не дача все-таки, охраняемый объект, и имеет Касатонов право на первый предупредительный, а потом – на поражение, СКС[3] ему выдан, оружие тыловиков, военных строителей, складской охраны да тюремных вертухаев. Просил Касатонов автомат. Так не дают, выжиги, зажимают, говорят: не по табелю.

Положено здесь по штату двоим служить, дежурить посменно по двенадцать часов. Один отдыхает, другой бдит у аппаратуры связи, выходит раз в два часа стрелку проверить, произвести осмотр. Инструкция так велит – табличка стальная, буковки в металле выбиты. Чтоб ни огонь ни взял, ни вода, ни дальний разрыв снаряда. Чтоб пережила инструкция погибшего часового и другому послужила.

Очень Касатонов эту пластину, привинченную над аппаратурой, уважал. Протирал аккуратно, чтоб краска не слезла. Не штучная вещь, фабричная, штампованная. А вроде как лично с ним разговаривает, будь, мол, начеку, Касатонов, наставление передает с самого верха, от самых башен кремлевских.

Сам он был из дальнего лесного края, куда так и не дошла железная дорога. Тянули ее, тянули, и цари, и советская власть, да болот не осилили. На самом юге только поставили станцию Зеленое, а дальше пересадка на речной транспорт. Там, в Зеленом, он впервые поезд и увидел, призывником.

Да, положено было двоим. В первые годы Касатонову всё обещали, что вот-вот и пришлют напарника. Уже, мол, выбран человек, едет, обучается, оформляется, допуск получает, инструкция-то, что на пластинке выбита, секретная, когда машинист тепловоза заходит зимой чаю выпить, Касатонов ее в несгораемый шкаф убирает. Пост особый, значит, органы проверить должны вглубь и вширь, что за человек к стрелке будет приставлен.

Очень нравились Касатонову эти слова: оформить, оформление, оформляется. Оформляется – значит, печати, подписи ставятся, бумаги заполняются, возникает лицо облеченное, доверенное, проверенное, неприкосновенное, подлежащее Уставу и секретным параграфам секретных установлений, вписанное в штат, взятое на кошт, приписанное к номерному посту, прикрепленное к части, в/ч, а через часть – к целому, к армии, подчиненное командованию, обязанное хранить верность присяге, охранять пост, привязанное к личному оружию – и имеющее право его применить, если.

Только вот никто не оформился, не добрался, не доехал, хотя Касатонов в те первые годы очень ждал. Думал заранее о напарнике, как о младшем брате, которого у него никогда не было. Будет его учить уму-разуму, следить, чтоб не филонил, стрелку вовремя проверять выходил, и чтоб инструкцию назубок, а то вдруг внеплановая проверка, бывает и такое ж…

А потом перегорело как-то. Родилось, наоборот, ревнивое, опасливое: как бы не прислали какого-нибудь губошлепа, недотыкомку, учи его мух давить, а его Касатонова, вон, на пенсию по выслуге лет.

– Нет, шутишь! – говорил он воображаемому толстомясому подполковнику в отделе кадров. – Так не выйдет, послужит еще Касатонов, – и, убежденный, ублаженный, выходил к стрелке, к спутнице своей единственной женского рода, посидеть на куске шпалы. Сидит, сидит, за степь, на дальние горы смотрит. Вершины одна к другой, заснеженные, зубчатые – Кавказ.

Не любит Касатонов горы. Вроде бы что ему до них, стоят себе и стоят, красиво ж. А его зло разбирает. Кто их поставил поперек равнины? Не пускают горы железную дорогу. Не дают прохода поездам. Свою власть имеют над пространством.

Посидит Касатонов до сумерек, а потом возьмет молоточек на длинной ручке, которым на станциях простукивают колеса поездов и тормозные буксы. Взвесит, примерится – и начнет по стрелке звонкий ритм осторожно выбивать, ускоряясь постепенно, будто состав ход набирает.

И чувствует он, обмирая от преданности и восторга, как пробуждается железное тело Железной Дороги, единое во всех землях страны и во всех ее временах. По одному суставчику он ударяет, по одной твердой косточке выпирающей, а отзывается целое, будто нравится ей, повелительнице, как он, ничтожный, ее тешит, и позволяет она в награду ухом к себе припасть. Утихнет эхо его молоточка в металле – и возвращается, преображенное, издали, промчавшееся тысячи и тысячи километров по великой стране, созданной и скованной рельсами. И поют ему рельсы обо всем, что есть и было.

О солдатских эшелонах, что шли со всех краев на Запад. Об арестантских эшелонах, что шли со всех краев на Север и Восток. О том, что нельзя верить никакой земле. Она лукава, неверна, и потому нужно положить ей на спину тяжкие насыпи, рельсы и шпалы, вбить в шпалы костыли – только тогда земля по-настоящему будет покорена.

В проклятом августе девяносто первого сказало Касатонову радио, что в столице чрезвычайное положение. А потом умолкло, будто приемник сломался.

Он трое суток просидел у пульта связи, ожидая, что загорится зеленая клавиша вызова, замигают лампочки на схеме путей и пойдут, пойдут эшелоны, поднимется мощь, что сбережена десятилетиями, о которой пишут газеты и поются песни.

Шелестели в эфире испуганные шепотки диспетчеров большой магистрали. Трижды оживала аппаратура, загоралась желтая клавиша: ожидайте вызова. Но зеленая так и не зажглась. Не пришла команда. Не двинулись военные поезда.

В третий день Касатонов, изверившись и отчаявшись, бессонница-то с ног валит, а спать-то нельзя, сам нажал клавишу вызова. Третий раз в жизни.

Дважды перед этим зимой пурги надували через полотно переметы высотой с человека, и нужен был снегоочистительный поезд. Касатонов – по инструкции – давал вызов, и тут же отзывался четкий голос:

– Контрольный слушает. Прием.

А тут – вроде есть контакт, пошла связь, а никто ничего не говорит.

– Это четыре-три-шесть-семь, прием, – твердит свое Касатонов.

А там, на другом конце, будто дети играются: сняли трубку телефонную и дышат в нее. Вроде кто-то ходит, сопит, курит или вздыхает тяжело, нерадостно.

Не поверил Касатонов, что такая безалаберность возможна. Решил, что сбой, связисты напортачили, и нет на самом деле соединения с контрольным пунктом. Пробежал глазами по жестяночке с инструкцией: если отсутствует связь с контрольным пунктом, обязан подать сигнал тревоги. Сорвал гербовую свинцовую пломбу с красной клавиши, надавил от души.

Тренькнуло, бренькнуло, и сорвалось.

А в наушниках звук такой гадкий, будто дует кто-то нарочно на горлышко бутылки.

– Бу-у-у…

Касатонов еще раз: треньк, бреньк, щелк.

А в наушниках опять:

– Бу-у-у…

Третий раз: трень, брень.

– Бу-у-у…

Он орет:

– Здесь четыре-три-шесть-семь, ответьте!

А оттуда:

– Бу-у-у!

И осознает вдруг Касатонов, что во многих тысячах будок и кабинок, рубок и отсеков, кабин, шифровальных постов, кабинетов, бункеров орут сейчас в микрофоны испуганные служивые люди, ноль первые и ноль вторые, шестьсот девятые и восемь дробь седьмые, секретные и сверхсекретные, пытаются докричаться наверх. А в ответ им монотонное, страшное:

– Бу-у-у…

Вылетел из будки Касатонов. Тишь.

Вдали залитые светом горы, ломаные их линии, кривые зубцы, зубцы, зубцы.

И вроде как где-то вдали подпевает пространство эфиру, развлекается, гудит ветром в камнях:

– Бу-у-у…

О, как хотелось ему убить, расстрелять это Бу-у-у, растерзать его разрывами снарядов, располосовать скороговорками пулеметных очередей! Схватил он карабин, стреляет в воздух:

– Дах! Дах! Дах!

А из степи стелется, бубнит:

– Бу-у-у…

Он бросил карабин, взял свой молоточек, настроился, выстучал по рельсу мелодию, код заветный.

И ничего. Молчит Железная Дорога. Будто умерла.

Отшвырнул молоточек Касатонов. Бросился в будке на постель, укрылся бушлатом, уши заткнул ватой из аптечки, лишь бы не слышать:

– Бу-у-у…

Лишь на четвертый день Бу-у-у пропало из эфира. Вернулись голоса начальства. Но прежней власти в них уже не было.

А потом и служба их вроде как гражданскому ведомству отошла. А он служил: в погонах несуществующей страны, с ее военным билетом, с ее пулями в карабине. И чуял Касатонов, что может с поста уйти и ничего ему за это не будет. Многие ушли; не зря же рельсы молчат, не отзываются молоточку.

Но куда ж идти? Что у него есть, кроме будки, кроме инструкции на стальной пластинке?

И верил Касатонов, что однажды – не завтра, не через месяц, а может быть, через год, два, – загорится на мертвом пульте зеленая клавиша вызова, и молодой, твердый голос скажет:

– Четыре-три-шесть-семь, как слышите меня? Прием!

– Слышу вас хорошо, контрольный пункт, прием, – ответит Касатонов, оправляя гимнастерку.

– Проверить стрелку, четыре-три-шесть-семь, – прикажет контрольный. – Готовность двенадцать часов. Завтра через вас проследуют литерные эшелоны.

– Есть проверить стрелку, – отрапортует Касатонов.

Он трижды все отрегулирует, смажет. А наутро – соединит боковой путь с магистралью. И пойдут эшелоны, возвратится армия, и веселые солдаты под красными знаменами изловят Бу-у-у, загонят в горы и убьют во тьме ущелий.

Днями Касатонов охотился, ставил силки в степи. А вечерами, в холодеющих сумерках, курил степные толченые травы и смотрел на дальний город у подножия гор.

Там говорили на чужом языке, родственном языку горных рек, лавин и обвалов. Даже псы там лаяли иначе, чем на родине Касатонова.

Когда-то, давным-давно, еще сопливым мальчишкой, солдатиком железнодорожного конвоя, Касатонов вез тамошних жителей в жаркие пустыни, из гор – туда, где нет ничего выше верблюда. Сотни эшелонов шли на восток, оставляя на полустанках умерших. Черным дымом из паровозных топок застилало пути. И чувствовал Касатонов, что это – на веки вечные, не будет возврата. А потому велик и грозен обыденный труд конвойный. Не разномастные арестанты с бору по сосенке, целый народ им подвластен, от мала до велика.

А вот же непорядок – вернулись. Снова пьют воду своих рек, дышат воздухом своих гор, хотя должны были сгинуть в песках.

Прежде, пока высшая власть была в силе, не позволял себе Касатонов задаваться вопросом: а почему вернулись-то? Кто разрешил? А теперь стал задумываться: как же так? По какому праву? Не с этого ли разруха началась? Не оттуда ли, с гор за городом, с чужих и непокорных гор, явился этот чертов звук:

– Бу-у-у…

Касатонов ожидал, что клавиша вызова загорится весной, когда стаивают снега. Он помнил, как его учили: зимой война засыпает, войска закапываются в блиндажи, застывают смазки оружия. А весной открываются дороги, и генералы раскладывают на столах свежие карты.

А клавиша загорелась в последние дни ноября, в бесснежье, когда беззащитна пред охотником всякая полевая тварь, перенявшая уже зимний, светлый окрас.

Касатонов внес в будку беляка, матерый попался зайчище. А пульт звонит, зуммерит, дин-дон. Первая мысль была: сбоит аппаратура, глюк, замыкание.

А зеленая клавиша – горит.

Касатонов связь включил осторожно, опасаясь, что услышит опять это гибельное “Бу-у-у…”, а оттуда голос громкий:

– Четыре-три-шесть-семь, ответьте!

И никакого Бу-у-у. Только еще командные голоса слышны, вызывают диспетчеры другие посты.

Касатонов только и выговорил, едва номер свой не спутав:

– Здесь четыре-три-шесть-семь, прием!

А из динамика рявкнуло:

– Боевая готовность! Четыре-три-шесть-семь, пароль АПАТИТ, повторяю, пароль АПАТИТ! Как поняли меня, прием?

– АПАТИТ подтверждаю, прием, – сглотнув, твердо ответил Касатонов.

Динамик отключился.

В инструкции Касатонова были пароли БЕРЕЗА, ФАКЕЛ, КОРИДОР, КОРДОН. Никакого АПАТИТА. Он даже не знал, что это такое, апатит. Аппетит, может быть? Не расслышал от волнения?

Он мог бы честно ответить, что он не знает никакого Апатита-Аппетита. Его не уведомили. Ему не обновили кодовые таблицы. Но вдруг диспетчер бы отключил его? Пустил поезда через другую стрелку?

– Боевая готовность, – говорил он сам себе, простукивая, смазывая стрелку, – боевая готовность! Боевая готовность!

Сердце его ликовало.

– Апатит! Аппетит! Аппатит! Апетит!

Он хотел не спать всю ночь, ожидать сигнала, но уснул, утомленный, прямо за пультом.

Утром его разбудил гудок.

Касатонов выбежал из будки.

У семафора, у стрелки, стоял эшелон. Конец его терялся в утренних серых сумерках. Он пробежал взглядом вагоны и платформы: один, два, семь, одиннадцать, двадцать два, дальше не видно. Батальон, а может быть, даже и полк. Все его танки, бронетранспортеры, КУНГи[4], технички, зенитные установки, походные кухни, заправщики, тягачи, ремонтные мастерские – в одном длиннющем составе.

Закутанные в брезент, танки и бэтээры топорщили ткань стволами, будто у них был утренний солдатский стояк. Рядовые курили, мочились из дверей вагонов, пар от мочи мешался с дымом курева.

И Касатонов, переводя стрелку, молился тепловозу, рельсам, танкам, пушкам, чтобы они пошли, чтобы дали там тротилового перцу, стреляли, мутузили, колошматили, стирали с лица земли; сокрушили, выбомбили, чтобы весь мир привели стрельбой в чувство, и никогда больше не посмел бы ни один динамик сказать:

– Бу-у-у…

Эшелон тронулся тяжко, выполз на магистраль и двинулся в сторону гор.

Дни миновали за днями: как не было эшелона.

И аппаратура снова молчит.

По-прежнему стояло бесснежье, зима словно не решалась спуститься с убеленных гор на равнину.

Касатонову стало казаться, что это все ему приснилось: платформы, танки, автоматчики, счетверенные стволы зениток, вечерний вызов, пароль АПАТИТ или АППЕТИТ.

Но Касатонов точно знал, что эшелон-то ему не привиделся. Шпалы в тех местах, где изобильно ссали ретивые солдаты, до сих пор пахли мочой. И он ходил там, как старый кобель у чужих меток, вынюхивая – где ж они, псы, куда делись, почему не подают голос?

А в Новый год, голый, черный, страшный, под самый вечер над городом вдали, у подножия гор, раскололись небеса. Заухало, забухало, пробежали по редким тучам желтые сполохи, алые молнии. Он узнавал голоса танковых пушек, голоса артиллерии, и плясал на ледяном ветру, и кричал во тьму, хохоча и передразнивая:

– Бу-у-у! Бу-у-у!

Наутро он слег в жестокой горячке, а будку занесло многодневной метелью. Он ее не слышал. Потом Касатонов начал вставать. У него были силы только протапливать будку и греть кипяток. Уши распухли, отекли, будто от разрывов, и он уже не слышал звуков мира, только гуляло в теле воспаленное эхо ночной канонады.

Но ледяным утром, словно возвращая ему слух, протрубил у будки тепловоз. Касатонов выполз, волоча лопату, чтобы откопать заметенную стрелку. Поезд стоял на главном пути. Ни одного человека не было на его платформах. Только мертвые, разбитые, освещенные восстающим из зимней тьмы солнцем танки и бэтээры. Их плохо вычистили, как выброшенные консервные банки. И они, как консервные банки, воняли даже на морозе, смердели протухшим мясом и окалиной.

Он смотрел, не веря, на изломы расколотой брони, опалины, рассечения, вмятины. На человеческие черные шкварки, приставшие к скатам сорванных башен.

И услышал, как гудит в мертвом металле ветер с гор, как задувает он в распахнутые люки, в покореженные стволы:

– Бу-у-у!

19D

Кипр.

Троодос.

Высоко-высоко на горе белый купол радара. Он незримо пульсирует, отзываясь пространству, обозревает миллионы кубических километров неба. Гонит зрячие волны через Средиземное море, к далеким пустыням и горам, держит на диспетчерских ниточках военные самолеты: транспортники, летящие строго по воздушным коридорам, и двойки истребителей или штурмовиков в свободном поиске над враждебной землей Азии.

Реактивные птицы ткут над ней охотничью сеть. От дикой скорости они размазываются в воздухе; они над каждым ущельем, пустошью, деревней, рекой, оазисом. У них очи, зрящие в ночи, и крылатые смерти – ракеты. А звук приходит после них. Звук медленнее смерти.

Се новый Олимп, откуда боги современности мечут новые перуны. К его вершине ведет дорога меж горных отрогов, поросших смолистыми соснами, среди безводных долин, где не слышно ни реки, ни ручья. А если известняковые скалы исторгнут слабый родник – даже малая капля воды взращивает бугристые, будто переняли стать у камня, дубы, прячущие этот родник от солнца в непроглядной тени листвы. Жизнь здесь есть сумрак крон, тончайшая испарина на камнях; жизнь есть тень, укрытие от орлиного взгляда с высоты, перебежка полевки, скольжение змеи, тихий ток воды, питающей голодные и хладные корни.

По широким склонам горы, в привольных складках их – монастыри. Виноград так высоко не растет, но монахи владеют виноградниками внизу, у подножия, куда достигает теплое дыхание моря; и потому монастырские подвалы полны темными бутылками вина, густого, как кровь.

А во тьме церковных сводов с узкими окнами, защищающими от расплавленной тяжести солнца, за толстыми стеклами витрин, – светятся тусклым, подземным светом золота и серебра, светом руды, отъятой у горных жил, инкрустированные ларцы и сундучки, реликварии, хранящие мощи святых.

Кость и металл. Вот серебряная рука с впаянными косточками, фалангами трех пальцев. Вот череп, забранный, завернутый в сусальное золото; открыта лишь выпуклость лба. Вот и вовсе неузнаваемый кусок плоти, похожий на высушенную фигу, – после не захочется покупать засахаренные фрукты в деревенской лавке.

Будто дьявольская сила, схожая с силой земли, пробуждающейся в землетрясении, раздирающей трещинами равнины, – разорвала мучеников, раздробила каждый сустав, каждое сочленение тела и разбросала по ущельям, по звериным норам, на дно морей, в обитель раковин и рыб, в ледяные тундры, в пышущие жерла вулканов; и мне, атеисту, или, вернее, агностику в христианском смысле, кажется, что я узнаю этот характерный отпечаток смерти: это то, что делает с человеческим телом авиационная ракета “воздух – земля”.

И все же я восхожу сюда, на Троодос, поднимаюсь на эту гору пешком с рюкзаком за плечами или на велосипеде, похожем на борзую гоночном шоссейнике. Не на машине, не на автобусе, чтобы обязательно чувствовать тяготу мышц, кипение крови, труд подъема.

Она – мой храм, мой престол, мой алтарь.

Мое чувствилище, кончик языка, нежный сосок волшебной груди возлюбленной.

Мой предел, вдающийся в небосвод.

Моя точка высоты.

Тут я чувствую – испытываю – переживаю – ощущаю – небо.

От которого я отлучен.

* * *

Вверх, вверх, туда, по штопору дороги, по солнечному лучу, мимо крутобоких ущелий, выкручивая педали, выжимая из себя последние капли пота. Над морем и предгорьями парой врезаются в небо “фэлконы” с базы Акротири, новички, птенчики, которых пока не отпускают в свободный полет, держат на привязи.

Они пробуждают во мне память на характерные звуки турбин, на силуэты боевых самолетов; ту мгновенную память, что отличает своего – от чужого.

Есть и другая память, связанная именно с “фэлконом”. Память о куртуазной летной шутке, что должна была бы стать мужской легендой эскадрильи, какие рассказывают в военных барах в разгар вечера. А обернулась расставанием.

Я вдавливаю, вжимаю, вбиваю, поднявшись в седле, ступнями педали, как вбивают молотком гвозди. И вспоминаю, как Маргарита, свет и радость моих давних дней, улетала отсюда, с Кипра, в Германию к родителям. Мы попрощались утром, и она поехала в аэропорт на такси, как всегда впритык, без запаса времени.

Ее нес “эйрбас”, старый трудяга. А когда лайнер приземлился во Франкфурте, я встречал ее в зале прилета с букетом любимых белых лилий.

Это было не-воз-можно. Маргарита подумала, что это морок или двойник. Но это был я. Она-то думала, что понукала, гнала время в полную силу, летела так, что быстрее нельзя. А я просто не сказал ей, что тем же утром перегонял истребитель на базу в Рамштайн. И после прилета успел переодеться, принять душ, вызвать такси и купить цветы; сверхзвуковой “фэлкон” шутя обогнал медлительный пассажирский “эйрбас”.

Мне стало не по себе, будто я обманул ее, сделал что-то запретное, постыдное, выкинул шутовской трюк, надсмеялся над подлинностью разлуки. Над порядком, гарантирующим честную цену расстояний, невозможность фальши в отношениях с милями и галлонами топлива.

Наверное, с этого дня и начался конец нашей любви. Одиночка и странница по натуре, она нигде больше не чувствовала себя в окончательности одиночества. Ей чудилось, что я могу возникнуть в любой момент, пройти потайным ходом времени, возникнуть на каирской улице или барселонской, как Гермес, крылатый бог мгновения. Я понял, я извинился – но извинение уже ничего не решало.

…Высоко-высоко на горе белый купол радара.

Так похожий на купол парашюта.

* * *

Что меня раздражает на этом острове – так это птицы. Местные, городские, морские и горные – с ними я еще готов мириться. Воробьи, подбирающие крошки за туристами, опасливо посматривающие на кошек, – как бы не птицы вовсе, они слишком много времени проводят на земле, на ветках, у них слишком толстенькое, с брюшком, тело и слишком короткие, ничтожные крылья.

Чайки, бакланы, пеликаны, прочие морские летуны – у них особенные формы тел, рассчитанные на соприкосновение с водой, и эти формы создают специфическую динамику, графику полета, которая никак не затрагивает моих чувств.

С хищниками: орлами, ястребами, беркутами – я вынужденно свыкся. Здесь, где явственно чувствуется перекрестное палящее дыхание каменистых пустынь Востока и песчаных пустынь Африки, двух великих климатических печей, обогревающих Средиземноморье, – меньше листвы и травы, грубее, жестче почва, в которой роются норы. Солнце заголяет эту землю, срывает покровы, отдавая малых ее обитателей во власть Accipitridae, разнообразных ястребиных. Одни способны унести ягненка, другие едва одолеют крысу; одни едят всякую тварь, что попадется, другие – только мышей или, к примеру, змей, гадюк или ужей. Но Accipitridae хищники, а это значит, что они скрытны как стелс-машины, являются и тут же исчезают.

Знаменитые розовые фламинго в соленых болотах – дурной карнавал: слишком длинные шеи, слишком тонкие ноги. Нелепые существа, насмешка бытия.

Но мой остров лежит на перепутье трасс великих птичьих миграций, древнейших небесных троп, связывающих Север и Юг, первых регулярных маршрутов земной жизни, какой мы, люди, ее знаем.

Остров – стоянка, пересадка, маяк. Те птицы, что не садятся отдыхать, все равно ориентируются на него, отталкиваются от его гор, поворачивая на новые курсы. Остров стягивает к себе их полетные формации, их клинья, как настоящий птичий аэропорт.

И меня мучает инстинктивная геометрия этих клиньев, возникшая тогда, когда человек еще не изобрел треугольника. Я завидую выверенной аэродинамике их тел, созданных для магистрального полета. Не для парения в поисках жертвы, как у сухопутных хищных птиц. Не для стремительного нырка, как у бакланов. А для длительного преодоления пространства, для перелетов между континентами.

Пока длятся миграции, я ухожу на эти недели в подполье, живу сумрачной жизнью земли, пока в небе не умолкнут наконец кличи перелетных стай.

Да, жизнь земли ныне ближе мне. Я приветствую в запустелом саду ежей и лисиц, привечаю в горах кабанов, муфлонов, пришедших к сокрытому водопою. Я учусь их повадкам, уловкам жителей земли, не имеющих крыльев, обреченных несвободе.

Под известняковой плитой в середине сада живет скорпион, старик с единственной клешней. Я зову его Гарри. Почему Гарри? Потому что мой “фэлкон” назывался Гарри. Это было его рабочее имечко и позывной.

А когда нас с Гарри сбили ракетой ЗРК, я сам превратился в тварь земли. Прятался в каменистых холмах, где нет растений, а тень бывает только в пещерах. Виделся только со скорпионами. Добывал воду, оставшуюся с весенних дождей в глубоких, похожих на высокогорлые кувшины промоинах в гранитах, опуская туда связанные полоски ткани, вырезанные из нательного белья, высасывал влагу и оставлял каплю скорпионам. Там я перестал быть военным летчиком, ибо пожил жизнью скорпиона под камнями.

Теперь я Адам в ненужном ему Эдеме. Я пытаюсь удобрять землю и сажать злаки, выращивать цветы, но земля не родит, не отвечает мне. Она по-прежнему не моя стихия. А моя, небо, – отвергает меня, и вовсе не потому, что я был сбит или убивал с высоты. За это небо не наказывает, иначе бы у всех стран мира давно закончились боевые пилоты.

…Троодос, вершина, увенчанная куполом радара! Только тут, встав на мыски, устремляясь всей душой вверх, я на миг испытываю призрак прежнего чувства, главного чувства пилота.

Чувства отрыва.

* * *

Вы встретите нас, не узнав, кто мы, среди споттеров – фотографов, снимающих взлеты и посадки, вуайеристов от авиации, меряющихся длиной объективов. Среди завсегдатаев кафе с видом на аэропорт, какой-нибудь гадской забегаловки, где подают пересоленный-пережаренный flightburger и дешевое мочегонное пиво, а на стенах висят винтажные якобы фотографии первых самолетов, потешных этажерок из дерева и брезента, куда ходит столоваться аэропортовский рабочий люд, техники, грузчики, да забредают туристы, ночующие рядом с аэропортом и убивающие время до рейса. В любительских музеях истории авиации, среди машин давних войн, прадедушек и прабабушек нынешних перехватчиков и штурмовиков, на экскурсии в ветреный день, когда гид, не слишком скрываясь, прихлебывает из металлической фляжки во внутреннем кармане куртки. В крутом центре развлечений, где есть кабина летного симулятора. Среди анонимных посетителей Flightradar’a, следящих в ночи, как двигаются на экране желтые крестики пассажирских и грузовых рейсов, следуют один за другим по трассам, облепляют крупные транспортные узлы, как мошкара – фонарь. На публичной церемонии с воздушными шариками и шампанским, если открывают новый терминал или запускают в эксплуатацию после ремонта старый. В местах вроде берлинского Темпельхофа, нацистского храма воздухоплавания, ставшего полем для гуляний и пикников. На закрытых местных аэродромах, превращенных, скажем, в гоночную трассу, где рев моторов и дымок подпаленных шин будят призраки былых взлетов и посадок.

Нас притягивают кумирни нашей профессии, как птиц тянет в турбины. Но мы, каста изгоев, парии, не смешиваемся с заслуженными ветеранами и отставниками, со списанными по здоровью, выгнанными за нарушения. Им просто запрещено управлять самолетом.

Нам же никто не запрещал – но мы больше не можем.

Нам закрыто небо.

* * *

Есть пилоты – и есть летчики, those who fly[5].

Для пилота первична машина.

Для летчика первично небо.

Пилот ведет самолет. Он в нем, в дюралевой капсуле.

Летчика ведет небо. Он в нем, а потому – в самолете.

Большинство авиаторов – пилоты.

Летчиков – единицы.

Я летчик.

Был – летчик.

* * *

Я всегда спускаюсь с Троодоса ближе к вечеру. На дороге меньше машин, и я разгоняю велосипед на длинных выкатах так, что кажется, он вот-вот взлетит. Это почти полетные скорости: пионеры авиации начинали с меньшего. Тонкая рама вибрирует, становясь контуром чистой энергии, я мчусь, обратившись в движение, в просверк; пережигаю, пускаю в распыл буйное молоко, отпитое с облачных сосцов, и выкатываюсь, опустошенный, на всхолмленную равнину, где пасутся стада коз и овец, с тяжкими выменами, полными молоком земли, обычным молоком, дающим благодатный пахучий сыр.

За равниной, у самой кромки волн, накатывающих размеренными рядами, – мерцающий оазисом света гражданский аэропорт. Как раз в это время, накануне заката, там столпотворение: со стороны Европы идут один за одним среднемагистральные лайнеры, работяжки, усталые лошадки, налетавшие десятки тысяч часов, прошедшие капремонт, сменившие две-три ливреи, прежде чем оказаться во флоте лоукостеров; о, как же хорошо я представляю себе их задубелый пластик, помутневшие иллюминаторы, измученный усталостью металла набор фюзеляжа, что застонет порой при взлете так, что вздрогнут, покрываясь мурашками, пассажиры; вытертую обивку кресел и, самое главное, запах: особенный запах старого самолета.

Старый лайнер вселяет в пассажиров опаску и будит суеверия. Пассажиры вспоминают путь в аэропорт: не было ли предостерегающего знака? Проверяют почти бессознательно тот баланс добра и зла, что каждый человек приписывает себе. Старый же лайнер катит к взлетной полосе, являясь в эти минуты безмолвной исповедальней, своего рода сотейником для выпаривания грехов и страхов. И испарения оседают незримо в обшивке и обивке, въедаются в пластик и ковролин, создавая этот стигматический аромат старого самолета.

Я качу вниз, не крутя педали, влекомый одной силой гравитации, и смотрю, как садятся лайнеры.

С этого острова, с базы Акротири, я совершил свой первый полет как военный летчик. Отсюда же, из пассажирского аэропорта, я вылетел в последний раз – уже как гражданский пилот.

Этот остров сверху похож на амфору, положенную на бок. Но в моей жизни он точка. Точка начала и точка конца.

* * *

В пристройке моего дома стоит профессиональный цифровой телескоп. Я могу себе это позволить. Моя авиакомпания заплатила более чем солидное выходное пособие – в обмен на молчание о некоторых необъяснимых переменах в моем организме, которые пресса могла бы превратно истолковать и поставить компанию в неудобное положение.

На острове идеальный театр неба: безоблачная погода, слабое световое загрязнение, разреженный воздух высот. И я, паче прочих писателей любивший в детстве Артура Кларка, слежу глазом телескопа за дальними галактиками, снова мечтая оказаться в космосе.

За атмосферой.

Там, где нет неба.

Будто в насмешку, мне оставлено легкое, жилистое тело летчика-истребителя. Это нельзя объяснить только тренировками, спортом. Скорее тренировки и спорт возможны лишь потому, что оно совершенно не меняется, не требует починки, не набирает вес, умело сжигает калории, не поддается алкоголю.

Но стоит мне сесть за штурвал или в пассажирское кресло, встать в гондолу воздушного шара, впрячься в упряжь дельтаплана, подняться в салон вертолета – и это же тело, сухое, кипарисовое, вдруг начинает истекать жидкостями: слезами, соплями, слюной, потом. Превращается в желе, в парализованную мякоть. Я чувствую себя как самолет, потерявший управление. Из меня течет так, будто внутри бак, цистерна, сопливый вулкан, слюнное море. Я безвольно мочусь под себя, как младенец, кончаю, не испытав оргазма, превращаюсь в обмякшего моллюска и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Но, когда меня выносят, отверстия и поры тела замыкаются, возрождается связь мышц, привычные и послушные приводы желаний.

Возвращается управление.

…Тогда, в самый первый раз, две недели спустя после инцидента, когда закончилось внутреннее расследование и я, второй пилот, заново получив допуск к полетам, осрамился, не смог, всё списали на психологическую травму, на редкую разновидность ступора, сопровождающегося своего рода физиологической истерикой. А тот факт, что подобная же реакция была у капитана, у первого пилота, – тождеством стресса, какой-то там особой глубинной эмоциональной связью по типу близнецов, которая между нами возникла.

Нас полгода таскали по терапевтам, по обследованиям и процедурам. Компании было очень важно вернуть нас в строй, показать журналистам, что мы летаем, что все нормально. Но я с первого же отказа предчувствовал, что путь в небо навеки закрыт нам обоим, знал это обостренной интуицией летчика-истребителя, что подвела меня лишь однажды, там, над азиатской пустыней, в поединке с ракетой “земля-воздух”.

* * *

Теперь я понимаю, что мне не стоило возвращаться в авиацию, а в особенности – переходить в гражданскую.

Я хотел летать. Но взрыв ракеты оглушил меня, сбил тонкие настройки реакций. Я был уже не летчик-истребитель. Но еще вполне годился стать вторым пилотом в кокпите коммерческого лайнера.

Гражданские авиакомпании не очень любят нанимать бывших военных. У нас другие рефлексы, навыки пилотажа, критерии риска. Мы – ястребы, а не голуби. Мы – одиночки.

Глава тренингового центра Salut Airlines, сам, однако, бывший палубник, летавший мальчишкой еще в Корее, сперва не хотел меня брать, несмотря на превосходные результаты тестов и курсов переучивания. Он, вероятно, чуял, что я летчик, а не пилот. Что я вернулся, чтобы в небе преодолеть опутавший, охолостивший меня морок взрыва. Прорасти, продавить его упорством каждодневных упражнений. Я и сам чувствовал правоту его отказа. Но соблазн неба был сильнее.

О, я помню недоуменную досаду первых тренировочных полетов. Я испугался тогда, что могу забыть прежнюю молниеносность, бытие стрелы, сделаюсь данником автопилота. Я обещал себе, что однажды вернусь в истребители, прорвусь через немоготу; я забыл, что мне возвращено небо. А небо это запомнило.

* * *

Небо – это то, что остается, если вычесть всякую материальность: погоду, свет, цвет.

Не звезды.

Не облака.

Не воздух.

То, что в них, но не они.

* * *

Меня поставили в пару к капитану Мак-Ги, ветерану дальних линий, старожилу Salut Airlines. У него была репутация лучшего пилота; ни единой ошибки, ни единого штрафного балла за тридцать с лишним лет. Его самолеты всегда вылетали и садились вовремя, словно он был в сговоре с капризными и мстительными духами времени. Случалось, падали в воздушные ямы, лишались двигателя – но ни один пассажир ни разу не пострадал, будто у Мак-Ги была золотая страховка, нечто большее, чем простое везение, – покровительство Эола, владыки ветров, или дар сродни дару феаков из гомеровской “Одиссеи”, чьи суда никогда не терпели крушений, развозя путников невредимыми.

Юнцы боготворили Мак-Ги, как идола, надеясь перенять его удачу и, в сущности, не задумываясь, кто он такой.

А я еще в первом рейсе почувствовал, что удачи у Мак-Ги нет. Те беды, что выпадали ему, не требовали непременно высочайшего везения. Достаточно было не потерять самообладания, верно отработать органами управления, следовать инструкциям – и самолет спасал сам себя. Его совершенство было совершенством дисциплины, точности, начетничества – и страха.

Мак-Ги затаенно боялся неба, его непредсказуемой стихии. И потому был знатоком наставлений и руководств, экспертом по техническим возможностям лайнеров, по физике полета и погоды. Ему оставалось пять месяцев до предельного возраста – идеальная карьера. Но с каждым рейсом Мак-Ги все больше тревожился, будто чуял, что близится отложенное возмездие за совершенство, которое у других снимается спасительной пеней несовершенств, малых жертв, ошибок, каждодневных пошлин существования.

…На разборе один психолог сказал: у вас было слишком много опыта на двоих.

* * *

Когда наступает годовщина того дня, я беру напрокат парусную яхту и ухожу в море. В первые несколько лет я оставался на суше. И ночью, в полусне, явственно чувствовал, что низвергаюсь. Сквозь известняки острова, сквозь лежащие под ними граниты, влекомый мертвой тяжестью тела, – в жаркую тьму, в зубастые щели нижнего мира.

Се единственный полет, который мне оставлен.

Не полет, а падение.

В море, под парусами, я его не ощущаю.

А на земле мне порой чудится, что я падаю все эти годы, проваливаюсь сквозь кровати, полы, этажи, дороги, все горизонтальное и твердое, назначенное удерживать тела и предметы. Это падение медленно, как врастание дома в землю, но я его чую безошибочным инстинктом человека воздуха; я ввергнут гравитации, ее железному закону.

* * *

Я уже не помню небо того дня. Солнце? Ветер? Облака? Оно закрылось от меня. Я только помню, как мы начали снижение, – и низ, земля, вдруг властно потянул самолет к себе, а верх, небо, – сделался призрачным, недостижимо далеким.

Мы сделали все точно в соответствии с инструкциями. Мы не могли рисковать пассажирами. Нас хвалили потом на внутренних разборах: верные действия.

* * *

Это был обычный челночный рейс с севера на юг и обратно: привезти на исходе сезона припозднившихся бледнокожих курортников и забрать домой, в осень, предыдущую партию. Легкая работа, обычная работа: соединить два края Европы, два из ее морей: блаженное Средиземное и серую, затянутую туманами Балтику.

Полная загрузка; ни одного свободного кресла. Хороший прогноз: легкая болтанка над Альпами, и все. Никто не опоздал, никаких проблем с багажом, с таможней. Вылет минута в минуту, в стиле Мак-Ги. Два с половиной часа полета – славная прогулка, ровно, как по мостовой, даже над Альпами не трясло.

И мы уже готовились начать снижение, когда Земля приказала экстренную промежуточную посадку. Подозрение на бомбу на борту. Рядом с нами, выровняв скорость, пристроился истребитель, старая советская машина, чей силуэт я заучил еще новичком в летной школе. И при виде ее ко мне вспышкой вернулась вся прежняя острота рефлексов.

Мы оба понимали, что происходит что-то неправильное. Что-то нехорошее. Ошарашенный Мак-Ги был готов отдать мне управление. А я не взял. Мы оба по-разному испугались одного и того же: ответственности за пассажиров.

И Мак-Ги подчинился приказу. Объявил пассажирам, что вынужден произвести посадку.

* * *

Конечно, я знаю его имя. Но до сих пор зову его по номеру места, 19D: жалкие увертки сознания. Он ведь, может, и не задумывался, что маршрут полета проходит над страной, откуда он бежал, спасаясь от ареста. Или, наоборот, сентиментально хотел посмотреть с высоты на захваченную диктатором родину, куда не может ступить его нога.

Мак-Ги не разъяснил пассажирам, почему мы садимся. Просто экстренная посадка. И Девятнадцатый не сразу, наверное, догадался, что это именно из-за него. Думал, что это злая шутка судьбы, техническая неисправность, и вызвал стюардессу, кричал, что ему нельзя вниз, нельзя, нельзя, его арестуют, он политический, он беглец… А потом, наверное, заметил истребитель.

Я представляю, как падало его сердце. Как увеличивалась в иллюминаторах земля.

Эта последняя посадка стоит между мной и небом. Она как лестница, по которой можно спуститься только один раз.

И я внизу.

Поющая на мосту

Раз в неделю подполковник Лю, офицер посольства страны Кидань, ездил на работу на S-Bahn.

Раньше, в начале службы, он делал это утром по понедельникам, когда Берлин заводится, переключается в рабочий ритм после расслабленных выходных и хорошо слышны такты города, мелодии людских потоков, индустриальных циклов; долгие песни дорог и рельс, камня, асфальта, воды в шлюзах.

Лю всегда выходил на платформу ровно в 07.36, к поезду из Панкова. Пунктуальность есть подобие шлифовки, взаимной подгонки деталей, и он медленно притирался к городу, учась слышать и перенимать его темп и пульс. Так учил мастер, полковник Хо, что был хранителем посольства Кидань в Москве в самые опасные годы, когда солдаты двух стран сходились в схватках на границе.

“Первый рубеж охраны проходит далеко за стенами посольства, – объяснял Хо. – Первый рубеж – это сама чужая столица. Столица есть сердце государства. Слушай это сердце. Оно расскажет, если замышляется зло”.

И Лю научился слышать Берлин. Слышать точнее, чем смог бы любой другой выпускник особой кафедры военно-инженерной академии, куда брали только тройственно одаренных: живопись – музыка – поэзия, три высших искусства гармонии. Хотя об этом не объявляли официально – первенство не гармонично, – Лю знал, что он лучший в поколении, носитель редчайшего и благодатного знака Земли; избранный страж.

Поэтому именно его отправили в начале восьмидесятых в Берлин. Все еще собирающий, латающий себя после войны – и по живому разрезанный Стеной. Там требовались чуткость, предвидение, сила. Там противоборствовали Восток и Запад, бурлили энергии политических напряжений и трений; оружие чуяло близость неприятельского оружия, тысячи ушей и приборов слушали чужой эфир, сотни рук рыли тоннели на ту сторону, чтобы подключиться к кабелю связи или вывести агентов; там спорили, сойдясь в неразрывном, враждебном объятии, судьбы мира.

Лю научился слышать. Но в глубине души он боялся Берлина. Обладатель совершенного внутреннего слуха, он улавливал в городе нечто, чего не мог услышать. Нечто напряженно и тяжело молчащее. Вечно ожидающее в безмолвном бодрствовании.

Лю ощущал это нечто, даже находясь в самом сердце посольства, в тайном зале, где растет священная сосна с гор Фадан, для которой особый самолет раз в неделю привозит дождевую воду со склонов Фадан и сжатый воздух, сцеженный в заповедных долинах хребта.

Он уже десятилетия размышлял: что оно такое? Какая сущность? Какая сила?

Уже много лет как рухнула Стена. Восстановилось сквозное течение улиц и поездов. Воссоединились разорванные судьбы. Город исцеляется. Но молчание, нечто, не исчезло. Оно залегает глубже, чем послевоенное прошлое.

Кто же молчит? Давние мертвецы войны? Евреи, увезенные на восток и сгинувшие в печах? Советские или немецкие солдаты, полегшие в лесах на подступах к городу, в его дворах и парках, на улицах, в туннелях, подворотнях? Гражданские, погибшие при бомбежках и обстрелах? Но увы, молчание ни на кого не указывает. Оно будто бы ничье.

Иногда Лю казалось, что молчание находится в нем самом. Это молчит, боясь себя выдать, подселившаяся в него неприкаянная душа, осколок войны – их тут как рыбы в нерест, – что проскользнула внутрь, когда он слишком открылся, вслушиваясь в город.

А в другой раз – чудилось, что молчит какой-то объект, малый и огромный одновременно, ставший и не ставший частью города, здешний и чуждый, как упавший на землю метеорит.

Лю думал, что это лукавый город морочит его, скрывая тайну.

Берлин – и разделенный, и объединенный – всегда был для него городом беспорядка, вечных опозданий, нестыковок, обходных путей, подменных рейсов; городом ненадежным, обманным. Схема переплетающихся веток S-Bahn и U-Bahn напоминала Лю природный иероглиф, в котором проступает не замысел градостроителей, а наоборот, – воля места, идущая от болотистой земли, искривляющая, перепутывающая линии поездов, дышащая хаосом.

Внезапные, необъяснимые задержки поездов или автобусов – то Берлин являет свой спазматический, иррациональный характер; транспортная забастовка, перекрытие улиц для демонстрации – всегда особенно невовремя, будто назло, будто город знает, где самое уязвимое звено в цепи планов, и бьет по нему.

Бывало, Лю с сожалением вспоминал метро Москвы (он был в советской столице на стажировке). Прекрасные подземные дворцы станций. Понятный, простой рисунок линий. Ясные такты движения, в которых оживает пульс Верховного строителя, ушедшего владыки, оклеветанного ревизионистами, что повелел опустить метро в самую глубину земли, в известняки, чтобы строить без оглядки на старую столицу, на скверный ее, старушечий характер.

Спустя три десятка лет службы Лю сохранил традицию – раз в неделю ездить на метро. В нынешнее утро он ощущал как бы повышенное давление, хотя барометр не поднимался. Город готовился породить событие, касающееся его, Лю, и охраняемого им посольства.

В 07.33 Лю вошел в кирпичный вестибюль станции, приторно пахнущий выпечкой и кофе. Миновал цветочный магазин, где расставлял по вазам белые хризантемы соплеменник-продавец. Пожилой торговец, конечно, не знал Лю. Зато подполковник знал этот магазинчик – и еще десятки опорных точек в городе, принадлежащих диаспоре, где он может найти укрытие или получить помощь.

Лю сентиментально ценил этих людей, угадывая в их лицах черты родных полей, гор, лесов, сельских рощ. Они напоминали ему о его собственной судьбе: врастать в чужую жесткую землю, проникая – но не сливаясь, не меняясь, не становясь хоть чуточку иным.

Ровно в 07.34 – Лю бросил взгляд на свои простые механические часы, электроникой он не пользовался, – подполковник поднялся на платформу. Утренние пассажиры ждали поезда. Табло показывало: две минуты до прибытия. Но Лю, словно платформа мягко толкнула его в подошвы, почуял, что поезд не придет: событие, которое он предчувствовал, начало случаться.

И да: мелькнула бегущая строка – поезд задерживается на пять минут. А потом загромыхал в динамиках жестяной голос дежурной, голос из старого Берлина, будто созданный для того, чтобы объявлять приказы об эвакуациях и воздушных налетах: движение по линии прекращается. При ремонте путей обнаружена бомба.

Что ж, Берлин всегда был городом бомб. Городом длящейся войны, до сих пор властно врывающейся в мир живых. Но все же известие застало Лю врасплох. Дежурная не сказала, где именно нашли бомбу, и у подполковника возникло ощущение, что город подбросил ему головоломку с намеком на будущее.

Пока такси везло Лю к посольству, он вспоминал, как тридцать лет назад ездил по улицам Восточного Берлина с напарником-архитектором. За рулем был офицер посольской охраны, выученный ничему не удивляться. И они кружили день за днем, минуя одни и те же улицы, площади, набережные. Тщательно, долго выбирая место.

У них был карт-бланш от властей ГДР. А в городе было множество пустырей, брошенных зданий, полуруин, заплаток на местах давних бомбардировок. И они нашли – почти идеал. Лучшее из возможного.

Посольства – особые миры. Острова или, точнее, раковины в иноземном мире. Они – живой парадокс. Они должны видеть, чувствовать, быть открытыми – но никого и ничего чуждого не впускать внутрь.

Древняя традиция его страны учит, что посольства не столько строят, сколько выращивают. Создают вокруг стража, человека гармонии, который единственный способен удерживать двойственный баланс открытости и закрытости. Быть диафрагмой. Он, Лю, официально – офицер безопасности посольства, и был этим стражем.

Именно его слово было решающим: где строить. Архитектор же возвел здание, в котором угадывались черты древних крепостей, охранявших страну от набегов кочевых племен. Устроил скрытые бастионы, пояса защиты, окружил ими внутреннюю точку покоя, тайный сад, где растет священная сосна с гор Фадан: алтарь, не взыскующий вещественных приношений, источник, где веет истинный дух родины.

Его, Лю, истинное имя было пожертвовано посольству, заменено на псевдоним. Так начался длящийся по сию пору ритуал сращения человека и здания. Не нарочитая, грубая магия предметов, требующая крови и плоти, буквальной жертвы. А нечто куда более сложное, интуитивное, как искусство.

Лю, художник и офицер, своей жизнью удерживал сущность посольства в двух противоречащих состояниях: открытость и закрытость. Оберегая источник родины, эталон бытия Кидань, он поддерживал тонус внимания к окружающему чуждому, но внимания – без перенятия, без усвоения, без утраты хотя бы частицы Кидань.

Да. Место было выбрано почти безупречно. Посольства Кидань во всех странах мира расположены у проточной воды: она рассеивает, ослабляет враждебные эмоции. И они поставили здание на набережной канала, где течет вода реки, берущей начало из лесных озер в песчаных холмах, оставленных великим ледником. Лю предварительно ездил к тем озерам, брал в прокат весельную лодку, купался – ощущая спокойный, мягкий характер воды, полнящейся веселой, верткой жизнью рыб.

Территория посольства выходила прямо на канал, оставляя лишь небольшой подъезд сбоку. Злоумышленникам негде собрать толпу, устроить демонстрацию против политики Кидань; а другой берег канала занимает линия S-Bahn.

Да, Лю гордился выбором.

Пока не пала Стена.

Такси как раз миновало бывший ее участок, где раньше был чек-пойнт. И Лю вспомнил ту осень.

Когда Стену начали разрушать, даже он, мастер охранительных гармоний, не угадал циклопический масштаб последствий. Лю жалел Стену, неизбежно сравнивая ее с Великой стеной Кидань, простоявшей века и века; подполковник, бывало, проводил долгие часы где-нибудь в лесу поблизости от запретной зоны, медитируя, учась у нее, что это такое – быть Стеной.

Однако – словно буря в тонких мирах, вызванная ликованием толп, ослабила его слух к будущему – не уловил провиденциальное значение случившегося, которое вскоре коснулось и его самого.

Такси остановилось около станции S-Bahn напротив посольства, на северной стороне канала. Лю всегда проходил эти последние двести метров пешком.

По мосту. По ненавистному – хотя страж и не должен ненавидеть – мосту. Мост появился четыре года спустя разрушения Стены. Уже после того, как в Берлин переехали и дипломаты из Бонна, из посольства Кидань в бывшей Западной Германии.

Новые власти взяли – и прочертили широкую, длинную улицу, какой просто не могло быть в разделенном городе. Лю пытался опротестовать строительство. Передвинуть мост подальше от посольства. Изменить геометрию улицы. Сорвать стройку: подкупить подрядчиков, запугать рабочих. Все безрезультатно.

Он встретился с упорством, превосходящим человеческие силы. Это сам разделенный город восстанавливал себя; соединял то, что считалось навеки разъединенным. Лю встретил первенствующую силу чужой гармонии – и проиграл. Это был болезненный урок.

Когда мост построили, старик-садовник, мастер Фу, что ухаживал за сосной с хребта Фадан, сообщил Лю, что сосна выпустила новую ветвь: неуместную, уродливую, нарушающую баланс и ауру дерева. Однако они оба не решились ее удалить, и изогнутая ветвь торчала вбок, как незаконченный пролет.

Ширина моста – шесть автомобильных полос. Даже сузить не получилось! Мост был как театральная сцена, которую возвели напротив посольских окон, напротив кабинета Лю в центре фасада.

А пешеходная часть и велосипедная дорожка? Вместе – целый вытянутый плац! Лю еще по чертежам понял, что на ней можно будет собрать пятьсот, шестьсот человек. Он уговаривал строительных чиновников заузить хотя бы ее, ссылался на договоренности с прежними властями, на стандарты безопасности посольства… Но слышал в ответ одно и то же: “проект предусматривает совмещение пешеходного прохода и двусторонней расширенной велосипедной дорожки”.

Лю понимал, что тут нет второго дна. Происходящее – не спецоперация. Не игра контрразведки. Это сам Берлин, выходит, зло пошутил над Лю. Берлин и его молчание.

Кое-что Лю сумел исправить. Посадил деревья, чтобы они прикрыли фасад. Но деревья, будто в насмешку, неохотно принялись, плохо росли. И он сосредоточился на внутреннем: провел годы, исцеляя медитациями порченую ветвь сосны Фадан, музыкой обучая ее гармонии. Но преуспел лишь наполовину: ветвь облагородилась, но так и не стала одним целым с деревом.

Лю хотел бы не замечать мост. Но так и не выучился полностью его игнорировать. Лю был слишком уязвлен.

Вступали в должность и уходили послы. Сменялся персонал. И новички, увы, воспринимали уродливый мост, коверкающий, разрушающий гармонию замысла Лю, – как данность. Мост и мост.

Доверенное лицо разведки Кидань, славный кулинар, открыл кафе на углу. Там, бывало, садились пообедать эмигранты-диссиденты, устраивавшие на мосту пикеты. Туда же захаживали молодые посольские сотрудники низкого ранга. И однажды Лю, проходя мимо, услышал, как один из них сказал, что мост – подумать только – красив!

Подполковник ступил на мост. Неброская одежда отводила взгляды, никто не заподозрил бы в нем офицера. Он шел, влившись в поток служащих, как бы спеша, – но не спешил, и люди обтекали его, не замечая, что обгоняют.

Лю ходил через ненавистный мост не ради утренних клерков. На пешеходной части строились в шеренги люди. Три сотни, как обычно. Одинаковые и безликие в химически-ярких желтых накидках с капюшоном, опущенным на лицо. Дети Луны.

И после постройки моста посольство много лет жило благополучно. Конечно, случались демонстрации, пикеты, голодовки. Дважды безумцы-эмигранты сжигали себя на мосту заживо. Но Лю не позволил живым факелам поколебать в здании и в его людях дух Кидань.

А потом, семь лет назад, Верховная Партия запретила в стране секту Детей Луны. Главарей расстреляли. Рядовых членов отправили в трудовые лагеря. Лю читал циркуляр контрразведки: “псевдорелигиозная группа, отрицающая ценности Партии, подрывающая единство нации… секта уничтожена и угрозы более не представляет”. Что ж, контрразведка оказалась неприятно удивлена, когда Дети Луны возродились в Европе.

Посольства в других столицах, охраняемые собратьями Лю, построены так, что у главных ворот, у фасада можно собрать лишь несколько десятков человек. И только у него, в Берлине, на мосту, наискосок пересекающем реку, можно рассадить симфонический оркестр и расставить хор.

Вот однажды утром они и явились, три сотни. В желтых куртках, в желтый цвет Луны. И до полудня пели заунывные мантры, подобные вою ветра в развалинах. С тех пор они приходили каждый день. Контрразведчик посольства, полковник Ю, пробовал их остановить. Некоторых удавалось запугать, но вместо них являлись другие. Троих похитили и допросили.

Лю видел запись допроса. Дети отвечали охотно.

– Мы молимся о разрушении стен и возмездии убийцам, – говорили Дети.

– Что же стены не разрушаются? – издевательски спрашивал Ю.

– Мы ускоряем время. Но не в сотни раз. Такое нам неподвластно, – отвечали сектанты.

Потом городская полиция дала понять, что больше не потерпит похищений. Активное противодействие пришлось прекратить. Контрразведка Кидань окончательно уверилась, что это операция ЦРУ, применяются сложные технологии манипулирования сознанием.

А он, Лю, не поверил. Коммерческая секта. Их “вера” – белиберда, сказки про лунные циклы, особую расу лунных людей, истинных предков человечества, мать-богиню Луну…

Но Лю умел слышать. И он слышал, что в созвучиях, выпеваемых Детьми Луны, живет эхо истинной силы, которую – так его учили – может дать только великая, древняя традиция, культура, взращенная поколениями мудрецов, мистиков, художников, проникавших в гармонии естества и тайны власти. Он узнавал такую традицию в памятниках старой Европы, в сводах ее пустеющих храмов, в музыке ее ушедших гениев. Но чтобы тайна, дар достались сектантам, потешным глупцам?

Однако Лю – слышал. И потому приказал проверить состояние инженерных систем посольства.

Все было в порядке.

Посол, технократ из новых выдвиженцев, относился к Лю прохладно. Давал понять, что считает службу Лю лишь устаревшим ритуалом, декорацией. Иногда Лю задумывался: не слишком ли изменилась Кидань, перенимая цифровые технологии? Это были опасные мысли.

Посол непростительно редко приходил в тайный сад, к сосне Фадан. А однажды вообще пожелал устроить там закрытый прием. Лю пришлось отправлять депешу на родину. Посла одернули, и одернули сильно. Мстить тот не стал, но держался отстраненно. Так в посольстве появились первые нотки разлада.

Через три года Лю заметил, что сосна Фадан замедляет рост. Быстро росла только новая, негармоничная ветвь, будто забирала все соки себе. А новый садовник, присланный взамен умершего мастера Фу, чье тело увезли в горы Фадан, дабы он упокоился в священной роще и вскормил собой новые стволы, – новый садовник еще сам был зеленый росток и не мог справиться со зловещей болезнью дерева.

Лю казалось, что эта ветвь – линия недоброго будущего. Он пел для нее гимны благородства и чести. Играл мелодии просветления на круа-ди, водяной гармонике. Но ветвь бесстыдно выпячивала чужеродство, и Лю казалось, что сосне, священному дереву Фадан, гор трехсот тридцати божеств, объемлющих все сущности, иерархии и явления срединного мира, – страшно.

В четвертый год Лю ощутил первое дыхание упадка. Он начался с мелочей. Посольство не закупало ничего местного. Все необходимое, включая продукты, доставлялось воздухом и морем с родины, чтобы в каждом предмете, в каждой толике пищи присутствовал благотворный дух Кидань.

Однако скрепки стали ржаветь, канцелярские кнопки – гнуться. Клейкие стикеры отлеплялись. Краска слезала со стен. Билась посуда в столовой. Перемыкало электрические сети. Выходили из строя компьютеры и кондиционеры.

Глава посольской инженерно-технической службы Жу, тоже новичок, цифровой мальчик, умник, выходец из хайтек-индустрии, отмахивался:

– Не преувеличивайте, подполковник! Теперь всё Scheiße[6]. Вещи не живут и года. Но так надо. Иначе что бы весь мир у нас закупал? Слово “качество” больше ничего не значит. И это прогресс, подполковник Лю! Удивительный, выгодный нам прогресс! Упразднить длительность, долгостойкость вещи, сделать ее краткоживущей, как поденка, и продавать одно и то же двадцать раз! На этом стоит современная Кидань, мастер Лю! Это основа нашего роста, но мы же и терпим вынужденные издержки, даже здесь, в посольстве…

Лю слушал – и понимал, что хочет назад в прошлое, когда вещи были вещами, а не мотыльками.

А жизнь посольства исподволь разлаживалась. Возникли свары, интриги, воровство, провалились важные переговоры. Второго секретаря засняли с проститутками и слили записи в интернет. Начались незначительные “утечки”, контрразведка взялась искать “крота”, породив шпиономанию, раздув взаимные дрязги департаментов.

И только Лю понимал, что никакого шпиона нет и не было. Это Дети Луны, их методичное, подтачивающее основы, рождающее нехорошие резонансы пение. Другие же, включая и посла, и главного контрразведчика, вообще перестали опасаться Детей Луны, относились к ним как к чему-то домашнему, безобидному, забавному, почти своему. Желтые фигурки стали частью посольской жизни, и это никого не удивляло.

Тревоги не вызвал даже случай с капитаном Хе, блестящим юношей, звездой аналитического отдела, ценителем музыки и оперы, завсегдатаем концертов великих оркестров. Отправившись с напарником в рабочую поездку в Кельн, Хе в нарушение инструкций поздно вечером ушел один из отеля, был задержан полицией при попытке проникнуть в Кельнский собор, ловко вырвался из рук полицейских и через полчаса – это видели пассажиры поезда – бросился в Рейн с тройственного моста Гогенцоллернов. Ранее вечером Хе был в Доме музыки, слушал Verklärte Nacht[7] и Pierrot Lunaire[8] Шёнберга.

Переутомление, сказал посольский психолог. Юноше выпала слишком большая ответственность. Но Лю знал, что переутомление ни при чем. Хе был больше, чем аналитик, он был потенциальный страж, слухач, рожденный под знаком Воздуха. И Хе дважды подходил к Лю, хотя официально не имел допуска знать, чем занимается подполковник. Подходил и как бы невзначай заговаривал о Детях Луны.

Лю шел по мосту, вслушиваясь в тягучую мелодию мантр, всматриваясь в лица. Все эти годы он ждал, что мелодия однажды поменяется. Дети Луны сделают следующий шаг.

И, ступив на середину, на горб моста, он услышал.

Новый голос вплелся в многоустое пение хора. Он не повторял мантры, но будто дирижировал ими, меняя их тембр и ритм. Драматическое сопрано. Профессиональное пение, оперный класс.

Голос словно усиливал мантры, учил и направлял их; заставлял их проникать глубже и глубже в материю мира.

Лю, вопреки выучке, сбился с шага.

Голос будто обращался и к нему лично, призывая сбросить доспехи стража, отречься от службы посольству, от связи со священной сосной Фадан…

Лю понимал, что голос не произносит этих слов. Они – его собственные. Он вытащил из кармана плаща затычки и вставил в уши. Голос притих, давление его ослабло. И Лю наконец заметил ее, новенькую, в самом центре фаланги Детей Луны.

Девчонка была одета в их униформу, желтая куртка с капюшоном, стояла, как они, неподвижно, сложив руки на груди, но Лю видел, что она – другая. Дети в большинстве были из низов, а в ней чувствовалось умение вести себя на сцене. Да и сам голос – такой стоил миллионы.

Сотрудник службы наружного наблюдения, вызванный Лю, снял ее лицо мощным зумом. Фотографию прогнали через базы данных, и скоро Лю принесли распечатанное досье. Ожидая, он стоял у окна и смотрел на мост. В посольстве работала система шумоподавления. Внутрь не должно было попадать ни звука.

Но Лю казалось, что он все равно слышит ее голос.

Маргарита Кирено. Оперная певица. Внебрачная дочь театральной актрисы Елены Кирено и писателя Сю Фо, эмигрантского лидера, убитого неделю назад в Риме.

Естественно, о таких вещах не сообщали даже в самых тайных приказах и сводках. Но Лю понимал, что убили люди из разведки Кидань: хотели обставить все как естественный случай, инфаркт, но наследили, попались на камеры. Шум поднялся нешуточный. Готовится высылка дипломатов.

Шум ее и защищает, подумал Лю. Ее нельзя тронуть сейчас, сразу после провала. Начальство запретит.

Лю представил, что Маргарита будет приходить день за днем, месяц за месяцем, как приходят Дети Луны. Глядя на ее фотографию, слыша призрак ее голоса за бронированными окнами, он мечтал, что запрет однажды снимут и ее можно будет осторожно украсть и допросить: почему ей пришла идея петь с Детьми Луны? Кто научил ее этой песне, от которой – Лю проверил – поникли, будто озябли, иглы сосны Фадан? Или она нашла мертвящую мелодию сама? Исключительно своим талантом?

Он чувствовал, что болен, его знобит. И знал, что это не простуда, а отзвук голоса Маргариты. Голос оперной певицы, живущей в придуманном, сделанном из декораций мире, где рубятся на мечах и фехтуют на шпагах, где духи и божества вмешиваются в судьбы смертных и слово сильнее стали.

Оттуда, думал Лю, она и черпает волшебство своего пения. Она юна. Она верит придуманному, и наивная вера дает ей силу. Вся оперная машинерия чувств, все сценические условности, все возвышенные истории старой Европы о мести и доблести, все чудеса и преображения, что случаются в зрительных залах, работают сейчас на Маргариту.

В полдень Дети Луны ушли, как обычно, к S-Bahn, и Маргарита ушла с ними.

Лю ощутил сожаление – и предвкушение завтрашней встречи.

Маргарита придет, и он начнет с ней неслышный поединок. Напишет ночью свою мелодию, в которой само посольство будет музыкальным инструментом: все его охранные колокольцы, отпугивающие духов, двери, трубы, флаги, окна, голоса служащих. А главную ноту поведет водяная гармоника, питаемая источником, что струится у корней священной сосны, источником, где течет, обращаясь в замкнутом цикле, влага горных потоков Фадан.

Лю остался ночевать в посольстве. У него было особое помещение в глубине подвала, ближе к корням земли. Строители оставили там вместо стен старую кладку разрушенных домов: открытый вход в изнанку города, в самые его потроха.

Он медитировал, улегшись на тростниковой циновке, но будущая мелодия не отзывалась. Лю слышал только голос Маргариты и не мог изгнать его. На коже выступил обильный пот, будто начиналось воспаление. Ломило суставы, тянуло мышцы.

А когда голос певицы стихал, облегчения не приходило. Он слышал вместо успокаивающей тишины то странное и грозное молчание, что издавна пугало его в Берлине. Оно было рядом. И оно нарастало, готовясь – он впервые понял это – разрядиться, разродиться оглушающим, громоподобным звуком.

После полуночи он забылся неглубоким сном. Он слышал Детей Луны, говоривших на разные голоса то, о чем они молчали на допросах.

– У человека есть два времени. Время Солнца. Время бодрствования. И время Луны. Второе время. Оно течет, пока человек спит. Обычные люди его не знают, не проживают. Оно подобно силе лунного притяжения, силе приливов и отливов. И оно тоже движет судьбу. Его, лунное время, мы, Дети Луны, и заклинаем… Все ваши правительства, идеологии и политические системы, религии и философские трактаты – порождены дневным временем. Созданы наследниками тех первых людей, что боялись отойти во тьму от огней первобытных костров. Обрабатывали кремень для топоров и месили глину для горшков. Изобретали знаки, боясь утратить мудрость, создавали овеществленных богов и придумывали иерархии власти.

В древней ночи, в беспросветной мгле, был только бесплотный звук, только звуки смертей и рождений, схватки и охоты, рев и писк, вопль и томительный стон… И рядом с вами жили те, кто пошел другой дорогой. Кто верил ночи, а не дню. У кого нет истории, такой, какой ее понимаете вы; их оружие древне́е костяных стрел и бронзовых секир. Оно родилось в потемках мира, когда руки человечества еще были пусты, не знали орудий и мир отзывался напрямую звуку, единственному инструменту, что человек несет в себе…

Лю очнулся. Ему было нестерпимо холодно. Пот иссяк. Озноб утих. Тело ужалось, отвердело. Он не понимал, вернулся ли он в явь – или провалился глубже в сон, и пробуждение ему лишь снится.

Внезапно Лю ощутил себя чем-то огромным: гигантской металлической каплей, подвешенной во чреве летающей машины. Он теперь был – она, беременная взрывчаткой, имеющая имя, написанное шутниками-техниками мелом на стальном боку: Маргаритка.

Взревели моторы, машина тяжело взлетела и взяла курс на восток. Рядом были слышны шумы еще множества машин, которые несли другие бомбы. Но Маргаритка была самая большая, самая мощная; единственная в этом рейде.

Донеслись близкие разрывы. Машину качнуло, мелкий горячий осколок пробил обшивку самолета и ужалил металлическое тело Маргаритки, вгрызся у самого хвоста, что-то перебив там, нарушив связь деталей. Летающая машина накренилась, разошлись створки люка, впуская ревущий воздух ночи. Маргаритку вышвырнуло во тьму, где гуляли косые призрачные лучи прожекторов и вспухали темные облачка разрывающихся зенитных снарядов.

Он, на мгновение отделившись сознанием от Маргаритки, успел увидеть “летающую крепость” с пылающими моторами правого крыла, успел понять, что летчики ранены и постараются увести самолет обратно к Западу, но не успеют. Бомбардировщик обречен, он косо валится с небес над огненным городом, его тянут к себе, примагничивают черные болота Бранденбурга, его последний полет провожают локаторные станции, что стоят на песчаных холмах, поверх капищ каменного века.

Летчики сбросили бомбу, Маргаритку, шеститонную уничтожительницу бункеров, прежде времени, в тщетной попытке облегчить самолет. Он успел увидеть безоблачное небо и полную луну – плохая ночь для налета, машины как на ладони для зенитчиков и истребителей, верно, метеорологи напортачили с прогнозом, – и тут его сознание втянуло в каплю бомбы.

И они понеслись вниз, к озаренным пожарами кварталам. Лю мгновенно узнал местность: вот канал, отражающий фосфорный свет луны, вот станция S-Bahn, вот разрушенный дом, на месте которого встанет потом посольство…

Маргаритка не понимала, что взрывной механизм выведен из строя, и стремилась вниз со всей тяжестью исполняемого предназначения. Поверхность ударила в лицо, но не сдержала напора. Почва расселась, расступилась, пропуская бомбу глубже мостовой и фундаментов, канализационных труб, глубже всех слоев города, – туда, где земля не знала ни лопаты, ни плуга.

Лю снова очнулся. Встал, пошатываясь, будто получил сокрушительный удар в корпус. Прошелся вдоль стен – на цыпочках, осторожно. Вспомнил старого немца, строительного чиновника, что помогал ему с выбором места для посольства.

Немец жаловался, как сложно строить в этом городе, потому что он нашпигован старыми бомбами и многие еще опасны. Рассказывал о типах бомб.

Лю принял его слова всерьез. Саперы проверили, пронюхали землю, отследили котлованные работы – и ничего. Немец, герр Дёренмайер, поздравил его.

Теперь Лю слушал, стараясь не дышать. Его предупредили еще утром: то объявление о бомбе на платформе, а он не внял! Вокруг была посольская земля, суверенная территория, освященная духом Кидань. Но внизу, глубоко под посольством, земля хранила прошлое этой страны, она была – чужая, как Луна.

Лю побежал наверх, в кабинет – упредить, приказать, чтобы девчонку, не важно как, какой ценой, убрали с моста, не подпускали к зданию, заткнули ей рот. Иначе она вновь запоет, используя Детей Луны как оркестр, резонатор, и разбудит шеститонную Маргаритку, предназначенную разрушать бункеры, проникшую слишком глубоко и потому не найденную опытными саперами, – никто ведь не рассчитывал, что Маргаритка, предназначенная для самых защищенных целей, может тут оказаться.

Он проспал; Дети Луны уже были на мосту. Лю в отчаянии охватил их взглядом, посчитал, не считая, и осознал, что ее, соперницы, врагини, нет.

Она не пришла.

Лю, пошатываясь, не обращая внимания на удивленные взгляды, вышел в сад перед посольством.

Дети Луны тянули свои гимны – обычные, хранящие эхо силы, но после оперного голоса Маргариты Кирено совсем не страшные.

Лю вслушался, улыбаясь, почти поверив, что его вечерние медитации отпугнули ее, отвратили от замысла; вслушался с предельной глубиной.

И понял, почему Кирено не придет.

Ей не нужно второго раза. Она все уже сделала.

Ее голос еще здесь, в камне, асфальте, в стальных пролетах моста, в кирпичной коробке станции S-Bahn, в фундаментах и стенах домов, в беглой воде, в самой бетонной плоти посольства и в земле под ним. Он звучит – как растянутое послезвучие, вкоренившись в саму материю; оглаживая, пробуждая королеву бомб.

Кирено не могла о ней знать, подумал Лю.

И ответил сам себе: рок выше знания. Она воззвала – и рок ответил.

В этот миг Маргаритка проснулась.

Примечания

1

Das Rheingold – “Золото Рейна”, опера Рихарда Вагнера, первая часть (пролог) цикла “Кольцо нибелунга”. (Здесь и далее – примеч. ред.)

2

Эккерман, Иоганн Петер (1792–1854) – немецкий литератор и поэт, друг и секретарь Гете, исследователь его творчества.

3

СКС – самозарядный карабин Симонова, принят на вооружение в 1949 г.

4

КУНГ – кузов универсальный нулевого (нормального) габарита; здесь: стандартный армейский фургон.

5

те, кто летает (англ.)

6

Дерьмо (нем.)

7

“Просветленная ночь” (нем.)

8

“Лунный Пьеро” (фр.)

Content

Сергей Лебедев
Титан

Предисловие

Судья Желудков

Антонов огонь

Обелиск

Бармас

Амбар

Й

Ныне ночь светла

Титан

Бу-у-у

19D

Поющая на мосту

Примечания